Больные по рождению

Глава 1

Порыв холодного осеннего ветра задирает юбку, пытаюсь вернуть её на место. Длина до колена, плиссе, чёрный цвет — невозможно представить более благопристойную школьную форму, но, честное слово, те, кто предписал девочкам напяливать её каждый день, независимо от погоды, — конченый мудак.

Тщедушное тельце в лёгкой трёхлетней куртёнке плетётся домой, где его ждёт очередной вагон претензий и упрёков. Тягостные мысли липкими щупальцами оплетают голову. Вот и вся я.

Слышу позади шелест листьев под чьей-то обувью и резко оборачиваюсь. Сердце гулко ухнуло от страха. Если это Кочетков и его компания уродов, я должна бежать без оглядки. Однако чужой двор, куда я свернула, чтобы побыстрее оказаться дома, совершенно безлюден. Поток ледяного воздуха загудел у уха, заставляя вжать голову в плечи. Умоляюще поднимаю глаза к небу: серая дымка застилает всё до последнего миллиметра. Впрочем, я уже привыкла к такой погоде. В конце каждых каникул я прошу пустоту послать мне лёгкий год, но раз за разом выходит одинаково: мрачное и трагичное первое сентября, косые презрительные взгляды одноклассников, заморозки и голые ветки уснувших деревьев. Почему я не могу уснуть, как они? Погрузиться в безмятежную негу и открыть глаза только весной, очнувшись юной почкой на возрождающемся растении. Чувствую, как глаза наполняются слезами, а в горле встаёт тугой ком.

— Забыла дорогу, Кукушкина? — Раздаётся низкий голос из-за спины.

Я вздрогнула, узнав его обладателя, и, не дав себе время на раздумья, пулей срываюсь с места. Позади гремит издевательский смех, и я понимаю, что Кочетков не один. Бегу со всех ног, рюкзак стучит по спине, сбивая дыхание. Направляюсь к ближайшему выходу из двора — тоннелю, проделанному прямо внутри дома. Но, кажется, никто не гонится за мной. Боюсь обернуться, чтобы проверить, — наверняка споткнусь.

Вот он, совсем близко, мой спасительный шлюз к свободе. На полных парах влетаю в тоннель, и света на мгновение становится меньше, эхом звучит стук моих ботинок по залатанному асфальту. Готовлюсь уже вынырнуть, как из-за угла появляется фигура парня. Не успеваю различить, кто это, и остановиться, влетаю прямо в его грудь. Длинные руки тут же обвивают меня. Дёргаюсь, чтобы вырваться, но хватка крепкая. До носа доносится слабый аромат мужских духов, ментоловой жвачки и самое удручающее — горечь альфы. Ненавижу подпускать этих существ ближе трёх метров. Будь моя воля, никогда бы с ними не встречалась, но, к моему трауру, они были повсюду, и моя омежья природа не давала им покоя.

— Не надо, — устало просит Савельев, одна из шестёрок Кочеткова.

Предпринимаю новую попытку выскользнуть, но альфа только сильнее сдавливает мои рёбра, стараясь удержать на месте. В голове плавает множество идей. Плюнуть в лицо и бежать. Укусить за руку, ударить в пах и бежать. Вывернуться, чтобы ткнуть локтем в живот, и… Его неизменно скучающий взгляд вдруг фокусируется на моём лице, медленно путешествует вдоль носа, подбородка и опускается к шее, с которой в разгар моего жалкого сопротивления сполз шарф. Темнота тоннеля поглотила радужку, сделав глаза абсолютно чёрными. Мне становится не по себе, затихаю. У выхода завывает ветер, но в тоннеле стоит тягучая пугающая тишина.

Хватка ослабевает, Савельев отделяет прядку моих волос. Склоняется к ней и глубоко втягивает воздух. На лице отображается не то недоумение, не то сомнение. Собираюсь одёрнуть его, но вместо слов вырывается лишь испуганный выдох.

По сводам туннеля громыхают шаги. До меня добрался Кочетков.

Глава 2

— Попалась, шлюшка? — щерится Кочетков, подойдя ко мне вплотную. У него за спиной сально ухмыляются два его дружка-идиота — Гущин и Фомин. Сзади меня подпирает торс Савельева. Я в ловушке. — Отпусти её. Она же не будет больше бегать, правда, тварёныш?

Наконец выдёргиваю запястья из захватов Савельева, потираю разболевшуюся кожу. Кочетков грубо вцепляется в мой подбородок, заставляя поднять лицо. У него окрашенные в блонд волосы, не короткие и не длинные, тёмно-русые корни брезжат среди светлых прядок. Старый шрам пересекает русую бровь — след от встречи с тумбой в кабинете труда в седьмом классе. Наверное, это был последний раз, когда он позволил себя избить. Шрам выглядит инородно на его смазливой мордашке, но я не ведусь на симпатичную оболочку, я уже давно смотрю сквозь, на безобразную тухлую сердцевину.

Он оттягивает большим пальцем мою губу вниз, словно лошадь выбирает. Стремительно приближается и на короткое мерзкое мгновение впивается в рот. Острый клык болезненно дерёт нежную внутреннюю поверхность губы. Толкаю его в грудь и сплёвываю на асфальт. Кочетков отшатывается, но вместо разгневанной гримасы лицо искажается в довольном оскале.

— У тебя сюрприз для нас? Я чувствую это, — возбуждённо говорит он.

Молчу, отказываясь вступать в его глупую игру.

В тоннель заворачивает старичок, но завидев компанию альф, пятится и быстро исчезает там, откуда вышел. Жаль, у меня нет такой возможности. Кочетков и Савельев переглядываются. Последний качнул головой в сторону. Мне не нравится здесь всё, но их шифры настораживают больше прочего.

Кочетков подаёт знак одному из парней за спиной, и тот направляется ко мне. Бессознательно сжимаюсь — все альфы немаленькие, но Фомин просто огромен.

— Нет! — вскрикиваю я, когда он заламывает мне руки и закидывает на плечо.

Его грязная лапа звонко шлёпает по моей ягодице.

— Сука! Я убью тебя! — воплю что есть мочи, извиваясь и целясь носком или коленкой в живот.

Фомин несёт меня, пока я колочу его по спине изо всех сил. Мой крик отражается от панельных домов маленького двора, становясь сиреной, молящей о помощи. Тут его перебивает скрип железной двери, быстро открывшей и закрывшейся, и я оказываюсь в подъезде.

Альфа скидывает меня с плеча, и я больно ударяюсь локтем о стенку. Мы на площадке посередине лестничного пролёта. Голубые облупившиеся стены, испещрённые похабщиной и телефонами с подписями по типу “наташа-давалка”. Уверена, если внимательно поискать, то можно найти и мой номер, оставленный кем-то из одноклассников. Запах пролитого пива. Окно из стеклянных кубиков, а на подоконнике — замызганная пепельница с разбросанными бычками. Но главное — четыре альфы без царя в голове. Ненавижу показывать страх, но в этот момент, нервно заозиравшись и вжавшись в холодный бетон, выдаю себя с потрохами.

— Мы удачно с тобой встретились, да? — мурлычет Кочетков, нависая надо мной.

— Как и каждый раз, — огрызаюсь в ответ.

— Не-е-ет, — протягивает он, — сегодня особенно примечательный раз. Может, ты сама нам расскажешь?

— Ты купил новые стринги?

— Сучка, — усмехается он, всего лишь, хотя обычно после подобных слов хватает за горло, брызжет слюной, таскает за волосы и творит со мной всякое другое — унизительное и мучительное. Сейчас определённо есть что-то поинтереснее моих колкостей. И пока я не могу понять, хорошо это или плохо.

— В этот раз с черепашками или зайчиками? — участливо интересуюсь я.

Гущин коротко кашляет в кулак, и Кочетков посылает ему сердитый взгляд.

— Шути, пока шутилка работает, — осаживает он. — Скоро твоему ротику найдётся другое применение.

Театрально закатываю глаза — до такой степени это кажется банальщиной. Кочетков регулярно посягает на моё тело, но никогда не заходит дальше языка в глотке.

— К сожалению, плохо пою, — сетую я.

Парни едва заметно начинают ёрзать. Я могу ломать комедию бесконечно, но всё становится странным. Бросаю мимолётный взгляд на лестницу. Выход один — вверх, в тупик.

— Я научу, — каким-то слишком томным голосом произносит Кочетков.

Боковым зрением улавливаю, что Фомин и Гущин делают по шагу вперёд. Тут же поворачиваюсь к ним, и они замирают, будто мы играем в “Тише едешь — дальше будешь”.

— Подскажи адресок, малая, — наклоняется Кочетков ещё ниже, — заскочу.

Он прекрасно знает мой адрес. Знает, когда дедушки нет дома. Знает, когда хожу в институт на дополнительные занятия и когда возвращаюсь. Ему не хватает только ключей от квартиры, чтобы окончательно слиться с моей жизнью.

— Ленина 50-15. Заходи в любое время, чаем напою, — притворно заигрываю я.

— А ты откроешь? — В голосе проскальзывает искренняя надежда.

Заминаюсь из-за серьёзности, с которой он говорит, как будто в миг закончив игру и приоткрыв дверь к сердцу.

Попалась.

Он улыбается исподлобья, закусив губу. Он выиграл.

— Я бы не открыла тебе долбанную дверь, даже если бы ты подыхал, истекая кровью, — выплёвываю я, желая прервать момент его триумфа, невыносимо видеть его самодовольную рожу.

Даже сейчас, затолкав силой в вонючий подъезд, он флиртует со мной как с безнадёжной дурочкой. Словно я должна забыть всё, что он причинил мне, как только он посмотрит щенячьими глазками и нежно проведёт пальчиком по щеке. Лицемер.

— А когда бы ты кончился на моём коврике для ног, я бы вышла и столкнула твоё мерзкое тело с лестницы. Я бы наблюдала, как твоя тупая мёртвая башка бьётся о каждую ступеньку. Потом спустилась бы, сняла штаны и нассала на твоё пидорское лицо.

Картина трупа во всех красках возникает в сознании. Не моргая, смотрю живому Кочеткову прямо в глаза и жду, когда он набросится. Мышца над его губой дрогнула. Он борется с собой.

— Ты пахнешь, — хрипло шепчет он.

Сердце падает в пятки. На миг чувствую себя беззащитным жучком на оживлённой улице. Внезапно маленькая лестничная площадка хрущёвки становится совсем крохотной. Воздух вибрирует, нагретый теплом тел четырёх альф. Тяжело сглатываю, остро ощущая их горький запах.

Кочетков снова плетёт сети, кутая меня в липкий кокон. Нужно успокоиться.

— Ты бредишь, — заявляю я. — Я делала тест два дня назад.

— Они не всегда работают. Как презервативы, — замечает Кочетков. — Осталось немного, малышка. Скоро ты будешь моей.

Он целует меня в лоб, как дитя. В ушах гудит, а я жалею, что не могу задержать дыхание навсегда.

Глава 3

Не сразу понимаю, что он ушёл.

— Я могу укусить тебя.

— Что? — Рассеянно поднимаю взгляд.

Остался только Савельев. Стоит, привалившись спиной к стене и скрестив на груди руки.

— Ты хочешь, чтобы именно я укусил тебя? — терпеливо повторяет он.

Он довольно смуглый для здешних мест. Чёрные, аккуратно уложенные волосы и карие глаза. Наверное, кто-то в роду — из “малых народов”, хотя ни имя, ни фамилия не выдают корней. Значит, омега — как всегда, не указанная в летописях.

Гляжу на него, как на умалишённого. Я знала, что этот день настанет. Придёт первая течка, и с этого момента все альфы будут смотреть на меня, как голодные псины на стейк прожарки raw. В сущности, я и была просто мясом. Мясом, изображающим из себя человека.

— По-твоему, я похожа на больную?

— Нет, ты похожа на дуру. Если бы ты была умной, давно бы ответила, — он делает паузу, чтобы подобрать слова, — на его знаки внимания.

— Рвать одежду и швырять меня на пол — это теперь у нас знаки внимания?

Достаю зажигалку из куртки. Похлопав по карманам, с досадой признаю, что сигарет нет. А они бы сейчас очень пригодились.

— Есть сигареты?

— Не курю. А тебе советую бросить, ему это всё равно не нравится.

— Сегодня же куплю целый блок, — заключаю я.

Савельев отталкивается от стены и приближается. Выставив передо мной руку ладонью вверх, манит мою зажигалку. Ещё чего. Дешёвая, но моя. Спешу спрятать её в уютный карман, но Савельев перехватывает предплечье и, отогнув пальцы, завладевает моим сокровищем.

— Что за детский сад? — упрекает он меня. — Слушай внимательно. Завтра сиди дома. Запрись и никому не открывай. Ни курьеру, ни почтальону, ни дяде Васе, который пришёл за дрелью. — Неужели он думает, что я настолько тупая? — Если начнётся течка, сиди ещё дня два. Чем дольше, тем лучше. Поняла?

— Да, папочка, — писклявлю я. — Сколько раз штанишки менять?

— Как намокнут, — отрезает он. — Когда отойдёшь, он тебя пометит.

— Всего-то. Я думала, придётся терпеть его феромоны всю течку. Фух!

— Для этого у вас вся жизнь впереди.

Не подаю виду, что его слова на самом деле отражают лежащий в глубине страх.

— Предлагаю в последний раз. Кстати, я не против курения.

Он раздражает всё сильнее. Не могу воспринимать всерьёз его суперакцию и мне ужасно хочется поставить его на место.

— И ты бы сцепился за меня со своим другом? — Делаю шажок к Савельеву. Моя куртка с шелестом трётся об его шерстяной джемпер. Он пожимает плечами, но не отстраняется. — Зачем мне выбирать тебя?

— Я бы не называл тебя обидными словами. — Его голос становится тише.

— А как бы ты меня называл? — подыгрываю я.

— Твоим именем. Маша.

Я звучу в его устах одновременно трепетно и уверенно, словно моё имя — фамильная драгоценность, которую хранят подальше от посторонних. Его ладонь ложится на мой рукав и замирает.

— Ты бы не была моей. Ты бы была со мной.

Его рука скользит по моему плечу вверх, затем по шее, пока большой палец не дотрагивается до щеки. Ладонь горячее, чем у всех, кто ко мне прикасался. В чёрных глазах пляшет пламя, покорно ожидающее команды, чтобы разлиться по всему телу. Настоящий альфа не берёт — он просит и либо получает, либо отступает. Опускаю веки, запутавшись в том, кто кого пытается одурачить.

Чувствую мертвенное спокойствие. Сухая чёрная роза, чьи листья скукожились и поникли, а некогда сочные лепестки завяли, выгорев на солнце, ждёт лишь разрушения и забвения. Я устала, как она.

Савельев касается скулы губами, шершавыми и тёплыми, как газеты, пролежавшие на дачной веранде целое лето. Невольно делаю громкий рваный вдох. Вцепляюсь в одежду альфы, словно это единственное, что поможет мне спастись и познать абсолют.

Его рот приоткрывается. Тонкие клыки колют кожу.

Кочетков прижимает меня к мокрой от дождя траве, навалившись и захватив в замок руки. Трудно дышать под весом альфы. Пытается поймать мои губы, но я мотаю головой, как ненормальная. Пощёчина, голова гудит. Его мокрый скользкий язык. Тошнота. “Я только посмотрю, сучка! Неужели так трудно лежать на месте?!” Ещё пощёчина. Вкус крови во рту. Осенний воздух холодит голый живот. Кочетков, как оголодавший зверь, втягивает запах кожи. “Ты точно моё. Ты сводишь меня с ума,” — рычит он. Не могу ни слышать, ни ощущать. Вокруг меня ноги, но в нескольких шагах — Савельев. Стоит, сунув руки в карманы и прислонившись к прутьям забора. Ему скучно. Он смотрит мне точно в глаза, словно пытаясь понять, ему это нравится или противно.

Распахиваю глаза, попутно замечая досаду на лице альфы. Отталкиваю его.

Чтобы спастись, мне не нужен ни первый, ни второй. Не собираюсь участвовать в карнавале власти и подчинения. Я жажду свободы.

Глава 4

Осознание приходит со временем. Кочетков блефовал? Он любит приврать, но зачем делать это теперь? Он ждёт, что под давлением я приму “ухаживания”? Я не могу сделать новый тест, ведь они платные. Омеги сдают их в поликлиниках организованной толпой каждую неделю до начала первой течки. Душные узкие коридоры, сварливая очередь — неприятный процесс. Выходит, слово Кочеткова против медицинского анализа. Не верю ни тому, ни другому. Я всего лишь пешка в игре больших дяденек.

Возвращаюсь домой. В гостиной горит одинокий торшер. Дед спит в кресле перед новостями на первом. Большой обветшалый ковёр скрадывает шаги. Взяв пульт, отключаю звук, подхожу к окну. Снаружи уже стемнело, пока я бродила по окрестностям, пытаясь собраться в кучу. Вглядываясь в отражение в стекле, силюсь разглядеть новые детали в своём облике. В прежние времена мы с подругой шутили, что омеги — это мини-беты, ведь они небольшие и субтильные создания. Лично я всегда считала, что это оттого, что вся энергия направляется в интеллект, а не набор мышц и веса. Злые языки обязательно возразят, что, мол, головы у вас тоже маленькие. Но разве размер в этом деле имеет значение? Посмотрите на альф — вот уж у кого с телами всё в порядке, но ума недостаёт. Почему бы им наконец не признать, что единственное их преимущество — грубая сила да аппетитная фигурка? Дураки — вот почему.

Может, раньше я и выбивалась из стройных рядов тонкокостных омег (судя по годовой давности фотографиям), но теперь щёки впали и вся я будто высушилась и ужалась, как изюмина. Так мы и превращаемся из жизнерадостных девочек в уставших и недоедающих тётенек-омег. Разница между тусклой мной и яркой мной — один год и один альфа.

Затравленная омега, живущая на стекольной глади, сверлит меня тёмными глазами в ответ. Когда я стану другой? Произойдёт ли это незаметно и постепенно, плавно меняя привычки, затыкая рот в нужный момент, или внезапно обрушится ледяной глыбой, переломав все кости? Если Кочетков станет моей парой, я не смогу противостоять ни его развратным желаниям, ни своей природной тяге к истинному альфе. Буду раболепно растекаться в обожании каждый раз, когда он обратит на меня взор.

Смогу ли я сбежать, если меня намертво прибьёт гвоздями к его ноге? Ошейник и поводок — его свадебные подарки. Преданность и слабоумие — моё приданое.

Мерный стук старых часов разбивает тишину.

Год назад

Прозвенел звонок на урок. Прошла неделя после летних каникул, но я всё ещё не могла настроиться на учёбу. Взгляд то и дело тоскливо возвращался к окну, за которым осень ещё не успела уничтожить последние следы лета. Я пыталась сосредоточиться, но солнечные зайчики от экранов смартфонов раз за разом оказывались интереснее, чем геометрия. Улыбнувшись, я снова повернулась к улице и вдруг столкнулась с внимательными глазами одноклассника, сидевшего через проход от меня. Смутившись, я потупилась. Кочетков. Последнюю неделю он всегда оказывался поблизости. То в столовой встанет позади, то в компьютерном классе займёт место рядом. Но всё это было бы совпадением, если бы не то, как он пялился. Словно знал обо мне то, что было неведомо мне самой. Сперва я даже боялась, что какой-нибудь ужасно умный парень воспользовался ужасно полезной нейросетью, чтобы создать картинку голой меня, и теперь все смеялись за моей спиной. Но шёл день за днём, а мина так и не взрывалась. В итоге я списала всё на стайный прикол и забила.

Я была невзрачной десятиклассницей, надевавшей юбку выше колена только по праздникам. Носила упирающиеся в пальцы балетки и низкий хвост из тусклых волос. Мне покупали куртки и обувь в магазине низких цен, никогда не хвалили и запрещали краситься.

Однажды на перемене, спрятавшись в тени коридора, я рассмотрела Кочеткова. Чуть поднятый вверх озорной кончик носа, светло-голубые весёлые глаза, крохотные веснушки. Манжеты рукавов белой рубашки расстёгнуты и закатаны до локтей. Галстук расслаблен. Кочетков звонко рассмеялся шутке друга и взъерошил тёмно-русые волосы, что всегда лежали как попало. Его энергия была заразительной, и я невольно улыбнулась.

Каково быть его девушкой? Быть частью стаи? То, что такой парень мог обратить на меня внимание, казалосьневозможным. Замарашка и принц. Золушка хотя бы была красавицей, а я в этой сказке разве что годилась на роль тыквы.

Звонок вырвал меня из мыслей. Все вскочили со стульев и, застревая гурьбой в дверях, пытались успеть раньше всех на завтрак. Я, не торопясь, складывала тетрадку и пенал в рюкзак. Всё равно буду последней. К тому моменту, когда я покинула класс, он совсем опустел. Я направилась в туалет сменить прокладку. Мне нравилось, когда коридоры освобождались от учеников и от их криков не гудела голова.

Зайдя в туалет, я поставила рюкзак на подоконник и принялась рыться в нём в поиске всего необходимого. Старая оконная рама загромыхала от порыва ветра. Погода испортилась, набежали тучи. Теперь так будет каждый день до самой весны. Холод, сквозняки и вечера в тёмной комнате с яркой лампой в десяти сантиметрах над тетрадью.

Со скрипом отворилась наружная дверь. Кто-то помыл руки. Я выудила из-под кучи учебников металлическую коробочку.

Теперь открылась внутренняя дверь. Я машинально повернула голову на звук и оцепенела. В проходе стоял Кочетков, хладнокровно наблюдая за мной.

Я не успела прийти в себя, как он приблизился со скоростью, свойственной среди людей только альфам. Что он делает? Так близко, что я почувствовала его тепло. Он аккуратно перекинул мои волосы через плечи, провёл нежно большим пальцем по шее. Моё сознание замутнилось, как старинное зеркало. Запах альфы был как чужеродная планета — притягательный, но пугающий — даже малый вдох мог убить. Мне одновременно хотелось уткнуться в его рубашку носом, и бежать.

Он прошептал у самого уха:

— Ты должна быть моей.

Его дыхание защекотало кожу. Наверное, я должна была уносить ноги, но его горький запах и тихий голос убаюкал все мои тревоги. Я не двигалась. Он принялся расстегивать пуговки моей блузки. Первая, вторая, третья. Я следила за его движениями, как заворожённая. Он остановился и приспустил ткань с левого плеча. Сухие губы коснулись ключиц, я закрыла глаза и чуть откинула голову. Альфа притянул меня за талию, его поцелуи стали настойчивее. Он прильнул к сгибу между шеей и плечом, затем издал тихий рык, а в следующий момент меня пронзила острая боль. Через секунду полыхало уже всё тело. Зазвенел мой крик, отражаясь от высокого потолка. Испуганный и жалобный. Я попыталась оттолкнуть Кочеткова, но он держал меня мёртвой хваткой. Его клыки были глубоко в моих мышцах, разрывая их хрупкие волокна. Он сжал челюсти сильнее, и у меня потемнело в глазах.

Когда он вынул зубы из раны и выпустил меня, я осела на пол у его ног.

— За что? — спросила я, прижимая ладонь к шее.

Меня била дрожь. Тёмно-красное пятно расползлось по некогда кипенно-белой блузке.

Его подбородок и рубашка тоже были замараны кровью. Он был зол. Я не понимала.

— Если бы ты не шевелилась, нам двоим было бы лучше, — раздражённо бросил он, глядя на меня сверху вниз.

— Не понимаю, — проскулила я, мотая головой. По щекам струились слёзы.

Кочетков присел, протянув ко мне руку, но я отпрянула. Он устало вздохнул, словно я причиняла ему нестерпимые неудобства.

— Я твой истинный. Теперь мы навеки связаны, — указал он на свою шею. — Когда закончим школу, поженимся. Я хочу много детей, минимум троих, ты как?

— Я…

— Так что у нас будет много работы, но и сейчас… — Его нахальный взгляд скользнул по моему телу.

— Стой! — воскликнула я, и он воззрился на меня так, словно я была говорящим хомячком. — Но ты даже не спросил меня!

— Зачем?

Я потеряла дар речи. Кочетков взял меня под локоть и резким движением поднял на ноги, отвёл в кабинет медсестры и оставил одну.

Следующие пару дней я рыскала по сайтам, пытаясь найти хотя бы что-то о связи альф и омег, и узнала кое-что обнадёживающее. Пока не наступила течка, пытаться присвоить омегу бессмысленно, она просто физически не способна ответить на зов альфы. Я безумно желала, чтобы это оказалось правдой. Кочетков нравился всем: девочкам — за авторитет и очаровательную внешность, мальчикам — за бесстрашие и дерзость, учителям — за умение ненавязчиво льстить. Однако меня не оставляло предчувствие, что меня направляют не той дорогой. Поведение Кочеткова было непоследовательным. Почему он не ухаживал за мной? Почему он не смущался, глядя на меня, как делают все нормальные парни, когда влюбляются? Меня обожгло его страстью и жестокостью, а потом окатило ледяным безразличием.

Кочетков перестал пялится, всем видом демонстрируя, что не заинтересован во мне, словно ждал, что меня в конце концов течением прибьёт к его ноге. Я гадала, не надеется ли он, что я буду таскаться за ним под влиянием “связи”. Я не знала, когда начнётся течка, но, очевидно, она не сулила ничего хорошего.

В тот день после последнего урока я поспешила в аптеку. Я заранее выписала названия препаратов, которые могли отсрочить начало течки, но была уверена, что без рецепта их не продадут. Насколько я прочитала, если бы у меня был альфа, требовалось бы и его барское согласие. Но жить в неизвестности проще в том случае, если ты испробовала все методы.

Потянув на себя прозрачную тяжёлую дверь, я вошла в аптеку. На негнущихся ногах подошла к кассе, мне повезло, что посетителей не было. Горло пересохло, и я, не слыша себя, выпалила на одном дыхании:

— У вас есть “Эстразенил”?

— Кажется, был, — задумчиво протянула фармацевтка и принялась кликать мышкой. — Сейчас.

Она скрылась в комнатке за прилавками и вернулась уже с упаковкой таблеток.

— Каждый день по одной штуке.

— Мм… Без рецепта?

— Это на вашей ответственности. Вы берёте на себя все риски, — только и сказала она.

Я расплатилась и сунула пачку в карман кардигана. Неожиданно меня захлестнуло чувство эйфории, будто я совершила какую-то пакость и избежала наказания. Но ведь это не преступление. Я вольна делать с собой всё, что мне вздумается, и никто не может судить меня за это.

Мне не терпелось оказаться дома, чтобы вычитать инструкцию и принять,наконец, свои колёса. Я завернула на тропинку между старым зданием гимназии и детским садом. Я иногда ходила здесь, когда торопилась. Проход был пару метров в ширину, дорожка неровная и вся в торчащих из земли камнях. В темноте я бы не рискнула здесь пройти, но сейчас был погожий день, поэтому я и выбрала этот путь.

— Эй, малая, — окликнул меня знакомый голос, и я встала как вкопанная.

Не может быть. Почему он здесь? Я обернулась на звук шагов и увидела, как ко мне приближаются четыре одноклассника. Я попятилась. Лицо Кочеткова, обычно милое и весёлое, сейчас было похоже на хэллоуинскую маску со злобной неестественной улыбкой.

Взгляд приклеился к Кочеткову, словно я разом лишилась всех шейных мышц, и я скорее почувствовала, нежели увидела, как меня окружают. Он снова подошёл так близко, что я почувствовала запах его геля для душа, это было какао. Я любила этот запах. До него.

Не смея отойти ни на миллиметр, я опустила голову — было боязно встречаться с его злобно прищуренными глазами.

— Мой знакомый недавно встретил свою пару, — заговорил он вкрадчиво. — Он всегда хорошо к ней относился, а она, узнав об их связи, разрыдалась, — выплюнул он с неприязнью. — Но они всё равно были одним целым, и он любил её несмотря ни на что. Но однажды его хороший друг сказал, что видел её с каким-то типом. Он к ней подкатывал, а она была совсем не против. Ещё бы чуть-чуть, сказал его друг, и она залезла бы на него прямо там. — Кочетков почти касался губами моего уха. — Как думаешь, каково было моему знакомому узнать такое о своей паре? Слышать о том, как она предаёт его?

Он ждал ответа. Не поднимая взгляда, я тихо ответила так, как хотел альфа:

— Плохо.

— Плохо?

— Ужасно.

— Что ужасно?

— Ужасно грустно.

— Походу, малая, ты его понимаешь, — и резко добавил: — Или ты понимаешь её?

— Нет. — Но я понимала её, кроме, конечно, того, что её всё ещё привлекали парни — жестокие и беспощадные существа.

— Нет, потому что ты хорошая девочка. Ты верная. Ты бы так не поступила, да? — Он пригладил мои волосы.

— Да.

— Да… Тогда какого хрена ты делала с Антоновым!? — взорвался он, как петарда.

Я словно язык съела, он совсем не слушался. Я собиралась объяснить — как будто и правда была чем-то обязана, — но не могла. Меня сковал страх. Кочетков толкнул меня в кирпичную стену, и я влетела в неё укушенным плечом, жалобно вскрикнув.

— Он просто спросил у меня домашку. — Я сжалась в комок, пытаясь сделаться ещё меньше, чем была. Намокшие щёки начинало подмораживать.

— А ты самая умная? — Глаза Кочеткова горели ненавистью.

— Я… Я просто… Он же попросил… — запиналась я.

— Шалава, — выплюнул он и отступил.

Я боялась поднять глаза, сделать что-то, что выведет его из себя. Я увидела перед собой ноги. Кто-то подошёл, но не Кочетков.

— Не бойся, — тихо сказал парень. Голос был мелодичным и спокойным. Так говорил Савельев.

Вокруг всё ещё стояли Кочетков, Гущин и Фомин. Я вжалась в неровную стену.

— Что ты прячешь?

— Что? Ничего.

— Покажи мне, — потребовал он, и рука сама потянулась в карман.

Альфы не должны были рождаться такими сильными. Наделённые властью, они превращались в неуправляемых циничных чудовищ, и тогда я ещё не могла сопротивляться их подавляющей воле.

Я передала Савельеву пачку таблеток. Лицо изобразило удивление, которое исчезло так же быстро, как и появилось, и снова стало мёртвым. Он прочитал надпись на упаковке и убрал в карман брюк.

— Тебе это не нужно, — едва слышно произнёс он.

Я надеялась, что остальные не поймут, что он говорит. Кочетков слетит с катушек, если узнает, что я планировала сделать. Савельев взял мою руку, расстегнул пуговицу и поднял рукав моей рубашки вместе с кардиганом. Я не успела понять, что происходит, когда он поднёс моё запястье к лицу и, дотронувшись кончиком носа до кожи, втянул воздух. Я в ужасе глянула на Кочеткова, но тот, поджав губы, отвернулся. Савельев прикрыл глаза, медленно скользя вниз, к сгибу локтя. Если я выдохну слишком громко, он поймёт меня неправильно. Я еле дышала. Обоняния коснулся аромат ментола, перемешанный с запахом самого альфы. Я следила за Савельевым. Чёрные волосы спадали на лоб, тонкие красивые губы были расслаблены. Я знала, что за ними скрываются острые жала зубов, готовые в любой момент вырваться из-под складки дёсен и нанести удар, но в тот момент альфа был настолько сосредоточен на моей руке, что казался безоружным. Он резко открыл глаза, тут же встретившись со мной взглядом. Мне стало неловко, оттого что я так беззастенчиво пялилась.

— Твоё тело ещё не готово, — сообщил он. — Позволь ему измениться, оно знает лучше тебя, что делать. Ты поймёшь, когда это случится. Когда увидишь перед собой не альфу, а эпицентр желаний, единственную точку притяжения.

“Чёрную дыру, что засасывает целиком. Растворяет во времени твои характер и стремления, как кубик сахара в чае”, — подумалось мне тогда.

— И в этот момент мы будем рядом.

Смотря в своё отражение в окне, стягиваю водолазку и остаюсь в одном лифчике. Шрам между шеей и плечом таращится на меня, не позволяя забыть, кто я и в чём моё предназначение. Задёргиваю шторы.

Беззвучно передвигаясь по квартире, укладываю в рюкзак паспорт, где на четвёртой странице позорно отпечатана греческая буква “омега”, потом другие документы, пару пачек прокладок, зубную щётку, пасту, шампунь, несколько трусов и две футболки. Сверху кладу печенье и воду. В глубокий карман отправляю свои почти ничтожные накопления — все деньги сразу уходили на сигареты. Затем запершись в туалете и прикрыв рукой рот, заказываю междугородний автобус, ближайший отходит в четыре утра. Я должна уехать, убежать и пока неважно куда.

Глава 5

Бесшумно выскальзываю из квартиры. В последний раз. Ночью я не могла уснуть, ворочалась и думала, думала, думала. Впервые за год я почувствовала не отчаяние, а воодушевление. Неужели я смогу вырваться из лап Кочеткова, который самовольно провозгласил себя моим альфой? И никогда больше не увижу его самодовольную рожу. Уже это было бы раем. И больше я не подпущу к себе ни одного. В глубине души понимаю, что сбежать из дома недостаточно. Альфы всегда берут самое ценное, не спросив, и считают это своим правом. Тогда я буду считать своим правом защищаться любыми способами.

По безлюдной дороге иду к месту, где меня подберёт автобус. Ещё темно и морозно, но я не рискую возвращаться за тёплыми вещами. Не люблю выходить на улицу, когда уже не видно лиц прохожих. Шарахаюсь от любого, как от прокажённого, будто именно он окажется маньяком. И сейчас, оглянувшись в очередной раз, замечаю высокую фигуру позади, метрах в тридцати. Именно то расстояние из снов, где тебя нагоняет насильник. И то, когда всё ещё может обойтись.

Ускоряюсь. Впереди показывается машина. На таких часто ездят молодые парни, у которых ещё нет денег на нормальный вариант. Автомобили я тоже не люблю. Из них не сбежать. Скосив глаза (чтобы не показать, что насторожилась), наблюдаю за тем, как она плывёт по дороге. Не забывая о мужчине позади, бросаю взгляд за спину, но незнакомец уже исчез. Одной проблемой меньше, становится чуть спокойнее.

Машина равняется со мной и проезжает мимо. Десятка. Выдыхаю от облегчения. Но вдруг пустую улицу разрезает визг шин. Оборачиваюсь на автомате. Машина остановилась посреди дороги. Открывается дверь и выходит он. Нет.

Срываюсь с места, как подстреленный олень. Что толку? На этот раз Кочетков меня не отпускает. Один его шаг — два моих. Ловко захватывает в капкан рук. Прижимается сзади.

— Куда же ты, тварь? — шипит он на ухо.

Сил язвить нет, как и бороться. Я так долго сражалась, натягивала канаты терпения, что они истрепались и провисли, как провода под снегом. Больше не могу сопротивляться. Он уничтожил последнюю надежду.

Меня подхватывают на руки, помещают в тепло салона между Савельевым и Гущиным. Кочетков садится вперёд, рядом с водителем. Облокотившись на дверь и прикрыв рукой нижнюю часть лица, он нервно поглядывает на меня в зеркало заднего вида. Не чувствую ни огорчения, ни страха. Может, это омежья природа ломает изнутри? Или во мне умерла личность, и теперь я только оболочка? Слышу новый запах, он сильнее всех прочих. Настойчивый и непримиримый. Проникает в нос и хозяйничает там, заглушая все остальные ароматы, даже вонь электронной сигареты. Я пока не понимаю его и мне не хочется узнавать, что это.

Откидываюсь назад и закрываю глаза. Ненадолго меня оставляют в покое, но потом тяжёлая рука ложится мне на плечи и утягивает в сторону. Утыкаюсь в мягкую толстовку Гущина, а он улыбается так, будто выиграл автомобиль в “Поле чудес”. На щеках появляются ямочки, в глазах отражаются огни фонарей. Прядь каштановых чуть вьющихся волос упала на лоб. Насколько альфы обворожительные снаружи, настолько и уродливые внутри. Стараюсь не размышлять о том, что ему нужно, — там нет ничего светлого.

Здесь тесно. Моя нога прижимается к ноге Савельева. Даже через джинсы чувствую исходящий от него жар. Температура под сорок, даже для альф это многовато. Всё тело напряжено, он сидит прямо, вцепившись в переднее сиденье. Если он заразит меня смертельной болезнью, буду благодарна.

За рулём Фомин. Он выглядит старше всех остальных, но только из-за немалых габаритов и щетины. Никто и не заподозрит в нём несовершеннолетнего.

Чем дольше нахожусь здесь, в замкнутом пространстве с закупоренными окошками, как в консервной банке, тем хуже становится. Сердце буйно бьётся в груди, пытаясь насытить кровь кислородом. В этом сигаретном кумаре мне его не хватает. Секунду назад мучила жажда, а теперь рот наполнен слюной. “Похоже на бешенство”, — думаю я и слабо улыбаюсь. Смертельная болезнь, как я и просила.

Гущин легонько трётся подбородком о мою макушку.

— Тебе понравится, солнышко, — заговорщически обещает он.

Вряд ли мы едем на интернешнл.

— Молчаливая сегодня, — замечает Фомин.

— Отстань от неё, — велит мой суженый, равнодушно.

Он поворачивается и обращается к Савельеву за своим сиденьем.

— Попей воды. — Протягивает ему бутылку.

Впервые вижу, чтобы он проявлял заботу, даже в грубой форме. Но всё равно я не одна из тех, кто, в глазах Кочеткова, её достойна.

Савельев мотнув головой, откидывается на спинку.

— Вода ему не поможет, — смеётся Гущин, всё ещё обнимая меня. — Да, Илюх? — Он пихает Савельева в плечо.

— Потерпи немного, почти приехали, — ободряет Фомин.

— Что с ним? — спрашиваю я, не выдержав.

Мне не нравится то, что происходит. Я должна понять, что они скрывают.

Кочетков бросает на меня недовольный взгляд в зеркало, словно родитель, которого попросили объяснить, откуда берутся дети.

— В него вселился демон, — шепчет Гущин голосом, каким в лагерях рассказывают страшилки после отбоя. — И он сожрёт тебя!

Он внезапно хватает меня за талию и затаскивает к себе на колени. Вскрикиваю от неожиданности и еле успеваю увернуться от приближающегося лица, так что он утыкается в мои волосы. Его смешит моя реакция.

— Эй! — прикрикивает на него Кочетков. — Если остановят менты, ты лично ответишь.

Гущин игнорирует его слова и сообщает мне будничным тоном:

— У него гон, солнышко.

Настороженно всматриваюсь в Савельева, и тот на короткое мгновение встречается со мной взглядом. В нём всё тот же огонь, но теперь ещё и… мука? Ему тяжело? Он страдает? Мне не жалко его. Каждый альфа заслуживает наказания — нет ни одного безгрешного. Но сейчас находиться рядом просто опасно, и не только для омеги. Стоит ему отпустить тормоза, дать волю инстинкту, и он набросится на меня.

— Он тебя не тронет, — заверяет Кочетков, уловив мой страх. Судя по тону, он скорее имеет в виду “да кому ты нужна”, нежели пробует успокоить.

Дорога кажется бесконечной. Огни мельтешат за окном, беспокойно провожая меня в неизвестность. Альфа подо мной щедро делится теплом. Моя голова лежит у него на плече, и я чувствую удивительный аромат его кожи. Он будит во мне воспоминания о лучших моментах. Моя сестрёнка. Её белокурые волосы струятся по пальцам, пока заплетаю их в тугую косу. Трава колет босые ступни, а я смотрю в кроткие глаза настоящей коровы. Мама. Она обнимает меня, пока я в слезах рассказываю о том, как в школе меня обидел мальчик.

Хлопает дверь. Все картинки испаряются, как мираж. Понимаю, что уснула. Машина больше не едет, внутри остались только мы с Гущиным. Первый порыв — отыскать Кочеткова. Озираюсь по сторонам. Мы на парковке рядом с многоэтажными новостройками. Кочеткова нигде нет.

— Тебе полегче? — мягко спрашивает Гущин.

Я совсем забыла, что по-свойски сижу на нём, прислонившись спиной к двери. Он выглядит расслабленным, как кот, только что закончивший умываться. Это шанс. Хочу соскользнуть с колен, но меня моментально обвивают руки.

— Так куда же ты собиралась? Почему не осталась дома?

— Где мои вещи?

— Не знаю, — безразлично говорит Гущин. — Наверное, их унесли.

— Куда? — но не дожидаясь ответа, добавляю: — Неважно, отпусти.

Главное сейчас — смыться, пусть даже без шмоток. Переждать течку, а потом я что-нибудь придумаю.

— Не торопись. Дай немного подышать тобой.

Он проводит носом по моим волосам. Я напрягаюсь.

— Ты сладко уснула. Надеюсь, я помог тебе.

— О чём ты?

Он прищуривается, словно пытаясь понять, не дурю ли я его. Потом издаёт смешок и отвечает:

— Альфы могут влиять на эмоции омег. Феромонами, ну знаешь. Иногда. И не все. Неужели ты не знала? Андрюха никогда не делал такого с тобой?

Имя Кочеткова режет слух. По моему задумчивому молчанию Гущин всё понимает.

— Это многое объясняет, — бормочет он.

— И что ещё ты умеешь? — без обиняков интересуюсь я, как будто пришла к соседям посмотреть на их собачонку, выделывающую всякие трюки.

Гущин пытается скрыть улыбку. Ему льстит моё любопытство. Он устраивается поудобнее.

— Унять боль ненадолго, успокоить, — он заминается, — возбудить.

Я морщусь.

— На тебе нет смысла показывать. У тебя и так течка.

— Нет, — фыркаю я, — я ничего не чувствую.

— Зато все вокруг чувствуют, — смеётся он.

Но я всё равно мотаю головой, убеждённая в своей правоте. Все они выдают желаемое за действительное, а мне приходится скрываться, волнуясь о безопасности.

— Ты скоро и сама поймёшь.

Услышав их любимую песню, раздражённо вздыхаю. Но мне не нравится его тон — серьёзный и бескомпромиссный.

Спорить бесполезно, и я предпринимаю вторую попытку убраться отсюда. Резко отталкиваюсь руками и ногами и бросаюсь к двери. Прежде чем успеваю коснуться ручки, меня накрывает тяжёлое тело, прижимая животом к обивке сидения и заламывая руки. Дышать становится невозможно, грудь сдавливает катком. Голова упирается в дверцу, а шея ноет в согнутом положении. Альфа молчит. Слышу его рваные тяжёлые вдохи.

Мои планы никогда не отличались продуманностью. Возможно, стоило его запутать, обмануть, но я, как всегда, попёрлась напролом, и теперь расплачивалась.

— Андрюха никогда не запрещал тебя трогать, — шипит он. — Знаешь почему? Думаю, в душе ему приятно видеть, как тебя трахает кто-то ещё.

От милого парня не осталось и следа. Гущин был таким же, как все остальные, не стоило и надеяться, что он на моей стороне.

— Отпусти, — рычу я.

— Правильно он говорит — ты неблагодарная сука.

Альфа тянет меня назад, за сложенные за спиной руки. Стискиваю зубы от боли. Он впивается пальцами мне в шею, поворачивая голову к себе, чтобы заглянуть в глаза. Он безумен. Щерится, словно дикий пёс, готовясь наброситься на врага. Наверное, я слишком явно показываю страх, и уголки его губ ползут вверх. Клыки. Из меня вырывается испуганный вскрик, я дёргаюсь всем телом и, кажется, заезжаю затылком ему в нос. Хватка ослабевает, и я вырываю руки. Судорожно тереблю ручку, пока та не поддаётся, и вываливаюсь на мокрый асфальт.

— Сука, — разносится по парковке бешеный вопль.

Содранные ладони саднит, ушибленное колено ноет. Поднимаюсь на ноги. Судорожно пытаюсь вспомнить, куда бежать. Это другой конец города, и я была здесь один раз от силы. Так быстро, как только могу, хромаю в сторону неосвещённой рощи, подальше от этого уголка жилой капиталистической роскоши. Пусть темнота укроет меня, ветви обнимут и спрячут. Ускоряюсь. Уже совсем недалеко, но куда дальше? Подумаю об этом потом. Только бы уйти. Кочетков жесток и непредсказуем, но, каков из себя Гущин, я не имею понятия. И это пугает ещё больше.

Он же увидит меня! С высоты его роста вся парковка, должно быть, отлично просматривается. Пригибаюсь, ныряя за одну из машин. Не дышать. Слух у этих тварей, как у гризли.

— Не бойся, Кукушкина, — раздаётся где-то позади, зажимаю рот рукой, чтобы не всхлипнуть. — Ты не знаешь, какой я ласковый! Ты ничего не почувствуешь!

Опускаюсь на колени, пачкая джинсы, и двигаюсь в направлении рощи.

— Только маленький укус. Как комарик, — его голос совсем близко.

Они сошли с ума. Это не люди. Звериные потребности, звериные рефлексы. От непонимания и бессилия хочется разрыдаться. Почему они не оставят меня в покое? Слёзы щиплют глаза, пока я бесшумно ползу между автомобилей, боясь выглянуть, чтобы узнать, где альфа.

— Чё вы делаете? — слышу голос над собой.

Сердце уходит в пятки. Вот и всё. Надо мной возвышается Фомин, с недоумением разглядывая картину. Вскакиваю на ноги, но, развернувшись, тут же врезаюсь в грудь другому парню. Он моментально стискивает меня, как резиновую уточку, и из лёгких выбивает последний кислород. Теперь точно всё.

— Ты вовремя. — В голосе Гущина слышна досада.

— Ты задержался, — говорит Фомин, увлекая меня из лап Гущина. Берёт и рассматривает мои ладони. — Принеси воды.

Гущин сжимает кулаки и секунду сверлит друга взглядом, но затем уходит. Жду, что Фомин что-нибудь скажет, но тот лишь наклоняется, чтобы отряхнуть мои колени. Гущин возвращается с литровой бутылкой, и Фомин промывает мои руки.

— Не твоя, — бормочет он, — не тебе и портить.

Гущин нервно закуривает.

— Контролируй себя, — продолжает упрекать Фомин. — Если бы ты упустил её или ещё что сделал, он бы тебя живым не оставил.

— Это ещё нужно проверить, — хмыкает Гущин.

— Не сто́ит. Победит тот, кому терять нечего.

Меня ведут в дом. Подъезд богатый. Тут есть кресла для ожидающих, овальное зеркало и пушистый ковёр. Не дав насладится убранством, Гущин толкает меня в просторный лифт. Хорошо, что мы не наедине. Одиннадцатый этаж. Здесь тоже зеркало. Морщусь, представляя, как Кочетков по утрам любуется собой, доводя до совершенства внешний вид.

Фомин берётся за ручку широкой железной двери и тянет на себя.

Глава 6

Отворяется входная дверь. Не оборачиваясь, знаю, что это Маша, — больше некому. Я беспокоился, когда Андрюха оставил её наедине с Володей. Стая из альф сильна, но она же может и погубить себя — обидами и завистью. Баланс между доверием и строгостью так хрупок. Андрюха подкармливал альф — деньгами, похвалой, мелкими драками и своей омегой. Кухня быстро наполняется густым запахом, не похожим ни на что другое. Я был ошеломлён, почуяв его слабые отголоски впервые, но теперь он стал сильнее, и я с трудом удерживался от порыва наклонить её прямо здесь, на подоконнике, и войти. Как бы она стонала... Всё это больные фантазии, порождение гона. Ни чужие глаза, ни, главное, её страх, не позволят мне этого сделать.

Опускаю веки, пытаясь успокоиться. Всё закончится, как обычно, через пару дней. Не стоило выходить сегодня из дома, как только ощутил приближение гона, но меня вытолкнуло за порог желание знать, что с ней будет. Её судьба была предопределена и в целом вполне тривиальна. Андрею нужна была девушка. В старших классах его энергия начала бить через край и стала вредить как стае, так и ему самому. Должна быть кто-то, на ком он спустит пар, расслабится, не задевая больше никого. Но почему она? Челюсти сжимаются от злости. Она ему точно не подходит. Он задавит её силой и упорством барана, тут ему нет равных. Она превратится в водянистую оболочку прежней себя, как выброшенная на берег медуза.

От неё можно получить больше. Чувствую это разрядами в каждой мышце. Дикая мощь сочится из неё, как из первобытной омеги, что не признавали ни альф, ни своей слабости. Такую игрушку ломать не хочется, хочется наблюдать за ней, расчёсывая волосы и покупая пластмассовые туфельки, чтобы улыбалась.

О чём ты думаешь? Всё уже решено. После укуса она мало на что будет способна. Андрюха до конца не понимает, на что подписывается. Связь истинных — это не просто секс и не просто любовь, как у бет. Маша станет его приоритетом.

Желание обладать единственной омегой иногда казалось мне иррациональным, но это будто было самой естественной потребностью наравне с употреблением пищи, поэтому я и не тратил время на попытки опровергать то, что во мне от природы. От этого не избавиться, проще просто принять. Но для Андрюхи станет сюрпризом, когда однажды на него накатит тоска от долгой разлуки со своей парой. Хотя он бы не пустил Кукушкину и на метр от себя. Став её полноправной парой, он может забрать её документы из школы, запретить работать, покидать страну. Снять квартиру или поступить на курсы по маникюру — на всё требуется согласие альфы.

