Болотная ведьма

Глава 1

Глава 1

И зачем я взял этот заказ?

С одной стороны — понятно. Две тысячи рублей сразу — это дорогого стоит. Либо ты весь день шуршишь по городу и зарабатываешь те же самые две тысячи, либо берёшь один заказ: он сложный, долгий, могут быть какие-нибудь непредвиденные сюрпризы — но зато если ты его победишь, то дневная норма у тебя сразу в кармане. Всё это понятно.

Но мысли не унять. Причём в начале выполнения заказа тебя всё устраивает. Когда я сел в электричку, я ехал в приподнятом настроении. Навигатор выдал вполне внятный маршрут: час на электричке, потом ещё на автобусе. Проблема могла быть, если автобус ходит редко — а за городом такое, к сожалению, случается. Потом через какие-то буераки надо будет протопать километров пять — и всё, считай, пришёл.

Пять километров по бездорожью меня не пугали. Больше настораживал автобус. Загородные маршруты очень любят сюрпризы: мало того что автобусы ездят там раз в час, а то и в два, — они могут просто перестать ездить. Может оказаться, что маршрут сняли или поменяли, а в навигаторе это ещё не отобразилось. Это был не первый такой длинный заказ, который я взял, и поэтому горький опыт уже присутствовал.

Именно поэтому в голове и крутились постоянно две мысли. С одной стороны — хорошо заработаю и сразу закрою дневную норму. С другой — количество подводных камней здесь может быть такое, что споткнувшись об один из них придёшь к выводу, что лучше было бы побегать всё-таки по городу. Кстати говоря, автобус меня не подвёл: прождал минут двадцать, максимум.

И вот сейчас я шёл через буераки, и этот веер сравнительных мыслей был скорее сопутствующим обстоятельством — от него никуда не деться. Пока что я не споткнулся всерьёз, так чтобы сделать вывод, что заказ я не смогу выполнить. В руке у меня был пакет, в котором лежала пицца: получил в точке А, должен отдать в точке Б. Кому понадобилось в Москве заказывать пиццу, чтобы её везли три часа, — история умалчивает. Меня это и вовсе мало волновало. Получу свои две тысячи — можно смело сказать, что день прошёл нормально.

Если уж совсем положа лапу на сердце — сегодня я поздно вышел из дома, и никакую норму, если бы бегал по городу, я бы уже конечно не набрал. Так что данный заказ, в общем-то, подарок.

Я остановился на секунду и огляделся.

Слева возвышался темнеющий лес. День катился к вечеру. Зима в этом году попалась такая, что честное слово — сначала осень совершенно не собиралась уходить, потом вдарили морозы, да так, что люди не могли сообразить как одеваться и стояли, тряслись на остановках. Едва адаптировались — новая напасть: вроде потеплело, но пробирает какой-то влажностью, ветром, то ли тем и другим вместе. В городе вроде не холодно, не станешь тепло одеваться — но два шага за МКАД, и вспомнишь обо всех формах одежды, которые хорошо согревают тело. Холод такой пронизывающий: вроде не мороз, когда сразу лицо сковывает — а так вроде бы ничего. Но что в автобусе, что на улице он по чуть-чуть, по чуть-чуть начинает тебя пробирать. И когда проберётся окончательно — зуб на зуб не будет попадать, нигде не отогреешься. Хоть куда зайди, хоть в огонь прыгни — не отпускает.

Вот это меня и пугало больше всего. Сейчас, всерьёз за городом, где ни магазинов, ни подъездов, куда можно было бы зайти и набраться внутреннего тепла, — здесь, если начнёт прибирать по-настоящему, я в конце концов начну жалеть, что взял этот заказ. Пахло мёрзлой землёй, прелым снегом и каким-то далёким дымком — то ли чья-то баня, то ли костёр, — запах одновременно уютный и совершенно недосягаемый.

Тропинка моя бежала вдоль кромки леса. С другой стороны простиралось что-то вроде поля или пустыря: то ли здесь планировалась свалка, то ли она наоборот уже была, — отдельные кучи строительного мусора, какая-то перемешка бытового и чёрт знает ещё какого хлама. Буераки — они и есть буераки.

Я постоял несколько секунд, покрутил головой, прислушался к своему телу. Пробирать по-настоящему ещё не начало, но что начало — ощущалось. И здесь точно совершенно не поможет ни быстрый шаг, ни то, чтобы глубже закутаться в куртку. Спасение одно: как можно быстрее выполнить заказ и добраться до дома. Закрыть входную дверь. Заварить горячего чаю.

Промозглый, пронизывающий ветер ударил в лицо. Я неосознанно скривил губы, прикрыл глаза, повернулся по ходу своего движения и вновь зашагал к точке Б. Хоть и понимал, что это меня не согреет, всё равно прибавил шагу. Достал из кармана телефон, глянул на навигатор — идти оставалось с километр.

Одна мысль неотступно мучила и пугала меня. Да, мне повезло с автобусом, когда я ехал сюда. Но что будет, если автобуса не окажется для обратного направления? Мало того что за городом автобусы вообще ходят непредсказуемо — самое отвратительное, что вечером они вообще любят не ходить. Про ночь я уже и вовсе молчу.

Не скажу, что это пугало окончательно: в конце концов, я ехал сюда несколько остановок. Ну, несколько километров — на самый худой конец можно прошагать обратно. Даже если не успею на электричку — ну, значит, буду ночевать на вокзале. Всё это мягко говоря не радует и жёстко говоря аннулирует всяческую радость от удачного заказа. Но если в кармане у меня будут заветные две тысячи рублей — это согреет. И на улице, и на пешем маршруте вместо автобуса, и даже на вокзале той самой электрички, где меня проберёт окончательно. Буду стучать зубами до самого прибытия домой. Всё это конечно печально, но нельзя сказать, чтобы было смертельно.

Мне показалось, что впереди виднеются крыши домов. Сумрак сгущался очень быстро: трудно было отделить, где деревья, где какая-то очередная куча помойки, а где действительно виднеются дома. Но похоже было на силуэты со сводами крыш — небольших деревенских домиков.

Я продолжал шлёпать по хрусткому насту.

В некоторых домах не было окон. Что-то вроде посёлка — и похоже, заброшенного. Настолько давно заброшенного, что всё, что возможно, здесь уже растащили. Картина полного безжизненного уныния. Я глянул на навигатор — он это место всё ещё отмечал как населённый пункт: по крайней мере, эти самые домики он рисовал. Для цифрового мира это всё ещё дома. Для мира людей — тоска и одиночество. С такими домами лучше бы здесь было поле. Настроение и так не айс.

Тем не менее был и плюс в том, что я наткнулся на данное заброшенное поселение: в дальнейшем это станет хорошим ориентиром, чтобы двигаться обратно. Когда навигатор показывает в каких-то буераках — ошибиться очень легко. Уйдёшь чуть правее, чуть левее, а потом будешь это исправлять каким-нибудь крюком. Для бешеной собаки пять километров не крюк, но я всё-таки либо не собака, либо не бешеная — и когда вокруг сгущаются сумерки, ошибок допускать не хотелось бы.

Справа что-то скрипнуло и хрустнуло. Я повернул голову: на ветру качнулась калитка на покосившемся заборе, устало скрипела большая ржавая петля, толстый штакетник влупил о столбик, калитка завибрировала и затрещала. В голове мелькнула мысль, что здесь только ужастики снимать.

Я отвернулся от калитки и обратил внимание, что слева лес сменила лёгкая поросль кустов. В остатках бледнеющего света я присмотрелся и понял: слева — обрыв. Не то чтобы крутой или высокий, а так, небольшая впадина, которая каймила маленькую речушку. Речушку можно было угадать лишь по скрюченным замёрзшим камышам — что-то такое здесь протекало.

Я двинулся дальше, посмотрел на навигатор — и надо сказать, вовремя на него глянул, потому что скоро надо было поворачивать налево. В некотором беспокойстве я поднял глаза, надеясь увидеть какой-нибудь мостик: не хотелось, чтобы навигатор рекомендовал прогуляться по снегу, под которым — то ли река, то ли болото.

Впрочем, мне повезло. Навигатор не обманул, и вскоре глазам моим открылась тропинка, которая опускалась вниз. Я спустился вместе с ней, прошёл к камышам — и под ногами заскрипели доски мостика. Прошагал по нему смело, до чёрной, жутковато выглядящей лестницы с очень крутыми ступенями, по которым надо было подниматься вверх. Подниматься — высоко, значительно выше, чем был другой берег этого речного болотного оврага.

Это меня, однако же, не расстраивало. Наоборот — радовало. Мостик, лестница: уже есть ощущение, что это не совсем буераки, что я не заблудился и навигатор ведёт верно. А самое главное — значит, есть и точка Б. Заказ оформлял человек, который действительно где-то находится, куда кто-то когда-то всё-таки ходит. Иначе зачем был бы мостик? И зачем была бы лестница?

После лестницы глазам открылся небольшой промежуток с неприятным уклоном вверх, кустами по краям и каким-то мусором — пакетами, через которые, виляя, и шла тропинка. Упиралась в забор.

И вот как раз тот случай, когда навигатор видит то, где ходят люди, а не то, где можно ходить. Тропинка упиралась не просто в забор, не в калитку и не в ворота — она упиралась в дыру в заборе. И вежливый навигатор — отдам ему должное — рекомендовал мне преодолеть этот забор через дыру. Что я по его рекомендации, разумеется, сразу же и сделал.

И вот в этот-то момент и был первый скажем так неприятный сюрприз.

Не то чтобы в этом было что-то совсем страшное, ужасное или непривычное — мне приходилось ходить через подобные места. Я глянул на навигатор: здесь картина была та же — он показывал мне, где повернуть правее, где левее, как обойти ту или иную могилу с какой стороны.

Передо мной раскинулось широкое кладбище.

Мне хотелось бы объяснить навигатору, что лучше бы я прошёл лишних сто-двести метров, а не через кладбище. Такие мысли приходили каждый раз, когда он вёл меня через какое-нибудь очередное кладбище. Не то чтобы это случалось регулярно — но если кладбище было на пути, навигатор не интересовался, как курьер относится к данным местам сосредоточения бывших живых людей. Навигатору было абсолютно наплевать.

Впрочем, делать было нечего. Идти оставалось немного — метров триста. Конечно, где-то в голове зашевелился червячок сомнения: вряд ли здесь находится жилой дом. Куда я вообще иду? Кто и откуда заказал пиццу из Москвы?

Не то чтобы это встревожило очень сильно. Таким человеком мог быть кто угодно — в конце концов, просто сторож кладбища. Но сторож — это что-то аморфное, непонятное: есть этот сторож, нет его, сидит сейчас в сторожке или час назад ушёл, загулял, забыл. Когда есть конкретный адрес — дом, подъезд, квартира — всё понятно, какое-то внутреннее спокойствие присутствует. Когда же технические территории: базы, склады, промзоны, — беспокойство того, что могут возникнуть сложности, начинает увеличиваться. С этим ничего нельзя поделать. Горький опыт, что называется.

Ну и опять же — что уж там лишний раз думать. Надо идти, досмотреть. Не проверишь — не узнаешь.

Я усмехнулся: ходить по кладбищам, выполняя заказы. Да и вообще — случалось.

После первых нескольких шагов я почувствовал, что это кладбище каким-то образом отличается от тех, на которых мне приходилось бывать. Осознание пришло на уровне ощущения: я даже не сразу дал себе в этом отчёт — вдруг остановился и покрутил головой. Казалось бы: могилы и могилы, памятники. Но что-то здесь было не так. Что-то неестественное резало глаз.

Взгляд мой остановился на одном из надгробий. Старая выцветшая фотография какой-то пожилой женщины в платке, годы жизни, неразборчивая надпись. Ничего сверхъестественного или необычного — разве только что захоронение, судя по всему, довольно старое. Женщина была похожа на деревенскую старушку; от фотографии просто веяло стариной — делалась не на цифровую камеру, этакая карточка из старого альбома.

Я рассеянно перебросил взгляд с одной могилы на другую, ненадолго останавливаясь на надгробиях. Было уже достаточно темно, чтобы разобрать фотографии, — лишь полная луна помогала выделить основные черты. Одно можно было сказать уверенно: кладбище как кладбище, надгробие как надгробие.

От этого лишь заметнее и неприятнее было это внутреннее чувство — необъяснимое, странное, необоснованное напряжение. В конце концов я списал его на то, что давненько не гулял по кладбищам ночью. Наверное, просто ночью всё воспринимается иначе. В такт мыслям я даже махнул рукой, повернулся и зашагал дальше.

Достал телефон, глянул на навигатор — надо было повернуть налево, потом направо, некоторое время идти прямо. Недалеко уже должна была быть та самая точка Б, которая по идее станет радостным финалом всех этих приключений. Я нажал кнопку, погас экран, сунул телефон в карман.

И вздрогнул всем телом.

Замер. Почувствовал, как остановилось дыхание.

Прямо на меня — глаза в глаза — смотрело лицо недовольного человека. Густые брови сведены. Тёмные глаза смотрят словно из-под лба. Выразительный рот изогнулся.

Я с шумом выдохнул и отступил на пару шагов. После светлого экрана телефона тьма сгустилась, и я не заметил, как едва не налетел на одно из надгробий. Сейчас лицо похороненного здесь человека смотрело мне прямо в глаза.

Я внутренне поругал себя. Похоже, уже здорово расчувствовался.

Глава 2

Глава 2

Я же не какая-нибудь ведьма-гадалка, которая здесь проводит основное своё рабочее время.

И всё же некоторое время я продолжал смотреть на фотографию. Удивительно живой взгляд для очевидно мёртвого человека. Да, это фотография, сделанная при жизни, — я даже затруднялся найти этому объяснение. Просто в какой-то момент понял, что не могу отвести взгляд. Тяжело сглотнул.

Нет. Это уже начинало превращаться в нечто нехорошее. Надо продолжать работу — вернее, поскорее её заканчивать. Я буквально усилием воли оторвал себя от надгробия, быстро нащупал нужную тропинку и зашагал в указанном навигатором направлении. В конце концов, если уж мне хочется побояться кладбища — сделаю это потом. Сейчас надо отдать заказ.

Я начал всматриваться вдаль, пытаясь сообразить, где может находиться заказчик. Хоть какое-то строение уже должно было появиться — и оно появилось, не заставило себя долго ждать. Вполне конкретное строение.

Вот только беспокоило, что находилось оно не с краю кладбища — как была бы будка охранника или мастерская по изготовлению памятников. Оно стояло прямо среди могил, и это становилось всё очевиднее по мере моего приближения: могилы справа, могилы слева, узкие крохотные тропинки между ними. Я уже шёл к этому зданию напрямую, по финишной прямой.

Никакого забора рядом — того, что указывало бы на административное назначение. Скорее оно смахивало на... не хотелось об этом думать, но — на склеп. Правда, достаточно большой: по высоте с двухэтажный дом, а может, с дом с мансардой. Для склепа великовато. Для администрации — слишком далеко от входа.

Это начинало настораживать и пугать одновременно. Цель у меня одна — отдать заказ. Но мысль о том, что заказ может оказаться чьей-то глупой шуткой, всё больше разрасталась внутри. В конце концов — не в склепе же меня кто-то ждёт с пиццей.

Хотя, с другой стороны: может, как раз в склепе. Может, какие-нибудь гадалки или чернокнижники сидят там сейчас, откопали какого-нибудь покойника, втыкают в него иголки, раскидывают карты Таро — и вот проголодались. Как бы дико это ни звучало, это был бы самый лучший из возможных итогов. Мне глубоко плевать, кто кого откопал и кто куда что раскидал. Заплатят мои две тысячи — я благополучно уйду. Буду бояться, буду переживать по поводу их сатанинских шабашей — но только уже дома, с двумя тысячами в кармане.

Пока их у меня нет — я не буду ничего бояться. Я асоциален. Я вообще не из этого мира. Я хуже самого главного покойника, которого бы они ни откопали. Я само зло. Я человек, который выполнил работу и не получил за неё зарплату.

С такими мыслями я и приблизился к зданию.

Вблизи оптимизма не прибавилось. Обычная каменная коробка без архитектурных изысков, без окон — действительно очень похоже на склеп. Я обошёл её вокруг, и настроение ухудшилось окончательно. Снега в эту зиму было немного, но вполне достаточно, чтобы сделать очевидный вывод: я первый за долгое время, кто подошёл к этому строению. Следов никаких. Здесь никого нет.

А значит — всё очевиднее становилось, что заказ чей-то недобрый розыгрыш.

Я пожевал губы. Подошёл к тяжёлой резной двери. Вместо ручки — большое увесистое кольцо. Я взял его и без всякой надежды несколько раз стукнул металлической выпуклостью. Внутри прокатилось глухое эхо. Последняя надежда таяла стремительно.

Я отпустил кольцо.

И в этот момент дверь словно слегка приоткрылась.

Это меня удивило: обычно старые двери в старых зданиях врастают, проседают. А эта — от минимального прикосновения. Я тут же потянул за кольцо, и с тяжёлым глухим скрипом дверь распахнулась. Достал телефон, включил фонарик, направил свет внутрь.

Никаких комнат, мебели, хоть какой-нибудь утвари. Абсолютно пустые четыре стены. Я неосознанно шагнул вперёд, вошёл и осмотрелся. Мной двигало обычное любопытство — размышлять о заказе было уже бессмысленно. На краю сознания ещё теплилась надежда, что заказчик просто ткнул пальцем в карту и находится где-то неподалёку. Что это всё-таки кто-то из администрации — тот самый сторож. Что когда я выйду отсюда, то найду его и всё разрешится. По крайней мере, эту версию надо было отработать.

Внимание моё привлекли гранитные плиты на стенах. Они напоминали таблички из склепов — те, на которых пишут, кто захоронен в конкретном месте. Но что-то здесь не сходилось: в стенах явно не было никакого дополнительного пространства, никакого объёма, куда мог бы поместиться гроб. Об этом красноречиво говорил дверной проём — стена сантиметров двадцать толщиной, не больше. Таблички просто крепились к стенам. Может, это часовня какая-нибудь.

Я подошёл к одной и посветил фонариком.

Фотографий не было. Всё изображение — гравировка: полупрофиль некой женщины и короткая подпись снизу. Вот подпись меня и удивила. Незнакомый язык — может, арабский, может, ещё какой-то: плавные зигзагообразные волны с крючками и завитками. Прочесть невозможно. Я прогулялся вдоль стен, из любопытства рассматривая лица на других табличках. Все они располагались равно удалённые друг от друга.

Только одна выбивалась из общего ряда — та, что стояла в торце здания, в самом центре. Единственная на этой стене, заметно крупнее остальных. И изображение на ней было другим: не полупрофиль, а анфас.

Я решил оставить её напоследок. Обойду остальные — и тогда подойду к ней, рассмотрю, и уже после этого двинусь искать администрацию. Просто надо было отдать дань любопытству.

Закончив с остальными табличками, я резко повернулся в сторону торцевой стены.

И вздрогнул так, что телефон подпрыгнул в руке.

Я судорожно ловил его, одновременно перебрасывая взгляд на то, что возникло передо мной. Из-за суматохи собственных движений я, кажется, даже не успел как следует испугаться.

Перед торцевой стеной стояла женщина.

Чёрные тяжёлые локоны спадали вдоль лица из-под лёгкого полупрозрачного кружевного платка. Тонкий прямой нос. Тёмные глаза. Одна бровь чуть приподнята. Длинное тёмное платье, украшенное узорами, похожими на иероглифы. Она была красивой — не в том смысле, когда говорят "интересное лицо" или "обаятельная". Просто красивой, однозначно, с первого взгляда, ещё до того как начинаешь всматриваться в черты.

Она смотрела на меня, слегка подняв подбородок — чуть сверху вниз, хотя мы были почти одного роста. Голова немного повёрнута в сторону. Взгляд выжидательный. Не высокомерный — скорее такой, каким смотрит женщина, которая знает, что нравится, и спокойно оценивает очередного, кто на неё уставился.

Прошло не меньше минуты, прежде чем я сообразил, на каком я свете, поймал наконец телефон и справился со сбившимся дыханием. Она спокойно ждала.

— Здрасти, — выдавил я.

Она слегка качнула головой. Я сказал ещё что-то бессвязное — она отреагировала так же: понимающе кивнула.

— Я курьер, — наконец выдавил я что-то конкретное.

Она слегка свела брови.

— Я ищу того, кто мог сделать заказ.

Она чуть выпятила губы — с таким видом, будто включилась в обозначенную проблему.

Я решил не ходить вокруг да около.

— Вы не заказывали пиццу?

— Заказывала, — спокойно ответила она.

— Я курьер, — повторил я.

Она вновь понимающе кивнула. Мне показалось, что я что-то делаю не так. Я дёрнул рукой — зашелестел пакет — и вытянул его вперёд, показывая, что пицца при мне. Женщина ненадолго опустила взгляд вниз, голова при этом осталась неподвижной, потом снова посмотрела мне в лицо.

— Вот, — сказал я. — Вы заказали, я привёз. Пицца. Получил её, как написано в заказе, привёз сюда.

Я немного помолчал.

— Пицца плохой не бывает, — зачем-то добавил я.

Она чуть наклонила голову.

— А как я могу узнать, что она хорошая?

Каждый её ответ ставил меня в тупик. Я не мог понять — она издевается или я что-то делаю неправильно. Я вытащил коробку из пакета и, держа её снизу как официант, вытянул руки вперёд. Думал, она увидит пиццу и заберёт.

Она открыла коробку, взяла один кусок и без всякого стеснения откусила.

Я просто не знал, как это прокомментировать. Теперь уже неважно, она заказывала или нет — пусть покупает за две тысячи эту пиццу, потому что даже если найдётся настоящий заказчик, он вряд ли станет есть то, что уже надкусили. Все эти мысли пробегали где-то на краю сознания, но я едва давал себе в этом отчёт — глаза были прикованы к её лицу.

Я следил за её бровями, за ресницами, пытался всмотреться в глаза. Скользил взглядом по каждому изгибу — щёки, скулы, немного пухлые губы, аккуратные зубы, которыми она неторопливо жевала пиццу.

Уголки её губ поползли в стороны и чуть вверх.

Она улыбнулась — и я понял, что это реакция на мой взгляд. Сил отвести его у меня не нашлось, поэтому я просто посмотрел ей в глаза. Они искрились какой-то тайной мыслью.

— Очень вкусно, — сказала она, проглотив кусок. Прозвучало это как-то мило и почти наивно — будто она первый раз в жизни пробовала пиццу. — Кто это приготовил?

— Пиццерия, — произнёс я неуверенно.

— Пиццерия?

— Ну да. Место, где готовят пиццу, продают, люди едят.

— Надо запомнить. Очень вкусно. — Она взяла ещё кусок.

— Ниндзя-черепашки тоже её любят, — ляпнул я непонятно к чему.

— Черепахи тоже любят пиццу?

— Нет, я имею в виду — фильм такой есть. Там черепашки-ниндзя, они любят пиццу.

— А фильм — это про что?

Мне почему-то показалось, что она не знает, что такое фильм. Все её фразы звучали так, будто она слышит всё это впервые. Беспокойство моё всё крепло: кажется, я останусь без оплаты.

Тем временем она благополучно доела кусок, без стеснения облизала пальцы и посмотрела на меня с явным удовольствием.

Я стоял как остолоп и держал на руках коробку с пиццей. Таинственная гражданочка на кладбище. Осталось только протереть губы и пойти своей дорогой, а я так и останусь тут — угощать всех, кто будет проходить мимо.

По счастью, следующая её фраза вернула меня к делу.

— Я должна заплатить?

— Две тысячи рублей, — сказал я. — Написано в заказе.

— Две тысячи... — Она чуть задумалась. — Это много?

— Смотря для кого. Просто я курьер, и за доставку вы должны две тысячи. За сам заказ, полагаю, вы уже заплатили — я его просто забрал, он был оплаченный. А мне — вот, за то, что привёз.

— Да, я оформила заказ. — Она помолчала. — Но у меня нет двух тысяч.

Внутри все похолодело — сбывались все самые плохие предчувствия. Одно хорошо: хоть накормил.

— А что у вас есть? — спросил я. — Валюта какая-нибудь?

— Валюта? — Слово, судя по всему, тоже было ей незнакомо.

По мере того как выяснялось, сколько слов ей незнакомо, беспокойство моё становилось всё отчётливей. Видимо, это отражалось на лице — потому что женщина чуть торопливее, чем обычно, поспешила сказать:

— У меня, к сожалению, нет денег. Но я предлагаю тебе сделку. Только не торопись отказываться — поверь, ты не пожалеешь. Таких предложений тебе ещё никто не делал.

Я не то чтобы задумался. Я просто в очередной раз был ошарашен — и, разумеется, не мог найти, что на это сказать.

Глава 3

Глава 3

— Раньше здесь совсем не было людей, — вдруг заговорила женщина — задумчиво, будто сама с собой.

Она помолчала.

— Среди этого леса и болот был небольшой холм. Люди построили на нём небольшое здание и умудрились заточить в нём, как они полагали, злую колдунью. Люди всегда боятся того, что им неведомо — и, не пытаясь разобраться, сразу бросаются в драку. — Она вдруг посмотрела на меня с искренним удивлением, словно я время от времени пытаюсь заточить какую-нибудь колдунью и имею богатый горький опыт в этом бесполезном деле. — Но разве можно заточить злую колдунью?

Я не нашёлся что ответить и слегка удивлённо пожал плечами.

— Они убили и колдунью, и всю её семью. Провели целый ритуал, чтобы погублённое имя семейства не смогло подняться. Провели ритуал — и ушли из леса. Предупредили всех, кого встретили на пути: чтобы никто и никогда не приближался ни к этому лесу, ни к болотам, ни тем более к холму. — Она чуть помолчала. — Но у людей есть одна интересная способность. Что бы они ни делали сегодня — завтра они об этом забывают. Сегодня казнят целую семью, много об этом рассказывают, всех предупреждают. А пройдёт каких двести-триста лет — и кого ни спроси, никто и бровью не поведёт. Кто там кого казнил, где то дурное место, какой лес, какие болота.

Она вновь воззрилась на меня взглядом, требующим очевидного подтверждения. Я подтвердил — очередным пожатием плеч.

— Время шло, — продолжила она. — То, что раньше называли проклятым местом, стало называться просто местом с дурной славой. А потом и эту славу забыли. Побаивались, не углублялись — но всё же сушили болото, охотились на птиц, строили дома. Всё ближе и ближе подбирались к тому холму. И вот уже привозят машины, трамбуют землю, выгоняют зверей — и строят, строят. Замуровывают себя в бетонные коробки и не считают это проклятыми местами. Людей, которые пропадают в лесу, записывают в без вести пропавших. Сумасшедших пытаются лечить. Прошло всего полтысячи лет — и они умудрились построить посёлок прямо рядом с местом, которое ещё полторы тысячи лет назад называли проклятым. — Она подняла брови. — Ну как такое получается?

Я скривил рот. Не знал, что на это ответить. В этот раз плечами пожала она — и покачала головой с искренним удивлением.

— Ведь так боялись. Приписывали колдунье все свои несчастья и невзгоды. А сейчас кого ни спроси — неужели колдунья виновата, что кто-то заболеет чумой или что мор нападёт на скот? — Она посмотрела на меня. — Ну вот скажи мне, курьер: колдунья в этом виновата?

Я лишь отвёл глаза и пожал плечами.

— Ты, наверное, не знаешь, что такое колдунья. Только в сказках слышал?

— Ну да, — легко согласился я.

— Странно это, — сказала она задумчиво. — Я бы на месте людей вообще не принимала никаких решений. Какой в них смысл, если вы сами же о них потом и забываете? Просто жила бы как живётся — выращивала картошку, морковку, пекла бы по праздникам пиццу. Зачем лезть в вопросы, в которых ты ничего не понимаешь — а если и начнёшь понимать, не пройдёт и тысячи лет, как всё забудешь?

Я покивал головой, понимая, что совершенно не способен это как-то прокомментировать.

Она шумно вздохнула и вдруг посмотрела на меня внимательно — так, что мурашки пробежали по спине. Надо ли говорить, что к этому моменту я уже окончательно пришёл к выводу, что эта женщина не вполне солидарна со здравым рассудком.

— Раньше, — сказала она, — Бог знает каких сил надо было, чтобы заманить сюда хоть одного человека. На какие только ухищрения не приходилось идти — гуси-лебеди, мышки, добрые волки... А сейчас я просто заказала пиццу — и поела, и пообщалась.

— Да, — согласился я. — Удобно.

— Что-то надо с этим делать, — задумчиво проговорила она. — Так дальше продолжаться не может.

Я понимающе кивнул.

Лицо её из задумчивого вновь стало приветливо-надменным.

— Так что у нас с тобой получается?

— Ну, — протянул я. — Я курьер. И вы мне, в принципе, должны две тысячи рублей.

— Ах да. — Она подняла одну руку и начала водить длинным изящным пальцем в воздухе. — Тебе ведь возвращаться далеко. — Это она сказала, даже не глядя на меня. — Я помогу тебе добраться обратно.

— Э... спасибо, — неуверенно промямлил я.

— Значит, получается следующее, — продолжала она рассуждать вслух. — Я попросила у тебя пиццу — ты её привёз. Я пиццу съела. Значит, я должна тебя подобрать, обогреть, накормить и с добром отпустить.

В этот момент она улыбнулась — так весело и так вдруг, что засветилась вся: и улыбка белоснежными зубами, и глаза, и щёки. Словно вся засветилась. Мне даже на секунду показалось, что это не оборот речи — что её бледная кожа буквально светится. Хотя скорее всего это был просто эффект темноты: когда долго смотришь в одну точку, предмет начинает терять очертания и словно излучать свет. Но она смеялась — и это выглядело как-то неестественно. Почти нереально.

— Иди, — вдруг сказала она. — Я отпускаю тебя.

Я растерянно бросил взглядом по сторонам, словно ища, как это прокомментировать. Не нашёл. Я уже давно перестал понимать, о чём она говорит. Понимал только одно: своих двух тысяч я сегодня не увижу.

— Когда придешь домой, — тихо сказала она, — обязательно уединись и скажи: «Силу свою не держи, меня навсегда отпусти». Запомнил?

Я понуро кивнул, понимая, что аттракцион можно заканчивать, — и собирался уже просто отвернуться и пойти своей дорогой.

Но в этот момент она ко мне приблизилась.

Посмотрела прямо в глаза. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Она чуть прищурилась — и я вдруг рассмотрел, что глаза у неё не совсем чёрные, а густо тёмно-зелёные, почти болотные. Не знаю, как мне удалось это разглядеть в темноте: того света, что давала полная луна, просачиваясь через приоткрытую дверь, давно уже не хватало, чтобы что-то рассмотреть. И всё же — я был уверен.

Ещё мне почудилось, что от неё пахнуло не пиццей, которую она только что ела, а чем-то другим — тиной, что ли, прелой травой. Странный запах.

В этот момент входная дверь распахнулась настежь и с грохотом ударилась о стену.

Я закатил глаза, вздохнул и повернулся обратно к женщине.

Женщины не было.

Вернее — я увидел кое-что значительно хуже, чем странная гражданка. Только сейчас я вспомнил, зачем вообще двигался в этом направлении: я хотел рассмотреть последнюю табличку в торце строения. Сейчас она была прямо передо мной.

Я автоматически потянулся к телефону, включил фонарик, навёл на табличку.

И похолодел — от пяток до самого затылка.

На других табличках были наброски полупрофилей — по большей части женских, это было ясно. Но здесь — здесь на меня смотрело лицо, прописанное тщательно и подробно. Мне не составило труда его узнать. Эти брови. Эти щёки. Эти скулы. Пухлые губы. Взгляд — тёплый, милый, нежный, но пронизывающий. Локоны. И даже лёгкий платок был прорисован.

Мурашки сыпались от затылка куда-то в желудок, а потом и к самым пяткам. Она была где-то рядом — я это чувствовал. И в то же время понимал, что её нет.

Я начал медленно пятиться, не отводя глаз от её лица. От лица, которое кто-то очень тщательно, вкладывая огромное количество сил, высек в камне. Кто был этим художником? Зачем он это делал? И кто была она?

В какой-то момент мне показалось, что в помещении стало ещё темнее. Тьма словно сгустилась — стала плотной, вязкой. И она была не пустая. Совершенно отчётливое ощущение: ты здесь не один. Ни звука вокруг — но я точно знал, что здесь было что-то, что могло бы и звук издать.

Не отводя взгляда от портрета, я всё же сумел периферическим зрением поймать высвеченный лунным светом дверной проём — и начал двигаться к нему. Медленно. Долго у меня это не вышло: в какой-то момент я просто побежал.

Перескочил порог, пробежал ещё несколько шагов — и снова замер.

Кладбище вокруг было не то.

Говорят, у страха глаза велики. Может, я что-то не так понял — ракурс, когда идёшь туда и когда идёшь обратно, наверное, разный. Но здесь не было ни одного гранитного надгробия. Ни одной фотографии. Передо мной был старый заброшенный погост — сгнившие, покосившиеся, переломанные ветром деревянные кресты. Не просто заброшенное кладбище. Заброшенное и забытое. Бог знает когда.

За спиной ударила дверь.

Я понял, что она захлопнулась. И не стал оборачиваться.

Ноги сами побежали. Глаза хаотично фиксировали летящие под ноги снежные кочки, палки, кресты — я спотыкался, тут же вскакивал и бежал дальше. Остановился только у забора: не мог найти дыру.

И сам забор был другим. Когда я шёл сюда — он был цельный, из профлиста, обычный. Сейчас передо мной стоял частокол из заточенных деревянных брусков.

Дыхание рваными всплесками выбрасывало из меня воздух. Я старательно ловил его ртом, всё время крутил головой — боялся, что кто-нибудь подберётся сзади. Кого боялся — не знал. Да это и не было важно. Важно было одно: не заблудиться и выбраться отсюда как можно скорее.

Дыру я всё же нашёл. Почему-то знал, что она должна быть, — и нашёл. Проскочил через неё, скатился по лестнице вниз.

Однако изменилось не только кладбище — но и забор.

Как именно я пересёк речку — я уже точно не помню. Впрочем, речка была: пару камышин я сломал, один ударил меня по носу. Но самое главное: пересекая речку, я должен был выйти на дорогу. Этого не произошло. Не скажу, что дороги вообще не было — но это была не та дорога, по которой я пришёл.

Первая мысль опытного курьера: опять смотрю не с того ракурса. Так часто бывает — особенно когда проходишь развилки. Я начал судорожно всматриваться в знакомые ориентиры.

Здесь вместо дороги были деревья — что-то вроде рощи. Между ними угадывались тропинки, но назвать это дорогой было нельзя. Деревья создавали что-то вроде арок, но стоило сделать пару шагов — и арка меняла вид, и дорога словно уходила в другую сторону.

Короче говоря, похоже, что я заблудился.

Следующая мысль: наверное, не ту дыру нашёл в заборе. Следующая за ней, уже очевидная: я вообще побежал через кладбище не в ту сторону. Отсюда и результат — попал на старое кладбище, которое просто другая его половина. Другая сторона, другой забор. И дороги нет.

Что, если моя версия верна, даже хорошо: значит, я просто двигаюсь в неверном направлении — и надо его исправить.

Спасением оказалась избушка, которую я увидел среди деревьев и кустов. Опрометью двинулся в её сторону. Кажется, череда невезений прошла. Пришла пора удачи.

У калитки стояла старушка. Она что-то ковыряла у петли — видимо, хотела поправить. Моё появление было неожиданным, поэтому она задержала на мне взгляд. Я отметил, что в этом взгляде не было ни удивления, ни любопытства. Какой-то пустой взгляд.

Я без церемоний обратился к ней:

— Скажите, как пройти на автобус?

Она ответила не сразу, продолжая изучать меня. Одну мысль я откинул сразу: этой старушке точно не надо рассказывать ни про потерянные две тысячи, ни про странную леди на кладбище.

Пока я подбирал слова, старушка вышла из оцепенения и затараторила.

— Автобусы? — произнесла она с каким-то очень сильным удивлением, но тут же взяла себя в руки, закивала и замахала руками. — Тебе, милок, надо уехать, выбраться отсюда. Помогу, помогу конечно. — Она взяла меня за локоть и потянула в сторону. — Сейчас всё расскажу, покажу — не заблудишься. Вон туда тебе идти надо.

Очень энергичная оказалась старушка. Я уже было начал стандартно реагировать: мол, спасибо, спасибо — и двигаться в указанном направлении.

Но что-то меня не отпускало.

Что-то с ней было не так. То ли эта энергия при пустом взгляде. То ли... я её уже где-то видел? Причём не так давно. Причём, кажется, я уже вспомнил — где.

Спина моя похолодела так, что, казалось, промёрзла насквозь вместе с землёй вокруг.

Хоть режьте меня на куски — это лицо я совсем недавно рассматривал во всех подробностях. И что хотите делайте — именно её фотографию я видел на памятнике. На том самом. С другой стороны кладбища.

Меня повело в сторону, и я едва не упал, зацепившись ногой за ветку.

А её лицо в этот момент словно чуть изменилось. Как бы это сказать точнее — никаких новых эмоций не появилось, скорее наоборот: она вдруг перестала активно махать руками и просто смотрела на меня. Но это уже не были пустые глаза. В них появилась жизнь. Лёгкий блеск.

Почему-то мне не стало от этого легче. На ум пришло только одно сравнение — с блеском голодного взгляда волка. Или кавказской овчарки. У кавказских овчарок есть такое в морде: они словно улыбаются, глаза добрые. Причём, как говорят знатоки, именно в тот момент, когда они собираются вас задушить.

Я кое-как выдавил что-то вроде «спасибо» и начал перебирать ногами полубоком — боясь сразу выпустить старушку из области зрения и в то же время пытаясь смотреть вперёд. Ноги набирали обороты сами. Им не надо было давать команды — они просто стучали по мёрзлой земле, и я слышал этот стук.

Бог знает в какую сторону я пробивался сквозь деревья и кусты. Если здесь вообще уместно слово «бог». Никаких ориентиров — деревья, кусты, кусты, деревья.