Я наконец решаюсь взглянуть на неё. Володя всё же её потрепал, но ничего серьёзного. Андрюха простит. Это всё часть баланса. Нельзя давить слишком сильно, но и нельзя показывать слабость. Если ошибёшься, потеряешь стаю.

Глава 7

С меня снимают куртку, проводят в просторную кухню, чей интерьер вторит подъезду новизной и дороговизной. Из освещения — только подсветка вытяжки, что отражается в глянцевой глади белых тумб и шкафчиков. Увидев Кочеткова, резко останавливаюсь. Почему-то я надеялась, что он исчез.

Кто-то толкает в спину, вынуждая шагнуть вперёд. Кочетков стоит, опёршись задницей на кухонную тумбу, сложив на груди руки. Проводит по мне глазами сверху вниз, оценивая. Что могло во мне поменяться за несколько часов?

Возле окна стоит Савельев. Коротко бросает на меня взгляд, чтобы снова отвернуться. По его спине не могу понять, в каком он состоянии, и мне это не нравится. Гущин обходит меня и садится за стол спиной к окну и Савельеву. За мной всё ещё остаётся Фомин, закрывая путь к отступлению.

Кочетков отталкивается от тумбы и подходит ко мне. Он пытается выдержать серьёзное лицо, но я вижу, как смеются глаза. Ему до чёртиков радостно, что я в ловушке.

— Ты решила навестить своего альфу пораньше? — воркует он.

Фыркаю, помотав головой. Как я устала от его иносказаний.

— Нет? — с притворной обидой говорит альфа, пытаясь поймать мой взгляд.

Взвешиваю варианты. Одна в чужой квартире ночью против четырёх половозрелых альф. Я либо буду играть по их правилам, либо… Отказываюсь об этом думать.

Смотрю на Кочеткова, вымучивая улыбку. Он просиял.

— Скажи, — просит он, наклоняясь к моему уху.

После долгой паузы отвечаю:

— Да.

— Умничка.

Он поглаживает мои волосы. Хочу спросить, что ему надо, но боюсь узнать правду.

— Я так долго ждал, — доверительно говорит он и проводит костяшками пальцев по моей щеке, спускаясь на шею.

Сжимаю зубы, чтобы не брякнуть лишнего. Тут он резко притягивает меня за талию, вжимая в себя. Наклоняется к шее. Что-то колет кожу — клыки. Как только я понимаю это, толкаю Кочеткова в грудь, но он уже не держит меня. Делаю шаг назад, чтобы не шлёпнуться.

Кочетков ухмыляется, он хотел меня напугать, и у него получилось. Сердце колотится, как бешеное. Оглядываюсь — альфы склабятся. Только сейчас я осознаю, насколько всё серьёзно. Мне, как хомячку, долго ставили барьеры на пути, и наконец завели в западню.

Оборачивается Савельев. В полумраке он кажется ещё более жутким, тень падает на глаза. Парни следят за тем, как он медленно приближается ко мне.

— Что ты чувствуешь? — спрашивает он. Его голос утратил присущую ему спокойную мелодичность и теперь звучит низко и хрипло.

Стараюсь дышать глубоко, чтобы собраться с мыслями. Если потеряю голову от страха, меня можно хоронить.

— Ничего, — храбрюсь я.

— Нет.

Кажется, каждое слово выходит из него с мучением. Его рука тянется к моему лицу, но останавливается на полпути и падает.

— Ты боишься, — с упрёком бросает он.

— А не должна? — отвечаю я по привычке резко и, спохватившись, прикусываю губу.

Он обводит взглядом альф и грустно улыбается, а затем, приблизившись, шепчет на ухо:

— Я же предлагал тебе.

Он высок, как все альфы, и нагнувшись ко мне, полностью закрывает собой обзор. Его аромат оплетает мне горло пеньковым жгутом. Всегда ли он так пах? Странное тепло разливается по телу, и я подчиняюсь порыву дотронуться до альфы. Мягкая ткань его чёрной однотонной футболки приятно касается пальцев. Что я собиралась сделать? Оттолкнуть или притянуть его? Он, не торопясь, проводит носом по моему виску, и я закрываю глаза, боясь пошевелиться.

— Ещё не поздно, — говорит он, касаясь губами краешка уха.

В этот момент я и вправду задумываюсь — почём его покровительство? Цена — вся моя жизнь.

Я будто забыла, что мы не одни. Никто не смеет издать ни звука. Почему Кочетков это терпит? Одно дело позволить стае играюче потолкаться со своей омегой и совсем другое пытаться украсть “собственность”, какой он меня считает. Он как лидер стаи может приказать её членам почти что угодно, но сейчас он выжидает.

Вдруг меня посещает неясная идея. Совсем размытая, но я чувствую, что должна делать. Это единственный шанс.

Савельев всё ещё совсем рядом, трётся щекой об обрамляющие моё лицо волосы, как кот, помечающий территорию. Не дав себе шанса передумать, резко поворачиваюсь к нему и прижимаюсь губами к его губам. Он вздрагивает от неожиданности, как если бы не он только что предлагал оставить на мне свою метку. Хватаю его за шею, чтобы он не мог отстраниться. С тихим рыком он смыкает пальцы на моей талии, приподнимая меня и проникая языком в рот. Я вскрикиваю, удивлённая его внезапным напором, но звук тонет в поцелуе.

Он первый, с кем я делаю это добровольно (отчасти), и меня лавиной затапливает новыми ощущениями. Грудь наливается трепетом. На короткое мгновение страх полностью отступает.

Мои ноги отрываются от пола. Савельев обвивает меня руками, сдавливая с такой силой, что, кажется, вот-вот раздастся треск моих рёбер. Гон делает его таким или у всех альф едет крыша, сто́ит почесать им за ушком? Не планирую проверять.

Обхватываю его ногами, и из его рта вырывается тихий стон. Кровь приливает к низу живота. Стараюсь сосредоточиться. Всё это лишь часть плана. Зарываюсь руками в жёсткие волосы Савельева, слегка оттягивая пряди, — причинять альфам боль тоже своего рода удовольствие.

Приоткрываю глаза, не разрывая поцелуя, и встречаюсь взглядом с Кочетковым. Душа леденеет: ничего из того, что мне было нужно получить, нет в его лице. Ни ревности, ни зависти, ни злости. Только раздражённое нетерпение. Будь я пивным набором, и то вызвала бы больше интереса.

Кто-то касается моей задницы — не Савельев, — и я, прошипев от возмущения, наконец, отрываюсь от альфы. Он спускает меня на пол, и я, развернувшись, вжимаюсь в него спиной, как будто он — моя броня. Он опускает ладонь мне на плечо. Фомин и Гущин отчего-то довольно лыбятся.

— Гляжу, ты входишь во вкус, — раздаётся холодный голос Кочеткова. — Если хочешь переспать со всей моей стаей, не стесняйся. Мне не жалко.

По тону понятно — вряд ли он шутит. Повернувшись к Савельеву, вцепляюсь в его бока, не решаясь показаться Кочеткову за его спиной. Савельев поднимает мой подбородок. В его и так тёмных глазах чернеет ночь, но я различаю в них также силу и уверенность. А может, мне просто хочется, чтобы кто-то наконец заступился за меня. Я устала искать убежища и заживлять гематомы.

— Иди в ванную, — ласково говорит Савельев. — Не открывай, что бы не услышала.

— Зачем? — Мой голос дребезжит от волнения.

— Всё будет хорошо, — лишь отвечает он.

Он гладит меня по волосам, убирает прядку за ухо, а затем подталкивает к выходу из кухни.

Глава 8

Андрюха провожает Машу злобным взглядом, и, как только в ванной щёлкает замок, произносит:

— Нет. Даже не говори этого.

— Выбери другую, — требую я.

Я намекал ему последние полгода, что он совсем измотал Кукушкину и что ему самому не понравится, когда она наконец прогнётся, позволит себя сломать. “Ты просто сам её хочешь,” — огрызнулся он тогда. Сначала я не обратил внимания на его слова, но затем задумался. Впервые после стольких лет безразличия ко всему испытал интерес. Чувства, которые она пробуждала, были совершенно новыми.

Однажды Андрюха попросил проводить её до дома, и у подъезда, когда она отвернулась, я на короткое мгновение прильнул к её волосам и вдохнул запах. Она тут же оттолкнула меня, но было поздно — меня уже переполняла эйфория. Перед глазами промелькнули рваные образы её обнажённого живота и тонкой шеи. К паху прилил жар. Клыки удлинились и врезались во внутреннюю поверхность нижней губы. Я сжал кулаки и отвернулся, чтобы унять порыв притянуть её и поцеловать насильно. Вонзить зубы в плоть, чтобы никто больше не смел посягнуть на неё. Андрюха оказался прав — я действительно хотел её, но не только тело, как он. Я хотел бы говорить с ней, вызывать её улыбку и просто бесконечно на неё смотреть. Но на самом деле Маша пахла совсем слабо, и с тех пор я не приближался к ней настолько, чтобы явственно различить её аромат. До вчерашнего дня.

— Нет, — отрезает Андрей.

— Возьми Голованову. Она по тебе сохнет с девятого.

Мало какой омеге можно пожелать стать его возлюбленной, но подложить под него другую — меньшее из зол.

— Я знаю, но я хочу эту, — равнодушно отзывается он.

— Ты снова ведёшь себя как…

— Стоп, — пытается прервать он.

— Ребёнок. Повзрослей, — заканчиваю я, и его лицо искажается обидой и гневом. На виске вздувается венка. Он не выносит, когда я общаюсь с ним на равных при других.

— Я не отдам тебе омегу, только потому что мы играли вместе в песочнице, — цедит он.

— Во всё, — поправляю я. Мы играли вместе во всё лет с двух, и я называл его братом, пока ещё верил в бескорыстную дружбу. Пока в мире оставались краски, потом же всё исчезло. Не сразу, но постепенно. Жизнь оказалась вовсе не захватывающей. В ней всё было просто. Сильнейший прав — вот и весь закон.

— А теперь поиграй с моей омегой, — медленно проговаривает Андрюха. — Раз так чешется.

Издаю смешок, качая головой. Его ответ тоже предсказуем. Он прекрасно понимает, что как только я оставлю на ней след, то больше никому не позволю к ней прикоснуться. Он потеряет её навсегда.

Её запах витает в кухне, смазывая мысли. Грёбаный гон и так не вовремя. Горло пересохло, и я с трудом сглатываю. Андрюха щурится — он чует мою слабость.

— Сегодня я присвою её и точка, — говорит он. — Если ты не согласен, вали.

— Андрюх… — нерешительно вклинивается Женёк, но тот даже не оборачивается.

— Предлагаешь мне уйти из стаи, которую я сам собрал? — с печальной иронией уточняю я. — Один ты развалишь её.

Ему мешают рассуждать эмоции. Порой они бьют из него гидрантной струёй. Не помогают ни омега, ни пальба по лёгким мишеням в виде бет. По-своему я всё ещё люблю его как брата. Мне хочется, чтобы он был счастлив, но даже ему сложно с самим собой.

— Это моя стая, — отвечает он. — А ты её предал. Вали, пока я добрый.

В белках виднеются красные сосуды. Он полон презрения. Ему не нужен компромисс. Ему не нужен и я. Так тому и быть.

— Это твоя благодарность? — говорю я, вслепую нащупывая край раковины.

Его глаза вспыхивают яростью.

— А твоя — в том, что ты втюрился в мою омегу у меня за спиной? — выплёвывает он.

Раковина завалена посудой, я легко дотягиваюсь до верхней тарелки.

— Она просто грязная мелкая дрянь, — продолжает он. — Просто дырка для пользования. И ты ставишь её выше нас?

Кажется, он и впрямь не способен осознать, что такое возможно. Я не пытаюсь сбросить ту ненависть, которую будят во мне его слова. Я принимаю её, сжимаю крепко тарелку и со всей силы врезаю ей ему по уху. Он рычит от боли. Хватаю его за волосы, пока он не опомнился, и впечатываю щекой в настенный шкафчик. Он изворачивается и всаживает кулак мне под грудину. Не удаётся вдохнуть, я отшатываюсь, держась за живот.

В его руке блеснул нож. Делаю ещё шаг назад. Женёк приподнимается со стула обеспокоенно. Володя чертыхается и подбирается, готовясь к атаке. Я останавливаю их жестом. Я должен сделать всё сам.

— Ты вёл себя как крыса и сдохнешь как крыса, — кидает Андрей и направляется ко мне.

Он делает выпад вперёд, но я отскакиваю в сторону, хватаю его предплечье и пинаю по голени. Он взвывает, как всегда, теряя контроль от эмоций, и совершает ошибку, ринувшись на меня. Пользуясь его инерцией, бью ногой ему в колено и толкаю локтем в спину. Он валится на пол, и я тут же напрыгиваю на него, садясь на спину, вырываю и отшвыриваю нож. Скручиваю его руки назад, и он шипит от боли и досады.

— Ты отпустишь её, — диктую я, — и больше никогда не притронешься. А я уйду, так и быть.

— Я не узнаю́ тебя, — хрипит он, противно усмехаясь. — Ради сучки…

— Ты никогда и не знал меня.

— Знаешь, что я сделаю с ней? — не унимается он. — На ней не останется чистого места. Обещаю. Метка, синяк. После ночи любви. — Его грудь трясётся от хохота. — А я ведь люблю её.

— Ты даже себя не любишь.

— Ей конец, отвечаю тебе, — не перестаёт смеяться он. — Ты помнишь елдак Женька. Я обещал ему сразу после себя. Жаль, тебя не будет.

Какая же он мразь. Вновь беру его за волосы и обрушиваю щекой на пол. Аромат течки настраивает против всего мира. Внутренний голос велит забрать Машу и утащить туда, где никто не найдёт, а потом долго и с усердием дарить ей наслаждение. Мне вспоминается вкус её губ и тело. Медленно вздыхаю, пытаясь успокоить пульс. Чёртов гон усиливает все ощущения, доводя их до предела. Я раскалённый добела кусок металла. Сейчас во мне слишком много горячности, ревности, и я чувствую, как постепенно теряю то качество, которым всегда гордился, — ясность мышления.

— Сначала я хотел не ждать, — продолжает Андрюха. — Ты знаешь, я забочусь о ней. Ей бы понравилось, если бы мы все вместе — омеги обожают члены, а в стае всё общее.

Сжимаю зубы, не находя способа его заткнуть. Он проиграл, но всё ещё ломает комедию.

— Но потом я понял, что в первый раз хочу один, — говорит он. — Я тоже бываю жадным, каюсь, — он делает паузу и снова усмехается, добавляя: — Если извинишься, то, может, буду давать тебе её раз в неделю напрокат. Только тебе — ты же собственник, — бросает он презрительно.

— Замолчи.

Мой голос выходит звериным рыком. Привстаю и надавливаю коленом на шею друга — лишь бы тот закрыл рот.

— Она не весть какая красавица, — с усилием выдавливает он. — Но запах… Он и тебя подловил.

Переношу больше веса на ту ногу, что вжимает его горло в пол. Я давно знаю, какая он тварь, но от этого не менее больно. Он всегда делал для меня исключения. Поддерживал и делился личным. Он был первым, кто пришёл на помощь, когда мой брат подсел на дрянь и через полгода его отправили за решётку.

— С другой стороны… дырка есть дырка. — Голос Андрея совсем осип, но я не отпускаю.

— Илюх… — испуганно зовёт Володя. — Слушай, пусти его.

Он толкает меня в плечо, и я теряю равновесие. Колено соскальзывает, и Андрей с хрипом втягивает немного воздуха. Я переворачиваю его на спину, чтобы видеть его смазливую насмешливую морду, когда он кончится, и сжимаю пальцами шею. Он пытается помешать, взмахивает руками, но в нём так мало сил. Его руки падают плетьми. Лицо наливается кровью, прямо как когда его захлёстывает ярость и он крушит всё вокруг. Вскрики и толчки извне сливаются в сплошную муть, я больше не различаю их. Вижу только Андрюху, что вцепился в мои запястья, слабо стараясь отодрать их от себя, его закатывающиеся глаза. Таким он вряд ли понравился бы девочкам-бетами и омегам, которых за глаза равняет с грязью. Он встречается со мной взглядом, вероятно, чувствуя, как близко подобралась смерть.

Внезапно по затылку прилетает чем-то тяжёлым, в ушах раздаётся звон. Мне приходится отпустить Андрея, чтобы не повалиться прямо на него. Меня тянет назад. Врезаю локтем тому, кто оттащил меня. Женёк — только он так силён. Откидываю голову назад, стараясь его зацепить, но он уклоняется. Под рёбра прилетает кулак, и я сгибаюсь от боли.

— Ты-то куда? — спрашиваю я Володю.

— Не рыпайся, — бросает он.

Он подходит к Андрюхе, наклоняясь, чтобы помочь, но тот отталкивает его руку.

— Охренеть, ты чуть не убил его! — восклицает Володя, хватаясь за голову. До меня тоже только начинает доходить, как я облажался. — Ты больной! Господи!

Все в этой комнате больные — по рождению.

Андрюха перекатывается на живот, встаёт на колени, опираясь на руки, и пытается откашляться. Выплёвывает на плитку красный сгусток и с трудом поднимается. Выглядит он жалко. На одной скуле наливается шишка, на другой треснула кожа и из раны сочится кровь, заливая белую кофту. Дёргаюсь вперёд в надежде, что Женёк ослабил хватку, но тщетно — держал он крепко. Я просчитался. Андрюха всё же сумел купить стаю.

Он ковыляет ко мне. Больше он не ухмыляется.

— Я хотел, чтобы всё было по-другому, — тихо произносит он, и меня посещает дурное предчувствие.

Я легко различаю все оттенки его интонаций, и сейчас он абсолютно спокоен, а значит, на грани.

— Но ты не оставил мне выбора, — говорит он.

Вдоль позвоночника пробегает ледяная дрожь. Андрей скрывается в коридоре и стучит в дверь ванной. Я вновь резко подаюсь вперёд, скорее из-за внезапно нахлынувших чувств, нежели желания вырваться.

— Выходи, милая, — зовёт он и звонко хлопает по двери, когда Маша не подчиняется. — Открывай. — В голосе становится больше злости.

— Открой, — бормочу себе под нос, будто она может услышать. Я знаю, как сильно его раззадоривает её сопротивление.

— Хорошо, я сам! — восклицает Андрей. — Джентльмены делают первый шаг!

Слышится щелчок — дверь несложно открыть снаружи. Он вталкивает Машу на кухню. Её лицо мокрое — вряд ли от обычной воды. Она морщится, когда он вцепляется ей в плечо.

— Скажи спасибо своему женишку, — цедит он.

Она бросает на меня короткий взгляд, ища подсказки. Володя протягивает лапы к её волосам, и ей приходится мотнуть головой, чтобы он отстал. Я вновь бессознательно дёргаюсь — до сих пор не верю, что всё просрал.

Андрей встаёт за её спиной. Я хотел бы отвести взгляд — но не могу. Сейчас на фоне Андрюхи она кажется совсем уж хрупкой и слабой, и я не могу её защитить. Он кладёт ладони ей на плечи и, склонившись к макушке, вдыхает запах полной грудью. Его ресницы трепещут, и он проводит в такой позе пару минут. Представляю, что он чувствует: опьяняющий триумф, предвкушение и, главное, нарастающее напряжение в теле, которое можно унять только одним способом. Аромат течки нарастает. Маша обхватывает себя руками и зажмуривается. Сколько у неё времени, прежде чем каждый здесь захочет оторвать от неё кусок? Нужно было отметить её, когда был шанс, не ждать её согласия. Какой же я идиот.

Непривычно осторожным движением Андрей убирает её волосы назад и проводит тыльной стороной ладони по голой шее. Она вздрагивает как от холодного ветра. Он тянет наверх её кофту, но Маша хватается за неё, пытаясь помешать.

— Не нужно, — предостерегает Андрей.

Посторонние вряд ли уловили бы в его мягком тоне угрозу, но Маша знает Андрея не многим хуже меня. Её руки безвольно повисают, и она лишь безучастно приподнимает их вовремя, позволяя снять кофту. Под ней майка. На мгновение забываю, где я, и подаюсь вперёд, не желая упустить ни единой детали. Ни линий талии, ни очертаний груди. Одергиваю себя. Мы не одни, и это отвратительно.

В изгибе между шеей и плечом уже виднеется один шрам — старая бессмысленная метка, скорее результат собственного удовлетворения для альфы. Скоро симметрично нарастёт ещё рубец и получится почти ошейник.

— Как думаешь, как это будет? — шепчет Андрюха, не упуская возможности лишний раз поиздеваться.

— Незабываемо. Как твои похороны, — язвит она.

Он искренне смеётся. Вижу, что он рад по-настоящему и лишь поэтому не пытается проучить её в своей манере. Сердце сжимается. Он давно нарисовал идеальную картину их жизни, едва ли реалистичную, и ожидал, что всё сбудется.

— Я буду скучать по твоему характеру, — тихо произносит он.

Всё происходит быстро. Блеск клыков в тусклой духовочной подсветке, что тут же скрываются под кожей, утопая в нежной плоти. Раздаётся женский протяжный крик. Маша не прячет слёз, как обычно, — плачет навзрыд и захлёбывается в отчаянии. Её ноги ослабевают, она выскальзывает из рук своего альфы. Он не пытается удержать её и оседает на пол вслед за ней. Всё кончено. Теперь и она сломалась.

Глава 9

Пасмурный рассвет. Обшарпанные девятиэтажки. Практически голые стволы. Щека бьётся о стекло машины. Пофиг. Вонь только трёх альф. Жгучая боль в плече и шее, словно их облили раскалённой сталью, а затем вырвали кусок мяса. К боли я привыкла. Не привыкла только жить с мыслью, что я ничего не стою. Предстоит научиться.

Старая обитая кожей дверь. Кочетков забирает ключи. Пялюсь на неё, не чувствуя времени, как будто в первый раз. Какая же она потрёпанная. Почти как я. Что толку думать об этом.

Заходим в квартиру. Дед уже проснулся — старики мало спят. Завидев Кочеткова, он гордо выпрямляется, словно вспомнив, что тоже альфа, пусть слабый и дряхлый. Дед окидывает меня недоумённым, но в то же время грозным, взглядом и пожимает руку гостю. Скидываю куртку, обувь и прохожу мимо мужчин.

Ванная. Такая же обшарпанная, как всё остальное. Закрываюсь на шпингалет. Зелёная облупившаяся кое-где краска, железная раковина и зеркало в разводах. Поднимаю глаза на отражение. Волосы как мочалка, губы потрескались и обветрились, кожа — бледно-синяя. Это я — что внутри, что снаружи.

Сцепив зубы, вылезаю из шерстяной кофты. Её плечо и рукав неприятно мокрые. Под ней майка, прежде белая, теперь же почти бордовая — можно выкидывать. Спускаю лямку и замираю.

Ком в горле не даёт сглотнуть. Сжимаю что есть мочи края раковины. Во мне не осталось влаги на слёзы. Острые бортики врезаются в пальцы, даря секундное облегчение.

Приглушённые голоса доносятся снаружи. Надеюсь, дед отстаивает моё право на лучшую жизнь, но на самом деле знаю, что он лишь пытается повыгоднее меня сторговать.

Роюсь на пластиковой этажерке и достаю перекись. Не жалея ни себя, ни жидкость, лью ею на рану, что вновь обдаёт диким жаром. Зажмуриваюсь, пережидая волну боли. Смачиваю водой полотенце и обтираю кожу вокруг укуса. Плечи трясутся словно от рыданий, но глаза — сухие. Беззвучно и бесслёзно плакать — это тоже полезный для омеги навык, наравне с покорностью.

Раздаётся тихий стук в дверь. Открываю, догадываясь, кто за ней. Поздно сопротивляться. Кочетков входит. Не обращая на него внимания, занимаюсь своей раной, нужно её почистить. Он встаёт за моей спиной, слишком близко, и я застываю. Он тоже перемазан в крови — моей и своей. Лицо — в персикового цвета разводах. Красная шишка — на одной скуле, а на другой рассечение. Рассматриваю синяки на его шее, а он рассматривает меня.

Раковина тоже успела испачкаться. Мазня. Свет из неприкрытой плафоном лампочки бьёт прямо в глаза. Грязно. Неуютно.

В отражении наблюдаю, как альфа склоняется ко мне, дотрагивается губами, а затем и языком до свежего укуса. Моя рука непроизвольно сжимает маникюрные ножнички. Я резко разворачиваюсь, приставляя их к его боку.

— Уйди. — Мой голос отдаёт сталью.

Не могу видеть Кочеткова в своём доме. Он здесь лишний.

По раздувающимся ноздрям понимаю, что он в гневе. Он не отстраняется — наоборот, налегает на меня и остриё. Чувствую, как под ножничками твердеют его мышцы. Кончик протыкает футболку, на ткани проступает капля крови. От этого руки заходятся в дрожи. Я впервые ранила кого-то специально. Альфу. Смогла бы я зайти дальше? Сейчас — точно нет.

Из оцепенения меня выводят его пальцы на моём запястье. Он выхватывает ножницы и кидает на пол.

— Дура, — раздражённо бросает он. Он замахивается — я инстинктивно вжимаю голову в плечи, но он не наносит удара. — Таким оружием ты только мышь заколешь.

“Может быть, ты и есть эта мышь,” — крутится в голове. Кочетков уходит из ванной, а затем и из квартиры.

Глава 10

Месяц назад

Володя плюхается на двухместный диванчик, расположенный в небольшом холле посередине школьного коридора. Женёк встаёт перед ним, достаёт телефон. Есть целых двадцать минут, чтобы испортить кому-то настроение. И в этот раз, как и почти всегда, выбор падает на Кукушкину. Она единственная осталась сидеть в классе. Перспектива околеть под распахнутой форточкой привлекает её куда больше, чем общение с её названным парнем. А он стоит возле двери, наверняка, заигрывая с ней взглядом, — не вижу со спины.

Андрюха наконец входит — не удалось выманить омегу в расчёте на её наивность. Кукушкина вскакивает и оказывается в проходе. Начинается охота. Или игра. Я так и не разобрался. Андрюха встаёт напротив — их разделяют стулья — опирается на парты по бокам, зеркально отражая позу девушки. Делает ложный выпад вперёд, заставляя её отпрянуть, врезавшись поясницей в подоконник. Альфа заливается смехом.

Маша пользуется моментом и срывается с места, бежит вдоль ряда, скрываясь из моего поля зрения. Андрюха быстро огибает парты, следуя за ней. Через несколько секунд он тащит её к выходу, грубо схватив за руку. Толкает её на диванчик к Володе, и она падает на сиденье, чуть не оголив пятую точку. Андрюха садится рядом, зажимая её с другой стороны. Диванчик спинкой прислонён к стене, а я стою рядом, упираясь плечом в стену и наблюдая за всем сверху.

Андрюха затаскивает Машу на свои колени, сажая к себе боком. Её лицо напряжено от злости, пока он кончиками пальцев щекочет ей шею. Главное, что Андрей становится спокойнее, когда его внимание сосредоточено на ней, но всё равно с трудом могу скрыть, как меня бесит, когда он сжимает ей бедро вот так. Она непременно морщится от боли. Зачем перебарщивать, если можно таким же путём сделать приятно? И сам же быстро отвечаю на свой вопрос — цель другая, не сделать приятно, а показать, что она лишь омега, чьё единственное назначение — сносить любую прихоть своего альфы.

Андрюха вытягивает со спины заправленную в юбку блузку и пробирается ладонью к голой коже Маши. Она пытается выдернуть его руку, попутно ёрзая на его бёдрах, чем делает только хуже. Андрей останавливает её и сверлит строгим взглядом, словно собираясь сказать нравоучительно: “Ну что ты опять натворила! А кто будет исправлять?” Теперь ему нужна минута, чтобы вернуть равновесие. Он утыкается носом ей в шею, вдыхает её аромат. Мне не суждено узнать, каким он стал спустя месяцы, что я его не ощущал.

Присоединяется Володя, до этого пассивно наблюдавший, как я. Он берёт её руки и растирает большими пальцами её ладони с тыльной стороны — как всегда, пытается слегка помочь, но всё ещё из корыстных побуждений.

Андрюха отстраняется, более довольный и расслабленный, чем до этого. Улыбается, поглаживая ей волосы. На сколько его хватит, прежде чем он опять захочет напиться крови? Ответ не заставляет себя ждать. Андрей проводит языком по шее омеги, чем вызывает её неподдельное отвращение. Она вновь дёргается, чуть ли не подскакивая на его коленях. Андрюха глухо рычит, чертовски плохо справляясь с яростью и возбуждением, что неизменно просыпается в альфе, когда на нём подпрыгивает омега. Может, в этом-то и была его задумка. Он сталкивает Машу с себя, и та угождает точно в цепкие руки Володи.

Андрюха встаёт, лицо — раздражённое и нервное. Он спешит скрыться. Может, идёт в туалет, а может, начинает плановый обход тех девочек-бет, что ещё не отрастили самоуважение и готовы стелиться под альфу, даже зная, что тот бросит их ради самой несносной и слабо пахнущей омеги.

Место Андрюхи занимает Женёк. Теперь Маша сидит на Володе. Женёк позволяет себе смять её ногу над самой коленкой, совсем чуть-чуть залезая под юбку, неуверенно и осторожно, но по глазам вижу, что его и эта малость доводит до исступления. Круговорот омеги в природе. Однако я не претендую — мерзковато и страшно привязаться.

Беты, пацан и девчонка, на диванчике напротив шушукаются, кидая в нашу сторону презрительные взгляды. Андрюха ушёл, и они стали наглее. Нам не уберечь Машу от мелких козней одноклассников, их перешёптываний и оскорблений. Да и как, если сам её альфа диктует, что она едва ли лучше пыли под кроссовками? Если он, отметив её, решит забрать её из школы, возможно, так станет даже лучше.

— Слушай, садись со мной в следующий раз. Андрюха не против будет, — снова вспоминает Володя ту поездку в Болдино всем классом двухнедельной давности.

Маша молчит.

— Ну, чего ты надулась? — не унимается он. — Солнышко?

Она вообще не хотела ехать, но её, как водится, никто не спросил. Вечером, когда мы возвращались в город, все уставшие и голодные, уже стемнело, в большом междугороднем автобусе потух свет. Чудом Маша уснула на плече Андрюхи, а потом и вовсе сползла головой на его грудь, и он держал её аккуратно, стараясь не потревожить. Час забвения, когда она не вспоминала, что находится в опасной близости от самой причины её кошмара наяву. Когда Андрей покидал автобус, его лицо озаряла умиротворённая улыбка, впервые он был так тих и спокоен, словно всё ещё спал вместе с ней. В тот момент я подумал, что наконец-то в их отношениях наступит штиль, а Андрюха перестанет быть придурком. Но на следующий день он нарочно прищемил ей пальцы туалетной кабинкой (словно проявление уважения к своей паре приносило ему буквально физический дискомфорт), и всё продолжилось — приставания, обидные прозвища, наказания за надуманные провинности.

Володя поглаживает Машу по спине, там, где торчит из-под юбки блузка, что выдернул Андрей, но не рискует забираться под неё. Всё же доступ к обнажённому телу — привилегия истинного. Пока что. Зато можно позволить себе потрогать её ногу через капроновые колготки. Так он и поступает, его рука скользит вдоль её бедра, по внутренней поверхности, скрываясь под юбкой. Маша встрепенулась, ловя его, как гадюку. Очертания его ладони под тканью свидетельствуют, что он добрался слишком уж далеко. Но он лишь хохочет и только сильнее прижимает к себе омегу. Наверное, если бы она не помешала, он бы зашёл и дальше, — и пофиг, что все и так пялятся.

Ему, в отличие от Андрюхи, хватит выдержки, чтобы не завалить омегу прямо посреди школьного коридора, если вдруг нахлынет желание, поэтому он спокойно берёт её за косточки таза, чтобы устроить на себе поудобнее. Володя резко втягивает воздух, когда она чуть двигается, поправляя сбившуюся юбку и заталкивая под неё блузку. От того, как беззастенчиво он рассматривает Машу, пока в его голове совершенно точно бушует ураган пошлых мыслей, сжимаются кулаки. Ещё секунда, и я сам стащу омегу с его коленей и скину его самого на пол.

Хватит. Собираю последние крупицы самообладания и вылетаю из холла, пока не наломал дров. Сбегаю по лестнице. Под возмущённый лай охранницы пересекаю турникеты перед главным входом. Мне нужно остыть.

Огибаю здание школы, миную облупившиеся турники и рукоход на школьном дворе. Перелезаю через забор из сетки-рабицы и скрываюсь в сосновой рощице. Прохожу немного дальше, к заросшему кустами небольшому старому футбольному полю. И только нырнув в частые ветки, наконец чувствую, как сердцебиение постепенно успокаивается. Сажусь на прогнившую скамью. Хотя какая это скамья — тонкая доска на двух пеньках. Вытягиваю ноги и прислоняюсь спиной к дереву, вдыхая свежий воздух раннего октября.

Когда Костик учил меня правильно давать пас, здесь ещё стояли голые арки футбольных ворот, а землю пока не застлала сплошным ковром трава с жёсткими стеблями. Он играл со мной до своих четырнадцати и моих девяти лет, до тех пор, пока его сверстники и вслед за ними он сам не стали считать возню с младшим братом сомнительным занятием. Он всегда придавал приятелям слишком много значения. Это его и погубило.

Может, оттого я так и сочувствовал Маше, что видел в ней похожую боль потери. Казалось, что девочка появилась из пустоты, материализация чьей-то идеи, без родителей, как её тёзка из мультика про непоседливую девчушку и беднягу-медведя. В четвёртом классе Маша просто возникла за партой в один день, печальная, маленькая и болезненно бледная.

В её семье было сразу две дочки-омеги — большое везение, а за большим везением, как известно, следует большая неудача. С небес спускается ангел смерти, чтобы оповестить, что вы были слишком счастливы и пора отдавать долги, а затем забирает всех, кроме старшей девочки. Так я всё и представлял, в десять-то лет.

В реальности, разумеется, всё прозаичнее. Поехали в торговый центр в столицу области, приболевшую Машу оставили с бабушкой, но так и не вернулись. Лобовое столкновение с фурой. Мне никто этого не рассказывал, я сам нашёл в интернете, громкий был случай.

За рощицей, где футбольное поле и сижу я, следует автомобильная дорога, а за ней — только лес, где и сосны, и берёзы, и ели. Огромный, расползающийся во все три стороны лес. Он манит. Хочется нырнуть в него и идти, пока не собьёшь ноги, пока не забудешь ни себя, ни зачем идёшь. Раствориться в его чаще, как старики, о чьей пропаже в походе за грибами каждый год трубит весь город. И есть миллион причин, почему я должен так поступить, но каждый раз останавливают всего лишь три — мать, отец и Маша. Когда Андрей заберёт Машу, причин станет на одну меньше.

А что, если течка так и не наступит, пока мы учимся? Маша уедет в другой город, поступив в университет или колледж, а Андрюхе понадобится слишком много времени, чтобы её разыскать. Не стоит и надеяться, что никто не положит на неё глаз. Слишком уж мало омег, слишком уж ценны экземпляры. Не Андрей, так другой альфа, вряд ли более сдержанный и ласковый, поставит на ней метку. Уж лучше пусть она будет рядом.

Слышу хруст веток. Знакомые шаги. Только он знает, где меня найти.

— Ты куда пропал? — раздаётся голос Андрюхи, всегда чуть резковатый и со скрытой претензией.

Он садится рядом. Должно быть, урок давно начался, раз он отправился меня искать. Он не пытается завести беседу, вероятно, списывая мою хандру на тоску по брату.

— Слушай, — наконец заговаривает он после нескольких минут тишины, — эта, — он часто называет Машу так, — к экзаменам вздумала готовиться. У неё занятие в семь в универе. Сходи с ней, чтобы она по темноте не шаталась, туда и обратно. Я не могу.

Мне не хочется сопровождать Машу, потому что когда идёшь рядом, незаметно скользя по ней взглядом, в определённый момент неизменно возникает дерзкая надежда, что я имею право на счастье с той, от кого дрожью сводит всё тело.

— Попроси Володю или Женька, — предлагаю я безучастно.

— Не, — хмыкает Андрей. — Они слишком цепляются к ней, ещё трахнут где-нибудь по дороге. Тебе-то она неинтересна. Тебе я доверяю.

Я снова пришёл на своё место. Глупая, спонтанная идея, что я могу всё решить одним укусом, в одночасье разрушила половину моей жизни. Сегодня гораздо холоднее, чем месяц назад, когда я в последний раз сидел на этой же скамейке.

Но теперь, услышав шаги, резко поворачиваюсь. Андрей поджимает губы. Его украшенная синяками и ссадинами физиономия больше не вызывает неконтролируемой ярости, её заменили отчуждённость и пока ещё не осознанная боль. Он садится рядом, не спеша заводить диалог. Он не с истинной в её первую течку, ведь сперва стоит дождаться образования крепкой связи и спросить дозволения её единственного оставшегося родственника. По крайней мере, сам Андрей в этом убеждён.

— Тебе нужно уйти, — тихо произносит он.

— Я знаю.

Не может идти и речи, что мы останемся хотя бы в одной школе. Не после того, как я едва не убил его, а он уничтожил одну из трёх причин не сгинуть в лесной чащобе.

Я знаю, что он не попытается отомстить. Теперь от него зависит ещё один человек, и он не станет рисковать.

Он тяжело вздыхает, прежде чем снова заговорить:

— Я буду ей хорошим мужем.

Пожимаю плечами в ответ, тут же пробуждая в нём привычное негодование, но он не облекает его в слова, а я, тем временем, делюсь мыслями:

— Ты сам понимаешь, что не заслуживаешь её. Да и вообще никого. И оттого слишком боишься её потерять. Ни через пять, ни через десять лет, ни спустя троих детей, которых ты заставишь её родить, она не простит тебя. Она не такая.

— Тебе откуда знать, какая она? — распаляется Андрей.

— Неоткуда, — осаживаю я. — Но ты рано или поздно увидишь сам.

Молчим. Тишина раннего ноябрьского утра и его морозная свежесть отрезвляют. Рана на душе ширится, режет грудную клетку. Что делать теперь, когда всё разбилось на осколки? Разглядываю спящий лес сквозь голые ветви кустов, обрамляющих футбольное поле, и высокие стволы сосен в рощице. Встаю и шагаю вперёд, оставляя бывшего лучшего друга наедине с его внутренними монстрами. Пересекаю пустую автомобильную дорогу. Ступаю на обледенелую тропу. Стук дятла доносится из глубины. Иду куда глаза глядят.

Глава 11

Я больше не посещаю школу. Приходят учителя. Я делаю уроки. Дед говорит, что мне повезло с альфой — он позволил мне закончить школу, в его время такое было не принято. Знания развращают. Я бы ответила, что меня дальше некуда развращать, но мне всё равно — все слова от меня отскакивают, словно бы запрятанные в резиновые шарики, ударяются о моё туловище, падают на дощатый пол, прыгают недолго, пока не закатятся под диван. Я похожу на экономящий батарею телефон, если бы только было ради чего экономить. Я же просто существую, чтобы альфа мною любовался.

Через пару недель появляется доктор — юный бета (в поликлинику ходить тоже не нужно), чтобы забрать образцы для теста. Он нервничает, но пытается выглядеть серьёзно, немного путается в словах — вероятно из-за неопытности, а может, его смущает Кочетков, враждебно следящий за каждым его движением.

Бета надевает одноразовые перчатки. Не только ради стерильности, но ещё и потому, что злить альфу, недавно обретшего пару, рискнёт только дурак. Я стараюсь не издать болезненного стона, когда бета прикасается ко мне, чтобы осмотреть метку.

— Сколько времени прошло? — интересуется он.

— Пара неде… — начинаю я отвечать.

— Семнадцать дней, — перебивает Кочетков. По тону слышу, как его бесит вся эта процедура… или то, что к нам прислали мужчину.

— Края рваные, — замечает врач, поворачивая мою голову под нужным углом. — Клыки изогнутые у вас? — обращается он к альфе, но тот не утруждает себя ответом. — Долго заживать будет.

Он собирает у нас кровь. Одну колбочку у Кочеткова, и две — у меня.

— Почему у неё больше? — Альфа перехватывает из рук беты спиртовую салфетку, сам вскрывает упаковку и прикладывает к сгибу моего локтя.

— Концентрация белков связи у омег меньше, чем у альф. Чтобы наверняка обнаружить, берём побольше. Но не переживайте, если у Марии ничего не найдём, вы всё равно будете считаться парой.

Бета уходит, а Кочетков бросает на меня взгляд исподлобья, в котором явственно читается, как он ненавидит каждую секунду, что приходится демонстрировать меня посторонним. Знаю, будь возможность, он бы поместил меня в картонную коробку, как котёнка, чтобы никто, кроме стаи, не смог её открыть и погладить меня.

Через несколько дней приходит результат — меня признали единственной и настоящей парой Кочеткова. С этих пор мне можно не рыпаться. Я и не рыпаюсь, пока он разбирается с документами.

Сижу дома круглыми сутками, и оттого мне кажется, что мир прекратил существование. Там произошёл ядерный взрыв, и всё умерло. Только пешеходы и учителя доказывают, что он всё ещё жив.

Все немногочисленные подруги растворились, ещё когда появился Кочетков, в прошлом году. Не могу их винить. Если бы у меня была возможность не сносить приставания альф, тоже ей бы воспользовалась.

Истинный — как мне ненавистен его статус — навещает меня каждый день, в разное время, как будто чтобы усложнить мне побег. Ха! Куда я пойду с его клеймом в паспорте? Разве что от одного тирана к другому.

Его мечта сбылась — теперь у него собственный ключ от моего дома. Стаю он с собой не берёт — дед бы не понял.

Но Кочетков всегда уходит, не оставаясь на ночь. Если бы остался… причин вставать по утрам не нашлось бы вовсе.

Я отыскала в старом тайнике за батареей приклеенную на скотч пачку Kiss. Она воняла горячей пылью и выглядела не многим лучше, но главное была совсем целой!

Каждый день, когда визит Кочеткова позади, а дед отлучился в банк, поиграть с друзьями в домино или просто крепко заснул, я иду на балкон. Чтобы не пропитаться дымом, облачаюсь в махровый грязно-салатного цвета халат, который хранится там же, чиркаю спичкой и быстро хватаю сигарету длинным металлическим пинцетом. Затягиваюсь под первыми ноябрьскими снежинками, стуча зубами от холода, но наслаждаясь. Докурив, бычки убираю в отдельный пакетик и прячу в ведре с хламом. А потом трижды чищу зубы мятной пастой и тру тело и голову под душем и всё равно меняю одежду на всякий случай.

Однако, как бы я не берегла своё сокровище, день, когда последняя сигарета дотлела и оказалась в пакете рядом с сестричками, всё-таки настаёт.

Дед вновь засыпает в кресле, и я на цыпочках пробираюсь к двери. Берусь за ручку с такой опаской и трепетом, будто за порогом меня ждёт не свежий воздух, а пылающая красная лава. Ещё секунду тушуюсь и наконец отворяю дверь. Всё делаю тихо. Я не сбегаю, а лишь удовлетворяю потребность в никотине. Послала мне богиня двух проклятых зожников — деда и Кочеткова. Им не понять, каково это, когда от тебя отдирают привычку, въевшуюся под кожу.

Магазинчик “Галина” находится через дорогу, и, пока я трусцой спешу туда, молюсь, чтобы сейчас была смена доброй тёти Вали, которая почему-то работает вовсе не в “Валентине”, что в детстве меня каждый раз сбивало с толку.

Тётя Валя, как только меня видит, расплывается в добродушной улыбке, и я не могу не ответить тем же. Кладу на тарелочку для денег пару конфет, что подворовываю у деда, и две сотни рублей. Тётя Валя достаёт из-под прилавка пачку с “импотенцией”, и мне приходит мысль, что Кочеткову не повредила бы сигаретка-другая.

— Что-то не видно тебя было, дочка.

Оттягиваю ворот свитера, оголяя свежую бледно-бордово метку, и бета на глазах белеет. Её рука зависает над пачкой, будто она раздумывает, стоит ли рисковать, связываясь с моим альфой. Я не даю ей передумать и быстро сую Kiss в карман, не дожидаясь сдачи, и направляюсь к выходу.

— Кто хоть? — сочувственно кидает продавщица в мою спину.

— Одноклассник.

— Тот светленький?

Киваю коротко, не оборачиваясь. Тётя Валя ахает, но я уже выскакиваю на улицу. Держу слёзы в ежовых рукавицах. Поздно горевать, не нужна мне жалость, и так в курсе, что вся я жалкая.

Начинает крапать мерзкий ледяной дождь. Асфальт блестит огнями вечернего города, а воздух шумит рассекающими лужи машинами. Взгляд падает на кусочек пятиэтажки в соседнем дворе. Одна из гадин живёт так близко, что, если бы я и родилась здесь, мы играли бы вместе на детской площадке. И это единственная гадина из четырёх, которую я сейчас была бы не против увидеть.

Я бессовестно цепляюсь за эту идею. Вроде как у меня есть личный супермен, который скоро прилетит и спасёт меня. Идея эта так же опасна и пагубна как курение. Предаваться ей, прячась от реальности, всё равно что ковырять сухой палкой содранную мозоль.

Достаю ключи, заворачивая на дорожку у своего дома, и тут же останавливаюсь как вкопанная. Дождь барабанит по козырьку над моим подъездом и по ветровке парня. Он смотрит вверх, на окна, а его капюшон норовит съехать с головы.

Я подхожу медленно и осторожно, и, когда между нами остаётся совсем немного, он поворачивается. Он явно не ожидал меня встретить, и мы долго молчим, не отрывая друг от друга взгляда. Потом я делаю к нему шаг, а он ко мне. И потом ещё. Когда мы оказываемся почти вплотную друг к другу, альфа резко отшатывается, будто я прокажённая. Сдерживаю горький смешок. Я не прокажённая — просто чужая собственность, и Савельев об этом знает.

— Спасибо, что попытался.

Его взгляд ласкает мне лицо, и я вспоминаю, как это делали его руки. Воспоминания и взгляд — единственное, что ему и мне доступно.

— Но мог бы просто подождать, — продолжаю я. — Как лучшему другу он бы выписал тебе абонемент.

Савельев мою шутку не оценивает.

— Скажи, что с тобой всё хорошо, — просит он.

Ясно. Пришёл вымолить искупление, унять мечущуюся душу. После года молчаливого согласия он ждёт всепрощения. Меня пробирает яростью, но не испепеляющей, как обычно, а ледяной, трезвой. И я жажду сделать ему больно.

— Ты хорошо пах тогда, — задумчиво произношу я, следя за альфой. Он чуть опускает голову, хмурясь, не понимая, зачем я это говорю. — Так необычно и приятно.

— Это гон, — отрезает он.

— Или это ты?

Вижу, как Савельев сжимает челюсти, словно пытается сдержать сильную эмоцию. Ну же, маленький альфа, покажи себя.

— А как пахла я?

По его глазам пробегает тень. Я делаю шаг к Савельеву и кончиками пальцев прикасаюсь к его мокрой ветровке. Он напрягается, будто готовясь пуститься в бегство.

— Боишься меня?

— Я боюсь за тебя, — поправляет он неприязненно.

— Или за себя?

— За себя я тоже боюсь, но не так, как ты думаешь.

Он берётся за моё запястье, чтобы, как мне кажется, убрать, но вместо этого ведёт ладонью по моему предплечью и сжимает сгиб руки. Теперь придётся стирать куртку. А может, запах смоет дождём?

— Боишься, что тебя прикончит мой альфа? — Последние два слова на вкус особенно противные.

— Боюсь, что ты играешь со мной только из страха и на самом деле недостаточно ненавидишь, чтобы оттолкнуть, когда я тебя поцелую.

— Попробуй, — шиплю я, выпутываясь из хватки, и отступаю.

Савельев снисходительно приподнимает бровь.

— Ты так и не научилась.

— Что? Лебезить перед твоей породой?

Почему альфам так важно продавить собеседницу? Почему нельзя поговорить спокойно? Неужели настолько хрупко их достоинство? Распечатываю купленную пачку и зажимаю сигарету между зубами. Начинаю видеть закономерность — в присутствии Савельева всегда хочется затянуться.

— Идти до конца, — отвечает он.

В гробу его советы видала. Прикрываю веки, когда дым попадает в рот. Отлично.

— Иди раздавай ценные замечания своим дружкам. А, стой, у тебя же их теперь нет. — Сама не замечаю, как начинаю раскаляться. Как же они меня достали! Квартет ублюдков! И эта савельевская флегматичная рожа всезнайки. — Ты никогда на моём месте не был! — Тычу сигаретой в его сторону. — Для тебя всё пофиг. Пошёл здесь нагадил, пошёл там нагадил. Скучно стало — пошёл изгадил омеге жизнь. Какая разница? Для того она и нужна, да? Перетерпит. Главное, что альфочка в порядке. Да, господи, ты даже вопрос так не ставишь! Ты не думаешь, что мне плохо! Не думаешь, как я вывезу! Тебе насрать! — Голос уже звенит, горло режет от подступающих слёз, и я затягиваюсь во всю грудь, чтобы избавиться от этого противного чувства. — Чё ты припёрся ко мне? Хочешь, чтобы у меня всё было хорошо, но сам смотришь, как меня стегают плетью! Грёбанный лицемер! Может, мне улыбнуться, — сюсюкаю я, — чтобы ты не чувствовал вины? Только чтобы альфочка не рушил иллюзий, что всё в мире только для него!

Слёзы всё-таки прорываются на волю. Долбанный идиот. Губы дрожат, пока пытаюсь курить. Прохожу мимо Савельева и сажусь к нему спиной на скамейку возле подъезда. Он за мной не следует. Пусть свалит поскорее, чтобы я могла в одиночестве успокоиться. Возвращаться домой раскрасневшейся от ярости и рыданий не лучшая идея.

Через минуту слышу, как шуршит чужая куртка. Савельев осторожно садится на край скамьи.

— Знаю, что ты не простишь меня. Но я должен хотя бы раз сказать — прости.

Качаю головой.

— Пошёл ты.

Он тихо усмехается.

— Да, я обосрался.

— И воняешь говном.

Он вздыхает, но отрицать не пробует.

— Я думал, всё так и должно быть. Ты с ним. Метка бы притупила твои эмоции, так говорят. Тебе бы стало лучше. Но оказалось, всё это бред. Даже жаль, что ты осталась прежней. — Он замолкает и добавляет позже: — Только пахнешь сильнее.

Смотрю на него пристально, выпуская облачко дыма.

— Сильнее?

— Конечно, — хмыкает он. — Теперь я чувствую и за несколько метров. И твой аромат слишком приятный, чтобы видеть тебя с другим. Другими.

— Какой-то запах, — фыркаю я.

— Не только запах. Ты вся. От голоса до кончиков пальцев с сигаретой.

Я застываю, а кожу покалывает мурашками. “Не удивительно, под ноябрьским-то дождём,” — пытаюсь я собраться.

— Ты чё типа, в любви мне признаёшься? — криво ухмыляюсь я, стряхивая пепел с сигареты.

Он внимательно за мной наблюдает, но не как старые извращенцы за проходящими мимо школьницами, а почему-то с нежностью.

— Чего? — бурчу я.

— Волнуешься?

— Нет.

— Я же чувствую.

— Хватит пользоваться своими этими штучками! Ты ещё в мысли мне залезь!

— Это же не отключить. А мысли читать я не умею — только запах.

— А кто-то умеет? — серьёзно спрашиваю я.

— Нет, конечно, — смеётся Илья.

Он придвигается ближе. И вовремя, потому что от холода уже зубы стучат. Но он всё ещё в целом полуметре от меня. Тогда я сама прижимаюсь к его боку. На мгновение от собственной куртки пробирает дрожью, но потом ко мне просачивается тепло альфы, и я вздыхаю облегчённо. Илья обхватывает меня рукой за противоположное плечо, растирает его ладонью.

— Он убьёт тебя, — бормочу я.

— И тебя.

— Есть всё же у нас кое-что общее, — улыбаюсь я.

— Я шучу. Он скорее себя убьёт, чем тебя. Не бойся его, слышишь?

Хочу оказаться к Илье теснее, где-то под курткой, пробежаться пальцами по коже, ощущая каждый бугорок, и чтобы он повторил со мной то же самое. Теперь, после течки, я тоже чувствую его аромат по-другому. Однако касания непозволительны, когда обоняние истинного не многим уступает собачьему.

— Когда ты перестанешь его покрывать? Это ты ничему не научился, — журю я.

— Я не… Ладно, это уже привычка. Как видеть тебя каждый день. — Кажется, теперь я горю уже вовсе не из-за тела альфы. — Но ты с меня пример не бери.

Мы так и сидим. Я нежусь в объятиях и тепле альфы. Сигарета давно дотлела, но не решаюсь шевельнуться и выбросить её. Вот и держу в руке.

— Маша, — вдруг зовёт Илья.

Могу долго молчать, как сейчас, но слушать его шелковистый голос ещё приятнее, особенно когда им произносят моё имя. Похоже на то, как это делала мама. Я поднимаю на Илью взгляд. Немного стесняюсь встречаться с ним глазами, пусть и сама поцеловала его три недели назад. Вода слепила его прежде пушистые ресницы в длинные лучики, а чёрные брови расчертила бороздками в еловые веточки. Так красиво, что хочется увлечённо разглядывать, словно чудо природы.

— Убери волосы, — ласково просит чудо, выкидывая мой окурок в урну.

— Зачем? — Я снимаю резинку с запястья, чтобы собрать волосы в хвостик.

Он наблюдает за мной с улыбкой, от которой живот сладко потягивает, а когда всё готово, наклоняется ко мне. Его губы касаются уголка моих губ. Я приоткрываю рот, а веки сами собой опускаются. Его язык медленно проходит по моим губам, а запах — почти такой же приятный, как тогда, в машине, — просачивается в нос.

— Представь, — говорит тихо Илья, выводя носом на моей щеке невидимые узоры, — что ты в лесу, на поляне. Трава мокрая из-за дождя. Очень холодное лето. Представила?

Я киваю, хотя всё это кажется бредом.

— И корову, — добавляю я.

— Корову?

— Я люблю коров.

— Хорошо. Рядом корова щиплет траву. — Чувствую, как он улыбается. Его горячее дыхание, кажется, способно испарить капли на моём лице. — Не открывай глаза. Мы дождя не боимся и сидим прямо на траве.

— Как в “Сумерках”?

— Почти. — Илья вдруг берёт меня за талию и перемещает к себе на колени. Моё плечо вжимается в его грудь. — Вернее ты сидишь на мне.

— Хочу ближе, — признаюсь я, нисколько не стыдясь, ведь это последний раз, когда я его вижу.

Он помогает мне перекинуть ногу, чтобы мы оказались лицом к лицу. У меня замирает кровь и пускается по сосудам в обратную сторону. Руки альфы легко гладят меня по спине. Теперь я и не помню, что такое холод.

Илья целует меня, придавливая зубами мою нижнюю губу. Кончиком языка я решаюсь коснуться его кожи. Она нежная и на вкус как вода из подземного источника. Как ещё недавно я могла думать, будто все альфы — грубые животные?

Язык Ильи проскальзывает в мой рот, и я слышу хрипловатый стон. От кайфа пульсирует каждая мышца. Спокойнее. Сердце убыстряется, пальцы инстинктивно сжимаются на чужой куртке. Хочется расцарапать тело альфы и вжать в себя до последней клеточки. В порыве эмоций прикусываю его язык, нечаянно. Боюсь, что сделала больно, но альфа почти урчит от удовольствия.

Он разрешает мне придвинуться ближе, чтобы между нами не осталось просвета. Я изучаю его на ощупь, осторожно, как недоверчивую зверушку. Бегу пальцами вдоль плеч, спины, проникаю под куртку. Жажду дотронуться до голой кожи, но помню, что это под строжайшим запретом, поэтому большие пальцы продеваю в петли для ремня, чтобы случайно не скользнуть выше.

Илья на порядок меня сдержаннее, да и себя во время гона. Он оставляет мои губы в покое и теперь глубоко и размеренно вдыхает запах моего лица. Прощается? Я судорожно вцепляюсь в его куртку.

— Я здесь, — успокаивает он.

— Расскажи ещё про поляну.

— Хорошо. Повсюду растёт розовый и белый клевер. Выглядывает солнце, и мокрые травинки блестят. — Я прижимаюсь к нему, прячу лицо в его ветровке, пока он, крепко обхватив меня руками, поглаживает спину. — В глубине леса растёт земляника. Мы отрываем её и сразу едим.

— Рано или поздно придётся вернуться в город, — вздыхаю я.

— Нет. В лесу у нас маленький домик, далеко ото всех. И сарайчик для коровы.

Я слушаю и слушаю, пока он рассказывает про пение птиц, походы за грибами и другую полнейшую несбыточную ерунду. В моей душе безмятежность. Я обласкана летним ветром и солнцем. Лежу на плоту в речушке с высокими берегами, глядя сквозь узор свесившихся к воде ветвей на чистое небо.

Всё заканчивается. Я держусь изо всех сил за соломинку, что дал мне Илья. За фантазию. Он помогает мне встать.

Дед, должно быть, давно проснулся и теперь ищет меня, но не найдёт, пока я в другой реальности, той, где свободна.

— Я хотел, чтобы здесь, — Илья отрешённо гладит ворот моей куртки большим пальцем, — была моя метка.

— Зачем? — Он рассеянно смотрит на меня. — Зачем всё это? Почему нельзя просто жить, как все?

— Как беты?

— Да.

— Потому что мы не беты. — Его рука падает. — У нас есть то, что есть. — На него нападет задумчивость, но через несколько секунд он добавляет: — Можешь мне пообещать?

— Что? — напрягаюсь я.

— Когда тебе станет плохо, совсем плохо, не ищи спасения в остром крае.

— А Кочетков сдохнет вслед за мной? — Я ухмыляюсь, но слёзы предательски подпирают горло.

— Почти наверняка.

— Тогда это очень заманчиво.

— Обещай, — твёрдо говорит Илья.

Я обещаю. Он подталкивает меня к подъезду. Держу ураган в себе. Пара шагов. Не показать, что внутри меня всё обломками сплющено и арматурой порезано, а улыбка последняя кровавой выйдет.

Поднимаюсь по лестнице и наблюдаю за Ильёй через окно на площадке посередине лестничного пролёта. Он стоит минуту, смотря на мой невидимый след. Потом натягивает капюшон, поворачивается, уходит.

Дождь всё услужливо льёт.

Я мну пачку сигарет в кармане. Рёв рвётся из глотки, но я терплю, потому что здесь не место таким чистым эмоциям. Здесь любят грязь.

Я вновь вылетаю на улицу. Чиркаю спичкой, пихая в себя сигарету. Ну же. Руки трясутся. Делаю затяжку, но они всё не унимаются.

Не стоило ему приходить, а мне не стоило с ним заговаривать. Разминуться надо было, как незнакомцам.

Расстёгнутые наручники валяются рядом на скамье. Вот-вот они окажутся на моих запястьях, металл ляжет в протёртую на коже ложбинку, и я их защёлкну, теперь навеки. Но только через пару минут, когда докурю.

Сигарета заканчивается, и я достаю новую. Едва ощутимый запах постороннего альфы на кончиках пальцев забивается гарью.

Я сижу здесь долго, дождь успокаивается, я утихаю. И когда во рту уже першит от дыма, а ужин будто просится наружу, я наконец захожу в дом.

— О-о-о, вернулась, — говорит дед. Голос приторно-сладкий, а глазки бегают, как будто он выискивает на мне мишень. — Ну что, нагулялась?

Я снимаю куртку и кроссовки и иду в свою комнату, но дед не отстаёт.

— Рассказать, что омега шатается ночью не пойми где, стыдно даже! — Он начинает мерзко посмеиваться, похрюкивая. — Не думал я, что ты такая.

Я достаю учебники и тетради, раскладываю их на столе, делая вид, что мне абсолютно всё равно. Сажусь за стол, включаю лампу.

— Поэтому и не разрешают омегам из дома выходить. Права — это ответственность.

— Уйди, — прошу я холодно.

— За уроки села, вумная какая.

Я сжимаю карандаш в кулаке.

— Дело ж твоё не хитрое, если ты, кончено, мне сегодня кутёнка в подоле не принесла.

Смотрю перед собой в стену с ромбиками из стеблей на бледно-жёлтом фоне.

— Как мамка твоя на голову Гришке. Ну, тут уж не моя ответственность, пусть твой альфа решает, что с тобой делать.

— Ты звонил ему? — Сердце падает в желудок.

Дед доволен, что всё-таки нашёл, за что зацепиться.

— Конечно, милая моя.

Я резко подскакиваю к шкафу, достаю оттуда водолазку, леггинсы. Кидаюсь со стопкой одежды в ванну, на ходу стягивая замызганную домашнюю толстовку. Снимаю спортивные штаны, пихаю всё в стиральную машинку и включаю стирку.

Дед покатывается со смеху, пока я пытаюсь натянуть на футболку узкую водолазку. Потом наплевав, отворачиваюсь, снимаю футболку, кидаю её в ванную и наконец влезаю в водолазку, а потом и в леггинсы. В висках грохочет, а мысли путаются, не находя в голове правильных мест. Я не должна ничего забыть. Истинный учует и каплю постороннего запаха.

— Чего ты дёргаешься, как психованная? Выпороть бы тебя, бестолочь. Думал, хоть внучки нормальными вырастут. Но вот, подарочек, старшенькая шалавой вышла. Хорошо, Настенька, радость моя, ушла ещё девчушкой, — крестится он.

Я дышу, глубоко. Умываюсь, обжигая лицо ледяной водой, пью из ладоней.

— Твоя мать только потаскушек вырастить способна. Как сама.

— Дед, ты думаешь в этом доме ножей недостаточно, чтобы прирезать тебя, пока дрыхнешь?

Его глаза округляются от шока, ноздри раздуваются. Кажется, он бы меня ударил, если бы знал, что ему сойдёт это с рук. Но уже через секунду дед возвращается к прежнему, снисходительно-презрительному тону.

— Дря-я-янь, — прицокивает он. — Вот же дрянь малолетняя.

Я выхожу из ванной, задевая его плечом, и иду в прихожую.

— Пригрел на груди, а она прирезать грозится. Куда ты собралась опять?! Дальше по койкам прыгать?

Насрать, я не хочу больше слушать. Не могу. Я пихаю ноги в кроссовки, сминая пятки. Накидываю куртку, дед меня не останавливает. Я выскакиваю в подъезд, проталкиваю пятки в кроссовки и бегу вниз по лестнице. Без цели. Только бы не слышать.

Но тут как из-под земли вырастает фигура альфы. Дед не соврал.

Кочетков берёт меня за предплечья, чтобы я посмотрела ему в глаза. Он выглядит обеспокоенным, но всего долю мгновения, а потом лицо искажается гримасой гнева. Однако теперь мне отчего-то не страшно. Я между молотом и наковальней, но уже и так расплющенная.

Раздаётся знакомый скрип двери несколькими этажами выше.

— Если уйдёшь, можешь не возвращаться! Потаскуха! Квартиры не дождёшься! — орёт дед прямо в подъезд и с оглушительным хлопком закрывает дверь.

Вижу, что Кочетков недоволен. Конечно, позор-то какой! Или дело в том, что оскорблять меня имеет право только он сам?

— Я поговорю с ним, — обещает Кочетков.

Жду, что он устроит скандал, но вместо этого он наклоняется ко мне, чтобы понюхать, и в этот момент меня как ледяной водой окатывает. Волосы. Я не помыла голову. И наконец-то руки начинают дрожать. Зажмуриваюсь в страхе.

Кочетков аккуратно стягивает мою резиночку, расчёсывая пальцами прядки, и морщится, явно учуяв что-то неприятное. Не замечаю, как его рука проникает в мой карман, ловко и быстро, и вынимает из него мою последнюю в жизни пачку сигарет.

— За этим бегала?

Я киваю и опускаю глаза. Ни к чему его злить ещё больше.

— Пойдём.

Он конвоирует меня в квартиру и заставляет уйти в свою комнату. Я прислушиваюсь, как они с дедом переговариваются, но различаю только отдельные фразы: “ещё раз”, “заберу”, “не увидите”.

Я сижу на кровати в темноте, подтянув колени к подбородку. Когда всё стихает, Кочетков заглядывает ко мне, видимо, чтобы удостовериться, что я не испустила дух в гробовом молчании спальни, обещает прийти завтра и уходит. А на утро я не нахожу на привычном месте ключи от дома.

Кочетков не узнал, с кем я была. И альфы не всемогущи.

Глава 12

Его запах изменился недели через три со дня укуса. Хотя, наверное, сам-то запах остался прежним — изменилось то, как я его воспринимаю. Старая горечь — знак альфы, — от которой першило в горле, никуда не делась, но к ней прибавились незнакомые мягкие отзвуки, обволакивающие, как струи тёплой воды. Естественной мягкости в Кочеткове никогда не было. Он был острым со всех сторон, как наконечник моргенштерна, и я поморщилась, когда впервые различила в нём эту новую нотку. Дурной знак.

Кочетков пришёл пару часов назад. Сижу в своей комнате за лакированным деревянным столом, накрытым прозрачным пластиковым листом, под которым перемешались бумажки — справки, напоминалки — всё просрочено. Тёмно-коричневый шкаф с одеждой прикрывает отклеившийся уголок обоев, навесные полки хранят книги деда, односпальная кровать, заправленная пёстрым инородным пледом, приникает изголовьем к столу. Комната для омеги, альфе здесь тесно, нечего им тут появляться.

Кочетков откидывается на спинку жёсткого стула. Пытаюсь решить тригонометрию, пока он гудит над ухом, рассказывая о себе любимом. Иногда подслушиваю, не подавая вида, — интересно, как там снаружи.

Перелистываю учебник, чтобы записать следующий пример, и только сейчас замечаю, что Кочетков умолк. Поворачиваюсь к нему и вижу, как внимательно он наблюдает за мной. Содрогаюсь от неясного страха. Метка ещё напоминает о себе ноющей болью, когда я тянусь к верхнему шкафчику на кухне или мою голову из изредка просыпающегося самоуважения. После укуса он меня почти не трогал. Только нудел о нашем будущем, детях, доме и прочей жвачке для альфа-мозга.

Он склоняется ко мне, неосознанно отправляя в мои лёгкие те мягкие, нежные крупицы своего запаха. Вцепляюсь пальцами в обивку стула, чтобы заглушить предательский трепет в теле. Кочетков кладёт руку на мою голову, притягивая к себе, и глубоко вдыхает запах.

— Я всё подготовлю, — тихо произносит он, поглаживая мои волосы.

Тут я всё понимаю. Я боялась этого момента, но не думала, что, когда он настанет, единственное, что я почувствую, — чернеющую пустоту. Он кладёт руку мне на живот, словно благословляя на зачатие. Под его ладонью — зияющая воронка. Убери. Бессмысленно просить.

— Ты счастлива?

Не могу догадаться, издевается он или серьёзен, поэтому не отвечаю. Всё неправильно, словно все ходят по потолку, но вижу это только я.

Он целует меня прямо в рубец метки. Отлично, там меньше нервных окончаний. Не оборачиваюсь и не провожаю его, как и всегда, когда он уходит.

Непрошенная слеза скатывается по щеке, а затем ещё и ещё. Я думала, что они закончились за столько ночей, но через несколько секунд уже рыдаю в голос, впиваясь ногтями в предплечья.

Появляется дед с пультом в руке. Не удержавшись, громко всхлипываю.

— Чё ревёшь белугой? — сердито бросает он. — Новостей не слышно.

Он возвращается к телевизору, а я отрабатываю выученный навык беззвучного плача, зажимая рот ладонью.

— Где родители? — безучастно интересуюсь я, когда Кочетков отпирает дверь в свою квартиру.

— Уехали.

Я их так ни разу и не видела. Какими должны быть мать и отец чудовища? В общем, Кочетков был не чудовищем, он был альфой, которые сами по себе способны на любую жестокость.

Он отворяет дверь и подталкивает меня внутрь. От обуявших воспоминаний у меня дрожат руки, я сцепляю их в замок. Впервые за месяц слышу весёлый голос Гущина и приглушённое ворчание Фомина. По привычке озираюсь на Кочеткова, чтобы понять его настрой. Он кажется нервным, движения беспокойные. Из-за этого и мне становится тревожно.

— Иди в комнату, — велит Кочетков. — Вторая дверь слева.

Пока прохожу мимо кухни, замечаю, как там скалятся Гущин и Фомин. Вот уж у кого сегодня праздник.

Тихо прикрываю за собой дверь. Здесь двуспальная кровать с пепельно-розовым пледом, зеркальный шкаф-купе, плазма — самая обычная комната, не логово упыря. Подхожу к окну. Свинцовые тучи застилают небо, в точности передавая моё уныние. Близится вечер.

Провожу ладонью по короткому ворсу плотно сбитой подушки, тоже розовой. Вряд ли это спальня Кочеткова — его эго бы не выдержало испытания “девчачьим” цветом.

Интересно, пока он терроризировал меня, требуя безоговорочной верности, у него были другие девушки? Не удивлюсь, если да. Такие, как он, падки на всё блестящее.

Дверь открывается. Я не поднимаю головы, поглаживая ткань, — запах и так выдаёт вошедшего.

— Мне сделать реверанс твоим собутыльникам? — бросаю я.

Мне не хочется получить от него пощёчину или что-то в этом роде. Просто хуже быть уже не может, а скованный язык вредит моему здоровью.

Он не отвечает, приближается. Я цепенею, как зверёк при свете фар. Как же сильно от Кочеткова несёт феромонами, еле сдерживаюсь, чтобы не зажать нос. Феромоны — это плохо, они способны направить мои чувства в нужное русло, как заверял Гущин. Я прислушиваюсь к своему телу, чтобы вовремя распознать сигнал — бежать или драться, но оно, наивное и глупое, лишь расслабляется, чуя истинную пару, тяжелеет и стремится принять горизонтальное положение. Сердце ухает, когда альфа произносит тихо:

— Посмотри на меня.

Я не повинуюсь. Знаю, что то, что увижу, сыграет против меня. Сегодня Кочетков словно объят сверхъестественным сиянием, невидимым, но осязаемым кожей, и оно не даёт оторвать от альфы глаз.

Жду, что он рассердится из-за того, что я его проигнорировала, но он лишь повторяет просьбу. Месяц назад он бы выкрутил мне руку за такое поведение, а сейчас его голос непривычно спокойный. И это не притворное спокойствие, которое я смогла бы легко обнаружить. Это пугает. Мне не хочется искать в нём новые безумные черты, мне хватает тех, что есть.

— Как же стая? Не позовёшь их на представление? — Беру подушечку, прижимая к груди. Мой щит.

— Ты хочешь?.. — говорит он, как всегда, думая, что я не могу дождаться, когда меня облапает кто-нибудь из его дружков.

На автомате поднимаю взгляд, чтобы прочитать реакцию, — полезная привычка для сохранения собственной шкуры. Встречаюсь с его ясными голубыми глазами, и меня словно копьём пронзает. Сегодня он так красив, что мне сложно не сделать шаг навстречу. Сопротивляюсь, но разрешаю себе ещё немножко посмотреть. Ровно очерченные губы не искривляются ни в гримасе ярости, ни в надменной ухмылке. Рот чуть приоткрыт. Широкие плечи поднимаются и опадают в такт глубокому дыханию. Шрам на скуле всё ещё красноватый, на брови же — давно белый.

— Хочешь, они уйдут? — спрашивает он и кашляет, чтобы избавиться от вдруг появившейся хрипотцы.

— И что мне нужно для этого сделать?

Минет или хватит унизительного “пожалуйста” с натянутой улыбкой?

— Первая течка. Я лишь хочу, чтобы всё было правильно, — цедит он.

Точно, я и забыла, что его больше всех волнуют приличия. Наверное, поэтому в десятом классе он сломал три ребра бете, что случайно толкнул меня в столовой, и у меня выскользнул стакан с какао. За моим питанием Кочетков следил с маниакальным тщанием и, конечно же, не мог вынести, что кто-то посмел лишить меня полсотни калорий. Тогда это не казалось таким смешным, было страшно. Альфа преподнёс это как подарок, заставляя смотреть, как парень корчится на сырой земле от ударов ногами.

— Мне всё равно, кто это будет, — бормочу я, вынырнув из воспоминаний.

Исход один, я не утруждаю себя построением сложных планов спасения. Все они давно передуманы и отброшены. Бессмысленное занятие.

Кочетков едва заметно хмурится, но дилемму разрешает стук в дверь. Альфа молниеносно переводит на неё взгляд. В проёме возникает массивная фигура Фомина, а за ней — Гущина. Последний отпихивает Фомина, и, пройдя внутрь, по-свойски плюхается на кровать.

— Чего шушукаетесь? — обижается Гущин.

Он перекатывается на другую сторону постели, хватает меня за руку и тянет к себе. Я падаю на кровать, и он быстро оказывается всего в нескольких сантиметрах от меня, приподнимается на локте, чтобы получше меня рассмотреть. На щеках появляются знакомые, очаровательные ямочки. Чую его аромат, приправленный искрами феромонов почти так же густо, как у Кочеткова, но всё же совсем другой и куда менее манящий. Но Кочетков близко, его запах не исчез, и поэтому, когда Гущин слегка сжимает мою талию, по низу живота разливается коварное тепло.

Окидываю взглядом альф. Фомин так и не решился войти, топчется в проходе. Кочетков внимательно следит за мной, и его верхняя губа будто норовит подняться и открыть оскал. Он недоволен? Резко замираю — я приучилась думать наперёд, чтобы избежать наказания, — пока Гущин поглаживает меня через толстовку. Проводит ладонью по животу, рукам и наконец переходит на шею. От касаний к обнажённым частям тела, пусть это простые ладони или подбородок, пробегают мурашки. Скрещиваю ноги, обнимая себя руками. Я должна сосредоточиться.

— Покажи метку, — томно просит Гущин, чуть расстёгивая молнию на моей толстовке и приоткрывая изгиб шеи. Увидев рубец, присвистывает и встречается взглядом с Кочетковым. — Ты не жалел свою омегу. Он полечил тебя? — обращается он ко мне.

Гущин склоняет голову набок и таинственно улыбается. Вряд ли он поведал другу о том, как хотел меня присвоить, иначе его также постигло бы изгнание. Всё в прошлом. Теперь Гущин может брать меня бесплатно, без регистрации и СМС. Никакая метка не привязывает его ко мне.

Он склоняется к моему лицу. В нос затекает горьковатый аромат. Не замечаю, как прежнее напряжение в мышцах уходит, веки опускаются сами собой. Чувствую, как кто-то приподнимает мою толстовку, а затем футболку под ней.

— Хватит, — велит Кочетков, резко вырывая меня из странного блаженства. — Валите. Не хочу, чтобы вы порвали омегу в первую же ночь. Я и так долго ждал.

В голосе слышно раздражение. Гущин разочарованно вздыхает, но не спорит. Они с Фоминым, закрыв за собой дверь, возвращаются на кухню.

Сажусь в постели, подтягивая коленки к груди.

— Нравится? — с претензией кидает Кочетков.

— Твоя кислая рожа?

— Мою “рожу” ты обожаешь. Я про других.

— Да, — с деланным равнодушием отвечаю я, — течка превращает меня в бешеное, похотливое животное. Разве ты не знал? Ничего не могу с собой поделать, хочу по ребёнку от каждого!

Чего он так взъелся? Как будто я сама притащила их сюда.

— Даже не пробуй слинять от меня, — угрожает он. — Думаешь, кому-то из них них ты правда нужна?

Нет уж, такими предположениями я давно себя не тешу.

— Нет, я нужна только своему альфе. — На последнем слове картинно воздеваю руки к потолку.

— В тебе ещё осталась спесь, — цедит Кочетков, а я улавливаю крохотное изменение в его запахе, которое заставляет невольно сжаться. — Всё выйдет с потом, пока я буду трахать тебя днями, — он делает шаг к кровати, — ночами, — колени упираются в её кромку, — без остановки. Уверен, в тебе так хорошо.

— Ага, — отмахиваюсь я после короткой паузы. — Не забудь спермобак заправить.

Я привыкла к его дешёвым попыткам меня запугать, но, когда живот скручивает от странного нетерпения, подобные слова уже не кажутся пустым звуком.

Замечаю на прикроватной тумбочке пульт. Беру его и включаю телевизор. Щёлкаю каналами, игнорируя Кочеткова. Везде или реклама, или полная ересь.

— Ты что любишь? — интересуюсь я. — “Винкс”? “Чародеек”? Ты вылитый Брендон, если честно, только светленький и без этой тупой эмо-чёлки.

Кочетков вырывает у меня пульт и выключает плазму. Не спешу поднимать на него взгляд — ведь за шутками всегда следуют санкции.

— Я не Стелла — вот в чём проблема, — договариваю я. — Скорее какая-нибудь Гризельда. Ворчливая и одинокая.

Он садится перед моими подтянутыми коленками, и я утыкаюсь носом в своё плечо, чтобы не ощущать запаха Кочеткова. Он кладёт руку на мою ладонь, покоящуюся на покрывале. Пододвигается ближе и в момент, когда мне кажется, что он вот-вот меня поцелует, берёт моё запястье и резко закручивает за спину. Раздаётся щелчок сустава. От неожиданности и внезапной боли всхлипываю. Лицо альфы — у самого уха.

— Ты не одинока. Я с тобой до гробовой доски, — шепчет он и дотрагивается губами до щеки.

Глаза щиплет от подступающих слёз. Чертовски верно. И от этого хочется выть.

— Тогда тебе лучше сдохнуть поскорее, — огрызаюсь я.

— Я же твой истинный. Как ты можешь такое желать? — с притворной обидой произносит он.

— Прости… любимый. Моя доброжелательность… — с трудом выдавливаю я, ведь он прижимает меня к спинке кровати так, что вдохнуть тяжело, — потерялась где-то между твоими затрещинами и оскорблениями.

Он наконец-то отпускает меня. Рука выпрямляется, её неприятно колют тысячи иголок.

— Ты всегда была неженкой. Моя омега должна быть сильной.

Усмехаюсь его словам. Излюбленная присказка многих альф.

— Сам-то ты больно сильный, — приговариваю я, растирая затёкшее плечо. — Увёл чужую стаю.

Он резко и так быстро, что я ни за что не успела бы среагировать, хватает меня за щёки, как кошку, которой нужно пихнуть таблетку в рот.

— Что ты сказала? — шипит он.

— Я всё слышала. Это не твоя стая. — Выходит нелепый бубнёж из-за того, как он меня держит.

Он отпускает меня, отталкивая мою голову.

— Дура наивная. Веришь всему подряд, — злится он. — Ты часть этой стаи. И кому ты принадлежишь? Ему или мне?

Я считаю, что это риторический вопрос, но Кочетков требует явного ответа. Ему не нравится, когда остаются белые пятна, недосказанности.

— Тебе, — говорю я.

— Сразу бы так. Ещё раз заикнёшься о нём — я устрою вам встречу, раз ты соскучилась. И она тебе не понравится. А теперь ляг.

Вот так сразу? Без длинных прелюдий или без длинных верёвок, просто “ляг”? Не хочу испытывать его терпение, вытягиваю ноги за его спиной, сползаю на подушку. Он ставит одну руку по другую сторону от меня, нависая. Всё равно он с трудом справляется с гневом, на виске выступает венка. Мне суждено стать его антистресс-игрушкой. Зажмуриваюсь, потому что будущее ужасает.

— Почему я так люблю тебя? Ведь ты такая неблагодарная. — Его нос щекочет шею, пытаюсь закрыться, но он только лезет настойчивее. Просто вдыхает запах.

Слух давно перестали резать его признания — он живёт в мире наоборот, где насилие — это любовь, а забота — слабость.

— Моя омега, — бормочет он, то скользя руками вверх и вниз по моей толстовке, то приглаживая мои волосы.

Теперь он скажет это ещё сотню раз, пока не успокоится. Терпеливо жду, пока он проведёт свой ритуал. Спустя несколько минут он отстраняется. Взгляд просветлел, с лица сошла краснота.

Он обходит кровать и ложится рядом. Обращаю внимание на винтажный будильник на тумбочке. Тикает почти беззвучно, но в пустой тишине слышно всё. Даже кухня замолкла в уважении к нашему с истинным перемирию.

Чувствую, как Кочетков поворачивается на бок. Он ближе, чем я думала. Нас разделяет не больше двадцати сантиметров.

— Я помню тот день, когда понял, что ты моя пара.

Его слова проталкивают в моё горло болезненный комок слёз. Я давно смирилась со своей участью, но сейчас воспоминания вновь проворачивают нож в ране. Почему у меня никогда не будет той жизни, которой я хочу, лишь потому, что альфа “понял”?

— Ты стояла с Гойденко на перемене, вы тогда ещё дружили, — продолжает он, не допуская даже мысли извиниться за то, что лишил меня всех подруг, — ты щурилась на солнце, было первое сентября, ещё тепло. В одних тонких колготках и короткой чёрной юбке. Она еле задницу прикрывала, — серьёзно смотрит он на меня, — больше не носи подобного, — как будто мне есть куда наряжаться. — В то лето… короче, было не радужно. Я застукал отца с бетой на этой кровати и не мог сказать матери. Мне было её жалко, меня бесило, что отец всё испортил. Мы ссорились без конца. То я с отцом, то он с матерью. Ей лучше было не знать, но на душе всё равно было хреново. Я не хотел, чтобы они расстались.

Так вот какая у него семья. От осинки не родятся апельсинки.

— И тут ты. Сама светишься, как солнце. Вокруг тебя словно аура уюта, спокойствия, радости. — Даже не верится, что когда-то я была такой, всё оказалось разграблено всего за год. — Ты рассмеялась, — добавляет он почему-то мрачно, — и во мне надломилось что-то. Я помню такую злость, которой никогда ещё не испытывал. Ты смотрела совсем не туда — на Гойденко. Я хотел заткнуть всем уши, потому что они были недостойны звука твоего голоса. Выколоть им глаза.

У меня холодеет кровь. Он принял безумную ревность за влюблённость и решил украсть мою жизнь.

— Невозможно объяснить. Я знал, что ты должна стать моей. По-другому не могло быть.

Он снова замолкает. Выходит, яма Кочеткова поглотила меня, перетёрла жвалами и выплюнула, обессиленную. Моей энергии оказалось недостаточно, чтобы запитать его и помочь выкарабкаться.

— Теперь у тебя течка. — Он кладёт руку на мой живот. — Мы столько преодолели.

Смотрю на него, пока он проводит большим пальцем по моей щеке. Что мне чувствовать? Мертвецы этого не умеют, поэтому просто наблюдаю. Он пододвигается ближе, я ощущаю его дыхание. Время для первого поцелуя?

— Улыбнись для меня, — просит он, пытаясь отыскать прежнюю меня, чтобы всосать крошечные остатки моей жизненной силы.

Мне удаётся растянуть рот в подобие улыбки. Наверное, выглядит жутко.

Он наконец прикасается губами к моей щеке. Не торопится, как раньше, и не вжимается в меня лицом до стука наших зубов. Невесомо двигается к уголку губ, даже не трогая моего тела. Чую запах его кожи, а он вдыхает мой. Наверное, хорошо, что у него не время гона. В памяти всплывают норовящие сломать рёбра объятия Ильи. Вряд ли Кочетков в этом состоянии был бы более аккуратен. Эта черта ему в принципе не свойственна.

— На моей матери нет метки, — вдруг сообщает он.

Вот уж не думала, что Кочетков — из семьи либералов, с его-то помешанностью на “традициях”.

— И это опасно, — напоминает он. — Метка стоит выше брака, поэтому кто угодно может забрать её у нас. С тобой такого не случится. — Он ловит мой взгляд, чтобы убедиться, что я внимательно слушаю. — И я не смогу изменить тебе.

Решаю не говорить, что для этого метка не обязательна, достаточно и волевого усилия.

Он кладёт руку мне на талию и придвигается ещё ближе, а я могу в спокойствии рассмотреть его глаза. Вблизи они не кажутся такими светлыми а, скорее напоминают кобальтовые воды северных морей. Ободок радужки такого насыщенного сапфирового цвета, будто его кто-то нарисовал. В этом все альфы. Только подумаешь, что они обычные люди, как находишь что-то нереалистично красивое.

— Не только ты моя омега, — тихо произносит Кочетков, — но и я твой альфа.

Он говорит это с волнением, будто в его словах — дар, откровение, то, в чём признаются, перебарывая стыд, потому что никто не поймёт. Или не поверит. Вот и я не верю. У меня нет над альфой власти, равной его. Я пустое место, сосуд, ждущий наполнения особой жидкостью и детской плотью. Я полезная домашняя утварь, как духовка. Духовка нужна, но её не любят, не уважают, не благодарят за труд испечь пирог. Так и омега должна извергать из себя плод, не жалуясь и не претендуя на комфорт.

— Твой запах сводит меня с ума, — продолжает он. — Я почти никого не чую. Никаких омег. Только ты.

Меня не волнует его обоняние, я сыта Кочетковым по горло. Я отворачиваюсь от него и гляжу в потолок.

— Но альфы… — он заминается на мгновение и касается кончиком носа моего виска, — теперь я чувствую их по-другому, — заканчивает он резким тоном.

— Как? — с лёгкой насмешкой интересуюсь я.

— Остро.

Он быстро берёт меня за подбородок, возвращая моё лицо к себе. В его глазах — искры гнева. Я жалею, что вообще спросила. Он приближается и грубо целует меня, как прежде, и я сжимаю губы, не давая ему попасть глубже. Тогда он отстраняется. Жду, что он рассвирепеет, но его лицо как будто выражает обиду и грусть, но точно не злобу.

— Может, я и правда достал тебя, — говорит он. И я не успеваю насторожиться или догадаться, к чему он начал себя обвинять, как Кочетков тянет меня за талию и переворачивает на бок, спиной к себе. — Раз ты устала от моей “рожи”, я разрешу тебе её не видеть.

Он крепко держит меня, прижимаясь сзади, и когда я пробую повернуть к нему голову, то встречаюсь лишь с его голодными губами. Он снова целует меня, но только в щёку, прикусывает больно кожу, но задерживается там всего на пару секунд, а затем спускается к уху, всасывает мочку, и от его горячего дыхания на моём лице и шее бегают мурашки.

Его запах становится ярче, как будто мои лёгкие с каждым касанием альфы раскрываются всё шире, стараясь впитать до последнего атома то, что он источает своим телом с таким усердием. И моему организму, обыкновенной течной омеге, этот аромат по душе. Бесполезно сопротивляться — чем дольше борешься, тем сильнее противодействие. За задержкой дыхания следует особенно глубокий вдох, и я знаю, что он сметёт меня. Я пытаюсь расслабиться, переключить мысли на что-нибудь отдалённое и приятное, чтобы было менее стыдно перед собой, когда я наконец отвечу истинному взаимностью.

Он спускается рукой на мои бёдра, и тут же ритм его ласк сбивается, Кочетков останавливается. Он проводит ладонью вверх, до талии, собирая на моей кофте складки. Слышу его тяжёлое дыхание возле уха и, кажется, даже совсем беззвучный стон. Хотя последнее наверняка всего лишь галлюцинация.

— Прости, — шепчет он сиплым голосом, заводя свой локоть мне под горло. Он давит слишком сильно, и, когда я стараюсь ослабить его хватку, поддаётся с некоторой неохотой. — Я забыл, как хорошо ты пахнешь в это время.

Он покусывает мою щёку. В его жарких объятиях я и сама начинаю плавится.

— Тебе будет хорошо, обещаю, — говорит он, но я привыкла умножать его слова на ноль. — Может, ты и не веришь, но сделать тебе приятно — моя единственная цель.

Он скользит рукой под мою толстовку и футболку, живот опаляет его прикосновением. Я машинально замираю, пресс напрягается.

— Тише, — выдыхает Кочетков, видимо, учуяв мой страх. — Я знаю, что делать.

— Ты… — Речь сбивается от волнения. Я хватаюсь за его предплечье у моего горла. После стольких месяцев противостояния я перед ним оказываюсь совсем беззащитной. Я собираюсь оскорбить его, но в последний момент вместо колкости вырывается признание: — Мне страшно.

— Почему? — удивляется он.

Моё странно ноющее тело, новые манящие оттенки в запахе Кочеткова, официальная принадлежность истинному, намерения стаи и многое другое, что только ждёт меня в будущем, — всё это не объяснить одной фразой, поэтому я лишь говорю:

— Всё изменится.

— Всё уже изменилось. — Он отпускает мою шею и выпрямляет руку, и теперь моя голова просто покоится на его плече. — Это закономерный ход вещей.

Я с ним не согласна. Это не закономерность, а лишь традиции.

— Ты не доверяешь мне, — продолжает Кочетков, а я про себя отмечаю, что всё же он не окончательно оторван от действительности и понимает, как я к нему отношусь на самом деле. — Доверься себе. Закрой глаза.

Его мягкий тон вторит его запаху, и мне не остаётся ничего, кроме как послушаться.

— Разве твоя природа сделала бы тебе плохо? — произносит альфа.

В темноте прикрытых век я вновь чутко ощущаю его ладонь под своей футболкой. Он не торопится её перемещать.

— Да, — сглатываю я, прислушиваясь к шуршанию нашей одежды и мерному дыханию альфы. — И это не природа. Я не хотела быть с тобой.

Он фыркает. Конечно, мои слова для него — несусветная чушь.

— Но так заведено, — отвечает он. — Тебе не стоит об этом думать. Ты слишком сильно расстраиваешься из-за того, что не можешь изменить.

Его рука выскальзывает из-под моей кофты в сопровождении моего безмолвного разочарования, на котором я, делая скидку на течку, стараюсь не зацикливаться, но затем Кочетков аккуратно проводит ладонью по моему бедру, и сердце пускается вскачь.

— Я не хочу, чтобы ты расстраивалась, — говорит альфа, пока его рука проходит сзади между моих ягодиц, и останавливается под ширинкой.

Моё дыхание прерывается от предвкушения, но сама не понимаю чего. Это чувство мне кажется настолько грязным и неуместным, что к щекам приливает жар. Под тканью, где его пальцы, зарождается приятное покалывание. Лицо альфы так близко к моему, что у меня нет ни единого шанса защититься от исходящего от него дурманящего аромата, что есть только у него.

Кочетков слегка надавливает на нужное место, и это отзывается во всём теле тягостным наслаждением. “Разве твоя природа сделала бы тебе плохо?” — повторяется в голове вопрос Кочеткова. И теперь я уже не так категорична. Не природа мой враг, а те, кто извратил молву о ней ради своей выгоды.

Альфа продолжает массировать одну точку. Мне так приятно, что я боюсь встретиться с ним взглядом — он наверняка прочтёт в нём мою похоть. Отчего-то я уверена, что Кочетков внимательно наблюдает. Я свожу бёдра, затрудняя ему доступ, и он глухо рычит, хотя ничего и не предпринимает. Однако спустя минуту он убирает руку, и я моментально ощущаю, насколько меня нагрели его движения.

Он вновь оказывается под моей толстовкой, быстро находя на ощупь пуговицу джинсов. Как только я понимаю, что он собирается сделать, вцепляюсь в его запястье, чтобы остановить. Однако альфа тут же сгибает руку в локте, вновь передавливая мою шею.

— Андрей, — с хрипом выговариваю я, только потом заметив, что назвала Кочеткова по имени, которого он никак не достоин.

Он смотрит на меня рассеянно пару секунд, словно пытаясь вспомнить, почему я лежу рядом и возмущаюсь, а затем ослабляет хватку, хотя и не отпускает полностью. Он вновь пробирается под мою кофту, ловко расстёгивает пуговицу на джинсах, а потом и ширинку. Я зажмуриваюсь, готовясь к его неминуемой злорадной насмешке, как только он почувствует, как я намокла. Он запускает руку под мои джинсы, и через хлопковое бельё без труда просачивается его тепло. Он спускается всё ниже, пока не достигает того места, где ткань стала влажной. Альфа будто каменеет, а через секунду шумно втягивает воздух и обрушивается губами на мою щёку. Пальцы в это время рыщут по моей коже, прикрытой всего лишь тонкими трусами. Мне с трудом удаётся скрывать, что подобные касания доводят меня до беспамятства.

Кочетков выпускает клыки и, найдя мой рот, жадно втягивает мою нижнюю губу. Я пытаюсь отвернуться — ведь он поранит меня! — и альфа сердито рычит. Я боюсь боли, но сейчас сильнее стыд и вина перед собой. Какая же я слабовольная!

— Всё хорошо, — шепчет Кочетков.

Ткань, насквозь пропитанная смазкой, так легко скользит по коже, что я почти перестаю её ощущать. Только пальцы альфы, что нежно, но умело раз за разом проходят вдоль моих губ и клитора. Короткие вспышки наслаждения пронзают мышцы. Я тихо, нечленораздельно мычу, и альфа ускоряет темп.

— Чёртовы джинсы, — злится он.

Он делает лёгкое движение тазом, будто лишь для того, чтобы показать, что я не одинока в своей слепой жажде испытать кайф. То, что он давно меня хочет, не тайна, но впервые его откровенное желание не вызывает во мне брезгливости, и впервые оно само кажется естественным, а не пародией на фильмы для взрослых.

Мне хочется стать ближе, получить больше. Едва уловимо выгибаю спину, отвечая ему и молясь, чтобы он не заметил. Однако тщетно. Он сразу останавливается, я считаю его глубокие вдохи. Раз, два, три. Он наваливается, прижимая меня животом к кровати. Альфа выдёргивает руку из-под джинсов и опирается на неё, чтобы не раздавить меня до мокрого пятна. Он принимается целовать мне шею, путаясь в моих волосах. Я не противлюсь, хотя это напоминает его старые грубые приставания.

— Я так счастлив, — шепчет он, перемежая слова поцелуями, — что она работает. — Он слабо прикусывает место метки.

Мне бы хотелось всё списать на долбанную метку, но во мне она поменяла разве что восприятие запаха истинного, а может, и тут изменился только Кочетков, а я лишь заметила, как вкусно он стал пахнуть. Низко же я пала, уподобилась альфе в похоти. Не даром мы части одного целого.

Он резко садится, оставляя меня лежать на животе. В груди ещё стучит тяжёлым молотом сердце, и я чересчур остро ощущаю внезапное исчезновение тепла, которым окутывал меня альфа. Однако ненадолго. Кочетков тянет мои джинсы вниз, и я даже не успеваю возразить, когда задницу и бёдра омывает прохладным воздухом. Я собираюсь подняться, ведь я даже не вижу самого альфы, но меня тут же вдавливает в койку его ладонь.

— Прошу, — В его голосе брезжит незнакомая мольба.

Он пригибается, касаясь губами шеи, а его рука снова оказывается между моих ног. Она лишает меня всех возражений. Он отстраняется, чтобы снять мои джинсы до конца, а я утыкаюсь носом в розовую подушечку, сжимая в кулаках такой же розовый плед. Ненавижу себя.

Кочетков приподнимает мою кофту, нежно касаясь губами поясницы. Он медленно целует меня, и я не замечаю, как расслабляюсь. Он поглаживает мою спину и сантиметр за сантиметром опускается всё ниже и ниже, пока его губы не равняются с резинкой белья. Я боюсь сделать вдох, боюсь, что это прекратится. Изнутри меня разрывает и волком воет низменное желание. Я хочу альфу и не могу больше притворяться, что его грёбанные касания не сносят мне голову.

Вновь его пальцы оказывается на вымокшей ткани белья, и я кожей чувствую, как ожесточается его взгляд. Страх того, что он мне подготовил, моментально рассеивается в тот момент, когда он отодвигает в сторону полоску трусов, и я начинаю ощущать его как никогда чутко и явственно. Он мягко проводит рукой по смазанной плоти. Я невольно прогибаю спину и сильнее вцепляюсь в плед.

Андрей не торопится, и мне даже кажется, что ему самому нравится этот неторопливый темп. Он ложится на бок рядом со мной, встречаясь со мной глазами и не прекращая массировать именно там, где под его рукой распространяются самые мощные и приятные импульсы. Уверена, моё лицо выражает гамму противоречивых чувств, его же — в основном томную удовлетворённость вместе с желанием, которое я без труда читаю по тому, как светло-голубая радужка заполнилась зрачком, а рот слегка приоткрылся. Отчего-то мне не хочется ему врезать — он не бахвалится, как обычно.

Ещё через минуту он тянет вниз мои трусы, и я послушно приподнимаю таз, чтобы помочь их снять. То недолгое мгновение, когда он был занят моей одеждой, я ловлю себя на мысли, что мне хочется, чтобы он поскорее вернулся. Он вновь укладывается рядом, а я еле могу удержать сердце в груди. Внутри бухает гонг, я напряжена до металлической жёсткости, что, кажется, могу пробить собой стену. Альфа видит, как мне нехорошо, и тут же его взгляд окрашивается тревогой. Разве ему понять, что меня сейчас мучает? Я жажду тела и заботы альфы, зная при том, что они всего лишь подачка, временная уступка рассерженной омеге.

Он прижимается к моему лбу своим лбом, поглаживая большим пальцем мою скулу. От его неподдельных ласк становится физически больно. Он переносит руку обратно, и теперь лишняя одежда ему не мешает. Он двигается быстро, смоченные моей влагой пальцы свободно скользят по изгибам. Из глубин разума на поверхность добираются обрывки идей, я же сама давно будто не здесь. Мне так приятно, что прежний страх перед Кочетковым начинает представляться смешным. Разве может тот, кто сотворяет с моим телом подобную магию, быть жестоким и кровожадным? Аромат истинного нежным шёлком оплетает разум.

Я вдруг вспоминаю, что в квартире мы не одни, и альфы за стеной, хотя я и не издаю ни звука, точно знают, чем мы заняты, и наверняка уже готовы царапать обои из-за резкого запаха возбужденной омеги. Они не посмеют вмешаться — это дерзкое ослушание, но всё же факт нашего близкого соседства хранится где-то на краю сознания, пока Андрей вынуждает меня раз за разом прикусывать язык, чтобы изо рта не вылетел стон.