Я споткнулся, грохнулся навзничь — и в тот же момент увидел впереди просвет. То самое поле. Справа лесок, слева — то ли свалка, то ли помойка.

Удача, как и несчастья, не приходит одна.

Мало того что я выбрался — я ещё увидел стоящую машину такси. Двигатель работал, стоп-сигналы горели — значит, водитель держит ногу на тормозе. Рядом с машиной стоял мужчина. Я не стал всматриваться, что он там делает, — надо было срочно приближаться, что я и сделал. Без оглядки метнулся во весь опор.

Я подбежал в тот момент, когда мужчина, казалось, собирался закрыть дверь. Замахал руками, заикаясь, начал призывать к себе внимание. Тот спокойно повернул голову в мою сторону и произнёс с некоторым недовольством:

— Давай садись. Сколько тебя ждать можно.

Меня не надо было уговаривать. Даже если бы меня держали за ноги — я бы всё равно залез внутрь.

Я коротко глянул на него. Густые брови сведены. Тёмные глаза смотрят словно из-под лба. Выразительный рот изогнулся.

Снова накрыло каким-то недобрым чувством. Что-то и в нём было не так.

Я торопливо переключил внимание на водителя. Тот посмотрел на меня. Я кое-как сгруппировал буквы в слова, слова в предложения и попытался донести мысль, что мне нужно на вокзал, на электричку. Водитель ответил, что нет проблем — как раз туда и едет, ему по пути.

Я не заметил, когда дверь за мной захлопнулась. Только глаза констатировали факт того, что мы уже движемся по трассе.

Глава 4

Глава 4

Да, много воды с тех пор утекло.

Поначалу мне эта история не давала покоя. Я интересовался всем, что могло быть с ней связано: сколько книг я перечитал, сколько статей — вряд ли на сегодняшний день кто-то знает больше меня о ведьмах. Я перерыл весь интернет, записался в библиотеку, искал старые источники. И пришёл лишь к одному выводу: даже сегодня, при современных технологиях, люди совершенно не способны помнить своё прошлое.

Вся наша история — это история политических деятелей и их желания оставить след. Чуть глубже копни — и найдёшь царей с их летописцами. История конкретного человека не существует в принципе. Такое чувство, что это никому не надо. Даже историю того места, куда я ездил с этой проклятой пиццей, я не смог найти. Короткие заметки о городах неподалёку, о деревнях и посёлках ещё можно откопать. Можно откопать краеведческий музей, в котором какая-нибудь местная скучающая старушка собирает всякую рухлядь из сомнительного прошлого, кое-как за уши притянутую к её малой родине.

Гадалок и экстрасенсов я обошёл немало. Но каждый раз, когда я задавал вопрос — существуют ли ведьмы, существовали ли — каждая из них, как по заготовленному тексту, отвечала, что она и есть ведьма. Спрашивал про колдунью, заточённую в лесу среди болот, — каждая отвечала, что много всяких легенд, мифов, но всё это россказни народа, который ничего не понимает, а понимает, конечно же, только она.

Хотя пара удивительных событий всё-таки произошла.

Однажды я пришёл к гадалке, которая называла себя необычно — «болотной ведьмой». На общем фоне чёрных ведьм и великих повелительниц ритуалов — вдруг «болотная». Принимала она у себя в квартире, и в её деятельности активно помогала мама.

В прихожей меня встретила именно мама — приняла куртку и должна была проводить в нужную комнату. Но внезапно встала как вкопанная и посмотрела мне прямо в глаза. Запомнилось её лицо: милая, невысокая старушка, с правильными, немного жестковатыми скулами и пристальным прямым взглядом. Вместо того чтобы проводить, вдруг спросила:

— Ты не отпустил её?

Я не понял, о ком речь. Она не стала развивать разговор — резко и жёстко вложила мне в руки куртку и вытолкала из квартиры. Мне показалось, что сама она была растеряна больше, чем я, хотя держалась уверенно. Прежде чем захлопнуть дверь, всё же попыталась всё обратить в обычное: начала подыскивать слова, объясняла, что дочь не сможет меня принять, что обстоятельства поменялись, что не надо больше сюда приходить.

Но напоследок добавила:

— Если ты её не отпустишь — она тебя не отпустит.

И захлопнула дверь.

Я отнёсся к этому как к очередной выходке шарлатанов.

Было ещё одно событие — и вовсе не знаешь, к чему его привязать. Я ехал в командировку, на одном из автовокзалов болталась местная цыганка. Я вышел покурить, она попросила сигарету. Я дал. Она, по обыкновению своему цыганскому, начала рассказывать про моё прошлое и будущее — обычный бред, лишь бы ручку позолотить. Поняв, что золотить я ничего не собираюсь, начала отходить. Но в какой-то момент остановилась и присмотрелась.

Взгляд её в этот момент напомнил мне взгляд той самой старушки. Она довольно долго буравила меня колючими чёрными глазами — а потом вдруг, ни с того ни с сего, поклонилась. Не кривлянием, не на потребу — искренне, глубоко. Глубина её чувства читалась на лице.

После поклона она подняла руку, посмотрела на сигарету, которую я ей дал — и своими полуполоманными ногтями протянула её обратно мне перед носом. Я забрал. Она словно шарахнулась — и быстрым шагом ускакала по своим цыганским делам.

Тогда она почти не врезалась мне в память. Я и вспомнил-то о ней позже — так же, как и о маме той гадалки. К тому моменту я обошёл уже штук сто этих гадалок, прекрасно представлял, что они из себя представляют, и скорее выполнял какую-то старую, задуманную программу, которую надо было закончить и забыть. Со временем я закончил и забыл.

Те события — эта пицца и эта поездка — осели в памяти как осколки, как рваные воспоминания, о которых я порой и сам не могу сказать: были они на самом деле или приснились?

Вот, например, помню: когда я вышел из того странного дома-склепа, на снегу вели только мои следы. Значит, женщина, которую я там встретил, находилась внутри и до того, как я пришёл, — и куда-то делась после. Или её там вообще не было?

Помню старушку в платке у старой калитки, которая провожала меня взглядом. Помню молчаливого, задумчивого мужичка с густыми сведёнными бровями, который как-то невзначай пригласил садиться в такси. За рулём сидел мигрант — от него вообще не веяло ничем потусторонним. Если он и призрак, то из каких-то других мест, возможно из узбекских степей. Но он так диссонировал со всей этой мистикой, что буквально вырвал меня из переживаний и вернул в реальность. Довёз до вокзала бесплатно — ему было просто по пути.

На вокзале мне тоже повезло: оказалось, что одна из электричек задержалась часа на полтора из-за какого-то сбоя. В кассе мне так и сказали: беги на перрон, сейчас будет, практически без остановок. Ну прям подарок.

Первую ночь я спал со светом — не потому что сильно боялся, а просто лёг и не выключал. Проснулся абсолютно отдохнувшим. Никаких лишних мыслей, никаких переживаний. Такая лёгкость была в теле, что я некоторое время не мог понять, с чем она связана.

Потом жизнь закрутила. Любопытство ещё какое-то время тлело — что за место, существуют ли ведьмы, кто такие колдуны, что это за феномен. Время шло, всё стиралось и забывалось, как всегда стирается и забывается. У человечества короткая память: мы запоминаем лишь то, что важно здесь и сейчас.

Так жил и я.

Самым сильным моим воспоминанием на сегодняшний день является лицо моей жены. Тот день, тот момент, та секунда — когда я смотрел на неё и не мог понять, как это могло произойти. Как я мог найти её. Как я мог потерять её.

Её бледная кожа, щёки, скулы, немного пухлые губы. До чего прекрасна она была. До чего к её лицу шёл чёрный прозрачный платок, из-под которого струились, словно всё ещё живые, словно всё ещё развеваемые ветром, тяжёлые чёрные локоны.

Когда я её встретил, мне пришла мысль: она не просто была похожа на ту женщину из странного склепа — она была с ней одно лицо. Буквально один и тот же человек. Без малейшего сомнения.

Объяснение пришло само собой и не требовало долгих размышлений: та далёкая история была плодом моего воображения — воображения, которое ждало ту самую единственную, которую я позже встретил. Либо тогда я нарисовал воображением человека, которого ищу, либо потом, когда встретил жену, память внесла коррективы в воспоминания. Я не знаю. Да и неважно.

Жена была абсолютно моим человеком. Святой человек, добрейший. Она любила всех и всё — цветы, детей, животных. Боже мой, она любила меня.

Я был недостоин её любви. Но делал всё, что от меня зависело, чтобы оправдаться и оплатить её любовь. Я считал, что я ей должен. За то, что она есть. За то, что она есть у меня. За то, что она есть вообще на этом свете.

И что я должен был чувствовать, когда смотрел в её холодное, бледное лицо, лежащее в деревянном, бездушном, безжизненном гробу? Я знал, что в этот момент моё сердце выбирало тёмную дверь — ту, которую некоторые закрывают навсегда, а кто-то оставляет небольшую щёлку на всякий случай.

И только в тот момент я понял всё. Мне открылась тайна и прошлого, и будущего, и настоящего.

Я понял, почему не произнёс фразу, которую мне порекомендовала женщина из склепа. Почему меня выгнала мама гадалки и поставила мне в вину, что я её не отпустил. Потому что она знала: я эту дверь не закрыл.

Это знала и цыганка, которая побоялась взять у меня сигарету, — понимая, что из этой приоткрытой двери в моей душе веет не самыми свежими и радостными ветрами. Из неё веет тиной и прелой травой. Лесным болотом, на котором когда-то свершился злой человеческий самосуд, за который этому человечеству придётся не раз ответить.

Я понял всё в один момент. И понял, что у меня последний шанс: либо захлопнуть эту дверь раз и навсегда и погибнуть, расплющенный под бетонной плитой собственного горя, — либо распахнуть её настежь и пустить то, что с большой радостью войдёт в этот мир при помощи моего радостного соучастия.

Каждый видит лишь то, что хочет видеть. Я очень долго видел то, во что верил: человек работает, живёт, любит, строит семью, растит детей. Этим жил — и только это и видел. Именно поэтому до последнего момента не вспоминал ни маму гадалки, ни цыганку на вокзале. Но когда пришло время вспомнить — я вспомнил.

И вспомнил не только их. Вспомнил шефа в компании, который урезал мне зарплату, а чтобы я не жаловался, начал добиваться моего увольнения. Вспомнил, как всё это произошло — и когда его разбил паралич.

Вспомнил соседа, который не давал жизни никому в доме. На него писали жалобы, но сделать ничего было нельзя. Он хамил, лез в драку. Однажды оскорбил мою жену. А потом его нашли под окнами собственной квартиры — то ли выпал, то ли выбросился. Умер он не сразу: ещё год врачи боролись за его здоровье, но травмы были слишком тяжёлые.

Все эти случаи — когда люди страдали после моего гнева — вдруг разложились передо мной, словно карты Таро перед гадалкой. И у меня не было никаких сомнений: каждый раз мой гнев адским бумерангом обрушивался на них.

Случаев становилось всё меньше — потому что рядом была она. Невероятно светлый человек. Моя семья. Та самая семья, которую не смогла бросить злая колдунья, которую люди считали заточённой в склепе.

Как иногда наивны бывают люди. Как им вообще могло прийти в голову, что они способны заточить колдунью хоть куда-нибудь? Просто она осталась со своей семьёй и не захотела её бросать. Не люди от неё отгородились — это она от людей. И не даёт возникнуть рядом ни одному посёлку или городу. Это она не хочет общаться с людьми.

Чтобы понять её — надо быть просто человеком. И просто любить свою семью, свою жену и своего сына.

Ту самую жену, которая до самого последнего момента держала его в объятиях. Которая закрывала его собой, пока ещё оставалась надежда. И когда надежды уже не было — всё равно прижимала его к своей груди.

Официальное расследование показало: несчастный случай, обычный пожар. Да, в торговом центре. Да, мог быть поджог — масса возможных причин: конкурентная борьба, халатность, внешние враги. Чего только не придумаешь. Но есть официальное решение: случайность есть случайность.

Вот только это лишь для тех, кто не стоял над телом своей жены и не принимал решение — выбрать боль и страдания или дать волю гнева и ненависти. Открыть чёрную дверь.

А если за этой дверью прячется сила, которой нет равных в этом мире? Прячется тот, кого в некоторых случаях называют: враг моего врага — мой друг?

Когда у тебя есть такой ресурс — ты можешь выяснить, что произошло на самом деле.

Некоторые считают, что месть не даёт удовлетворения. Я разочарую тебя: не просто даёт. Она, как обезболивающее, заменяет собой страдания. Заменяет вой и одиночество холодными, размеренными действиями. Решительными и окончательными приговорами.

Да, в мире обычных людей, которые верят, что всё рационально и объясняется наукой, это событие было бы тем, каким и было названо в официальных СМИ. Но для того, у кого есть ресурс приподнять завесу тайны, картина предстаёт иной.

Ты думаешь, что никто не смог бы докопаться до истины — потому что все, кто владеют ею, сами заинтересованы и замазаны. Тебе ничто не угрожает.

Но ты забываешь о том, что человек, у которого в желудке поселился адский ёж, разрывающий внутренности, — что человек, которого ужас наполняет тело, когда дыхание прерывается кашлем, а кашель обильно сдобрен сгустками крови, — что человек, который внезапно заболел неизвестной болезнью, не может пошевелиться и позвать на помощь, — в такой момент уже не думает о выгоде и личном интересе.

Он думает только о своих личных органах. И о том, как избавиться от боли.

Я научился искусству владения гневом. Это было очень важно — чтобы не убить собеседника раньше, чем мне было нужно. Для моего гнева достаточно вспомнить лицо жены и сына — и вот уже собеседника крючит от спазмов.

А потом я ему спокойно рассказываю всю эту историю — как и тебе сейчас, — чтобы он понял: никакой случайности нет. И выхода нет. Есть только одна возможность избавить себя от страданий — рассказать мне, как было на самом деле.

Много времени у меня не заняло добраться до истинного заказчика. Главной проблемой было попасть в его кабинет. И здесь помогла его алчность — та самая, которая совершает преступление, за которое он не несёт ответственности, потому что обложил себя такими же, как он.

Жажда наживы и алчность — вот что тебя губит.

И вот сейчас, в последние минуты твоей жизни, я хочу тебе сказать: всё то зло, которое ты творил, приносило тебе миллионы. Но оцени иронию: тот карающий меч, который пришёл к тебе сегодня, который уничтожает тебя прямо сейчас — стоил мне всего две тысячи рублей.

Согласись, это забавно. Ты оценивал людей в миллионы. Но стоимость твоей собственной жизни — две тысячи рублей.

Ты заказал поджог торгового центра. Развил свою сеть. Процветал. Добрался до политической карьеры. И вот сегодня сделал день приёма граждан — и именно в этот день подписал себе смертный приговор.

Есть одна проблема с той чёрной дверью: чтобы она работала — меня надо пригласить. Я не могу войти сам. Вернее, могу, но тогда дверь не работает. Чтобы весь гнев и ненависть сейчас свалились на твою алчную голову — ты должен был лично пригласить меня к себе.

И ты это сделал. Потому что жаден безмерно. Каждый очередной виток твоей карьеры вёл тебя к собственной гибели.

Наш разговор закончится в тот момент, когда я позволю себе вспомнить лицо своей жены. Тогда ты почувствуешь боль, которой не чувствовал никогда.

И я бы хотел, чтобы ты в этот момент вспомнил две вещи. Первое — ты не воспользуешься ничем из того, что так долго зарабатывал. Второе — как я и говорил: цена твоей жизни — две тысячи рублей.

Ну а теперь я расскажу тебе, как смеялся мой маленький сын в свой день рождения. Когда я это вспоминаю — я просто не могу контролировать себя. Всё внутри переворачивается.

А его мама, моя жена, она тогда стояла в стороне и смотрела на него с такой улыбкой, в которой помещался весь этот мир, весь космос, вся Вселенная — вся огромная, безудержная, колоссальная и безграничная Вселенная.

Та, которая способна и родить, и уничтожить.

Запись на диктофоне закончилась. Но не закончилась эта история.

Глава 5

Часть 2. Посланник тьмы.

Глава 5.

Он прошёл через стеклянные двери, подошёл к турникетам и оплатил проход. Встал на эскалатор. Впереди — спины и затылки. Справа поднималась толпа, торопящаяся по своим делам. Он криво усмехнулся своей мысли. Эскалатор был похож на конвейер, поставляющий кожаных манекенов. В стальных ступенях под ногами было жизни значительно больше, чем в этих туловищах.

На вид ему было лет тридцать пять. Лёгкая демисезонная куртка, свободные штаны, ничего яркого. Внимательный наблюдатель обратил бы внимание на странные вещи — не для красоты, именно поэтому в глаза не бросавшиеся. Грубоватый амулет на запястье. Крест на груди — слишком большой, удерживаемый верёвкой, а не цепочкой. Плоский рюкзак за спиной и поясная сумка. То ли работяга, то ли человек, у которого есть причины держать руки свободными. В его облике присутствовала определённая расхлябанность — но не во взгляде. Тёмные глаза смотрели устало и внимательно одновременно. Щетина нескольких дней торчала в разные стороны. Складывалось впечатление, что когда он проснулся — умываться не стал.

Тем не менее двигался он уверенно. Вошёл в вагон метро, встал у поручня рядом с дверью, опустил голову. Иногда бросал взгляд то в одну сторону, то в другую — так ведут себя люди, которые задумались и вдруг возвращаются к реальности, проверяя, не проехали ли свою остановку.

Вновь оказавшись на улице, он коротко огляделся и направился в чётко определённом направлении. Бизнес-центр был стеклянным и самодовольным — из тех, что строят, чтобы было видно издалека. Внутри пахло кофе из автомата и дорогим кондиционированным воздухом, которым никто снаружи не дышит.

Он спокойно прошёл через стеклянные двери, преодолел турникеты с охранниками. Здесь был любопытный момент, на который никто не обратил внимания. Когда он подошёл к турникетам, один из охранников — тот, что стоял рядом — вдруг потянулся к поясу, достал карту и приложил к считывателю. Проход открылся. Охранник при этом даже не повернул голову. Не поздоровался, не кивнул, не бросил взгляд. Просто рука его сделала то, что нужно — и вернулась на место.

Можно было бы предположить, что они знакомы. Но когда открывают турникет знакомому — хотя бы здороваются. Здесь ничего этого не было. Оставалось только предположить, что его знала рука охранника. А не весь охранник целиком.

Мужчина сел в нужный лифт и поднялся на необходимый этаж. Там произошла схожая история: электронный замок двери щёлкнул ему навстречу прежде, чем он успел к нему притронуться. Девушка на ресепшене занималась документами и головы не подняла. Рука её на секунду замерла над столом — и тут же вернулась к бумагам.

Он прошёл по длинному коридору. Под ногами — серый ковролин, который поглощал звук шагов так старательно, словно здание само не хотело знать, кто по нему ходит. Нашёл нужную дверь и вошёл без стука.

— Чем могу помочь? — спросила женщина, сидевшая за столом.

— Вряд ли, — ответил мужчина.

— По какому вопросу?

— По сугубо личному. — Он поднял глаза, и второй раз за этот день его губы скривила усмешка. — Можно даже сказать, по «сукубо» личному.

— Не поняла.

Он смотрел на неё долгим выжидательным взглядом. Она отвечала ему определённой устойчивостью — но в глазах какая-то мысль всё же была беспокойной. Женщина свела брови. Рот чуть искривился. Она произнесла медленно и неуверенно:

— Такое впечатление, что мы знакомы.

— Нет. — Неохотно и даже лениво, не поднимая глаз от носков своих ботинок.

— Но у меня такое чувство…

— Обманчивое.

В кабинете повисла тишина. За окном где-то далеко прошуршала машина. Первым прервал тишину мужчина.

— У нас есть два пути. — Он говорил спокойно, почти скучно. — Первый простой, но тебе он может не понравиться. Я прямо сейчас вобью тебе кол в сердце и сожгу здесь всё к чёртовой бабушке.

Женщина вскинула брови и откинулась в кресле.

— Да, этот вариант мне что-то не очень, — тихо произнесла она.

— Есть второй вариант, — продолжил мужчина. — Ритуал. Сложно, долго, опасно. Этот вариант не нравится мне. — Он помолчал. — Есть, конечно, ещё один. Ты становишься полноценной ведьмой, набираешься сил, изучаешь всё что положено. А потом я беру кол, вгоняю его тебе в сердце и сжигаю к едреной бабушке. — Пауза. — Чем затягивать до третьего варианта, по мне — проще сразу начать с первого.

— Кто ты? — тише и значительно серьёзнее произнесла женщина.

— Думаю, ты уже понимаешь.

— Ведьмак? Чёрт? Я не очень в этом разбираюсь.

Мужчина немного помолчал. Повернул голову к окну, будто собираясь с мыслями, хотя мысли у него, судя по всему, давно были собраны.

— Ведьмы бывают двух видов, — сказал он наконец. — Это если совсем просто. Одни рождаются с этим. Другие приходят к этому сами — через обучение, через выбор, через договор с тем, с чем не стоит договариваться. Первые сильнее от природы, но часто даже не понимают что у них есть — живут себе, чувствуют больше других, видят то чего не видят люди, и думают что просто чуткие. Вторые слабее в начале, но целенаправленнее. Они шли к этому сознательно. Это делает их опаснее — не силой, а намерением.

Он помолчал.

— Есть такая закономерность: новообращённые всегда радикальнее тех, кто с этим вырос. Те, кто пришёл к вере сам, всегда стараются доказать её чистоту — себе в первую очередь. Не потому что злые. Просто им не на что опереться кроме собственного рвения. Те, кто вырос внутри — они знают, что можно чуть отступить, не потерявшись. Новообращённые этого не знают. Поэтому самые опасные ведьмы — не те, кто родился в этом. А те, кто пришёл к этому в сознательном возрасте и решил стать лучшим учеником.

Он повернулся к женщине.

— Ты, насколько я понимаю, из первых. Врождённая. Это, в принципе, не худший вариант. Можно жить себе, гадать на картах, управлять вниманием мужчин и заниматься прочей необременительной фигнёй.

— Заманчиво, — насмешливо шепнула она.

Мужчина шутку не оценил. Даже глаз не поднял.

— В твоём случае есть серьёзная проблема. — Он говорил ровно, без нажима, как говорят о вещах, которые уже случились и которые не обсуждают. — Одна из твоих дальних родственниц активно развивала свои способности. И скажем так — не всегда в благих целях. Это если говорить очень мягко. Она не передала это дальше по цепочке — матери, дочери, внучке. Цепочка была прервана, потому что на неё начали охотиться. Охотились успешно. Закрыли её. Заковали. Довольно долго она никого не тревожила. — Пауза. — А потом её силы оказались на свободе. Сразу. Все. Это не тот случай, когда можно пить мелкими глотками. Баланса тебе не будет.

Он медленно повернул голову и посмотрел на женщину взглядом, которого от него нельзя было ожидать. В этих глазах таился и холод, и огонь одновременно. Не тяжёлый взгляд — прожигающий. Лёгкая усмешка сползла с губ женщины. Она чуть свела брови. Голова опустилась вниз. Но через мгновение она вновь подняла голову — и усмехнулась.

— Не получается? — спросил мужчина. И добавил: — Я не тот, которым легко управлять. Попробуешь ещё раз — сразу перейду к первому варианту.

Глава 6

Глава 6

Простого деревенского парня легко узнать, как бы он ни одевался и как бы он себя ни вел. Такие вещи сразу бросаются в глаза. Тут и умение слушать, и глубинная готовность прислушиваться к собеседнику. Странная, редкая смесь наивности и умения постоять за себя. Простота, но ни в коем случае не глупость. Умение твердо держать свои внутренние ценности и в то же время спокойно принимать чужие.

Он сидел напротив Никиты в его полутемной комнате, где пахло крепко заваренным чаем, старой бумагой и едва уловимым, горьковатым дымом сушеных трав. Парень напряженно всматривался в своего собеседника. На вид гостю было лет двадцать пять, может, чуть больше. Грубая, обветренная, задубевшая на ветрах кожа, привычка к трудной, монотонной работе. Этот коктейль часто напрочь стирает точный возраст человека, превращая его лицо в застывшую маску.

— Мне сказали, ты можешь помочь? — глуховато произнес парень, комкая в жестких пальцах старую шерстяную шапку.

— Кто сказал?

— Слухами земля полнится.

Никита не ответил. Он лишь бросил короткий, тяжелый взгляд на парня из-под полуприкрытых век. Но этот взгляд был красноречивее любых слов — в нем угадывался холодный опыт человека, который видел изнанку этого мира. Гость поежился, словно от сквозняка, и торопливо продолжил:

— Я сам с деревни. Начал объяснять парень. Мы с детства в таких вещах разбираемся. Когда это все произошло, я поинтересовался. У нас там есть своя местная Гадалка. Она порекомендовала поискать в городе. Дала мне адресок одной городской гадалки. Но это не какая-то обманщица, такая... она кое-чего знает. Та сказала, что есть некий Никита. Ну то есть ты. Сама не знала, но тоже посоветовала, у кого поспрашивать. Короче говоря, так я и нашел, где ты сейчас обитаешь. У нас на объекте бабу одну разбудили... Древнюю. Из-за нее теперь кровь льется.

Никита молча кивнул, поправил грубый амулет на запястье и приготовился слушать. Парень сглотнул, прикрыл глаза, и его рассказ потек ровно, возвращая его в те жуткие дни.

Сначала появился её крик. Мы все замолчали. Вообще, появление её было ярким, надо сказать. Даже если бы не всё то, что произошло дальше, я бы, наверное, запомнил эту женщину. Громкая, яркая, пробивная. Даже помню свою первую мысль: я решил, что это или какая-то местная начальница, или торговка с рынка.

В нашем строительном вагончике в тот день стоял привычный удушливый запах: разит дешевым табаком, застарелым потом от рабочей одежды, мокрой грязью с сапог, которая сохла прямо у раскаленной электрической печки, и прокисшим чаем из алюминиевых кружек. Стены из дешевого ДСП вздрагивали от каждого порыва загородного ветра, а под потолком уныло гудела голая лампочка, покрытая слоем жирной пыли. И вот эту прокуренную, ленивую полусонную тишину её крик вскрыл, как консервную банку.

Когда она ворвалась в кабинет, её образ дополнял картину, которая уже была нарисована у меня в воображении. Одета со вкусом, строго, но всё как-то развевалось на ней: блузка яркая, светлая, кожаная куртка, сумочка, какой-то картон в руке — и всё это словно на ветру, словно она на ходу. То же и с волосами: вокруг красивого, немного полноватого лица — длинные, густые, тяжёлые, но концы как-то словно в стороны смотрят.

С такими женщинами лучше не спорить, а если и приходится, то не давить, потому что она сама надавит так, что рад не будешь. Деловая мадам, пробивная. Запугала секретаршу и ворвалась в кабинет. И с места в карьер, глазами выбрав того, кто ей показался наиболее важным из собравшихся, прямо налетела на него. В вагончике сразу пахнуло какими-то запредельно дорогими, резкими духами, которые мгновенно перебили наш застарелый запах махорки.

— Вы что себе позволяете?! Кто дал разрешение?!

Тот, естественно, растерялся, как и все мы, надо сказать. С адресатом она угадала — это был начальник объекта, Михалыч. Поначалу сидит за своим заваленным чертежами столом, только глазами хлопает, а она продолжает:

— Я вас спрашиваю: кто конкретно дал разрешение? Фамилия, должность!

— Простите, женщина, — медленно вышел из оцепенения начальник, растерянно отодвигая кружку с недопитым чаем. — Вы по какому вопросу?

— Я... — мне кажется, она даже руки развела, она смотрела на всех собравшихся, словно делясь своим изумлением. — Я, мне кажется, очень ясно выразила свою мысль: кто дал разрешение на проведение работ? И я хотела бы узнать его фамилию и должность.

— Вы имеете в виду строительство? — всё ещё не имея сил полностью подавить робость, поинтересовался начальник.

— Я имею в виду, — медленно, словно прошипела сквозь зубы женщина, возвращая ему своё внимание, — что мне надо знать всех, кто является виновным в том, что произошло. Кто придумал этот ваш дебильный проект? Кто подписал? Кто согласовал? Кто сидел в этом... как он там называется... бульдозере, своими кривыми грязными лапами тыркая в рычаги... или как они там называются? Все фамилии списком на стол, прямо сейчас!

Набор требований был столь обширен и удивителен, что начальник в какой-то момент потерял дар речи. Но дальше, наоборот, почувствовал себя более уверенно: требования были слишком размыты и очень масштабные для того, чтобы выглядеть серьёзно. Похоже, какая-то недовольная особа просто ищет скандала. В вагончике стало слышно, как на печке яростно шипит выкипающий чайник.

— Прошу вас, успокойтесь, — уже уверенно и даже слегка наставительно попросил начальник.

— Успокоиться?! — она вскинула брови на своём немного бледном интересном лице.

Кстати сказать, лицо её действительно было интересным, но я не художник, чтобы суметь понятно объяснить, в чём это проявлялось, так что не судите строго, уж как получится. Лицо её было не то чтобы полным или толстым, оно было, скажем так... ну, как бы крупным, что ли. Но в то же время в этом не было уродства. Это такая, знаете, женщина, которая сама по себе крупная, но при этом не теряет изящества в своём внешнем виде.

Она была высокая, не толстая, но нельзя назвать её и худой. Такая, знаете, естественная в своём теле. Лицо имела с правильными чертами: скулы заметные, не слишком тонкий, но и не тяжёлый подбородок, губы — не сказать, что пухлые, но и не тонкие. Ну вот, я уже сейчас вижу, что у меня не совсем получается — выглядит так, словно она какая-то ни то, ни сё. Хотя на самом деле, как раз наоборот, она выглядела очень ярко.

Даже если бы в этот момент не издавала столь громких, от которых, казалось, дрожали стёкла в наших хлипких рамах, звуков, у неё были именно правильные черты: хорошие, заметные, словно летящие брови, подчёркивающие стремительный пронизывающий взгляд, немаленький прямой — но и не огромный — нос. Единственное, что было, наверное, не совсем среднее по своей форме, — это губы. Когда она улыбалась, они будто так немножко оскаливали, приоткрывали зубы с краёв. Что-то подобное обычно встречается в кавказских лицах, но, опять же, всё это было как-то неярко и в то же время одновременно абсолютно гармонично.

Если всё это свести к одной фразе, то черты у неё были правильные, резкие и чуть-чуть крупнее, чем у любого другого человека. Именно чуть-чуть, что её не уродовало, а делало лишь ярче и заметнее. Но, впрочем, да бог с ней, с её внешностью. Точно, совершенно это не моя специальность — обрисовывать чужие лица. Похожа она была на воительницу средневековую. Я, правда, не знаю, как выглядели средневековые воительницы, но если они были и как-то выглядели, то, наверняка, именно так, как она.

Тем не менее она продолжала:

— Да, я абсолютно спокойна. Беспокоиться здесь не мне надо, — и она вновь обвела нас всех взглядом, как бы показывая, что все мы так думаем. — Вы мне лучше скажите: что вы собираетесь делать? — вновь задала вопрос начальнику.

— Мы собираемся проводить работу, которую нам поручили, — ответил он.

— Какую работу вы собираетесь проводить? — теперь она особое ударение сделала на слове «теперь».

— Ту же, которую и делали. Мы строим дорогу. Что вы хотели? — он пожал плечами, искренне показывая, что совершенно не может понять, что от него хотят, и рад был бы оказать все услуги, какие только в его силах.

— Вы собираетесь продолжать работу, которую делали до того, как этот ваш криворукий расковырял кладбище? — удивлённо спросила женщина.

И только сейчас её пыл стал сменяться искренним и глубочайшим изумлением. Причём, как мне показалось, она была настолько яркой, что это изумление передалось и всем собравшимся в вагончике. Уж по крайней мере, за себя могу сказать с уверенностью: я даже в какой-то момент подумал — действительно, какого чёрта мы собираемся что-то здесь продолжать после того, как срыли кладбище?

Кстати, о кладбище. Надо сделать некоторые уточнения. Всё дело в том, что здесь действительно было некое старое кладбище. Просто самому событию — уничтожению данного образования — никто особого внимания не уделял.

Да, есть кладбище, оно старое, через него проходит дорога. Но, оно воспринимается лишь как объект географический. Может быть, кладбище, может быть, река, которую надлежит засыпать, либо кинуть через неё мост, либо, может быть, лес, через который надо прорубиться. Надо взвесить все факторы, уровни. Ну, то есть это некая рядовая единица, которая учитывается при проведении работ, не более того.

Тем не менее, наш бульдозерист Володя, когда должен был разравнивать территорию, которая, видимо, когда-то была кладбищем, наткнулся на некую могилу. Это неудивительно — на кладбище, с одной стороны. Но, здесь не было никаких ни крестов, ни надгробий, вообще ничего не было. Это заросшее место, довольно болотистое, от которого даже летом несло прелой тиной и тяжелым туманом. Ну, как поляна, я не знаю, такой... пролесок небольшой, и всё. Ну, он отмечен как кладбище на карте, но это, скорее всего, перенесено из каких-то опознавательных знаков старых. То есть вообще ничего не указывало на то, что здесь вообще когда-то было кладбище.

Но тем не менее, во время работы, среди поднятого мерзлого грунта бульдозерист поднял и череп. Ну, скажем так, кости. Они совершенно старые, одряхлевшие, потемневшие от времени и болотной сырости. Ну, естественно, это на нас произвело впечатление в любом случае, и даже работы приостанавливались, и, естественно, мы о данном факте давали сообщение. Более того, даже формально местный участковый проезжал, фиксировал данный факт и порекомендовал нам побыстрее проект забыть, потому что с ним проблем больше, чем необходимости.

Как-то сразу было ясно, что кости эти древние, никакое преступление здесь не сокрыто. Да действительно наткнулись на какую-то старинную могилу. Ну, короче говоря, это из области, когда побыстрее решили всё это замять, замолчать и двигаться дальше. Мы как-то так, надо сказать, по-человечески эти самые кости перезахоронили в стороне от строительства. Ну, просто закопали в наспех вырытую яму, да и всё. Как-то... не знаю, перекрестился кто-то, сделали... да забыли. Вернулись к своей работе.

С того момента прошло, наверное, дня два. И вот является, значит, эта женщина. Является громко, является возмущённо. Из того, что я сказал выше, нетрудно сделать вывод, что её появление никак не вяжется с какими-то древними костями и вряд ли они могут иметь хоть какое-то к ней отношение. А если даже имели, то откуда бы она вообще узнала про данное событие?

Узнать она могла либо от самого полицейского, либо ещё кто-то сказал — может, до местных как-то информация дошла в каком-нибудь кухонном разговоре. Но как лицо официальное? Навряд ли. Появилась в каком, к чёртовой матери, официальном качестве? У неё есть дело до этой ситуации? Вмешаешься — затормозишь проведение работ, которые делаются по госконтракту, и будешь вообще крайним, и очень сильно расстроенным. Проект выполняется градостроительный, здесь все чиновники понимают, что и зачем делается. Кто станет в это влезать?

Я помню, что у меня ещё появилась мысль, что, может быть, она каким-нибудь местным краеведческим музеем заведует, хотела себе в экспонаты эти кости засунуть. Хотя тоже какая-то глупость получается. Да и потом, если она музеем заведует, она — завхоз, письма от местной администрации... Местная администрация не станет ссориться со строительным управлением, которое прокладывает федеральную трассу. В общем, пока что получалась какая-то фигня, честно говоря, на тот момент, когда всё это происходило.

— Вы даёте себе отчёт, что теперь будет? — спросила она начальника, глядя ему прямо в глаза. — Как вы собираетесь исправлять эту ситуацию?

— Какую ситуацию?

— Вы кладбище срыли? — спросила она.

— Ну... — пожал плечами он.

— Что «ну»?! — она вновь вскинулась, и снова, словно на ветру, затрепыхалась её и куртка, и волосы, и блузка. — Что, я тебя спрашиваю, ты собираешься делать теперь, голова твоя чугунная?!

— Гражданочка, давайте вести себя прилично.

— Ты хочешь, чтобы я вела себя прилично?! — едва не поперхнувшись от удивления, спросила она, ткнув себя пальцем в грудь. — Ты серьёзно хочешь, чтобы я вела себя прилично? Может быть, ты ещё хочешь, чтобы я прямо здесь и сейчас начала разбираться за то, что произошло?!

— Послушайте... — с некоторой даже лёгкой мольбой в голосе обратился начальник. — Я не понимаю, что вы хотите от меня. У меня есть конкретная задача, я её выполняю. То, что вы говорите про кладбище, — это какие-то общие слова, которым я не нахожу объяснения. Кладбище существует лишь на карте как некая пометка, там, по сути, кладбища-то никакого нет.

— Там нет никакого кладбища, — словно убаюкивая неугомонного ребёнка, произнесла женщина.

И она не иронизировала, она соглашалась с начальником.

— Естественно, — говорит она, — нет там никакого кладбища. Его там никогда и не было. Там была одна единственная могила, которую не надо было трогать. И я одного не могу понять: вы что, действительно не понимаете, что вы сделали?

— Не было там никаких могил...

— Не понимаю... — удивлённо, тихо произнесла женщина.

В её случае «тихо» выглядело так, как у другого человека выглядел бы внезапный крик. От этого низкого, утробного звука у меня аж зубы заныли.

— Кто тебе доверил быть начальником? Ты же совершенно ничего не соображаешь! Я тебе секунду назад сказала, что там нет никаких могил, никогда не было. Ты мне в ответ говоришь: «Не было там никаких могил». Может быть, с тобой надо на каком-то другом языке говорить?

— Не надо никого оскорблять.

— Оскорблять не надо? — она вновь вскинула брови и вновь обратила свой взгляд к нам. — Говорит, никого не надо оскорблять!

С нашей стороны реакция была довольно разнообразной. Кто-то пожал плечами, кто-то даже криво усмехнулся, кто-то сумел сохранить пассивную холодность и безучастность.

Она отошла от стола начальника, заняла такую позицию, чтобы легко было видно всех собравшихся и хорошо было различимо её лицо. Будто на трибуну вышла, набрала побольше в грудь воздуха — от нее прямо явственно пахнуло степным горьким ветром и болотной прелью, — и рявкнула:

— Вы что, тут все дебилы?!