— Я сделаю кое-что. Не бойся, — произносит Кочетков.

По севшему голосу понимаю, что сдерживает он себя изо всех сил. Может, ему хочется перекусить мне жилы клыками или разорвать остатки моей одежды, удовлетворяя хищническое нутро. Его неуёмная разрушительная энергия не способна приносить добро, но он всё же пытается её обуздать. Или по крайней мере не слишком меня поранить.

Он надавливает пальцем, и тот без препятствий проскальзывает внутрь, и от этого неожиданного трения становится так хорошо, что я коротко, но громко выдыхаю. Андрей горячо целует меня, будто пытаясь поймать спугнутые им звуки. Он оттягивает мою нижнюю губу, приглушённо рыча, и рука между моих ног наращивает темп. Его чудный палец сгибается, а я как будто сгибаюсь вместе с ним от удовольствия. Я не думала, что кто-то, кроме меня, способен отнести меня на облако тёплой неги. Уже не таясь, я откровенно постанываю в его рот. Ему непросто, но мне и того хуже. Я льну к его твёрдому торсу и груди, где так же гулко бьётся сердце.

— Знаешь, о чём я думаю? — хрипло говорит Андрей.

Хотя обычно мне это вовсе не интересно, сегодня я хочу услышать и хочу, чтобы он был честен.

— Ты так пахнешь и выглядишь, что у меня в глазах темнеет. Я взорвался бы от счастья. Но, знаешь, всё это просто хрень по сравнению с тем, что будет, когда окажусь в тебе и посажу на узел.

Я вздрагиваю, на секунду теряясь. Как это во мне? Слипнуться с Кочетковым гениталиями, словно мне не хватило унижений за целый год? От того, как бескомпромиссно он уверен в том, что это обязательно случится, по мне проносятся холодные мурашки. Он снова целует меня, пытаясь вернуть мой прежний настрой, но страх накатывает с новой силой.

— Пожалуйста, — шепчет он мягко. — Кончи со мной.

Я в непонимании гляжу на него. Что значит “со мной”?

— Твою течку нужно утолить, — продолжает он, но я, не соглашаясь, мотаю головой. — Не спорь. — Он сдавливает мою ягодицу в ладони, а взгляд становится суровым. Кочетков, как всегда, придаёт много значения мелочам. — Тебе так будет лучше, а значит, и мне тоже.

Волнение, тихо бурлящее в начале его монолога, наконец выталкивает вверх крышку терпения, и я, не выдержав, поворачиваюсь с живота на бок, лицом к альфе, и требую объяснений:

— К чему ты клонишь?

Он не торопится давать ответ. Вместо этого вымученно вздыхает, прикрывая ладонью глаза.

— Просто всё сложнее, — говорит он.

— Неприятности в раю? — фыркаю я.

Какие, чёрт возьми, могут быть проблемы у альфы? Невкусная кровь девственницы? Суточная нехватка комплиментов? Мозоль на члене от дрочки? Не исключаю, что он мог встретиться с бюрократическими трудностями, ведь узаконивание нашего нового статуса целиком лежало на нём. Но он фактически мой владелец, так что, думаю, такого рода неудобства — ничтожная плата за абсолютную власть над целым человеком.

— Это всё гормоны. Попробуй гулять почаще, займись спортом, — доверительно советую я, злорадно повторяя то, что не раз говорили мне самой.

Он не оценивает шутку, раздражённо дёргает плечом, стряхивая мою руку, протянутую к нему в жесте наигранной поддержки, а затем устремляет на меня взгляд, и я жалею, что не могу затолкать слова обратно.

— Ты омега, — цедит он. В мгновение он оказывается сверху, седлает меня, как лошадь, собирает мои запястья в кулак и почти тычет им в моё лицо. — Слабое существо. Ты рассыпешься, если тебя пихнуть в плечо. Я думал, это фиксится, но нет — убедился. Ты просто долбанная ходячая хрустальная ваза. И я каждый день молюсь, чтобы ты, на хрен, не разбилась! И знаешь, что самое стрёмное? — Меня пугают его безумные глаза. Хочу отвернуться, но он хватает мой подбородок, заставляя смотреть прямо в них. — Раньше я не верил. Думал, те альфы, кто избивает до полусмерти только за взгляд на их истинных, просто ненормальные, больные на голову, но теперь-то я понял и хочу, чтобы ты тоже знала: если кто-то навредит тебе, я убью его.

Кровь леденеет в жилах. Любая колкость или неловкая шутка ради разрядки обстановки вянут, не дойдя до горла, потому что чувствую, что Кочетков не лжёт и не преувеличивает. Он способен отнять жизнь.

Он отпускает меня, переваливается на спину. Трёт пальцами виски, будто от нестерпимой головной боли, щурится в потолок. Я накидываю на свою нижнюю, обнажённую часть одеяло. Ощущаю себя обруганным щенком. Идея одеться тут же отпадает, когда я не могу найти взглядом ни своих джинсов, ни тем более трусов. Я поворачиваюсь на бок, не желая смотреть на альфу. За то время, пока я позорно млела от его касаний, на улицу опустились сумерки. В комнате стало темно.

Альфа поднимается, подходит к окну и смотрит вдаль.

— Прости, — говорит он еле слышно.

— Хватит. У меня от твоего вранья тошнота подступает. — Я сажусь на край постели, заворачиваясь в плед плотнее. — Сравнивать омегу с предметом — так по-альфьи. Подай мне одежду, — требую я.

Кочетков зажигает лампочку на тумбе, и спальню заливает тёплым неярким светом. У изножья кровати обнаруживаются джинсы, а трусы забились в щель под матрас. Что за позорище — потерять собственную одежду? Кочетков встаёт передо мной, но вещи не отдаёт. Я протягиваю к ним руку, но он делает шаг назад.

— Ты скотина, — начинаю я злиться.

— Ещё? — ухмыляется он, уводя из-под моих рук кулёк с одеждой.

— Вонючая тварь. Грязный, вшивый ублюдок.

Он щурится, но и не думает обижаться.

— Я бы слушал это вечно. Звучит словно песня.

Его реплика только сильнее будит во мне ярость. Собираюсь уже выплюнуть очередное оскорбление, как Кочетков приближается и опускается передо мной на колени. Слова застревают на полпути. Он пользуется моей заминкой: резко тянет за плед, концы выскальзывают из моих пальцев, и я остаюсь полуголой. Толстовка лишь слегка прикрывает лобок, но я не могу её одёрнуть. Дыхание сбивается то ли от объявшего холода, то ли от взгляда альфы — заворожённого и хищного. Кочетков сжимает моё бедро выше колена и только через пару секунд отстраняется.

Он берёт меня за лодыжку и продевает одну ногу в трусы, а затем и вторую. Его касания вновь осторожны, а запах повторно прописывает мне апперкот. Альфа поднимает на меня глаза, как пантера из засады. Трусы он так и оставил на щиколотках. Он медленно проводит тёплыми ладонями по моим ногам до середины бедра, явно поглощённый своим занятием, а затем чуть отводит моё колено в сторону. Я внимательно наблюдаю за ним. Отчего-то рот наполняется слюной, когда вижу, как Андрей приникает к колену губами, мягко и не торопясь целуя, а рукой скользит вдоль внутренней поверхности бедра, так и не доходя до очага всех моих чувств. Комкаю в кулаках одеяло. Моё тело отчётливо помнит, как ему было хорошо всего несколько минут назад и велит мне расслабиться и плыть по течению. Пусть альфа управляет лодкой.

— Я бы хотел попробовать тебя, — придушенно произносит он и носом трётся о мою кожу. — Но так близко… Я не смогу сдержаться.

От мысли о языке альфы на тех самых местах к лицу приливает жар, живот стягивается в пульсирующую желанием точку. С трудом ворочая языком, спрашиваю:

— От чего?

— От того, что обещал Илюхе с тобой сделать.

Их спор я слышала лишь урывками, и они мне мало понравились.

— И что ты обещал?

Он замученно смотрит на меня, и я только сейчас замечаю, что за месяц он словно похудел, под глазами пролегли тени. Как будто с истинной связью он разделил и мои болезни. Если бы он не бесил меня до инсульта, то я бы признала, что даже таким уставшим альфа оставался привлекательным. Не могу не думать о том, как мне нравится видеть его возле моих ног и разглядывать сверху, а не снизу, как обычно.

Вдруг ногу пронзает боль — я вскрикиваю, а под пальцами Андрея расползается покраснение. Этот ублюдок меня ущипнул! Я-то уже поверила, что он не тронет меня хотя бы до утра, вот дура.

— Так, только по всему телу, — поясняет он.

— Ты мог бы сказать, а не делать!

— Хотел убедиться, что тебе это и правда не в кайф.

— Поменьше порнухи смотри.

Он дует на больное место.

— Кто ты, как не хрустальная ваза? — меланхолично заключает он.

Ну точно уж не человек. Я выбрасываю руку к его шее и что есть мочи щипаю в ответ. Грёбанная ваза, да? Я не отпускаю, пока не устают пальцы, но альфа и ухом не ведёт. Для него это похоже на массаж. Сжимаю зубы, не могу больше держать всё внутри. Я хватаю Андрея за горло, то самое, на котором недели назад красовался синячище от таких же ладоней, но крупнее. Слова не находят выхода, я лишь смотрю с ненавистью в его бесцветные глаза. Он не пытается меня усмирить, ждёт покорно, будто я действительно способна ему навредить. Наконец я отталкиваю его голову брезгливо.

— Хочешь ударить меня? — произносит альфа.

— Да.

— Так бей.

Подступающие слёзы сворачиваются в комок. Я мотаю головой.

— Пошёл ты. — Ударить, чтобы потом он сделал мне в пять раз больнее?

— Давай. Тебе это нужно.

Он придвигается ближе, снимает мои трусы с лодыжек, чтобы не мешали, вталкивает себя между моих ног, налегая животом на край кровати. Его лицо оказывается в десятке сантиметров перед моим. Глядя в него, я вспоминаю всё, что он со мной сделал. Рука сама тянется к альфе. Я вцепляюсь в его щёку ногтями, слёзы заволакивают мои глаза. Продираю борозды по его коже, и всхлип вырывается наружу. Я притягиваю Кочеткова ближе, сгибаясь к шее, вонзаюсь в неё зубами. Чувствую, как он болезненно втягивает воздух, обхватывает мою талию. Пахнет он божественно. Я отрываюсь, но только чтобы укусить его с другой стороны. На вкус он тоже неплох, слегка солоноват. Надеюсь, следующее заставит его взвыть. Я впиваюсь резцами в верх его уха, с удовлетворением чувствуя, как усиливается его хватка на мне. Он ни звуком не выдаёт, что ему больно, но мне бы так хотелось услышать, как он вопит. Слёзы бегут по моим щеками. Я прерывисто дышу, беспомощно сжимая и разжимая пальцы на плечах альфы. Силы закончились. Он вдруг перемещает одну ладонь на мой затылок, его взгляд сосредотачивается на моих губах, и через долю мгновений он приникает к ним, настойчиво целуя.

Я всё ещё плачу, с его языка соль попадает в мой рот. Я сама тяну Андрея на себя, желая забыться. Он укладывает меня на спину, приподнимаясь и опираясь коленом на кровать, нависая надо мной на локтях. Мои ноги не достают до пола и словно висят над пропастью, в которой до этого растворилась моя ярость. Рука альфы недолго блуждает по моему телу и наконец оказывается совсем близко к тому самому пылающему месту. Я издаю тихий стон, показывая, что вовсе не против. Он отводит ногой в сторону моё колено, гладит меня по внутренней стороне бедра, доходя до ягодиц, но так и не достигая самой голодной точки.

Втягиваю его губу требовательно, ловя его властный рык, но своего добиваюсь. Его палец дотрагивается до моей кожи, тут же утопая в вязкой смазке. Дыхание альфы утяжеляется, он отстраняется, чтобы и второй ногой залезть на кровать. Я трогаю его одежду, отчего-то хочется от неё избавиться. Он фиксирует между своих коленей моё бедро, не оставляя и шанса свести ноги. Но в этот раз я и не планирую. Андрей расстёгивает молнию на моей толстовке и тут же стягивает её с меня, потом собирает в кулак мои ладони и прижимает их к кровати у меня над головой, толстовка задирается, оголяя живот, и он тут же припадает к нему. Горячо целует меня возле пупка и чуть ниже. Я изгибаюсь то ли желая спрятаться, то ли отдаться альфе полностью. Неужели он собирается ткнуться лицом туда? Это слишком. Я зову его по имени, и он отрывается, чтобы посмотреть на меня. Он выглядит немного рассеянным, словно я потревожила его посреди важного дела, но быстро приходит в себя, задирает мою футболку и впервые встречается с моей грудью. Она не оставляет его равнодушным. Сипло простонав, Андрей приникает к ней губами, лаская языком вокруг ореолы, и лишь слегка задевает сосок, отчего в голове словно фейерверк взрывается.

Он сгибает мою ногу, ставя её на постель, отводит моё колено в сторону. Теперь его взору ничего не мешает. Моё тело жалобно подрагивает. Оно просит сделать ему приятно, даже не зная, как именно. Под моей задницей мокнет одеяло. Я, вся растроганная альфой, инстинктивно не могу не отвечать. Я теку, и он абсолютно точно ощущает это каждым органом. Ведёт рукой по моему раскрытому бедру, жадно втягивая запах моей шеи. Большой палец проскальзывает в меня на фалангу, и я снова порывисто стону. Его ладонь прилегает к клитору, и уже от этого лёгкого касания невероятно хорошо. Но затем он проникает пальцем глубже, неизбежно задевая клитор. Я задираю подбородок, закусывая изнутри щёку. Я ошиблась, что мне не захочется свести ноги. Это слишком приятно, чтобы, на хрен, терпеть. Андрей меня успокаивает, но пальцем и ладонью вновь двигает. Я скулю от удовольствия. Дёргаю рукой, желая дотронуться до альфы, мне нужна поддержка, но они намертво сцеплены над головой.

— Я не видел ничего лучше, — произносит он низко и хрипло.

— Пожалуйста, — молю я.

— Никогда не проси меня, поняла? — Он продолжает мучить меня этими медленными редкими толчками. — Я твой альфа.

Под его рукой распускается луг цветов, волны наслаждения прокатываются по всему телу.

— Значит, я отдам тебе всё, что у меня есть, — говорит Андрей. — Всегда.

Его движения плавно ускоряются. Как же они невероятны. Затем он выходит из меня и вводит уже пару средних пальцев. Он хвалит меня за то, как легко они в меня окунулись, будто я сделала нечто поистине впечатляющее. Большой палец стимулирует клитор, уже совсем не медленно. Я растекаюсь в тягучую субстанцию, как моя смазка по рукам Андрея. Субстанцию, конечно, безмозглую, но безмерно довольную, и тут же стягиваюсь в плотный комок частиц, как только что родившаяся звезда. Всё это повторяется вслед за тем, как палец альфы ласкает мою кожу, отрываясь на секунду, чтобы дать выйти и тут же войти двум другим. Там внутри они действуют слаженно, надавливают на стенку так, что у меня пальцы на ногах подгибаются.

Альфа терзает моё лицо и шею губами. Запястья ноют от его хватки, но я знаю, что нужна веская причина, чтобы он её ослабил. Он выпрямляется, садясь на моё бедро, перемещая мои руки на живот. Его волосы с отросшими корнями совсем растрепались и попадали на лоб беспорядочными прядями. Взгляд его сосредоточен, как у ювелира при работе. Замечаю, как выпирают его спортивные штаны в области паха. Я бы залилась краской, если бы в эту минуту уже не была под ним полностью голой.

Он начинает быстро двигать во мне пальцами, я порываюсь свести ноги, но он, не выходя, отпускает мои руки и прижимает моё свободное бедро к постели. Я мычу от удовольствия и выгибаю спину. Он замедляется, покидает моё тело, пальцы ложатся на клитор и принимаются играть на нём, словно я пианино.

— Давай, — рычит он.

Он вновь опускается к моему лицу, пылко выдыхая в мой рот. От низа живота распространяются адски приятные спазмы, а затем накрывают океанской волной всё тело. Наслаждение топит меня в бурлящих порогах.

— Вот так. Умничка, — шепчет альфа.

Кажется, я сжимаюсь в комочек, хотя мне бы не позволили. Разум улетает на другую планету, и я неосознанно протяжно стону. А потом и это напряжение, и импульсы удовольствия отступают, оставляя приятный след где-то внутри, наливая все мышцы свинцовой тяжестью. Не могу даже голову повернуть.

Альфа падает рядом, обвивая меня рукой. Благодаря измождению обо всём, что только что случилось, я думать не способна.

— Господи, ради этого я мог бы прождать и сто лет. — Он накидывает на меня плед, ложится на подушку, загребая меня с собой.

Мне тепло и безумно хочется закрыть глаза хотя бы на секундочку. Я борюсь, но, кажется, проигрываю.

Глава 13

Теперь я ещё оголённее. Дело даже не в том, что я правда голая, а в том, что у альфы появилось обо мне новое знание, новая ниточка, за которую он может болезненно дёрнуть. Я наконец открываю глаза, хотя уже давно проснулась и лежу, прислушиваясь. Он тоже не спит. Мне даже кажется, что его глаза слегка светятся в ночи, как у оборотня.

— Где все? — выдыхаю я.

— Ушли.

Тихо шуршит одеяло, и я чувствую руку Андрея на животе. Она движется всё ниже, пока не находит нужное место. Я закусываю губу. От его поглаживаний уже через минуту между ног становится так горячо и влажно, что хочется избавится от чёртового одеяла и просить Андрея не останавливаться. Невероятно хорошо. Но только не в голове — там каша. Мной управляет не рациональность, а что-то другое. То, чему хочется быть рядом с альфой, подставляться под его ласки, мурлыкать, выгибаться, ожидая похвалы. Оно подсказывает, что он не обидит меня, пока я всеми порами источаю желание. Что сталось со мной?

— Я люблю тебя. Я так люблю тебя, — шепчет Андрей, массируя меня осторожно, но уверенно.

Ещё несколько минут подобных поглаживаний, и я поверю в его слова. Хотя ведь проблема только в терминологии. Любовь для нас означает разные вещи.

Я начинаю постепенно различать лицо альфы. Его плечи обнажены. Когда он успел раздеться? А ниже?

В меня входит палец, и я невольно вздрагиваю и касаюсь торса Андрея. Бархатистая кожа его груди, должно быть, так вкусно пахнет. Я придвигаюсь к нему, чтобы глубоко вдохнуть аромат, и Андрей едва слышно стонет.

Если для меня он так благоухает, то для альфы запах течной омеги, тем более истинной, — точно выстрел в голову. Мне представляется тьма зомби с чёрными яблоками глаз, бредущая на зов самки. Слепые и одержимые. Они находят её и падают ряд за рядом на колени.

Андрей поглаживает там, где сходятся губы, двигая во мне пальцем. Я отзываюсь на его толчки тихими звуками, от которых он становится всё настойчивее. Тело изредка схватывает спазмами наслаждения, напряжение копится. Скребу по альфе ногтями. Пусть он скорее сделает всё, что нужно, иначе я лопну от давления. Он меня будто понимает и ускоряется.

— Какая же ты классная, — бормочет альфа, не прерывая ни на секунду своих ласк.

Вцепляюсь в его плечо, вжимаясь в альфу плотнее. Я так жажду дотянуться до вершины, что забываю обо всех приличиях. Хочу, чтобы альфа сдержал слово и отдал всё, что у него есть. Я откидываю голову, подаваясь бёдрами к нему навстречу. На минуту я буду его не только телом, но и душой. Я слабая волей течная омега — мне можно всё и с меня гладки взятки.

— Не могу поверить, что ты моя. — Его клыки царапают мою макушку.

Он глубоко дышит, и мне кажется, что он снова борется с порывами, диктующими отбросить нежности и обратиться уже к своим потребностям. Но это не просто нежность, это чёртова необходимость! Мне так это нужно, что я сама зубами вырву из его шеи кусок плоти, только бы он закончил, что начал.

— Хочу трогать тебя всю жизнь. Слышать, как ты стонешь. Как я без этого жил?

Я зажмуриваюсь, чтобы не позволить мыслям и воспоминаниям испортить момент. Пошли вон. Я заслужила немного радости. Пусть она только на минуту и такая наивно тупая.

Под покровом одеяла и ночи всё выглядит проще. Течка бьёт по лбу желанием и нетерпением, а ещё злостью. Вновь скребу грубо по альфе ногтями, но ему… нравится. Я ловлю его довольные низкие стоны, как киты — вибрацию воды.

— Ну же, малышка. Ты должна кончить.

Я хрипло втягиваю воздух, и в следующее мгновение восхитительное чувство захватывает разум. Тихое довольное мычание льётся из моего рта, пока каждую мышцу сковывает сладостным спазмом.

Альфа кладёт мою ногу себе на талию. Я оглушена и даже не успеваю обдумать всё, что происходит. Я вдруг чувствую бедром нечто необычное. Его поверхность гладкая и нежная, а внутри будто засел металлический стержень.

— Андрей… — жалобно зову я.

Мне вновь страшно, но предвкушение от того, что случится, ещё сильнее.

— Всё будет хорошо, — отвечает он, а в голосе прорезается сталь пополам с жаром. — Это не больно.

Он подаётся ко мне тазом, совсем немного, и его головка касается моих мокрых губ. Моё сердце трепещет со скоростью крылышек колибри.

Андрей кладёт ладонь чуть выше моих ягодиц, аккуратно пощипывает кожу, и я слегка расслабляюсь. Затем он надавливает на мою поясницу, и член погружается в меня на какой-то сантиметр, но как будто тонет. Растяжение приятно, а альфе приятно сжатие. Теперь он вцепляется в меня, крепко держит за бок.

— Чёрт. — Его пальцы вонзаются в мою кожу — я вскрикиваю. — Прости. — Он немного ослабляет хватку. — Ты просто… пахнешь убойно. В тебе слишком хорошо. — Он замолкает, чтобы прийти в себя.

Альфа тоже пахнет на все сто. Мысли разъезжаются в стороны, а между ними гигантскими молекулами встраивается его аромат. И горечи в нём стало ещё меньше, она почти растворилась в той особой мягкости, что есть только у истинного.

Плоть альфы скользит глубже. Я напряжена и дрожу, но не от страха. Всё его тело, каждая выемка и выпуклость, желанны. Он достигает предела внутри меня. Я приняла его целиком. Мы больше не части, мы едины — альфа и омега, как и должны быть.

— Как ты?

Удивляюсь, что у него осталась способность говорить, — я же умираю под необъятной грудой ощущений. Грёбанный альфа. Как я ненавижу его. Что он со мной делает? Почему я так слабохарактерна? Одинокая слеза смачивает мою щёку, я прячу лицо на груди Андрея, чтобы он её не увидел, потому что иначе он опять всё прекратит.

— Малышка… что с тобой? — В этот момент кажется, что он защитит меня ото всего на свете. Это взрывает мозг, ведь я помню, что главная моя угроза — он сам.

— Я нормально, — с трудом выдавливаю я.

— Я начну двигаться, ладно?

Киваю, не поднимая взгляда и совсем не представляя, что это для меня значит. Но в следующую секунду его член меня покидает. Я охаю. Как так? Крошечная злость задевает нервы, но уже в следующее мгновение он возвращается, медленно плывёт в моей глубине, толкается уже в другую точку, выгоняя из моих лёгких последний воздух. Боже, до чего это необычно и приятно. И я даже не собираюсь корить себя за то, что мне это нравится. Я хочу ещё.

Царапаю спину альфы, как будто это может заставить его быстрее повторить всё, что он только что сделал. И он повторяет. Ради меня. Андрей хрипло постанывает, пряча губы в моих волосах, гладит мою спину, руки. Эти касания сливаются в унисон с его неторопливыми, тягучими движениями во мне. Готова коленями его колотить, ведь он будто вытаскивает из меня душу через одно отверстие между ногами.

— Ненавижу. — Слюна моя вязкая. Язык еле поддаётся. Всё вокруг замедлилось, остался лишь Андрей, его отвердевшая мышца в моём теле и ощущение, что ещё чуть-чуть, и я рассыплюсь песком по простыне.

Толчки становятся чаще, а голос альфы громче. Я поздно замечаю, что и хватка на моих бёдрах слишком усилилась — мне уже больно.

— Стой! — Я вцепляюсь в его ладонь, пробуя разжать пальцы.

В ответ альфа издаёт недовольный рык, заламывает руку мне за спину, ничуть не сбавляя темп. Сквозь ноющую боль в плече низ живота всё ещё отзывается на каждый толчок. Покусываю нервно грудь Андрея, потому что чувствую, что что-то грядёт.

Вдруг он резко выходит, переворачивает меня на живот и вдавливает в кровать, и сам моментально оказывается сверху. Он хватает и второе моё запястье, скрещивает их за моей спиной и держит одной рукой, а второй упирается в матрас возле моей головы. Заставляет меня раздвинуть ноги и тут же врезается в меня членом, выбивая из меня скорее крик, чем стон.

— Моя. Только моя, — сквозь зубы рычит он.

Он делает грубые рывки, полностью покидая моё тело и вновь погружаясь всей длиной. И если бы не то, какая я мокрая, мне бы было вовсе не приятно. Но сейчас мне просто обидно. Словно бы меня обманули, показав, что бывает по-другому, а потом сбросили с небес на землю прямо лицом в асфальт. “Твоё место под альфой, мелкая омега.”

Но из его толчков, несдержанных и размашистых, расцветает особое удовольствие. Я падаю в него стремительно, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Есть только настоящее, что вколачивается в меня стальным концом. Ни проблем, ни мыслей. Мои стоны режутся на куски его быстрым стилетом. И я уже готова разверзнуться бездной, как он совсем немного замедляется, припадает ртом к моему плечу, с силой всасывая и прикусывая кожу, дышит тяжело и сипло.

— Я думал, будет проще. — Он постепенно возвращается к прежнему неторопливому темпу, плавно двигая бёдрами и задерживаясь во мне на доли мгновений. — Тебе не больно? Как твои руки? — Он вновь целует мои плечи и спину.

— Когда твой гон? — Я должна знать. И, кажется, это станет моим страхом номер один. Сразу после детей.

— Ты его не увидишь.

Наши циклы рано или поздно синхронизируются. Моя течка и его гон. Что будет с ним, а главное со мной, когда его по-настоящему начнёт мучить желание? Альфы любят преувеличить свои ощущения. Мышцы скручивает узлом, ствол трещит в пламени, руки дрожат, и слюна капает, как у бешенной собаки. Насколько всё это правда? Илья управлял собой, но Андрей… Ведь прежде он пропадал на пару дней каждый месяц, оставляя моё попечительство на стаю. Гущин шутил, что он уходит искать “более сговорчивую мадам”, но Фомин однажды сказал (один из немногих раз, когда он вообще обращался ко мне), что самоконтроль альфы в это время становится совсем шатким, и если рядом окажется истинная пара, даже не отмеченная, он будет преследовать её до тех пор, пока не овладеет. Не знаю, кто был ближе к действительности, но уверена, никто не соврал.

Андрей переворачивает меня на спину. Он внутри, но не шевелится, наблюдает за мной и восстанавливает дыхание. Я вижу плохо. Тень падает на его шею, делая линию челюсти графично острой. Пресс подрагивает после интенсивной нагрузки. Я чуть приподнимаюсь на локте и касаюсь его пальцами, падая в длинные ложбинки. Раньше Кочетков бы мерзко ухмыльнулся, заметив мой интерес к его точёной фигуре, но теперь только следует глазами за моей рукой и иногда бросает взгляд на моё лицо, будто разгадывая мысли.

Он осторожно, как пантера, опускается ко мне, опираясь руками по бокам от меня. Я ложусь обратно на простыню. Не хочу прекращать своё исследование, но альфа и так выказал терпение, которым никогда не отличался. Он совершает толчок, вновь даря мне то самое наслаждение, припадает губами к моей ключице. Его бёдра врезаются в меня, подцепляя как крючок глубину моего живота. От удовольствия голова запрокидывается, я прячу пальцы в его взмокших волосах, прижимая к себе всё настойчивее. Андрей рычит, не щадя меня — но мне и не нужно — и трахая, глубоко и быстро. Ласкает языком мою метку, ловя аромат близкой железы. А я умираю от его запаха, тёплым, влажным слоем осевшем на его коже.

Я вонзаюсь в его плечи ногтями, как он вонзается в меня. И в этот момент вся энергия, закупоренная в сосуде моего тела, устремляется наружу. Стон покидает мой рот, протяжный, вибрирующий. Блаженство плещется в разуме, расслабляя и убаюкивая. Как хорошо.

Глупо надеяться на сон, когда в тебе член альфы, нисколько не обмякший и до сих пор не утоливший голод по истинной.

Андрей резко переворачивает меня на живот, поднимает мои бёдра и вновь входит. Как на тех пещерных, первобытных рисунках. Сколько в нём этого желания?

Моё чуткое после оргазма тело поддаётся. Андрей выдавливает на поверхность всё удовольствие, что только может в нём храниться. Я совсем выжата, следую покорно за его грубыми толчками, пока наконец его движения не замедляются.

— Чёрт, так быстро… — шепчет он, падая лбом между моих лопаток и окружая меня руками, продолжая не спеша скользить во мне.

— Быстро?!

— Я бы провёл в тебе и весь день.

Он прикусывает мою спину, обводит руками мои вспотевшие плечи. Пора разъединяться, раз всё кончено и все кончили. Спешу сползти с него, но Андрей удерживает меня. Подонок. Хватит с меня его касаний. Напряжение течки отхлынуло вместе с приятными эмоциями. Я подаюсь вперёд, и Андрей шипит, хватая меня за плечо. Боль от рывка обжигает и меня.

— С ума сошла?!

— Пусти меня!

— Конечно, — саркастично отзывается он, обвивает меня руками, заваливая на бок, набрасывает на нас одеяло. — Спи.

— Нет! — Я толкаю его локтем. — Слезь, на хрен! Чё ты делаешь?! — Его долбанный член всё ещё во мне!

— Во-первых, это делаешь ты. Во-вторых, если не уймёшься, то спать вообще не будешь. — Он прикусывает мою шею, выпустив клыки, и я перестаю брыкаться и вовсе шевелиться, чтобы не напороться на его лезвия. — А знаешь почему? — обдаёт моё ухо горячим дыханием.

Я догадываюсь.

— Потому что твои мышцы вместе с моим узлом расслабятся уже минут через десять, максимум тридцать. Ты течёшь, и мне даже этого времени много, чтобы перезарядиться и трахнуть тебя. Уже нормально, а не как девственницу.

— Ты отвратителен.

Я затыкаюсь, но так хочется треснуть его с размаху.

Видимо, перезарядка у альф не только быстрая, но и эффективная, потому что через считанные минуты уже слышу его тихое сопение над моей головой. Я незаметно проваливаюсь в сон, а через час — больше или меньше — меня будит его поцелуй. Моя кожа горячая, губы ждущие и слишком уж влажные, чтобы пропадать без дела. Он вновь находит пальцами точку, центр всех моих желаний, и всё повторяется.

Глава 14

Неделю назад

Кофемашина захлёбывается и снова застревает на полчашки. Я ударяю её по боковушке, выругиваясь. Что толку было экономить на технике, если уже через год всё здесь разваливается на части? Зато у батька новый айфон.

Она наконец извергает нечто похожее на кофе и окончательно испускает дух. По запаху горькая гадость. Я ставлю перед Володей его заказ, случайно выплёскивая немного обжигающего кофе на стол и свою руку. Закрываю глаза от раздражения и, чтобы успокоиться, выдуваю через нос весь воздух из лёгких, как мать научила когда-то давно.

— Спокойнее, Андрюх, — усмехается Володя.

От его звонкого голоса голова гудит ещё сильнее.

Кажется, его и не волнует, что вышла несъедобная жижа, и он начинает громко её прихлёбывать.

Я плюхаюсь на стул напротив. В моём стакане — ледяная вода. Выпиваю её залпом, одна капля скатывается по подбородку к обнажённой груди, совсем немного охлаждая кожу. Рука непроизвольно тянется к сгибу локтя и начинает его расчёсывать, оставляя красные полосы. Да сколько можно?! Когда пройдёт этот зуд?

Фитнес-браслет показывает семнадцать часов восемь минут.

— Ща придёт, — кидает Володя.

Я знаю, что он сейчас придёт. Но в твоей компании секунды тянутся как часы.

Чтобы скоротать время, я открываю аккаунт пока-Кукушкиной, как называю её про себя с того момента, как понял, что она моя пара, и буду называть до тех самых пор, пока ей не дадут мою фамилию, что случится довольно скоро. Проверяю новые сообщения — ничего. Захожу в её телегу в папку “личные”. Тоже пусто. И никаких исходящих. Немного отлегает.

Семнадцать часов одиннадцать минут.

Родители отправились в ресторан. Кроме злости и жалости это ничего не вызывало. Они всё ещё пытались склеить рисунок счастливой семьи, из тех что их ребёнок рисовал в детском саду. Едва ли сами верят, что это возможно. Всё давно было потеряно. В тот самый момент, когда отец решил, что ему мало только матери. Что шейх заслуживает большего. Например, десятка танцующих вокруг него наложниц. Поражает, как человек старше меня на четверть века не может понять того, что понимаю я. Но почему-то ему кажется, что именно он имеет право учить меня жизни.

Я чувствую вдруг набежавший озноб. Кожа покрывается мурашками.

Моя коленка снова начинает ритмично подскакивать.

Володя громко отхлёбывает кофе.

Всё раздражает.

— Андрюх? Думал о том, как пройдёт течка?

Что?

Я посылаю Володе недобрый взгляд исподлобья. Какого, мол, ответа ты от меня ждёшь?

— Сдержишься? — Брови Володи взлетают, а улыбка упорно лезет на лицо, как бы он ни старался её спрятать.

Иногда я жалею, что в моей стае не тупые беты. Альфу, каким бы он не был другом, чужая слабость всегда радует. К кулакам приливает кровь, но я разминаю пальцы, проглаживая костяшки. Иначе всё кончится печально.

— А в чём проблема?

— Раздавишь её, — пожимает он плечами. — С ней ведь грубо нельзя.

— Ты откуда знаешь?

Володя сосредотачивает взор на кружке, звонко постукивая по ней ногтями. Если бы я не знал его с первого класса, подумал бы, что он нервничает и что-то скрывает, но он, видимо, просто наконец осознал, что ляпнул лишнего. Меня чуть отпускает.

— Я чё петух, топтать её?

— Но ведь… ты никогда с омегой не… — заминается он.

Ну, договаривай, показываю я взглядом.

— Вдруг ты ей плохо сделаешь.

Сука.

— Я могу разобраться, что делать с течной омегой, — цежу я сквозь зубы.

Но Володя никак не засунет своё ценное мнение в жопу.

— Но ты же… Ведь это не то же самое… Наверное… Я уверен. Её запах, — он осекается.

— Что? — ледяным тоном переспрашиваю я. Каждый раз когда речь заходит о её запахе, голова принимается пульсировать.

— Ладно. Скажу прямо. Я боюсь, ты можешь её поранить. Представь, ты войдёшь в неё и поймёшь, что не можешь себя контролировать, а? Я же ради тебя это говорю. Как она на тебя посмотрит? Ты же сам не хотел, чтобы связанное с сексом означало для неё боль и страх.

Володю опять заносит в философию. От его любимой бодяги про смирение и признание грехов тянет лишь блевать, потому что я-то знаю, что он сам не лучше меня. Но сейчас сидит строит из себя святошу.

— И чё ты предлагаешь? — перебиваю я. — Дать те билетик в первый ряд?

— Нет. Но…

— Всё нормально будет. — Разговор окончен. — А её запах не твоя забота.

Я подхожу к раковине, чтобы налить в стакан ещё воды. Чёрт. Я тоже хорош. Всё принимаю близко к сердцу, как будто не я обещал не жадничать.

Тут же вспоминается аромат истинной в домашней обстановке, словно снова провожу пальцами по её мешковатой толстовке и мягким волосам. Надо бы подогнать ей своей одежды и заставить носить хотя бы при мне.

Мысли разбредаются. Мечтаю, как наши запахи создадут неповторимую смесь, и я буду носить на себе отголоски её аромата, а она — моего. Раньше это не казалось особо прикольным, а сейчас только и думаю о том, какими мы можем быть, какими мы станем. Я как глитч, раз за разом воспроизводящий утопическую фантазию. Ещё пару недель назад меня бы свело это с ума, выбесило, но сейчас я будто истощён и не способен анализировать, что со мной творится, особенно когда каждая мышца как пломбир тает, стоит мне представить образ истинной. Как если бы это она пронзила меня клыками, которых у неё даже и нет.

Неужели Володя реально считает, что я настолько тупой? Что я не потратил бы на поиски информации пару десятков часов, пытаясь понять, что, на хрен, мне делать со своей омегой? Да строчки Википедии буквально бегут под веками, когда я закрываю глаза:

Хотя альфы и омеги — комплиментарные морфы, численность альф серьёзно превалирует над численностью омег [2], а процесс морфополового созревания рассинхронизирован. К 17 годам около 70% альф испытали гон, а к 18 — уже 95%, в то время как у омег наступление первой течки смещено в среднем на 2-3 года в сторону более старшего возраста. Причины такой закономерности наукой точно не установлены. Предполагают зависимость от уровня материнской и младенческой смертности [3].

Я всегда знал, что она уникальна. Моя омега. Что она умничка и, почуяв меня, откликнется. Да, спустя месяцы, но, главное, не годы.

Слышу, открывается входная дверь, звякают брошенные на полку ключи. И на кухню заходит Женёк с тремя пиццами. Узел в животе сразу расслабляется. Наконец-то.

Глава 15

Утро заползает в комнату. Солнечный свет делит косой линией кремовую стену. Я щурюсь, всё ещё силясь проснуться. Тёплая ладонь касается моего плеча, озябшего без одеяла. Губы обхватывают мочку уха, я блаженно вздыхаю, предвкушая новый подарок.

Сколько я спала? Час, три? Я слегка поворачиваю голову. Альфа. В золотистых рассветных лучах ещё красивее. Его светлые прядки блестят на солнце. Чувствую, что он готов. Он упирается в меня, тут же проваливаясь внутрь. Ласкает пальцами, ни разу не осекаясь. Я закрываю глаза от наслаждения. И, как и ночью, обнаруживаю себя более голодной, чем казалось вначале.

Вдруг раздаётся щелчок ключа в замке.

Все мысли разом выдувает из головы, я на секунду цепенею. Кто это? Альфа спокоен, только его хватка на мне немного усиливается. И тогда я прихожу в себя.

Кто-то идёт по коридору. Как раз перед тем, как распахивается наша дверь, я успеваю быстро соскользнуть с альфы и укрыться одеялом. В комнату влетает Гущин, тут же наполняя её своим звонким голосом. Где бы он не очутился, его тут же становится много. Фомин делает всего лишь шаг и останавливается у шкафа на входе.

— Кто-то хорошо провёл ночь! — победно восклицает Гущин. — А ты боялась.

Я вспыхиваю. Как же это неправильно. Меня обуревает стыд, оттого что всем очевидно, чем я занималась ещё минуту назад. И что они тут забыли?

— Откуда у них ключи?

— Я дал. — Кочетков неохотно поднимается, одеяло сползает с его бёдер, но он, не стесняясь, надевает боксеры. — Мне нужно в душ. — Снова холоден, будто и не было всего. Будто не он стонал, когда я прикусывала его губы.

Он идёт к двери, и в этот момент я вижу его руки. На сгибах с внутренней стороны — посиневшие точки. Спутать нельзя — это игла. Я смотрю на него совсем по-новому. Его измождённый вид, который бросился в глаза только вчера, вдруг находит объяснение.

Нет. Он не мог. Как любой тиран он ещё и честолюбивый эгоист, который не стал бы вредить самому себе. Это, должно быть, что-то другое. Это должно быть чем-то другим.

— Она устала, — бросает Кочетков. — Члены в штанах держите. Ты — особенно, — указывает он на Фомина.

Мне не по себе от мысли, что я окажусь наедине с этими стервятниками, но попросить Кочеткова остаться — за гранью даже моей приниженной гордости.

Он уходит, невдалеке начинает шуметь вода. Гущин садится возле меня, и я подтягиваю одеяло к подбородку.

— Как же ты провоняла альфой, — морщится он.

Чудесно. Может, так они оставят меня в покое?

— Но запах возбуждения всегда сильнее.

Моя надежда на неприкосновенность тут же меркнет.

— А… А… — произнести имя Кочеткова всё равно что поиграть языком с лезвием. Удаётся выдавить лишь кряхтение.

Гущин насмешливо наблюдает за моими попытками.

— Он не?.. — С именем я сдаюсь, но озвучить догадку всё равно не могу.

— А говорила, что не тупеешь в течку.

Я выдыхаю сквозь зубы. Достали.

— Забей! — рявкаю я, отворачиваюсь, укрыв уши одеялом. Порой если что-то долго игнорировать, оно исчезнет.

— Ты что спросить хотела?

Не отвечаю. Игнорируй, и оно исчезнет.

— Про Андрюху?

Не добившись от меня ни слова, он разочарованно вздыхает.

— Ладно, молчунья. Отдохни. — Он легонько похлопывает меня по боку, но уходить не торопится. И тут я чувствую знакомый запах, такой уютный и умиротворяющий.

— Не надо, — прошу я, когда понимаю, что он делает. — Пожалуйста.

Не хочу провести этот день, как сегодняшнюю ночь. В марафоне секса с перерывом на поверхностный сон. Будто я и правда такое же животное, как они. Будто вся я существую только ради одного, а мои очи открыты, лишь когда перед ними истинный. Я знаю, как будет. Я проснусь и встречу его. Он будет ласков, а я слишком слаба, чтобы устоять.

Гущин немного щурится, стараясь разобрать, почему я отказываюсь. Ведь те два раза и правда были приятными. Я бы даже провела в таком состоянии всю жизнь. По ощущениям словно тебя приглушили дозой обезболивающего. Но ни одна проблема не решится, пока я буду с бессмысленной улыбкой пялиться в стену.

— Пойдём, — уверенно говорит Гущин. — Только быстрее.

Ни он, ни Фомин доверия не вызывают, но я так хочу встать с кровати, что соглашаюсь. Всё тело ужасно затекло.

Альфы отворачиваются, чтобы я могла одеться. Как на зло, под руку попадается лишь смятый белый лонгслив Андрея, в котором он был вчера. Сделав над собой моральное усилие, я его всё же надеваю, а мои трусы, разумеется, признаны потерянными без вести. Я укутываюсь в плед, чтобы не светить голыми ногами.

Гущин ведёт меня в другую комнату и оттуда на лоджию, застеклённую с пола до потолка. Это одиннадцатый этаж, а я так редко бываю на высоте, что при взгляде вниз чуть кружится голова. За ночь грязь меж дорожек запорошило снегом — теперь, я надеюсь, надолго. Наконец-то наступила зима.

Фомин встаёт перед дверью, а Гущин открывает окно. В руках последнего появляется пачка не самых дешёвых сигарет. Он кладёт одну из них в рот. Паршивый ублюдок. Зачем так жестоко? Но тут он достаёт новую сигарету и предлагает мне. Я не в том положении, чтобы гордо воротить нос, и потому тут же её забираю.

Наверное, момент, когда дым касается нёба, сравним с оргазмом. Но я ещё поразмыслю, кому из них присудить первое место. Я выдыхаю в окно, деля его с Гущиным. Фомин втягивает пар электронки, на которую денег у меня никогда не было. Я прошу его дать мне попробовать, но он, косясь за плечо, отказывает.

— Лучше не начинай, — говорит он.

Плед то и дело скатывается с плеча. Мне надоело его поправлять, и Гущин взял в кулак два его конца, чтобы тот не упал. Я смотрю на частные домики, уходящие за горизонт, заледенелую детскую площадку во дворе, покрытую слоем золотистой солнечной пудры, и только теперь разрешаю себе всё осмыслить. Под пледом, так, чтобы никто не видел, я кладу руку на свой живот. Есть ли внутри меня что-то? Страшная-страшная реальность, с которой я не могу столкнуться. Бомба с часовым механизмом, без верного ухода и профессионального обезвреживания разносящая создательницу. Существуют вещи, о которых не думают, чтобы не умереть от болевого шока осознания. Я, например, не думаю о том, в чём у меня никогда не было и нет выбора.

— Слушай, прости. За тот раз, ладно? — Володя поглядывает на меня и на друга.

Если альфа извиняется, жди беды.

Им, как всем людям, не по себе, когда настаёт пора встретиться с последствиями своего плохого поведения. Вина — действенная пытка, а я не мать Тереза, чтобы желать каждому благополучия.

— Ты тоже хочешь извиниться? — указываю сигаретой на Фомина. — Ты один остался.

Смешно. Мне не нужны их сопли и стенания — лишь очередное доказательство того, что альфам требуется сюсюкающая нянька, а не подруга или девушка.

Фомин уже открывает рот, чтобы ответить, но тут же осекается и отступает от двери. Из тени комнаты появляется Кочетков и встаёт в арке прохода, держась за боковой косяк. Капельки воды на мышцах его рук и торса ловят солнечные лучи, я вижу край резинки боксеров, показывающийся из-под спортивных штанов. Он проводит пальцами по мокрым волосам, приглаживая их назад, скользит по мне непроницаемым взглядом, а потом надевает белую футболку. Я закусываю губу и опускаю глаза. Не люблю себе врать и теперь готова признаться, что всё ещё его хочу. Его сладкое тело, умелые пальцы, каменный член. Если бы можно было вынуть из этой оболочки гнилую личность, я бы оставила его себе любоваться и играть. Ради моего же блага нужно его избегать.

После душа точки на сгибе его локтя стали только ярче.

— Давай-ка… — приговаривает Гущин, забирая из моих рук недотлевшую сигарету, уже третью по счёту, и тушит её о блюдечко. Я даже не успеваю возразить и разозлиться.

— Ей надо поесть, а не травится дымом. Идиоты.

— Мне надо в душ, — вставляю я.

Кочетков тут же переводит на меня взгляд, от которого мороз пробегает по коже. Говорящая хрустальная вазочка.

— Оденься, — велит он. — А вы… просто не мешайтесь.

Знаю, ему стоит немалых усилий, чтобы не отчитать стаю за то, что потворствовали моей вредной привычке.

Андрей отводит меня обратно в спальню, закрывает за нами дверь. Непривычно молчаливый. Спасибо за это Гущину и Фомину, но я чертовски рада, что покурила.

Он же не захочет продолжить на том, где нас прервали? Нет, поесть — это слишком важно. Я ищу своё бельё, аккуратно приподнимая подушки, одеяло, медленно заглядываю под кровать, чтобы не оголиться, пока Андрей внимательно следит за мной. Я и так не в естественной среде обитания, а под его тяжёлым взором чувствую себя распластанной на подносе лягушкой, что вот-вот препарируют на радость студентам.

Устав наблюдать за моими бесплодными поисками, Андрей подходит, просовывает ладонь в щель между стеной и спинкой постели, вытаскивая оттуда мои трусы, смятые в комок. С какого? Он будто, как пёс, по запаху их нашёл. Возможно, как-то так оно и есть. Моё лицо начинает гореть от смущения.

Идеальный момент для того, чтобы узнать, откуда точки, но альфа определённо не в настроении. Я быстро надеваю нижнее бельё и джинсы и уже собираюсь снять его лонгслив.

— Оставь, — накрывает он ладонью мою руку.

— Ладно…

Тут и так всё воняет истинным. Потерпеть его кофту на себе не большая проблема, если так он будет доволен.

Андрей приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Болит?

Это его лишнее внимание мне совсем не нравится. Оно напоминает, что нас связывает нечто большее, чем документы и метка на моей шее.

— Нормально, — отвечаю я, отстраняясь.

— Потом должно стать легче.

Мои ногти врезаются в ладони. Он что, намекает на регулярный секс? Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не послать его. Ущербный. Неисправимый. Урод.

— Идём, — говорит он.

На кухне собрались все. Меня посадили за стол спиной к окошку. Кочетков разогрел мне курицу с рисом, помыл яблоко и банан. Я и правда чувствую себя такой голодной, будто не ела сутки.

Он садится по правую руку от меня.

— Ты всё ещё очень худая.

— Ты всё ещё очень тупой.

Лицо Кочеткова едва заметно меняется. Остальные невозмутимо жуют бутерброды, игнорируя треск напряжения.

Я знаю, что зря раздражаю истинного, но ничего не могу с собой поделать, слова сами наполняют рот и тут же выскальзывают, ведь они — мой последний островок свободы.

— Хотя ты прав, — продолжаю я. — Наверное, у меня глисты. Смотри-ка, уже целых три, — обвожу парней взглядом.

Гущин давится кофе и принимается откашливаться. Кочетков багровеет.

— Выйдите. — Сталь в его голосе заставляет сжаться.

Останьтесь. Но Гущин и Фомин, подхватив кружки и тарелки, моментально испаряются.

Кочетков подходит ко мне и приказывает подняться. Я встаю, потому что и так уже нашутилась. Наступила фаза расплаты.

Он отодвигает тарелки и, взяв меня за талию, подсаживает на стол, умещаясь между моих коленей. Я отвожу взгляд. Видеть Кочеткова вблизи при свете дня совсем не то же самое, что ночью. Голубые глаза звенят кристаллами льда. Мне не по себе.

— У тебя есть выбор, — вкрадчиво произносит он. — Или ты поешь и пойдёшь в кровать. Или я как следует трахну тебя здесь, — он стучит по столу костяшкой, — ты поешь и пойдёшь в кровать.

У меня мгновенно пересыхает горло, я с трудом сглатываю. Ненавижу его манипуляции. Но мурашки, бегущие от звука его голоса, которым говорят такое, я ненавижу больше. Это просто течка, успокаиваю я себя в который раз. Мне не нравится чувствовать себя виноватой за то, что мне неподвластно. Пожалуй, моё к нему влечение — будь то эффект течки или нашей парности — всего лишь адаптационный механизм, чтобы такие, как я, не сошли с ума. Мучить себя мыслями о том, что я недостаточно стойкая, недостаточно умная, так бессмысленно.

Я признаю. Мне было с ним хорошо. Он гадкая мразь. И я никогда не отпущу его грехи. Но сегодня, когда я такая уязвимая, мне не хочется анализировать каждый свой шаг. Я могу позволить себе впитать немного чужой силы, часть которой моя по праву.

Я даже и не замечаю, как начинаю дышать тяжелее. Андрей склоняется к моей метке, принюхиваясь. Я впиваюсь пальцами в край столешницы и пытаюсь переключиться на что-то отвратительное. Что-то, что не пахнет так соблазнительно. Не выглядит так потрясно.

Его руки обвивают мою поясницу, пробираются под кофту. Я хватаюсь за его шею, пока он сухими губами аккуратно касается моей.

Я опасливо кошусь на выход, что не укрывается от Андрея.

— Ты же знаешь, что это моя территория?

— А?

— Каждый метр этой квартиры — место, где мы можем… делать, что хотим.

Меня вгоняют в краску его слова. Смутившись, я отстраняюсь.

— Доедай, малышка. — Он чмокает меня в щёку и спускает со стола. — Тебе нужны силы.

Я заставляю себя жевать, но в голове то и дело проносится разная похабщина. Вместо страха и отвращения меня переполняет предвкушение. Даже красивые руки альфы навевают воспоминания из тех, что отдаются спазмами внизу живота. Ну и дикость.

Именно, руки. Он тянется к следам от иголки и почёсывает их, как будто на автомате.

Я не спросила о них раньше, потому что Андрей был не в духе, а теперь боюсь спросить, потому что не хочу нарушить наш хрупкий мир. Патовая ситуация.

В памяти всплывает потухшее лицо Ильи, когда забрали его брата. Я гоню образ прочь, но остаться в стороне не могу. Я должна знать правду. В закрытых городах этого зла всегда больше. Оно плещется в рамке колючего забора и уплотняется год от года.

— Что это? — Я касаюсь сгиба локтя Андрея и спустя секунду убираю руку, пряча ладони между бёдер.

— Я тебе уже сказал, — отвечает он не сразу.

Не припомню такого.

— Ты не говорил.

— Говорил, но ты тогда была сильно занята.

— Чем ещё?

— Получала удовольствие.

Я резко откидываюсь на спинку стула, складывая на груди руки. Хватит, чёрт возьми, этих намёков.

— Это не смешно.

— Я знаю. — Он допивает воду в стакане и встаёт, чтобы убрать тарелки.

Потом подходит ко мне и нависает, опираясь на стол.

— Я же просил не думать о проблемах. Они не твоя забота.

— Прости! Я не могу не думать мысли!

— От этого есть лекарство.

— Ты не можешь затыкать все дырки членом! — вырывается из меня прежде, чем я успеваю подумать. И тут же вспыхиваю от стыда, осознав, что сморозила. — …В наших отношениях.

Андрей улыбается, довольный тем, что я ляпнула подобную ерунду, упомянув его любимый орган.

— Не парься. Вот и всё.

Он тянется к моему лицу, но я отбрасываю его руку. Как он не понимает? От этих недомолвок мне только тревожнее!

— Андрей! Скажи! Я твоя долбанная пара! — почти в отчаянии взываю я.

Тогда он со злостью выдыхает. Его кулаки сжимаются, а шея напрягается. Я вижу, что он борется с чем-то внутри. Вдруг он решит наказать меня новым изощрённым способом? Я вскрикиваю, когда он хватает меня за руку и тащит в сторону коридора. Упираюсь, но он дёргает сильнее.

— Ты сама хотела знать!

Когда мы минуем спальню, я чувствую слабое облегчение. Андрей вталкивает меня на лоджию и заходит следом. Запирает наглухо дверь, открывает окошко, и в лицо ударяет морозный воздух. Он смотрит вдаль, сжимая перила до побелевших костяшек.

— Ты же не думала, что мы станем папой и мамой в семнадцать, да? Без работы, без квартиры, даже без аттестата.

Эта тема ему неприятна.

— Течка есть течка. Ты бы забеременела почти сразу.

Пульс начинает стучать в ушах.

— Думаю, не надо объяснять, что презервативы не подходят. Остаются гормоны. Может, для беток это ничего и не значит, но у вас организм совсем уникальный и нежный. И когда я почувствовал на себе, ещё раз убедился, что тебе эту дрянь принимать нельзя.

— Какую дрянь? — с трудом выдавливаю я.

— Это временное решение. То, что могло меньше, чем за месяц, прервать мой цикл. Я холостой, абсолютно.

— В плане…

— Альфа, неспособный зачать потомство. И без гона.

До меня наконец доходит.

— Я не забеременела, — бормочу я.

С души сваливается тысячетонный груз, лёгкие целиком наполняет приятный морозный воздух.

Андрей наблюдает за мной с плохо скрываемой горечью.

— Иди, — бросает он. — Я скоро.

Меня не нужно просить дважды. Оставляю его одного на лоджии, а сама направляюсь в туалет. Я словно сбросила по килограмму с каждой ноги, чувствую такую лёгкость.

Но толкнув дверь в уборную, понимаю, что попала не туда. Гущин и Фомин тут же отрываются от монитора, приклеивая ко мне любопытные взоры. Я моментально захлопываю дверь, ругая себя за то, что не додумалась прислушаться, хотя это вряд ли бы помогло, потому что эти двое притихли как мышки.

— Стой! — преследует меня Гущин, но я успеваю спрятаться и запереться в ванной.

Повезло, что у Кочеткова совмещённый санузел. Я делаю свои маленькие дела и мою руки, вожделенно посматривая на ванну. Мне правда нужно в душ. Что если не ждать разрешения и просто помыться? В конце концов это моя человеческая потребность. Я уже тяну кофту наверх, как слышу тихий стук.

— Маш? Можно?

Выругавшись одними губами, я глубоко вздыхаю и приоткрываю дверь. Надеюсь, Гущину хватит ума вести себя пристойно в доме моего истинного.

— Как он? — ошарашивает он меня первым же вопросом.

— Ты знал?! О том, что он колет блокаторы!?

Чёрт, да конечно он знал! Не глупи.

— Чш-ш, — Гущин прислоняет палец к своим губам, быстро заталкивая меня внутрь.

— Почему нельзя было сказать сразу?!

Я потеряла последнюю нервную клетку, пока пыталась понять, что происходит.

— Что за жесть! Прямо в вену?!

— Успокойся, — шипит Гущин, — и не шуми. Тише.

— Да я спокойна! — стряхиваю я его руки.

— Что тебе нужно было сказать? — громким шёпотом говорит Гущин. — Если он не рассказал сам, значит и нам нельзя было.

— Точно! Он же у нас босс-молокосос!

Гущин раздражённо вздыхает.

— Ты омега и не понимаешь.

— Куда мне! Тупой омеге! Думаешь, я не знаю, что член вам дороже жизни? Что вы только и делаете, что ноете о недотрахе?

— Да причём здесь член! Это… не объяснить вот так… Блин. Просто… Между вами должно быть что-то большее. Секс, конечно, классно, но, когда он не бесцельный это… сносит башку.

— Фу, ты чё в церковь ходил? Откуда это говно?

Он закатывает глаза.

— Знаешь, я уже и не так жалею о том разе. Ты маленькая хабалка. Как он тебя терпит?

— Вали отсюда.

Но он приближается ко мне.

— Укусить бы тебя, чтоб за языком следила.

— Вперёд. — Я как раз нащупываю что-то продолговатое на раковине, готовясь ударить с размаху.

Показываются клыки, и он кидается на меня. Я вскрикиваю и зажмуриваюсь, выбрасывая к нему руку с оружием. Гущин ловит её, прямо возле своей головы. Это оказалась электрическая зубная щётка с острым наконечником для насадки. По телу пробегает дрожь от осознания, что я могла его убить. Щётка выпадает из ладони.

— Бешеная сука! — Гущин берёт меня в захват, прижимая мои руки по швам.

Меня всё ещё потряхивает.

— Считаешь, ты неуязвимая, да? — шепчет он, опускаясь к моему уху. — Я раскрою тебе тайну. Ты так пахнешь, что у меня член не падает со вчерашнего дня. А ещё скоро у меня гон, и, как думаешь, ты достаточно хорошо себя вела, чтобы твой истинный не отдал мне тебя на вечер? Обещаю, ты не забудешь. И нет, я бы не стал тебя принуждать. Я был бы нежен. Знаю, и ты нежная под этой змеиной шкуркой. Крохотная омега, которой нужно тепло и защита альфы. Я бы ласкал тебя, пока ты не устала кончать.

— Пусти, — произношу я твёрдо, собрав остатки самообладания.

И он отпускает. Я вываливаюсь из ванной с грохочущим сердцем, как вижу в конце коридора Андрея. Меня охватывает паника. Он должен был услышать многое. Я делаю к нему шаг и подмечаю, что выглядит он как-то странно. Бледный как смерть, держится за живот, судорожно сжимая и разжимая футболку. Его резко качнуло в сторону, и он прислонился к стене плечом, а потом медленно сполз на пол. Никогда я не видела его в таком состоянии. Мне становится страшно. Я зову его, но он будто не понимает, где находится. Андрей припадает на четвереньки, и его скручивает спазм.

— Кто-нибудь! — срывается мой голос.

Я подбегаю к Андрею, не знаю, как ему помочь, за что взяться. Он горит, на лбу проступает испарина.

Гущин и Фомин почти одновременно появляются в коридоре.

— Чёрт. — Гущин хватается за телефон, набирает номер.

— Что с ним?! — Меня снова начинает бить дрожь.

Кто-то ставит моё тело на ноги и обнимает, большая ладонь прижимает мою голову к своей груди так, что я не могу ничего увидеть. От него исходит горький запах альфы, я закрываю глаза, цепляясь за чужую одежду. Что будет, если омегу лишить истинного?

Глава 16

Ничего. Ничего со мной не будет, если его не станет. Я сильно перепугалась, но скорее из неожиданности, чем сочувствия к Кочеткову.

Зеленоватые стены больничного коридора навевают тоску. Я поджимаю ноги, когда медсестра с сосредоточенным лицом проносится мимо. В приёмном покое сегодня совсем не покойно. Но не из-за моего истинного. Подозреваю, здесь всегда такая напряжённо-унылая атмосфера.

Всего лишь передозировка. Гущин услужливо подсказал, что этот отчаянный самец сам прописал себе блокаторы, оттого и колол их в вену, а не в ягодицу, потому что без труда дотягивался до сгиба руки и думал, что так будет лучше. Определённо в нашем хромом союзе именно я отвечаю за интеллект.

Долго размышлять над тем, что случится, если Кочетков погибнет, не приходится. Я всего лишь отойду в условный фонд свободных омег, где долго не пробуду. Всё начнётся заново: новый альфа, новые претензии на мою жизнь, новая метка, новый истинный. Такое случается нечасто, но всё же то тут, то там промелькивает слух, что чья-то истинная пара распалась. Всё же альфы не блюстители безопасности, и нарваться на конфликт для них проще, чем хлопнуть в ладоши.

— Ну ты как? Попей. — Гущин протягивает мне маленький стаканчик с кофе из автомата и садится рядом.

Чувствую себя высушенной речкой. Я смакую во рту горьковато-сладкий вкус, наблюдая, как Фомин в дальнем конце коридора расхаживает взад-вперед возле открытой двери, периодически посматривая внутрь. Он оборачивается к нам, и я тут же опускаю глаза к напитку. Надо же было так расклеиться, чтобы прилипнуть к Жениной груди на те двадцать минут, что мы ждали скорую и ехали сюда. Теперь каждый раз, когда он смотрит, по коже словно проносится муравьиный отряд.

Распахивается широкая двустворчатая дверь, впуская с улицы бригаду скорой. Меня обдаёт ледяным воздухом, заставляя поёжиться. Гущин укрывает мои ноги своей курткой, она довольно лёгкая для поздней осени — альфы слабо ощущают холод — но мне становится немного теплее. Я всё ещё в Андреевом хлопковом лонгсливе, доходящем мне чуть ли не до колен и выглядывающем из-под истончившегося пуховика. Всё ещё грязноватая и растрёпанная после ночи. И всё ещё течная.

На скамейке напротив — мужчина лет двадцати пяти с лонгетой на руке. Даже без запаха я сразу догадалась — альфа. По тому, как раздуваются его ноздри, пробуя воздух на вкус. Как взгляд впивается в меня, оставляя отверстия, и задерживается на единственном открытом участке тела — сцепленных на стаканчике пальцах. Я прячу подбородок в воротник, сжимаюсь на стуле, стараясь уменьшиться или лучше вовсе исчезнуть.

— Слышь, чё вылупился? — не выдерживает Гущин.

— Володь. — Кладу ему руку на коленку, чтобы тот остыл. Не хватало ещё устроить драку.

— Какие-то проблемы? — не отступает он.

— Всё нормально, — уверяю я. Нежелательное внимание преследует меня с самого рождения, и я к нему давно привыкла.

Незнакомый альфа угрожающе поднимается с места, неприязненно взирая на нас. Он точно выше и крупнее Гущина. Под рукой напрягается бедро Володи, словно тот готов вскочить и тут же ринуться в атаку.

— Ты бы омежку свою увёл. И так тошно.

Гущин, игнорируя все мои призывы к миру, также поднимается и встаёт прямо перед мужчиной.

— Чё сказал? — переспрашивает Володя.

Сердце начинает беспокойно ускоряться. Не миновать беды. Но тут на конфликт обращает внимание Фомин и немедленно подходит к нам. Увидев его, незнакомец немного теряет запал: широкие плечи Фомина и кулаки размером с молодой качан капусты отрезвят кого угодно.

— Сказал, зачем ты омегу свою привёл, если у неё течка, — уже менее воинственно повторяет мужчина. — Всем и так плохо, чтобы думать о… — кивает он в мою сторону.

Мне не нравится то, что из-за этих двух баранов нас могут выставить отсюда. Как и то, что мужчина с лонгетой явно принял Гущина за моего бойфренда. Я открываю рот, чтобы их утихомирить, но не набираюсь храбрости сказать хоть что-нибудь.

— Даже не смотри на неё, — огрызается Володя. — Ушёл подальше и не нюхай.

Видно, своим приказом он задел альфу за живое, и у того в гневе ощеривается лицо.

— Ты, малолетка, мне указывать будешь?! Чё притащил её сюда?! Не умеешь с течной омегой обращаться? Показать?

Такого оскорбления Гущин вынести никак бы не смог, и он кидается вперёд. Фомин успевает вклиниться между ними, начинает оттеснять постороннего альфу спиной и толкать Володю подальше.

Мужчина смеётся, продолжая унизительную тираду:

— Подскажешь, как она любит? Сзади? Тяжело, наверное, входить в её маленький ротик?

Незнакомец даже не смотрит на меня, выливая всю эту грязь. Ему нужна не я, он жаждет произвести впечатление на себе подобных, уязвить их и добыть трофей в виде омеги.

— Хватит! — вскрикиваю я, когда Володе удаётся выбросить кулак вперёд и задеть по касательной здоровое плечо противника. — Пожалуйста…

Но никто, конечно, не слышит. Тогда я встаю, кладу куртку Гущина и полупустой стаканчик на стул и направляюсь к выходу.

— Маша! — летит вслед, но я уже толкаю дверь на улицу.

Свежий воздух помогает отвлечься от слов мужчины. Хотя альфы всегда поступают как конченые ублюдки, я всё-таки не робот, чтобы заставить себя ничего не чувствовать. Закрываю глаза, прислушиваясь к стуку дятла в роще больничного городка. Каждая крыша и островок земли — под белым покрывалом. За голыми деревьями виднеется старое двухэтажное здание инфекционного корпуса. На ветку невдалеке садится птичка, стряхивая снежинки. Те опускаются, медленно танцуя и искрясь на солнце.

— Тебе нельзя оставаться одной, — раздаётся голос Володи из-за спины.

— Угу.

Я спускаюсь с заезда для скорой и подхожу к кромке рощи. Позади тихо, словно королевский стражник, ступает Гущин.

— От него такому тону научился? — Беру горсть снега и формирую шарик. Пальцы покалывает от холода.

— Какому?

— Приказному.

Я резко поворачиваюсь и отправляю снежок Гущину в грудь. Он не успевает увернуться, и на однотонном худи остаётся мокрое пятно. Я внутренне ликую. Всегда приятно обыграть одну из альфагадин.

— Ты же тоже нежный под своей жёсткой шкуркой, — передразниваю я его, чтобы он не думал, что я обо всём забыла. — Моя шкурка хотя бы змеиная, а вот твоя — подсосная.

Я не дожидаюсь, пока он сообразит с ответом, и направляюсь вглубь рощи по узкой дороге. Останавливаюсь примерно в центре, возле скамейки.

— Считаешь меня подсосом, да?

— Ага.

Он так долго молчит, что я решаю обернуться.

— Ты мне нравишься, — вдруг признаётся он.

— Конечно, я же омега, — равнодушно соглашаюсь я. — Так уж повелось, что альфам нравятся омеги.

Ни моя личность, ни даже внешность их не волнуют. Предмет интереса — исключительно мой запах и статус, который получает альфа, у которого появилась истинная.

— Я думал обо всём… Вроде поступил плохо… Но всё не мог понять, почему я не раскаиваюсь? А теперь до меня дошло. Я и не жалею. Если бы оказался в прошлом, я бы попытался снова. Отметить тебя. Сделать своей законной парой.

Я невольно делаю шаг назад.

— Стой. Не бойся. Сейчас это не сработает, так?

Я неуверенно киваю.

— То, что ты говоришь, — предательство, — предупреждаю я. — Я же всё могу ему рассказать.

— Уже давно рассказала бы, если бы хотела. Но тебе страшно в конечном итоге остаться с ним один на один. Без меня и без Женька. Всё равно сейчас уже нет смысла тебя метить. — Он подходит и берёт прядку моих волос, задумчиво разглядывая. Клыки в приоткрытом рту медленно и словно механически удлиняются, и я подбираюсь, готовясь броситься бежать. — Но почему-то так хочется. Полный бред.

Он отпускает прядь и достаёт из кармана пачку Camel. Я решаю ненадолго забыть наши ссоры, потому что слюна уже наполняет рот. Володя вкладывает мне в ладонь сигарету.

— Подсос, — усмехается он в нос, делая затяжку. Близко наклоняется к моему лицу, чтобы ветер не смог затушить огонь, и прикуривает мне. — Я и не хочу уходить. Не хочу терять никого из вас. Я никогда не обижу тебя, обещаю. А то, что мне то и дело хочется тебя укусить, — это как… помутнение, это временное. — Он выдувает струйку дыма, засматриваясь на забор вдалеке. — Типа гона. Просто неясное желание, идущее из самой сердцевины, и всё. Разве оно не естественно?

— Н-не знаю, — неуверенно отвечаю я.

— Хорошо, что Илюха тебя не забрал. С нами тебе лучше.

Все, кроме меня, знают, как мне лучше.

— Он только с виду тихоня, — говорит Володя. — На самом деле такой же альфа.

— Какой?

Я опускаю глаза к носкам ботинок и убираю руку в карман, чтобы не выдать, как у меня задрожали пальцы от одного только упоминания Ильи. Он спрятан глубоко внутри. Пробурился, зараза, в мою грудную клетку и при звуке своего имени скребёт ножом гортань. Я не хочу его там.

— Такой, что способен на всё. Ты думаешь, он был шестёркой, да? Ещё одним “подсосом” Андрея? Не.

Он опять замолкает, и мне приходится спросить самой:

— А кем он был?

— Другом, — спустя время отвечает Володя.

— Альфы умеют дружить?

Он покачивает головой, размышляя.

— В стае — вроде того. С остальными — никогда. Потому она и нужна, стая эта, а не только чтобы бет прессовать.

— Тогда Кочетков и ваш друг.

— Мы другое. Поэтому… будь уверена, для Андрея ты самое важное. Он отказался от него ради тебя.

— Никто его об этом не просил. Как и метить меня.

— Это глупо обсуждать. Альфы метят омег — так уж повелось, — повторяет он мою фразу.

Я раздражённо хмыкаю.

— Он всегда поставит тебя вперёд, — продолжает Гущин, — и передо мной, и перед Женьком. Перед родителями, если понадобится. На его месте я поступил бы именно так.

Я хочу узнать последнее.

— Почему Илья сказал, что собрал стаю? Он соврал?

— Сказал, потому что так и есть. Просто ему это всё было неинтересно. Тёрки, влияние, девчонки. Он всего лишь хотел, чтобы от него отстали. Мы все только начинали взрослеть и ничего не понимали. Надо было показать, что ты чего-то стоишь, иначе тебя бы подмяли. У альф типа свои загоны, — усмехается он. — Андрюха, помню, тогда был немного потерян. С его характером он всё время нарывался на проблемы. Илюха воспользовался ситуацией. Для альфы он всегда был очень спокоен, даже слишком. Но, когда вокруг хаос, это, знаешь, подкупает. Главное — он донёс до нас, что необязательно грызться. Можно объединиться. Пока другие альфы собирали вокруг себя бет, готовых лизать им жопы, мы нашли компромисс. Как сильнейшие. Больше нас никто не трогал, даже старшие. Но популярность Илюху никогда не волновала. Всех устроило, чтобы Андрюха был на виду.

— Почему не ты или Фомин?

— Я? Это грязная работа. Даже в тринадцать я это понимал. Тем более с Андрюхой. Свои косяки он должен был научиться разгребать сам. А без него ушёл бы и Илья. Женёк же слишком пацифичный для успешной стаи, это всех бесило. Оставался Андрей.

Выбрасываю окурок в урну. Знание о том, кем был Илья для стаи, не приносит облегчения или радости. Главное — он не врал, не люблю лжецов. В глубине я надеялась, что Володя откроет мне страшную тайну, обличит Савельева, чтобы красивый образ Ильи покрылся трещинами и со временем рассыпался, сделав меня свободной. Но ничего.

— Что ещё ты слышала? Знаешь… Не думай, что всё, что тогда сказал Андрей, — правда, ладно? Про дырку там и… всякое такое.

— Ничего, я привыкла, — мрачно отвечаю я.

Привыкла, что я инструмент в спорах, как сегодня. Что никого не волнуют мои чувства. То ли от переизбытка эмоций за утро, то ли от усталости и недосыпа, то ли от того, что просто накопилось, я не выдерживаю и всхлипываю. Отворачиваюсь, чтобы утереть лицо.

— Маша, — расстроенно зовёт Володя. — Не плачь.

Он притягивает меня и заворачивает в свою куртку, прижимая к мягкому худи с горьковатым ароматом. Может и правда скоро его гон? Запах стал капельку приятней.

— Ну ты чего? — Гущин поглаживает меня по спине. — Хочешь, я тебя покатаю?

— Что?

Пятки неожиданно отрываются от земли. Меня поднимают вверх, пока я не встречаюсь лицом к лицу с альфой.

— Держись, — предупреждает он, а в следующую секунду резко поворачивается, и мои ноги взлетают.

Я обхватываю его шею и зажмуриваюсь. Он кружит меня, и всё сливается в серо-белые полосы. Приятно не ощущать веса, плыть сквозь пространство, как в космосе. Я молчу, но вот Володя зачем-то негромко смеётся — ощущаю, как вибрирует его горло.

Потом он ставит меня на заснеженную скамейку.

— Ну и зачем? — скептично интересуюсь я.

— Зато теперь ты улыбаешься.

Я мотаю головой и изо всех сил пытаюсь выгнуть уголки губ в обратную сторону, чтобы не показать, что Володе правда удалось сделать меня чуточку менее несчастной. Но ничего не выходит.

Он поворачивается ко мне спиной и командует:

— Залезай!

— На тебя? Я… я испачкаю тебя, — придумываю я отговорку.

Но явно не слишком удачную, ведь он фыркает с таким видом, будто это самая неважная вещь, которую только можно было упомянуть.

Володя помогает мне забраться на себя. Берёт меня под коленки, а я обхватываю его шею, стараясь не задушить. Хотя почему бы не попробовать, раз есть возможность?

Ох, отсюда всё выглядит иначе. С такой высоты я ощущаю себя настоящей великаншой, шагающей по своим владениям. Гущин сворачивает с дороги и направляется в глубь рощи.

— Как в “Сумерках”, — выдыхаю я.

Меня посещает дежавю, и я хватаюсь за альфу крепче, чтобы прогнать это чувство.

— Готова?

— К че… — не успеваю я договорить, как Володя срывается с места и бежит вперёд. Я визжу, забыв, что в таком месте лучше не шуметь. Моя попа подскакивает, и я только сильнее сжимаю не то плечи, не то шею Гущина, пока он несётся мимо стволов. На уроках физкультуры для альф не просто так отдельные нормативы. Даже со мной за спиной он мчится как конь, умудряясь лавировать между деревьев.

Заливаюсь смехом. Когда я так резвилась в последний раз? Словно что-то из прошлой жизни. До Кочеткова и даже до аварии.

Вся роща уже в наших следах. Я прижимаюсь обветренным носом к горячей шее Володи, чтобы согреть лицо. Но тут вдруг всё резко обрывается, и мы кубарем летим на землю. Я проезжаюсь плечом по снегу, еле успев укрыть руками голову.

— Маша! Господи, ты жива?!

Я с кряхтением переваливаюсь на спину.

— Да.

— Я корягу не заметил. Прости.

— Ты придавил меня.

— Ой. — Он приподнимается и убирает из-под себя мою ногу.

Благодаря палой листве и слою снега, хотя пока и небольшому, падение оказалось лёгким.

Володя тоже перекатывается на спину, рядом со мной. Кажется, я запыхалась даже сильнее, чем он. Сквозь голые ветви виднеется голубое небо.

— Довольно красиво, — замечаю я.

На самом деле после месяца заточения — очень красиво. На краю зрения Гущин согласно кивает, будто не решаясь нарушить тишину, потому что его тоже завораживает картина. Хочется прикрыть веки и уснуть под шёпот ветра.

— Маша? Ты чего, спишь? — мягко смеётся Володя, опираясь на локоть и смотря на меня сверху.

На секунду я и правда провалилась в сон.

— Я не выспалась, — оправдываюсь я, с трудом ворочая языком. Я так устала.

— Я знаю. — Голос Гущина становится ниже и спокойнее.

— Я всё ещё сплю?

— Может быть.

Лицо Володи почему-то приближается. На волнистые каштановые волосы налип снег, сделав Гущина похожим на тортик с белой глазурью. Меня это смешит, и я слабо улыбаюсь. Чужая ладонь оказывается под затылком. Такая же тёплая, как весь альфа. Движения, звуки — всё медленное и расслабленное, словно во сне.

— Всё твои феромоны. — Я дотрагиваюсь до щеки Володи, проводя пальцем вниз, до шеи, что обнажилась под воротником до самых ключиц и стала вдруг такой притягательной.

— Ты же просила их не использовать.

Я изумлённо поднимаю брови, и в этот момент его рот накрывает мой. Я ошеломлённо распахиваю глаза, резко втягивая воздух. Но Володя так осторожно и чувственно обхватывает мои губы, что рука сама зарывается в его влажные от снега пряди. Запах альфы размягчается, точно у моего истинного.

В этом поцелуе нет грубости, нет неуместной властности, он приятен сам по себе. Как массаж или тёплая ванна. Я позволяю Гущину ласкать мои губы, без вторжения языка и других пошлых действий, пока ладонь альфы покоится под моей головой.

Он отрывается от меня, и моя рука выскальзывает из его волос. Нос и щёки Володи мило раскраснелись, а взгляд чуть заволокло пеленой. Он прислоняется лбом к моему, выравнивая дыхание, а потом чуть отодвигается.

— Уже поздно, — говорит он слегка резковато.

— Сейчас утро.

— Я об этом. — Он садится, коротко и с неприязнью дотрагиваясь до того места, где находится одна из моих меток.

Что за глупости? Теперь он вспомнил, что я помечена? Когда грозился меня трахнуть в следующий гон, даже не думал о таком. Я настойчиво пытаюсь притянуть его обратно. Может, мне хочется сделать больно Кочеткову, а может, просто забыться и вернуться на мгновения назад, когда Володя так нежно меня целовал. Но он не поддаётся и отстраняется, становясь совсем уж мрачным, что на него вообще не похоже.

— Я не понимаю, — мотаю я головой.

Он встаёт и подаёт мне руку, помогая подняться. Потом отряхивает от снега мою куртку и джинсы.

— Если ты когда-нибудь подумаешь, — говорит он, — что есть альфы, которым нравится смотреть, как их омегу лапает другой, знай, что ты ошибаешься.

Горло неприятно першит от обиды. Ощущение, будто меня только что оскорбили. Да и пожалуйста! Не могу больше терпеть этот цирк с мальчишескими разборками. Я разворачиваюсь на пятках и шагаю в сторону далёкого забора. Пошёл бы этот Гущин куда подальше!

— Чёрт, Маша! Хватит убегать! — Он грубо хватает меня за руку. Я выдёргиваю её с силой — запястье запоздало обжигает болью.

— Ты сам меня поцеловал! А теперь… — в голове творится такой бардак, что я с трудом могу выразить мысль, — пытаешься вызвать во мне вину?

— Я не хотел вызвать в тебе вину.

— Как будто я верчу мужиками, как мне хочется?!

— Да нет же!

— Да ни один из вас мне не упёрся!

— Послушай!

— Отстань от меня. Я хочу домой.

Володя тяжело вздыхает. У меня подрагивают губы, как будто я вот-вот разревусь. Достало плакать по каждой мелочи. Я стала совсем ранимой.

— Я говорил о компромиссе, помнишь? — тихо произносит Гущин. — Он во всём. В ключах от квартиры, во взаимном уважении. И в тебе.

Не хочу слушать о том, какую новую классную иерархию придумали альфы. Все они просто достали.

— Раз тебе так мало любви, найди кого-нибудь ещё! Не сошёлся на мне свет клином!

— Я… не могу, — медленно отвечает Володя. — Такое ощущение, как будто я не способен.

— Откуда у альфы такая низкая самооценка? — горько усмехаюсь я.

— Это не самооценка. Говорю же, ощущение. Ты сама разве не доверяешь своим инстинктам?

— Да у меня их нет! — порывисто выкрикиваю я. Впервые я это ясно поняла. Осознала нашу с альфами разницу. Ту, что не только в теле, но и в голове. Ведь я до сих пор не познала свой инстинкт. Ни после того, как получила метку, ни после течки. Его просто не существует.

— Ладно, я… забыл, — понуро говорит Володя. — Пойдём лучше.

Мы возвращаемся в больницу, больше не обменявшись ни словом.

— Чего это она мокрая вся? И ты тоже, — шепчет Фомин Гущину, как будто меня здесь вовсе и нет. — Ты опять? — с видом разочарованного родителя упрекает Женя.

— Слушай, отвали, — осаживает того Володя.

— Замёрзнет просто…

Володя рассерженно поджимает губы.

— Я не замёрзну, — уверяю я, потупив глаза к коленкам.

— С ним сейчас врач беседует, — Фомин меняет тему. — Скоро можно будет его увидеть. Я́ пойду, раз вы оба… выглядите странно.

— Нет. Всё равно он сразу Машу позовёт, — фыркает Гущин, — пускай она идёт.

Мы поднимаемся на лифте на пятый этаж. В холле Володя падает в глубокое кожаное кресло советских времён, явно не собираясь двигаться с места ещё минут десять. Фомин указывает мне на палату и провожает взглядом, чтобы удостовериться, что я поняла правильно.

Из-за приоткрытой двери доносится голос, вероятно, доктора.

— Вы выбрали слишком жёсткую программу, — произносит он. — Вам нужно восстановиться, хотя бы месяц, а лучше и больше. Потом запи́шитесь на прием, вам подберут подходящие контрацептивы.

Я морщусь и от упоминания контрацептивов, и от подчеркнуто учтивого тона мужчины. С альфами всегда так сюсюкают? Представляю, какой чудесной была бы моя жизнь, если бы люди просто относились ко мне с таким же уважением, какое, не задумываясь, проявляют ко всем альфам.

— Позвонить вашим родителям?

— Нет, я сам. — Голос Кочеткова непривычно тих, но интонация уверенного в себе индюка всё ещё узнаваема.

Если бы на месте Андрея была я, меня бы даже не спросили, а позвонили сразу. Разве что не родителям, а истинному — теперь он главнее любых родственников.

— Выздоравливайте, — желает доктор.

Его шаги приближаются, и я чуть отступаю. Из палаты выходит немолодой мужчина, и я неловко здороваюсь, но он, не заметив меня, направляется мимо. Я заскальзываю внутрь. Когда взгляд Андрея улавливает мою фигуру, его хмурое лицо вмиг разглаживается, являя мне природную красоту, но спустя всего секунду вновь возвращается к серьёзному и задумчивому выражению, будто Кочетков вспоминает, где находится.

Он лежит полусидя, накрытый простынёй до груди, с оголёнными плечами, а из вены на руке торчит катетер, подсоединённый к капельнице. Андрей ёрзает, пытаясь устроиться поудобнее. Наверняка ему неприятно казаться слабым, а мне доставляет удовольствие наблюдать его таким раздавленным. Перебираю идеи, как бы его побольнее уколоть, но, как назло, ничего толкового придумать не могу. Возможно, на сегодня Кочеткову достаточно. Я, в отличие от него, лежачих не бью.

— Иди домой, — негромко говорит он. — Позови Женька и подожди снаружи с Володей. Они тебя отвезут.

Я киваю, радуясь, что мне не нужно здесь задерживаться, и уже разворачиваюсь, чтобы уйти, как Кочетков окликает меня по фамилии.

— Стой. Подойди.

Что ещё? Я с опаской приближаюсь и останавливаюсь в полуметре от кровати.

— Ты валялась в снегу. — Это даже не вопрос, а сухое утверждение.

— Я не буду оправдываться, — складываю я руки на груди.

Что он мне сделает, прикованный капельницей и передозом к койке? Но он тут же с ничуть не утраченной скоростью рефлексов ловит моё запястье.

— Эй! — вскрикиваю я. Для полудохлого парня он сжимает совсем не слабо.

— Ты была не одна?

— Пусти! — Моё недовольство скорее похоже на протест обиженного ребёнка, чем на требование.

Почему он спрашивает? Какого ответа ждёт? Я быстро пытаюсь найти правильный вариант.

— На улице опасно, пока у тебя течка, — напоминает Кочетков, и я слегка расслабляюсь, поняв, что именно его волнует.

— Не начинай, — закатываю я глаза.

— Отвечай.

— С Володей.

— Он обидел тебя?

— Что? Нет! — ошеломлённо восклицаю я. — С чего бы?

— Точно?

— А что? Убьёшь его, как обещал? — иронизирую я.

Пальцы Андрея размыкаются и выпускают меня. Он откидывается на подушку, а я делаю шаг назад.

— Я бы не сказал тебе, что я с ним сделал, — заявляет Кочетков. — Иначе ты будешь винить себя.

Я чувствую потребность разрядить обстановку и… прикрыть Володю? Я даже не уверена, что последнее так уж нужно. Он и правда меня не обидел, раз Кочеткова тревожит только это.

— Всё хорошо. Мы просто вышли на улицу. Я давно не гуляла.

— Ладно, — сухо соглашается Андрей и разрешает мне наконец уйти.

На такси меня доставляют до дома, ответив отказом на предложение выйти чуть пораньше и прогуляться, и передают из рук в руки, как ребёнка, деду.

Эту прекрасную неделю я провожу в одиночестве, если не считать деда со своим громким телевизором и Кочеткова, каждый день звонящего на домашний или сотовый. В последнем случае он всегда просит пригласить деда “поздороваться”, как будто я не понимаю, что все эти уловки лишь для того, чтобы удостовериться, что я смирно сижу под замком.

Диалог всегда до крайности скучный. “Как дела?” — “Нормально.” “Ты поела?” — “Ага.” Будто он ведёт пальцем по бумажке с анализом и сверяет каждый показатель на соответствие норме. Вчера для разнообразия на его вопрос о еде я ответила, что настолько одичала без внешних контактов, что голыми руками поймала в кухонной тумбе таракана и тут же его сожрала, а потом меня долго пучило, и деду пришлось открыть все окна. Так я впервые за неделю ощутила свежий уличный воздух. Кочетков молчал, выслушивая мой трогательный рассказ о трудностях бытия в неволе, достойный, без сомнения, хотя бы школьного сочинения. “Твои методы выживания всё совершеннее, — прокомментировал он. — Но, пожалуйста, питайся теми продуктами, что я тебе заказываю”. Я фыркнула, подумав, что стоило добавить больше драматизма, раз уж Кочетков не впечатлился. Андрей вымученно вздохнул и пошёл дальше по любимому списку. “Сделала домашку?” — “Десять штук.” “Во сколько спать?” — ”В час революции!” И так далее — в вопросе контроля Кочетков абсолютно неутомим.

Громко и противно пищит домофон. Я поднимаю глаза от главы про деление клетки, только теперь поняв, как далеко от учёбы убежали мои мысли.

— Открой! — орёт дед, намертво прилипший к политическим дебатам двух толстых полулысых дядек.

— Ключи? — протягиваю ладонь.

Дед раздражённо суёт пальцы в карман, не отрываясь от экрана, и передаёт мне связку. Шаркая тапками, плетусь в прихожую — дед шикает, призывая сохранять тишину. Я отпираю дверь, и в руки падает тяжеленный пакет из ближайшего сетевого магазина и тянет меня к полу. Кочетков не предупреждает, когда закажет доставку. Зачем? Я ведь всегда дома. “На чьи это деньги?!” — визжит мужик из телевизора. Обсуждают, кажется, проект новой дороги из города. Но я задаюсь тем же вопросом по отношению к Кочеткову. Тащу пакет на кухню, бухаю на табуретку и борюсь с узлом из полиэтиленовых ручек. Альфы не просят помощи. И это единственное, за что им можно выразить уважение. Если бы Кочетков принялся ныть о проблемах и требовать утешения, я бы уже давно проткнула карандашом барабанные перепонки, только чтобы не слышать. Поэтому я уверена, что деньги его собственные. Помню, летом он работал на стройке частного дома для одной шишки градообразующего предприятия. И каждый день, после физнагрузок накаченный тестостероном, как футбольный мячик, ошивался у моих окон и подъезда. В это лето я редко выходила на улицу.

Что тут у нас? Замороженные котлеты, ого. Я их просила, устав от пресной курицы, но Кочетков всё твердил, что в них слишком много жира. Странно, что он решил мне уступить. Предновогодний подарок? Дальше брикет мороженого и целых три шоколадки. Неужели рассчитывает меня подкупить? Может, правда боится, что я сижу на тараканьей диете? Следом находится кое-что вообще нетипичное — маленькая мягкая игрушка в виде пятнистой коровы. Совсем, что ли, расчувствовался на больничной койке? Вдруг среди продуктов обнажается краешек белой коробочки. Я подцепляю его пальцами и вытаскиваю коробку на поверхность. Чёрт возьми, это телефон! Я чуть не вскрикиваю от удивления и зажимаю рот ладонью. Гашу в себе порыв побежать рассказать дедушке. Но моя радость длится недолго — быстро замечаю, что упаковка уже вскрыта. Кочетков наверняка успел в нём покопаться и установить какое-нибудь следящее приложение. С чего бы ещё такая щедрость? Я вытряхиваю поддон, верчу в руках чёрный камушек смартфона. Внезапно экран зажигается, раздаётся короткое бульканье уведомления — я подпрыгиваю на месте от неожиданности. Помилуй, богиня! Всё ещё пытаясь прийти в себя, открываю шторку и вижу сообщение с незнакомого номера.

“Отключи звук.”

Отчего-то сердце принимается биться чаще, а кожа начинает гореть от волнения. Грёбанные жирные котлеты вместо филе. Мороженое и куча шоколадок. И корова. Нет. Этого не может быть. Я пытаюсь задушить в себе любую надежду, но следующее сообщение выталкивает у меня почву из-под ног.

“Я так скучал.”

“Илья?”

Глава 17

— Я хочу на улицу.

Её голос выдёргивает меня из мыслей.

— Что? — автоматически переспрашиваю.

Я перекидываю ногу на ногу, и раритетный стул скрипит так, будто вот-вот развалится. Пыльный запах настенного ковра из зала словно застрял в ноздрях. Не люблю это место. И то, что моя пара обитает именно здесь, причём без меня, неправильно. Я всё кручу в голове, как нам устроиться отдельно, попутно не похерив все планы на жизнь.

— Опять замечтался о крепких ягодицах физрука?

Я невольно морщусь от её подкола.

— Мечтаю о том, как засну с тобой в одной постели.

Ответ получился чересчур лиричным, даже Кукушкина слегка заминается и отводит глаза. Чтобы забить паузу, я тянусь к стопке тетрадей и беру верхнюю. Взгляд цепляется за фамилию на обложке, и я стараюсь перелистнуть страницу побыстрее. Фамилию, разумеется, можно сменить, но хочется какой-то торжественности, что ли. Ради такого можно дождаться свадьбы. Оценки у Кукушкиной неплохие для нашего болота СОШ №2. Я вдруг ощущаю нечто вроде гордости. Чёрт, словно папаша какой! Я небрежно кидаю тетрадь на стол.

— Так что ты говорила?

Я всё прекрасно понял, но ещё надеюсь, что Маша стушуется перед прямым вопросом или передумает.

— Гулять, — коротко отвечает она, смотря в учебник с такой ненавистью, словно тот совершил вендетту над её семьёй.

Я гляжу за окно, на опускающиеся сумерки и не сдерживаю недовольного смешка. Откидываюсь на спинку стула — тот снова противно скрипит — и отрезаю:

— Нет.

Кажется, исчерпывающе.

— Я хочу выйти! — звонко вскрикивает Маша.

Её внезапная ярость стегает меня по щеке, словно розгой. Сегодня Кукушкина слишком быстро сорвалась, и это меня чуть настораживает. Я планировал, как всегда, сначала полчаса играть в её любимую почемучку. Затем ещё полчаса торговаться, пока на стекле не проступят наши отражения, и тогда с досадой сказать: “Видишь, малыш, уже поздно, давай в другой раз”.

— Когда ты так полюбила прогулки?

— Когда ты запер меня здесь с грёбанным дедом и его телеком!

— Он опять что-то сказал? — Если это будет как в прошлый раз, клянусь, я переломаю все его дряхлые кости и увезу её наконец из этого совкового филиала ада, как и предупреждал старого урода.

— Нет.

Я внимательно слежу за её лицом и вслушиваюсь в запах, чтобы успеть распознать ложь. Кукушкина закрывает тетрадку и откладывает ручку.

— Ты закончила?

Она не отвечает, встаёт и пересаживается на кровать, прислоняясь спиной к стене и подтягивая ноги. Достаёт телефон, и из слабых динамиков начинают доноситься чужие голоса. Она быстро перелистывает короткие видео, не досматривая их даже до середины.

Видимо, суточный лимит разговоров исчерпан. И она явно раздражена.

Я запрокидываю голову и без интереса разглядываю потолок, на котором местами осыпалась побелка.

Ненавижу, когда всё заканчивается так. Хотя я ничего плохого не сделал, что-то в животе принимается неприятно ворочаться, требуя загладить вину. Но с тех пор, как познакомился с гоном, я знаю только один способ. А сейчас это точно не вариант.

— Что ты так прицепилась к этой улице?

Молчание.

Вдруг меня охватывает желание, как прежде, подойти к ней и вырвать телефон из рук, заставить ответить мне. И я даже выпрямляюсь на стуле, готовый встать, но через миг тело бессильно обмякает. Я не могу…

Браслет показывает только три часа дня, но из-за декабря всего через полчаса будет уже темно.

— Давай завтра, окей? Сейчас уже поздно. — Мысленно скрещиваю пальцы, чтобы Маша поверила и успокоилась на сегодня.

Всё моё существо сопротивляется тому, чтобы выпустить её наружу. Я тру лицо, пытаясь избавиться от навязчивого страха. Воображение рисует любопытные взгляды альф и даже бет, то, как до их носов долетает аромат моей омеги и на секунды остаётся в чужих лёгких. Но главная причина всё равно в другом. И она живёт в соседнем дворе.

Кукушкина встаёт и направляется к двери — я машинально ловлю её за руку. Не выношу, когда она ускользает в тишине.

— Куда ты?

— В ванную.

— Сходи попозже. — От предчувствия скорого расставания сердце словно стискивает плоскогубцами.

Она сверлит жгучим взглядом сжатые на её руке пальцы. Глаза Кукушкиной незаметно краснеют.

— Дай мне побыть одной. В своём доме, — она говорит низко и еле слышно, будто через мгновение расплачется.

— Ладно, одевайся, — слова вылетают прежде, чем я успеваю их обдумать.

— Я не хочу.

Она выдёргивает руку из ослабшей хватки и распахивает дверь комнаты. Тогда ноги сами выталкивают меня, заставляя вскочить и перекрыть Кукушкиной дорогу. Знаю, что в ванной она проведет не один час, выплакивая слёзы в потоки душа, до тех пор, пока я не скроюсь из квартиры. Разве мне не плевать, чего ей хочется? И раз омеге так нужно пореветь, кто я такой, чтобы мешать? Эти мысли из прошлой жизни возникают автоматически. Но сейчас они… отвратительны? Меня вновь что-то корёжит изнутри, в виски бьёт вспышка боли. Чудесный запах истинной чуть исказился из-за гнева и печали. Я должен всё исправить.

— Нет. Одевайся.

Она не двигается с места, и тогда мне приходится подвести её к шкафу.

— В чём ты ходишь? — Я перебираю вещи, раскиданные в беспорядке по полкам.

— Я не хочу, — повторяет она, но уже менее уверенно.

— На. — Пихаю ей какие-то тёплые штаны и свитер. — Одевайся, иначе я сам тебя одену.

Она недолго мнёт кулёк одежды, а потом начинает медленно расстегивать молнию толстовки. Неужели это та легендарная подчиняющая воля альфы? Я складываю руки на груди и наблюдаю за неохотными движениями Кукушкиной. Никакая это не воля — настырность обыкновенная.

Края толстовки расступаются, оголяя хрупкие ключицы. Я закусываю щёку изнутри оттого, с каким отчаянием мне вдруг захотелось наклониться и обхватить их губами. Сжимаю кулаки, вслушиваясь в свой пульс. Думал, после метки станет проще, но всё вышло наоборот. Я превратился в гранату с выдернутой чекой, готовую взорваться в любую секунду от первого порыва ветра. Инстинкт шепчет, что я должен упасть на колени, задрать её майку и стянуть ненужные лосины. Найти уже правильное место для своего рта, которым сказал ей столько мерзкого.

Кажется, Маша только сейчас вспоминает, что рядом я. Заметив мой взгляд — он точно красноречив — она прикрывается и просит меня выйти. Её пробуждение и меня выводит из кумара желаний. До боли обидно, что мне запрещено увидеть истинную хотя бы в нижнем белье. Наверное, оно и к лучшему, раз один вид обнаженных ключиц вызывает во мне столько эмоций, без гона и течки. Очевидно воздержание не идёт мне на пользу.

— Я жду тебя на улице, — выдавливаю я и скорее выметаюсь из комнаты, пока Кукушкина не опустила глаза к тому, что пониже лица.

На свежем воздухе думается свободнее. Но без аромата пары голова пустеет, становится безжизненной и угрюмой, как гнездо улетевших на зимовку птиц.

Я осматриваюсь по сторонам, стараясь подметить любые потенциальные угрозы. Дорога к дому ведёт в тупик. Возле помойки ошивается подозрительный тип, но быстро скрывается. Чёрт, я зря оставил Кукушкину одну. Там столько квартир, что в какой-то точно есть свободный альфа. Я уже собираюсь вернуться, но слышу, как в подъезде шуршат тихие шаги, а потом выходит Маша. Вид её поношенной зимней куртки заставляет меня самого поежиться от холода. А значит, надо снова найти деньги и купить ей новую. А пока — не соваться на эту сраную улицу и сидеть в тепле.

В глаза бросается уголок приоткрытой кожи на её шее, и я тянусь поправить шарф. Она отстраняется от моих рук, дёрнув плечом.

— Где варежки? — спрашиваю я.