Кто-то тихо ответил: «Нет». Надо сказать, уверенности в этом «нет» было значительно меньше, чем в её предположении.

— Я говорю: вы тут все дебилы?! — прямо проорала она.

И в этот раз я отчётливо услышал, что задребезжали и тонко звякнули стёкла в окне вагончика. Женщина продолжала:

— Вы срыли могилу, которую столетия никто не трогал! Это место вообще обходили, к нему не надо было приближаться. Я в Москве живу, работаю, никого не трогаю. Мне никто вообще ничего не сказал, пока вы, криворукие недоумки, не устроили то, что теперь непонятно как исправлять. Вы вообще понимаете, что вы сделали?!

В этот раз один из нас всё-таки проявил решительность, поинтересовался, что именно такое мы сделали. Тут надо отметить, что мы — любой из нас, наверное, — об этом думали. Не знали, в курсе она или нет, что мы нашли некие кости и перезахоронили их. С собеседником, тем более который находится в подобном возмущённом состоянии, лучше всех карт не открывать. Кто её знает, из-за чего она так возмущается?

В принципе, из-за какого-то кладбища, на котором, в принципе, как вдруг выясняется, не было ни одной могилы, что, в свою очередь, указывает на то, что женщина, похоже, не в своём уме. Кто станет делать кладбище, на котором нет могил? Глупость какая-то. Значительно естественнее было бы предположить, что это какая-то крайне эмоциональная особа, которая узнала о том, что потревожили какую-то могилу, что, конечно же, ужасно в каком-то смысле. Хотя, конечно же, в самом определённом смысле всем должно быть на это наплевать.

Мало ли этих самых могил кто когда тревожил? Надо ли этой милой женщине говорить о том, о чём знает, наверное, всё население бывшего Советского Союза? Ну, например, о том, что главная правительственная трасса вообще построена на старых захоронениях. Это самый центр. Там, когда строили, не один черепок откопали. И ничего, жили и живут по сей день, и чувствуют себя прекрасно.

Вот живёт она в Москве, ходит по этим самым старым захоронениям, наверное катается по Кутузовскому проспекту, дай бог ей здоровья. Оттуда она услышала, что где-то там один череп откопали, да ещё и с уважением, хотя бы перезахоронили, чего не происходило, кстати говоря, на том самом, печально знаменитом Кутузовском. И тут она вся в возмущении тащится в нашу дыру, прости Господи, чтобы рассказать о своём возмущении.

Да, всё это как-то не клеится. Но, по крайней мере, это ещё могло бы быть объяснением для хоть каких-то эмоций. Но вряд ли она могла узнать о том, что мы произвели это перезахоронение. Однако она не стала держать нас долго в неведении. Чётко, внятно сказала — хотя, правильнее, наверное, всё-таки обозначить это как «проорала» (хотя в то же время в её случае «проорала» — это естественная форма общения). Итак, она проорала:

— Вы, сборище недоделанных, криво слепленных, рахитообразных улиток! Сборище недоумков и недоспившихся алкоголиков!

Последняя её находка ей явно понравилась, и поэтому она развила данную мысль:

— Вы — позорище рода человеческого, даже спиться не можете окончательно, чтобы не раскапывать потом чужие могилы! Так вот, вы взяли и разрыли могилу. Более того, вы взяли часть останков похороненного там человека, зарыли в какой-то яме, а часть бросили там. И сейчас вы стоите и хлопаете на меня своими бестолковыми шарообразными белками и ждёте, что я вам об этом расскажу?! Думаете, что я, наверное, об этом не знаю? То есть я приехала сюда и говорю вам о том, что вы из себя представляете, совершенно не представляя, что вы из себя представляете, что ли? Как это вообще в ваших пузатых полусгнивших котелках могло завариться?!

В этот раз никто не решился ничего сказать. Да у него и не было бы много времени, потому что паузу она сделала самую минимальную — достаточную лишь для того, чтобы наполнить её непомерные лёгкие новой порцией плотно сжатого, прокуренного воздуха. Она продолжила:

— Вы, сборище неполноценных умственных инвалидов, раскопали могилу — и это ещё полбеды — человека, которого боялись тысячу лет до его смерти и ещё сотню после! И мало того, что вы раскопали — такое случалось и раньше, — более того, эту могилу раскапывали до вас. И останки, которые вы, сборище человеческих недоразумений, умудрились разделить и закопать в разных местах, — те, кто знали, что делают, они тело, которое лежало в этой могиле, переворачивали лицом вниз, втыкали осиновый кол в руку и даже запечатывали дух специально для этого освящёнными крапивными верёвками. Когда и это плохо помогало, вонзили кол в сердце... Вроде стало потише. И на тебе — явились недоумки, недоразвитые, нехристи, безграмотные, всё разломали, всё разрушили и сидят теперь, думают, как будет дальше жизнь у них протекать. Да никак она не будет протекать! — рявкнула в конце своего и так не тихого повествования женщина.

Махнула рукой, отвернулась на момент, провела другой рукой по лицу, развела руки в стороны, сжала губы, подыскивая слово. Но слова, подходящего для данной ситуации, явно не нашлось, и она уронила плечи, посмотрела на каждого из нас по очереди.

— А вы, как я понимаю, — внезапно совершенно спокойно заговорила она, — люди, так сказать, светские, то есть, в какой-то мере, хоть очень плохо, но образованные. Умеете даже немного писать, слегка читать, хотя этим, как я полагаю, не сильно пользуетесь. Но суть в том, что, самое главное, во всяких там духов, ведьм и прочих вурдалаков вы не верите. — Выждав одну долю секунды, она рявкнула так, что в ушах зазвенело: — На мои вопросы я требую отвечать!

— Нет, не верим, — не совсем синхронно, но в то же время единодушно ответили мы.

— Ну, я так и думала, — продолжала она. — По идее, вас нет никакого смысла жалеть, вас также было бы странно предупреждать. Но проблема в том, что не только вы живёте на этой планете. Кроме вас есть ещё и нормальные добрые люди, также встречаются дети, старики. Ну, то есть — люди. И так как я не хотела бы, чтобы они пострадали из-за вашего слабого умишки, то нам надо решить эту ситуацию.

Решить её можно двумя способами. Во-первых, для того чтобы вы понимали, сборище безмозглых остолопов: я являюсь потомком того человека, которого вы раскопали. Чтобы вам, слабоумным, было совсем всё понятно — я, естественно, ни от кого, ни от каких участковых и прочей местной биологической гнили информации о том, что вы раскопали могилу, не получала.

Я получила ту силу, которую местные жители веками пытались удержать при помощи тех самых верёвок, о которых я уже говорила. Но для вас это набор букв без всякого смысла, ибо смыслы не располагаются в ваших круглых шарах, которые не очень аккуратно поддерживают ваши зубы, чтобы вы могли потреблять всякую дрянь, которую называете жратвой.

Мне эта сила, которая теперь разрывает мне грудь и голову, не сдалась сто лет в обед. Я избегала этого наследства, как могла. Да, собственно говоря, как и многие из моих предков. И вот, благодаря вам, пенькам бородатым, теперь я должна таскать в себе эту радость. Теперь я тот самый сосуд, который со временем также надо будет обматывать верёвками.

К несчастью вашего, видимо, уже недолго ещё существующего мира, никто из ныне болтающихся по этой грешной планете не в курсе, кто что делает, зачем и почему. Так что ваш бесполезный и окончательно отупевший мирок проживёт, видимо, ровно столько, сколько проживу я.

Долго не буду объяснять, зачем мне нужен тот, кто дал распоряжение строить эту вашу кривую, некачественную дорогу, которая, естественно, потрескается и развалится — так же, как потрескался и развалился ваш мозг, когда вы плавно переходили из детского состояния в подростковое, глядя на своих давно выживших из ума родителей.

Скажу одно: за то, что данная могила потревожена, сила, которая из неё была освобождена, хочет получить воздаяние. За такие вещи мстят, и с этим я не могу спорить. Месть всё равно состоится, и не в моих силах её сдержать, потому что это месть не от меня. Идёт она от прежнего сосуда, которого так мило похоронили в двух местах: одну часть закатали в асфальт, ещё часть где-то там, в яме, на радость ближайшей собаке, которая её раскопает.

Так вот, тот, кого вы таким милым образом решили потревожить, хочет в ответ потревожить вас — и потревожит в любом случае. Либо он потревожит всех, кто собрался в этой комнате — кстати говоря, секретаршу тоже, да, в общем-то, и всех остальных, которые вас знают, которых знаете вы, кто для вас дорог, те, кто решил устроить эту дорогу, кто подписал, кто согласовал... Скажу мягко и добродушно: живых не останется никого.

Но можно поступить иначе. Я с духом, конечно же, могу договориться — и помрут только те, кто принял это решение. Возможно, люди это высокопоставленные, так что готовьтесь: начальство у вас поменяется. Для совсем умственно недоразвитых, то есть для вас, я скажу ещё проще: или сдохнете вы все, или вы ткнёте пальцем в главного виновного, а дальше — не ваше дело. Просто забудьте, что здесь было, и, как говорится, молитесь, молитесь и молитесь.

Парень замолчал. В комнате Никиты наступила гнетущая, вязкая тишина, нарушаемая лишь далеким гулом автострады за окном. Парень судорожно выдохнул, вытирая рукавом холодный пот со лба.

— И что дальше? — тихо спросил Никита, переводя взгляд на гостя. — Выдали главного?

— Да кто ж в такое поверит на месте? — горько усмехнулся парень. — Михалыч ей охраной пригрозил, наорал в ответ. Она сплюнула, крутанулась так, что куртка кожаная затрещала, и вылетела из вагончика. Мы еще посмеялись, мол, сумасшедшая городская, весна близко, вот обострение и случилось. А через два дня... Приехало окружное начальство. Глава района, комиссия, приёмка первого участка трассы. Торжественный момент, мать его...

Глаза парня расширились от заново переживаемого ужаса. Руки, держащие шапку, затряслись крупной дрожью.

— Бульдозер Володьки стоял на пригорке. Заглушенный. Ключи зажигания на панели лежали, мы сами видели. Он сам завёлся. Рванул с места, взревел мотором так, словно в него бес вселился, и попёр прямо на толпу чиновников. И аккурат этого главу района намотал на гусеницу... А потом ещё полчаса, пока мы в ступоре стояли, ползал взад-вперёд, вкапывал его в грунт, так что потом собирать нечего было. Володька прыгал в кабину, рычаги рвал на себя — трактор не слушался, пер сам по себе, как заговоренный.

Парень замолчал, ловя ртом воздух.

— Приехал следователь. Показания всех работяг взяли, кто присутствовал при разговоре. Они все дают схожие показания. Даже психологи смотрели — сговор не наблюдается. Явно, что это было что-то такое…

Парень подался вперед, заглядывая Никите прямо в душу:

— Менты дело закрыли как несчастный случай. Короткое замыкание в проводке трактора, понимаешь?! Им так проще, чтоб проблем не иметь. Но мы-то знаем, что это она сделала! Она ведь обещала вернуться за остальными, если заказчика не уберем. Помоги нам, Никита... Земля ведь реально слухом полнится, что ты такие узлы рубить умеешь.

Никита медленно поднялся со стула. Подошел к окну, за которым раскинулся огромный, самодовольный, стеклянный мегаполис. На его губах снова появилась сухая, циничная усмешка. Прошлое догоняло его в самых неожиданных обличьях.

Он повернулся к парню, застегнул плоский рюкзак и привычным движением проверил тяжелый крест на веревке под курткой.

— Где, говоришь, находится это кладбище? — спокойно спросил Никита. — Пиши адрес. А я поищу эту воительницу…

Глава 7

Парнишка, надо сказать, мне понравился. Было в нем что-то живое, искреннее, без столичного двойного дна. Он быстро ко мне привык, и это оказалось взаимно. С людьми из глубинки так часто бывает: если уж начинают доверять, то открываются сразу, без остатка, выворачивают душу напрочь.

Парень вроде деловитый, работяга — ждешь от такого простого, приземленного отношения к жизни, мыслей о зарплате да о бабах. Однако нет. Он не только спокойно принимал то, что мир устроен куда сложнее, мрачнее и паскуднее, чем кажется большинству обывателей, но и готов был во всю эту чертовщину впрягаться.

Поначалу я думал, что буду заниматься делом в одиночку. Пару раз мне уже приходилось решать подобные вопросы — люди как-то выходили на меня, просили помочь, когда официальные инстанции умывали руки. Те первые заказы поймали меня на распутье, когда я балансировал на грани жесточайшего, глухого депресняка и банально не знал, куда себя деть, чтобы не сойти с ума. Чужие черные истории меня тогда отвлекли. Залез по уши в чужую грязь — и это вернуло хоть какую-то паршивую осмысленность существованию. И вот, не успел я толком перевести дух, как является этот парнишка. Звать его, кстати, Серегой.

Я думал, он просто скинет на меня проблему, переведет стрелки и уедет по своим рабочим делам. Но не тут-то было. Сам напросился.

— Поеду, — говорит, — с тобой. Все покажу и расскажу на месте, один ты там хрен что найдешь.

В общем, оставил я его отсыпаться на своей съемной квартире в городе, а сам отправился вычислять ведьму — ту самую бизнес-вумен, что приезжала к ним на объект и наводила шороху.

С некоторых пор я таких, как она, за версту чуял — кожа на затылке чесаться начинала. И когда вошел к ней в лощеный офис, сразу понял: она меня тоже почувствовала. Воздух в кабинете будто разом загустел. Объяснять ничего не потребовалось, маски были сброшены в секунду. Она сама рассказала мне историю своей семьи, без утайки, глядя прямо в глаза. О том, как из поколения в поколение передавалось их проклятое, тяжелое наследство. Клялась, что никогда не хотела этим заниматься — как ее мать и покойная бабка. Время сейчас другое, бизнес, контракты, жизнь идет своим чередом, зачем ей древняя, пахнущая сырой землей чертовщина? Не скажу, что я поверил ей на все сто процентов — бизнесменам вообще верить нельзя, а породистым ведьмам тем более, — но дурного предчувствия, глухой опасности она во мне не вызвала.

А может, меня просто сбило с толку то, насколько мощно от нее фонило. Так со мной еще не было. Сила в этой бабе таилась приличная, тяжелая, удушливая. Пожалуй, ее можно было поставить на один уровень с той самой первой ведьмой из моей прошлой жизни. С той, с болот... Которая осталась во мне навсегда, въелась под кожу и до сих пор ворочалась внутри по ночам.

В общем, слова тут особо не подберешь. Я поверил, что сама коммерсантка ничего злого не замышляет, ей эти убытки на стройке да даровые смерти даром не сдались. Если на объекте и творится чертовщина, то виной всему ее покойная прапрабабка. Видно, Серегины работяги на автобазе действительно разворошили старую могилу, сковырнули ковшом то, что трогать не следовало, и выпустили дух, который теперь лютует на строящейся трассе. А там, как ни крути, живут люди. И неплохо бы их защитить, пока этот дух крови не распробовал в полную силу.

Вернувшись домой, мы с Серегой наскоро перекусили, чем бог послал. Потрещали на кухне за жизнь, перемыли кости политикам и телевизионным говорунам — все как у людей, обычный мужской разговор под сигаретный дым. По телевизору-то они только о нас и думают, ночами не спят, а на деле выживать приходится самим, в одиночку. Сереге вот работать надо, объект сдавать. А для этого неплохо бы, чтобы взбесившиеся, заглохшие трактора сами собой не заводились и не наматывали на гусеницы начальство, работяг и уж тем более секретаршу, которая, по его словам, была у них на стройке местной королевой красоты. Такого допускать ни в коем случае нельзя, красивых девок и так мало осталось.

По ходу дела он рассказал про свою бабку — мол, она перед самой смертью передала ему какую-то силу. Известная деревенская легенда, в любой глуши услышишь: колдун или знахарка не может уйти в мир иной, пока не отдаст свой дар кому-то живому, иначе будет умирать долго и в страшных муках. Бабка его лежала в районной больнице, доходяга, никто к ней особо не заходил, а Серега оказался единственным из родни, кто навестил. Она на него глянула, за руку подержала — и тут же откинулась с миром.

Я слушал его, прихлебывая остывший чай, и молча кивал. Но, как я уже говорил, в последнее время я предпочитал верить не сказкам, а собственным ощущениям. А от Сереги ничем таким не пахло. Вообще. В отличие от той ведьмы в офисе, от которой буквально разило потусторонним холодом и грозой, Серый был самым обычным, нормальным, крепким крестьянским парнем. Пахло от него соляркой, дешевым табаком и потом. Верит, что ему что-то там передано по наследству? Ну и дай бог ему здоровья, пусть считает себя избранным, если так легче. Лишь бы это «что-то» у него настоящие твари с мясом не отобрали. А чтобы этого не случилось, надо съездить и побыстрее разобраться с доисторической болотной черепушкой, пока она делов не натворила. Нет проблем, разберемся. Ковш экскаватора против старой магии — весомый аргумент, если уметь им пользоваться.

Добирались не то чтобы долго, но вымотались прилично. Три часа тряслись на жестких сиденьях в загаженной электричке до поселка городского типа, а оттуда — пешком по разбитому, раскисшему бездорожью, ближе к его родной деревне. Сапоги тонули в грязи по лодыжку. Серега, тяжело дыша, предлагал сначала переночевать у него, переждать темное время, но я согласился лишь наполовину. Поесть — можно, горячая жижа сейчас не помешает, а вот насчет ночлега я сразу, жестко отрезал: резину тянуть не будем. Время против нас. Как только стемнеет, сразу двинем туда, где они рыли дорогу.

Он остановился, посмотрел на меня с искренним, глуповатым удивлением. Очевидный вопрос так и читался в его круглых глазах, поэтому я ответил коротко, не дожидаясь расспросов:

— Ночью лучше.

— Ну, если лучше, значит лучше... — как-то сипло согласился он, хотя в голосе сквозь зубы сквозило отчетливое сомнение и страх перед темнотой.

— Ночью ведьмы сильнее, — ответил я прямо на его невысказанные мысли, перекидывая рюкзак на другое плечо. — Но зато и найти их проще. Фонит от них так, что слепой увидит.

— Так какой смысл их искать, если они сильнее? — резонно парировал он, утирая нос рукавом куртки. — Не проще дождаться утра, пока они... ну, ослабнут?

— Смысл хотя бы в том, что ночью ты вообще сможешь ее обнаружить и ударить первым. А днем будешь ходить кругами по лесу, как дурак.

— Так они же могут сделать так, что ты об этом сильно пожалеешь... На своей территории-то.

Я остановился и посмотрел на него сверху вниз.

— Если они захотят сделать так, чтобы ты об этом пожалел, Серега, ты и днём об этом пожалеешь. С тем же успехом. Поверь мне на слово.

— Ну так-то да... — не очень охотно, через силу согласился он, шмыгнув носом.

Мы потащились дальше, чавкая сапогами по раскисшей, серой дороге, и наконец подошли к покосившейся калитке Серегиного дома. Он толкнул ржавую дверь, пропустил меня вперед и зашел следом. Тотчас из деревянной будки в углу двора пулей выскочила здоровенная лохматая собака, с треском натянулась тяжелая цепь. Пса чуть не разорвало на куски от дикого смешения чувств. Серегу он желал проглотить целиком от обожания и преданности, а вот меня — встретил со специфическим, нехорошим интересом. Зверь нутром почуял, что за гость пришел в дом. Поэтому кобель одновременно и оглушительно гавкал, заходясь хрипом, и припадал на передние лапы, едва не писаясь от восторга и паники. Столько событий и таких полярных запахов несчастной дворовой животине редко выпадало в одну секунду. Серега только рукой на него махнул, цыкнул, коротко скомандовав: «Место, дурак!», и повел меня по дощатому крыльцу в дом.

Быт у парня был самый что ни на есть простейший, холостяцкий, без изысков. Сразу при входе стояла массивная кирпичная печь, повернутая к нам закопченной топкой. Справа — хлипкая дверь в единственную комнату. Тыловая печная стена с дымоходами как раз служила перегородкой и отдавала тепло внутрь жилого пространства. Сама комната была большая, просторная, с высокими потолками, но вековой, глухой беспорядок напрочь съедал это пространство. По углам валялись какие-то запчасти, спецовка, немытая посуда и старые журналы.

— Ну что, похаваем? — спросил Серега, сбрасывая куртку прямо на колченогий стул у печи.

— Да, можно, — согласился я.

Желудок от долгой ходьбы уже сводило тугой судорогой. Я на автомате подошел к колченогому обеденному столу, сел на заскрипевший стул и бросил перед собой тяжелый походный рюкзак. Расстегнул молнию, выгреб на клеенку все то, что у меня всегда было при себе наготове — мой рабочий комплект, неприкосновенный запас. Самые главные ингредиенты и опасные вещи я, понятное дело, носил на теле, в плотной поясной сумке, туда соваться посторонним глазам не стоило, там перебирать было нечего. А вот дорожный скарб разложил.

Я медленно, предмет за предметом, выкладывал перед собой свой нехитрый инструмент. Серега замер. На столе появился старый, тяжелый железнодорожный костыль, кованый, покрытый темным налетом ржавчины. Следом легли стеклянная баночка с крупной четверговой солью, несколько сплетенных вручную из суровых ниток бичевок-ловушек, жесткая крапивная бечевка, завернутая в чистую тряпицу, мощный тактический фонарик и складной швейцарский нож. Рядом я положил маленькое карманное зеркальце в металлической оправе, зажигалку и пару коробков спичек. Зашуршали две пластиковые баночки от лекарств — одна еще полуполная, вторая совсем пустая, обычные сильные таблетки от головной боли, которая в последнее время мучила меня все чаще. Ну и, конечно, самое главное, без чего я не выходил из дома: потрепанный блокнот в кожаном переплете и огрызок простого карандаша.

Серега, суетившийся было у плиты с чайником, коротко глянул на этот натюрморт. Отвернулся, загремел посудой, но затем снова повернулся, окончательно проиграв бой собственному любопытству. Вытерев руки о штаны, он уставился на кованый костыль.

— Это что... заговоренные предметы какие? Экзорцизм, типа?

Я медленно посмотрел на него снизу вверх, задумчиво, тяжелым взглядом. Прижал губы, решая, стоит ли ему знать лишнее.

— Ты ведь наверняка, пока меня искал, интересовался у своих местных гадалок, кто она такая может быть? Местная эта покойница. Ну, колдунья. Ты же не просто так на меня вышел, Серег.

— Ну да... — парень замялся, переступил с ноги на ногу. — Поспрашивал у баб в поселке. Кое-что баяли.

— И кто она такая, думаешь? Вот эта, которая у вас здесь на трассе захоронена. Что за ведьма, какие стихии держала? Чем дышала?

Он пожал плечами, набычился и качнул головой.

— Вот тут тебе честно не скажу, не упомню. Но судя по тому, что на объекте творится, она как-то умеет техникой крутить. Управлять тракторами этими проклятыми, чтоб они сами по себе заводились.

— Если верить ее городской праправнучке из офиса, — я криво усмехнулся, ковырнув ногтем ржавчину на костыле, — то, когда эта бабка жила и в землю ложилась, о тракторах и двигателях внутреннего сгорания в этих краях еще даже не задумывались. Она другие вещи крутила. Землю и кости. А техника — это так, побочный эффект.

— Да, это верно... — смутился Серега, почесав затылок. — Прогресс, мать его.

— Ладненько, так и запишем, — я раскрыл блокнот и сделал короткую пометку карандашом. — Пока нам о ней толком ничего не известно. Идем вслепую.

Серега отвернулся обратно к плите и торопливо занялся готовкой, радуясь возможности сменить тему. Он достал из допотопного холодильника старую чугунную сковороду, на которой сиротливо застыл вчерашний ужин — остатки жареной картошки с какими-то сероватыми кусками домашней тушенки или сала, со своего места я толком не рассмотрел. Зажег газ, по дому пошел густой, жирный запах пережаренного лука. В какой-то момент, минут через пять, когда картошка уже весело зашкворчала, он снова бросил быстрый взгляд через плечо и поинтересовался в очередной раз, прощупывая почву:

— Слышь... А может, мы немножко сегодня гульнуть можем? За встречу, за знакомство, у меня и четвертинка есть. Обмоем это дело. А завтра с утреца, как рассветет, сразу прямо туда, на трассу? А?

— Мы сегодня прямо туда, — тихо, но отчетливо пробубнил я себе под нос, даже не подняв головы, продолжая методично ковыряться карандашом в своих старых записях.

— Так ведьмы же ночью беспощадны, ты сам сказал! — Сергей аж обернулся, держа в руке засаленную прихватку. — Ломиться к ней в самую темноту...

— Они и днем не целоваться лезут, — отрезал я, переворачивая страницу.

— Но днем они вроде слабее... Ослабевают же, от солнца, от света? — с тупым, мужицким упорством продолжал давить Сергей, цепляясь за призрачную надежду остаться дома под одеялом.

— Если я правильно понимаю ситуацию, — произнес я с расстановкой, аккуратно закрывая блокнот и кладя на него ладонь, — твой трактор, который работягу придавил, завелся вовсе не ночью?

Серега осекся. Повисшая в комнате тишина нарушалась только треском остывающих дров в печи и шипением масла на сковороде.

— Ну... Какое ночью. Днем. Аккурат после обеда, в начале третьего.

Я медленно повернул голову и посмотрел Сереге прямо в глаза — тяжело, без мимики. Парень замер, сглотнул слюну и все правильно понял. Хваленая бабкина сила, если она и была, внутри него сейчас позорно молчала.

Он покорно кивнул, тяжело, обреченно вздохнул и произнес:

— Да. Наверное, ты прав. Ночью так ночью.

Мы молча жевали картошку. Серега угрюмо гипнотизировал свою тарелку, а я смотрел в окно. Хорошее, в общем-то, место. Раздолье, если бы не дрянь, которая тут завелась. Окно из просторной, но захламленной комнаты выходило прямиком в поле, за которым вдалеке темной стеной поднимался глухой лес.

— Там, за лесом, дорогу строят? — спросил я, нарушая тишину.

Он оторвал взгляд от еды, проследил за моим направлением, коротко мазнул глазами по стеклу и снова уткнулся в тарелку.

— Ну да.

— Хорошо вам теперь, трасса будет, — я попытался немного разрядить обстановку, хоть на душе и скребли кошки. — Магазины откроются, супермаркеты сетевые зайдут. Цивилизация.

— Ага, — с глухим сомнением выдавил Серега.

— Будете на своих тракторах по асфальту рассекать.

— Да уж, точно, — протянул он, и по его натянутой, бледной улыбке было видно, как у парня поджимаются хвост и коленки. — От ведьмы если только удирать...

Я едва сдержал усмешку. Как ни крути, Серега мне реально нравился. Простой как три копейки, все эмоции на лице написаны, ничего спрятать не умеет.

Я еще немного посмотрел на темнеющий горизонт, а потом перевел взгляд на него. Парня надо было спасать от его собственного упрямства.

— Слушай, Серый. Тебе вообще не обязательно со мной тащиться. Мне, по идее, для первого раза надо только осмотреться на месте. Что называется, прислушаться, принюхаться к пространству.

— Ага, — не поднимая головы, отозвался он.

— А ты здесь из окна меня караулить будешь. Зажжешь вон свою лампу керосиновую, если что — маяки мне подавать станешь. Ответственная работа.

— Ага.

— Да не парься ты, — я помолчал, давая ему шанс зацепиться за спасительную соломинку. — Поверь, если я с ней один не справлюсь, то вам тут всем, всей деревней, лучше шмотки скручивать и бежать без оглядки. Мое присутствие рядом тебя не спасет.

— Днем бы оно как-то поспокойнее было... — еле слышно протянул он, продолжая ковырять вилкой остывшую картошку.

Он опустил голову еще ниже, словно показывая, что говорит это вовсе не мне, а так — чисто сам с собой ведет беседу. Мол, я не навязываюсь, но уже в третий раз свою идею аккуратно проталкиваю, вдруг до тебя дойдет.

Я вновь повернулся к окну. Сумерки за стеклом сгущались стремительно, прямо на глазах. Я поднял взгляд выше, к небу. Сгущалась не только темнота. Дневные рыхлые облака налились свинцом, сгрудились в плотную массу, потяжелели. Нехороший знак. То ли из приоткрытого окна мертвенным холодом повеяло, то ли предчувствие дурное ворохнулось в груди, то ли это Серегин липкий страх мне передавался.

В этот раз я глянул на него уже с легкой злостью. Начинало откровенно раздражать его глухое, трусливое нытье: и идти боится, и отпустить меня одного не может.

Я звякнул часами. Дело шло к одиннадцати вечера. Пора.

— Короче, так, — отрезал я, прекращая этот затянувшийся ужин. В последний раз проверил застежки на рюкзаке, медленно поднялся из-за стола и накинул лямки на плечи. — Ты, Серег, сиди здесь и смотри в окно. Увидишь, что на трассе или в поле происходит что-то странное, сразу вызывай... Не знаю даже, кого. Скорую, пожарных, полицию. Ну или сразу команду ритуальных услуг, если совсем все плохо будет.

Я развернулся и решительно двинулся к выходу. Уже у самой двери обернулся и чертыхнулся: Серега резко отодвинул тарелку и мелкими шажками, торопливо засеменил за мной следом.

Я наотмашь махнул рукой, останавливая его.

— Серега, я не шучу. Ты остаешься здесь. Мне нужны зоркие глаза снаружи, на чистой территории. В конце концов, если меня прижмет, хоть помощь сможешь позвать. Я же, блин, не знаю, что нас там ждет! Ты думаешь, это прогулка легкая? Я понятия не имею, с чем столкнусь. Но у меня есть определенная защита, о которой тебе знать не надо, да ты и не поймешь ни черта.

— Ничего... Мы тут, в деревне, кое-что тоже понимаем, — упрямо буркнул он, не уходя назад.

— Ну, раз понимаешь, значит, уяснил задачу? Стоять у окна и ждать.

— С тобой я пойду, — глухо, набычившись, повторил он себе под нос.

— Серег.

— Давай, одевайся, обувайся, — парень вдруг вскинул голову, и в глазах его промелькнуло жесткое, чисто мужицкое упрямство. — Я не маленький, сам могу решение принять.

Я тяжело выдохнул. Понял, что добром его не остановить.

— Серег, ты в одном очень сильно прав. За весь этот вечер ты несколько раз попал прямо в точку. Ведьмы ночью действительно сильнее. А ведьма на болоте, на воде или в глухом лесу — сильнее втройне. Это ее места, ее родная стихия. Она там из тебя в два счета узел завяжет и на ветке дерева сушиться подвесит. Братан, давай без этих глупых подвигов.

— Обувайся давай, — упрямо повторил он, потянувшись к своим сапогам.

— Ну, как знаешь, — я понял, что тратить драгоценное время на уговоры больше нельзя. — Но только давай сразу условимся. У меня есть одно жесткое, железное правило. И ты должен согласиться на него раз и навсегда, вот прямо сейчас, на этом берегу.

— Чего за правило? — он замер с сапогом в руках.

— Там, — я медленно качнул головой в сторону темного окна, за которым чернело поле, — ты делаешь только то, что я говорю. Беспрекословно. Всю свою взрослость и гордость ты сейчас оставляешь в этом доме. Там мне твоя бравада не нужна, она тебя погубит. И воспоминания о своей покойной бабуле ты тоже там из головы выкинь. Забудь.

Я чуть наклонился к нему, сокращая дистанцию, и со злобным, тихим шипением процедил прямо в лицо:

— Поверь мне, Сережа. Если бы она тебе перед смертью передала хоть каплю настоящей силы, я бы это почувствовал, едва переступив порог. Ты нормальный, крепкий мужик, но силы у тебя — только дороги строить да солярку заливать. С ведьмами воевать ты не умеешь. Давай без обид. И я в последний раз задаю тебе вопрос, больше уговаривать не буду. Останешься здесь — и от этого пользы будет в тысячу раз больше. Пойдешь со мной — делаешь ровно то, что я прикажу. Шаг вправо, шаг влево — разворачиваюсь и ухожу. Понял?

— Разберемся... — качнул он головой.

— Не «разберемся», твою мать! А «делаю все, что ты говоришь». Повтори.

Серега сглотнул, глядя на мое перекошенное лицо, и наконец сдался:

— Хорошо. Делаю все, что ты говоришь.

Я постоял еще несколько секунд, молча созерцая это бестолковое, чисто деревенское упрямство. Потом молча развернулся, сел на скамью и начал затягивать шнурки на своих берцах. Выхода не было — придется тащить этот балласт с собой.

Глава 8

Мы обогнули дом Сереги и направились прямиком через поле.

Занятие это было паршивым. Ноги то и дело увязали в жирной, чавкающей жиже, которая так и норовила оставить нас без обуви. Спасала только старая, пожухлая трава: ее переплетенные сухие стебли создавали хоть какое-то подобие плотной подушки, позволяя не провалиться в эту болотистую грязюку по самое горло. Тем не менее, продвигались мы медленно. То и дело приходилось останавливаться, балансируя на одной ноге, и наводящими ужас пинками сбивать тяжелые комья грязи, налипшие на берцы. Каждая нога весила по пуду.

Поначалу Серега шел молча, сосредоточенно сопя и угрюмо глядя себе под ноги. Но по мере того, как мы приближались к чернеющей стене леса, его, похоже, начало накрывать нервным словесным поносом. Постепенно он начал оживляться, пытаясь разогнать тишину. Сначала негромко поинтересовался, какой все-таки смысл идти именно ночью. Не дождавшись от меня ответа, он нисколько не расстроился и тут же выдал следующий вопрос — давно ли я вообще занимаюсь подобным ремеслом. Снова натолкнувшись на глухое молчание, Серый легко перескочил на другую тему.

Его понесло в воспоминания. На ходу, тяжело дыша, он начал рассказывать, как раньше их деревня хорошо жила, как развивалось приусадебное хозяйство, как старики ни в чем не нуждались. Хвалил прошлое на все лады, сокрушаясь, что сейчас все куда-то катится к чертям и все сломалось. Оказывается, в их деревне когда-то даже своя механизированная колонна была, трактора ровными рядами стояли. А сейчас что осталось? Да ровным счетом ничего. Из молодежи — три калеки, да и те спиваются от безделья. Кто поумнее — перебрался в райцентр, кто-то вообще умотал в Москву на заработки.

Я шел, не перебивая, но и не поддерживая этот поток тоски по ушедшей цивилизации. Голос Сереги тонул в шорохе наших шагов и хлюпанье грязи.

Когда лес наконец навис над нами, окончательно закрывая собой добрую половину ночного неба, Серега вдруг резко замолчал. Помедлил секунду и спросил совсем другим тоном — тихо, с какой-то затаенной обидой:

— Слышь... А ты серьезно тогда говорил? Ну, что не чувствуешь во мне никакой силы?

Я остановился, повернул голову и некоторое время молча смотрел на его размытый в темноте силуэт. В этот момент я уже вовсю настраивался на свои ощущения, внутренний радар медленно разворачивался, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы просто осознать, о чем он вообще толкует. Поковырявшись в памяти, я выудил из осколков его постоянного дорожного блеяния этот последний вопрос.

Именно на него я сейчас мог ответить точнее всего. Перед самой границей леса внутренний слух обострился, я был настроен особенно тонко, ловил малейшие колебания воздуха. И от Сереги по-прежнему не шло ровным счетом ничего. Полный ноль. Никакого фона.

— Нет, — коротко ответил я, глядя ему прямо в лицо. — Не чувствую. Вообще ничего.

— Но просто... как же так-то? — Серый растерянно топтался на месте, размазывая грязь. — Старуха ведь перед смертью... Она точно говорила, что видит во мне... Ну, это. Что я принять должен.

— Серег, — жестко перебил его я, хватая за плечо. — Завязывай. Мы сейчас войдем в лес, и там надо быть особенно внимательным. Зубы на полку, уши топором. Постарайся настроиться на тишину.

— Да как тут настроишься... — выдохнул он, ссутулившись. — Если во мне нет никакой силы, то какой от меня прок? Не сильно-то я тебе помогу, если что-то начнется. Торчу тут как пень.

— Если чувствуешь себя лишним, можешь прямо сейчас развернуться и пойти обратно к своей сковородке, — ровно сказал я. — Но что касается помощи — ты ошибаешься. Когда я настраиваюсь на чужую чертовщину, мне как раз очень нужно, чтобы рядом был кто-то заземленный. Тот, кто смотрит на мир обычными, нормальными человеческими глазами и не ловит чужие глюки. Понимаешь? Ты мой якорь.

— Ну, обычными-то я могу... — Серега шмыгнул носом и немного приободрился. — Посмотреть — это я запросто.

Он повернул голову и глянул на нависающую, черную как деготь тьму между деревьями. Поморщился, поежился от подступившего к куртке сырого холода.

— Только куда ж там смотреть, а? Темнота — хоть глаз выколи.

Он поднял голову выше, всматриваясь в прорехи между верхушками сосен.

— Даже луны нету. Хоть бы звездочка какая.

Я тоже посмотрел вверх. Небо над нами было наглухо, плотно запутано в тяжелой, монолитной туче. Странно, что при такой духоте и тяжести до сих пор не шел дождь. Вообще, во всем этом пейзаже сквозила какая-то противоестественная, пугающая странность: грозовое, налитое свинцом небо сочеталось с абсолютно сухим, неподвижным воздухом. Не было того, что обычно сопровождает такую погоду — ни малейшего ветерка, ни предгрозовой липкой влажности, когда кожа сразу становится сырой. Погода перед бурей всегда дышит, меняется, а тут воздух будто засахарился, замер. Словно на небе просто взяли и с грохотом захлопнули какие-то тяжелые железные ворота. И все. Нас заперли в этой коробке.

— Ладно, — сказал я, сбрасывая оцепенение и поудобнее перехватывая лямку рюкзака. — Потопали.

Я сделал первый шаг и углубился под своды деревьев.