— Так нормально.

Как же мне всё это не нравится. Закономерно стало темно. Я беру её ладонь в свою, пропуская мимо ушей ворчание. Это ради безопасности. Снег приятно хрустит под ногами, мы сворачиваем на главную улицу. Перед Новым годом все витрины украсили огнями, а деревья вдоль дороги нарядили голубой гирляндой. Наверное, лишать Кукушкину праздничного настроения было немного несправедливо, особенно после такой долгой и мрачной осени.

Маша ведёт меня во двор и садится на заледеневшие качели. Прячет кулаки в рукавах и хватается локтями за поручни, смотрит на меня выжидательно. Я лениво толкаю качели.

— Сколько энтузиазма!

Я толкаю сильнее.

— Чтобы ты знал, Кочетков, нормальные пары так и развлекаются.

— Нормальные пары неплохо проводят время и дома.

— Ты снова строишь из себя обиженку?

Стискиваю зубы. Я всего лишь хочу, чтобы эта дуреха была в безопасности. Чего в этом ужасного?

— Так тебе не хватало школьной романтики? — спрашиваю.

— Это так плохо? Желать заботы, а не унижений?

— Я мало о тебе забочусь? — Качели резко скрипнули от моего толчка, и Кукушкину мотнуло в сторону.

— Забей, — бессильно выдыхает она.

Маша спрыгивает с качелей на ходу, но я успеваю её поймать и прижимаю к себе. Она ведёт носом, будто принюхивается к моей куртке, но быстро выпутывается из объятий и, пряча ладони в карманах, отступает на шаг.

— Пора, — сообщаю я.

Она даже не спорит, хотя мы только вышли. Мы возвращаемся на улицу.

— Хочу ёлки посмотреть. На площади, — говорит Маша. — И всё.

Язык, поистине враг мой, не поворачивается отказать. Я соглашаюсь, и мы идём к площади, но уже через полминуты я жалею: из магазина подарков со смехом вываливаются одноклассники. Ника Гойденко, бывшая подружка Маши, и Егор Столяров, главный утешитель женских разбитых сердец, о котором бродят слухи, что он той самой ориентации. Я хочу пройти мимо, но Кукушкина встаёт как вкопанная и дожидается, пока те не спустятся с крыльца.

Гойденко и Столяров замирают, с лиц сползают улыбки.

— Привет, — произносит Кукушкина непривычно тонким голосом.

Ситуация настолько нелепая, что я не сразу понимаю, что Маша снова отпустила меня и спрятала руку в карман. Я возвращаю её ладонь.

В распахнутых Никиных глазах отражается блеск голубой гирлянды, а на щеке лежит блик жёлтого света из витрины. Мне никак не удаётся прочесть её эмоции на грани удивления и ужаса. Я уже собираюсь увести Машу, но вдруг Гойденко всхлипывает:

— Маша! — и, послав мне короткий предупреждающий взгляд, бросается к омеге и прижимает её к себе. Кукушкина неуверенно обнимает в ответ.

Теперь, когда Маша моя, ревность к кругу её близких поутихла. Это радует.

— Почему не пишешь? — Ника утирает перчаткой веки.

— Да я… Я напишу.

Я-то знаю, что не пишет она потому, что не хочет, чтобы я подглядывал в чат. Или потому что думала, что её позабыли.

— Ты вышла замуж?

Никин вопрос вводит меня в ступор. Ну разумеется, нет. Кукушкина ведь даже не совершеннолетняя, куда ей замуж? Беты вечно пихают свои нормы в любую щель, не понимая, как всё устроено. Метка значит больше, чем какой-то брак, даже название которого намекает на его ущербность. Хотя, может, он и не так плох. Для бет, но не для альфы и омеги. Метка не отливает золотом кольца на пальце, она сокровенна и спрятана под одеждой, как самое неприкосновенное. Не удивительно, что омегам даже не меняют фамилии после укуса. Связи не нужны цацки, не нужна общая фамилия, не нужна фотосессия в одинаковых белых джинсах и футболках, чтобы сунуть каждому под нос: теперь мы офигеть какая парочка. И всё для того, чтобы разбежаться через год-другой. Видать, развлечение у бет такое. Я не святоша, чтобы их осуждать, скорее это просто смешно. Но связь — другая. Она просто есть внутри нас. Каждое мгновение.

— Нет, не вышла, — отвечает Маша, ничуть не смутившись. Вероятно, это только я отвык от общения с бетами. — Я бы тебя пригласила, ты чего?

— А м-можно?

Я еле подавляю раздражённый вздох от очередного наивного вопроса. И, пока девочки болтают, наблюдаю за Столяровым, что тактично остался на расстоянии нескольких шагов. Он, конечно, пытается делать вид, что его совсем не волнует угроза со стороны альфы, когда рядом истинная пара, а я, так и быть, сделаю вид, что верю, будто бы Столярову совсем не интересны девушки и он просто отличный друг.

Машины щёки разрумянились на морозе, и она стала выглядеть менее болезненной. Такой она была много месяцев назад. Вот бы прикоснуться, ощутить кожа к коже ту прежнюю силу, которой дышало тело омеги и которая так скоро иссякла.

— Ник, опаздываем уже, — окликает Егор.

Лицо Маши вмиг тускнеет, отчего-то заставляя и меня затосковать. Она уже замерзла и начала подрагивать, но я всё равно решаю не встревать.

— Блин, а он не подождёт? — обращается Гойденко к Столярову.

— Нет, не подождёт.

Ника хмурится.

— Мы к Димке Беспалову на день рождения, — объясняет она. — Он коттедж снял, а друг Егора подвезет.

— Ого, — без энтузиазма подхватывает Маша. — Тогда бегите.

— Напиши мне обязательно! — Гойденко снова обнимает Машу, но на этот раз очень быстро — Столяров уже вцепился в Никин рукав.

Они идут прочь, Ника то и дело оборачивается. Мы всё смотрим им вслед, пока я внезапно не вспоминаю, что Кукушкина, должно быть, совсем околела.

— К ёлкам в другой раз. — Я беру её руки и дышу на них паром, прячу целиком в своих ладонях. Её пальцы стали ледышками. И почему я не настоял на варежках?

Лицо Кукушкиной кажется понурым, несмотря на встречу со старой подружкой.

— Тоже на вечеринку хочешь? — предполагаю я полушутя-полусерьёзно.

Она мотает головой, потом пожимает плечами. Я отпускаю её руки. От такой двоякой реакции внутри скребётся обида.

— Что мне там делать? Они напьются через час, и будет даже не с кем поговорить.

— Потанцевать? — зачем-то предлагаю я, как будто уговаривая.

— Я не умею.

— Это не важно, главное, чтобы нравилось. Хочешь, съездим туда? — я вновь очень поздно прикусываю язык.

Маша поднимает на меня изумленный взгляд, явно не веря в то, что я мог такое сказать. Да и кто бы поверил? Выводить её в свет страшно, но во мне появился зачаток и другого чувства, пока не изученного. Хочу, чтобы все знали, что Маша отныне и навсегда моя пара. Проорать бы это над городом, стоя на крыше многоэтажного дома и держа её ладонь в своей. Чтобы она смеялась во весь голос над тем, какой я дурак. Кажется, это было в каком-то бетском фильме. Не такие уж они и идиоты всё-таки.

— Ты опять планируешь какую-то гадость? — спрашивает Кукушкина. — Если да, я откажусь.

Я хватаю её за руку и направляюсь с Машей во дворы. Школьной романтики, значит, не хватало? Я печатаю на ходу сообщение Женьку, а потом Володе. Здесь, у нашей школы, все, кроме меня, так и живут в соседних домах.

— Что случилось? — беспокоится Маша.

Я веду нас между заборами двух детских садов. Тут темно, но зато это кратчайший путь. Уже скоро мы оказываемся перед сталинкой с двумя подъездами. Мы поднимаемся на второй этаж, и я звоню в квартиру.

— Ты издеваешься?! — открывает дверь Володя. — Я ливнул из-за тебя! — И тут же отвлекается: — Привет, Маша.

Я пропихиваю его внутрь, заводя за собой Кукушкину.

— Ты реально променял кучу пьяных беток на катку?! — недоумеваю я.

То, что он был в курсе, я не сомневаюсь. У него на вписки нюх, как у гончей.

Только сейчас я замечаю вытянувшееся лицо его альфа-бати, который от моей реплики даже жевать перестал. Он с усилием проглатывает кусок. Я стряхиваю кеды и прохожу к нему на кухню, чтобы поздороваться.

— Здрасьте, — протягиваю руку.

— Приветствую, Андрей, — пожимает он её.

Маша всё мнётся в прихожей, пока Володя с интересом рассматривает омегу, словно редкий скинчик.

— Чё стоишь? — выкрикиваю в коридор. — У тя пять минут!

— Блин, ты о чём думал вообще? — ломается Володя, но всё же скрывается в комнате, чтобы переодеться.

Я прохожу в зал. Квартира хоть и старая, а уютная. Мать Володи, высокая худощавая бета, делает с его семилетней сеструхой уроки. Алиска поворачивается на звук шагов и тут же вскакивает. Подбегает ко мне и принимается радостно прыгать, почти как щенок. Но слишком близко всё равно не подходит — знает, что схватить могу. Наталья Даниловна раздражённо цокает.

— Здрасьте, — говорю я.

— Здра-а-асьте, — она осуждающе растягивает слог. Сразу хочется начать оправдываться. Это у неё учительское.

Алиска тянет мою кофту и тут же отдергивает руку, хохоча. Испытывает терпение, козявка. Здесь надо выждать момент. Я притворяюсь, что не замечаю её, пока рассказываю Наталье Даниловне, куда мы “намылились на ночь глядя”, и уверяю её, что, кончено же, прослежу за “этим оболтусом”. Алиска снова хватает мою одежду. Тут я делаю выпад и ловлю её за плечо, прижимаю к животу и тру неистово её шоколадную макушку. Волоски встают дыбом. Алиска весело взвизгивает и выпутывается.

— Хочешь, кое-что покажу, а? — склоняюсь к ней.

— Что? — с неприкрытым любопытством спрашивает Алиска.

Я шепчу ей на ушко ответ, и карие глаза вспыхивают безудержным интересом.

В прихожей Маша так и стоит у двери, сцепив пальцы и водя рассеянным взглядом по стенам.

— Ах!.. — вскрикивает Алиска, прикрывая ладонью рот.

Маша замечает её и неуверенно делает шаг назад. Девочка подходит ближе и старается принюхаться.

— Странная, — делится со мной Алиска. — У меня в классе не такая.

— Твоя мелкая ещё, — объясняю я.

— Ты правда омега? — спрашивает Алиска, как будто не доверяя моим словам.

Маша коротко и серьёзно кивает, ни на секунду не позволяя улыбке проступить на губах.

— Как тебя зовут?

— Маша, — бурчит Кукушкина.

— Вова рассказывал о тебе! — вспоминает Алиска.

Маша насупливается, начиная напоминать ощетинившегося ежика.

— Ладно, беги к маме. — Я подталкиваю Алиску в комнату.

— Не хочу-у-у, — канючит та.

— Давай, давай! — мне приходится легонько шлепнуть её по спине. — Иначе расскажу маме, что ты воруешь конфеты, — шепчу я.

— Ничего я не ворую!

— Воруешь, Володя всё видел, — вру я.

— Он не ви-и-идел! Он точно не видел! — возмущается она.

Это был выстрел в воздух, но я угадал. Я победно улыбаюсь, а Алиска наконец понимает, что выдала сама себя. Она корчит сердитую рожицу и, важно задрав подбородок и обхватив себя руками, топает в зал.

Маша продолжает крутить пальцы в замке, напряжённая до последней мышцы, словно разговаривала с майором полиции, а не обычным ребёнком. Я долго смотрю на неё, а она — в сторону. Неужели?..

— Моя омега не любит детей? — спрашиваю тихо.

Она резко поднимает на меня взгляд, по которому сразу ясно: оправдываться не будет.

— Как это вообще? — я растерянно взъерошиваю волосы.

— Омеги разные, — цедит Кукушкина. — Как и все люди. Удивительно, что эта простая идея до сих пор не посетила твою головушку.

— И как…

Володя, переодевшийся и надушенный, выходит в прихожую. Я решаю умолкнуть. С этим мы что-нибудь обязательно придумаем… Обязательно!.. А сейчас надо расслабиться.

Во дворе уже ждёт Женёк на десятке брата. Я открываю Кукушкиной дверь и залезаю следом за ней на заднее сидение.

— Куда ехать-то? — интересуется Женька.

Володя объясняет ему и попутно включает “i like the way you kiss me”*, на которой у того обсессия всю последнюю неделю. Бас и неплохие высокие частоты разливаются по салону. На звук у Кирюхи, Жениного брата, деньги всегда находятся, даром что токарем пашет. Володя оживляется, начинает подпевать, вроде даже разбирая, что там за слова. Он из тех людей, что и в гаме стройтехники легко найдут мелодию. Скоро бзик на эту песню пройдёт и появится новый.

Я пристегиваю Машу и обвиваю её рукой.

— Ты хорошо подумал? — спрашивает Женёк, как всегда беспокоясь больше нужного. Но за то он мне и нравится: глас рассудка в беспорядке. Слегка подбешивающий глас, но необходимый.

Я киваю, и мы трогаемся с места.

* Artemas - i like the way you kiss me

Глава 18

Володя забирается в салон и хлопает дверью.

— Проблем не было? — спрашивает Кочетков, плотно прижимая меня к себе. От жара альфы я начала немного потеть.

Чёрный пакет с алкоголем уютно устроился на сидении рядом с ногой Андрея. Володя немного поворачивает зеркало заднего вида, чтобы посмотреть на меня.

— Всё путём, да, солнышко? — подмигивает он, отвечая вместо Кочеткова мне.

Я только сползаю ниже, утопая в своей куртке и объятиях Андрея. Фомин за рулем устало вздыхает и поправляет зеркало. Мы отъезжаем от магазина и направляемся за город.

За окном — кромешная тьма. Фары освещают частые стволы в лесу. Кажется, что из-за них вдруг выползет какая-нибудь хтонь и… Нас чуть заносит — я вцепляюсь в обивку, а сердце совершает кульбит. Ненавижу машины.

— Поаккуратнее! — Кочетков бьёт по креслу водителя. — И помедленней давай.

Женя извиняется и сбавляет скорость.

Мы останавливаемся перед забором трёхэтажного коттеджа, из которого доносится негромкая музыка. Из-за калитки вываливаются два парня, и Кочетков успевает поймать дверь.

— У нас даже подарка нет, — тихо говорю я.

— Главный их подарочек — это мы, — напевает Володя.

Вот бы мне кусочек его самооценки.

Внутри грохот музыки обрушивается на уши с садистской беспощадностью. Верхняя губа Кочеткова ползёт вверх, обнажая клыки и обозначая, что альфе такая атмосфера полностью враждебна. Он помогает мне раздеться и тянет в комнату. А здесь только громче. Передо мной мельтешат старые-новые лица, и от любопытных взглядов одноклассников хочется отгородиться. Слишком уж это неожиданно.

— Маша! С ума сойти! Обалдеть! — Ника, щёки которой чуть порозовели, а голос стал задорнее, вырастает прямо передо мной. В руках — две закрытые бутылки пива.

Я и забыла, какая она под тем бесформенным пуховиком по колено и без торчащей пипеткой вверх шапки. Словно английская принцесса, высокая и статная, — полная моя противоположность. В твидовом сарафане в гусиную лапку и алых колготках, которые надеваются только под Новый год и, как она любила говорить, дарят праздничное настроение, с игривой улыбкой на губах, Ника сияет ярче любой гирлянды. Я порывисто тяну руку к её дышащему жизнью телу, но тут же опускаю, так и не коснувшись.

Она бросает быстрый взгляд на мой конвой и, чуть приблизившись, таинственно говорит:

— Я буду наверху, — а после теряется в лесу чужих туловищ, ускользает так же неожиданно, как и появилась.

Фомин и Гущин обмениваются взглядами, словно шпионы. Искоса посматривают и на Андрея. И я быстро понимаю: здесь мне свобода не светит.

— Ника-Ника, — бормочет под нос Володя, вновь складывая какую-то мелодию.

— Что Ника? — спрашиваю я.

Он растерянно сводит брови, будто бы удивился, что его услышали.

— Не трогай её, — только и успеваю сказать, прежде чем Кочетков уводит меня дальше, оставляя Володю.

Стоит Андрею приблизиться к дивану — длинному, угловому — как беты, которые секунду назад громко хохотали, вдруг замолкают. Расступаются перед Кочетковым, словно воды перед Моисеем, а некоторые мальчики и вовсе беспокойно вскакивают, как если бы засобирались по срочным делам. Кочетков бухается в самый угол и, словно ему оказалось мало имперских замашек, притягивает меня на своё колено спиной к себе. Фомин невозмутимо размещается чуть поодаль. И мы все втроём недолго наблюдаем за парнями в центре комнаты, что неумело дёргают конечностями, изображая мастеров танцпола.

Меня вдруг отвлекает ладонь Кочеткова. Она аккуратно заправляет мои волосы за ухо с одной стороны, открывая для Андрея моё лицо. Я невольно кошусь на него через плечо, сижу немного сутуло, как на высокой табуретке. Его взгляд такой цепкий, словно я снова с голым низом ищу в его доме своё бельё. Взгляд, от которого щёки наливаются теплом, а живот начинает потягивать. Я тут же отворачиваюсь.

Мальчики, как прежде, извиваются угрями. Фомин, поставив локти на колени, без интереса наблюдает за их стараниями. Однако мир словно бы уменьшился, сжался в стеклянный шар, оставив за стенками грохочущую музыку, нелепо танцующих мальчиков. Это глупо, но кажется, будто Андрей наполнил воздух внутри моего шара своим ароматом, нагретым в глубине горячего тела альфы. Я тру шею там, где начинаются волосы. Руки Андрея медленно, осторожными змеями оплетают мою талию. Он притягивает меня ближе — попа скользит по его колену, пока я не упираюсь ягодицей в кое-что твердое. Богиня, не здесь! Только не при всех.

Большая ладонь с талии движется вверх по животу, накрывает грудь, на которой затвердела не способная врать горошина соска. Кочетков носом дотрагивается до моей шеи, тянет запах. Я знаю. Ты чуешь. Мои пальцы стискивают джинсовую ткань на соседнем колене Кочеткова. Запястье случайно задевает его член, и моя рука непроизвольно отдергивается.

— Здесь слишком много людей, — шелестят губы у мочки уха. — Только скажи, я отнесу тебя наверх.

— Тебе… Тебе нужно восстановиться, — повторяю я слова доктора, с трудом набирая воздуха в лёгкие.

— Ты моё лекарство, — усмехается он в пушок волосков за ухом, отчего те щекотно разлетаются. — От всех болезней.

Я комкаю подол свитера. Почему мне никак не удаётся собраться? Мысли кружат хоровод.

Ладони Андрея надёжнее смыкаются вокруг моей талии, словно тот собирается приподнять меня. Нельзя! Даже ведь не течка!

— Стой! — Я резко оборачиваюсь.

К векам будто пришили гирьки, и они не дают встретиться с Кочетковым прямыми взглядами. Как же раздражает, что я вдруг разучилась смотреть ему в глаза. Но Андрей глядит мимо меня. Он придвигает меня плотнее, закрывая моим телом свой стояк.

Появившийся из ниоткуда Володя держит в обеих руках по пластиковому стаканчику. Судя по насыщенному чёрному цвету — разбавленный колой крепач.

— Дома наобнимаетесь, — бросает он, передавая один стаканчик Фомину.

Второй стаканчик Гущин протягивает мне, и я машинально его принимаю. До меня, однако, быстро доходит, какую глупость я совершила. И насколько подло поступил Володя.

Кочетков тут же забирает у меня стаканчик и вдыхает запах “коктейля”.

— Да это легче кефира, — убеждает Гущин. — Я налил на самое дно.

Лучше бы заткнулся сразу, чем раздражать того, кто может с легкостью испортить мне весь вечер, ночь и оставшуюся жизнь.

Кочетков подносит стаканчик к губам, чтобы попробовать, но Фомин его останавливает.

— Думаю, там всё в порядке, — его низкий голос попадает ровно между частотами музыки. — Решение только за тобой, но, может, позволишь ей немного отдохнуть? Мы же рядом. Всё под контролем.

— Я вижу, как ты хочешь напомнить, что безопасной дозы алкоголя не существует, — подтрунивает Володя. — Не надо. Расслабься наконец сам.

Если бы не грохот музыки, наверное, я бы расслышала, как у Кочеткова скрипят зубы.

— Ладно, — негромко произносит он.

Я теряю дар речи. Володя хищно и триумфально улыбается, а Кочетков возвращает мне стаканчик.

Да ты шутишь?

— Ну, пей, — мурлычет Кочетков.

Он откидывается на спинку дивана, разводя колени, но не отпуская мои бёдра, и мне приходится опереться на его твёрдый пресс. Андрей с прищуром следит за мной, и я не могу прочитать, рассержен он или честно решил уступить.

Я рискну. Я делаю аккуратный глоток и тут же кривлюсь. По-моему, здесь совсем немало алкоголя! Я решаю допить всё залпом, чтобы не плеваться от вкуса и не испытывать терпение Кочеткова. Фомин и Гущин с трепетом и восхищением наблюдают за тем, как я ритмично глотаю, опустошая стаканчик. Восхищаться тут нечем. Девочка, у которой дома лишь сыплющий претензиями дедуля, а на улице — промерзшая скамейка, мало где может найти прибежище. Я выживала, как могла. Принимала любое приглашение и зависала на съёмных душных алкодромах. Только потом, благодаря Кочеткову, я стала бомбой-вонючкой, к которой опасались прикасаться.

— Ты говорил про танцы, — оборачиваюсь я к Андрею. — И где они?

Я подумываю отпроситься к Нике. Ведь после нескольких минут наблюдения за брачными заигрываниями самцов, которые красуются, похоже, друг перед другом, мне уже трудно контролировать тот испанский стыд, что они во мне пробуждают.

— На тебя быстро подействовало, — замечает Андрей.

— Нет. Просто ты скучный.

— М–м-м. Не прошло и пяти минут, а ты уже огрызаешься? Нам вернуться домой?

В его глазах загораются искры веселья. Он блефует. Пусть он не переносит чужаков, но что-то его здесь всё равно держит.

— Погоди, а ты почему пьешь? Кто нас обратно повезёт? — нападаю я на Фомина. Видимо, мне всё-таки ударило в голову, раз я с ним заговорила.

Фомин растерянно выпрямляется, поправляя скатавшиеся рукава.

— Я… Здесь… Нет алкоголя. Это просто кола.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться.

— Да ладно тебе, — фыркаю я. — Я никому не расскажу. Вызовем такси. Ничего страшного.

Женины уши краснеют. Он бегает взглядом от своего напитка ко мне и к Кочеткову, безмолвно моля Андрея о помощи. Фомин сам виноват: в ответ на его стеснение во мне абсолютно естественно просыпается доминатрикс.

— Эй! — треплю я Женю за плечо. — Пойдём потанцуем, раз ты тут один из самых трезвых!

— Я н-не…

— Не танцуешь? Пойдём!

Ещё секунда — и он начнёт заикаться, а я уже порываюсь встать и потащить его поближе к колонкам, но тут наконец-то вмешивается Кочетков.

— Перестань с ним заигрывать. Не видишь, ты его смущаешь. — Андрей расплывается в садисткой улыбке.

Фомина спасает не его вожак, а двое бет, что остановились перед нами. Кочетков спускает меня с колена и усаживает между собой и Женей. Последний, только ощутив моё плечо возле своего ребра, начинает искусно пародировать греческую статую. Я рассматриваю незнакомых бет. Не красивые и не страшные, самые обыкновенные парни.

Они здороваются сперва с Кочетковым, но тот игнорирует протянутую ладонь, и бета после заминки прячет её в карман. Зато Женя, явно испытав облегчение от их появления, с охотой пожимает руку каждому и перекидывается с ними парочкой фраз. По короткому разговору я понимаю, что альф они знают через спортзал. Спустя минуту подключается и Кочетков, лениво и односложно отвечая на вопросы бет. Его рука протискивается между диваном и моей спиной, обвивает талию.

Кажется, пора отправляться к Нике. Одну меня не отпустят, а значит, мне нужен сопровождающий. Отсюда через арку видно часть кухни: синий безвкусный гарнитур и кусок овального стола с кальяном. Я долго гипнотизирую проём, и мои экстрасенсорные усилия вознаграждаются: там появляется Володя. Я даю ему знак подойти. Только бы он не ввязался в разговор, тогда на свободу можно не рассчитывать. Но Гущин останавливается позади бет, дожидаясь, что я сделаю дальше.

Насколько Кочетков будет против? Его большой палец мерно поглаживает мой бок. Запах Андрея мягок и ненавязчив. Видимо, он и сам сейчас полностью спокоен и расслаблен. Но опыт подсказывает, что в мгновение ока всё может перемениться.

— Андрей, — зову я осторожно.

Он опускает на меня в меру теплый взгляд.

— Я хочу к Нике.

— Может, она уже спит.

— С чего бы? — резко отвечаю я и, спохватившись, прикусываю язык.

Глаза Кочеткова чуть холодеют, но он всё же говорит:

— Хорошо, пойдём.

— Нет. — Я надавливаю ему на грудь, когда тот начинает подниматься. — Мы с Володей сходим, а вы тут поболтайте. — Я выдавливаю слабую улыбку. Вот бы стрельнуть у Гущина сигарету, да и от Кочеткова пора отдохнуть. Сегодня он слишком… нестабильный.

Володя уверенно кивает и протягивает мне руку.

— Ты всё ещё один? — безразлично подмечает Кочетков.

— Про кучу беток ты сильно преувеличил, — парирует Гущин, помогая мне встать. Тут он прав: весь первый этаж заполнен мальчиками. Вероятно, большинство девочек, как и Ника, собрались наверху.

— Не выходи на улицу. И не кури, — наставляет Андрей. — И давай недолго.

— Но… — я вновь обрываю себя. Сейчас точно не время возмущаться.

Мы с Володей скрываемся за углом, но вместо лестницы он почему-то ведет меня в прилегающий коридор.

— А?... — только и успеваю обернуться на лестницу, как Володя толкает дверь, и мы попадаем в помещение с крохотным бассейном. Блики на воде тут же притягивают взгляд, завораживая. — Ники здесь нет, — говорю я, не отрываясь. Голос откликается коротким эхом.

— Да, но здесь тише. — Володя отпускает мою руку, также наблюдая за игрой света на поверхности. — Хочешь искупаться? — вдруг предлагает он.

Его секундная задумчивость моментально сменилась ребяческим энтузиазмом. Меня это немного сбивает с толку.

— И-искупаться?.. — переспрашиваю я.

Вместо ответа он стягивает клетчатую рубашку, а затем и футболку. Я впервые вижу его хорошо сложённое тело и невольно начинаю пятиться.

— Я… я… — Отступаю, пока спина не врезается в закрытую дверь.

Володя остаётся на месте.

— Мне нельзя, — наконец выдавливаю я.

Гущин непонимающе хмурится.

— Почему?

— Ему не понравится.

— И как он узнает?.. — Володя делает осторожный шаг ко мне. — …Если твоя одежда не намокнет.

Это означает только одно.

— Ты хочешь раздеть меня?! — я сама пугаюсь своего неожиданно подскочившего голоса.

— Нет. Я думал, ты сама справишься.

— Что?!

Володя подходит ближе.

— Дай угадаю, в последний раз ты плавала года два назад?

Вообще-то три.

— И что с того? — выплёвываю я.

Он уже подобрался так близко, что мне приходится задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Ничего, — улыбается он. Его руки оказываются на моем уродском старом свитере, который всучил мне Кочетков. Я вжимаюсь в дверь плотнее, но не свожу с Володи упрямого взгляда.

Он поднимает мою кофту лишь немного и касается ладонью обнажённой поясницы. Моё дыхание сбивается. Он наклоняется ко мне, нежно дотрагиваясь губами до шеи. Они именно такие, как я запомнила. Мягкие и чуткие.

— Я не буду смотреть, — тихо произносит он возле моего уха. — Обещаю.

Он защелкивает замок позади меня и отходит к соседней стене. Лицом к ней расстёгивает молнию на джинсах. Я тут же отворачиваю голову и закрываю руками глаза. Слышу, как вещи падают на пол. Сердце звучит громче музыки. Сквозь щель между пальцами видны только ноги ниже колен: Володя стоит прямо передо мной, полностью нагой.

— Ты испугалась? — мягко интересуется он.

Я мотаю головой, не отнимая ладоней от лица.

— Я не трону тебя.

— Не тронешь голую омегу в закрытой комнате с бассейном? — не скрываю я сарказма.

— Да, я могу держать себя в руках, — серьёзно отвечает он.

— Значит, ты специально на меня нападал?

Мой вопрос повисает в воздухе. Володя молча отступает. Раздаётся плеск. Я громко выдыхаю от неожиданности и абсурдности происходящего, с трудом пересиливая желание взглянуть.

— Ты можешь посмотреть, — говорит Володя. — Ничего не видно.

Я с недоверием приоткрываю глаза. Он положил локти на передний бортик. И, кроме плеч, правда ничего не видно.

Я медлю. Это всё меньше похоже на детскую шалость. За дверью и коридором — ни о чём не подозревающий истинный, который уже давно поведал, какая кара ждёт моих обидчиков. И вряд ли он оставит без наказания и меня.

— Хотя, наверное, лучше не стоит, — вздыхает Володя.

— Что?!

— Вода холодная. Не хочу, чтоб ты заболела.

— Ты нормальный?!

Да я уже почти договорилась с внутренним ангелом, а альфа даёт заднюю?! Мучительные мысли и расчёты — всё напрасно?!

— Тебя не спросила! — Я нервно дёргаю пуговицу на джинсах.

Гущин довольно склабится.

— Лучше бы мы пошли покурили, — бурчу я, расстёгивая ширинку.

Он укладывает голову на предплечье и отворачивается, как и обещал. Я торопливо раздеваюсь до футболки и трусов, но потом останавливаюсь. Никакого лифчика я, конечно, не надела. От холодного воздуха кожа быстро покрывается мурашками. Сидеть в мокрых трусах будет неудобно, и это тут же заметит Кочетков.

— Всё в порядке?

— Да, я…

— Если снимешь всё, не замерзнешь.

— А ты такой опытный? — начинаю раздражаться я. — Частый приемчик для девушек?

— Нет, — усмехается Володя в локоть. — В бассейне ты первая.

— А не в бассейне? Сколько их было?

— Зачем тебе?

— Мне неприятно находиться в одной воде с использованным десятки раз тампоном.

— О-ох! С десятками раз ты мне льстишь, — бормочет Гущин и добавляет уже серьёзнее: — Я давно ни с кем не был.

— Почему? — Кажется, будто я ступаю на тонкий лёд.

— Не хотелось.

Я кладу трусы и футболку на джинсы и становлюсь у края бассейна. Рябь на поверхности и преломление света делают фигуру альфы карикатурной, мало похожей на человеческую. И от этого немного легче. Я сажусь на бортик, опуская ноги в воду. Их покалывает от холода, спрыгнуть так страшно.

Володя выпрямляется и поворачивается ко мне. Я задыхаюсь от возмущения и собираюсь наорать на него, но потом замечаю, что его глаза до сих пор закрыты.

— Здесь глубоко, — предупреждает он и нащупывает мою руку на полу. — Не бойся. Лучше сразу окунуться.

Волосы! Опять чёртовы волосы! Я вспоминаю о них в последний момент.

— Подожди! — Я делаю высокий пучок, проверяю, чтобы ни одна прядка не выбилась, и только потом возвращаю руку Володе. — Даже во время гона не хотелось? — Меня всё не оставляет эта тема. Если я что и знаю об альфах, так это то, что стремление присунуть стоит в основании их пирамиды потребностей. Оттого целомудренность Гущина и выглядит странно.

— Конечно, хотелось. Но, знаешь, я умею справляться и сам.

— Фу!

— К тому же, солнышко, не все альфы — бабники. Кое-кто из нас до сих пор не трахался.

— Хватит! — Я шлёпаю ногой по воде, обдавая лицо Володи брызгами.

Он закрывается рукой, а в следующее мгновение моя задница теряет опору и плюхается в воду. Чуть не нырнув с головой, я вскрикиваю и глубоко втягиваю воздух. Володя прижимает меня к себе, чтобы я не выскользнула и не захлебнулась.

— Га–а-а-ад! — визжу я, вырываясь и барахтаясь.

Володя закрывает мне рот ладонью. Я бью его кулаком в грудь.

— Я так и знала! — ору я, избавившись от его ладони. — Я была не готова! Зачем так делать?!

— Блин, тише! — сквозь смех выговаривает он. — Прости! Я не удержался!

Отдышавшись, я отталкиваю его и прижимаюсь животом к краю. Только теперь я осознаю, насколько холодная вода и что очутилась голой рядом с таким же голым альфой. Соглашаться на его очередную авантюру было полным безумием.

Володя встаёт рядом с моим плечом. Главное, в поле зрения не попала ни одна смущающая деталь.

— Там есть фен, не переживай, — тихо сообщает Володя.

Он опять так быстро поменялся в настроении, что я решаюсь взглянуть на него. Но зря. Его взгляд встречается с моим, и по коже прокатывается короткая волна мурашек. Чтобы унять смущение, я вспоминаю, что он только что сказал:

— И кто же до сих пор не трахался?

Володя снова расплывается в улыбке.

— Вот это словечко! Ничего себе! Ещё бы не краснела, как помидор.

— Перестань! — Я брызгаю в него водой.

— Так я тебе и рассказал! Это личная информация!

— Ну и отлично, — выдыхаю я. — Буду крепче спать.

— Но ты ведь и сама, наверное, догадалась, да?

— Нет! — стараюсь я его прервать.

— Поэтому можем обсудить.

— Я пошутила!

Но он уже начинает перечислять, загибая пальцы:

— Значит, из бэшников: Лёха, Пашок…

Я воздеваю глаза к потолку, несчастно подвывая и молясь не запомнить ни одного имени. А я ещё не верила в то, что альфы — отъявленные сплетники!

— …потом ещё новенький у них, который с татухой, — щелкает Володя пальцами. — Женёк и Илюха.

— Что? — невольно вырывается у меня.

— Что? — вторит Володя. — Но он давно свалил, да. Так что не считается.

Я опешила совсем не из-за этого. Хотя Гущин и рассказывал, что Савельева ничего не волновало, я не думала, что это касается и отношений.

— Но в целом: из девяти человек целых пять! — потрясает Володя сомкнутым кулаком.

— Мне казалось, меньше, — признаюсь я.

— Да-а-а, ты ведь считаешь нас кончеными извращенцами. Но на самом деле альфы — однолюбы, — с гордостью заявляет он.

— Конечно, — фыркаю я. — Поэтому мой истинный переспал с половиной города.

Фраза заставляет окунуться в прошлое. “Твоя ценность — ниже пояса, — звучат в голове слова Кочеткова, — и та, поди, протухла”. Плохая тема.

— Смотри на это иначе, — советует Гущин. — Он стал опытнее.

Я молча вожу пальцем по стыкам плиток на полу, очерчивая квадрат вновь и вновь.

Вместо того, чтобы остановиться, Володя продолжает:

— Да это был бы ужас! У него и сейчас проб…

— Да не хочу я смотреть иначе! — срываюсь я. — Пошёл он в задницу! — противные слёзы вновь ищут дорогу на волю. — Он сразу показал, что я ничего не стою!

Володя замирает на мгновение, но потом придвигается ближе и касается моего плеча своим.

— Не плачь из-за него.

— Я хочу плакать! Я заслужила немного поплакать!

Зачем я вообще рассказываю всё это? Другу моего истинного, альфе, который даже не попытается понять. Для которого присваивать и метить — норма и закон жизни.

— Забей. — Я промаргиваюсь и стараюсь проглотить комок в горле.

— Послушай. — Володя поворачивается ко мне вполоборота, кончиками пальцев осторожно дотрагиваясь до верха моей спины. — Я не могу тебя переубеждать, но мне хочется, чтобы ты наконец исцелилась.

Я качаю головой. У меня уже нет сил спорить, выслушивая очередные оправдания поступкам Кочеткова. Пусть это просто поскорее закончится.

— Я не прошу перестать его ненавидеть или простить. Наоборот. Никогда не жалей его, — вдруг говорит Володя. — Альфа пустит себе пулю в лоб, если это порадует его омегу. Теперь ему некуда деться.

Его слова обескураживают.

— Он же твой друг, — шепчу я в растерянности.

— Ему это пойдёт только на пользу. Его долг — показать тебе, что, кроме страха и боли, есть радость, — медленно произносит Володя, проходясь кончиками пальцев вдоль позвоночника до поясницы. По его следам пробегают тёплые мурашки. Гущин в мгновение ока оказывается сзади, опирается на край, окружая меня руками. — Преданность, — добавляет он, и его горячий рот обхватывает моё оледеневшее плечо. — Простое удовольствие, которое альфа должен дарить омеге, — раздаётся хриплый шёпот у самого уха, и меня всю словно сковывает льдом.

Я вдыхаю через раз, не решаясь его прервать. Мой разум, затянутый белёсой пеленой, не может породить ни одной здравой мысли. По животу приятно и требовательно расползается пульсация.

— Ты всё-таки замёрзла. Маленькая омега, которую нужно непрестанно согревать. Выходит, я был прав?

— Я не замерзла, — облизываю я потрескавшиеся губы.

— Тогда почему ты дрожишь?

Он прижимается ко мне всем телом, опускает руку в воду и сжимает мою талию.

— Ты обещал. — Я с трудом узнаю свой осипший голос.

— Я обещал не смотреть. И я не буду. Хотя я бы отдал всё, чтобы взглянуть. — Его нос медленно скользит вдоль моей шеи и плеч. — Твой запах как наркотик. Прости, что заманил тебя сюда.

Володя дотрагивается до моей груди, аккуратно задевая затвердевший сосок.

— Зачем? — произношу я одними губами, когда он целует мою шею под кромкой волос.

— Зачем? — с болезненным смешком переспрашивает он. — А зачем ты ешь и пьешь? Потому что это нужно. Иначе умрёшь.

— Ты бредишь. — Я откидываю голову назад и закрываю глаза, позволяя его рту коснуться линии челюсти. — Так не бывает.

— Не бывает? — Пальцы Володи сжимаются на бортике, и он подаётся ко мне бёдрами, позволяя ощутить, как крепко у него стоит. Мои коленки подкашиваются, и я будто вот-вот рухну. Володя обхватывает мою шею под подбородок, притягивая мою голову. — Может, оттрахать тебя, чтобы и ты поняла? Помнишь, что значит это слово, солнышко? Ты его так стесняешься, но оттого не меньше хочешь. Не бойся, я не буду торопиться. — Он спускается рукой к моему лобку и невесомо дотрагивается до чувствительных губ. — Сначала я покажу тебе, как альфа радует свою омегу, раз твой истинный в этом облажался. А когда ты разогреешься и растянешься, чтобы принять меня, я войду.

Даже несмотря на воду, его пальцы легко скользят вдоль лепестков кожи. Меня поражает приятными спазмами, кажется, всё закончится совсем скоро. Почему это так меня возбудило? Я выгибаю спину — альфа нетерпеливо рычит и прикусывает мочку уха.

— Господи, ты очаровательна, — шепчет он с жаром, продолжая трогать меня внизу, а я часто и неровно дышу. — Хочу быть в тебе. Хочу наполнить узлом. Всю тебя хочу. Впервые так кого-то хочу.

Он гладит клитор и мои губы, ускоряясь с каждым мгновением и прижимая мою поясницу к напряженному члену. В сознании гуляет шторм. Я всё ещё цепляюсь за реальность, но моя связь с ней так ослабла, что ещё одна фраза Володи порвёт её окончательно. Я чувствую его фалангу внутри и выдыхаю его имя. Пожалуйста, глубже. Чаще. Я толкаюсь навстречу, тяну его к себе за шею. Он стонет как от боли. Ствол члена вдавливается в мою спину, твёрдый, как кость. Острое желание кромсает моё тело. Я ведь просто могу отпустить поводья, отдаться влечению. Чего мне стоит? Но почему я… боюсь?

— Нет! — Я резко поворачиваюсь к Володе, отпустив бортик, и неожиданно погружаюсь в воду до самого подбородка. Испугавшись, оступаюсь, и вода попадает в нос. Я закашливаюсь, судорожно пытаясь ухватиться за плечи Володи. Он подтягивает меня к себе, и я обхватываю его талию ногами. — Нам… нельзя. — От недавнего помутнения не осталось и следа. Я вытираю мокрый, сопливый нос. Должно быть, выгляжу ужасно. — Всё слишком быстро. Меня пугает это. Меня пугают мои ощущения, — признаюсь я, отводя глаза.

Он молчит несколько секунд, а потом произносит:

— Значит, не время.

Его голова падает на моё плечо, а ладонь сжимается на ягодице. В последний раз.

— Прости. Я был слишком настойчив. Забыл, что ты ещё ничего не знаешь. — Он проводит большим пальцем по моему подбородку.

Собирается сказать что-то ещё, но вдруг раздаётся настойчивый стук в дверь. Сердце падает в пятки. Не может быть! Мы здесь совсем недолго, Андрею рано беспокоиться! Я в панике стараюсь придумать, как оправдать всё, что он здесь увидит, но тут до нас доносятся задиристые, захмелевшие голоса:

— Эй! Кто там? Харе шпёхаться. Валите в спальню. Вы тут не одни!

— Открой, сука!

— Ломай её на хер!

Компания разражается мерзким хохотом, не переставая дёргать за ручку. Мышцы Володи под моими пальцами каменеют, на тёплые ореховые глаза набегает тень, убивая в них любой намёк на дружелюбие. Гущин помогает мне ухватиться за бортик, а сам опирается на руки и выталкивается себя из бассейна. Я отворачиваюсь так резко, что шею пронзает боль.

— Отплыви в тот угол, — велит Володя, надевая джинсы на мокрое тело.

Он открывает дверь, и смех мгновенно обрывается. Володя выходит наружу, захлопывая за собой дверь. Что-то тяжелое бухается на пол. Слышатся приглушенные голоса и стон. Затем шаги. Володя возвращается. Он старается выглядеть расслабленным, но прежде лёгкая улыбка получается натужной. Костяшки на его правой руке едва заметно покраснели.

— Пойдём к Нике. Но сначала посушим твои волосы, да?

Я киваю, без альфы я особенно остро ощутила холод и уже продрогла до костей. Закрыв ладонью глаза, он вытягивает меня за руку, потому что мои ноги уже плохо слушаются, чтобы пользоваться лестницей. Я обнимаю себя, и Володя накидывает на меня свою рубашку. Обтирает, чтобы я немного согрелась.

— Ты точно заболеешь, — бормочет он. — Вот же я дурак.

— Н-н-ничего, — стучу я зубами. — Всё равно я дома как на больничном.

Я с трудом одеваюсь, и Гущин ведёт меня в соседнюю комнату — раздевалку. На счастье, пустую. Мне не нужно ничего делать: Володя сидит на скамейке рядом со мной, сам разбирается с феном и сушит мои прядки. Он так и не надел футболку, и я стараюсь на него не глядеть.

— Будет пахнуть, — тихо замечаю я. — Какой-нибудь хлоркой. — Я подношу волосы к носу, чтобы понюхать.

— Ничего. Здесь все пахнут странно, поверь.

— Ладно. — Я кладу ладони на сомкнутые колени. — Мы могли бы покурить, — приходит в голову гениальная идея, — чтобы перебить запах.

— Нет, солнышко, мы не будем курить.

— Почему?

— Пора это прекращать.

— Как это?..

— Твой истинный против. Он же сказал тебе. И он прав.

Я никогда этого не пойму. Почему Володя до сих пор его слушает?

— В последний раз?

— Нет.

— Пожалуйста?

Володя проводит пальцами по моим волосам, как расчёской, проверяя, достаточно ли они сухие, и я жмурюсь от удовольствия.

— Ты так злишься, потому что подкат не удался, — ворчу я.

Гущин так стремительно приближает своё лицо к моему, что я чудом не ударяюсь затылком о стену, когда дергаюсь назад. Володя клацает зубами у самого носа и смеётся.

— За это тебя стоит съесть, омега. Тем более, ты такая вкусная, — мечтательно вздыхает он. — А если серьёзно, я могу пережить отказ. — Вроде Гущин выглядит как обычно, но мне всё равно отчего-то не по себе. Он наконец надевает на подсохшее тело футболку. — Но курить мы всё равно не пойдём.

— Ещё скажи, что я будущая мать, — хмыкаю я.

— Я уже сказал почему.

— Если Кочетков с крыши прыгнет, тоже прыгнешь?

— Смешно, тетя Маша, — без толики веселья парирует он. — Но это для твоего же блага. Я бы и сам бросил, если бы мог. А для тебя я хочу лучшего.

— Вам, причинятелям добра, положен отдельный котёл в аду, — бурчу я.

Мы сразу идём на третий, мансардный этаж, где, по словам Гущина, стоит бильярдный стол и шкаф с потрепанными настолками, а значит, Ника, скорее всего, именно там. На диване и креслах сидит компания девочек и пара мальчиков. Возле их ног — бутылки пива и крепкого алкоголя, которые только чудом никто не пнул. Я улавливаю кое-что из разговора. Кажется, последнюю биологию вёл практикант. Увы, не слишком симпатичный. Мы с Володей подходим как раз в тот момент, когда девочки переключаются на обсуждение (скорее осуждение) неухоженной щетины практиканта.

— Баки у него, как у собаки! — заявляет Наташа. — Заценили?

— Это вообще отврат, — подтверждает Катя, сморщив лицо.

Мне уже не терпится подскочить к Нике и обсыпать её вопросами. Пусть она расскажет мне всё-о-о, я буду внимать каждой мелочи так, будто это озарение, снизошедшее на неё в горах Тибета. Достало быть одной, оторванным от дерева и растоптанным листиком. Хочется быть частью большего.

Но я осматриваю собравшихся и не нахожу Ники.

— Саш, Гойденко не видела? — опередив меня, спрашивает Гущин у одной из девочек.

Та не сразу переводит на него рассеянный взгляд и ещё пару секунд переваривает вопрос, и наконец отвечает:

— Она ушла.

— Куда?

— Вниз.

— Логично, — заключает Гущин и тянет меня обратно к лестнице.

Когда я уже спускаюсь на ступеньку, Саша оборачивается к нам, налегая животом на спинку дивана, и кричит:

— Она с этим, со Столяровым ушла!

Меня посещает дурное предчувствие, но я быстро от него отмахиваюсь. Со Столяровым общаются многие. Мальчики над ним посмеиваются, потому что тот предпочитает женскую компанию. Меня же он просто раздражает. Столяров скользкой миногой пробирается в любой разговор, присасывается круглым ртом к самой доверчивой и сосёт, сосёт. Ника привыкла видеть в людях только добро, вот он к ней и приклеился.

Должно быть, они вернулись на первый этаж, где кухня и музыка. Но Володя останавливается на втором, со спальнями. Он без стука открывает ближайшую дверь: на кровати валяется тело незнакомого парня и пахнет рвотой. Володя быстро захлопывает дверь и переходит к следующей.

— Может, проверим кухню? — предлагаю я.

Вполне возможно, Ника спустилась, пока мы были в бассейне. К тому же встретиться с очередным вонючим сюрпризом совсем не хочется.

Новая комната оказывается пустой. И даже вполне уютной. Володя распахивает третью дверь, и я застываю на месте от представшей картины. Парень нависает над лицом девушки, что распласталась на кровати. Он пугается грохота и вздрагивает, быстро от неё отстраняясь.

— Ты чё тут забыл? — кидает Володя, делая шаг к Столярову.

— Я просто помогал! — вскакивает Егор.

— Да? А чё она без сознания?

— Напилась просто, — растерянно оправдывается Столяров.

— Когда уходили, была в сознании, — Володя сокращает дистанцию, заставляя Егора отступить и наткнуться спиной на комод.

Я подбегаю к Нике и кладу ладонь на её щёку. Подруга чуть приоткрывает глаза, но не может сфокусироваться на мне.

— Лежи, — шепчу я. Ненавижу чувствовать себя такой беспомощной, как сейчас.

Сзади раздаётся глухой стук и испуганный вскрик Столярова. Я тут же поворачиваюсь.

— Володя!

Тот прижимает бету щекой к комоду и склоняется к его лицу.

— Подумай ещё, — угрожающе говорит Гущин.

— Я ничего… — лепечет Егор, но не успевает закончить, как Володя поднимает его голову за волосы и обрушивает носом на деревянную поверхность. Меня сковывает ужас. Я должна что-то сказать, чтобы его остановить, но у меня не выходит.

Володя снова приподнимает голову Столярова, заглядывает в его полузакрытые пустые глаза, и меня начинает колотить дрожь. К подбородку беты устремляется ручеек крови. Я медленно встаю. Мысли метаются по черепной коробке. Позвать на помощь? Заслонить собой Егора? Оставить всё, как есть? Володя переводит на меня взгляд. Мимолётный, но в нём читаются предупреждение и злость. Он зол на меня́?