Серега двинулся следом, напоследок активно и шумно оббивая грязь с сапог о придорожную корягу. Нам повезло — как только началась лесная трава, под ногами наконец появился более-менее уверенный, твердый грунт, сплетенный и удержанный мощными корнями вековых деревьев. Но темнота здесь, под хвойным навесом, стала совсем жирной, осязаемой. Она буквально лезла в рот и глаза.

Тащиться через лес оказалось еще сложнее, чем продираться по раскисшему полю. Тьма здесь стояла непроглядная, жирная, хоть ножом ее режь. Наши карманные фонарики, конечно, хоть как-то рассекали этот мрак, но их узкие, дрожащие лучи слабо спасали от хлестких ударов веток по лицу. Под ногами постоянно выворачивались скользкие корни, кочки и скрытые палой листвой ямы. То и дело приходилось балансировать, ловя равновесие — в такой темноте ничего не стоило свернуть себе если не шею, то ногу.

На ходу я время от времени свободной рукой трогал нательный крест на груди. Дерево было холодным. Приходилось признать: никакого потустороннего присутствия, никакого ведьминского фона или остаточного следа магии здесь пока не ощущалось. Пусто.

Наконец деревья впереди начали редеть. Лес заканчивался не плавно, а как-то рвано, неестественно — словно обрубок на оторванном живом органе. Под ногами стали попадаться первые следы человеческого вторжения: глубокие, заплывшие грязью колеи от тяжелых гусениц, поваленные техникой сосны, содраная кора. Одно мощное дерево было просто переломлено пополам, щепки торчали во все стороны, как белые кости. Изначально лес не должен был здесь заканчиваться — его бесцеремонно обрубили, вычистили и вырезали под корень ради цивилизации, для строительства новой трассы. Живые деревья сменились мертвыми пеньками и хаотичным валежником. Мы шагнули из живого леса прямо в этот мир смерти и раскорчеванных костей земли.

Я остановился, вновь осмотрелся по сторонам и машинально потрогал пальцами крест под курткой. Прижал губы. Повернувшись, я посмотрел на притихшего Серегу.

— Куда дальше? — спросил я.

Он не ответил голосом, лишь молча ткнул пальцем куда-то в сторону, во мрак. Я проследил за направлением луча его фонаря.

— Ну ладно, — тихо буркнул я себе под нос. — Веди.

Мы прошли еще метров двести. Характер грунта изменился — вместо лесной подстилки под сапогами заскрипел крупный щебень вперемешку с серым строительным песком. Собственно, мы вышли на саму полосу активного строительства.

— Слышь, — негромко спросил я, шагая рядом с парнем. — А стройку разве не остановили? Следствие же идет, расследование. Все-таки целый чиновник погиб, фигура.

— Останавливали, — вполголоса, косясь на темноту, отозвался Серега. — Неделю всего постояли, пока следователи из района приезжали да бумажки писали. А потом сверху цыкнули — и снова разморозили. Сроки горят, деньги-то огромные. Кто ж из-за одного покойника такую кормушку закроет.

Мы пересекли будущую проезжую часть — широкую, раскатанную техникой просеку — и начали спускаться под уклон, забирая сильно вниз. Вот тут-то под ногами снова захлюпало, потянуло гнилостным, застойным запахом: начались те самые болотные места. На кочках проступила ржавая, маслянистая вода. В какой-то момент я заметил, что Серега начал заметно отставать, то и дело притормаживая и пугливо озираясь.

Я обернулся, поймав его в луче фонаря.

— Чего, Серег? Боязно?

— Да нет... — неуверенно протянул он, хотя по голосу было слышно, что парень готов дать стрекача при первом же шорохе. — Просто здесь... ну, болото же. Трясина. Оступиться можно на раз-два, засосет враз.

Я огляделся вокруг. Мрак по-прежнему стоял мертвый. Редкие строительные фонари, для которых протянули временные провода на столбах, остались далеко позади, в районе основных земляных работ. А здесь, в низине, тьма снова смыкалась над нами плотным куполом. Нам опять пришлось полагаться только на свои фонарики.

Вокруг из черных кочек торчали блеклые, жухлые клочья высокой травы, похожие в темноте на волосатые макушки каких-то подземных великанов. Между ними зловеще поблескивали черные, неподвижные блюдца стоячей воды. «Да уж, оступиться здесь и правда не хотелось бы», — подумал я, осторожно нащупывая носком берца твердые участки.

Мы углубились в эту жижу еще метров на двадцать. Я снова оглянулся и понял, что Серега замер на одной из крупных кочек, наотрез отказываясь идти дальше. Он молча вытянул руку и указал фонарем нужное направление. Я проследил за скользнувшим лучом: свет выхватил из темноты поваленное, вывороченное с корнем старое дерево, а прямо рядом с ним — свежую, грубо разглаженную гусеницами экскаватора кучу серой болотной глины.

Я аккуратно, стараясь не зачерпнуть сапогами жижу, перешагнул по скользким корягам и подошел к этому месту. Встал прямо на эту свежую насыпь. Развернулся и глянул на Серегу.

На его лице, надо сказать, не было ни грамма восторга от того, что я так бесцеремонно топчусь на пятачке, который, по его глубочайшему убеждению, укокошил их высокопоставленного чиновника. Физиономия у парня в этот момент — испуганная, с округлившимися глазами, да еще и комично подсвеченная снизу его собственным фонарем — выглядела настолько забавно, что я не смог удержать короткой усмешки.

Опустив свой фонарь, я посветил себе под ноги, медленно поводил лучом туда-сюда, внимательно присматриваясь к глине. Ничего. Обычная мокрая грязь.

Я вновь пощупал нательный крест, а затем перевел руку на запястье, проверив защитный амулет на кожаном ремешке. Тишина. Наш «радар» по-прежнему молчал, как убитый. Никаких вибраций, никакого потустороннего холода, ни единого намека на то, что здесь присутствует хоть какая-то чертова аномалия.

— Странно, — вслух произнес я, выпрямляясь.

— Что странно? — Серега аж шею вытянул от напряжения.

— Не может здесь вообще ничего не быть, — я нахмурился, раздраженно ковырнув носком сапога серый ком глины. — Место-то самое.

— Конечно, не может! — горячо зашептал Серега, опасливо оглядывая кусты. — Здесь же эту ведьму старинную и откопали. Трактор прямо по гробу гусеницей прошел, из него кости посыпались... Тут всё ею пропитано!

— Да это-то мне понятно, что ведьма, — раздумчиво протянул я, потирая подбородок. — И то, что правнучка ее в городе вполне себе силу имеет и фонит как не в себя — тоже факт. Но вот то, что прямо здесь, на месте ее оскверненной могилы, я вообще ничего не чувствую... Вот это по-настоящему странно. Словно вымели всё.

Серега помолчал секунду, переваривая мои слова, и вдруг на его лице отразилось слабое озарение.

— Так... подожди. Ты же и во мне тогда силу не почувствовал? — произнес он с какой-то глупой, облегченной радостью в голосе. — Получается, твой этот прибор внутренний... Ну, ошибаться может? Может, и тут просто не ловит?

Я снова не смог сдержать кривой ухмылки. Посмотрел на него с легким прищуром.

— Логично мыслишь, мерзавец. Пытаешься себя успокоить?

Серега смущенно шмыгнул носом и промолчал.

— Ладно, — я выключил на секунду фонарь, прислушиваясь к глухому ночному шуму болота, но, так ничего и не уловив, щелкнул кнопкой обратно. — Хорош лясы точить. Давай, показывай, куда вы ее кости закопали, когда с объекта унесли. Где это ваше тайное перезахоронение?

И мы двинулись дальше, еще глубже в черную, пахнущую тиной трясину.

Вообще само это место о многом говорило. По крайней мере, что касается характеристики местных работяг. Судя по проекту, эту заболоченную низину они должны были сначала приподнять, выровнять, отсыпать скальником и, может быть, капитально осушить. Но складывалось стойкое ощущение, что на технологию они тупо забили. Свежие следы от тяжелых бульдозеров виднелись лишь там, где была потревожена старая могила, да еще в нескольких местах чуть в стороне от основных работ — видать, пытались объехать. Но едва наткнувшись на кости и схлопотав первые неприятности, мужики решили плюнуть на это проклятое болото. Наверное, теперь их, так же как и Серегу, сюда под дулом пистолета не заставишь приблизиться. Оживший сам по себе трактор произвел неизгладимое впечатление на суеверный строительный люд.

Место, куда они наспех перезахоронили останки, обнаружилось на небольшом островке-возвышенности, метрах в пятидесяти от недостроенной дороги. Ох уж эти народные страхи, замешанные на глухой деревенской мистике... Из каких-то обломков досок работяги даже умудрились сварганить кривоватый крестик. Ну что ж, отдадим должное — сделали, что могли, попытались задобрить покойницу по православному обряду.

Я подошел к свежему холмику, остановился, дыша гнилым воздухом. Обернулся через плечо: Серега, естественно, близко подходить не думал, замер метрах в десяти, испуганно переводя луч фонаря с меня на могилу.

Я снова залез рукой под куртку и потрогал свой нательный деревянный крест. Вырезанная из осины плашка не меняла температуры, оставаясь привычно прохладной. То же самое касалось и тяжелого наручного амулета — кожа ремешка не зудела, металл не грелся. Вывод был простой и неутешительный: полное, абсолютное ничего. Штиль.

В то же время разум упрямо твердил, что здесь что-то быть должно. Не бывает дыма без огня. А может, эта городская ведьма в лощеном офисе мне просто ерунды наговорила? Наплела сорок бочек арестантов, пустила пыль в глаза. Может, и нет здесь никакой древней колдуньи. Приехала баба, увидела кости, поняла, что из этого можно раздуть миф, и заявила, что они потревожили ее великую прапрабабку. А сама параллельно навела на объект свои каналы. Вдруг у нее что-то личное было к этому погибшему начальнику? Бизнес, шантаж, бабки... А так — свидетелей-работяг припугнула, дело свое черное сделала, концы в воду, и теперь все думают, будто это старая черепушка из земли тракторами командует. А реальная колдунья тем временем преспокойно сидит себе в городе, крутит миллионными контрактами и в ус не дует.

Впрочем, версий в голове могло крутиться сколько угодно, но я, слава богу, не следователь из районной прокуратуры. Мое дело — выяснить на месте, фонит здесь нечистью или нет. И, собственно говоря, все на этом.

Моя минутная заминка была связана исключительно с тем, что я банально не знал, что делать дальше. Ну вот стою я посреди болота у чужой могилы. Что теперь — раскапывать этот несчастный череп, посыпать его солью и сжигать по всем канонам? Но это же, блин, не кино, а я ни разу не Дин Винчестер из сериала. Раз от земли не фонит, делать здесь вроде как нечего. Пора разворачиваться.

Некоторое время я стоял, размышляя и вглядываясь в кривой деревянный крест. И все-таки пришел к выводу, что раскопать могилу стоит. Сами кости в любом случае должны держать остаточную энергию, глубинную матрицу человека. Если даже сила ушла в землю или рассеялась вокруг, если она в принципе здесь была — на ощупь, вживую я это почувствую сразу. Вот тут я был уверен на все сто процентов, интуиция еще никогда меня не подводила.

Я резко повернулся и крикнул Сереге:

— Тащи лопату! Найди там где-то у вас на стройке, в будках или возле техники точно должна быть.

— Лопату? — сипло переспросил он из темноты, и его фонарь испуганно дернулся.

— Да! И давай побыстрее, шевели поршнями, я не хочу здесь всю ночь валандаться.

Он, тяжело дыша, похлюпал обратно в сторону строительных работ, а я присел на корточки перед холмиком. Приложил обнаженную ладонь прямо к сырой земле. Вроде ничего — обычная холодная грязь. Коснулся пальцами креста, торчащего криво и косо из насыпи. Тоже глухо.

И тут мне в голову пришла спонтанная, глупая мысль. А что, если этот свежевыструганный крест как раз и мешает? Что, если эти суеверные дураки-строители реально припечатали им те остатки силы, которые здесь были? К тому же, насколько я понимал, они ведь не все кости из-под гусениц собрали, часть наверняка в болоте осталась. Может быть, из-за этого силы тут кот наплакал, либо они ее просто распылили по низине. Никаких мощных, громадных мощей тут точно нет.

Но с другой стороны, точку в этом исследовании поставить было надо. Не зря же мы три часа в электричке тряслись.

Я резко подался вперед, ухватился за перекладину, с силой выдернул деревянный крест из холма и отшвырнул его в сторону, подальше в темноту. Он уныло плюхнулся в болотную жижу.

И в то же мгновение со стороны его падения донесся странный, жуткий звук.

Я резко обернулся, вскидывая фонарик и ловя лучом место всплеска. На том пятне, куда упала деревяшка, болотная жижа вдруг гулко, утробно ахнула и с каким-то мертвенным, глухим уханьем резко сомкнулась. Словно в этом месте только что камнем затонул огромный тяжелый гиппопотам. Из черной воды вырвался крупный пузырь гнилого газа. Будто что-то невидимое, но невероятно сильное и голодное в секунду втянуло деревянный крест глубоко в глухую трясину. Прямо с характерным хлестким хлопком. А затем из самой глубины, под нашими ногами, глухо и раскатисто зарокотало, будто просыпался подземный механизм.

Я медленно свел брови к переносице, понимая, что штиль закончился.

С другой стороны островка послышались торопливые, тяжелые хлюпающие шаги — это возвращался Серега с лопатой. Я повернул голову в его сторону, собираясь крикнуть, чтобы он замер, но именно в этот момент парень оступился на скользкой кочке.

С коротким вскриком он грохнулся навзничь. Железная лопата с глухим звоном вылетела из его рук и ушла в грязь. Фонарь выпал, покатился по мху в сторону, высвечивая безумные, мечущиеся тени. Ноги Сереги оказались в воде. И не просто оказались — болотная жижа вокруг него вдруг ожила. Он стремительно, с пугающей скоростью погружался вниз, словно его кто-то усердно тянул за лодыжки вглубь.

Я бросил быстрый, безумный взгляд назад, в сторону утонувшего креста. Но там уже всё было мертво и гладко — ни звука, ни движения, черное зеркало болотной воды затянулось.

Снова посмотрел на Серегу. Он уже ушел по пояс, отчаянно, судорожно цеплялся пальцами за скользкий зеленый мох. Но его скрюченные, побелевшие пальцы лишь беспомощно прорывали в грязи глубокие борозды. Болото засасывало его, как поршень. Не знаю, какой дикий ужас он в этот момент чувствовал, но держался парень молодцом — не выл, не звал маму, не кричал истошно, а просто молча, стиснув зубы, пытался бороться за свою жизнь.

Выматерившись сквозь зубы, я рванул с холма и бросился прямо к нему.

Я подоспел как раз вовремя. Серегу уже по самую грудь затянуло в глубь трясины. Его пальцы судорожно, ломая ногти, цеплялись за жидкий болотный грунт и редкие пучки тонкой травы, но гнилой мох безвольно рвался, не давая опоры. Затравленные, полные дикого ужаса глаза парня снизу вверх уставились на меня, зубы были сжаты до хруста.

Не тратя драгоценных секунд, я упал и протянул ему руку. Серега мертвой хваткой вцепился в мое запястье, а второй ладонью все еще пытался как-то отталкиваться от уходящей из-под ног земли. Я уперся и потянул изо всех сил, так, что в плече хрустнуло.

Толку не было никакого. Я лишь физически почувствовал, как сам сползаю по наклонной кочке, скребя коленями и свободной опорной рукой сгребая скользкую жижу. Теперь невидимый болотный поршень тянул нас обоих. Внезапно руку, за которую держался Серега, обожгло резкой, нечеловеческой болью. Я скривил рот от дикого напряжения, хрипя и пытаясь выдернуть парня из воды, но тут в запястье будто вонзились сотни ледяных игл. Острый, глубокий укус.

Мой защитный браслет на руке буквально вспыхнул, тускло засветившись во мгле. Глянув на него, я отчетливо различил, как темная кожа ремешка на глазах покрывается плотным слоем сизого инея. Поначалу мне показалось, что запястье жжет огнем, но в следующую секунду дошло: руку насквозь пронизывало замогильным, мертвенным холодом. Кости ломило так, что пальцы начали неметь. Я нажал сильнее, выжимая из мышц последний ресурс, но болото не отпускало. Серега продолжал погружаться. Черная, пахнущая тухлятиной вода уже подбиралась к его подбородку, заливая рот.

— Да что ж это такое... — выдавил я сквозь сжатые зубы и грязно, яростно выругался.

Судорожно перебирая ногами, чтобы удержаться на краю скользкого островка, я на секунду высвободил левую опорную руку и полез в поясную сумку. И, конечно же, по закону подлости, именно в этот момент все напрочь пошло наперекосяк. Молния на кармане заела, намертво застряв в ткани, не желая открываться. Не помня себя от ярости, я просто рванул ее с мясом, ломая пластиковые зубья. Сунул пальцы внутрь, нащупал заговоренный обережный камень — шершавый, со сколотым краем галтовник. Схватился за него, вытащил и резко, как нож, ткнул им в сторону бурлящей вокруг Сереги жижи.

Наверное, со стороны в этот момент я выглядел законченным идиотом, пытающимся напугать болотную тварь булыжником. Камень не дал вообще никакого результата. Ноль реакции. Серый уже запрокинул голову до предела назад, хрипя и ловя ртом воздух, лишь бы гнилая вода не закрыла его дыхательные пути. У меня оставались считанные секунды, счет шел на мгновения. Камень точно не помог, артефакт сбоил или ведьма плевала на него с высокой колокольни.

Я зажмурился от бессилия, согнал волю в кулак и настроился изо всех сил, пытаясь нащупать внутренний стержень. Уперся носками берцев в крошащийся край земли, понимая, что моя вторая нога уже тоже по щиколотку погружается в трясину. И в этот момент мой нательный крест плотно, через мокрую от пота футболку, прижался к груди.

И снова это чувство — словно к ребрам приложили раскаленное клеймо. Ожог! Но эта внезапная вспышка боли парадоксальным образом придала сил. Мне показалось, что я наконец начинаю побеждать эту невидимую хватку. Рука Сереги словно сдвинулась на пару сантиметров вверх, приподнимаясь над поверхностью. Я чуть приоткрыл глаза, жадно присматриваясь через пелену пота. Если прогресс и был, то ничтожно малый — черная жижа уже подбиралась к его носу.

Я со злостью отбросил в сторону бесполезный заговоренный камень и свободной левой рукой вслепую схватился за свой крестик на шее. Ошибки быть не могло: осина источала мощнейший, концентрированный жар. Мне казалось, что дерево сейчас прожжет мне ладонь насквозь, до самых костей.

Серега в этот момент судорожно, в предсмертной панике начал дергаться под водой — жижа уже полностью накрыла его лицо с головой. Еще мгновение, и он на автопилоте сделает глубокий вдох, легкие забьются грязью, и парню капец. Конец истории.

Начав биться в трясине, Серый едва не утянул меня за собой, напрочь лишив точки опоры. Моя левая рука, которой я судорожно пытался сбалансировать тело и удержаться на животе, рванулась в сторону и назад. Но так как я в этой панике не успел разжать пальцы и выпустить артефакт, она с корнем сорвала крест у меня с груди. В натяжении лопнула тонкая крапивная бечевка на шее. Мощный заряд остался зажат у меня в кулаке.

И тут случилось то, чего я никак не ожидал. Стоило сорванному кресту оказаться вплотную к воде, как жижа вокруг Серегиной головы буквально закипела. На поверхность с глухим, утробным рокотом вырвались огромные пузыри газа. Из глубины болота донеслось какое-то нечеловеческое оханье, влажное всхлипывание и отчетливый, затихающий в тине вой.

В то же мгновение державшее нас мертвой хваткой сопротивление резко, в один щелчок, отступило. Это произошло настолько неожиданно, что вся моя бешеная энергия, вложенная в попытку вытащить парня, сработала как катапульта. Я буквально выдернул Серегу из глубины, как пробку из бутылки.

Он, как мокрая, тяжелая тряпка, покрытая вонючим илом, шлепнулся на твердую кочку рядом со мной. Я и сам отлетел назад, повалившись на спину и жадно, со свистом хватая ртом воздух.

Потребовалось секунд тридцать, чтобы бешено колотящееся сердце хоть немного сбавило обороты, а перед глазами перестали плыть багровые круги. Немного придя в себя, я медленно поднял левую руку и разжал онемевшие, испачканные пальцы. Сквозь грязь на ладони виднелся осиновый крестик — он больше не жег кожу, вернувшись к своей обычной прохладе, но дерево заметно потемнело, будто обуглилось по краям.

Я свел брови к переносице, глядя на почерневший артефакт. Тяжело перевел взгляд на Серегу, который лежал на боку, изрыгая из себя болотную воду и хрипло кашляя на весь лес.

«Да уж, — подумал я, разминая затекшее запястье, на котором медленно таял иней. — Не зря сходили. Надо будет обязательно записать этот спецэффект в блокнот. Если, конечно, мы выберемся отсюда живыми».

Глава 9

Находиться посреди ночного болота, которое еще секунду назад пыталось сожрать тебя живьем и утащить в черную бездну, — удовольствие ниже среднего. Оптимизма ситуация не внушала. Серега, бледный, покрытый вонючей тиной, мелко переминался с ноги на ногу. Его затравленный взгляд метался от меня к неподвижным, маслянистым зеркалам стоячей воды.

— Да... Силы здесь водятся серьезные, — выдохнул я, пытаясь унять дрожь в пальцах.

— Я заметил, — Серега судорожно сглотнул, обхватив себя руками за плечи. — И что нам теперь делать? Как нам отсюда выбираться-то вообще?

— Спокойно, — отрезал я, хотя внутри все натянулось, как гитарная струна. — Без паники. За мной.

Я развернулся и начал медленно, прощупывая носком каждый шаг, двигаться в сторону строительной просеки. Старался обходить за версту черные блюдца болотной воды, выискивая взглядом малейшие островки твердой поверхности. Серега следовал за мной тенью, ступая след в след, боясь отстать даже на полметра.

Почерневший осиновый крест я так и сжимал в кулаке. Решил на шею его пока не надевать — веревка лопнула, да и ладонь до сих пор помнила его дикий, неестественный жар. Ясно было одно: эта штука нас только что спасла. Короткое замыкание между мертвой магией и старым деревом сработало. «Это надо будет обязательно внести в записи, — отметил я про себя. — Разложить по полочкам на будущее, чтобы знать, чем отбиваться».

Только когда под ногами наконец почуялась твердая земля и мы начали подниматься по уклону вверх, Серега более-менее взял себя в руки. И, естественно, его рот тут же перестал соблюдать тишину. Психологическая защита сработала шквалом слов. Вопросы, путаные уточнения и панические откровения посыпались мне на голову безостановочным потоком. Парня несло, он тараторил без умолку, захлебываясь воздухом:

— Я ведь прямо почувствовал, понимаешь?! Как меня за ноги держали. Я тебе точно говорю, это не ил был, это прямо конкретная хватка! Чьи-то пальцы, холодные такие, сквозь сапоги...

— Понятное дело, — согласился я, не оборачиваясь и ускоряя шаг.

— Да ты послушай меня, я тебе точно говорю! Это не просто какая-то ошибка, я не поскользнулся, это не трясина обычная. Меня конкретно, за ноги держали и на дно тянули!

— Угу. Бывает.

Мы уже почти приблизились к полосе строительства, когда мое внимание привлекли три силуэта. Из серого предрассветного полумрака нам навстречу уверенно шли несколько человек. Странно. Что могло их разбудить в такой глуши? Мы особо шума здесь не издавали, криков не поднимали. А время, я глянул на заплывшие грязью часы, было уже к трем ночи. В голову пришла единственная логичная мысль: это Серега разбудил вахтовиков, когда бегал в бытовки за лопатой. Я напрямую спросил его через плечо:

— Это ты, что ли, работяг растолкал, пока инструмент искал?

— Нет... — Серега притормозил, удивленно всматриваясь в приближающиеся фигуры. — Я тихо шел, в бытовку даже не заходил, у навеса взял... Наверное, они сами услышали нашу возню на болоте.

— Ну, как-то мы не особо громко там возились, — с глубоким сомнением протянул я. Внутри шевельнулся нехороший, липкий холодок. Что-то в их пластике было глубоко неправильным.

Три мужика в засаленных штормовках уверенно и быстро срезали дистанцию. Мы двигались к ним, и Серега, завидев своих, совсем расслабился. Похоже, вид живых людей разом вернул ему остатки храбрости, и ночная чертовщина уже не казалась такой пугающей.

— Здорово, Сашок! — весело крикнул он, замахав рукой.

Не знаю, кто именно из этой троицы был Сашком, но он точно не подал виду — вообще никак не отреагировал на приветствие. Они шли плотной группой, молча, излишне синхронно переставляя ноги по щебню. Этот звериный, слаженный ритм мне жутко не понравился. На подсознании сработал колокол тревоги. Я резко выставил руку, пытаясь осадить парня:

— Серый, стой. Не торопись.

— Да ладно тебе, это нашенские мужики, с базы! — кинул он мне через плечо, проигнорировав предупреждение. — Их предупредить надо, чтоб к болоту близко не совались, мало ли что...

И он прибавил шагу, стремительно отрываясь от меня вперед.

Я еще не понимал, в чем именно дело, у меня не было логических доказательств, но я был абсолютно, до тошноты уверен: доверять этим троим нельзя. Орать на все болото и устраивать панику смысла не имело, но и отпускать глупого Серегу одного вперед, прямо к ним, мне не хотелось. Как заставить его остановиться? Как заставить их раскрыть карты, пока они не подошли вплотную? Нужно было как-то их спровоцировать, заставить выдать себя.

Я судорожно начал рыться свободной рукой по карманам, на ходу скинул с одного плеча рюкзак, сунул руку внутрь. Пальцы наткнулись на тяжелый холодный металл. Кованый железнодорожный костыль. Я крепко перехватил его за ржавую шляпку и прибавил шагу, пытаясь догнать Серегу. Поздно. Он уже подходил к ним почти вплотную. Мужики начали плавно, полукругом обходить его с разных сторон, беря в кольцо. Если они задумали дурное — я просто не успею добежать.

Не думая о последствиях, я замахнулся и что было мочи швырнул тяжеленный костыль в ближайшего к Сереге работягу.

Воистину, самая большая вероятность оказаться точным — это когда ты не целишься. Я ведь не пытался пробить ему голову или уложить на месте. Я думал только о том, что надо действовать немедленно, сорвать им атаку, и, возможно, именно поэтому бросок вышел идеальным. Столетний кусок железа с глухим стуком прилетел мужику прямо в плечо. Костыль был увесистый, кованый, но одежда смягчила удар — причинить адскую физическую боль или наглухо травмировать он не мог. Однако последующий эффект оказался более чем красноречивым.

Работяга не просто отшатнулся или заматерился. Его тело неестественно вскинулось, дернулось, словно от удара током. Он медленно повернул голову в мою сторону. А затем, подав вперед подбородок и дико, жутко прогнувшись в спине, гортанно, со свистом зашипел. Так шипит безумная, бешеная кошка, зажатая в угол сворой собак.

В луче моего фонаря я в деталях рассмотрел его лицо. Бледная, как мыло, кожа, глубокие темные круги вокруг широко распахнутых, немигающих глаз и судорожно перекошенный яростью, сохнущий рот. Мужик весь как-то странно изогнулся, напружинился, превращаясь в готового к прыжку зверя. Его скрюченные, крючковатые пальцы с грязными ногтями нацелились прямо в мою сторону.

Надо отдать Сереге должное — в этот раз он сориентировался моментально. Деревенская предвзятость слетела в секунду. До того как второй «строитель» успел выбросить руку и схватить его за куртку, Серега с диким воплем отскочил в сторону.

Моя уловка дала стопроцентный результат. Серый наконец окончательно понял, что перед ним ни разу не Сашок, и во всю прыть уже линял в мою сторону, высоко вскидывая колени по щебенке. Они выдали себя. Твари проявились. Нам осталось только быстренько их победить...

Хотя вот здесь-то как раз и начиналась моя главная, сугубо личная проблема. Потому что понять бы еще, как, блин, их побеждать.

Надо сказать честно: определенный опыт борьбы со всякой мистической швалью у меня за плечами, конечно, имелся. Но это был смехотворный опыт пары случайных дел, на которые я раньше соглашался чисто ради прикола, чтобы отвлечься от депрессии и развеяться. Ничего глобального или по-настоящему опасного — так, местечковый уровень какого-нибудь телевизионного «Шоу экстрасенсов».

Один раз меня позвали знакомые: сказали, что на сельском кладбище на одной из могил лежит дурное влияние. Мол, видели там силуэты по ночам, шепотки слышали, люди банально побаивались ходить мимо погоста. Ну, съездил я туда, вычитал из старой книжки какой-то заумный ритуал, пожег свечи, посыпал солью. Потом мне даже звонили, искренне благодарили, говорили, что все как рукой сняло.

Еще одна история была — девчонка молодая спать не могла, все ныла, что во сне к ней приходит покойная родственница, бабка с дурным, сглазливым глазом. Тоже, в принципе, классика: приехал, провел нехитрый обряд, уверенным голосом сказал, что теперь она под защитой, и помогло. По крайней мере, сама девица утверждала, что кошмары прекратились.

Но я, будучи человеком циничным, никогда не исключал, что во всех этих случаях работала банальная психология и эффект плацебо. Люди в глубинке часто сами себя накручивают, пугают до полусмерти, а стоит их авторитетно убедить, что бояться больше нечего, притащить пару заговоренных железок — и проблема снимается сама собой. Чистая психосоматика.

А вот с такой лютой, осязаемой, прущей из всех щелей чертовщиной я сталкивался впервые в жизни. В каком-то смысле мое уверенное поведение перед Серегой было блефом в его же интересах — я просто играл роль крутого специалиста, знающего ответы на все вопросы. Это придавало парню сил и удерживало от паники.

Однако, если быть до конца откровенным с самим собой... Никаких конкретных решений прямо сейчас у меня не было. А три зашипевшие твари уже перестраивались в боевой порядок, отрезая нам путь к бегству.

— Ты к ним сильно не приближайся, — Серега дернул меня за рукав, испуганно вжимая голову в плечи.

Я на ходу залез в карман брюк, пальцами нащупал свой смартфон и, не глядя, протянул его парню.

— На, держи. Попробуй погуглить. Что там помогает от одержимых?

Серега вытаращил на меня глаза так, словно я заставил его вызывать сатану по видеосвязи.

— Погуглить?! Ты серьезно? Твой этот... телефон наверняка же промок, пока мы в жиже валялись! Да и ловит тут через пень-колоду!

Я зыркнул на него с максимальным, уничтожающим красноречием. Посыл был такой, что будь у меня сейчас реальная возможность, я бы не только зыркал, но и пару молний из глаз пустил прямо в его упрямый лоб.

— Да, погуглить! — прикрикнул я шепотом. — Форумы почитай, оккультные сайты, да хоть Википедию! Ищи все подряд про одержимость костями. Давай, шевелись!

— Ладно, ладно... — неуверенно выдохнул Серега и, смахнув грязь с экрана, судорожно начал ковыряться в моем смартфоне, тыча пальцем в треснувшее стекло.

— Они нас к болоту отжимают, — сделал я очевидный и крайне паршивый вывод.

Троица двигалась слаженно, маневрируя пружинистыми, ломаными полушагами. Они грамотно зажимали нас в клещи, выстраивая живой барьер именно так, чтобы отрезать путь к сухой просеке и вытолкнуть обратно — к той самой темной воде, из которой мы только что еле выбрались.

Я попытался резко сделать пару шагов вперед, набычившись и демонстрируя ложную уверенность. Думал взять на понт. Но наших противников это не испугало ни на секунду. Они лишь синхронно выставили вперед подбородки и отчетливо, ядовито зашипели, обнажив пожелтевшие зубы.

Серега из-за моей спины, не отрываясь от светящегося экрана, сипло сообщил:

— Тут пишут... короче, если это ведьма их держит, то их надо как-то оторвать от нее. Ослабить ментальный контур.

— И как мне их оторвать, умник? Руками?

— Ну, как-то вывести из подчинения! — Серега аж заикался от страха. — Отвлечь их, подействовать сильным раздражителем на органы чувств. Это может перебить чужую частоту связи. Во, смотри: попробуй посветить им фонарем прямо в глаза! Направленный пучок света разрушает морок.

Терять было нечего. Я вооружился своим тактическим фонарем, как бластером из фантастического кино, и начал по очереди переводить мощный луч на лица наступающих вахтовиков. Светил в упор по трем свистящим, шипящим субъектам.

Эффект, надо сказать, оказался минимальным. Если это вообще можно было назвать эффектом: они даже не поморщились, не зажмурились, их зрачки оставались мертвыми, расширенными угольками. Я пробовал разные варианты: держал луч неподвижно, пробовал часто моргать кнопкой, включая и выключая стробоскоп, водил кругами. Ни-че-го. Единственное, что нас сейчас спасало — это то, что одержимые упыри почему-то не торопились выполнять поставленную им задачу. Они не бросались коршунами, а двигались медленно, тягуче, но зато неумолимо и вполне уверенно. Шаг. Еще шаг.

Надо было срочно что-то придумывать, мозг плавился от паники. Под ногу мне попался увесистый обломок щебня. Я нагнулся, мгновенно поднял его и со всей дури швырнул перед собой.

Попал, надо сказать, на редкость удачно — прямо в лоб среднему работяге. Башка его тяжело дернулась назад. И на какой-то миг мне показалось, что по его выражению лица — точнее, по тому восковому, чужому слепку, во что это лицо превратилось, — прошла едва заметная рябь. Словно какая-то своя, человеческая мысль на долю секунды промелькнула внутри его заколоченного черепа. Какой-никакой, а сбой в системе произошел. Причем мужик не зарычал, не обозлился, а просто замер на месте, тупо уставившись перед собой. Он судорожно встряхнул головой, будто сбрасывал наваждение, но уже в следующую секунду морок вернулся, и он снова двинулся вперед как ни в чем не бывало.

Я засунул руку в рюкзак, лихорадочно перебирая оставшийся хлам, но ничего дельного для рукопашного боя с зомби под руку не попадалось. Пальцы выудили маленькое карманное зеркальце в металлической оправе. Я машинально поднес его к лицу, глянул в отражение и похолодел.

Мне показалось, что прямо за моей собственной спиной в отраженном мареве сгустилась сама ночная тьма, соткав недовольную, яростную, перекошенную морду старой бабки в черном гробовом платке. Я аж вздрогнул, шумно выдохнув, и резко обернулся через плечо. За спиной никого не было — только испуганный Серега с телефоном. Я вновь быстро взглянул в зеркало и на этот раз отчетливо увидел: над головами троих упырей колыхалось то же самое лицо. Размытое, неясное, свитое из болотного тумана, но это определенно была она. Ведьма вела их на поводке, как кукол.

Я со злостью засунул зеркало в карман. Без толку.

— Можем попробовать что-то громко крикнуть им прямо в ухо! — выдал новую порцию сетевой мудрости Серега. — Резкий звуковой удар накоротке глушит одержимость!

— Прямо в ухо... Это, блин, «неплохая» идея, — сквозь зубы процедил я, без малейшего оптимизма оценивая наши шансы.

Расстояние между нами и черной водой болота тем временем сокращалось до критического. Мы постепенно отступали назад, пятками чувствуя раскисающую грязь. И чем меньше становился этот спасительный клочок суши, тем тоньше становилась надежда на успешный исход всей нашей операции. Надо было предпринимать что-то радикальное, и желательно очень быстро, пока нас не утопили.

Я разжал кулак, сунул в руки Сереге наш единственный козырь — осиновый крест с лопнувшей бечевкой. Полагаю, ему, как заземленному «якорю», эта штука сейчас нужнее, чтобы просто спасти свою шкуру.

— Держи и не отдавай! — крикнул я.

Не стагивая времени на объяснения и не дожидаясь, что он ответит, я сжал кулаки и рыбкой кинулся на ближайшего ко мне одержимого работягу.

Мне удалось обмануть его траекторию. Я проскочил под замах его скрюченных пальцев, врезался плечом в засаленную куртку и успел — насколько это вообще было возможно — поднести губы к его холодному, пахнущему сырой землей уху. А затем заорал что было мочи, вкладывая в этот крик всю злость.

Правда, полноценным боевым кличем это назвать было сложно. Буквально через секунду мое дыхание со свистом сбилось: я гулко, утробно охнул от резкого, тяжелого тычка под дых. Одержимый ударил наотмашь, коротко и со страшной, нечеловеческой силой. В следующую секунду я уже летел вверх тормашками над землей. Краем заплывающего зрения я успел заметить, как подо мной, отслеживая мою позорную траекторию, с выпученными глазами проносится Серега.

Я с размаху грохнулся на скользкий глиняный откос и мешком покатился вниз, прямиком в сторону воды. Похоже, физический эксперимент тоже не дал ощутимого результата. Если, конечно, не считать того, что следующие полминуты я вообще не мог дышать, хватая рот сухими спазмами, а в левом плече жутко, нестерпимо ныли суставы. Мало того что эту руку едва не выдернул Серега, когда я тащил его из трясины, так сейчас я еще и приземлился аккурат на нее. Кости буквально трещали.

И тут что-то изменилось. Воздух вокруг будто лопнул.

Жуткий, пронизывающий до самых печенок вой разорвал ночную тишину. Звук шел со всех сторон одновременно: отчасти со стороны мертвой болотной низины, отчасти со стороны леса. С той самой кромки, где гнилая топь переходила в глухую, черную стену непролазной чащи. Это был не человеческий крик и не волчий скулеж — так выла сама уязвленная, потревоженная земля.

Три одержимых упыря мгновенно замерли, как по команде «смирно», так и не дойдя до меня пары шагов. Их головы синхронно повернулись в сторону леса.

Серега, тяжело дыша, подбежал ко мне, ухватил за шиворот куртки и кое-как помог встать на дрожащие ноги. При этом он бешено вращал головой, перебрасывая испуганный, совершенно безумный взгляд с меня на застывшую троицу противников и обратно к лесной просеке.