Володя снова толкает Егора лбом в столешницу комода. С такой силой, что бета отскакивает от неё и падает, собирая носом все комодные ручки, в ноги к альфе. Володя, не дожидаясь, пока Столяров придёт в себя, пинает того в живот.

— Володя, — сипло выдавливаю я, — хватит.

Но он словно издевается надо мной. Садится на корточки перед скорчившимся бетой и, взяв того за щёки, поворачивает ко мне покрасневшим от ударов лицом.

— Смотри, за тебя заступается омега, — с недоброй усмешкой выговаривает Гущин, а потом выплёвывает: — За тебя, конченую мразь! — И врезает Егору по скуле.

— Это слишком! Он же даже не защищается!

Мои слова приносят обратный эффект. Володя вновь заносит кулак, но я успеваю поймать его руку. Он отталкивает меня к кровати. Поднимается с корточек медленно, с таким видом, будто набросится теперь на меня.

— Не лезь, — рычит он. — Ты сегодня достаточно сделала.

— Так всё из-за этого?

Он чуть склоняет голову набок словно в непонимании. И его глаза кажутся остекленелыми бусинами, как у хищников.

— Ты обиделся?

— Бери подругу и вали, — лишь отвечает он.

Но я не двигаюсь.

— Обещаю, ему будет хуже, если ты останешься. Уйди.

Я бросаю взгляд на Столярова, что свернулся на полу, словно побитый бездомный пёс. Затем поднимаю Нику, обхватываю её за талию и веду к двери. Володя следит за нами, и, как только мы выходим, позади защелкивается замок.

Главное, не дать панике захлестнуть разум. Я делаю пару шагов с Никой, но чувствую, что больше не могу. Слишком тяжело. Я опускаю Нику на пол, аккуратно прислоняю её к стене, а сама сбегаю по лестнице на первый этаж. Руки трясутся, голова гудит, будто бы под водой. Я иду к дивану, где мы сидели с Кочетковым, но там только пьяные парни.

Где же он? Я лихорадочно верчу головой. Кто-то ловит меня за руку, и я, встрепенувшись, пытаюсь вырваться.

— Что случилось? — говорит Андрей голосом почти спокойным и ровным. Это он.

— В-володя! — заикаюсь я.

— Что? — Взгляд Кочеткова пронизывает меня насквозь, и, кажется, сканирует любую эмоцию.

— О-он бьёт!

— Кого?

— Егора!

Кочетков заметно расслабляется и выпускает меня.

— Помоги!

— Зачем? — не понимает он.

— Он его прикончит!

Андрей лишь равнодушно фыркает.

— Не прикончит.

Я сбивчиво рассказываю ему про Нику, замалчивая всё, что было между мной и Володей. И тогда мы с Андреем и Женей поднимаемся наверх. Ника так и сидит, уронив голову на грудь, но, главное, дышит. Женя подхватывает её на руки и относит в свободную спальню.

— Напилась? — обращается к нему Андрей, издалека оценивая состояние Ники.

— Вроде в норме, — пожимает плечами Фомин. — Домой отправим.

— Нет! — возражаю я. Никин пьющий отец отвешивал ей оплеуху по поводу и поменьше, чем предновогодний загул. — Нельзя домой в таком виде.

— Тогда пускай здесь спит. Женёк проследит.

Я пытаюсь прикинуть, насколько Фомин заслуживает доверия. То, что у него якобы не было ни одной девушки, не самый надёжный аргумент. К тому же есть вариант получше:

— Девочки проследят.

Мы передаём им весть, и тогда Саша, зевая на ходу, спускается в комнату к Нике, чтобы поспать, и запирается изнутри.

Теперь последняя проблема. В комнате, где оставался Гущин, никого нет. Брызги крови на полу и комоде мажут язык горечью.

Андрей направляется по коридору — я спешу за ним — и толкает дверь в уборную.

Фигура Гущина во мраке напоминает жнеца. Он стоит перед ванной, в которой развалился Столяров, как будто бездыханный. Слышится стук струи о тело. Последние капли пива скатываются по лицу Егора, размазывая кровь, и тот с хрипом откашливается (всё-таки дышит) от того, что попало в рот и нос. Гущин сминает банку и бросает бете в живот. От всей сцены с запахом крови и хмеля тянет согнуться пополам и блевать.

Андрей молча подходит ближе. Гущин, не оборачиваясь, передаёт ему что-то маленькое и коротко кидает:

— Его.

Андрей недолго изучает предмет и убирает в карман.

— Не знаю, может, заставить его пить из унитаза? — бесцветно изрекает Володя.

— Эй! — Кочетков склоняется над Егором и шлёпает того по щекам. — Живой?

Столяров нечленораздельно мычит, тщетно пытаясь увернуться. Его руки чем-то связаны за спиной.

— Очнись давай, — раздражённо приказывает Андрей. — А то как-то совсем неинтересно. К тому же я хочу, чтоб ты меня услышал и точно понял, догоняешь?

Егор разлепляет глаза и, узнав вожака, начинает брыкаться, как рыба, выброшенная из воды, зовёт на помощь.

— Не ори, блин, и так башка болит, — шипит Кочетков.

Он выставляет руку вбок, и в неё вкладывают грязную тряпку с раковины. Андрей заталкивает её Столярову в рот.

— Тише, тише, — Андрей приглаживает волосы Егора, но, вляпавшись в пиво, с отвращением вытирает руку о его джинсы.

Взгляд Столярова выражает такую степень ужаса, что я сама начинаю покрываться холодной испариной. Это относит меня в прошлое, когда я была свидетельницей многих диких игр Кочеткова. И напоминает: может, меня саму давно не трогали, но суть альфы остаётся неизменна: это всё тот же напряженный комок нервов, что ищет временного расслабления через насилие и секс.

Кочетков достаёт из кармана ту вещицу, которую передал Гущин, — крохотный пузырёк с жидкостью.

— Сколько капель этой штуки надо на твою тушу, мм? — Андрей задумчиво вглядывается в тёмное стекло пузырька.

Мычание Столярова становится более жалобным. Что это? До меня всё никак не дойдёт, да я и не хочу, чтобы доходило. Хочу остаться в неведении, зажмурить глаза, закрыть уши. Меня будто обмакнули в навоз, и теперь я воняю, обмазанная общим мерзким секретом.

— Но я не такой добрый, как мой друг, — почти любовно шепчет Кочетков. — Я хочу, чтобы ты был в сознании и чувствовал всё.

Егор продолжает завывать сквозь кляп, надеясь, что кто-то придёт и освободит его. В коттедже, вибрирующем басом, за пару километров от города надежда эта тщетна.

— О, мы разве не в твоем вкусе? Я наслышан о твоих предпочтениях. Ты же не врал? — с наигранной заботой произносит Андрей. — Уже поздно отнекиваться. Так что, может, тебе даже понравится. Аппетит ведь приходит во время еды.

Кочетков выпрямляется, возвышаясь над скрюченным телом Столярова. Изо рта Егора сквозь тряпку вырываются уже хриплые от натуги вскрики. Гущин вытаскивает того за шкирку из ванны и толкает на кафельный пол. Как бы не поскользнуться на чужой крови. Её тут будет немало.

В полумраке я различаю на руках Столярова алый цвет. То, чем перевязаны его запястья, — колготки. Никины алые колготки, которые дарят ей праздник посреди всего дерьма и которых в спальне на ней не было, а я, бестолковая, не заметила.

Егор упирает в меня глаза в последней попытке вымолить свободу. Для него я тоже наивная, глупая омега, у которой обязанность прощать и прогибаться выбита в генетическом коде. Я должна быть добрее, мудрее, прозорливее, послушнее. Я всем должна. Даже этой твари, возомнившей, что имеет право растоптать Никину жизнь. Его кожа блестит от пота и пива. Ширинка намокла, будто он обмочился. Столяров дышит тяжело и сипло. Я не хочу прощать.

— Сгори в аду, мразь, — бросаю и выхожу вон, оставляя его визжать за закрытой дверью.

Глава 19

Сквозь веки пробивается неяркий свет. Что-то трогает мой лоб.

— Крошка, ты немного горячая, — слышится шёпот. — Как себя чувствуешь?

— Нормально, — бормочу я.

Открывать глаза не хочется. Тихо скрипит дверь, и я вновь погружаюсь в темноту.

— Сейчас поедем домой.

Я мотаю головой. Ведь это значит, что придётся вставать.

— Маленькая спорщица. И почему ты никогда не слушаешься?

Шершавые губы касаются подбородка. Щекотно. Я прячу лицо в подушке, переворачиваясь на живот и сгибая одну ногу в колене: ужасно удобно.

— Ты была сегодня хорошей девочкой.

— Мм? — соплю я.

Чужие руки пробираются под кофту. Мнут спину, пощипывают лопатки, и я вытягиваюсь по струнке от наслаждения.

— Я тоже не хочу домой. Мой дом — там, где ты.

Я усмехаюсь: Кочетков может выдать такое только во сне.

Свитер и футболка приподнимаются ещё больше. Андрей оставляет поцелуй на пояснице, будто ветер проносит молодые лепестки по коже. Сновидение так реально.

— Течка минимум через две недели. — Я оправляю задравшуюся одежду.

— Ты всегда безумно сексуальна, — шепчет он. — Хочу, чтобы ты почаще кончала. Позволь ещё раз услышать твои стоны.

Его пальцы пробираются под мой живот, без затруднений расстегивают пуговицу и ширинку. Губы возвращаются на спину, нежно целуют, а рука медленно движется по задней стороне бедра, стискивает ягодицу, порождая тёплую волну удовольствия.

— Ты что задумал? — ворчу я.

— Спи. Я всё сделаю.

Мои джинсы и колготки сползают. Никто ведь не зайдет, пока я сплю, визуализируя постыдные фантазии? Вялые вагончики воспоминаний, покачиваясь, друг за другом проплывают в голове. День рождения, облитый пивом Столяров, Ника в отключке и караул в виде Фомина, от которого я смогла отвязаться, только когда пожаловалась, что хочу спать. Только бы не застонать в реальности.

Горячий рот проходится по моим голым ногам, сантиметр за сантиметром покусывая плоть. Но на середине бедра останавливается. Альфа втягивает воздух и затем снова припадает губами к коже. Влажный тёплый язык ласкает совсем близко к трусам. Я урчу, подаваясь к нему бедрами, приподнимая зад.

— Нет! — Андрей молниеносно отодвигается, пригвождая моё тело к постели.

От звона чужого голоса мои глаза распахиваются. Больше я не сплю. Сквозь приоткрытую дверь пробивается свет из коридора. Я медленно поворачиваю голову: Кочетков, прикрыв рукой глаза, сидит возле меня. Вот же отстой. Он проводит ладонью по лицу и встаёт с кровати.

— Ты даже не можешь отлизать как нормальный альфа, — новый голос вспарывает плотную тишину.

Протяжно скрипит дверь, впуская в комнату вытянутую человеческую тень. Я отползаю к изголовью, прижимая коленки к груди.

— Ты за этим пришёл? Меня унизить? — Ссутулившись, Андрей упирает руки в бока. Его голова падает на грудь. — И ведь знал, что для таких, как мы, преданность — пустой звук. Сам виноват.

Володя делает к нам шаг, и дверь за его спиной захлопывается.

— Думал, я не почую другого альфу на теле истинной? — всё так же невыразительно продолжает Андрей. — Сквозь спирт, хлорку и кучу другой херни? Ведь она это всё, что я могу слышать! — вдруг срывается он на крик. — Всё! Неужели ты так думал?!

— Не думал, — смиренно произносит Володя.

— Ты! — Андрей подлетает к Гущину. Хватает его за футболку и вдавливает кулаком в дверь. — После Илюхи! После всего! Почему?! — шипение, словно у дикого ужа, срывается с его губ.

Лицо Володи застыло безликой маской.

— Ответь! — Андрей ударяет по двери возле его головы.

Володя скидывает руку друга.

— Отвечу, когда сам скажешь, почему пометил её. Ну, давай, разложи мне, раз такой умный. О чём ты тогда думал? — Гущин направляет на Андрея немигающий взгляд. — Ответ в том, что ты не думал, да? Просто делал, потому что знал, что так надо. Потому что внутри тянуло и жгло. Разве я не прав?

— Я её чертов истинный! — рычит Кочетков.

— Мне плевать.

— Я убью тебя. — Ладонь Андрея с растопыренными пальцами, словно паук, вцепляется в лицо Володи и врезает его затылок в дверь с глухим стуком.

Володя отталкивает Андрея и, вынудив попятиться, заваливает его на кровать у самых моих ног. Я до боли вжимаюсь позвоночником в деревянное изголовье.

— Не надо, — шелестит мой блёклый голос.

Володя седлает Андрея и бьёт по лицу с остервенелым рёвом.

— Пожалуйста… Хватит…

Только не снова. В темноте мерещатся чёрные пятна крови на покрывале и одежде. Зимой долгие ночи. Но моя длится вечность. Может, я всё ещё сплю?

Кочетков выворачивается и оказывается сверху.

— Я убью тебя, сука! — Удар тяжёлым молотом обрушивается на Володю, рассекает губу. На ней тут же, как роса, выступают бусинки крови.

— Стой! — Я бросаюсь наперерез вновь занесённому кулаку. Повисаю на крепкой руке, клоня её вниз, будто яблоневую ветку.

Зажмуриваюсь, готовясь, что меня вот-вот отшвырнут, а затылок налетит на острый край изголовья и рассыплется искрами боли. Но Андрей медлит, застыв изваянием, а всего через миг его руки повисают безвольными плетьми. Я падаю на подушку, увлекая за собой Кочеткова, прижимаю его голову к своей груди. Его пальцы судорожно сжимаются на моём свитере, нос зарывается в одежду, кутаясь в запахах.

— Не хочу. Не хочу, — повторяю я, — чтобы вы друг друга убили. Я устала. Почему вы такие дураки? Почему?

Он находит мои губы и жадно припадает к ним, за шею притягивая меня ещё ближе. Я благодарна, что он меня услышал. Хотя бы на день, на ночь смерч насилия остановит свою разрушительную поступь.

Руки Кочеткова оказываются под моим свитером, с силой гладят и сжимают всё, что находят. По венам Андрея — я чувствую — скользит лава, обрушивается потоком вниз — к эпицентру эмоций любого альфы.

Скрипит кровать, и я отрываюсь от Кочеткова. Фигура его друга принимает сидячее положение. Володя запускает пальцы в волнистые локоны, с минуту буравит взглядом пустую стену. Андрей кусает мою губу, требуя вернуться, обратить на него внимание, но я не повинуюсь. Гущин встаёт и направляется к двери.

— Останься, — выпаливаю я.

— Нет! — протестует Кочетков.

— Хочу, чтобы ты остался, — повторяю я.

Володя замирает, положив ладонь на дверную ручку.

— …Или уходи навсегда. Я не смогу так.

Он медленно разворачивается и подходит к кровати, возвышаясь надо мной и Андреем.

— Ты не знаешь, о чём просишь, омега. — Андрей садится, откидываясь на спинку постели.

— Зато ты много знаешь, — ядовито откликаюсь я, взбираясь на подушки. — Со сколькими ты переспал после того, как назвал меня истинной?

Он молчит, но через пару секунд сдавленно отвечает:

— Я не считал. — Ему стыдно или мне только кажется? — Прости.

— Мне не нужны твои извинения! — Только бы снова не начать реветь.

— Он не сможет попросить у тебя прощения как следует, — жестоко усмехается Володя. — Ведь твой запах заставляет его терять контроль, превращает в плотоядного зверя или что похуже. Гон, алкоголь, вещества, даже сигареты — всё грозит свести его с ума. Ты должен был рассказать своей истинной, — с издевкой произносит Гущин, — желательно перед тем, как метить.

— Володя! — Я опасаюсь, что Андрей вновь набросится на него и всё начнётся с начала.

— Ты бракованный альфа, — продолжает Володя. — Но именно тебе досталась она.

Андрей на него не смотрит. Мышцы на его точеной шее напряглись толстыми канатами.

На краю поля зрения силуэт Володи перемещается. Мгновение — и он оказывается рядом на кровати. Взяв мой подбородок и направив лицо к себе, впивается в меня поцелуем. Впервые таким грубым и настойчивым. Я чувствую кровь на его губах от удара Кочеткова. Володя с такой ревностью толкает в меня язык и прижимается ко мне ртом, что я поражаюсь, как только ему не больно. Я закрываю глаза, пытаясь узнать в этом парне того Володю, который возил меня на спине и утешал, когда всё казалось потерянным. Но такой Володя спрятался за гонором альфы.

Аккуратные касания к боковой стороне шеи возвращают меня в настоящее. Андрей целует ее, обвивая рукой мою талию. От него исходит похожий на урчание глубокий приятный звук, от которого мне отчего-то становится спокойнее, а голову заполняет необъяснимая лёгкость.

Володя отрывается от меня и недолго наблюдает за тем, как Андрей ласкает мою кожу. Потом вдруг толкает Кочеткова в грудь, чтобы тот упал на лопатки, и наваливается на меня, зажимая между ног. Рыщет губами по моему лицу, спускается к железе, и ведёт носом, втягивая насыщенный омежий запах. Гущин комкает в кулаках покрывало и быстро отстраняется, выпрямляя руки, чтобы взглянуть на меня сверху, касается ладонью моей щеки, и я подаюсь к ней в ответ. Его грудь тяжело вздымается и опадает, будто не вмещая поток ощущений. По сравнению с альфами я безэмоциональная кукла.

— Ты восьмое чудо света, — произносит он чуть охрипшим голосом, а затем переводит взгляд на Андрея: — Ты на самом деле никогда не умел делиться. Просто пытался доказать, что ты особенный. Не такой, как все. И никогда по-настоящему не хотел, чтобы её трахал кто-то, кроме тебя. Зачем врал?

— Вы были нужны мне, — негромко отвечает Андрей, перекатываясь на бок, ближе ко мне, и кладёт ладонь на мой живот. — Как будто я не знаю, что без Илюхи и без вас я обычный альфа с больной башкой. Просто теперь приоритеты поменялись.

Гущин глухо хмыкает.

— Стоило всего лишь поцеловать твою истинную, чтобы ты наконец начал говорить правду. Не просто так она зовётся истинной, да?

Володя привстаёт на коленях и стаскивает футболку, обнажая торс. При виде моего тела, прикрытого лишь кофтой и трусами, между ног альфы меня словно бросает в бурлящий котёл. А затем тут же швыряет голышом в колючий сугроб, когда я вспоминаю, как в течку Андрей неустанно трогал меня и насаживал на себя, пока я не потеряла счёт времени. Что же я наделала?

— Не бойся. — Андрей проводит большим пальцем по моей щеке, побуждая взглянуть на него. — Я рядом и прикончу его в любой момент, когда пожелаешь.

Это заставляет меня слабо улыбнуться. В конце концов я всегда могу притвориться, что всё было длинным, странным сном, в котором участвовала моя сумасшедшая версия, но не я. Ведь моя жизнь и так давно стала походить на постановку безумного драматурга. Как убить то, что уже мертво?

Володя склоняется над моим животом, чуть задирая одежду. Я опьяненно слежу за ним, приподняв голову, пока по телу проходятся гребни дрожи. Язык, нежный и осторожный, очерчивает контур пупка, и я, встрепенувшись, падаю на подушку.

Андрей тихо усмехается, прикасаясь носом к моему виску.

— Ты такая милая, когда не строишь из себя злобного ёжика, — шепчут его губы рядом с моим ухом.

Андрей стягивает мои свитер и футболку, оставляя меня наедине с прохладным воздухом и внимательными глазами Володи.

— Я их так и представлял, — неслышно произносит Гущин. — Идеально. — Он кладёт ладонь на мою грудь, аккуратно сминая её длинными пальцами.

— Знаю, — подтверждает истинный.

А я знаю, что никакая она не идеальная, и меня за неё дразнили: в шестом классе за то, что большая, а в девятом — за то, что маленькая. Я не успеваю углубиться в дурные воспоминания: влажный язык обводит ареолу, заставляя меня вытянуться, скрещивая коленки. Он играет с соском, нежно касаясь его и тут же оставляя в покое. Беззвучный стон зарождается в моём горле. Я хватаю мягкие каштановые пряди. Чёрт, я же их просто вырву. Перемещаю руку на подушку, вцепляясь в наволочку над головой.

— Вали давай, здесь я и сам справлюсь. — Андрей толкает Володю в плечо и сам накрывает ртом грудь.

— Я же говорил — вкусная. — Володя вытирает тыльной стороной ладони губы, отчего в голову проникает навязчивая мысль притянуть его к себе и поцеловать. Не останавливайся, прошу. Не отрывая от меня взгляда, он ведёт рукой по моим бёдрам, сгибает обе ноги и разводит коленки, почти прижимая их к кровати, и я начинаю пылать от смущения. Нас разделяет лишь тонкая материя моих трусов и меньше метра воздуха. — Ты простишь своего нерадивого истинного, если я́ попрошу за него прощения?

— Как? — выдыхаю я.

— Господи, ты даже не знаешь как. Или играешь?

— Я… я… — Сердце бьётся слишком быстро, чтобы я могла найтись с ответом.

Язык Андрея аккуратно исследует мою грудь, задевая бусины сосков и заставляя мышцы живота сокращаться от желания. Володя наклоняется и целует мою коленку. Он поднимается губами всё выше по ноге, пока не достигает той точки, где остановился Андрей в моём “сне”. Только теперь я точно уверена, что не сплю. Но он движется всё дальше, пока вдруг кончик его носа не утыкается в самое сокровенное.

— Ах! — Вздрагиваю, а рука взмывает, чтобы оттолкнуть Володю, но Андрей моментально ловит запястье: сначала одно, а затем и другое.

Опять?! Но, может, я хотела потрогать?! Андрей отстраняется, потемневшим взглядом окидывая моё тело.

— И что же ты планировала? — ведёт он бровью. — Совершить зверское нападение?

— Пусти, — прошу я, сводя лопатки и выгибаясь дугой.

— Ты же будешь драться.

— Не буду, — хнычу я.

— Проверим?

Его пальцы спускаются на мои трусы, и я непроизвольно дергаюсь, хотя безумно желаю расстаться с чёртовой тканью и приложится промежностью к его руке.

— У-у-у, воинственная омега, — смеется он. — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, ёжик. — Он бережно кладёт ладонь на мои волосы у лба, а другой рукой нащупывает выемку между моими губами, что своими соками пропитали уже всю ткань белья. — Например, как заставить тебя стонать.

Он надавливает ровно так, чтобы я не могла сдержать рваного выдоха, как будто и правда знает все мои тайные кнопки удовольствия. Он продолжает, мягко поглаживая и наблюдая за моей реакцией. Я не выдерживаю его сосредоточенного взгляда и отворачиваюсь. Мне больше не хочется его ударить. Даже когда резинка трусов ползёт вниз, я не протестую. Трепет во всём теле разрастается с неумолимой скоростью.

Володя припадает грудью к кровати, и его прекрасное лицо оказывается точно между моих ног. Он смотрит туда с таким голодом и одновременно волнением, что мои ступни начинает покалывать от предвкушения. Он подхватывает меня под бёдра, притягивает к себе, к своему рту. Время словно загущается, с трудом проталкивая секунды. Островатые зубы касаются лобка. Язык мягко толкается вдоль кожи, самым кончиком проникая в меня. Спаси, богиня. Скользит по губам плавным, уверенным ходом, невесомо дотрагивается до клитора, вызывая в мускулах вселенскую слабость.

— Иди ко мне, — шепчет истинный, заметив, как лихорадочно мечутся по покрывалу мои пальцы.

Я впиваюсь в его рот с неожиданной для себя самой горячностью. Пихаю язык ему в глотку, как он делал со мной когда-то, исследую его клыки, десны. Андрей отвечает мне с не меньшей страстью, обхватив ладонями голову.

— Сними, — прошу я, оторвавшись от него на секунду и дёрнув на нём лонгслив. Я должна увидеть его, хочу его стройное тело, которое он сделал таким красивым, для меня, только для меня.

Андрей без колебаний стягивает свой верх и позволяет дотронутся до его совершенного торса, пробежаться пальцами по ложбинке, пролегающей вдоль живота. Володя делает движение языком, и я охаю, роняя руку. Андрей вновь склоняется ко мне и накидывается на мои щёки и губы с голодом скитающегося по зимнему лесу волка. Я вонзаюсь ногтями в его плечи, пока мой разум неминуемо запотевает в комнате, которая слишком мала для двух источающих жар альф. Выпущенные клыки вдруг больно задевают кожу, и Андрей резко отстраняется. В глазах — болезненная тяга.

— Нет, нет. Рано, малышка. — Он старается восстановить дыхание. — Это слишком хорошо. Мне сложно. Потерпи.

Он пару раз нежно гладит меня по волосам, а потом перекладывает руку на свои свободные джинсы, под которыми явно проступают очертания напрягшегося члена. Андрей растирает его под жёсткой тканью. Невыплеснутое желание исказило его лицо мукой. Почему я не могу оторвать взгляда? Мою кожу словно жжёт от стыда и одновременно похоти. От осознания, что я хочу потрогать это и ощутить в себе. Я, обнажённая и распростёртая на постели перед ним и его другом, не испытываю ни малейшего угрызения совести. Пусть Кочетков мучил меня столько времени и отобрал жизнь, но любой скажет, что я должна быть благодарной, покорной и преданной вместо того, чтобы изливаться желчью на любое его слово. Я и сама когда-то в это верила, верила в чистую любовь между альфой и омегой, ждала её с подростковой мечтательностью, пока однажды мои фантазии не рассыпались красочным бисером по замызганным плиткам школьного туалета. Теперь всё, во что мне осталось верить, — физическое влечение. Но мне будто всё ещё стыдно — за то, что мне не стыдно.

— Не смотри так, — предупреждает Андрей.

— Почему? — беззвучно спрашиваю я.

— Потому что сначала ты должна кончить.

Единственное, где я не могу с ним поспорить. Я послушно перевожу взгляд на макушку другого альфы между моих бёдер.

Соски так набухли, что самое осторожное касание к ним стрелой пронзает нервы. Внизу безмерно сладко от ласк Володи, и что-то во мне будто пенится, жаждет выплеснуться наружу хотя бы жалобным вскриком, но удаётся только бесшумно глотать воздух, приподнимаясь грудью над постелью. Я пялюсь в синеющий в ночи потолок. Мне мало и много одновременно. Володин рот становится всё ненасытнее, вбирает мою плоть с истовой жадностью, подбородком задевая и другое моё отверстие.

— Чёрт, как это… — бормочу в горячке.

Тело извивается в поиске нужного угла. Только не сейчас, ещё чуть-чуть, ещё пару секунд не упускать это отупляющее наслаждение. Но оно вдруг доходит до пика. Чёрная, как двор за окном, занавесь застилает моё сознание, не давая пробиться ни одной вразумительной мысли. Колени непроизвольно смыкаются, грозя расплющить голову Володи, но он лишь с усилием отводит моё бедро в сторону, пока Андрей помогает со вторым. До ушей доносится мой собственный тонкий стон и громкое прерывистое дыхание.

— Не-е-ет! Пусти-и-и! — жалобно взвываю я, но никто и не думает слушать.

Меня отпускают, только когда я перестаю сжиматься в клубок и все мои мышцы обмякают. Живот продолжает подрагивать, а я больше не могу выдавить ни звука. Я медленно моргаю, стараясь прогнать мошки перед глазами. Володя берет с кровати свою футболку и вытирает ею нижнюю часть лица, поблескивающую в свете луны.

— Вот умничка. — Губы истинного касаются моего взмокшего лба.

— Хватит хвалить меня, — тихо мямлю я.

Андрею приходится наклониться ближе, чтобы расслышать.

— Хватит хвалить меня, я всего лишь кончила.

— Дурочка, — ласково отвечает он.

Догадывается ли он, что похвала мне, как любому живому существу, приятна? Что на самом деле она напоминает мне о моей бесценности и важности, и оттого больнее возвращаться в привычный мир, к холодным интонациям истинного, который отдаёт приказы поесть и сделать уроки, проверяет мои сообщения и запрещает даже выйти на улицу или выкурить сигарету. К безразличному лицу, что может показать мне лишь оскал и недовольно сведенные брови. Прыгать от одного к другому — пытка.

— Чуть не придушила, малявка, — бросает Володя Андрею, начиная расстёгивать джинсы. — Так и не скажешь, что сильная такая.

Андрей по-доброму усмехается.

— Моя омега себя в обиду не даст.

— Эй, солнышко… — Лицо Володи оказывается прямо над моим. Набухшие горошины сосков едва касаются его обнажённого торса.

— Больше не солнышко, теперь ёжик, — вставляет Андрей.

— …Всё хорошо? — Володя окидывает меня слегка обеспокоенным взглядом.

Я киваю.

— Просто она трусишка, — объясняет Кочетков.

Слышится шорох пластиковой обёртки.

— Омеге можно быть трусишкой, — защищает Володя.

Невыносимо, я сейчас вырублюсь. Мышцы будто залили титаном и сделали неподъемными. Володя слезает с меня, а я собираю все силы и переваливаюсь на бок. Немного прохладно, но я полежу так только пять минут.

Мою щиколотку выталкивают выше, и моё колено прижимается к животу. Чужое тело нависает надо мной, обдавая теплом озябшую кожу.

— И соня, — добавляет Андрей, и его голос почему-то звучит отдалённо.

— Просто неплохо кончила, — предполагает Володя.

Неплохо не то слово. Чьи-то пальцы поворачивают мой подбородок.

— Открой глаза. Пожалуйста. Я хотел бы смотреть в них.

Зачем? Я приоткрываю глаза только из любопытства, но в этот момент что-то твёрдое надавливает и погружается в меня. Я стискиваю зубы, не давая выйти скомканному стону. Володя толкается глубже.

Я порываюсь повернуться, чтобы отыскать взглядом истинного, но Володя тут же пресекает мою попытку: обхватывает ладонью мой затылок и не даёт голове пошевелиться. Он приникает ко мне, нежный поцелуй зависает на моих губах. Володя зажмуривается, роняя голову на моё плечо. Тяжелое дыхание щекочет ключицу.

— Не нужно было. Это плохая идея, — тихо говорю я.

— Ты этого не хочешь? — шепчет Володя.

Чёрт. Я, лежа на боку, всё-таки выкручиваю шею и нахожу Андрея. Он прислонился к спинке кровати, помрачнел, как грозовое небо, но всё ещё сохранял спокойствие. Смачиваю пересохшие губы. Не успеваю ответить, как Володя двигается во мне, принося секундное удовольствие. Я вонзаю ногти в его предплечье.

— Скажи сейчас, потому что скоро я уже не смогу остановиться. — Он совершает лёгкий толчок, и мои ногти глубже врезаются в его кожу.

Вновь это мерзкое, скребущее ощущение в гортани. Почему теперь, когда мне хорошо, я должна отказаться? Почему должна выбирать, искать мнимой безопасности, думая сразу о тысяче вещей одновременно?

Володя медленно и тягуче скользит во мне вперед и назад, словно тянет время, позволяя мне определиться.

— Не волнуйся за него.

Я и не волнуюсь за него. Я волнуюсь за тебя, идиот. И немного за себя.

— ...Он знает, что задолжал. И обязан отблагодарить меня за то, что я сделал тебе приятно.

— Дикость, — слетает с моих губ полустон.

— Да, — соглашается Володя, обдавая горячим дыханием мою щёку. — Не бери в голову. Ты вряд ли поймёшь.

Его движения постепенно ускоряются.

Отказ от выбора тоже выбор.

Володя прижимает меня животом к постели, вынуждая вытянуть ноги, и мне удаётся взглянуть на Андрея, хотя лучше бы я этого не делала. Ударить меня он не сможет (отчего-то кажется, что теперь Володя не позволит), но иначе показать свою власть ему будет несложно. Я словно вижу, как под его черепом вращаются шестерни, приводя в движение машину изобретательных садистских идей.

Я утыкаюсь лицом в наволочку, чтобы не мучиться страхом будущего. Концентрируюсь на ощущениях. На том, как Володя проникает в меня уже так быстро, что мне приходится выставить руки к изголовью кровати. По всему телу рассыпается град наслаждения.

Он приподнимает мои бёдра, входя глубже. Подушка ловит и приглушает мои стоны, и оттого я не сдерживаюсь.

— Прости, я скоро. Я же не один, — извиняется Володя, вонзаясь в меня членом.

Именно. Не один. Я не вижу истинного, но чувствую его кожей, словно он испускает вредное излучение, которым обжигает спину.

— Малая, — резко окликает Андрей.

От старого обращения по позвоночнику пробегает изморозь. Володя замедляется, но не отпускает меня. Я с сомнением поворачиваюсь и поднимаю на Кочеткова взгляд. Его голубые глаза почернели: зрачок расплылся по радужке. И, уверена, дело не только в темноте.

— Переверни её.

Володя помогает мне лечь на спину, и ему приходится покинуть моё тело.

Кочетков властно сжимает мою грудь, ведёт указательным пальцем вдоль моего живота, пока не достигает клитора. Я содрогаюсь: всё ещё очень чувствительный.

Володя разводит мои коленки и вновь погружается, начиная опять с медленного темпа.

Что тебе надо? Что тебе надо?

Ладонь Андрея останавливается на моей талии, он задумчиво скользит по мне взглядом вверх и вниз, как будто размышляет, с какой специей меня вкуснее пожарить.

— Ну, омега, ты довольна? Всё, как ты хотела?

— Если б ты ещё не пялился на меня, как Пеннивайз на детишек, — цежу я, и тело изгибает от нового толчка Володи.

Кочетков улыбается уголком губ.

— Помнишь, я сказал, что твоему ротику найдётся применение получше сквернословия?

Он улавливает в моём лице испуг, и его недобрая ухмылка перерастает в оскал.

— Решил понастальгировать? — говорю я, пытаясь казаться дерзкой.

Он расстёгивает ширинку, и моему взору предстаёт обтянутый тканью белья стоящий колом член. В горле пересыхает, когда я понимаю, что Кочетков вряд ли шутит.

— Андрюх, полегче, — заступается Володя. — Зачем пугаешь? Сама, когда захочет, в рот возьмёт.

— Кончай уже. Она моя, — пронзая меня взглядом, отвечает Андрей.

Володя сдувает прядь со лба и наклоняется к моему лицу, опираясь на локти, покрывает лёгкими поцелуями щёки. Он утыкается носом в шею, делает размашистый толчок внутри, выбивая из меня тихий стон. Крепко хватает выступающую косточку таза и дёргает меня на себя, позволяя как следует ощутить его в себе.

— Всё будет хорошо, — коротко шепчет он на ухо, а потом чуть выходит, чтобы резко вернуться. Начинает разгоняться, удерживая меня на месте.

Губы жжёт от желания кричать его имя, но я лишь невнятно проговариваю слога: Во-ло-дя. Он слышит меня, и только жёстче вколачивается между моих ног. По его спине проходит крупная судорога, и движения становятся более вязкими и заторможенными, пока наконец не прекращаются, хотя член нисколько не обмяк, а, кажется, даже чуть увеличился.

— Прекрасно. — Кочетков отпихивает изможденного Гущина и наклоняется ко мне.

Андрей проникает большим пальцем в мой рот, оттягивая щёку, но я отплевываюсь и мотаю головой, чтобы он отстал. Он похабно ухмыляется:

— Вспомнила о гордости?

— Я о ней никогда не забываю. — Я толкаю его, намереваясь встать, но он быстро садится на меня, обхватывая коленями, и надавливает на плечи.

— Далеко собралась?

И как только я могла хотеть его? Такого мелочного, злопамятного.

— Тебя не спросила, — шиплю я, но вырваться не пытаюсь — бессмысленно.

Он с легкостью переворачивает меня на живот и, припав к уху, мурлычет:

— Ты теперь меня обо всём спрашиваешь, родная. Забыла?

— Ты мерзкая тварь, — выплёвываю я.

— Только и умеешь, что выставлять колючки. Ёжик, — со смаком произносит он и медленно проводит языком по хрящику уха, и я, вздрогнув от мурашек, вытираю мокрое ухо о наволочку.

— Гнида, падаль.

— Всё твоё оружие — обзывательства, которые ты крутишь по кругу. Которые ничего не изменят, — говорит он вкрадчиво и немного зловеще. — Ты была моей и будешь только моей. Каждую течку, каждый гон. Помнишь, как хорошо нам было вместе? Жалеешь теперь, что так долго бегала от меня, ну? Ведь мы бы могли начать раньше, как я и предлагал. Ты споришь, но твоё тело говорит за тебя. Ты ждала меня. М-м-м, в ту ночь ты была такой ласковой, такой…

Я со всей силы врезаю острым локтем ему в рёбра — он втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Всё-таки бывает уроду больно.

Не проронив ни слова, он отдаляется, но я не решаюсь пошевелиться. В аромат Кочеткова черточками вкрапляется горечь, делая похожим на его старый, резковатый и не слишком приятный запах. Андрей встаёт с кровати, и его штаны спадают на пол. Я округляю спину, подтягивая колени к животу, чтобы защититься. Но Кочетков дёргает мои лодыжки назад, выпрямляя ноги, и вновь придавливает меня собой. Он выпускает клыки и обхватывает ртом моё тощее плечо. Я сжимаю кулаки под подушкой, готовясь вновь испытать ту острую, жгучую боль пронзенной плоти. Всё-таки секс без метки — что пиво без сигаретки.

— Я никогда не прощу тебя. Никогда, — шепчу я в наволочку. — Никогда. Никогда.

Клыки давят сильнее и, возможно, даже пускают каплю крови.

— Запомню.

Никогда больше не поверю и не подпущу к себе. Пусть привязывает к батарее, пусть морит голодом, но я даже имени его не произнесу. В моём мире он перестанет существовать.

— Тебя для меня нет. Тебя нет, — твержу я, крепко зажмурившись. — Тебя нет.

Кожа под его зубами болезненно ноет. Но он не торопится её прокусывать. И оттого только страшнее. Давай же. Его дыхание возле моего уха тяжёлое и частое. Чего медлишь, тварь? Он быстро проходится языком по моей коже, не убирая клыков. Прижимается к ней губами и с силой втягивает, наверняка оставляя багровый засос. И хватка его челюстей постепенно ослабевает. Почему? Он отпускает моё плечо, перемещается к основанию шеи, где зарубцевалась годовой давности метка. Он проводит по ней языком опять и опять, словно запоздало зализывая мою рану. Обхватывает её ртом, только чтобы поставить новый грубый засос. Его нос движется дальше, к моему затылку, зарывается в волосы. Кочетков напоминает собаку, что отыскала интересный след. Он убирает от моего лица пряди и целует, или, скорее, прикусывает, скулу.

— Верни его, — требует он жарким шёпотом.

— Что? — переспрашиваю я, подумав, что не расслышала.

— Свой запах.

— Ты больной?

— Пожалуйста.

Он спускается губами к моей спине, продолжает покусывать и нетерпеливо всасывать кожу. От лопаток к кончикам пальцев разливается приятное волнение, которое меня бесит, но я слишком обессилена, чтобы подавить его. Рука Кочеткова тут же оказывается между моих ног и начинает осторожно меня поглаживать. Там ещё влажно после его друга. И касания будто надеются вернуть мой запал. Я встречаюсь глазами с Володей, и тогда он наклоняется ко мне, не боясь разозлить Кочеткова, чтобы поцеловать, и ложится рядом. Он удерживает мой взгляд, пока Андрей продолжает играть со мной пальцами.

Володины плечи напряжены, и тот словно готов снова наброситься на меня и подмять под себя. И я вдруг отчётливо понимаю, насколько же они с Андреем похожи. Оба не любят спрашивать разрешения. Оба не держат язык за зубами. И оба жестоки. Если противоположности притягиваются, то эти двое должны быть на разных полюсах Земли. Андрею нужен Илья, хладнокровный и рассудительный, который остужал бы пыл Кочеткова, но не Гущин, нет. И никак не я. Снаружи это незаметно, но внутри стаи я ясно вижу: она хрупка, как первый лёд.

Мой взгляд от Володиного лица невольно скользит ниже, туда, где он взял в кулак свой набухший орган. Я судорожно выдыхаю. Никогда не видела его вживую. В течку Андрей не дал мне себя рассмотреть. Разве это не великовато для омеги? Володя улыбается уголком губ, заметив мой интерес, и ведёт по нему ладонью. Я тут же прячу лицо в подушку. Трусишка,всплывают в голове слова Кочеткова. И он прав.

Скоро под пальцами Андрея становится так мокро, что те начинают хлюпать.

— Вот так. Умничка, — приговаривает он.

Кочетков быстро вмещает себя между моих ног, и я подаюсь навстречу, жалобно хныкнув. Хочется, чтобы он продолжил.

— Прости. Я сейчас. — Он шелестит упаковкой презерватива. Приставляет ко мне член и наконец резко входит, заставляя простонать. Как же от него приятно.

Я пытаюсь устроиться поудобнее, невольно елозя по его паху. Кочетков, глухо прорычав, хватает меня за бёдра и задирает мой зад. Он начинает вбиваться в меня, сразу набрав большую скорость. Не даёт отклониться ни на миллиметр, а его твердый член раз за разом вонзается в меня так, что коленки не перестают трястись мелкой дрожью. Кажется, что мои силы (но не его) на исходе, и я вот-вот свалюсь, распластаюсь по кровати, настолько мощно и ярко он ощущается внутри. Мне приходится упасть грудью на постель. Я нахожу ладонь Андрея на своём бедре и сжимаю её, желая не то отодрать от себя, не то переломать фаланги. Но он растолковывает мой жест по-своему и начинает только сильнее вколачиваться в меня. Мысль о том, что это едва ли возможно, тонет в его частых толчках. Недвусмысленные хлопки перебивают уже притихшую музыку. Я зажевываю губы, боясь застонать и сделать сцену и того грязнее.

Неожиданно Андрей замедляется, перемещает одну руку на мою поясницу и растирает кожу, словно давая мне передохнуть. Я тихо мычу, позволяя ему узнать, что я довольна, что мне и правда нравится, как он меня трахает. И Кочетков, да и Гущин, попали в точку. Но лучше бы им об этом не вспоминать, как и мне — чтобы сохранить гордость. И когда я уже почти расстроилась, Андрей берёт меня за талию и насаживает на ствол до самого основания. Я охаю, а он делает ещё несколько таких же сильных и размеренных толчков. Снизу поднимается пульсация, я зажмуриваюсь и сжимаю покрывало. Мне хорошо, мне очень хорошо. Оргазм разливается по мышцам, пока истинный всё ещё трахает меня в плавном темпе. Кажется, я стону, ноги подкашиваются, но Андрей не даёт свалиться.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в висок. Снова шепчет, какая я умница, что не поленилась кончить. Мне уже всё равно. Мне вообще всё равно на всё, что бы ни происходило. Андрей ещё недолго двигается во мне, но уже скоро стонет сам. Вцепившись в мою талию, он заваливается со мной набок, но продолжает покачивать бёдрами. Внутри он всё такой же твёрдый и большой из-за налившегося кровью узла, но в этот раз я не заперла его в себе. Может, из-за того, что не было контакта с его… эм… жидкостью? Я никогда не спрошу его об этом, хотя уверена, что знает он много. И знает, как и хвастался, моё омежье тело лучше меня, вонючий гаденыш. Должен же он хоть где-то быть умнее меня?

Андрей покрывает поцелуями мою шею и со слегка разочарованным вздохом наконец выскальзывает. Затем снимает презерватив, вкладывает его в разорванную упаковку и кидает в ящик прикроватной тумбочки. Володя притягивает меня из объятий Кочеткова и нежно чмокает в щёку, потом помогает выдернуть из-под нас одеяло и укрыться. Съемный коттедж не самое чистое место, но я решаю довериться острому обонянию альф, которых очевидно ничего не смутило. Не хочется думать о том, что будет завтра. Сейчас мне просто хорошо и тепло. Зато хочется проспать неделю. Тяжёлая рука истинного расслабленно обвила мою талию. Я бы скинула её, но, кажется, веки опускаются быстрее, чем я успеваю что-либо сделать.

Я хочу пи́сать. Эта мысль незаметно и неминуемо выводит меня из сна.

— Посмотри на себя, — еле слышно говорит Гущин.

Сердце ёкает, но, кажется, он обращается вовсе не ко мне. Макушку согревает теплое дыхание Андрея. Я не решаюсь открыть глаза.

— В твоей голове только война, убийства, — продолжает Володя. — Ты был другим. Часами мог рассказывать…

— Я был ребёнком, — обрывает Андрей. — И что ещё должно быть в моей голове, когда ты ухлестываешь за моей законной парой? Это ненормально.

— Ненормально думать, что, раз поставил метку, можешь решать, что чувствовать всем вокруг, — громким шёпотом возражает Володя, а потом спрашивает уже спокойнее: — Почему ты меня отпустил?

Андрей долго молчит, но в конце концов всё же отвечает:

— Просто не мог продолжать, когда она попросила. Тупизм, но… Короче, не мог. Отстань.

Его руки плющом обвивают мою талию, он придвигается ближе, окатывая жаром голую спину, и в поясницу упирается его закаменевший член. Когда успел? Рот Кочеткова обхватывает кожу на шее.

— Дай ей поспать, — устало просит Володя. — Ты никогда не видел меры. Вот уж где не изменился: всё такой же эгоист.

Сквозь щелочку между веками видно, как Володя отворачивается, укрывая плечи одеялом. Андрей тяжело дышит над моей меткой, а потом его рука сползает с моего бока, и он переваливается на спину.

Как бы мне не хотелось вновь уснуть, я не могу. Я сажусь, чтобы вылезти из кровати.

— Ты куда? — Андрей тут же садится сам и перехватывает меня рукой.

— В туалет.

— Сейчас… — Он начинает подниматься.

— Я сама могу сходить!

— Лучше на первом.

От воспоминаний о Столярове и Нике к корню языка вновь подкатывает желчь. Возможно, он всё ещё там, распластанный на кафеле и избитый. Там ему самое место.

Андрей уже застегивает джинсы. Мне не остаётся ничего другого, кроме как согласиться пойти вместе. Кочетков стягивает с Володи покрывало, оставляя того под одеялом, и накидывает мне на плечи:

— Так ничего не видно.

В уснувшем доме мы аккуратно спускаемся по лестнице. Я впереди, а Кочетков — за мной, так же тихо. В других обстоятельствах он бы точно не задумался о шуме, но не сейчас, когда я совсем голая.

Первый этаж провонял кислым перегаром. Я зажимаю нос. По длинному дивану в зале раскидали свои тела мальчики. Я останавливаюсь и присматриваюсь к ним, клоня голову набок. То, как обнимаются эти двое… Кочетков пихает меня в плечо.

— Да иду я, иду!

Я, не включая света, захожу в уборную, и Кочетков придерживает за мной дверь.

— Ты и сюда со мной собрался?!

— А ты мантию свою не намочишь?

— Сам же мне её дал, — ворчу я, но разрешаю ему пройти следом. — Отвернись.

Он поворачивается спиной и выставляет руку. Я вешаю на нее “мантию”, а затем величественно опускаюсь на трон. Наконец-то.

— Этого не повторится, — вдруг заявляет Андрей.

— Надеюсь. Мне больше нравится пи́сать в одиночестве.

— Ты поняла, — хмыкает он. — Как же ты меня вывела. Ты могла пострадать, не понимаешь, что ли?

— Снова я виновата. Как неожиданно. — Я отрываю кусок бумаги. — Что же это за невидимая сила, от которой я страдаю? Какой-то метафизический эфир с кулаками?

Я встаю и смываю. Андрей садится на край ванны и подзывает меня. Он ставит меня между своих коленей и отдаёт мне покрывало. Я немедленно закутываюсь в него, плотно и надёжно. Ради тепла. И чтобы Андрей перестал смотреть с таким голодом.

— Вам лучше не общаться. — Он пробирается руками к голой коже, обхватывает меня тёплыми ладонями, почти смыкая пальцы на пояснице.

— Хорошо, — пожимаю я плечами. — Не забудь ему передать.

От моего ответа большие пальцы Андрея неприятно вдавливаются в живот. Он прекрасно знает, куда пошлёт его Володя.

— Ему нужно уйти, — говорит Кочетков.

В желудке словно вылупляется пчёлка и начинает копошиться там маленькими лапками, вызывая тошноту.

— Уйти?

— Ему надо проветрить голову. Он немного…

— Проветрить голову? — вновь переспрашиваю я, стараясь переварить. — Надолго?

По затянувшемуся молчанию я всё понимаю.

— Ты оставишь в стае одного Фомина? — Я отталкиваю плечи Андрея, чтобы заглянуть ему в глаза. Его лицо кажется необычно безжизненным.

— Ты моя стая.

Сердце сдавливает, как в первый раз, будто я не привыкла к этим бездумным признаниям. Задолбало кочетковское лицемерие!

— Не глупи, — цежу я, чувствуя, как поднимается злость. — Ты думаешь, что они тебе больше не нужны, но это не так! Володя — твой друг. Альфы ведь не доверяют никому, кроме стаи. Что это будет за мир, где все враги?

— Это неважно. Главное, ты будешь со мной.