Мне показалось... нет, я был готов поклясться, что там, на самой границе темной лесной стены, среди густых переплетенных ветвей что-то мелькнуло. Сверкнуло яркой, противоестественной точкой. Что-то вроде далекого одинокого огонька. Или луча карманного фонарика. Или...

Вспышка повторилась, чуть ближе. И тут до моего воспаленного сознания дошло, отчего волосы на затылке зашевелились, а во рту стало окончательно сухо.

Это были не фонарики. Это были глаза.

Глава 10

Но теперь полная картина была в сборе, и радоваться тут было решительно нечему. Диспозиция вырисовывалась паршивая: справа нас намертво зажимали трое одержимых упырей; за спиной чернела маслянистая вода болота, внутри которого все еще ждали своего часа невидимые склизкие руки, готовые утащить нас в миры явно не самые прекрасные. А слева... А слева из чащи бесшумно подошло то, что заставило и нас, и ведьминых кукол разом замереть и притаиться.

Что это было за существо, с ходу сказать являлось делом непростым. Для начала стоило уточнить, что оно не имело ничего общего с той омерзительной, гнилой дрянью, в которую превратились перекошенные рожи бывших работяг. Нет, это была вполне себе симпатичная, ладная особа из мира лесных жителей. Больше всего создание походило на лису, но только какую-то неправильную — куда крупнее обычного, поджарую и высокую на лапах. Одновременно в ее силуэте угадывалось что-то собачье, но с излишне длинной, тонкой, почти хищно-вытянутой мордой. Сложность идентификации, впрочем, могла быть связана еще и с тем, что я в принципе никогда не являлся знатоком лесной фауны и в породах диких обитателей разбирался как свинья в апельсинах.

Но самое главное заключалось не в размерах, а во взгляде. Да и вообще, если можно так выразиться, в выражении самой этой звериной мордахи. Мордашка у нее была какая-то породистая, надменная, даже спесивая. Она замерла на границе тени и света, как-то очень лениво, свысока оценила нас с Серегой, причем — надо отметить особо — смотрела на нас строго сверху вниз. Будучи размером любому из нас чуть больше чем до колена, эта тварь умудрялась транслировать такое колоссальное превосходство, что ты физически чувствовал, будто смотришь на нее снизу вверх, из какой-то глубокой ямы. Как ей удавался этот ментальный фокус — я сейчас предпочел оставить за скобками.

Глянула она на нас. Если бы у нее над желтыми глазами имелась четкая человеческая бровь, она бы, наверное, иронично приподняла ее. Потом тварь так же медленно перевела тяжелый взгляд на упырей. И хотя мне показалось, что смотрела она не столько на самих работяг, сколько куда-то им за спину. Или прямо над головами. А может быть, это я уже сам в панике себе додумывал? Ведь я уже прекрасно понимал, кто именно крутит этими марионетками и где находится их управительница.

И точно: на какой-то безумный миг мне почудилось, что над лисой тоже свился из ночного тумана едва заметный, зыбкий силуэт — похожий на ту недовольную морду в черном платке, что я только что поймал в зеркальце. Я нервно дернулся, рука сама потянулась к карману куртки, чтобы снова вытащить стекло и проверить догадку. Но в это мгновение лесная бестия как-то очень недобро, с предупреждением цыкнула на меня глазами, и я мгновенно решил, что подобные эксперименты ей могут сильно не понравиться. Ну его к черту, целее буду. Отложим оптические опыты до лучших времен.

Лиса спокойным, размеренным шагом, едва не виляя хвостом, двинулась прямиком в сторону застывших работяг. Надо сказать, те ее внезапное появление оценили по-своему. Одержимые явно воспринимали лесную гостью как смертельную угрозу, но и сдавать отвоеванные позиции без боя не собирались.

Я ждал, затаив дыхание, боясь пошевелиться. Серега за моей спиной тоже старался не издавать лишних звуков и не подавать признаков жизни, чтобы не огрести от обеих сторон. Мы, как в партере, следили за происходящим.

Зверюга остановилась в паре метров от троицы и как-то исподлобья, враждебно повела ушами. Ведмины куклы среагировали мгновенно — они четко разбились по задачам, словно в их пустые бошки транслировали прямой тактический приказ. Один из них резко развернулся и двинулся в нашу сторону, а двое оставшихся, напружинившись, пошли наперерез лисице.

И тут до меня дошло: вот он, наш единственный шанс. Момент, когда мы с Серегой должны проявить себя, пока нас не зажали окончательно.

— Смотри сюда, — коротко бросил я парню, едва шевеля губами. — Вот этого, который идет к нам, мы с тобой должны завалить вдвоем. Быстро и жестко. Пока лиса будет разбираться с двумя остальными.

— Лиса... будет разбираться? — сипло, с квадратными глазами уточнил он.

— Если я еще хоть что-то правильно понимаю в этой жизни — видимо, да. Нам дают шанс.

— Но этого-то... этого, наверное, одолеем, — промямлил Серега, судорожно перехватывая осиновый крест. — Это, по идее, Колян. Он так-то по жизни парень не сильно злобный был. Да и силой особо никогда не отличался. Хилый он.

— Это он «по жизни» хилым был, на всякий случай напоминаю, — осадил я его оптимизм, проверяя, как двигается травмированное плечо. — А по нынешней его, посмертной жизни — хрен его знает, сколько в нем дури. У меня вон до сих пор дыхание после первого удара не восстановилось, и ребра ноют так, что выть хочется.

Я помолчал секунду, прикидывая диспозицию и наши дальнейшие действия. Колян приближался пружинистым шагом, выставив вперед руки-крюки.

— Давай так, Серега: заходи справа, я беру его слева. Наша главная задача — вывести его из-под контроля ведьмы. Ломать кости бесполезно. Нужно как-то физически воздействовать на органы чувств, перебить морок. Короче, бей в глаза, хватай за уши, ори в голос, щипай, делай что угодно, чтобы у него крышу сорвало. И я буду делать то же самое. Понял?

— Принято, — выдохнул Серега, внезапно разозлившись от безысходности.

И мы пошли в контратаку.

Первые секунды боя превратились в кашу. Мне страшно мешало то, что я постоянно отвлекался на лису. Пытался контролировать ситуацию на два фронта: следил и за нашим флангом, и за флангом этого внезапно образовавшегося лесного союзника.

Эти постоянные оглядки чуть не стоили мне пары зубов. Схватить противника за плечо вышло как-то смазано, неуверенно. Зато Серега выкладывался на полную, прилагая все свои мужицкие усилия. Он уже успел жестко прописать упырю в живот и добавить хлёсткий удар в ухо, после чего намертво вцепился в его руку, пытаясь повалить эту тушу на щебень.

Тут бы и мне подключиться — дополнительный вес еще одного тела мог оказаться решающим для перелома инициативы. Но, как я уже говорил, я ловил ворон. И вместо того чтобы вовремя воспользоваться моментом, словил встречный костяной удар прямо в скулу. Перед глазами мгновенно рванули искры. Темная, глухая ночь на долю секунды превратилась в ясный, залитый розовыми кругами день.

На ногах я каким-то чудом устоял, но равновесие потерял — присел на одно колено и бешено затряс головой, пытаясь собрать разлетевшиеся мысли в кучу. Для Сереги мое выпадение из обоймы имело печальные последствия. Избавившись от моего участия, упырь перенаправил всю свою посмертную дурь на одного противника.

Одержимый легко вывернулся из Серегиного захвата, перехватил его за запястья, и теперь уже Серега, хрипя, пытался удержаться на ногах, пока покойник волок его в сторону болотной воды. К счастью, я вовремя успел сфокусировать зрение и прыгнул следом. На лису я больше не оглядывался — было уже не до политеса, ставки выросли до предела.

С разбегу, жестко, я врубил ногой упырю под колени со стороны подколенного сгиба. Одновременно обрушился сзади, обхватил его шею замком и начал со всей дури тянуть на себя. Мой удушающий прием на мертвое горло действовал так себе, однако его движения он ощутимо заблокировал. Упырь на секунду завис, соображая: то ли швырнуть Серегу в воду, то ли сначала заняться мной. За двумя зайцами погонишься — ни одного не утопишь.

И он выбрал Серегу, открывая мне свой тыл. Тварь вложила все силы в то, чтобы запустить парня как можно дальше в топь, до которой оставалось от силы пара метров. Для Сереги в его намокшей одежде это, скорее всего, был бы финал. Но этот замах дал простор мне. Со всего размаха, вложив в удар весь вес тела, я зарядил упырю в ухо. Кулак отозвался тупой болью. Затем еще раз, и еще. Рассвирепев от страха, я практически не целился, что снижало общую эффективность, но главный результат был достигнут — упырю напрочь сбило расфокусированную наводку.

Его последний толчок вышел смазанным, и этим моментально воспользовался сам Серега. Парень умудрился перекрутиться в воздухе и использовать инерцию упыря против него же. Серега рванул его через себя, проводя классический подножный бросок. Я, уже теряя остатки сил и дыхания, добавил пинка под задницу этой твари. Так или иначе, мы все-таки умудрились сдернуть упыря с насыпи и швырнуть по воздуху прямо в болото, куда он гулко, с тяжелым плеском и шлепнулся.

Гнилое болото тоскливо охнуло, принимая покойника назад. В это мгновение я перевел взгляд на лису — как там обстоят дела у нее?

Полного успеха у лесной бестии тоже не наблюдалось, однако действовала она куда увереннее и техничнее нас. Она пружиной бросалась на двоих соперников, нанося им короткие, но крайне чувствительные раны — рвала сухожилия на ногах и впивалась в тянущиеся к ней руки. При каждом укусе одержимые вздрагивали, отступали на шаг, но быстро перегруппировывались и снова шли в атаку. Очевидного преимущества на этом фланге не было ни у кого.

В этот раз нам с Серегой не понадобились слова — достаточно было одного короткого перегляда. Адреналин боя уже делал все сам, напрочь заменяя необходимость вербальных усилий. Мы, как по команде, одновременно бросились на одного из оставшихся на суше упырей.

Лиса это мгновенно просекла и переключила все свои ресурсы на последнего, третьего. Надо сказать, того, которого взяли мы, удалось измочалить очень быстро. Нанося удары, я вдруг поймал себя на мысли, что противник явно растерял былую мощность. Да, какая-то темная дурь в нем еще сидела, но это были уже далеко не те руки, которые совсем недавно легко оторвали меня от земли и швырнули на пять метров от окна. Он не стал доходягой, но это был лишь слабый, угасающий остаточный эффект.

Видимо, управлявшая ими старуха начала стремительно терять контроль. Понять бы еще, почему. То ли она растратила все силы на удержание троих марионеток на таком расстоянии, то ли на нее подействовало что-то другое...

Истину я понял через секунду. И эта истина заставила меня похолодеть.

Я с матом кинулся прямо на Серегу, перехватывая его замах. В запале драки парень мог просто прибить мужика, швыряя в него удар за ударом. Я совершенно отчетливо рассмотрел в луче упавшего фонаря, что перед нами больше не упырь, а смертельно перепуганный, избитый строитель, которого будто только что резко разбудили среди ночи. По его лицу было видно, что он в полном шоке от того, что очнулся на щебне, пока его колотят по башке.

Я машинально обернулся к воде — из болота, отплевываясь от тины, выползал точно такой же растерянный, ничего не понимающий мужичок, попутно ощупывая разбитую скулу и порванное ухо.

Когда же я развернулся к последнему противнику, с которым дралась лиса, все стало предельно ясно. Ведьма не растратила силы — она просто перелила их все, до последней капли, в одну форму. Наполнить мощью троих не получалось, и она сделала ставку на одного, превратив рядовую пешку в ферзя.

Этот упырь не просто стал сильнее — он на глазах раздался в плечах, увеличиваясь в размерах. Рожа у него стала откровенно ужасной. Дело было даже не в изменении костей, а в черном, плотном мороке, который проступил буквально сквозь кожу. Мне показалось, что на его лице полопались язвы, а глаза налились изнутри откровенным, потусторонним огнем. Они едва ли не светились в темноте — может, конечно, так отражался свет от фонарей стройки, но выглядело это кошмарно.

И вот этот кошмар пер на лису напролом. Больше того — он умудрился ее перехватить. В таком весовом соотношении лесной хищник начал стремительно проигрывать. Я с ужасом увидел, как упырь своей огромной, потемневшей лапищей намертво зажимает тонкую лапу лисы. Не было ни секунды сомнений — еще мгновение, и он просто переломит ее или разорвет пополам.

Ничего не объясняя, я с силой толкнул Серегу в плечо и заорал:

— Серега, работаем! Быстро!

Он тут же проследил за моим взглядом и моментально понял, где теперь главная проблема. Никаких тактических уточнений не требовалось, картинка перед глазами была слишком красочной. К счастью, Серый сейчас находился в том самом благословенном состоянии боевого транса, когда человек отключает лишние мысли и доверяется чистым рефлексам. И раз уж мы начали побеждать, его рефлексы сработали идеально правильно.

Наша совместная атака с Серегой дала лишь один, весьма плачевный результат. В голове у Сереги что-то страшно хрустнуло, когда он поймал встречный удар тяжелым кулаком прямо в лицо. Парня перевернуло через голову в воздухе, и он кулем грохнулся на щебень. Той же самой рукой, без малейшего замаха, на обратном движении получил и я.

В этот раз одной короткой вспышкой и розовыми кругами перед глазами не обошлось. Удар был такой жуткой, сокрушительной силы, что я искренне удивился, как мне вообще не оторвало башку. Где-то на периферии угасающих чувств я зафиксировал, как спустя пару секунд сырая земля встретила мое паркующееся, потерявшее контроль тело.

В какой-то момент мне показалось, что я уже никогда не смогу прийти в себя. Координация рухнула в ноль, я промахивался мимо реальности, даже не пытаясь делать лишних движений — перед глазами все плыло, кружилось и уходило в глухую черноту.

Через мгновение слабая, тонкая полосочка света все же заглянула в мое остывающее сознание. И в этой полосочке отчетливо нарисовалась лисья морда. Первое, что до меня дошло: эффект от нашего суицидального броска все-таки был. Помимо разбитых лиц и, возможно, каких-то куда более серьезных травм у нас с Серегой, мы все же сумели на секунду отвлечь эту одержимую громадину. И лиса, воспользовавшись моментом, сумела вырваться из его смертельной хватки.

Я попытался сфокусироваться, присмотрелся к этому ускользающему, колеблющемуся образу, и в какой-то момент мне почудилось, что это вовсе не лиса. Или что она прямо сейчас преобразуется, плавится в воздухе, меняя свою животную форму на что-то иное. Звериная морда словно улыбалась.

Этот хитрый, ласковый прищур... Я будто знал его всю свою жизнь. Ее острые ушки — нет, это были вовсе не уши, а знакомые до боли локоны волос, мягко лежащие над нежными, аккуратными женскими ушами. Этот взгляд, этот прямой, точеный нос... Я слишком хорошо знал это лицо, чтобы не распознать его даже в своем угасающем, разбитом сознании.

Мне показалось, она криво, понимающе усмехнулась и еще ближе приблизила свое лицо к моему. Это сближение, этот безумный морок... Это была мечта. Это была вся ценность моей прошлой, как мне до этого казалось, навсегда забытой, вычеркнутой и выброшенной на помойку жизни. Я не мог физически податься ей навстречу, тело не слушалось, превратившись в кусок дерева. Я мог лишь мысленно, изо всех сил распахнуть объятия этой неожиданной встрече. Этому долгожданному, невозможному воссоединению.

И в следующее мгновение словно невидимой жесткой метлой перед моими глазами смахнули все эти багровые круги, тошноту и расплывчатые зигзаги сбоящего зрения. Сознание вспыхнуло ледяной, абсолютной ясностью. Наведенная слабость исчезла. Я легко, одним плавным движением поднял голову и осмотрелся.

Упырь не стал тратить драгоценное время на распластанного Серегу. Перешагивая через камни, огромная туша уверенно двигалась в мою сторону, чтобы добить.

Я легко, без малейших усилий встал ему навстречу. Прямо почувствовал, как мои разбитые губы сами собой криво усмехнулись. Теперь я отчетливо, без всякого зеркальца видел за его плечом ту самую грозную старуху, свитую из болотного тумана. Она все еще была абсолютно уверена в своих шансах, всё еще думала, что управляет ситуацией. Это-то меня и рассмешило.

Упырь приблизился вплотную, занес для сокрушительного удара свою потемневшую лапищу. Но я лишь легким, небрежным движением руки оттолкнул его в сторону. Я левой ладонью будто просто протер перед собой заляпанное лобовое стекло автомобиля, на котором я на полной скорости двигался к победе.

Огромный упырь сдавленно, удивленно охнул и отлетел назад метров на пять, тяжело рухнув на щебень. И еще метров пять он, ломая кусты, катился уже по земле, полностью потеряв инерцию атаки.

Следующим быстрым движением я вышагнул вперед и мертвой хваткой схватил саму полупрозрачную ведьму за глотку. Не знаю, как у меня это получалось физически, я об этом вообще не думал — просто знал, что могу. Я намертво передавил ей призрачную трахею. Наши взгляды встретились вплотную.

Кажется, до старой твари наконец-то доперло, что шутки кончились и соперник перед ней встал более чем серьезный. Я держал ее за горло правой рукой, а левой — даже не касаясь ее испуганного лица, которое она тщетно пыталась скрыть за остатками тумана, — жестко указал ей обратную дорогу. Туда, на болото, из которого она выползла.

Не знаю, как все это безумие выглядело со стороны, глазами какого-нибудь случайного наблюдателя. Но я четко видел, как сорвавшийся с моих пальцев взбрыкнувший шар чистой, концентрированной энергии с воем швырнул старую ведьму в сторону топи. Там, над самой водой, призрачный силуэт с треском рассыпался на огромное количество черных, маслянистых искр. Они, словно кассетная бомба, веером накрыли всю гладь темной низины.

Болотная вода на одно короткое мгновение бешено, с белым паром вскипела, глухо зарычала в глубине — и разом затихла. Морок спал, оставив после себя лишь запах гари и мокрой земли.

И вот в этот самый момент силы, удерживавшие меня на ногах, иссякли так же внезапно, как и появились. Тьма вернулась, и я окончательно потерял сознание.

Глава 11

Не сразу понял, на что смотрю. Сперва подумал — классический свет в конце тоннеля, но марево оказалось слишком близким, плоским и неподвижным. Потом поплыли мутные багровые круги. Еще пара секунд ушла на то, чтобы осознать: это не круги, а обычный рассеянный свет, пробивающийся сквозь наглухо слипшиеся ресницы. Дневной.

Кое-как, с трудом удалось приоткрыть один глаз. Какое-то время этим скромным достижением всё и ограничивалось. Второй глаз тоже чуть позже дрогнул, но полностью открываться наотрез отказался, заплыв тугой горячей опухолью. Впрочем, и доступного ресурса вполне хватило, чтобы сделать первый и самый главный вывод: я смотрел на потолок.

Потолок, надо сказать, был примечательный. Весь его суровый колорит заключался в том, что белым он, строго говоря, не являлся. То есть изначально его, возможно, и белили, но неумолимое время и тотальный дефицит ухода сделали эту поверхность куда более многогранной. Потолочные доски, оббитые поверх старой неровной фанерой, хвастались широчайшей палитрой: серые разводы, застарелые высохшие пятна от прошлых протечек, черные точки мушиных следов и сизые клочья вековой паутины по углам. Кое-где побелка отслоилась и выгнулась уродливыми чешуйками.

Я попытался повернуть голову, но с первого раза шея просто отказалась выполнять команду, отозвавшись тупым, чугунным наливом в затылке. Пришлось пока оставить эту затею и продолжить изучать фанеру.

Не знаю, сколько точно прошло времени в таком анабиозе, но силы возвращались в тело на удивление быстро, мелкими толчками, как ток по старым проводам. В конце концов первый глаз открылся полностью, а второй, хоть и продолжал изучать этот мир сквозь узкую смотровую щель, перестал так дико гореть.

Я превозмог сопротивление мышц и все-таки повернул голову набок. Реальность, надо признать, оказалась именно такой, какой ей и полагалось быть — неприглядной и душной. Каждому из нас в глубине души, после любого жесткого замеса, отчаянно хочется верить, будто очнешься ты в каком-то прекрасном месте, в своей прошлой, счастливой и безопасной жизни. И что всё дурное, паскудное и страшное, что с тобой произошло, — не более чем затянувшийся кошмарный сон.

Увы, сколько бы раз я ни попадал в подобные переделки, многолетний опыт цинично подсказывал одно и то же: проходит совсем немного времени, морок рассеивается, и ты отчетливо осознаешь, что именно эти черные, пахнущие болотной гнилью куски и есть твоя подлинная реальность. Твоя настоящая жизнь. А вот прекрасные картины с чистыми ровными потолками, дорогими рамами по стенам, камином в углу, хрустальными фужерами и изысканной кухней — это как раз область сна. Того самого красивого, приторного сна, который ненадолго радует уставшие мозги, но, увы, никогда не сбывается наяву.

Я попытался пошевелиться, думая, что подо мной сейчас жалобно заскрипят старые пружины. Но быстро понял, что скрипнули не пружины, а я сам. Из горла неосознанно вырвался глухой, надсадный стон. Справедливости ради, ничего критического в теле всерьез не болело, скорее присутствовало общее тупое пульсирование в суставах и ребрах. Стоило зашевелиться, как в памяти рваными кусками начали всплывать подробности ночного боя на болоте. Видимо, гематомы и трещины все-таки остались, и теперь они вели свою тихую, изнурительную войну с пытающимся выкарабкаться организмом.

— О, я смотрю, ты очухался! — раздался громкий, слишком живой для этого утра голос.

Надо мной немедленно зависло круглое Серегино лицо.

Глядя на него, я искренне понадеялся, что сам в этот момент выгляжу хоть капельку лучше. Левая половина Серёгиной физиономии заплыла так плотно, что глаза там почти не было видно. Зато судя по сочному цвету, парень либо обладал феноменальной регенерацией, либо я провалялся в отключке очень и очень долго. Отек на его щеке уже вовсю спадал, переливаясь всеми мыслимыми оттенками гематомной радуги — от грязно-багрового до ядовито-зеленого. Так, навскидку, его ранению было никак не меньше двух-трех дней. Значит, я спал трое суток? Ни хрена себе сходил на болото...

Я попытался что-то сказать, спросить про время, но пришел к выводу, что рот мне тоже придется разлеплять с боем — губы намертво спеклись. Через приоткрывшуюся с одной стороны щелочку прозвучало лишь какое-то невнятное, шепелявое сипение. Этот звук меня самого настолько удивил и озадачил, что я на секунду напрочь забыл, о чем вообще хотел спросить.

Впрочем, все мои вопросы были слишком очевидными. Серега не стал ждать членораздельной речи, а сразу сориентировался и начал свое повествование.

— Сейчас супчик доварю, покормлю тебя, — ласково, чисто по-деревенски пообещал он, кивнув на плиту. — Короче, напугал ты нас, братан, не на шутку. Конкретно.

Он без церемоний уселся на край кровати рядом со мной, заставив доски жалобно звякнуть. Смотрел он на меня со сложной смесью искреннего любопытства и суеверного удивления, которую трудно было разобрать по его побитой морде.

— Я вообще... — Серега почесал затылок и вздохнул. — Поначалу просто не знал, что делать. Озадачил ты меня, конечно, всерьез. Накрыло тебя прямо там, на насыпи, жестко, в один момент. Сутки, наверное, мы вообще не понимали, дышишь ты или нет, штормило тебя, как припадочного. А потом меня будто изнутри осенило. Чую ведь сердцем — этот осиновый крест, который ты мне перед дракой в руки сунул, он непростой. Сила в нем. Короче, восстановил я лопнувшую бечевку, связал узлом, да и повесил тебе обратно на шею. И прикинь, тебя словно отпустило! Словно рукой весь недуг сняло, ты прямо на глазах на поправку пошел. Сначала, правда, окончательно провалился в глубокое беспамятство, но уже без этих твоих судорог. Ну, видать, когда человек засыпает перед выздоровлением. Я аж сидел рядом и смотрел с открытым ртом, как у тебя кожа бледнеть перестала.

Я снова попытался просипеть что-то вроде «А мужики?», но эффект получился немногим лучше первой попытки. Из горла вылетел сухой свист. Однако Серега, на удивление, легко ловил все мои мысли и неозвученные вопросы на лету.

— Да нормально всё, живые, — отмахнулся он, правильно истолковав мой взгляд. — Мужики тоже там на щебенке чуток повалялись, конечно. Морды мы им поправили хорошо так, от души. Но они, двое-то, раньше в себя пришли. И, что самое главное, они третьего видели. Того, который Колян. Колян-то наш, упырь этот недоделанный... Охренеть просто, во что он под конец превратился! Они ж своими глазами эту его кошмарную рожу огненную застали, понимаешь? И то, как его постепенно, после твоего этого взрыва, отпускать начало, как морок сходил. Так что для них это зрелище — лучшее объяснение. А то ведь так они бы точняк в полицию побежали, жалобу писать. Нифига себе расклад, — Серега активно взмахнул руками, едва не задев люстру. — Прикинь сам: просыпаешься ночью на работе, а тебя какие-то двое молотят руками-ногами, да еще и утопить в болоте пытаются! Я бы на их месте, наверное, уже на ходу в райотдел заяву строчить начал. Но видишь, какое дело? Они вдвоем в себя пришли, а Колян еще под действием этой дряни был, дергался и шипел. Поэтому, когда он окончательно очухался, его уже эти двое сами на пару успокаивали, держали за плечи и на пальцах объясняли, что к чему. Короче, с ментами мы решили погодить. Сели, покурили, подумали по-хорошему — а что им, следователям, объяснять-то? Ну вот как ты им это всё опишешь, ты сам тогда скажи? Ни хрена ж не объяснишь нормально! Если только их самих, всё начальство прокурорское, пригласить ночью на болото, к могиле. Пригласить, блин, да отпустить туда прогуляться. Да вот только после такой прогулки они вряд ли потом вообще что-то внятное расскажут, только новые вопросы у всех появятся. В общем, решили мы пока в органы не обращаться — себе дороже выйдет, затаскают по экспертизам. А ты-то сам как? Как себя чувствуешь? Ты хоть и пошел на поправку, но я, честно говоря, побаивался. Уж больно глухо ты в этом своем беспамятстве засел, думал — всё, овощем останешься.

— Нор-маль-но... — кое-как, по слогам просипел я, с трудом слюну сглотнув. Голос походил на шелест сухой травы.

— Ну, нормально — это отлично! — Серега так обрадовался, что аж хлопнул себя по коленям. — Тогда сейчас супчик свежий трескать будем, я туда тушенки не пожалел. Но я тебе скажу, братан... Ну ты там на болоте и жару дал, конечно! Мы там все вообще охренели, капец тебя переклинило.

— А что... я? — начал было я вопрос, но опять закончить фразу не удалось. Легкие, губы и прочие речевые органы слушались меня до сих пор из рук вон плохо и совершенно не синхронно.

— Да ты там такое задвинул, кино и немцы! — Серега заговорщицки подался вперед. — Короче, во-первых, ты всю эту чертовщину как-то очень быстро завершил, в один миг. Разбросал энергию, бабку эту призрачную за глотку взял и швырнул туда, куда надо. Всё, затихло болото. А вот сразу после этого тебя конкретно и потащило. Мы поначалу с мужиками вообще решили, что ты сам сейчас в какую-то хреновину потустороннюю превратишься или упырем заделаешься. Начал там лежать и то ли ритуал какой-то дикий на латыни задвигать, то ли еще чего — никто ни слова не понял, бормочешь, зубами щелкаешь, глаза белые. И туман, главное, прямо с болота к тебе пополз! Плотный такой, сизый, окутывает тебя с ног до головы, как кокон. Я тебе так скажу, братан: если бы я это в кино видел, в каком-нибудь ужастике, я бы просто обделался прямо в зале. Ну или решил бы, что это хрень собачья, клюква голимая, не бывает так в жизни. Но когда сам, своими глазами видишь такое наяву — реально зенки выскочить могут, охренеть можно. Я, грешным делом, в первые минуты подумал, что эта болотная тварь в тебя просто вселилась, когда крест лопнул.

Я переварил услышанное, сделал глубокий вдох, собирая остатки воли.

— А где... лиса? — произнес я наконец более-менее уверенно свою первую полноценную фразу.

— Лиса-то? — Серега наморщил лоб, вспоминая, и почесал бровь над угасающим синяком. — Да хрен ее знает. Исчезла куда-то, убежала, наверное, обратно в чащу, как только этот взрыв случился. Честно говоря, нам тогда вообще не до нее уже было, упыри вон на трассе валяются, ты синим туманом дышишь... Не до зоологии, короче.

Дальше произошло еще, наверное, с полсуток, а может и сутки — точно сказать не возьмусь, время для меня окончательно потеряло четкие границы. Я находился в каком-то вязком, пограничном состоянии. То безвольно проваливался в беспамятство, то просто засыпал глубоким сном без сновидений. Когда просыпался — неизменно обнаруживал рядом Серегу. Он терпеливо, с ложечки кормил меня наваристым бульоном, поил горячим чаем на травах и без умолку рассказывал.

Сперва он по десятому кругу смаковал историю про ночное болото, потом плавно перешел к деталям своей жизни, вспомнил детство, армию, заговорил про упадок своей родной деревни... Короче говоря, полились те самые длинные, задушевные сельские беседы, которые мне в обычной, сытой жизни были бы крайне утомительны и нагнали бы лютую скуку. Но здесь, в этом полутемном доме, под бубнеж Сереги, его слова ложились на душу как-то удивительно к месту, успокаивали расшатанные нервы.

Тогда же я с удивлением оценил масштаб его заботы: парень без лишних слов выделил мне свою собственную кровать, которая, к слову, была в комнате единственной. Себе же он собрал из черт пойми чего — каких-то досок, ящиков и старых фуфаек — подобие жесткого топчана в углу у печи, накидал туда шмотья и вполне прилично на этом спал все эти дни. Вот оно — истинное, не напоказ, гостеприимство простого сельского человека. Гостю — всё самое лучшее, даже если из-за этого самого гостя ты чуть было не отправился на дно болотной трясины.

К вечеру следующего дня я уже мог самостоятельно вставать с кровати и довольно уверенно перемещаться по комнате, пусть и держась за стенку. Ноги слегка подкашивались, но голова была легкой. Наконец-то появилась возможность заняться элементарной гигиеной, смыть с себя остатки болотного ила и привести тело более-менее в человеческий порядок. Серега к тому времени уже заботливо постирал и высушил на печке мои вещи, оставалось только отскрести самого себя.

Что я, собственно, с огромным удовольствием и сделал в его баньке. Банька у него во дворе стояла самая что ни на есть простая, бревенчатая, покосившаяся от времени, но пар внутри она поднимала знатный и жар держала железно. Хорошенько пропарившись со свежим березовым веником и смыв с кожи застарелую грязь вместе с остатками замогильного холода, я вышел на улицу абсолютно новым человеком. Кожа дышала, мышцы приятно налились силой.

Можно сказать, именно с этого погожего вечера и началась следующая, совершенно чистая страница моей жизни и моего повествования. Понять бы еще, чем это чертово повествование в итоге закончится и куда меня выведет эта дорожка. Но на тот конкретный момент голова моя была абсолютно свежа. Мысли больше не путались, хотя их было чертовски много. Их надо было все очень внимательно, по полочкам разобрать.

Как бы то ни было, время шло. Вот уж кто неподражаем в своем молчаливом постоянстве. И вот уж кто является лучшим, надежным лекарем — это доказано веками человеческой практики.

За те несколько дней, которые я вынужден был провести в плотном, круглосуточном общении с Серегой, я к нему, надо сказать, здорово привязался. Пожалуй, это было взаимно. По сути, получилось так, что парень меня приютил. Сам он спозаранку уходил на работу — на трассе уже вовсю ревели моторы, строители нагоняли упущенные сроки и ровняли скальником проклятую просеку. Я же оставался в доме и как-то всё больше шуршал по хозяйству: подметал, топил печь, варил нехитрую еду к его приходу.

При этом, конечно же, я ни на час не бросал своей основной деятельности. Точнее, той самой подпольной работы, которая постепенно, шаг за шагом, становилась моей главной сутью, хотя я всё еще упрямо пытался считать ее лишь временным увлечением, странным хобби или просто способом отвлечься. А может — попыткой найти ответы на некие вопросы, которые я сам себе до смерти боялся озвучить вслух.

Одним словом, я с головой, активно погрузился в демонологию. Пользуясь Серегиным безлимитным интернетом, часами изучал повадки ведьм, копался в славянских мифах, местечковых легендах и старинных преданиях. Параллельно я пытался нарыть хоть какую-то зацепку по этому конкретному району. Кто именно здесь мог быть похоронен? Не осталось ли в открытом доступе или на архивных форумах каких-то заметок, старых краеведческих очерков или хотя бы оцифрованных церковных летописей?

Но, как обычно, я в очередной раз наткнулся на глухую стену. Стоило попытаться копнуть глубже девятнадцатого века, как всяческая вменяемая информация активно ломалась и сходила на нет, упираясь во времена правления Екатерины II. Государыня в свое время привнесла на эти дикие территории дух просвещенной, прогрессивной Европы, а любые народные мифы и суеверия безжалостно сносила жесткими царскими указами, уничтожая чертовщину в самом зародыше. И хотя в истории края то и дело мелькали мрачные события, которые решительно невозможно было объяснить рационально, в те времена вопрос решался кардинально — цензурой и замалчиванием.

Пытаясь нащупать связь между этой древней болотной ведьмой и ее прямым потомком — лощеной городской бизнес-вумен, я никак не мог выкинуть из головы ту странную фразу, оброненную в офисе. Фразу по поводу Кутузовского проспекта, который «стоит на костях». Я попробовал углубиться в эту область, и, честно говоря, здесь обнаружился такой пласт, что у меня по-настоящему загорелись глаза.

Но именно тут и начинались главные сложности. Достаточно было вспомнить ту самую Салтычиху — помещицу Дарью Салтыкову. Или поискать упоминания Чумного кладбища, которое, к слову, было детально озвучено даже в романе Булгакова «Мастер и Маргарита». По странному, пугающему стечению обстоятельств, очень многие даты существования и внезапного появления этого Чумного погоста, а также самого Чумного бунта, который Екатерина подавляла руками своего жесткого, железного фаворита Григория Орлова, сходились в одной временной точке. Там слишком многое подозрительно совпадало.

Более того, Салтычиха, оставшаяся в официальных учебниках истории лишь как «сумасшедшая садистка», творила вещи, совершенно нетипичные для обычного маньяка. В ее протоколах сквозило совершенно очевидное, системное глумление над знаками, ритуалами и символами веры. А если вспомнить, с чего вообще началось то кровавое Чумное безумие в Москве? Всё ведь началось именно с иконы Боголюбской Божьей Матери у Варварских ворот.

Да, разумеется, историки до сих пор объясняют всё сугубо рационально — по крайней мере в тех границах, где это можно хоть как-то увязать с логикой. Мол, люди массово заражались от серебряного оклада иконы, когда в панике целовали ее тысячами ртов. В рамках медицины это, может, и объяснялось. Но, как в любой хорошей конспирологии, здесь оставалось слишком много темных углов. Последующие события, странные совпадения и, главное, финал этой истории не лезли ни в какие ворота.

Взять хотя бы заточение Салтычихи вместо ее смертной казни или других, куда более естественных для того жестокого века способов решения вопроса. Пожизненное заключение в подземный каменный мешок в подвале Иоанно-Предтеченского монастыря, в полной темноте и без права перемолвиться словом с живыми — да это, черт побери, чистой воды средневековая борьба с сильной ведьмой! Магическая изоляция, которую официально для темного народа назвали «покаянной камерой».

Да и смерть Салтычихи вышла настолько странной и обросшей жуткими слухами, что нарочно не придумаешь. А весь дальнейший, буквально мистический взлет и фарт Екатерины II после этого дела? А если вспомнить, что один из прямых потомков этого ведьминского рода позже внезапно уходит в простые мужики, и гибель его кажется более чем загадочной... Весь этот круг заканчивал свою земную историю как-то криво, страшно и фатально.

Если убрать из этой исторической хроники лакированный флер европейских ценностей, который в те годы активно навязывался сверху, то, честно говоря, не придется даже подталкивать свои мысли — они сами придут к очевидному выводу. Перед глазами разворачивалась колоссальная мистическая картина, протянувшая свои нити сквозь века.

Я уже молчу о том, что творится, если добавить к этому уравнению все странности, связанные с тем самым Кутузовским проспектом уже в наши, нынешние времена. В Москве его водители и гаишники буквально крестят между собой, называя «дорогой смерти». Причем проклятым считается вполне определенный, конкретный промежуток трассы. Там с пугающей, необъяснимой регулярностью происходят дикие техногенные катастрофы.

За всю историю столичного метрополитена единственный сход поезда с рельсов с огромным количеством жертв случился именно на этом перегоне — в районе станции «Парк Победы». Единственный в своем роде, абсолютно безумный случай, когда рейсовый автобус внезапно вырывается из рук опытного водителя, сам набирает скорость и съезжает по ступеням прямо в подземный переход, давя людей — тоже произошел там.

А если к этому прибавить, с какой регулярностью дорогие и безопасные машины бьются на Кутузовском вдребезги? Причем бьются такие водители-профессионалы, на которых обычным людям еще учиться и учиться. Я читал протокол, где личный водитель крупного чиновника на допросе растерянно повторял, что сам не понял, как его машина вдруг резко, словно подчиняясь чужой воле, выскочила через разделительную полосу на встречку. И ладно бы это был единичный случай, списанный на плохую резину или инфаркт. Примерно так это выглядело каждый божий раз: автомобили словно сами предпринимали фатальные действия, которые заканчивались грудой искореженного железа и трупами.

Все эти события по отдельности — лишь сухая статистика. И стоит заикнуться о мистике в приличном обществе, как тебя тут же поднимут на смех, зашикают и запрут в сумасшедшем доме. Но если собрать эти бусины на одну нитку, извините меня, спина понизу мгновенно покрывается ледяным потом.

Короче говоря, я окончательно убедился: здесь есть в чем поковыряться. Времени за монитором я провел немало, до рези в глазах раскапывая архивные пласты. А вечерами, когда Серега возвращался с линии, мы сидели на кухне и под монотонный стук дождя по отливу горячо обсуждали мои находки.

Честно говоря, парень оказался на удивление полезным собеседником. Он вырос в этих краях и знал огромное количество местных мифов, поверий и баек. Серега активно и очень ловко подправлял те факты, которые уродливо болтались в сети, очищая их от наносного интернет-мусора. И надо сказать, в его устных рассказах история выглядела значительно более цельной и логичной, чем в статьях столичных блогеров.

Короче говоря, я физически почувствовал, что работа пошла. Появилась почва под ногами, и для настоящего расследования здесь было более чем достаточно места.

Особую, звенящую актуальность этой кабинетной работе, конечно же, придавали наши недавние ночные приключения на болоте. Я прекрасно понимал: если бы кто-то со стороны послушал наши кухонные разговоры, он бы просто покрутил пальцем у виска. Сказал бы, что это притянутый за уши набор случайных фактов, которые очередной безумный конспиролог пытается превратить в мистическую фантасмагорию ради лайков.

Я бы даже не стал спорить с таким человеком. Тратить на него слова? Зачем? Пусть этот умник либо сам прогуляется глухой ночью на то самое болотце, где мы с Серегой едва не оставили свои души, либо просто идет прямиком к черту. И дай бог ему, как говорится, крепкого здоровья.

Глава 12

В очередной вечер Серега пришел с работы особенно задумчивым. Хмурый, плечи опущены, сапогами по половикам едва шаркает. Без долгих вступлений и привычных деревенских присказок он сел на колченогий стул у печи и глухо обратился ко мне:

— Никита, слышь... Надо что-то делать.

— Что-то надо, — согласился я, не отрываясь от чистки картошки.

— Да я серьезно! — Серега аж подался вперед, заглядывая мне в лицо. — Это болото... Так нельзя его бросать. Надо как-то заканчивать со всей этой хренотенью. Сегодня у нас один мужик на линии... Его недавно к нам перекинули, с другого строительного участка. Так вот он днем мимо топи проходил — то ли срезать хотел, то ли просто отлить в кусты отошел, хрен его знает. Возвращается к вагончикам, сам бледный как мыло, руки трясутся. Рассказывает: «Мужики, прикиньте, шел по кромке и явно голоса услышал. Сперва думал, из чащи доносится, эхо какое. А потом прислушался — прям из-под воды бормочут. Сухо так, со свистом». Говорит, подошел ближе, глянул в черное отражение... а там не его лицо. Чужое какое-то, старое, в платке. Прикинь? Он оттуда стрекача дал такого, что сапоги чуть не растерял. А наши мужики сидят в бытовке, слушают его... Как раз обедали, ложками стучали — и разом затихли. Ни звука в вагончике не осталось, все равно как в могиле. Смешно получилось.

— Да уж, — тихо согласился я, сбрасывая очищенную картофелину в миску с водой. — Обхохочешься просто.

— Братан, ну а я про что? Так же нельзя это оставлять! — Серега в сердцах грохнул кулаком по колену. — Ты сам прикинь: вот дорогу мы достроим, асфальт уложим, поедут машины. Остановится ночью семья какая-нибудь, с детьми... Подойдут к воде, а там эта кладезь нечисти ждет.

— Серег, никто ничего бросать не собирается, — жестко отрезал я, вытирая руки о засаленное полотенце. — Но и ты головой-то здраво рассуди. Прямо сейчас мы туда с голыми руками пойти не можем. Нужна четкая стратегия. Мы уже один раз прогулялись вслепую, чудом живые остались, до сих пор бока ноют.

— Да это-то я понимаю... Но какая тут стратегия? — Серега растерянно развел руками. — Я тебе больше скажу: я тут днем даже дошел до бабки одной, живет на отшибе, знахаркой у местных числится. Спросил аккуратно. Так она как услышала про старую просеку, аж затряслась. Говорит, тьма там беспросветная, голодная, и что лучше туда вообще живым не заходить. Насчет тьмы-то она меня, конечно, не сильно удивила, мы и сами прочувствовали. Но как не заходить? Был бы это, как раньше, глухой лес с одной заброшенной могилой, так туда, наверное, еще лет пятьсот никто бы и не сунулся. А теперь мы там трассу пробили. Туда черт знает кто зайти может. Кто угодно!

— Вот и нефига строить дороги где попало, — пробурчал я, раскладывая вечерний ужин по жестяным тарелкам. — Грохнули чиновника, раскопали кости, теперь локти кусают.

— Но у тебя-то план хоть какой-то есть? Ты же специалист, Никит.

— План у меня есть, — ответил я, глядя на поднимающийся от картошки пар. — Да только он тебе не понравится. Он непростой.

— И что делать надо?

— Засыпать надо это болото, — я повернулся к нему, отчетливо, как гвозди заколотил, отчеканив каждую каплю этой фразы. — Сказать твоим мужикам-ваховикам, чтобы они, пока начальство не видит, подтянули туда тяжелую технику. Насыпать в эту низину тонн сорок песка, скальника, строительного грунта и щебня. Затрамбовать всё это к чертовой матери стотонными гусеницами бульдозеров, чтобы земля как камень стала. Собрать все до единой кости этой ведьмы, что вы по лесу растащили, захоронить строго на том месте, где она изначально лежала, и оградить могилу по периметру коваными железными штырями. Провести, так сказать, сдерживающий обряд. Закрыть контур.

Из всего моего детального монолога Серега, похоже, услышал только самое страшное для себя — то, что нужно проявить мужицкий характер, пойти к напуганной бригаде и предложить им еще раз прогуляться на проклятую топь, да еще и технику туда пригнать. По тому, как мгновенно вытянулась его физиономия, стало ясно: можно обращаться к работягам, а можно просто застрелиться сразу, ибо эффект на выходе будет один и тот же. Мужики наотрез откажутся идти на убой.

— Понимаю я всё, — я махнул рукой, прерывая его неродившиеся возражения. — Но и ты меня пойми: я ищу способ решить дело с наименьшими потерями для наших шкур. Короче, план такой: завтра я с утра пораньше смотаюсь в город. Надо пообщаться еще раз с этой столичной бизнес-вумен, ее правнучкой. Может, она что-то на расстоянии чует. А может... черт ее знает, попробую уговорить её сюда приехать. Вдруг она, как кровная родственница, сможет утихомирить свою прабабку? Скажет ей: «Слышь, бабуль, хорош буянить, давай ложись спать нафиг, не позорь семью».

Серега даже не улыбнулся. В этот вечер он выглядел совершенно не похожим на себя прежнего. Обычно с его стороны только и слышны были хохмы, приколы да деревенские шуточки, а тут я никак не мог его расшевелить. Страх глубоко пустил в него корни.

— Ладно, брат, давай я тебе до конца разложу, — серьезно сказал я, присаживаясь напротив. — Мы в любом случае должны для начала найти ВСЕ ее останки. И если честно, разговор с твоими запуганными работягами мне кажется детским лепетом в сравнении с этим. Вы же ковшом экскаватора расшвыряли эти кости черт знает куда по кустам. Бог знает, какая бродячая собака или какая лесная лиса их дальше в чащу утянула. А момент этот — ключевой. Вся эта дурная, вековая энергия должна быть физически собрана и затолкана обратно в землю, в один ящик. Только тогда я смогу бережный контур вокруг захоронения выставить. По-другому ее не успокоить, она так и будет фонить. А теперь подумай о худшем: что, если этот дух, не имея цельного скелета, сорвется с места и вселится в кого-нибудь? Подселится к тебе, к Сашку твоему или еще к какому бедолаге? Ты об этом подумай. То, что мужикам твоим страшно к насыпи подходить — это понятно, у них инстинкт самосохранения работает. Но ты им объясни, насколько это станет опаснее, если ведьма не усидит на своем болоте и ее понесет гулять по району. Тогда мало никому не покажется.

— И как... как мы собирать-то эти кости будем? — Серега зябко передернул плечами.

— Ну вот здесь мы и подходим к главному, — подытожил я. — И это как раз сугубо по вашей части. Будете с мужиками до метра вспоминать, где ковш шел, куда земля летела и что конкретно вы по пакетам рассовывали, когда прятали.

Как и было решено, на следующий день на самом первом рейсе я поехал в Москву.

Три часа я скучающим, тяжелым взглядом смотрел в засиженное окно электрички на пробегающие мимо серые деревни, заброшенные кособокие поселки, пустые поля и многочисленные, подернутые туманом болотца. Голова работала четко, но внутри зрело глухое раздражение.

Я приехал в столицу с утра пораньше, чтобы поймать хозяйку офиса до начала дневной суеты и совещаний. Нашел нужный высотный адрес, подошел к стеклянному зданию. Некоторое время я просто стоял у входа, размышляя и собираясь с мыслями. Медленно крутил головой по сторонам, разглядывая людской муравейник: мимо меня сплошным потоком бежали на работу клерки в отглаженных костюмах, кто-то кого-то нетерпеливо ждал за огромными прозрачными стенами вестибюля, кто-то на ходу курил и громко разговаривал на широком гранитном крыльце. Обычный деловой день мегаполиса, который знать не знал, что в паре сотен километров отсюда из болот вылезают мертвецы.

Я точно знал, что бизнес-вумен уже на своем рабочем месте. И в какой-то момент, я понял, что на меня смотрят. Я поднял голову к верхним этажам, и наши взгляды встретились сквозь панорамное остекление фасада. Она стояла у окна — неподвижный, четкий силуэт на фоне офисного света.

Наверное, не меньше минуты мы — без всяческих эмоций, жестов и движений — просто гипнотизировали друг друга через разделявшее нас расстояние. Пространство между нами будто натянулось. Я отчетливо чувствовал ее плотную, тяжелую энергетику даже здесь, на асфальте, и был абсолютно уверен: она тоже чувствует меня.

Наконец я опустил голову, поправил воротник куртки и решительно направился внутрь, в сторону поста охраны. На ходу я чуть прикрыл глаза, глубоко вздохнул и привычно настроился на внутреннюю волну — на то, что меня здесь физически нет. Для окружающих я — пустое место, полусон, случайный прохожий, который просто идет по пустому темному коридору к своей цели. Есть только я и конечная точка, остальное — декорации.

И всё сработало как по нотам, как обычно. Охранник в строгой форме, стоявший рядом с турникетом, сам того не замечая и даже не взглянув на меня, дежурным движением приложил карту и открыл проход. Я бесшумно скользнул мимо. То же самое случилось и на нужном этаже с холеной секретаршей в приемной — она просто проводила меня невидящим взглядом, даже не приоткрыв рта.

И вот уже через пару минут я без стука открываю тяжелую дверь кабинета и спокойно сажусь в глубокое кожаное кресло прямо напротив новорожденной ведьмы. Снова повисла минута тяжелого, молчаливого разговора при помощи одних только взглядов.

— Как успехи? — негромко спросила она, нарушая тишину и плавно складывая ухоженные пальцы замком на дорогом столе.

— С сюрпризами, — ответил я, криво усмехнувшись.

— Я предупреждала, — ровно, без капли удивления сказала женщина. — Этим болванам-строителям всё русским языком было объяснено: куда и зачем они залезли со своей дорогой. Не послушали.

— Я думаю, теперь-то они уже очень хорошо понимают, куда именно залезли, — я подался вперед, положив локти на столешницу. — Проблема в другом. Теперь эта чертовщина касается не только их шкур. Теперь любой случайный человек, который в будущем поедет по этой трассе, может оказаться потенциальной жертвой.

— Запросто, — спокойно согласилась женщина, даже бровью не поведя.

— Честно говоря, — продолжил я, внимательно вглядываясь в ее холеное лицо, — я приехал посоветоваться. Может быть, вы мне наконец нормально расскажете, КТО она такая? У нас тут случилась некоторая... как бы это поточнее выразиться... некоторая техническая накладка в процессе попытки утихомирить её останки на болоте.

— Понимаю, — мягко качнула она головой.

Мне на миг показалось, что на ее идеально накрашенных губах промелькнула едва сдержанная, торжествующая ухмылка. Но эта часть ее мимики была столь прозрачной, мимолетной и малой, что я сразу сделал вывод: мне вполне могло показаться от усталости. В следующую секунду женщина смотрела на меня довольно добродушно, оценивающе и даже с каким-то пониманием.

— Что именно вы можете о ней рассказать? — спросил я напрямую. — Что она могла при жизни, что умела, какие стихии ей были подвластны? И главное — почему у нее столько дури осталось сейчас, спустя века после смерти? При всем этом ее прах легко удерживал наспех сколоченный крест, насколько я понял.

Я коротко, без лишних красок изложил ей подробности ночного боя: как я откинул деревянный крест с холма, как в ту же секунду вскипело болото, как обезумили работяги и едва не утащили Серегу на дно.

— У меня пока в голове не складывается цельная картина, — подытожил я. — Я не понимаю, на что она способна в пике своей силы. И самое главное — на что способны мы с вами, чтобы с ней окончательно справиться? Есть у вас рецепт?

— Если отвечать кратко... — спокойно произнесла женщина, устраиваясь поудобнее в своем массивном кожаном кресле и плавно откидываясь на высокую спинку. Она посмотрела на меня как на неразумного ребенка. — Вы ни на что не способны. Вообще. В то время, когда она жила в тех краях, ее боялись настолько, что местные близко не подходили не то что к ее могиле — они вообще десятой дорогой обходили весь лесной массив, где она находилась. Самые смелые, сильные и известные борцы с подобными сущностями — церковники, знахари, ведуны — время от времени специально совершали туда паломничества. Они годами проводили там тяжелейшие сдерживающие ритуалы, чтобы еще сильнее припечатать, закрепить ее дух там, в земле, где он находился. И это при том, что все первоначальные погребальные обряды и заклятия при ее захоронении и так были выполнены по высшему разряду. Но даже под таким колоссальным вековым гнетом дух этой женщины лишь временно слабел, понимаешь? Засыпал. Но никогда, слышишь меня, никогда не терял полностью своей истинной силы. А эти идиоты с экскаватором этот гнет просто взяли и расковыряли.

— Насколько я знаю, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально весомо и уверенно, — один из рабочих способов исправить ситуацию — это собрать все ее останки обратно в могилу и запечатать их там наглухо. Закрыть контур.

— Да, это может помочь, — спокойно согласилась женщина, плавно качнув головой. — Логичный шаг.

— Но главная проблема в том — как их теперь собрать? Где гарантия, что мы найдем всё до последней косточки в этой глуши? Что выковыряем каждую щепку из раскисшей глины?

— Такой гарантии нет, — она развела руками с безупречным маникюром. — Вы не найдете все осколки. По крайней мере, если не использовать особые, специфические методы.

— Какие именно? — я подался вперед, впиваясь взглядом в ее лицо.

Она некоторое время молчала. Воздух в просторном кабинете будто снова стал плотным и неподвижным. Женщина словно взвешивала на невидимых весах, стоит ли вообще доверять мне эти вещи и открывать рот. Затем она посмотрела на меня пристально, прямо в зрачки, и негромко произнесла:

— Так как в нашей семье из поколения в поколение передавались некоторые закрытые знания... или родовые легенды — сейчас уже сложно сказать наверняка, где заканчивается одно и начинается другое. Но я знаю точно: кровная связь между ней и её прямыми потомками не рвется со смертью. Она материальна. По идее — уж не знаю, насколько это сработает в ваших руках, — но если взять какую-то из моих личных вещей, несущих на себе отпечаток этой крови, то она должна сработать как компас. Показать дорогу к праху.

— Из ваших вещей? — я нахмурился, сведя брови. — Одежда? Украшения?

— Предания гласят, что самым надежным проводником считается пучок волос, — она опять едва заметно развела руками, причем сделала это так обыденно, словно любой другой обыватель на ее месте, удивляющийся всем этим диким суевериям и странностям. Но в глубине ее глаз полыхнуло что-то древнее, тяжелое. — Живой волос держит матрицу рода. Моя кровь должна вывести вас на всё, что связано с ней. Принцип маятника: её останки будет тянуть ко мне, а меня — к ней. В данном случае — через мою вещь.

Я помолчал, переваривая услышанное, а потом задал вопрос, который так и напрашивался сам собой:

— Раз уж дело принимает такой оборот... Может, вы бы сами приняли личное участие в ритуале? Там, на месте? С вашим присутствием контур закроется в разы быстрее.

— Нет, — жестко, как отрубила, отрезала она. На ее лице не отразилось ни единой эмоции. — Мое присутствие там исключено. Даже не просите.

Она снова замолчала, продолжая разглядывать меня с каким-то странным, колючим интересом. Взгляд ее скользил по моему лицу, по плечам, словно она пыталась просветить меня рентгеном. Наконец женщина негромко произнесла:

— Знаете... Очень странное чувство я испытываю, когда смотрю на вас. Изнутри идет какой-то диссонанс.

— Ну да, — криво кивнул я.

— Если мои ощущения меня не обманывают, а они меня никогда не обманывают, — в вас скрыты очень приличные, тяжелые силы. Потенциал огромный. И мне до дикости странно видеть, насколько вы при этом не ориентируетесь в том, чем занимаетесь. Ходите наощупь, как слепой котенок с куском осины.

— Ну, я не ведьма и не потомственный колдун, — произнес я с легкой ухмылкой, пряча внутреннее напряжение за маской цинизма. — Скорее, для меня все это — затянувшееся хобби. А может, я просто считаю, что людям надо помогать в подобных случаях.

— Ну да, ну да... — она задумчиво пожевала губу, явно не поверив ни единому моему слову, но развивать тему не стала. — Помогать, конечно, надо. Благородное дело.

Некоторое время в кабинете снова стояла тишина — слышно было только, как за панорамным окном глухо гудит проспект. Наконец женщина открыла ящик стола, достала оттуда маленькие серебряные ножницы, аккуратно срезала с затылка тонкую прядь своих темных волос и перевязала ее шелковой нитью.

— Я дам вам это, — она протянула мне пучок. — Попробуйте сделать так, как велели мои предки. Каким-то образом эта прядь должна указать вам места, где земля скрывает осколки костей. Используйте ее как лозу или маятник. И возьмите мой номер телефона. Будьте со мной на связи.

— Хорошо, — я аккуратно принял завернутые в чистую салфетку волосы и спрятал их во внутренний карман куртки, поближе к блокноту. — Буду держать в курсе.

Я поднялся со своего места, закинул рюкзак на плечо и уже повернулся к двери, собираясь выйти из кабинета, когда ее негромкий, прохладный голос заставил меня замереть.

— И еще, — сказала она мне в спину.

Я обернулся у самого порога. Бизнес-вумен сидела в прежней позе, утопая в дорогой коже кресла, но лицо ее теперь казалось бледнее, чем прежде.

— Искать сами останки по кустам вы можете когда угодно, хоть при свете дня. А вот насколько я помню наши семейные хроники... Сам удерживающий ритуал и захоронение вам придется проводить строго ночью. В час ее наивысшей силы. Иначе земля прах не примет.

Я молча, со значением кивнул ей на прощание и вышел вон, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Сзади щелкнул замок, отрезая лощеный мир больших денег от той черной гнили, в которую мне предстояло вернуться уже сегодня вечером.

Глава 13

— И что, прямо так взяла, — удивился Серега, вытаращил на меня свои круглые, глаза, когда я вернулся. — Сама, своими руками пучок отрезала и тебе отдала?

— Ну да, — я пожал плечами, скидывая куртку на спинку стула. — На моих глазах. С затылка срезала серебряными ножницами.

— Нет, Никит, это очень странно, — Серега даже жевать перестал, уставившись в пространство.

— Да почему странно-то? Что тебя опять не устраивает?

— Да просто... — Серега помолчал, подбирая слова, и пожал плечами. — Волосы — это ведь не просто так. Это очень сильная, опасная штуковина в их делах. По сути, она тебе свою главную слабость в руки вложила. Это почти то же самое, что свое истинное имя чужаку назвать. Ты же в курсе, что настоящие ведьмы никому и никогда своих имен не раскрывают?

— Ну да, слышал что-то такое, — кивнул я, присаживаясь к столу.

— Во-от! Потому что когда колдуну или твари какой известно твое настоящее имя, тобой можно крутить как хочешь, управлять на расстоянии. Это как прямой допуск в твою башку. Как приглашение зла на порог. — Он начал активно размахивать руками в такт словам, едва не задевая чайник. — Это очень серьезная штука. Волосы обычно берут чужие, чтобы приворот сделать или порчу навести, через них идет самое мощное влияние на человека, полный контроль над его волей. А она, получается, тебе свой собственный локон отдала. Добровольно. Скорее всего, Никиха, она действительно еще не такая уж опытная ведьма, как хочет казаться. Зеленая еще, разбалованная. — Серый задумчиво почесал бровь, уходя в свои мысли. — Сама не понимает, чем рискует.

— Все может быть, — не стал спорить я. — Времена сейчас другие, бизнес-климат, все дела. Оккультная грамотность у столичных коммерсантов явно хромает.

— Покажи хоть.

Я полез в рюкзак, достал аккуратный бумажный сверток и развернул его на клеенке. На свет божий лег плотный, шелковистый пучок темных волос, туго перетянутый черной ниткой. Серега бережно, чуть ли не двумя пальцами взял его, поднес к самой лампе и начал придирчиво рассматривать на просвет.

— Слышь... А вдруг тут подмена какая? Может, это вообще чужие волосы, не ее? Подсунула тебе шматок с какого-нибудь старого шиньона, чтобы обмануть?

— В смысле — не ее? Серег, ну ты совсем параноиком заделался. Она их при мне, прямо от своей головы отрезала. Я что, по-твоему, в глаза долблюсь?

— Ну не знаю... Может, у нее парик был? Накладные пряди какие-нибудь? У этих городских ведьмаков хрен пойми, что на башке приклеено.

— Блин, Серега, хорош! — мне это в конце концов надоело, и я раздраженно отобрал у него сверток. — Завязывай свои страшилки на ночь глядя придумывать. Нам сейчас надо решить главный технический вопрос: как этой штукой пользоваться. Она сама толком не знает рецепта, сказала только, что ее кровь должна как-то среагировать и вывести нас на останки прабабки. Ну, по принципу родственного притяжения.

— Ну, с этим-то как раз всё понятно, — буркнул Серега, мигом переключаясь на практику. — Тут делов-то — проще некуда. Привяжем этот локон на ниточку или бечевку, соорудим что-то вроде маятника, и пойдем прочесывать лес по квадратам. Прядь начнет уклоняться или дергаться, когда мы занесем ее над костями. Скорее всего, так. Но тут, конечно, на месте проверять надо, по факту.

— Вот завтра с утра и пойду тестировать эту лозу, — решил я, пряча сверток обратно в карман.

— Давай. Я в обед, наверное, тоже с линии отскочу, подскочу к тебе на помощь, если прораб не запряжет.

— Серег, найти кости по кустам — это, поверь мне, не самая большая проблема, если этот ведьмин компас вообще сработает, — напомнил я, глядя в окно на чернеющий горизонт. — Самая главная беда у нас, брат, — это как всё это добро обратно похоронить, чтобы оно больше не вылезало. Контур-то разомкнут.

— Кстати, — Серега вдруг посерьезнел, и в его голосе снова прорезались суеверные нотки. — Я ведь сегодня, как с работы шел, опять заглянул к нашей знахарке, тете Маше. Рассказал ей про твою идею с перезахоронением и контуром из штырей. Так вот она говорит, чтобы мы дурью не маялись и глупости эти из головы выкинули. Никаких, говорит, холмиков на суше делать нельзя. Она говорит — старые люди не просто так эту ведьму в свое время именно в трясине зарыли.

— В смысле — не просто так? — я не понял, нахмурившись. — Хочешь сказать, что болото ее как-то удерживало? Вода же — это вроде как природная стихия. По идее, ведьма в воде должна становиться только сильнее, подпитываться от топи.

— Не-не-не, — Серега яростно замотал головой, аж ложкой о край тарелки звякнул. — Все с точностью до наоборот, Никит! Болото ее запечатывало. Живая, гнилая трясина держит дух мертвеца мертвой хваткой, усыпляет его, не выпускает наружу. Тетя Маша рассказывала, что в старину самых лютых, нечистых колдунов вообще под руслом реки хоронили, воду отводили, рыли могилу, а потом реку обратно пускали. Ну и в болотах топили очень часто: связывали, грузили на плот или в лодку дырявую, обкладывали тяжелыми камнями и пускали на дно, в самую глубь, в самую жижу. Цепями коваными могли еще поверх савана обкрутить, чтобы наверняка.

Я замер с кружкой в руке. В голове мгновенно закрутились шестеренки, выстраивая новую, логичную и пугающую цепочку. Меня словно ледяной водой окатило.

— Хочешь сказать... — медленно, раздумчиво произнес я, ловя озарение. — Что ваши дураки-работяги не просто плохо сделали, когда ее откопали ковшом. Самое страшное вы совершили потом, когда решили проявить заботу и «по-человечески» закопали ее останки на возвышенности? То есть вы вытащили болотную ведьму из жидкой могилы и похоронили ее в сухом, комфортном месте, на островке?

— Вот! — Серега аж вскинулся на стуле и победно ткнул в меня пальцем. — Нам это с тетей Машей тоже сразу в голову пришло! И то, что она на нас на болоте не сразу нападать стала, как только гроб разбили, теперь тоже понятно. Она видать силу свою по каплям собирала, сохла, просыпалась от векового сна. Болото-то ее усыпляло, как наркоз! А тут сушь, воля. Может, еще тот кривой крест деревянный, что мужики наспех сколотили, ее какое-то время сдерживал. Вряд ли бы он один ее долго удержал, конечно, но все вместе, по чуть-чуть... Пока она в себя приходила, очухивалась, мы с тобой, короче говоря, ночью приперлись и окончательно ее разбудили своим визитом. Вот она, короче говоря, нам обоим звездюлей и накидала от всей души, дружище.

— Да уж... Логично звучит, не поспоришь, — согласился я, вспоминая, как легко огромная туша Коляна швыряла меня по щебню. — Сами сорвали пломбу с контейнера.

— Так что, — Серега набычился, в глазах его мелькнул решительный огонек. — Слушай знахарку. Надо ее замуровывать обратно в ту самую воду, где нашли. Насобираем костей, упакуем, утяжелим камнями, замотаем цепями — и прямо в трясину ее, на самое дно. И как ты там говорил — по кругу железными штырями в дно натыкать? Забьем кувалдой по самую шляпку. Короче, запечатаем тварь по полной программе, чтоб до второго пришествия не поднялась.

— Ладно, с местом определились, вернем в болото, — я потер переносицу. — Но есть еще одно условие. Ее городская внучка сказала, что сам ритуал и окончательное захоронение нужно проводить строго ночью. В час наивысшей силы.

Серега мгновенно замолчал. Его брови съехались к переносице, лицо помрачнело — было очевидно, что перспектива снова лезть в темноту на ту проклятую топь ему не улыбалась от слова «совсем».

— Я сам не знаю, — добавил я, видя его реакцию. — Но она уверяет, что днем земля прах просто не примет, морок не закроется. А твоя знахарка что об этом думает? Ты у нее про время ритуала не спрашивал?

— Спросил... — Серега глухо вздохнул и отвел взгляд. — Только она ничего толком не говорит про время. По хорошему-то сказать, она вообще побаивается об этом деле лишний раз распространяться. Мне показалось, тетя Маша банально до смерти боится эту ведьму. Знает ведь, какая там сила лютая. Это дело такое, Никит... Тут пятьдесят на пятьдесят. Может, мы её одолеем и закроем, а может, она нас самих там оставит. Вот тетя Маша и жмется, боится давать советы. Если мы облажаемся, ведьма ведь потом за ней первой прийти может, за пособничество. Она баба умная, слышащая, всё наперед понимает.

— Ладно, утро вечера мудренее, — я с силой хлопнул ладонью по столу, закрывая тему. Разговорами делу не поможешь. — Будем решать проблемы по мере их поступления. Начнем с малого: завтра с рассветом я иду в лес находить ведьмины останки с помощью нашего нового маятника. А ты там действуй по ситуации — сможешь на обеде подскочить, подскочишь. Не сможешь — сиди на линии. Тут работа рутинная, поисковая, собирать кости по кустам я и один смогу. А вот потом, когда всё будет в куче... Главный ритуал утапливания нам с тобой придется продумать во всех деталях и на самую трезвую голову.

— Ну, так тому и быть, — Серега тяжело вздохнул и согласно кивнул головой, принимая неизбежное. — Так тому и быть, Никита. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Завтра работаем.

На следующий день с утра пораньше я уже был на месте.

Работяги из бригады, видимо, изо всех сил старались уложиться в жесткие сроки и нагнать отставание по графику. Или, что куда более вероятно, они просто отчаянно пытались держаться как можно дальше от этого проклятого пятачка земли. По крайней мере, в районе старой насыпи было абсолютно безлюдно, пусто и тихо. Весь грохот тяжелой техники, скрежет ковшей и рев дизелей доносились откуда-то издалека, с противоположного конца просеки.

Я некоторое время просто прохаживался вдоль полосы отчуждения, настраивая внутренний радар. Никаких особых ощущений, полнейшая тишина. Я залез под куртку и потрогал нательный осиновый крестик — обычное прохладное дерево, температура не изменилась ни на градус. Я тяжело вздохнул и достал из кармана пучок волос на нитке. Аккуратно расправил нитку, одни конец накрутил на палец.

Уверенности в том, что эта штука в принципе способна помочь, у меня, конечно, не было никакой. Одно дело — развлекаться с волшебными маятниками в закрытой сухой комнате, и совсем другое — использовать подобный инструмент на открытом воздухе, в лесу, где малейший, едва заметный ветерок гарантированно будет сбивать и путать весь результат. Однако делать было нечего, приходилось работать с тем, что есть.

По счастью, погода сегодня решила нам подыграть: день стоял абсолютно спокойный, безветренный, небо куполом раскинулось чистое, пронзительно-синее. Легкий ветерок время от времени, конечно, набегал из чащи, но как-то совсем слегка, мимоходом. Приноровиться к нему было можно.

Волосяной узелок, туго перевязанный шелковой нитью, медленно покачивался у меня между пальцами. Я осторожно ходил по кромке то в одну сторону, то в другую, держа руку перед собой. Старался даже не дышать лишний раз, чтобы не сбить амплитуду. Напряженно присматривался к черным волоскам, пытаясь отловить малейшие, минимальные отклонения от оси.

Подошел ближе к заболоченной низине. Поначалу — ноль реакции, ниточка висела мертвым грузом. Чтобы вообще проверить эффективность этого ведьминского девайса, я решил направить его туда, где он просто обязан был себя проявить — прямиком к свежей могиле на островке. Там, по крайней мере, совершенно точно лежал откопанный мужиками череп.

Стараясь по возможности обходить маслянистые лужи и выбирая максимально твердую почву, я двинулся по скользким корягам. Первые признаки жизни маятник подал, когда до холмика оставалось метров двадцать. Волосы на нитке вдруг как-то неестественно, дергано вскинулись.

Сначала узелок резко вильнул в мою сторону. Потом — вправо. Я замер, пытаясь сориентироваться, не порыв ли это ветра сейчас действует на нить, но воздух вокруг был неподвижен. А маятник тем временем сошел с ума. Он начал вести себя в точности как леска во время бешеного, яростного клева: дергал меня за палец вверх и вниз, мотался из стороны в сторону, описывал безумные зигзаги. Он просто бешено вибрировал, не указывая никакого конкретного направления.

В какой-то момент от этой дикой вибрации мне показалось, что нитка сейчас просто перепилит или оторвет мне палец. Но напугало меня больше другое: я всерьез запереживал, что от таких перегрузок тонкая шелковая нить банально оборвется, и я потеряю свой единственный поисковый инструмент посреди болот.

Пытаясь как-то унять это безумие, я сделал осторожный шаг назад, надеясь, что узелок успокоится. Но покоем здесь больше и не пахло. Сила рода рвалась наружу. Поняв, что дергаться бесполезно, я просто замер на одной ноге, затаив дыхание и ожидая, что будет дальше.

И тут маятник резко изменил траекторию. Он начал бешено крутиться вокруг своей оси, закручивая нитку в тугой жгут. Затем ощутимо, со страшной силой потянул мой палец вертикально вниз, к земле. Еще пару раз судорожно дернулся и вдруг совершенно, мгновенно успокоился. Повис как влитой. Мне даже чисто физически показалось, что этот крошечный пучок волос в секунду налился свинцовой тяжестью, потяжелев раз в сто.

В следующее мгновение нить плавно, но невероятно уверенно отклонилась вбок, указывая точное направление на свежую насыпь. Я перевел дыхание и двинулся следом за этим натяжением.

Работало приспособление ювелирно. Маятник абсолютно четко показывал даже не на саму могилу, а на то, что было скрыто глубоко под ней. Я ради интереса походил кругами вокруг холмика, водя рукой сверху: нитка со значением склонялась строго в одну и ту же определенную точку. Нетрудно было догадаться, что цель находится значительно ниже уровня земли — навигатор реагировал не на поверхность насыпи, а именно на прах на дне ямы. Что именно лежало там, внизу, догадаться было несложно — череп ведьмы ждал своего часа.

Я удовлетворенно кивнул собственным мыслям, пряча маятник в ладонь. Прибор прошел проверку. Теперь надо было переместиться на место старой, оскверненной экскаватором могилы — туда, где гусеницы растащили скелет по просеке. Наверняка большинство костей до сих пор валялось именно там, смешанное с грязью и строительным мусором.

Сколько я в общей сложности провозился на карачках по этим кустам — точно не скажу, но думаю, пару часов, если не больше. Занятие оказалось монотонным, грязным и дико утомительным. Ноги затекли, поясницу ломило.

Определенный страх и омерзение накатили на меня только тогда, когда я вычислял самый первый фрагмент. Локон натянулся, указывая прямо в глубь черной, стоячей лужи между кочками. Пучок волос точно замер над маслянистым зеркалом, наотрез отказываясь двигаться дальше. Фрагмент кости был там, на дне, в жидкой гнили.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы просто преодолеть себя, переломить опасения, на миг перед глазами всплыла картинка погружавшегося в воду Сереги, когда что-то тянуло его за ноги. Я тряхнул головой, смахивая. Я некоторое время стоял, медлил, разглядывая черную воду, но делать было нечего — за нас эту работу никто бы не сделал. Я глубоко вздохнул, повыше закатал рукав куртки и, надеясь, что глубина окажется не по локоть, погрузил пальцы в холодный склизкий ил.

Поковырялся на ощупь. Через мгновение мои пальцы наткнулись на что-то твердое. Я сжал находку и вытащил руку обратно. На ладони лежал маленький, изогнутый черный предмет, больше похожий на старую, высохшую деревяшку, облепленную грязью и болотной тиной. Но мой внутренний радар и тяжесть в кармане без всяких слов говорили: это не дерево. Это был осколок ребра.

Аккуратно, стараясь не растерять крошечные щепки, я положил кость в плотный пластиковый пакет, который заранее припас у себя в кармане, и двинулся дальше по следу.

Через пару часов мой пакет был уже примерно на треть заполнен этим жутким, почерневшим анатомическим материалом. Работа спорилась, дело шло на удивление гладко. Именно за этим занятием — когда я в очередной раз выковыривал из-под корня кусок позвонка — меня и застал Серега, прибежавший с линии в свой обеденный перерыв.

— Как дела? — сходу спросил он вместо приветствия, тяжело дыша и вытирая пот со лба засаленной кепкой.

— Похоже, работает, — радостно и с облегчением отчитался я, демонстрируя ему увесистый мешочек.

— Ну а я что говорил! Я знал, что всё получится, — довольно махнул он рукой, и на его лице расплылась широкая улыбка.

Я осторожно пристроил пакет на сухой кочке, прижал его сверху толстой обломанной веткой, чтобы ветром не сдуло, и вышел к Сереге на более-менее сухую строительную насыпь.

— Слушай, Серый, — сказал я, отряхивая испачканные в глине ладони. — Пока у нас передышка, мне кажется, есть реальный смысл попробовать побеседовать с этой твоей местной знахаркой. Лично.

— Так я же с ней уже беседовал, — Серега удивленно наморщил лоб. — Что ты еще хочешь у нее спросить? Всё, что она про болото знала, я тебе слово в слово пересказал.

— Я думаю, что мне стоит поговорить с ней самому, — терпеливо пояснил я. — Ну или давай вместе к ней зайдем после твоей смены. Понимаешь, я боюсь, что из-за своего страха перед ведьмой бабка могла что-то важное не договорить. Утаить какую-нибудь деталь, посчитав ее незначительной. В результате мы в ритуале сделаем что-то не так, контур замкнется криво, и ее же собственные страхи в итоге оправдаются — ведьма вырвется и придет по ее душу. А так мы придем, покажем, что дело двигается, расскажем, что мы уже смогли сделать то, что казалось практически невозможным — собрали прах по кустам. Она увидит, что мы не дилетанты, поверит в нас, и, глядишь, выдаст какой-то ключевой родовой секрет. Тот самый, который сделает нашу ночную работу на сто процентов надежной.

— В принципе, логично, согласен, — подумав, кивнул Серега. — Давай тогда сразу после моей работы и рванем к ней на отшиб.

— Конечно, — согласился я. — К тому же мне еще сам череп из холма откопать надо, я уж тогда до вечера всё соберу, что здесь поблизости осталось. Данный ведьминский навигатор, — я с уважением похлопал по карману, в котором лежал заветный пучок волос бизнес-вумен, — похоже, даст нам возможность вообще ничего не забыть и подчистить просеку под ноль. Единственное, надо как-то этот пакет с костями сейчас здесь припрятать до темноты, чтоб никакой случайный грибник или работяга сюда случайно не забрел. С собой его таскать в деревню — не вариант.

— Его лучше прямо здесь притопить, — деловито прикинул Серега, косясь на черную воду. — Найти камень потяжелее, засунуть внутрь пакета, чтобы он на дно ушел и не всплыл ни при каких раскладах.

Он замолчал на секунду, явно вспоминая вчерашние слова знахарки, и добавил:

— Тетя Маша ведь правильно говорила: вода ее останки еще и сдерживать будет, пока мы ритуал не начнем. Болото ее усыпляет. А если мы пакет просто так на суше под веткой оставим, как ты хотел... Вот сам же рассуди: лиса какая-нибудь дикая из чащи принюхается или собака бродячая со стройки прибежит, растащит кости обратно по лесу — и считай, вся твоя дневная работа коту под хвост. Прах снова развеется.

— Логично, — согласился я, вынужденный признать его правоту. — Мысль действительно дельная, Серег. Так надежнее.

На том мы и порешили. Серега убежал обратно на линию, а я повернулся к мешку, готовясь спрятать собранный прах в мутные болотные глубины до наступления темноты.

Глава 14

Тетя Маша оказалась довольно милой на первый взгляд старушкой. Суховатая, подтянутая, с легкой, едва заметной улыбкой на губах, но при этом с удивительно внимательными, цепкими глазами.

Когда мы с Серегой подошли к ее штакетнику, она уже стояла на деревянном крыльце своего приземистого дома. Никаких приветственных жестов или дежурных улыбок старуха делать не стала. Ее взгляд сперва мазнул по Сереге, плавно перетек на меня и намертво замер. Она, наверное, целую минуту молча, без отрыва изучала именно мою персону, сканируя с головы до ног. Серега, не придал этому значения. Он сразу с ходу поспешил громко объяснить причину нашего визита:

— Теть Маш, здорово! У нас отличные новости!

Поначалу она и ухом не повела, продолжая буквально сверлить меня своими темными зрачками. Затем, как мне показалось — хотя я вполне мог и ошибиться, расстояние от забора до ступенек крыльца было приличным, — ее тонкие губы как-то странно дрогнули и искривились. Это было похоже то ли на мимолетную ехидную усмешку, то ли на гримасу глухого неудовольствия.

Не торопясь, с достоинством она повернулась, сошла по вытертым ступенькам и неспешным шагом двинулась к калитке. Молча отодвинула ржавую задвижку, развернулась спиной и пошла обратно к дому. Все эти действия она проделала в абсолютной, звенящей тишине, не проронив ни единого звука. Вновь поднялась на крыльцо, толкнула тяжелую дверь, вошла внутрь темных сеней и уже оттуда, из полумрака, стала ждать нас.

— Теть Маш, — по-хозяйски крикнул Серега, переступая порог. — Дай воды колодезной, а? Не могу, жажда прямо добивает сегодня, на линии пылищей от самосвалов по уши надышался.

Старуха вновь полностью проигнорировала его реплику. Впрочем, Сереге ее внимание сейчас и не требовалось. В прохладном предбаннике он напрямую подошел к заиндевевшему оцинкованному ведру, привычным движением зачерпнул полную алюминиевую кружку и начал жадно, с шумом глотать ледяную воду.

Я же замер на самом пороге, не торопясь проходить вглубь чужого дома. Тетя Маша стояла чуть поодаль и смотрела на меня в упор. При моем появлении она слегка как бы отстранилась назад, хотя места для прохода в дверях и так хватало с избытком. Я понял этот жест однозначно: она без слов давала мне понять, что войти можно.

В этот момент у меня на груди, под футболкой, как-то неприятно, зудяще зачесалось. Знаете, как это бывает: резко зазудит в одном месте, и прям ничего не можешь с собой поделать, до дикости хочется почесать. Я протянул руку к вырезу куртки, потер кожу. Пальцы наткнулись на осиновый крестик, я машинально сдвинул его чуть в сторону и внезапно ощутил, что дерево под пальцами стало отчетливо теплым. Оно быстро нагревалось.

И вновь губ тети Маши коснулась странная, едва уловимая эмоция. Она слегка приподняла свои блеклые, почти полупрозрачные бровки и посмотрела на мою руку с откровенным, колючим любопытством.

— Чего на пороге топчешься? Не заходишь? — негромко спросила она. Голос у нее оказался сухим, скрипучим, как старая половица.

— Жду официального приглашения, — машинально ответил я, не снимая ладони с груди.

— А Сережка вон не ждет, — она коротко кивнула головой в сторону предбанника. — Сейчас, гляди, всю мою дневную норму в одно лицо выхлебает.

Серега внутри шумно хохотнул, утирая рот рукавом спецовки, и тут же зачеркнул еще одну кружку.

— Да я полдня маковой росинки во рту не держал! — принялся оправдываться он, сверкая чистыми глазами на чумазом лице. — У нас на тридцать втором пикете бочка с питьевой водой кончилась еще до обеда. Все Сашка погнали с канистрами к ручью, да его только за смертью посылать — пропал где-то. Я решил не дожидаться, пока копыта отброшу. Думаю, тетя Маша наверняка уже свеженькой с колодца натаскала. У нее же водичка — самая лучшая, самая вкусная во всем районе!

Однако тетя Маша уделяла его детской радости слишком мало внимания. Она продолжала буквально буравить меня своими внимательными и в то же время, как казалось со стороны, вполне добродушными глазками. Настоящий капкан для доверчивых дураков. Я продолжал упрямо переминаться с ноги на ногу на самом стыке пороговых досок.

— Что, хочешь прямо на улице пообщаться? — прищурилась она.

— Как вам будет удобнее, хозяйка.

— А мне всё равно, — мгновенно парировала она, скрестив руки на груди.

— Так я войду? — спросил я, для ясности указав пальцем внутрь жилой комнаты.

И вновь она молча, одним плавным движением посторонилась, давая мне дорогу. Хотя при этом, если судить объективно, она эту самую дорогу изначально никаким образом собой не перекрывала.

Меня начало что-то сильно отвлекать. Какое-то неясное, глухое давление навалилось на плечи и виски. Словно интуиция или какое-то нехорошее предчувствие ворочалось в подсознании, но я никак не мог дать себе четкий ответ, что именно здесь не так. И этот пронизывающий, рентгеновский взгляд тети Маши... Он проникал куда-то слишком глубоко, под самую кожу. Все эти факторы сбивали фокус, мне на секунду показалось, что я физически повис в каком-то липком сером тумане, теряя контроль над реальностью.

— Похоже, — вкрадчиво произнесла тетя Маша, и на этот раз она повернула голову, целенаправленно обращаясь к Сереге, — твоему городскому другу куда комфортнее разговаривать на свежем воздухе. Наверное, у него это... как оно там по-научному называется, когда человек боится находиться в замкнутых пространствах?

— Клаустрофобия! — бодро подсказал Серега, гордый своей эрудицией.

— Во-во, она самая, — согласно кивнула тетя Маша, легко подхватив его версию. — Вы идите, мужики, на улицу. Найдите во дворе место поудобнее, где твоему товарищу дышать полегче будет. А я сейчас чистый платок накину и тоже подойду.

Мы послушно вышли во двор и устроились около бревенчатой стены дома на небольшой, сколоченной из горбыля скамеечке. Сели рядышком с Серегой, подставив лица вечернему солнцу. Буквально через минуту из двери показалась старуха. Она не пошла к нам на лавку, а уселась метрах в двух напротив — прямо на массивном сосновом пне, приспособленном для рубки дров. Села ровно, сложив узловатые руки на коленях.

— Ну что, молодежь? — спросила она, глядя то на одного, то на другого. — Как жизнь, как успехи ваши боевые?

— Теть Маш, мы тут сразу к делу! — тут же подключился Серега, толкнув меня локтем в бок. — Мы хотели поговорить с тобой по поводу той самой ведьмы, которая там, на старой просеке, на болотах была захоронена. Ну, которую наши раскопали случайно.

— По поводу ведьмы? — старуха удивленно скинула бровки, но смотрела при этом строго на меня, будто Сереги здесь вообще не было. — И что же у вас там опять не получается с этой покойницей?

— Да у нас как раз наоборот, всё получается! — радостно, во весь голос сообщил Серега. — Мы сегодня все ее останки до единой косточки по кустам собрали! Дело за малым осталось. Нужно произвести правильное, окончательное захоронение. Чтобы, так сказать, запечатать зло по полной программе.

— Ну... И чем же в таком случае я могу вам помочь, милые? — вкрадчиво поинтересовалась тетя Маша, по-прежнему не сводя с меня своих пронзительных, блестящих глаз.

— Да вот Никита... — Серега махнул в мою сторону рукой и снова бесцеремонно пихнул меня в плечо. — Он переживает. Волнуется, что, может, мы чего-то еще важного не знаем о ней. Каких-то местных особенностей.

— Никита... чего-то не знает? — удивленно, с явной протяжкой повторила старуха.

Следующий вопрос она задала уже напрямую в мою сторону, слегка подавшись вперед:

— Так чего же ты, Никита, не знаешь? Спрашивай, раз пришел.

— Да мало ли, — ответил я, спокойно разводя руками. — Может, в ваших краях есть какие-то особые родовые секреты? Мы тут посовещались и решили затопить пакет с останками в самой глубокой точке топи, утяжелив его камнями. А поверх обмотать металлом, цепями толстыми. Я вот где-то в своих записях находил информацию, да и по оккультным соцсетям искал — хотя это, мягко говоря, источник не самый надежный, — что кованое железо хорошо закрепляет периметр. Думаем еще штыри металлические вбить вокруг могилы прямо в дно. По идее, металл должен жестко держать границы и блокировать выходы духа.

— Железо... Да-да, железо периметр закрепляет, — раздумчиво, как-то слишком легко протянула тетя Маша, согласно кивая головой.

— Но есть и еще кое-что, — продолжил я, выкатывая тот самый главный вопрос, который всё это время крутился у меня на подсознании и ради которого я, собственно, сюда и пришел.

За свою недолгую практику мне уже приходилось иметь дело с разными ведьмами, гадалками и сельскими знахарками. И я по опыту знал, что у таких людей реальной информации о местной земле всегда можно найти на порядок больше, чем в любых закрытых интернет-сообществах. И даже если они не скажут правду прямо в лоб, то по их поведению, по мимике или случайным оговоркам всегда можно понять, где собака зарыта.

Я зафиксировал ее взгляд и продолжил свою речь:

— Я подумал, что вы, как местный человек, можете знать какие-то конкретные подробности о жизни этой ведьмы. Как она умерла, как именно хоронили? Любые детали, которые помогли бы нам избежать лишней опасности при ритуале. Если, конечно, вы вообще верите во все эти легенды про ведьм и колдовство, — на всякий случай машинально добавил я дежурную присказку, которая звучала бы естественно в мире адекватных, современных людей, а не каких-то поехавших мистических конспирологов.

— Что-то слышать, конечно, приходилось... — раздумчиво протянула тетя Маша.

Она на секунду опустила глаза, внимательно посмотрела на свои сухие, сморщенные руки, а затем резко перевела взгляд на моего спутника.

— А где ты вообще нашел-то этого своего товарища, Сережа? Этого твоего... охотника на нечистых?

— Так я ж тебе рассказывал, теть Маш, забыла, что ли? — удивился Серый. — Ты же мне сама тогда при первой встрече посоветовала к той твоей хорошей знакомой обратиться, которая в городе живет. Вот я ее поспрашивал, поспрашивал людей вокруг... Она-то про Никиту и слышала кое-что. Точнее, от третьих лиц. Некоторые, конечно, знали его, но не все хотели говорить, шифровались.

Серега заговорщицки подмигнул мне, давая понять, что, похоже, в оккультной тусовке все обо мне знали, но делиться инфой с простым деревенским парнем были готовы далеко не все.

— Но короче, так или иначе — кто ищет, тот всегда найдет! Главное — результат.

— Ага, ага... — мерно закивала головой тетя Маша, и на ее лице снова проступила та самая странная маска добродушия. — Кто ищет, тот найдет... Это да, это да. Это ты правильно говоришь, Сережа. Молодец. Вот только странно немножко всё это выглядит. Твой этот охотник и защитник... Он вроде как очень мало знает о том, что на самом деле надо делать. Пришел ко мне, вопросы детские задает, из интернета рецепты пересказывает.

— Да ладно тебе, теть Маш! — хихикнул Серега и дружески толкнул меня в плечо. — Это я и сам уже заметил.

Видимо, испугавшись, что его слова могут меня всерьез обидеть, парень тут же поспешил сгладить углы:

— Ну, он просто какие-то наши, чисто деревенские вещи не знает. Такие тонкости, которые только старожилы в деревнях исторически из поколения в поколение и передают. А он чего? Он городской, столичный, откуда ему про цепи да про русла рек знать? Зато у него чутьё бешеное! И вообще, он такое может, чего другим и не снилось... У него способности ого-го какие!

Серега слегка задумался и замолчал, внезапно посерьезнев. Видимо, в этот момент ему на память пришли мои реальные «особые способности» на болоте — тот самый энергетический взрыв и удушение призрака, о которых он из суеверного страха предпочитал помалкивать.

— Способности... — негромко протянула тетя Маша, пробуя это слово на вкус, как дорогую конфету. — Способности... Способности — это хорошо. Это очень хорошо.

Она вновь медленно перевела свой тяжелый, пронизывающий взгляд на меня и плотно поджала губы.

— Способности — это просто замечательно, Никита... Особенно когда они принадлежат тебе. И когда они твои собственные. Правда ведь?

Она сделала короткую паузу, давая тишине обрушиться на двор, и вдруг спросила вкрадчивым, леденящим душу шепотом:

— Или... как там твое настоящее имя, милый?

Старуха не дала мне вставить ни слова, перебив на взлете, и продолжила, не отрывая взгляда от моих глаз:

— Или мы с тобой просто не будем сегодня обмениваться настоящими, истинными именами? А, «Никита»?

И на этот раз на ее сухих, сморщенных губах проступила уже совершенно очевидная, насмешливая ухмылка.

Что бы она там ни имела в виду в своей старушечьей голове, я решил не уделять этому слишком много внимания. Мериться скрытыми смыслами с местными знахарками — дело тухлое. Куда важнее было прояснить главный технический вопрос, который мучил меня со вчерашнего дня, а там уж как пойдет.

— Мне ее дальняя внучка, — произнес я, в упор глядя на старуху, — порекомендовала проводить ритуал захоронения строго ночью. Но я, честно говоря, до конца не уверен, можно ли ей верить на все сто.

— Зависит от того, на чьей она стороне, — понимающе и как-то слишком буднично кивнула тетя Маша.

— И как это узнать? — я слегка повел травмированным плечом, криво усмехнувшись. — Да и вообще, действительно ли есть смысл соваться туда именно ночью? Днем разве земля прах не примет?

— Зависит от того, кто идет этой ночью... — вновь уклончиво, как настоящая дельфийская оракул, отозвалась ведунья.

— Ну, вот если мы с Серегой пойдем. Вдвоем.

Старушка медленно перевела взгляд на затихшего Серегу, который сидел рядом со мной на лавке. Потом вновь посмотрела на меня.

— Ну, Сережке-то лучше бы днем, конечно, — деловито протянула тетя Маша, мазнув по его лицу. — Дело ясное, целее будет. А вот тебе... Не знаю. Ты сам-то как думаешь, Никита?

— Думаю, делать надо так, чтобы наверняка, — отрезал я. — Ошибок это болото больше не простит.

— А что эта внучка городская тебе еще говорила? — прищурилась бабка.

— Дала пучок своих волос, — сказал я, не видя смысла скрывать карты. — Сказала, что он поможет нам найти останки, которые работяги ковшом по кустам разбросали.

Я на секунду замялся, лихорадочно размышляя, стоит ли вываливать ей подробности о том, как именно вел себя этот волосяной узелок в лесу. Ведунья передо мной сидела или обычная деревенская кликуша — это еще разговор отдельный. А вот переступить через собственные социальные догматы и здравый смысл городского циника было непросто. В обычном, бытовом разговоре вот так, между делом, заявить старой женщине: «Знаете, пучок волос дергал меня за палец, как бешеная плотва на крючке, и я легко находил кости несчастной дореволюционной гражданки»... Все это даже мне самому дико резало слух.

Однако старушка, вопреки моим опасениям, легко и естественно поддерживала этот безумный разговор. Впрочем, деревенские старожилы — они все такие, веками живут в своих легендах, мифах и приметах, для них чертовщина под боком — часть обычного пейзажа.

— Дала пучок своих волос? — тетя Маша вдруг отреагировала необычно, неожиданно ярко и живо удивилась. На лице ее промелькнул неподдельный интерес.

— Ну да, — кивнул я и, запустив руку во внутренний карман, достал наш оккультный артефакт в бумажной обертке.

Старушка с явным любопытством наклонилась вперед, вытягивая сухую шею и всматриваясь в темные волоски. Я сделал движение, продвигая ладонь ближе к ней, но тетя Маша тут же чисто автоматически, резко отшатнулась назад, будто ей под нос сунули ядовитую гадюку.

— Надо же... — протянула она, быстро возвращая лицу прежнее спокойное выражение. — И что, помог тебе этот пучок?

— Ну, в общем, да. Нашел почти всё. Хотя, может, мне и показалось, конечно, — добавил я долю привычного скепсиса. — Может, просто повезло.

— Ну, если помог, значит, она, видимо, на вашей стороне, — тетя Маша раздумчиво постучала узловатыми пальцами по колену. — Раз кровь откликнулась и помогла тебе в одном, да еще и рекомендует идти ночью... То, наверное, есть прямой смысл прислушаться к ее словам. Ночью так ночью.

— А мне все-таки кажется, что и днём можно как-то... — подал из своего угла не очень уверенный голос Серега, отчаянно цепляясь за призрачную надежду не тащиться в темень.

В этот раз старушка на него даже внимания не обратила, попросту проигнорировав. Она вновь пристально, рентгеновским лучом посмотрела мне прямо в глаза:

— И когда собираетесь идти? Сегодня?

— Да всё уже готово, — ответил я. — Осталось только со штырями железными и цепями разобраться, у Сереги на складе присмотреть.

Я замолчал, машинально вновь ощущая внутри дурацкий укол — сейчас на меня точно посмотрят как на буйнопомешанного. Искать цепи, чтобы заковать покойника на дне топи... Естественно, никто на меня как на сумасшедшего не посмотрел. Здесь действовали другие законы.

— Ну что ж, — согласно кивнула старушка, поправляя платок на голове. — Надо так надо. Значит, надо идти и закрывать этот нарыв.

Она ненадолго замолчала, переводя дух. По двору пронесся легкий вечерний ветерок, зашуршав листвой старой яблони.

— А вот то, что ты спрашивал насчет этой... колдуньи, — произнесла она, выдержав тяжелую пару секунд паузы, видимо, тщательно подбирая слова.

Мне почему-то совершенно отчетливо показалось, что на языке у нее сперва вертелось привычное слово «ведьма», но в самый последний момент она сознательно заменила его на более нейтральное — «колдунья».

— Слухи про нее в наших краях ходили, врать не буду, — продолжила тетя Маша. — Я это всё еще в глубоком детстве от бабок своих слышала. Но люди же как? Пару слов злых скажут, а саму-то подлинную легенду целиком сейчас уже никто не пересказывает, забыли всё. Раньше-то здесь места были совсем глухие, дикие, тайга да топи. И вот представь себе: живет на отшибе человек, который... ну, колдует помаленьку. Его, конечно, вся округа побаивается, стороной обходит. А потом помирает этот человек. И проводят люди над ним особый ритуал, чтоб не встал. В те стародавние времена таких колдуний и колдунов вообще немало по лесам пряталось. Это сейчас их днем с огнем не сыщешь, перевелись все.

В этот момент ее сухие губы снова скривились в очередную, едва сдержанную насмешливую усмешку.

— Ну так вот. Тогда они были, и все об этом знали. Вроде бы и боялись их до судорог, а вроде иной раз, как прижмет, сами же тайком и пойдут за помощью к такому чернокнижнику. Так вот, если не врали старики, то вот эта самая, которую ваши дураки на трассе потревожили... Вроде очень злой она была колдуньей. К таким даже в самый крайний час за помощью никто из местных не ходил. Дальней околицей ее избу объезжали, за три версты. А такие, которые сугубо одиночками живут, они ведь свой дар по наследству не передают, как вы понимаете. Он внутри них не переходит дальше, он годами копится, преет в одном теле. И сила в итоге там на выходе огромная, черная может оказаться. Страшная сила.

Я не удержался и бесцеремонно перебил ее вопросом, который внезапно, как искра, вспыхнул у меня в голове:

— Погодите. Но если она всю жизнь прожила глубокой одиночкой на болоте и дар никому не передавала, откуда ж тогда у нее в Москве правнуки да внучки взялись? Кровь-то откуда?

— О-о, а вот это как раз самый интересный момент и есть, — старушка аж приподняла вверх один сухой, потемневший палец, призывая к вниманию. — Так ведь в жизни очень часто происходит. Живет себе человек, живет, никого не трогает, зла никому не желает. Может, приколдовывает чего по мелочи, травки собирает, туда-сюда... А потом затронут его люди. И вот, допустим, затронут несправедливо, жестоко. А то и из близких его кого-то без вины обидят, кровь прольют. И вот тогда-то человек от мира и уединяется, уходит в глухую черноту. И вот именно тогда-то в нем эта самая лютая, мстительная сила и проявляется в полную мощь. Обида ее вскормила.

Старушка некоторое время молчала, давая мне возможность переварить услышанное. Губы ее чуть-чуть скривились в странной ломаной линии. И, пристально, немигающе глядя мне прямо в душу, она весомо добавила:

— Но ты-то... Ты-то ведь сам прекрасно об этом в курсе, Никита? Кому, как не тебе, это знать.

Я ничего не стал отвечать на этот прямой выпад. Лишь сильнее сжал челюсти, ожидая, будет ли у этой истории финал и к чему вообще клонит эта странная бабка.

Старушка удовлетворенно насладилась моим молчанием и продолжила:

— Так вот, обидели ее люди. Сильно, видать, обидели, раз она на болоте затаилась. Была у нее, конечно, до этого нормальная семья, и видать, потомки по миру разойтись успели, пока она в чащу не ушла. Я-то ее, как ты понимаешь, милый, лично не знала. Тут уж люди в рассказах могут чего и от себя для красного словца прибавить, присочинить. Но раз потомки в городе живые есть — это лишь подтверждает то, что была когда-то семья. А потом, видать, она резко уединилась. И чего-то все вокруг начали ее до икоты побаиваться. И, наверное, не просто так это происходило, видать, были на то очень веские причины. Кровь за кровь.

— Да... Причины всегда есть, — я свел брови к переносице и глубоко задумался, глядя на пучок волос в своей ладони.

— Вы главное теперь вот что поймите, — тетя Маша внезапно посерьезнела, и ее взгляд весомо охватил и меня, и притихшего Серегу. — Вы должны четко, на всю жизнь главную истину уяснить: держать в себе силу и быть одержимым этой силой — это совершенно разные штуковины. Две большие разницы. Если по какой-то причине дать этой силе полную волю, выпустить поводок... Не сдерживать ее, например, каким-нибудь... ну, хотя бы осиновым крестиком.

Ее взгляд на долю секунды — очень кратко, без малейшего акцента, но невероятно точно — скользнул по моей груди, где под курткой лежал артефакт.

— ...То тогда уже не ты владеешь этой силой. Тогда она безраздельно владеет тобой. Жрет тебя изнутри. Да и твоим телом эта сила в итоге не ограничится, наружу выплеснется, круша всё вокруг. Потому в народе исстари и говорят: коль помирает носитель, он просто обязан передать свой дар кому-то живому, из рук в руки. Так ведь для всех безопаснее, для всего мира лучше. Потому что тогда сознательный контроль над мощью сохраняется, она в землю безумным пожаром не уходит. А если помрет ведьмак, не передав дар, в одиночку... Вот тогда-то великая беда и может получиться. Неуправляемая стихия. Потому-то издревле колдуны в себе учеников брали, преемников искали, чтоб успеть сбросить ношу перед тем, как в гроб лечь. Здесь ведь простая, чисто человеческая идея была. Идея контроля над этой силой, чтобы она мир не сожрала. Только и всего.

Глава 15

Перед нашим новым походом на болото настроение у Сереги было — не в пример моему — на удивление приподнятым. Мы словно поменялись с ним ролями. Если в прошлый раз я его всячески подбадривал и натаскивал, то в этот вечер всё вышло с точностью до наоборот.

Я осторожными, прощупывающими фразами пытался проверить, как он отнесся к этим ехидным улыбочкам и леденящим душу намекам тети Маши в мою сторону. Но Серый будто отмахивался от моих расспросов. Он легко, технично соскакивал со скользкой темы и с каким-то азартным упорством переходил к чисто практическим вопросам: обсуждал толщину цепей, длину кованой арматуры и надежность узлов. Возможно, он таким образом ненавязчиво намекал, что я сейчас заостряю внимание совсем не на том, на чем надо. Паникер, мол, забей.

Наш ужин перед последней, главной битвой чем-то неуловимо напоминал тот, предыдущий, перед нашей первой вылазкой. Мы так же сидели у темнеющего окна, и я задумчиво смотрел на горизонт, вяло пережевывая картошку. Меня изнутри наполняли странные, тяжелые чувства, далеко не все из которых я мог четко классифицировать. Присутствовало глухое, липкое беспокойство, истинную причину которого я не мог себе назвать. Вот это и занимало основные мои мысли. Не находя ответов, я со временем махнул рукой и попытался просто силой вытряхнуть из головы лишнюю философию. Решил полностью отвлечься на очевидные технические моменты.

— Цепи у нас есть, все четыре штуки готовы, — произнес я вслух, нарушая тишину кухни. — Надо только не забыть взять тяжелую кувалду, чтобы забить штыри в дно.

— Всё уже в сенях стоит, спокойно парировал Серега, даже не повернув головы. — Проверил лично.

— Лопата у нас тоже есть. Остается один вопрос: как мы всё это железо и булыжники допрем туда, до топи? Там же под тонну веса в общей сложности получается, если с камнями считать.

— Всё уже продумано, братан! — весело хохотнул Серега, сверкнув зубами в сумерках. — Я там в сарае отличные брезентовые ремни подготовил, веревки нарезал. Стянем в две волокуши, увяжем плотно и дотащим нормально. На работе, поверь, и не столько на своем горбу таскать приходится. Нам ли быть в печали?

И вот глубокой ночью мы снова шлепаем по раскисшему полю, привычно увязая по лодыжку в жирной глине. Я время от времени чисто машинально проверял осиновый крестик на груди — дерево под курткой было спокойным, привычной комнатной температуры.

Добрались до строящейся дороги, пересекли щебеночную насыпь и подошли к самому краю черного болота. Здесь мы и решили расположить свой временный боевой лагерь — разложить инструменты, подготовить всё заранее на берегу, чтобы не метаться в темноте. По идее, оставалось сделать не так уж много. Новую глубокую могилу прямо в жидкой трясине я раскопал еще днем. Это стоило мне тогда немалых физических усилий — я весь промок до нитки, а из глаз чуть ли не искры сыпались, потому что вычерпывать тяжелую грязь и пласты дерна приходилось буквально из заливаемой ледяной водой ямы. Я успел переложить и череп. Пакет с остальными костями был надежно притоплен неподалеку. Вопросы оставались сугубо технические.

— Давай перекурим, что ли, перед началом? — предложил Серега, сбрасывая с плеч тяжелые ремни волокуши.

Я молча кивнул. Пока он шуршал целлофаном, доставая сигарету и щелкая зажигалкой, я направился вдоль кромки воды к тому месту, где был припрятан мешок с костями. Серега остался стоять на насыпи, медленно скользя глазами по неподвижной, маслянистой водной глади. Держался он молодцом, но по напряженной спине было понятно — воспоминания о том, как его едва не утянули на дно, так просто человека не отпускают.

Я подошел к нужной заводи, отыскал глазами приметную веточку с привязанным кусочком какой-то светлой тряпицы, которую я днем специально воткнул глубоко в землю для ориентира. Выдернул палку из грязи, присел на корточки у самой кромки и уверенно сунул обнаженную руку в воду, нащупывая притопленный мешок.

И замер. Пальцы хватали пустоту.

Пакета на дне не было. Сердце пропустило удар. Я задышал чаще, рванулся вперед, начал лихорадочно водить рукой из стороны в сторону, разгребая жидкий ил. Что-то во всем этом было глубоко неправильным, пугающим. Пакета не было! Наплевав на осторожность, я опустился на четвереньки прямо в болотную грязь, погрузил руку в воду по самый локоть и начал вслепую шарить по склизкому дну. Но это не давало ровным счетом никакого результата. Абсолютно точно — на дне заводи ничего не было. Чисто.

Я удивленно повернул голову, посмотрел на выдернутую палку с тряпкой, которую сжимал в левой руке. Абсолютно точно, без вариантов. Это была та самая ветка, которую я срезал днем — я отчетливо помнил характерный сучок у основания. И тряпку эту светлую я сам нашел среди строительного мусора на просеке. Какая-то засаленная строительная ветошь, то ли обрывок платка, то ли кусок сигнального жилета. Я дико покрутил головой по сторонам, надеясь, что, может, была еще какая-то похожая палка рядом? Но нет. Сомнений не оставалось — место то самое.

Я тяжело встал на ноги, шумно выдыхая сквозь зубы. Серега с насыпи смотрел на мои метания с явным любопытством и нарастающим беспокойством. Он был готов в любую секунду подключиться к процессу.

Я беспомощно развел испачканными в иле руками и глухо сказал:

— Не могу найти. Пусто там.

В голове в этот момент, конечно, со свистом закрутились самые дикие варианты: что мешок нашел кто-то до меня, что его банально украли работяги, или что произошло что-то еще более жуткое. Какие только безумные теории не проскочили в моем воспаленном мозгу за секунду. Но я решил пока ограничиться простой, сухой формулировкой, чтобы не сеять панику.

— Да ладно тебе, посмотри получше поблизости, — крикнул Серега, делая затяжку. — Может, просто не совсем туда положил? В темноте же всё одинаковое.

— Да нет, место я четко пометил...

Еще минут двадцать я, как безумный, рылся впотьмах во всех соседних лужах и заводях, уже окончательно наплевав на то, что к этому моменту промок насквозь и был покрыт грязью по самую грудь. И тут мое внимание внезапно привлек странный, чужеродный для ночного леса звук.

Я замер на корточках, огляделся и посмотрел на Серегу. Он моментально прочитал мой изменившийся взгляд, прислушался и тоже начал испуганно крутить головой по сторонам.

Выше по уклону строительной просеки, пробивая ночную тьму, появился резкий, колеблющийся свет. Сначала это были лишь далекие бледные блики, которые швыряли уродливые длинные тени деревьев прямо по низкому небу. Но звук быстро приближался, тяжелый, утробный — это был отчетливый рокот автомобильного мотора. К нашему болоту на полной скорости ехала какая-то машина.

В первую секунду я грешным делом подумал, что это полиция. Наверное, кто-то из вахтовиков заметил наши маневры с железом и вызвал наряд. Когда делаешь глубокой ночью на заброшенном объекте что-то настолько неестественное, то по внутренним ощущениям это всё равно как совершать тяжкое уголовное преступление. На подсознании горит красная лампа. Ну вот подъедет сейчас патрульный уазик, выйдут сержанты с автоматами, спросят: «Что вы тут, граждане, посреди ночи вытворяете?». И что им, блин, рассказывать в ответ? «Мы тут, товарищ начальник, решили древнюю ведьму обратно в трясину замуровать. Так что всё в порядке, расходитесь. Вот и кованые железные штыри приготовили, булыжники, и цепями сейчас её немножко обмотаем по кругу, чтобы до второго пришествия не всплыла. А в пакетике у нас — вы не переживайте — ничего такого страшного, просто человеческие кости, обычное дело».

Одним словом, легкое беспокойство у меня появилось, перерастая в глухое раздражение. Я решил поскорее отойти от места нашего главного, в каком-то смысле, правонарушения и быстрыми шагами поднялся к Сереге. Мы вместе вышли на середину щебеночной дороги, ожидая неизвестного гостя. Трасса эта, надо понимать, еще не использовалась, она была только-только грубо проложена бульдозерами в лесу. Еще полкилометра вперед — и начинался тупик, зона активных земляных работ. То есть сюда могло ехать либо какое-то высокое строительное начальство, либо кто-то, напрямую связанный со стройкой. Что само по себе было дико видеть в три часа ночи. Тяжелых грузовиков, подвозящих материалы, в такой час на этой трассе не водилось — глубокой ночью работы на линии полностью затихали. К тому же звук двигателя приближался явно легковой, урчащий и мягкий. В общем, мы встали на обочине, приняв самый независимый вид — мол, просто мимо проходили, стоим, дышим свежим воздухом, ждем рассвета.

Машина с тихим шуршанием гравия остановилась метрах в десяти от нас. Мощный двигатель плавно стих. Дважды мигнули ксеноновые фары и при переключении зажигания послушно перешли на тусклый, теплый габаритный огонь. Глухо хлопнула открывшаяся и закрывшаяся тяжелая дверца.

И каково же было мое крайнее удивление, когда из салона на щебень шагнула не кто иная, как та самая столичная бизнес-вумен. Дальняя внучка захораниваемой нами здесь ведьмы явилась лично.

Я аж дар речи потерял от такого сюрприза, глупо приоткрыв рот. Серега, естественно, тоже мгновенно узнал гостью — она ему слишком надолго запомнилась после своего внезапного визита в их строительный вагончик. Из нас двоих он первый сумел разомкнуть одеревеневшие уста и выдавил вежливое, чисто деревенское:

— Доброй ночи...

— Как успехи? — негромко спросила она, даже не глядя на Серегу. Женщина шла к нам уверенным, легким шагом, совершенно не заботясь о том, что ее дорогие кожаные туфли тонут в серой строительной пыли. Тратить время на пустые формальности и дежурные приветствия она явно не собиралась.

— Пока всё... нормально, — тихо произнес я, незаметно пряча испачканные в иле руки за спину.

— Останки полностью собрали? — поинтересовалась она, остановившись в паре шагов и зафиксировав на мне свой холодный, оценивающий взгляд.

— Да, спасибо, — я кивнул. — Ваши волосы очень помогли. Сработали как часы.

— Они не могли не помочь, — спокойно, как об очевидном факте, отозвалась она.

И в этот самый момент, когда между нами повисла довольно протяженная, тяжелая тишина, я заметил, что лицо женщины резко повернулось в сторону. Ее внимание было мгновенно привлечено чем-то, происходящим у нас за спинами, на самой кромке леса. Я тут же проследил за ее изменившимся взглядом и быстро обернулся.

Из густой предрассветной мглы, со стороны просеки, к нам медленно приближалась невысокая фигура, закутанная в плотный темный капюшон. Лишь через пару секунд, я смог рассмотреть, что это вовсе не капюшон, а обычный деревенский шерстяной платок, повязанный по-старушечьи. А сама сухощавая фигура являлась никем иным, как хрупкой местной бабкой.

Она шла, низко опустив голову, поэтому разобрать выражение лица в глубокой тени было решительно невозможно. Но само ее появление здесь, посреди глухих болот в три часа ночи, выглядело дико и пугающе. Вообще, вокруг нашей топи этой ночью стало как-то излишне оживленно и людно.

Я растерянно посмотрел на лощеную, пахнущую дорогим парфюмом столичную бизнесвумен, потом — снова на приближающуюся из лесной чащи бабку в платке. У Сереги, судя по его вытянувшейся физиономии, в этот момент в голове крутились примерно такие же мысли. Всё происходящее на глазах превращалось в какой-то абсурдный, зловещий набор чистого сюрреализма. Впрочем, бабку Серый узнал первым. Он округлил глаза и удивленно, сипло выдохнул на всю просеку:

— Теть Маш? Вы как тут?!

Старуха лишь коротко, тяжело зыркнула на него из-под платка, но отвечать ничего не стала. И вдруг, подойдя к нам почти вплотную и остановившись ровно на той же дистанции метров десять, она без лишних слов просто взяла и уселась прямо на землю, поджав под себя ноги.

Теперь стало отчетливо видно, что в руках у нее был небольшой узелок, завязанный тугой серой котомочкой. Тетя Маша спокойно, методично развязала концы ткани перед собой, распахнула узелок на щебне, как праздничную скатерть, и принялась не торопясь раскладывать на ней какие-то мелкие темные предметы, рассмотреть которые в ночной темноте было практически невозможно.

Ведьмовская внучка медленно перевела свой ледяной взгляд со старухи обратно на нас, и в воздухе над болотом отчетливо запахло грозой.

Бизнес-вумен посмотрела на меня. Ее лицо оставалось абсолютно, кристально спокойным. Было такое ощущение, будто мы находились вовсе не посреди темного глухого леса у черной топи, а снова сидели в ее лощеном кабинете: казалось, за дверью вот-вот раздадутся шаги сотрудников, а из приоткрытого окна донесется гул клаксонов и привычный шум мегаполиса. Она вела себя противоестественно, пугающе уверенно для этого места.

Своим ровным, хорошо поставленным голосом она обратилась напрямую ко мне:

— Достань, пожалуйста, пакетик, милый, — она небрежно повела утонченной рукой в сторону черной воды. — И положи его, будь так добр, рядом с могилой на возвышенности. Строго на сухое место, если тебе не трудно.

Я перевел ошалелый взгляд на Серегу. Он, в свою очередь, растерянно зыркал то на ведьмину внучку, то на притихшую знахарку, которая продолжала неподвижно сидеть прямо на земле и методично ковыряться в своих странных тряпках. Думаю, у Серёги в этот момент в голове крутились точно такие же мысли, как и у меня: это то самое состояние, когда ты видишь чертовщину, но у тебя банально нет слов, чтобы ее как-то озвучить. И главное — ты не понимаешь и половины из того, что сейчас разворачивается перед твоими глазами.

Столичная гостья, заметив мою заминку, попыталась вернуть себе сто процентов моего внимания.

— Давай не будем тянуть, — твердо сказала она. — У нас времени не так много, ночь уходит. Поэтому желательно делать всё как можно тщательнее и быстрее.

Я вновь уставился на нее, в очередной раз зафиксировав внутренним взглядом ее безупречные, породистые, правильные черты лица. Ее взгляд казался открытым, непосредственным, но под этой глянцевой обложкой пульсировала ледяная, ломающая чужую волю настойчивость. Железная уверенность в своей правоте.

Повторять свою просьбу дважды она не стала. Вместо этого женщина просто сделала короткий, властный приглашающий жест рукой — мол, иди уже, выполняй, ищи свой мешок в болоте. Максимум, на что меня хватило в это мгновение, чтобы сбить с нее эту спесь, это в лоб сообщить ей паршивую новость:

— Пакет пропал.

— Пропал?.. — она едва заметно, удивленно приподняла идеально выщипанную бровь, но паники на ее лице не появилось. — Что ж. Уверена, мы сможем с этим разобраться.

— А вы вообще зачем сюда приехали? — спросил я, набычившись и заставляя себя стоять на месте.

— Давай отложим все расспросы на потом, — досадливо отмахнулась она от меня, как от назойливой мухи. — У нас действительно слишком мало времени до рассвета. Тебе нужно пойти сейчас и для начала просто достать пакет со дна заводи. Ищи лучше.

Я вновь оглянулся на Серегу, потом перевел взгляд на безмолвную тетю Машу. И тут внутри меня с самого дна начало подниматься глухое, тяжелое недовольство. Та самая темная форма ярости, с которой мне всегда было труднее всего бороться. Из бездонного ущелья моей памяти поползла холодная мгла, скрученная и намертво переплетенная с наползающим болотным туманом. Будто на дне этого ущелья раскинулась точно такая же проклятая трясина.

Я почувствовал, как дыхание у меня резко участилось, став рваным и горячим. Я чертовски не любил, когда не понимал, что вокруг происходит. И еще сильнее я ненавидел, когда мной пытались грубо манипулировать. Больше того — эта баба в наглую пыталась отдавать мне приказы на моей территории.

И кто это делал?! Та самая дамочка, с которой при первой встрече я сознательно решил быть максимально сдержанным. Я ведь поверил в ее добропорядочные цели, поверил в ее «жертвенное» положение заложницы родового проклятия. В народе про такие ситуации говорят емко и просто: путать доброту со слабостью. Похоже, столичная штучка перепутала берега.

— Любезная внучка, — выдохнул я, и мой голос прозвучал значительно более холодно, резко и опасно, чем прежде. — Вам стоило бы для начала внятно объяснить, какого хрена вы здесь делаете в такой час. И откуда вы вообще знаете про пакет? Какой ваш истинный интерес здесь и сейчас? Вы приехали нам помочь или мешать?

В конце я выдал те самые главные вопросы, которые сейчас мучили, полагаю, всех присутствующих на этой дороге — по крайней мере меня и Серегу уж точно.

Внезапное появление тети Маши я пока мысленно оставил под вопросом, решив разбираться с проблемами по очереди. Но что-то подсказывало мне — и подсказывало, надо сказать, не без мрачной иронии, — что появление старой знахарки здесь тоже далеко не случайно. Это не выглядело так, будто пожилой женщине чисто ночью дома не спалось, и она решила: «Дай-ка пойду прогуляюсь на строящуюся трассу, посижу в три часа ночи на грязном щебне да поковыряюсь впотьмах со своими узелками». Ну так, чисто хобби у пенсионерки.

Обычно люди, когда им ночью не спится, лезут в холодильник за холодной сосиской или идут на кухню выкурить сигарету. А тетя Маша почему-то притащила свою котомку на болото, аккурат к потревоженной могиле древней ведьмы. В общем, версия с ночным променадом была более чем сомнительной. Нас явно ждали сюрпризы, и это шоу только начиналось.

Глава 16

Что происходило, объяснить было трудно, еще труднее было бы рассказать о том, как я себя чувствовал в тот момент. Довольно странная, тягучая, тёмная сила будто навалилась на мои плечи. Как если бы вдруг на моей шее выгрузилось всё небо целиком — глухое, многотонное. Тяжесть, некая муторность, маслянистые круги перед глазами, причём совершенно на ровном месте. Воздух вокруг словно загустел, стал горьким, пахнущим болотной ржавчиной. Мне казалось, я теряюсь среди происходящего. Что вообще творилось? Кто какую сторону занимал? Кто здесь за кого?

Помню секунду, в которую я подумал: единственное, в ком можно быть уверенным, в чьём выборе и в чьей стороне — это Серёга. Я посмотрел на него в этот момент, и наши взгляды встретились.

Он шёл ко мне. И этот его взгляд... Трудно дать ему определение. Не злой, не добрый и в то же время не отстранённый, не холодный. Внимательный и пристальный. Смотрит мне прямо в зрачки и идёт в мою сторону. Чем-то он мне напомнил взгляд кавказской овчарки. Есть такая порода. И у неё есть специфика — этот её взгляд. Он всегда одинаковый, всегда немножко весёлый и добрый. Но при этом это волкодав, и ты никогда не знаешь, атакует она тебя в следующую секунду или идёт обниматься.

Серёга шёл ко мне, и взгляд его был спокойный, холодный, не злой и не добрый. И всё же внутри что-то коротко и хлёстко звякнуло — инстинкт. Я посторонился, сделал пару шагов назад, спиной чувствуя сырую прохладу кустов. В следующую секунду его руки были на моей шее.

Всё так же, ничуть не изменяясь в лице, он просто начал сжимать пальцы. Тяжело, глухо, как тиски. Не знаю почему, но в эту секунду я перевёл взгляд от него на двух других участников событий. Я посмотрел на внучку, а потом на бабу Машу. Если баба Маша так и сидела над своими странными предметами, не поднимая головы, словно ничего и не происходило — только слышался тихий, монотонный шорох перебираемых ею костей или сухих трав, — то взгляд внучки зацепил меня, словно рыболовный крючок. Вот у неё-то эмоции были, и они были не скрыты. Она достаточно очевидно и довольно ухмылялась. Это была не лёгкая улыбочка, это был почти что смех, беззвучный и жуткий. Она наслаждалась картиной.

Но у меня не было времени много тратить на неё. В конце концов, воздух в мои лёгкие стремительно переставал поступать. В груди начало гореть, словно туда плеснули кипятка. Надо было что-то делать. Понять, что происходит, как говорится, успеется — сейчас бы в живых для начала остаться.

Я попятился, запнулся каблуком о жёсткую кочку и полетел на спину. Удар о землю выбил из меня последние остатки воздуха. Серёга всё так же без эмоций накрыл меня своим весом, придавив к траве, и продолжал методично сжимать пальцы у меня на горле. От него пахло как обычно — рабочим потом, дешёвым табаком, но от самих рук веяло чем-то совершенно чужим.

Я схватил его за запястья, пытаясь оторвать от себя. Руки его были холодны. И в то же время это был холод не остывшего трупа. Это был словно холод могильного, промёрзшего металла. И при этом они были столь же тверды. Я их дёргал в разные стороны, то вправо, то влево, пытался со всей силы бить по ним рёбрами ладоней, лишь бы оторвать от своего горла. Но эти удары были словно по рельсе. Лишь тихий, шлёпающий звук ударов доходил до моего сознания, стремительно меркнущего в отсутствии кислорода. В ушах поднялся тяжёлый, чугунный гул.

Серёга, конечно, парень не дохлый, но и я не просто так погулять, что называется, вышел. Да, он работяга, всё время находится в постоянных нагрузках у себя на работе, мускулатура там дай бог каждому. Но любой взгляд со стороны предложил бы мне вариант, что если бы мне пришлось с ним драться в нормальных условиях, то даже если бы он победил, это не было бы однозначно лёгкой и быстрой победой. Всё-таки в таких вопросах играет роль ещё и комплекция человека, а я Серёге ни в чём не уступал.

Я из последних сил постарался пнуть его ногой в живот или пах. Не получилось — он намертво придавил мои бёдра своими коленями. Снова ударил по рукам, рванулся выше, ткнул пальцами в лицо, изо всех сил надавил ему на глаз. Это немножко подействовало — он лишь качнул, словно насаженной на тугую пружину головой, тут же вернул её на место и продолжил своё дело.

Я нутром, кожей чувствовал, как внучка там, в темноте, продолжает беззвучно насмехаться над ситуацией. Но, конечно, в эту секунду мне было не до того, чтобы на неё смотреть. Перед глазами уже плыли густые багровые пятна. Надо было что-то срочно придумывать, время моё было на исходе.

Кое-как, извернувшись всем телом, я сумел коленом дотянуться между ног Серёги. Ударом это назвать было сложно, в таком положении не замахнёшься, но тем не менее так или иначе ткнул. Эффекта никакого. Он даже не вздрогнул, не поморщился, у него даже дыхание не сбилось.

Передо мной был не Серёга. Передо мной была глухая, мёртвая машина с лицом Серёги. Как тот тяжёлый бульдозер, который раздавил. Бульдозер не испытывал к чиновнику никаких чувств — ни злости, ни жалости. Он просто завёлся, взревел мотором и намотал его на гусеницы. Вот так сейчас меня на свои железные пальцы наматывал Серёга.

Сбить его с себя не получалось. Я начал пытаться выкрутиться, по-змеиному пополз по земле, но силы уже стремительно, по капле, покидали меня. Тело обмякло, став чужим и ватным. И тут я подумал, что пришло время банально прощаться с жизнью. Да, эта мысль прозвучала в голове на удивление спокойно и однозначно. Как надпись «The End» в конце старого фильма. Ну, как-то просто фактура. Чисто подведение итога.

Сначала я не понял, что мне просто почудилось, будто меня кто-то щекочет. В моём одуревшем мозгу начали вспыхивать разные картинки. Я подумал, что это какое-то ностальгическое воспоминание: кто-то трогает мою ногу справа. Я пытался вспомнить, кто это, что-то из детства. Потом мне это чувство перестало нравиться. Меня будто кольнуло в ногу — что-то проткнуло кожу. Что за игла? Может, я сел на иглу. Что-то жгло, прожигая прямо до кости. Минуты борьбы, нежелания и неспособности сделать хоть одно движение, и совершенно невыносимый дискомфорт от этого жгучего чувства. Я дёрнул ногой — слегка. Ещё раз. Я больше не думал о Серёге, не думал о его стальных пальцах. Надо было избавиться от этой неприятной, пронзительной боли, которая расползалась от ноги к животу и дальше. Я начал дёргать ногой — активнее. Пальцы Серёги я больше не воспринимал как угрозу, я воспринимал их как помеху. Он мешал мне дёргать ногой, чтобы избавиться от этого проклятого жжения. Я тянулся руками к ноге. Именно в тот момент, когда я перестал думать о его железной хватке, перестал считать её неизбежностью, а стал воспринимать просто как мерзкую помеху между мной и облегчением от этой зудящей боли в ноге, — именно в этот момент хватка Серёги стала слабеть. Вот она, сила абстракции. Замершие было круги перед глазами ожили, закружились, пошли по спирали. Сквозь них мелькнула луна, а затем её свет просочился мне в глаза. Мысли путались. Я начал бить Серёгу по лицу, по рукам. Его тупое бесстрастное лицо раздражало меня — оно мешало мне делать своё дело. В какой-то момент я попал ему тяжёлым ударом в самую челюсть, и он отлетел в сторону. С глухим булькающим звуком он погрузился в болотную жижу. Я же кинулся к ноге. Наконец нужно было поставить точку в этом жжении. Не сразу даже понял, что это перед глазами дымится карман. Я начал хлопать по нему, осторожно залез рукой и выдернул что-то, что тут же вспыхнуло на воздухе — вспыхнуло и дало густой чёрный дым. Дым качнулся в сторону моего лица, будто сгустившись в кулак, дёрнулся ко мне — но тут же его развеяло порывом ветра.

Следующее, что попало мне на глаза, — лицо внучки. Она отворачивалась от меня, направляя свой огнедышащий, недовольный взгляд в сторону бабы Мани. Вот она, настоящая ненависть. Добавить тут было нечего. Она не просто взглянула на старушку с дикой яростью — она сжала кулаки, да так, что на этом расстоянии я услышал, как хрустнули её суставы. Всё её тело напряглось. Женщина вроде крупная и немного нескладная, без устоявшейся осанки, — но сейчас она собралась в единый мышечный комок. Губы её искривила гримаса недовольства, почти оскал. Волчий оскал. Она сдвинулась в сторону бабы Мани, и взгляд её не обещал ничего хорошего. Я бросил короткий взгляд на бабу Маню — та продолжала сидеть, перебирая свои вещицы, что-то делая руками. Она коротко глянула в мою сторону — взгляд слегка сбоку, исподлобья, будто с приподнятой бровью. Этакое подмигивание без подмигивания. Взгляд солидарности, очень короткий и быстрый. Но мне показалось, что в нём было сказано больше, чем во всех словах за всю мою жизнь. После этого я посмотрел на Серёгу. Тот в растерянности стоял по пояс в воде, смотрел на меня, и глаза его бегали. Похоже, это был не тот случай, когда стоило задавать ему вопросы. Тут пришлось бы что-то объяснять. Прости меня, Серёга, — сейчас мне было не до этого.

Я встал. В какой-то миг я сразу и однозначно понял, где лежат останки ведьмы. Просто одна-единственная мысль промелькнула у меня в голове. Я коротко огляделся, свёл брови. Забавно: я всё правильно установил — вот и палочка, и даже тряпица, отмечавшая место, где я прятал пакет. Но вот что любопытно: мои следы, оставленные, пока я его искал, были повсюду — во всех лужах, вокруг луж, следы колен на которые я вставал, следы ладоней, — и только одно место оставалось идеально чистым. Я его вообще не касался. И это было как раз то самое место, где стоял маяк. Именно там, где был спрятан пакет. Я снова взглянул в сторону внучки и знахарки. Пары секунд у меня ещё оставалось, чтобы убедиться, — и я сделал несколько шагов к временному захоронению. Сунул руку в воду и с лёгкостью вынул пакет. Бросил его на землю и обернулся. «Да, чудные дела твои, ведьминские», — тихо прошипел я сам себе под нос. Я уже начинал понимать, что произошло. Но, что важнее, я начинал понимать, что ещё грядёт. И, похоже, времени у нас было не так уж много.

Ещё не придя к окончательному выводу, я уже понимал, что нужно делать — примерно по наитию. Я знал, что нельзя допустить внучку до близкого контакта со знахаркой. Я было рванулся наперерез, остановился и посмотрел на Серёгу. Его взгляд красноречиво выражал одно: ему нужны были инструкции, поиск команды. Я понимал, что это не та ситуация, где стоит бросать его вперёд. Он слишком лёгкая мишень для противника. Более того — мишень, которая может стать заложником, как это уже было буквально несколько секунд назад. Но использовать этот ресурс живого человека тоже можно было. Главное — делать это с умом. Я коротко бросил ему через плечо:

— Прикрывай мне спину. Смотри, чтобы я не задохнулся и не утонул, если что.

Я понимал, что трудно объяснить то, чего ты сам ещё не знаешь и что тебе может потенциально угрожать. Однако мне показалось, что на лице Серёги мелькнуло полное понимание. Пожалуй, сейчас мне большего и не требовалось.

Я двигался наперерез внучке. Она не видела и не слышала меня — всё её внимание было приковано к бабе Мане. Но я заметил, что её движения, поначалу стремительные и уверенные, сейчас явно изменились. Если сперва она была похожа на терминатора, идущего к жертве, то теперь её походка больше напоминала хищного зверя, который не столько смело идёт в атаку, сколько крадётся. Шаги пружинистые, мышцы напряжены — так кошка подкрадывается к мышке. Она чувствовала опасность, и это было видно. Тем не менее я не успевал ей наперерез — до знахарки она добралась бы раньше, чем я до неё. Что мне оставалось делать? Я попытался её окликнуть, хотя и не верил в результат.

— Эй, внучка! — крикнул я.

Как и предполагал, результат был нулевым.

— А ну стой! — крикнул я ещё громче.

Но на выходе получил тот же эффект. Меня то ли игнорировали, то ли не слышали — напряжённая борьба взглядов внучки и знахарки нарастала на глазах, что-то между ними происходило, чего невооружённым глазом обычно не заметишь. Но если смотреть на это интуитивно, по ощущениям, обращая внимание на каждую деталь, на каждую напряжённую мышцу внучки, на участившееся бормотание бабки, сидящей на гравии, — здесь шло развитие поединка, и, похоже, этот поединок был уже на пике. Хотя со стороны, если бы кто-то на это смотрел, — просто некая женщина идёт к пожилой женщине, сдуру усевшейся на дорогу. Сторонний наблюдатель решил бы, что это благородство. Но я не был сторонним наблюдателем.

Не столько решив, сколько подчинившись рукам, которые сами подсказали дальнейшее действие, я наклонился — искал что-нибудь твёрдое под ногами, но на болоте с этим было сложно. Как назло, дорожно-строительный мусор мне не попадался. Зато одна из моих ладоней ушла в вязкую грязь, смешанную с илом. Решение родилось само собой. Я быстро слепил ком грязи, как снежок, разогнулся и со всей силы метнул его во внучку. Мой грязевой снаряд ещё в полёте разлетелся на куски, полностью рассыпался — до внучки, если и долетели, то лишь мелкие остаточные брызги. Она не обернулась, даже вроде не заметила меня. Но от моего пристального взгляда не ускользнуло, что реакция всё же была. Почувствовала ли она сами брызги или энергию, которую я вложил в бросок, — сказать было трудно. Одно было точно: на мгновение она едва заметно дёрнула правым плечом. И даже голову вроде начала поворачивать в мою сторону — но тут же овладела собой, делая вид, что совершенно не обращает на меня внимания. Тогда я понял: это было показательно. Она прекрасно отдавала себе отчёт в том, что происходило справа от неё. Просто пока не считала это серьёзной проблемой и продолжала движение к своему главному противнику.

— Ага, — тихо протянул я. — Значит, ты меня слышишь? Морда колдовская.

Я поискал под ногами что-нибудь более увесистое. В этот раз мне повезло больше — на глаза попалась палка с прилепленным куском бетона. То ли ей что-то мешало, то ли на неё просто капнуло раствором, и получилась такая импровизированная палица. Бетона было немного, так что назвать её тяжёлой гранатой из ручки и налипших кусков искусственного камня было бы преувеличением. Тем не менее это был предмет, который уже не рассыплется в воздухе и точно долетит туда, куда его швырнёшь. Я не стал тратить время на раздумья и долгое прицеливание — следующий снаряд отправился в сторону внучки. Сам же я прибавил шаг, а точнее, уже переходил на бег. Я не знал, что она задумала, но знал одно: её нельзя было допустить до знахарки.

Я летел на неё, я видел свою цель. Она продолжала движение, всё так же изображая, что не видит меня, — даже несмотря на то, что последний мой бросок хоть и не увенчался точным попаданием, но палка пролетела у самого её носа. Уж это она точно не могла не заметить. Я видел, как приближается её тело, видел каждое её движение — как двигаются плечи в такт шагам, как сжимаются напряжённые пальцы, и даже желваки, играющие на её скулах. Всё это впечаталось мне в мозг. Я понимал, что здесь идёт не битва физических способностей — здесь сталкиваются не тела, а совершенно другие возможности и таланты. И всё же ничего умнее я не придумал, кроме как поставить себе целью сбить её с ног — банально весом собственного тела. Именно поэтому я бежал, прицеливаясь в неё, готовясь выставить плечо, когда приближусь. Я набирал скорость, до неё оставались уже метры, руки вытянулись вперёд, корпус подался вправо — так, чтобы ударить плечом и сбить её с ног, а рукой суметь захватить её и удержать, когда она повалится. Метр оставался до цели. Я уже готовился к удару. И удар я получил — вот только не по внучке ведьмы, а по твёрдой поверхности будущей дороги. Острые камни гравия впились, как иглы, в моё выставленное секунду назад плечо. Я просто пролетел мимо, проскользнув рядом с внучкой. Она не уворачивалась — это я умудрился промахнуться. Пролетел в миллиметре от неё. Ноги мои приподнялись — я сделал это в прыжке, — и весь вес, заготовленный для удара, понёс меня дальше. Я шваркнулся плечом, головой, перевернулся и здорово ободрал ногу о землю. Моя неготовность к такому исходу была настолько сильна, что ногу я расшиб основательно — даже не смог сразу встать. Первое, что я сделал рефлекторно, — глянул на свою цель. Но надо сказать, внучка тоже прибавила шагу. Она уже начала воспринимать меня всерьёз, и всё же главной целью я не был.

И тут решил проявить себя Серёга. Не зря говорят: инициатива наказуема. Если от меня она умудрилась увернуться, то с ним обошлась куда жёстче. Когда он приближался к ней, дублируя мой план, она не дала ему подойти. В какую-то секунду она выставила ему навстречу руку, пальцы вверх, ладонь нацелена ему в лицо — и в следующую секунду едва заметным движением перенаправила его энергию, и он мускулистым снарядом отправился прямо на знахарку. Этот бесконтактный бросок был невероятно точен. Серёга врезался в бабу Маню, и оба покатились по земле.

Вот теперь нужно было срочно что-то предпринимать. У меня уже не было сомнений, что внучка не может действовать в полную силу именно из-за знахарки. Я ещё не видел, каким будет результат, но понимал: сейчас, видимо, руки у внучки полностью развязаны.

Глава 17

Бывает ли в этой жизни что-то случайное, или всё идёт по давно заготовленной программе? И кто готовит эту программу? Три события в моей жизни. Сначала я встречаю странную женщину на кладбище. Она и не скрывает того, что является ведьмой — всё указывает именно на это, причём вне зависимости от того, готов ты в это верить или нет. Жизнь моя меняется, я начинаю совершать поступки, отталкиваясь от этой встречи. Совершаю правильные, а может быть, и неправильные поступки. Наверное, за какие-то вещи меня другие люди осудили бы — ведь я вмешивался в чужие судьбы. Да, этому было объяснение и оправдание, у меня был мотив. Но мало ли людей с мотивами? И в тот момент, когда я уже путаюсь в своих мотивациях, решениях и действиях, я оказываюсь в гуще событий с потомственной ведьмой. Я всё глубже погружаюсь в эту историю и всё больше чувствую, что выбраться из неё сложно. Это как вдруг попытаться отказаться от необходимости дышать кислородом. Если бы, например, кто-то узнал, что дышит кислородом, и решил отказаться от этой навязанной необходимости — звучит даже глупо. Но если я узнаю, что существуют ведьмы и некоторые силы, которые никогда не признает официальная наука, — что мне с этим делать? Не признавать этого?

Не зря говорится: каждый верит в то, во что хочет верить. Каждый видит то, что хочет видеть. Вот сейчас мы сидим за столом — я, Серёга и пожилая женщина в платке на голове. Стол у бабы Мани был не столом даже, а широкой доской на козлах, застеленной клеёнкой в мелкий блёкло-жёлтый цветочек, местами протёртой до серой основы у краёв, куда чаще всего опирались локтями. Клеёнка липла к рукавам. Пар от чайника поднимался тонкой ленивой лентой и оседал каплями на маленьком подслеповатом окошке, за которым небо только начинало сереть, готовясь пропустить первый настоящий свет. Сидим, пьём чай, встречаем таким образом рассвет. И что скажет человек, заглянув в окно и увидев эту картину? Да ничего — подумает, семья, наверное, рано встала, коров, может, доила. К тому же, что приехал родственник. В принципе, каждый подумает что-то своё, и это будет очень схоже с тем, к чему мы привыкли, со стандартными стереотипами. А что это завтрак после боя, наверное, вообще никому в голову не придёт.

Некоторое время мы пили чай совершенно молча, выполняли ритуал — тот самый стереотипный, что у нас в головах закреплён железобетонно: раз мы в гостях, хозяйка нас угощает, а мы принимаем угощение с благодарностью. Баба Маня налила чай в три разномастные кружки — одна с отбитой эмалью на боку, другая явно из старого праздничного сервиза, с золотой каёмкой, почти стёршейся от многолетнего мытья, третья простая, гранёная, стеклянная, обжигающая пальцы через тонкое стекло. Расставила их перед нами без всякой суеты, каждую ставя на клеёнку с глухим коротким стуком. Потом полезла куда-то в глубину стола, в жестяную банку из-под чая с выцветшим рисунком, и выудила оттуда пригоршню карамели в мятых, скрученных с двух концов фантиках — жёлтых, синих, с полустёршимися буквами, какие бывают на сельских прилавках десятилетиями подряд, — и ещё несколько сухих кусковых пряников, твёрдых на вид, будто их специально держали открытыми на воздухе, чтобы зачерстветь. Высыпала это всё прямо на клеёнку небольшой горкой, без блюдца, без всякой сервировки. Сидим хлебаем. У каждого перед глазами то, что было ещё несколько минут назад. Пар от чая щипал ноздри слабым травяным духом — не магазинная заварка, а что-то своё, деревенское, с привкусом сушёной мяты и, кажется, зверобоя. Кружка грела ладони, и от этого тепла руки чуть подрагивали — не от холода, а как отходят руки после долгой тяжёлой работы. Мы знаем, что каждый из нас сейчас прогоняет эти мысли у себя в голове, и мы не мешаем друг другу. Сидим молча и хлебаем чай, и только изредка звякает ложка о край кружки, да потрескивает где-то за печкой рассохшееся дерево.

Когда внучка ведьмы швырнула Серёгу на бабу Маню, я на секунду замер. У меня случился ступор. Но не такой ступор, когда борешься с мыслями или пытаешься найти лучший вариант действий, когда в голове бегут мысли, — это было другое. Наверное, что-то подобное происходит у спортсменов, когда открывается второе дыхание. Всё отходит на второй план. Мир меняется, вернее, уходит из оценочных суждений, уходит куда-то за перегородку в голове. Мысли отключаются, исчезают. Тело будто накапливает энергию. Если бы существовал датчик накопления нагрузки, в этот момент он зашкаливал бы в красной зоне. Мои веки слегка опустились, тяжелея, взгляд стал исподлобья, сузился, будто мир вокруг сам собой обрезался по краям, оставив только узкий коридор — фигуру внучки в центре. Дыхание вышло короткими рваными толчками через нос, зубы сами собой сомкнулись так плотно, что заныли челюстные мышцы. Я это чувствовал, я словно смотрел на себя со стороны. Только действие и клокочущая внутри энергия. Или ещё тонкое, едва заметное в тот момент понимание, что у меня нет ни секунды ни на размышление, ни на промедление. Пусть сами руки и ноги делают хоть что-нибудь. И они начали делать. Я швырнул горсть гравия во внучку — мелкие камешки обожгли пальцы, вырываясь из горсти неровным веером. Она понимала, что это важные секунды, и не отвлеклась, хотя попал я хорошо — и в голову, и в плечи, слышен был короткий сухой звук удара камня о ткань куртки. Я метнулся ей наперерез. Она уже приближалась к бабе Мане… Что она собиралась с ней сделать, не знаю, но это, скорее всего, было бы фатально. Я сорвался с места так, что из-под ног полетел гравий, острые крошки секли по голени сквозь ткань штанов. И в этот момент мне навстречу была выставлена ладонь — так же, как незадолго до этого в сторону Серёги. Я испытал то же, что, видимо, испытал он. Я буквально ощутил, как какая-то сила схватила меня — то ли за плечи, то ли за всё тело сразу — и потянула в сторону, будто под кожей у меня натянули невидимые тросы и рванули разом. Это трудно описать, что-то вроде удара порыва ветра, или землетрясения, может быть. Неестественное ощущение дезориентации, пространственной потери — как если бы вы стояли в автобусе, и вас сильно тряхнуло, и вы не можете поймать равновесие. Только там был автобус, а здесь — ровное место, твёрдая земля под ногами, которая вдруг перестала быть опорой. Автоматически в голове вспыхивают лампочки тревоги. Это стопроцентный когнитивный диссонанс. Не знаю, что во мне включилось — какая-то внутренняя сила. Наверное, если бы я не видел, чем закончился полёт Серёги, меня бы это сбило, и я не смог бы сопротивляться. Но я смог. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, напряг мышцы бёдер и спины, не зная толком, что ещё нужно сделать, и что-то внутри ещё напряглось — мне показалось, я словно придавил сам себя к земле, как будто вдавил собственный вес глубже в собственные подошвы. В этот момент у меня в груди будто что-то зажглось. Обжигающе горела грудь, жар расползался кругами, как от раскалённой монеты, приложенной к коже. Я рефлекторно мазнул рукой по груди и тут же отдёрнул ладонь — кожу на пальцах будто лизнуло огнём. Коротко глянул вниз и понял: крест на груди разогрелся до такой степени, что вот-вот прожжёт дыру у меня в груди, до самого сердца, он уже отпечатывался сквозь ткань футболки багровым контуром. Мыслей не было никаких, только рефлекс — я рванул талисман в сторону. Крапивная бечёвка не выдержала, впилась на мгновение в шею и разорвалась с сухим тонким треском. И тут у меня в груди будто что-то лопнуло, словно взорвалось — короткая волна тепла прокатилась от рёбер до самого горла. К земле меня придавило с такой силой, что даже не знаю, с чем сравнить. Я словно почувствовал себя танком. Подошвы погрузились в гравий, мелкие камни хрустнули и осыпались под тяжестью, будто я стал вдвое тяжелее себя самого за секунду. Это была не гравитация — это было моё присоединение к земле, в каком-то смысле. Меня продолжало тянуть в сторону рукой внучки ведьмы, я чувствовал этот рывок где-то под лопатками, но её силы явно не хватало против того, как меня прижимало к земле. Под таким давлением я не мог бежать, ноги передвигались тяжело, будто сквозь глубокий снег, но зато я шёл довольно уверенно в её сторону. Она не могла меня сдвинуть.

Момент истины случился, когда я был от неё на расстоянии, почти идентичном тому, что оставалось ей пройти до бабы Мани. Тут уже она стояла перед выбором, и, видимо, непростым. Когда она обернулась, на лице её полыхала ярость — губы сжались в узкую бледную линию, ноздри раздувались от резкого дыхания. Она сделала выбор, и он ей, очевидно, не нравился — видимо, моя опасность для неё сейчас была выше, чем опасность для бабы Мани. Она не стала кидаться на меня, никаких физических действий — напряглась всем телом, закрыла глаза, и веки её мелко дрожали, как от усилия поднять что-то неподъёмное. У неё даже вены на лбу проступили синими нитями, так что казалось, вот-вот лопнут. В этот момент и у меня что-то поменялось в груди — жуткое, щемящее давление, будто кто-то положил на рёбра тяжёлый плоский камень и медленно наращивал вес. Но я не обращал на это внимания и делал шаг за шагом, приближался, чувствуя, как гравий проседает и хрустит под каждым моим движением. Тогда ведьма глянула в сторону леса. Я краем глаза заметил множественные движения, метнулись тени между стволами — низкие, стремительные, будто кто-то разом спугнул стаю. В небе сверкнуло, раздался грохот грозы, тяжёлый, раскатистый, будто небо треснуло по шву. Налетала непогода. Подкрадывалось, видимо, лютое зверьё — я слышал что-то похожее на низкое рычание, приглушённое расстоянием и деревьями. Я сделал ещё один шаг, ненадолго остановился, повернул голову в сторону леса, глянул на эти блестящие огоньки недобрых, хищных взглядов — десятки маленьких жёлтых точек, вспыхивающих и гаснущих между тёмными стволами, будто лес мигал мне сотней глаз одновременно. Махнул рукой, будто отмахиваясь от наваждения, коротко и резко, как отгоняют назойливую муху. Со стороны леса донёсся лёгкий писк, или скулёж, или недовольное похрапывание — звук отступающей массы тел, ломающихся под лапами веток. Огоньки в темноте исчезли разом, тени метнулись обратно в свою тёмную стихию, и лес снова стал просто лесом. Внутри меня начинал полыхать настоящий пожар, неконтролируемый, жар поднимался от груди к горлу, к вискам. Следующее движение было не нужно — я почему-то прекрасно знал, что это скорее побочный эффект её действий, но был нужен и психологический момент. Как-то тонко, где-то далеко и глубоко это мелькнуло в голове — я махнул рукой над своей головой. Грохот в небе сразу прекратился, будто кто-то одним движением выключил рубильник. Начавшийся было дождь, причём с крупными холодными каплями, что уже успели пробить мне мокрые пятна на плечах, мгновенно оборвался. Я сделал следующий шаг. Мой взгляд исподлобья встретился с её взглядом — тяжёлым, чёрным, без единого проблеска сомнения. Одну руку она отвела в сторону болота, где лежали останки её прабабки, вторую скрутила в какой-то замысловатый знак, пальцы сложились узлом, неестественно, будто суставы гнулись в другую сторону, и направила её в мою сторону. Я махнул в сторону болота, и начавший приподниматься над жижей пакет с останками грохнулся обратно вниз. Ещё два шага — и той же рукой, уже сжатой в кулак так, что костяшки побелели, я с размаху врезал внучке в челюсть. Удар отдался вибрацией до самого локтя. Да, как выяснилось, во всём этом странном действе физическая атака ничуть не теряет в эффективности. Ведьмы ведьмами, а хук справа ещё никто не отменял, и, главное, никто не отменял его эффективность. К этому моменту баба Маня уже пришла в себя и вернулась к своим узелкам и талисманам, разложенным на потёртом клетчатом коврике. Тело внучки грохнулось прямо рядом с этим импровизированным ковром с магическими предметами, подняв фонтанчик брызг и грязи. Я смотрел на внучку, моя рука продолжала быть направлена в её сторону, кулак оставался сжат, костяшки саднило. И в этот момент я знал: она не встанет, пока баба Маня не закончит свои ритуалы. Та отчитала какие-то слова себе под нос — быстрым, невнятным говорком, — что-то подожгла, сухая веточка вспыхнула коротким жёлтым огоньком и тут же погасла, оставив тонкую сизую нить дыма, что-то у неё пыхнуло с лёгким шипением. До этого я явно ощущал внутри своей руки некую силу, будто по предплечью бежал слабый электрический ток, и понимал, что она связана с внучкой — я её удерживал. В этот момент я почувствовал, что рука моя опустела, ток стих, тяжесть ушла. И в ту же секунду было видно, как вздрогнуло, напряглось и мгновенно расслабилось тело внучки, конечности обмякли разом, будто из них выпустили воздух. Она явно отключилась, потеряла сознание. Баба Маня подняла на меня глаза, метнула взгляд на приходящего в себя Серёгу и скомандовала быстро и решительно:

— Копайте, захоранивайте останки ее бабки. Когда закончите, — она посмотрела, как мне показалось с легким сочувствием на внучку, — ее отпустит.

Вот, собственно, и вся история. Три события, которые разделили мою жизнь на до и после. Встреча на кладбище с болотной ведьмой. Попытка найти себя в этом новом, открывшемся для меня мире. И встреча ещё с одной болотной ведьмой, которая, скорее всего, могла бы закончиться печально — если бы не то, что сидело у меня внутри, оставленное первой встречей. Уже сидя за столом в гостях у бабы Мани, после того как мы некоторое время ритуально молча хлебали чай, она подняла голову — движением медленным, будто ей стоило усилия оторвать взгляд от своих узелков, — и, понимая, что мне что-то нужно будет объяснить, поверхностно прошлась по главным вопросам, которые могли быть у меня в голове. Она не ждала вопросов, озвученных вслух, — она и так всё знала. Да и, собственно говоря, мы все, здесь собравшиеся, эти вопросы знали.

— Волосы, которые она тебе дала, — произнесла баба Маня, — помогли тебе искать, конечно. Но, самое главное, они помогли ей следить за тобой и тебя контролировать. Никогда не бери ничего у ведьмы не подумав, тем более то, что может быть связано с ней и с её силой. А ничто не связывает крепче, чем волосы. Волосы вообще лучше не трогать, особенно если их трогаешь ты.

Она долго подбирала последнее слово, пытаясь объяснить, когда надо, когда не надо, пальцами при этом машинально перебирая край клеёнки. Видимо, привести меня в пример было лучшим способом показать тупость и непонимание этого мира.

— Я… — протянул я, пытаясь что-то ответить.

Но она перебила меня:

— Мне едва удалось выжечь их у тебя в кармане. Она могла бы бесконечно водить тебя за нос — потеря ориентации и управление тем, у кого находятся. Клок её волос для ведьмы — это уровень игры в куклы, это очень просто. Поэтому ты и не мог найти мешок с останками. Но ты должен запомнить главное, — продолжила знахарка. — Всё, что здесь сейчас произошло, — это отдельный мир. Чтобы хорошо в нём ориентироваться, в нём надо родиться и вырасти. У тебя нет шансов в противоборстве даже со средней силы ведовством. У тебя слишком много эмоций, слишком много слабостей. А в этом мире это не просто слова — это то, из чего ты состоишь. Это как если бы в твоём мире у тебя не было рук, ног и половины головы, и ты решил стать чемпионом мира по боксу. Думать ты можешь что угодно, но тебе это не дано. То, что ты носишь талисман, — это правильно, но тебе надо с этим вопросом окончательно разобраться. Твой талисман защищает тебя от того, что ты носишь внутри, от того, от чего тебе надо было отказаться сразу. Есть смысл отнестись с уважением к той ведьме, которую ты встретил и которая давала тебе шанс от этого избавиться. Такие шансы редки, их мало кому дают. Но тебе дали, а ты не воспользовался. Уже одно это говорит о том, что ты слабый и бестолковый, уж не обижайся. Но эта сила никогда не будет тебе другом. Это твоё проклятие. В глазах любой знахарки, любой ведуньи, любой ведьмы ты практически ничто. Ты не более чем фамильяр, служитель. Ты не друг ведьмы, не её соратник, не часть тандема. Ты её лягушка.

Последние слова баба Маня произнесла как-то особенно, пытаясь достучаться до меня, каждое слово роняя отдельно, с паузой, будто вбивала гвозди. Они не звучали как оскорбление, а лишь как попытка забросить их куда-то вглубь моего сознания, чтобы улеглось, чтобы зацепилось. И я думаю, она делала это, конечно же, в моих интересах. За окном к этому времени небо посветлело окончательно, из серого сделалось бледно-розовым, и первый настоящий луч лёг косой полосой на клеёнку, высветив крошки от пряника и мятый жёлтый фантик. Вот такой у нас получился ранний завтрак. Вот такое было сегодня чаепитие. Хотя со стороны, конечно же, случайный прохожий решил бы, что это просто семья, которая встречает рассвет очередного обычного дня. Они пьют чай и разговаривают о чём-то будничном, о чём-то простом — и в этой своей простоте прекрасном.