— Опять я? — срывается с губ смешок. — Ты совсем поехал со своей ревностью. А что дальше? Курьерам запретишь возить мне еду? Врачам ко мне прикасаться? Купишь тряпки, чтобы я обмоталась ими с ног до головы и уж точно никто ничего не увидел?

— Нет. — Андрей пытается притянуть меня в объятья, но я не даюсь.

— Не прогоняй его, — прошу вдруг я.

— Почему?.. — Кочетков скользит взглядом по моему лицу, ищет ответ. Может, боится, что я влюбилась. Это не так.

Я и сама толком не могу разобраться, почему не хочу отпускать Володю. Конечно, то что Кочетков потеряет товарища, меня мало волнует. К тусклым дням в четырёх стенах, когда меня, словно зечку, навещает Андрей, я уже почти привыкла. Но от образа той жизни, где он мой муж, а я его служанка сначала на кухне, а потом и в постели, меня бросает в озноб.

— Он даёт мне надежду, — говорю я, опустив взор к ключицам Андрея.

— На что?

— Что всё ещё будет хорошо. — В глазах появляется неприятная резь, и я напрягаюсь, стараясь не расплакаться. — Что всё наладится.

Лицо Андрея расплывается от проступивших слёз. Он неожиданно притягивает меня к себе и сгребает в охапку. Его тепло обволакивает, успокаивает, и слезинки наконец скатываются по щекам, смачивают голое плечо Кочеткова. А он замер, словно не представляя, что со мной такой делать. Вот и держит, накрепко прижав к себе.

— Ладно. — Он отстраняется, поспешно и неловко вытирает мои щёки. — Я понял, — кивает он своим словам. — Я понял. Идём.

Мы возвращаемся в комнату. Я быстро ныряю под одеяло. Володя отвернулся к стене и спит. Андрей снимает джинсы и укладывается за моей спиной, вплотную ко мне. Я всё шмыгаю носом, не могу уснуть. Под одеялом мою ладонь находит другая рука. Я не подаю виду, но сжимаю Володины пальцы.

— Выспалась, соня?

Магия ночи, как всегда, рассеивается, стоит наступить утру. Кочетков заправляет мне за ухо прядь. Я морщусь от яркого света и отворачиваюсь к стене, утягивая за собой одеяло. Кроме нас, в спальне никого нет. Андрей, не дождавшись ответа, встаёт.

— Спускайся к остальным.

Он уходит, оставив меня одну. Я обнимаю соседнюю подушку, и в нос тут же проникает запах второго альфы. Я моментально распахиваю глаза. Переваливаюсь на спину и гляжу в потолок. Между ног чуть саднит и неприятно влажно. Не люблю спать без белья. От мысли, что придётся встретиться со стаей, скручивает живот. Или это от голода?

Я неохотно продолжаю вспоминать всё, что вчера случилось. И, когда дохожу до Ники, по мне словно ток пробегает. Я тут же скидываю одеяло и начинаю одеваться. Кто-то сложил мои вещи на тумбочке, за что я, конечно, благодарна, но прежде всего мне до ужаса неловко. Я выхожу из комнаты и стучусь в Никину дверь, но оттуда доносится лишь сонное бормотание. Ничего, может, попозже.

Я проскакиваю мимо зеркала в коридоре, боясь взглянуть на отражение. Вряд ли я сейчас похожа на принцессу. Я спускаюсь по лестнице, на ходу распутывая свалявшиеся прядки. Навстречу поднимаются двое одноклассников, и я прижимаюсь к стенке, чтобы их пропустить. Сомневаюсь, что они что-то слышали ночью, в таком-то состоянии. Но один из бет бросает на меня странный взгляд. Я убираю волосы за ухо, пожалев, что пренебрегла зеркалом. Если подумать, в их внимании нет ничего удивительного. Моё появление среди старого коллектива почти как воскрешение феникса из пепла, разве что менее эпичное.

На первом этаже Женя, подперев плечом косяк на входе в кухню, тихо переговаривается с кем-то внутри. Значит, и второй миньон нашёлся. Не успеваю я приблизиться, как Фомин оборачивается. Щетина на его щеках и подбородке за ночь стала только заметнее. В памяти всплывает весь тот бред, что я ему наговорила, и мне сразу становится жарко под свитером. Я умудряюсь не вписаться с первого раза в поворот и задеваю плечом косяк. Да что со мной не так? Точно голодная, раз уже мозг работает кое-как.

Володя моет посуду.

— Доброе утро, — кидает он мне.

Я неуверенно сажусь за стол, с которого исчезли все вчерашние артефакты вроде кальяна, а также упаковок сока, пивных бутылок и прочего мусора.

— Вода почти вскипела. — Володя вытирает руки о джинсы и достает из верхнего шкафчика стопку бэпэшек. — Так, тут есть говяжий, куриный дошик. И… с морепродуктами? Извращенцы.

— Это не наше, — напоминаю я.

Володя кривит лицо в смешную гримасу.

— Говяжий, — сдаюсь я.

Кочетков меня убьёт, если узнает, что́ я ела. С другой стороны, быть голодной тоже нельзя.

— На, — Гущин кладёт передо мной упаковку соленых крекеров, — поешь пока.

Желание откормить омегу — это, что ли, тоже своего рода инстинкт?

Володя принимается нарезать вареную колбасу. Фомин спустя минуту затишья бросает взгляд за спину и приглушённым голосом говорит:

— Ты наконец ответишь?

— Ты маловат, чтобы тебе рассказывать. — Володя закидывает в рот кусочек колбасы.

— Я старше тебя на четыре месяца.

— Только физически. Твой моральный возраст — лет тринадцать. Помнишь, как ты неделю школу прогуливал, когда Настюха тебя красивым назвала?

— Я болел, — цедит Фомин. — Сколько раз повторять?

— Конечно, — смеётся Володя. — Взял и заболел такой. Ха-ха. Бык, блин, натуральный. Ты никогда не болел, сколько я тя знаю!

— А тут заболел. — Фомин стискивает косяк пальцами, подаваясь корпусом к оппоненту. — Не меняй тему.

Впервые вижу Женю таким рассерженным. Закипает вода в кастрюле, и Володя заливает мою лапшу кипятком. Нужно подождать.

— Отведи её в душ, — вдруг говорит Фомин, и я давлюсь крекером. Так?.. Да, было до смешного глупо верить, что он ничего не знает. Например, почему мы внезапно решили остаться на ночь, хотя не планировали? И в конце концов почему спали в комнате с единственной кроватью? Но как же уютно было прятаться в этой иллюзии.

— Зачем? — Володя кладёт нож и поворачивается лицом к Фомину, прислоняясь к кухонной тумбе.

— Чтобы на вас не косились. Даже у бет обоняния хватит, чтобы учуять возбудившуюся омегу и ваши с Андреем шлейфы.

Внутри моей головы становится как в духовке. Лучше бы я осталась в кровати. Я приподнимаю плечо, чтобы понюхать свитер. Я так долго была в дымке этих запахов, что перестала их замечать.

Наверное, мне и правда стоит посетить душ. Сам-то Володя успел туда заглянуть: я учуяла от него слабый аромат местного мангового мыла.

— Я не буду смывать с неё запах лишь потому, что ты́ боишься, что подумают другие. Иди расскажи Андрюхе. Вместе поугараем.

Гущин отворачивается, чтобы дорезать колбасу.

— И чего ты так докопался? — бубнит он под нос. — Обидно, что не позвали?

Я начинаю усиленно дуть на дошик.

— Я просто предупредил, — сдержанно отвечает Фомин. — Раз ты сам не видишь, куда катишься.

— И куда? — усмехается Володя, раскладывая колбасу по кускам хлеба.

— К одиночеству. Изгнанию.

— Я же говорил, что тебе тринадцать. Ты не понимаешь элементарного.

— А ты дурак, — подводит итог Фомин. По-детски просто, но искренне и лаконично.

Когда появляется Кочетков, я даже не сильно расстраиваюсь. Хотя бы Фомин с Гущиным не рискнут при нём выяснять отношения. На рукаве белого лонгслива Андрея — одинокая капелька крови. Он подходит ко мне, пахнет тем же манго. Заглядывает в мою тарелку, и я опускаю вилку, готовясь попрощаться с едой. Но он лишь безысходно вздыхает и отходит, чтобы взять бутерброд.

Тишина становится такой густой, что, кажется, отпусти я кружку возле рта, та повиснет в воздухе. Я отказываюсь от бутербродов, потому что ничего уже не лезет. Короткие макарошки плавают в золотистом бульоне. Время от времени в проёме появляется кто-нибудь из бет, но, завидев нашу компанию, притворяется, будто не больно-то хотел заходить.

— Собирайся, — кидает Андрей.

У меня и не было вещей. Вот как всё закончится? Моя голова пухнет от обилия событий, но я боюсь, что всё только впереди. Пуля была выпущена, но так и застыла в полете. Кому пробьет грудь?

В прихожей Андрей подаёт мне куртку. Я с тоской посматриваю на лестницу. Уйти, не попрощавшись?

Я начинаю застегиваться, но на половине пути бегунка вскидываю голову, мой рот приоткрывается ради одной маленькой просьбы, но слова никак не рождаются. Андрей вопросительно глядит на меня, приподняв брови. А не пошёл бы ты на хрен, чёртов начальник? Резко дёргаю бегунок вверх, и тот больно прикусывает подбородок.

С лестницы слышатся тяжёлые шаги, и мы, синхронно повернувшись на звук, видим заспанную Нику. Она потирает опухшие глаза, почерневшие от несмытой туши, медленно бухает ноги на ступени. Но даже так она несёт воспоминание. Она символ моей жизни, не замутненной грязной рукой альфы. В ушах — наш смех над очередной серией поганого шоу о молодых бетах, что якобы познали женское счастье в браке с инфантилом. На пальцах — её слёзы от несправедливой критики отца, которому она решилась показать свой рисунок. Она мой ангел. Моя лучшая сторона. Не сдержавшись, я бросаюсь к ней и крепко сжимаю в объятьях. Она обхватывает меня в ответ, и её мягкая щека прижимается к моей макушке. Тепло альфы никогда не сравнится с жаром сердца, которое любит не за гайку, идеально подходящую болту, а просто так.

Ника ведет носом по моим волосам, но ничего не говорит. Вряд ли она вообще хоть что-то различила, кроме запахов альф.

— Ник, — обращается к ней Андрей не менее строго, чем ко мне, — тебе есть, с кем добраться?

— Такси. — Она выпускает меня из объятий, но не убирает ладоней с моих плеч. Я помню, как Кочетков к ней ревнует, и оттого не могу перестать бросать на него косые взгляды. Я всегда считала, что ему просто не нравится, что есть кто-то, кто не раздумывая поможет мне, загородит от его пощечины. Но не всё в наших силах.

— Мы подвезем тебя. — Кочетков накидывает куртку, уже толкая дверь на улицу.

— Да не, — Ника натянуто улыбается. Наверняка ей не позабылось, как рьяно Гущин стремился залезть под её форменную юбку.

— Поехали, — уговариваю я. — Я буду переживать.

— Ты? — смеётся Ника. — Это я за тебя всё время переживаю!

— Одевайся. Пожалуйста.

И она соглашается. Влезает рядом со мной на хрустящее кресло “десятки”. У нас с Никой не принято часто касаться друг друга, но сейчас я незаметно цепляюсь пальцем, словно крючком, за её пуховик. Она дышит на стекло и растирает кулаком иней. Второе моё плечо упирается в Андрея, что отвернулся к окну. Впервые за полтора года моё существование не кажется мне наказанием.

Глава 20

Мила блаженно зевнула. С натугой пшыкнул увлажнитель воздуха, стоявший на одной из прикроватных тумбочек в родительской спальне. Его красный индикатор светился словно огонёк видеосъемки. Милу он обычно сильно раздражал, но сегодня это казалось полной ерундой.

На грудь приятно давило тяжёлое плечо альфы, который обвил Милу своей большой рукой. Так надежно, безопасно и уютно.

Вдохнуть бы только поглубже, а то под чужим весом грудь еле-еле вздымалась. Но Мила решила потерпеть и не портить такой чудесный момент.

Она коснулась голого плеча альфы носом и втянула запах с яркой горчинкой, а еще…

— Ты пахнешь какао, — заметила Мила.

Его идеальные губы расплылись в расслабленной улыбке, которой она могла бы любоваться вечность. Глубокое дыхание парня после их первого раза — и её самого первого! — медленно успокаивалось.

Теперь всё выглядело иначе: стало более красочным, более важным. Зря брат так разозлился и даже спрятал её телефон, когда узнал, что она переписывается с альфой уже как месяц.

Когда её новый друг подолгу не отвечал (потом всегда извинялся! всё-таки он вожак и часто занят), она перечитывала старые сообщения, где он называл её безумно милой. Теперь он знал, что она не только милая, но и сексуальная. От воспоминаний о том, как и где он ее касался, по щекам разлилось тепло.

В ногах с хрустом ломались чипсы в открытой пачке. В телевизоре женщина в белом платье, измаранном кровью, бежала по изысканному коридору особняка. Потом надо будет обязательно пересмотреть. Начало-то интересное, но Андрей оказался интереснее.

Раздался звук уведомления. Сердце на мгновение сжалось. Вдруг из школы? Но это был не ее айфон.

Андрей лениво протянул свободную руку к телефону и отвернул лицо к экрану.

Мила выглянула из-за его плеча и быстро пробежала глазами по пришедшему сообщению:

Vladmir 11:19

Опять к Шеструкову в столовке подсела. Мест было достаточно. Но тебя-то нет.

Мила тут же отругала себя за то, что сунулась в чужой разговор. Ну кто начинает первые отношения с недоверия?

Она не поняла, о чем речь, но вот Андрей, прочитав, мгновенно изменился в лице. Сжал в пальцах айфон и резко сел, отбросив одеяло. Принялся печатать длинное сообщение.

От его хмурого взгляда, прилипшего к телефону, кожу на загривке закололи мурашки. Опять у стаи проблемы?

— Андрей? Случилось что?

Он не отвлекся, чтобы унять ее тревогу.

— Скажи что-нибудь, — повысила голос Мила.

— У тебя правда офигенная жопа, — с запозданием ответил он.

— Но… — Мог хотя бы оторваться от телефона.

Он быстро встал с кровати и с солдатской скоростью натянул джинсы, футболку. Чмокнул бету в щёку и выскочил в прихожую.

— Не провожай, — бросил он и, накинув куртку, исчез в подъезде.

Мила растерянно глядела на пустую кровать в крошках, на темную прихожую — даже свет не включил.

Дверь, что ли, запереть?

Родители узнают о ее прогуле только вечером — когда доберутся до мобильных (секретность, как-никак!) А если не поверят, что Мила приболела? Она закусила кожу на большом пальце и стала старательно перебирать все аргументы. Затем резко вскочила, сдернула простыню, наволочки, пододеяльник и побежала с охапкой белья в ванную, попутно заталкивая под обувницу разбросанные ботинки, чтобы робот-пылесос смог проехать. Запихнула все в стиральную машинку. Достала из короба и старые грязные вещи, но вдруг встала как вкопанная. Руки бессильно разогнулись, роняя белье. Мила громко всхлипнула и осела на пол. Вытерла запястьем мокрые глаза.

Прав был брат.

***

Илья

Середина ноября

С последним звонком я собрал вещи и побрел домой. В новой школе ко всему надо привыкать заново. Хотя за пару дней я уже кое-что выучил. Например, что первый подъезд ближайшей пятиэтажки — это местная курилка для старшеклассников. Радовало, что сегодня там было пусто, — еще большего внимания я не жаждал.

Весь двор состоял лишь из трансформаторной будки, прижатой боком к забору началки, и старых сосен еще из того времени, когда здесь простирался дикий лес.

Справа донесся тихий голос. Я тут же повернул голову: в зазоре между забором и будкой стояло три человека. Девочка, которая обычно сидела передо мной, и двое альф. Один из альф навис над ней, нашептывая что-то на ухо. Я прикрыл глаза и медленно выдохнул. Показалось. Продолжил путь. Я почти вышел со двора, когда по нему пронесся мужской вскрик:

— Машка!

Сознание затмила вспышка. Я бросился назад, к будке. Опомнился, лишь когда был достаточно близко, чтобы слышать разговор. Еще учуял, что альфа из них только один — тот, что учился со мной в одном классе. Длинный, как жердь, и худой.

— Дашка, мы же по-хорошему предлагаем. — Он пролез клешней под расстегнутое пальто девушки и притянул её к себе. — К Димону поедем, как те план? — пихнул он товарища в бок.

Я сделал к ним пару шагов. Ноги были тяжёлые, как закованные в кандалы. Подо мной хрустнули камни, и парни заметили меня.

— Тут занято. Иди куда шёл! — бросил бета — вероятно, Димон.

Я не сразу осознал, что взгляд мой долго не отрывался от девушки. Она была темноволосой и носила каре с челкой, которая сейчас торчала в разные стороны — то ли от ветра, то ли от чужих рук. Дарья напомнила мне взъерошенную птичку. Она отвернула лицо от альфы, уперлась ладонями в его грудь.

— Отстаньте от неё. — Мой голос прозвучал вяло, словно я только что очнулся от наркоза.

— Чё мямлишь? Дебил, что ль?

Альфа отстранился от Дарьи и выпрямился во весь свой недюжинный рост.

— Слышь, новенький. Смелый самый? Будешь мешать, тебя и здесь опустят. Если еще не выкупил, ты тут максимум на правах сучки. Рот закрой и топай отсюда.

— Кого? — переспросил я, не сдержав смешок.

— Ромыч, не трать время, — сказал Димон. — Человек явно по морде получить хочет.

— Я хочу, чтобы вы от неё отстали. — Я скинул с плеча одну лямку рюкзака. — Вы же видите, ей неприятна ваша компания.

— Да нам, веришь, насрать.

— Я так и понял. — Вторая лямка упала, а вместе с ней и рюкзак.

— Ты точно дебил, — подытожил Димон, но на последнем слоге вдруг задохнулся, когда я ударил лоу-киком ему по голени. Он, как подрезанный, рухнул на землю.

Альфа оскалился и тут же кинулся на меня, широко замахиваясь. Я увернулся и врезал ему по лицу. Левой, правой и снова левой, пока тот не повалился на локти.

— Какие же вы жалкие шавки. — Я пнул сгорбленную тушу альфы, и она распростерлась у наших с Дарьей ног.

Девушка несколько мгновений ловила ртом воздух от шока, потом подхватила сумку и побежала прочь. Я глядел ей вслед, пока ее фигура не скрылась за домом. Опустил взгляд к своим рукам. Меня посетило странное чувство, будто я заново обрел ценную, но давно потерянную вещь. А затем тело наполнила легкость — спал тот блок, что давно вдолбил в нас тренер: применять навыки только на ковре, а на улице — всегда бежать. Я не удержался и покосился на окна спортивного зала. Как иронично, что Федор Антоныч, которого я не видел вот уже почти три года, преподавал в новой школе. Я спрятал руки в карманы куртки, как будто те были орудием преступления, и поспешил домой.

***

— Сав! — окликнул грубый голос, когда я проходил мимо всё той же курилки.

Я остановился и развернулся, встречаясь лицом к лицу со Стасом. Запахи я всегда чуял остро. Острее, чем многие, как оказалось. Вот и теперь резкий запах альфы неприятно ударил в нос, но я сумел не поморщиться. Неудивительно, что у Стаса самая большая стая в школе. Я посчитал бет — пятеро. За их спинами топталась, поглядывая по сторонам, низенькая девчонка не из нашего класса. За вожаком её запаха было не услышать, как ни старайся.

— Меченая? — сразу спросил я.

— Тебе-то что? — бросил Стас.

Всё-таки омега.

Он подошёл ближе. Бритый череп и сросшийся чуть набок нос выдавали в нём любителя подраться. Весь он какой-то плотный и устойчивый — тяжело будет свалить с ног. Меня обступили беты, отрезая пространство для защиты.

— Истинная? — Я посмотрел вожаку в глаза.

— Конечно, — его голос едва уловимо смягчился.

Я кивнул. В горле запершило. Не вовремя вернулись воспоминания.

— Повезло, — тихо заметил я. — Что она тебя любит.

Стас расправил плечи и уверенно поднял подбородок. Не собирался нападать?

— Что там у тебя случилось в двойке? Ты здесь лишний, ты в курсе?

Мне отчего-то захотелось сжаться, сбежать и спрятаться под кроватью, как мальчишке. Построить крепость из одеял и остаться в ней навсегда.

— А что говорят?

Стас хохотнул.

— Что говорят, то ложь. От тебя хочу услышать.

Я оглянулся на бет. Ага, с каждым поделиться тем, что я, как последний лох, просрал жизнь, стаю и любовь, а потом еще и позорно удрал? Лучше пусть сразу бьют.

Молчание затянулось, и тогда Стас со вздохом изрек:

— Видишь ли, тут свои правила. Парни, которых ты… избил… — он улыбнулся уголками губ. — Так делать нельзя.

— Да? — Я пнул носком пластиковую крышечку.

— Ребята рассказали, что ты докопался до них из-за Дашки Коноваловой. Она свободная бета, не принадлежит ни одной стае. Любой альфа или бета имеет право с ней общаться.

— Они с ней не “общались”.

— Это их дело. Я обещал сохранять порядок, и я это делаю. А ты — поиграл в героя и хватит. Мне ваша бестолковая грызня не нужна.

— Если твой порядок — насиловать девчонок, пошёл ты на хрен.

— Не зарывайся, Савельев, — осадил он. — Ты спрашивал, что говорят? А что тебя выгнали из стаи за то, что ты омегу вожака обрюхатил.

— Что ты несёшь? — Грудь моментально налилась яростью, и я шагнул к Стасу. Но уже спустя миг все потухло. Я остановился. Для Маши я был готов на многое — лишь бы она того хотела. Как жаль, что ее спаситель оказался непробиваемым идиотом.

— С такой репутацией тебя даже ботаны к себе не примут. Брат на зоне и самбо боевое тоже не помогут. Ты один, а уже ищешь врагов.

Я склонил голову набок, вглядываясь в его прищуренные глаза.

— Ну да, разузнал немного. А что делать? — развел он руками. — Парни, дайте-ка нам поговорить.

Беты, не проронив ни слова, отошли к дальнему подъезду.

Но омега осталась.

Стас хрустнул шеей и сел на скамейку.

— Короче, не делай так и все. Не лезь ни к кому. Будем считать, ты понял.

Девочка осторожно уместилась рядом со Стасом, и тот прижал её к себе. Я отвернулся. Ветер гнал листья, закручивая в воронки. Издалека потянуло сигаретным дымом. Всего было слишком много.

— …другим языком тебе объяснил, — слова донеслись до меня словно через толщу воды.

— А?

— Не летай в облаках. Спасибо, говорю, скажи, что тебе по-человечески объяснили.

— Отчего же столько чести?

— Пересекались. Знаю я вожака твоего.

— Он переспал с твоей бывшей девушкой? — грубо пошутил я.

— С сестрёнкой, — поправил Стас без улыбки.

Я замялся, ведь не ожидал, что попаду в точку. Стас тем временем рассказывал:

— Влюбилась, дурочка, ревела месяц. Сто раз предупреждал, чтобы с альфами не водилась. Но ведь мы на свои́х ошибках учимся.

— Мне жаль, — глухо произнёс я.

— Сейчас-то всё нормально, отошла немного. Да сядь ты уже, не мельтеши.

Я опустился на скамейку рядом со Стасом.

— Сначала думал с ним побазарить как альфа с альфой — я ж не зверь, чтоб сразу морду бить. Хотел, чтоб он Милке всё по-нормальному объяснил, за мудачество свое извинился. А он, трус поганый, зассал и проигнорил.

Я ковырял пальцем облупившуюся краску на скамейке. Краем зрения заметил, как омега в объятьях истинного потерлась носом об его грудь. Приятен запах, значит. Разве так бывает? Кусок затвердевшей краски вдруг вошёл прямо под ноготь, и я, дёрнув рукой, поморщился от боли.

— Да и не стало бы ей легче, — отмахнулся Стас, продолжая. — Решила бы, что не все альфы — ублюдки, и с новым связалась. Поэтому так даже лучше — запомнит.

— Тогда от меня что хочешь? — Достал он ходить вокруг да около.

Стас выпрямился и свел лопатки, разминаясь.

— Деликатное дело, Сав. Деликатное… — вздохнул он, не спеша отвечать на вопрос.

Я проверил время. Торопиться было некуда, но хотелось поскорее оказаться в ловушке родных стен. Словно моллюску, мне было спокойно лишь внутри раковины.

— В слухи-то я не верю. Но доля правды в них есть, так? — Стас с хитрым прищуром взглянул на меня.

Я отвернулся к подъездной двери и всмотрелся в приклеенные объявления. Там не было ничего интересного: эмалирование ванн, обход газовщиков…

— Е-е-есть, — протянул Стас с удовольствием от собственной догадливости. — Чего я хочу? Всего лишь, чтобы ему было так же больно, как моей сестрёнке.

***

Дни тянулись не то что вяло — они стояли на месте. В прошлый понедельник здесь давали вкусное какао, поэтому смысл идти на завтрак все еще оставался. В потоке толпы я двинулся в столовую. Рядом, как всегда, пристроился Стас и вернулся к старой теме:

— Я ж помогу, чем смогу. У нас тут и квартира есть.

Я, как обычно, молчал. Чувствами к Маше я ни с кем не делился, но Стас оказался достаточно проницательным, чтобы самостоятельно сделать выводы.

— Вэлком. Шведский стол не обещаю, но пивко найдется.

Я ждал, когда он наконец выговорится и оставит меня в покое на сегодня. Но тут он резко пихнул меня так, что я плечом полетел в стену.

— Эй! — огрызнулся я. — Ты че творишь?!

Пара человек кинули на нас встревоженные взгляды, но поспешили дальше. Остальным же было просто все равно. За спиной Стаса вновь выросли двое из его стаи.

— Сорян, — поднял руки Стас, словно извиняясь, а потом сунул их в карманы брюк. Я понял, что нападать он не собирается. — Просто я не люблю, когда меня игнорят. Неприятное чувство. — Он поежился.

Одного такого парня, что не выносит неподчинения, я уже знал.

— Я вот чего понять не могу, — протянул Стас. — Неужели тебе самому отомстить не охота?

— Нет.

Это было нисколько не его дело. Я шагнул, чтобы уйти, но Стас тут же толкнул меня назад.

— Иди на хрен, — процедил я, начиная терять терпение.

Один из бет придвинулся к Стасу, будто защищая своего хозяина.

— Ты альфа или кто? — бросил Стас.

Подобное я слышал слишком уж часто, чтобы повестись на такую откровенную провокацию.

— Вроде пахнешь как альфа, выглядишь как альфа, но внутри ты не альфа. Не-е-ет. Альфа защищает то, что принадлежит ему. А ты обычный слабак с горьким амбре. Да даже выбери она тебя, ты думаешь, это бы долго продлилось? Через сколько бы она тебя бросила, а? Жалкую мышь, готовую прогибаться под другого альфу. Ты знаешь, что я прав. Что она предпочла бы, чтобы её трахал даже такой ублюдок, как Кочетков, но только не слабак — как ты.

— Заткнись, — тихо прорычал я.

— Да кто вообще в ее залет поверит, когда ты не знаешь, куда член вставлять. Во-о-от, — Стас неожиданно расплылся в довольной улыбке, и я только теперь увидел, что мой кулак сжимает его рубашку на груди. — Не сдерживайся, это вредно, — сказал Стас по-отечески ласково. — Альфа всегда берет свое. А чужое делает своим и берет.

И на секунду я, наверное, даже поверил. Увидел, будто вживую, как в один из дней, когда я провожаю Машу по просьбе Андрея, все-таки с ней заговариваю. И тогда, в подъезде, накануне первой течки, прижимаю ее к себе, потому что она тоже до беспамятства влюблена. Нахожу губами подходящее место на ее нежной шее, чтобы поставить метку и показать всем, что она только со мной.

Я моргнул, и мираж исчез. И ярость тоже. Я оттолкнул Стаса — никто не помешал мне уйти.

Я взбежал на третий этаж, вошел в кабинет истории. Там было пусто, не считая той самой Коноваловой, с которой всё началось. Она, видимо, и не собиралась на завтрак. Даша подняла голову на шум, окинула меня скучающим взглядом и опять уткнулась в телефон.

Я сбросил рюкзак на последнюю парту и подошел к окну. Открыл его настежь, и меня обдало морозной свежестью. Я пару раз глубоко вздохнул, прежде чем вспомнил о бете, сидящей совсем близко. От холода она вжала голову в плечи и ссутулилась над телефоном. Я закрыл окно и собирался сесть на свое место, но вместо этого приблизился к ней. Она лишь быстро взглянула на меня из-за плеча и вернулась к экрану. Сегодня ее челка все так же бунтовала и лежала как попало. Я начинал верить, что так и нужно.

— Все нормально? — спросил я.

— Угу, — буркнула она.

— И… Частно тут такое?

— Что?

— Парни распускают руки.

Она ответила, только когда допечатала и отправила сообщение.

— Чего тебе?

— Хотел узнать, все ли хорошо.

— Узнал?

— Видимо.

Несмотря на то, что тема, казалось, исчерпана, Даша продолжала сверлить меня недружелюбным взглядом, и я тоже не уходил.

— Они больше тебя не трогали? Если что, можешь сказать мне, и тогда…

— Хах! — отчего-то хохотнула она. — Как же у тебя все просто!

— Я же помочь хочу, — подавив раздражение, оправдался я.

Она протяжно выдохнула, как будто диалог и ей не приносил ничего, кроме неловкости и досады.

— Ладно, — сдалась она. — Если так хочешь помочь, то не разговаривай со мной. За тот раз спасибо, правда. Но лучше я сама.

— Как именно сама?

— Как-нибудь.

Такой ответ меня не устроил. Не все понимали, на какие зверства способны альфы и что для них — нас — лучший учитель — это кулак в челюсть.

— Может, тебе найти стаю? — предложил я.

Она фыркнула.

— Еще гениальные идеи?

— Почему нет?

— А ты тут хорошо устроился, да? — перевела она тему. — Новенький альфа, но тебя никто не трогает. Уж не знаю, чем ты так Стасу приглянулся, что он тебя под крылышко взял. Но, если ты не заметил, кроме вашего величества альфы, здесь есть и обычные люди. Со своими проблемами. И все как-то пытаются жить или выживать. Было бы круто, если бы ты не пытался лезть куда не просят.

— Я не пытаюсь лезть, я…

Чуть приоткрылась дверь, и я отвлекся. Стал слышен чужой разговор из коридора. Хотя заходить никто не спешил. Даша, будто торопясь, зашептала:

— Как еще тебе объяснить? Не приближайся. Ты делаешь хуже. Всё.

— Но почему? — мало что понимая, воззвал я.

— Да потому что вы не выносите, когда к чужому прикасаются, — почти выплюнула она.

Скрипнула дверь, и наконец вошёл парень. Даша схватила с парты телефон и вылетела из кабинета.

***

Перемена почти кончилась, когда она вернулась в уже полный класс. Один из ее обидчиков, альфа, сидел в среднем ряду. Отсюда я мог невзначай посматривать на синяк у него на скуле. Но, пока я, дожидаясь звонка, лениво таращился на профиль Романа, перед моей партой снова появился Стас.

— Кыш, — махнул он сидящему впереди меня пареньку, и тот без раздумий освободил стул.

Стас уселся, обхватив ногами спинку. Я набрал воздуха и, хотя это было бесполезно, уже собрался попросить его уйти.

— Сходи к ней, — опередил Стас.

— Чего? — опешил я. Если до этого все его идеи вертелись вокруг Андрея, то сегодня Стас явно нацелился на Машу. Меня это страшно бесило, а удерживать маску безразличия становилось все труднее.

— Приди к ней и скажи всё, что не успел.

— Да? Как ты себе это представляешь? — прошипел я еле слышно, чтобы не привлекать внимания. — Я ей никто. Через день-два у Андрея будут все права на неё, если еще нет. Он уже её пометил. Нет дороги назад! Всё! Я и сам ей не нужен. — На последних словах в лоб ударила боль.

— Разве не хочется увидеть её? — беззаботно спросил Стас, как будто точно знал, куда бить.

Он опустил взгляд к моей ладони, в которой была намертво зажата ручка кончиком вверх.

— Спокойней, — бросил Стас. — Ну подумаешь права. А что если она скучает?

Я качнул головой, стараясь пропустить его трёп мимо ушей. Все, чего мне хотелось, — иссечь то раздирающее чувство вины и тоски, с которым я засыпал и просыпался последние две недели. Забыть его вместе с воспоминаниями о Маше, похоронить, утрамбовать. Надежда не утешала, а только бередела рану.

— Послушай, — решил я объяснить. — Весь твой план бессмысленный. Если тебе так сильно надо отомстить, знай, он не сработает. Андрей не любит свою омегу. Она для него просто статус. Поэтому, будь добр, отвали и больше не заговаривай об этом.

Я перелистнул тетрадь, чуть не вырвав лист. Упер глаза в конспект, притворяясь, что занят.

— Ты пожалеешь, что не попробовал. Когда она укатит с твоим Андреем куда-нибудь в Москву или за границу. Думаешь, он надолго оставит её здесь, когда ты рядом? Конечно! Только встанет на ноги и фьють, — присвистнул Стас. — Ты будешь листать фоточки счастливой семьи. Или несчастной, — уронил он голову набок, как маятник. — А он их вы-ы-ыложит, сам знаешь. Спешали фо ю. — Он вмиг посерьёзнел: — Хотя бы попрощайся.

Стас встал и пошёл на своё место в дальнем ряду. Я перечитывал одну и ту же строку раз за разом. Смысл ускользал, буквы двоились. Раздался короткий треск: ручка в кулаке разломилась пополам.

***

Её глаза-хамелеоны — то карие, то зелёные, то серые — притягивали, поглощали меня. Сегодня, под тусклой подъездной лампой — карие. Струи дождя текли по капюшону, охлаждая разгоряченную голову.

— Спасибо, что попытался, — сказала она.

Пусть она признается, что всё хорошо, что приняла его и любит. Ведь метка — это дар. Она не может стать ненавистными оковами. Я верил в это с тех пор, как почувствовал, что в внутри меня есть незаполненная лакуна, что свистит сквозным ветром, плачет о пустоте.

Мое место для пары.

К пальцам прилила кровь, требуя прикосновений. Я сунул руки в карманы, скомкал старый чек.

— Но мог бы просто подождать. — Маша расплылась в жутковатой улыбке, в которой я различил и каплю злорадной ненависти. — Как лучшему другу он бы выписал тебе абонемент.

Шутки — её защитная реакция, надменное выражение лица — панцирь. Я это помнил, но в сердце всё равно кольнуло от её слов.

— Скажи, что с тобой всё хорошо, — попросил я.

Маша подняла на меня взгляд:

— Хорошо? —И вдруг резко закричала: — Это же ты во всём виноват! Ты! — толкнула меня в грудь. — Ты! — мне казалось, она задохнется от ярости и беспомощности. Беспомощен был и я.

Я распахнул глаза. Синий потолок полотном застилал глаза. Я потер лицо, чтобы поскорее развеять видение. Железа на шее горела, словно ее кипятком ошпарило. Я скинул одеяло, чтобы остудиться.

На яву Машу настолько рассерженной я никогда не видел, но кошмары извращают память. Иногда мне снились дымчато-русые волосы, струями бегущие меж моих пальцев, хотя их я тоже никогда не держал в руках. Но чаще я видел, как она бросает мне обвинения и делает с собой непоправимое. Как я прижимаю к себе тело, шею которого алым кружевом оплетают кровавые ручейки.

Я убедил себя, что после нашего прощания я смогу отпустить ее и обрести то, что мне на самом деле нужно, — покой. Но легче почему-то не стало. Даже в школе теперь тяжело давалось то, что раньше решалось в уме. Я уповал лишь на время — ведь должно же оно лечить, как говорят?

В одиночестве было совсем невыносимо, потому что мысли каждую секунду убегали к прошлому. Я стал все чаще проводить время со Стасом — его речи не давали уйти совсем уж глубоко. И я даже согласился посетить ту его квартиру — убежище стаи.

***

Дом стоял на холме, а сама квартира располагалась на седьмом этаже. Из-за этого мы словно очутились на смотровой площадке, когда подошли к окну. Отсюда виднелось подмерзшее озеро, а за ним — старые составы поездов и лес. Совсем вдалеке — трубы заводов.

— Бабкина квартира. На меня и Милку записана, — пояснил Стас, раздвигая пыльные рыжие портьеры на кухне.

— Круто.

Интерьер соответствовал бабушке: одну из стен полностью закрывала советская “стенка”, на другой висел ковер, а под ним стояла узкая койка. Комната была только одна.

Но то, что у кого-то было только свое место, укрытие, уже казалось чудом.

Стас открыл холодильник, и оттуда пахнуло затхлостью. Все, что было внутри, — пиво дешёвых марок, коктейли и водка. Стас протянул мне банку пива, и мы устроились перед ламповым телевизором.

— Ремонтик забацаем потом. Нормально будет, — делился Стас. — С Анькой вдвоем поместимся.

— А Милана?

— Миланке другая квартира пойдёт, ну доля, — отмахнулся он. — Родительская. Приглядят за ней заодно. Потом замуж выйдет и выдохнуть можно будет.

Пиво было горьким и невкусным, и я пока отставил банку на пол.

— Анька увидела в Пинтересте эту, францускую елочку. Теперь только такой паркет хочет! А ты, прикинь, сколько стоит он?!

Стас начал рассказывать об их общих планах. Этого я не любил. Не успел я перевести тему, как подсознание подсунуло другую картинку — как мы так же сидели с Андреем. Ему пить было нельзя, но мы и так находили, что обсудить. В последнее время он говорил об отце, о том, как хочет поскорее съехать от родителей, а я в основном слушал — от меня большего и не требовалось. “Давно бы уже делом занялся, — передразнивал он отца, — в твоем возрасте я уже на двух работах пахал! А через два года уже тебя нянчил! Кого ты нянчил, сука. Как будто я не знаю, что он даже в ее беременность по бабам таскался.” Из-за таких воспоминаний во мне пробуждалось что-то сродни тоски. Они приходили редко, и каждый раз я пытался поскорее изгнать их из головы.

— Как к тебе в стаю попасть? — спросил я, оборвав Стаса на середине его монолога.

Он отпил пива, будто не было в нем ничего отвратительного.

— А тебе зачем? Тоже к нам хочешь? Сорян, нельзя. — Он откинулся в кресле и вытянул ноги. — В стае должен быть один альфа, без обид.

Я пропустил его подначку мимо ушей:

— Не для себя. Для Даши.

— Коновалова опять, — фыркнул Стас. — Ты на нее запал, что ль? А как же Машуня?

— У тебя ведь есть девочки, — настаивал я, проглотив его очередную насмешку. — Почему ее не возьмешь?

— Я-то с радостью — она́ не идет.

— Почему?

— Не знаю. Вбила, видать, в голову, что всё сама. Вот и расхлебывает.

Стас побарабанил пальцами по деревянному подлокотнику кресла, словно задумавшись. Пошла реклама.

— Сав, может нафиг всё это?

— Что?

— Да всё. Кочеткова нахер. Любовь твою безответную нахер. Бывает ведь, что хочешь все бросить, а? У тебя такая возможность теперь есть. Может, это твой шанс начать с чистого листа?

Разве не этим я и занимался последние дни? Искал способ жить дальше. Я видел свое будущее: заканчиваю школу, поступаю в универ и переезжаю в большой город, работаю, созваниваюсь с родителями раз в неделю, а по выходным ищу новый низкосортный фильм под пачку чипсов. И все один, всегда один. Вмиг все показалось таким бессмысленным. Я не стоял на месте, вцепившись в прошлое, нет. Я шел вперед. Но, зачем и куда шел, не знал.

Кто-то умеет быть центром своей вселенной, звездой собственной системы. А я вдруг осознал, что мог быть не больше, чем планетой.

Мне нужна была моя Звезда.

***

— Снимайте, — заявила врачиня, на макушке которой проступало пятно седины.

— Э-э-э, здесь?

— Да, снимайте, снимайте.

Я оглянулся на широченную щель в тканевой ширме. За открытой настежь дверью — духота, как сказала медсестра, — гудела толпа. И почему пора диспансеризации пришла именно в тот момент, когда я попал в новый коллектив?

— Молодой человек, — понизила голос врачиня. Это означало, что пора торопиться.

Я расстегнул ширинку.

— Такие взрослые, а врачей боятся, — пробормотала она, обхватив пальцами то самое. В моём горле словно палка застряла, и ни назад, ни вперед. — Как детей делать — так они первые, а как за здоровьем следить, так их не касается! А потом начинается…

— Да! Потом ходят! — поддакнула медсестра из-за стола.

Видимо, весь медперсонал разом решил, что я нуждаюсь в наставлениях.

— Надевайте.

Женщина вернулась за стол и принялась что-то строчить в моем обходном листе.

— Следующий пока заходит! — выкрикнула она в коридор, не вставая с места. — Документы! И за ширму сразу! Туда, да! С самого утра поток, — покачала она головой. — То одна школа, то другая.

Я издал невнятный звук, который означал что-то вроде сочувствия. Смолтоки мне никогда не давались, и я старался их избегать.

— Гон регулярный?

— Да, — сглотнул я.

Она задала ещё пару вопросов о половой жизни и наконец отпустила меня. И тут же юркнула за ширму — к новой наивной жертве.

Следующим я выбрал тот кабинет, что был ближе к приоткрытому окну в конце коридора. И правда духота. Топили от души.

От скуки взгляд блуждал по лицам новых одноклассников, у большинства из которых я всё ещё не выучил имена. Я заметил Аню, истинную Стаса. Единственная на всю параллель омега, она всегда притягивала моё внимание. Никакого подтекста. Просто такова привычка — подмечать омег везде, где бы ни был.

Аня подошла к гинекологическому кабинету, перед котором уже собралась толпа девочек. Те исподтишка бросали на нее недобрые взгляды и незаметно расступались, словно вокруг талии Аня носила широкий надувной круг. Она спросила что-то и отошла подальше, прижалась к стене, будто чтобы не занимать лишнего места. Это только в очередной раз доказывало, что мы с бетами словно жили на разных планетах. Они едва ли могли понять нас, а мы их.

Хотя к альфам беты неосознанно тянулись. Их влекли врожденные сила, ловкость и, конечно же, красота альф. Но к омегам, как к магниту, тянулись лишь неприятности.

Любили напоминать, что у омег есть течка, как у каких-то животных. Грязная, постыдная физиология, о которую так приятно почесать язык и выставить себя выше. И которая — все знали — понуждает омегу раздвигать ноги перед первым встречным, а альфу сходить с ума. Знали все, но заблуждались, как один. В тот день, когда Маше поставили метку, я понял, что все не то, чем кажется.

Я много раз прокручивал в голове ту ночь. Если бы я смог затолкать обиду на Андрея поглубже и вовремя остановился, то ушел бы восвояси вместе с Машей. Но вот из-за моей физиологии — действительно постыдной и жестокой — я потерял то, что у меня было, и упустил то, о чем мог только мечтать. А омега и правда была разве что неясной, розовой мечтой. Шутка ли? На девять альф — одна омега. Ирония эволюции. Но течка мерзкой мне никогда не казалась. Что может быть противного в настоящей и сильнейшей тяге к ближней? Ведь словами можно обмануть, но язык тела правдив. Она нужна тебе, а ты нужен ей. Я вдохнул Машин запах, и моя мечта незаметно приобрела лицо, силуэт, характер. Я не осознавал, но в глубине себя надеялся однажды увидеть её глаза, полные желания, невысказанной просьбы утешить, непонятной ей самой жажды. И не позволить ей ни на секунду подумать, что она неправильная или грязная, что она одинокая.

От группы девочек отделилась Коновалова Даша. Я чуть отвернул голову — не хотелось, чтобы она подумала, что я пялюсь. Особенно после нашего разговора. Она встала рядом с Аней и протянула ей помятую упаковку жвачек. Девочки тихо заговорили. Омега нежно улыбалась и уже не выглядела такой растерянной, как минуту назад. Я засмотрелся и даже не заметил, как возле меня вдруг очутился Стас. У него был талант бесшумно подкрадываться. Я виновато отвернулся от его истинной, на которую только что глазел, не замечая ничего вокруг. Но, кажется, Стаса это мало волновало, и он сказал:

— Слушай, инфа есть… Друган мой куриком работает. Всех омег в своём районе знает. Махаон-то твой где обитает?

***

План родился быстро. Но воплощения пришлось подождать.

Новость о том, что вожак из второй школы оказался в больнице, дошла с запозданием. Ни одной стае не нравится выглядеть слабой, и она до последнего держит потери в секрете. Я гадал, что могло случится, но отчего-то был уверен, что это связано с Машей.

“Почему ты сам не пришел и не отдал мне?” — написала Маша той же ночью, когда получила телефон.

“Ты бы этого хотела?” — напечатал я и тут же стер.

“Тяжело было бы уйти”, — вместо этого отправил я.

Она быстро завела аккаунт в мессенджере и взяла ник kuke. Мы стали разговаривали уже там.

kuke 22:14

Илья…

kuke 22:14

Я хочу, чтобы ты знал.

kuke 22:15

У нас с ним все было.

Она вывалила это сразу, словно из-за одной только новости я мог передумать ей писать. Я старался слишком не обдумывать. Все к тому и шло, но, видимо, я до последнего надеялся на чудо.

Илья 22:18

Как ты?

kuke 22:19

Нормально.

Больше эту тему мы не поднимали. Общались всю неделю по пустякам. Утром, днём, вечером, до Андрюхи, после. Мы узнавали друг друга. Она любит игры. Разные, в основном двухмерные — “они красивее” и без проблем запускаются на её пухленьком старом ноутбуке. Я купил для нас одну — где надо было убивать террористов и освобождать заложников, тоже двухмерную. Маша всегда играла за мужика с дробовиком, подходила к бандитам вплотную и делала смачный выстрел в упор. Я восхищался её кровожадностью и, пока она заботливо прокачивала любимчика, пробовал всех героев подряд, учился. Она, конечно, молчала, но её присутствие ощущалось сквозь экран. Улыбка непроизвольно трогала губы, когда Маша энергично кивала мне стволом в могучих ручищах и когда ругала в чате за то, что я делаю всё неправильно.

Однажды, когда мы уже ложились спать — я любил говорить про себя “мы” — она спросила: “Мы увидимся?”

Я не имел права ей врать. Она напоминала заточенную принцессу — только, в отличие от сказки, закон и симпатии народа были на стороне дракона. Любое преступление против меченой омеги каралось строго. Это бы назвали похищением, даже если бы она призналась на полиграфе, что желает быть только со мной. Ее спросят последней. Два сына и оба в тюрьме — такой подарок преподносить маме не хотелось.

Наверное, Маша и сама знала ответ.

Я долго решал, что написать, и тогда получил:

kuke 23:03

Я не держу тебя.

kuke 23:04

Если тебе вдруг нужно моё прощение, я прощаю тебя. Иди дальше. Я справлюсь.

Она еще не понимала, что проблема была не в ее прощении, не в ней — а во мне и моем эгоизме. Я терзал и её, и себя, заведомо зная, что всё обречено. Даже ее немногословные сообщения позволяли на секунду поверить, что засыпаем мы рядом, а утром я услышу ее запах, как только открою глаза.

Тогда я и позвонил ей, впервые. Сердце запрыгало сумасшедшим зверем, воздуха стало будто меньше. И она приняла вызов. Я включил камеру, а Маша так и осталась безмолвной аватаркой. Возможно, она стеснялась ещё больше меня.

Я смочил губы. Наверное, было бы проще, разговаривай я с девушками о чём-то, кроме домашки. Теперь же я будто омолодился лет на пять, превратившись в робкого мальчишку.

Я перекатился на другой бок. Приглушённый свет настольной лампы попал на лицо. Я даже не был уверен, что она меня слышит.

Взгляд упал на висящие рядком медали за боевое самбо. Надо было давно их собрать да и засунуть куда подальше — как два года назад поступил с немногочисленными вещами брата: распихал по коробкам и убрал на самую высокую полку шкафа, за стопку зимних одеял. Не должно было остаться о нём памяти, о его липком позоре. А медали… Это ведь была его мечта, не моя. Если бы не травма мениска в двенадцать, он бы собрал наград раза в три больше, чем я. У него был талант. Среди его барахла только один предмет я не тронул — книгу. На форзаце шариковой ручкой были оставлены строки:

Я грущу, достаю сигарету, —

Пеплом осы́пать твои аргументы.

Обругав меня, дуру ветреную,

Губы жадно вбирают тело.

“Любишь?” — горит во взгляде.

Ты находишь ответ в том вздохе,

Что выходит рваным и громким.

Сколько мы будем вместе?

Чуть больше,

Чем вечность.

Твоя В.

Я подумал тогда, ну и мерзость, но убрать книгу не решился. Она так и стояла, задвинутая учебниками и пособиями в дальний угол.

Я поднялся, положив телефон на кровать камерой к потолку, подошёл к столу и достал эту книгу. Толщиной она была с моё плечо. Надпись таинственной В. была всё там же, но такой противной и неуместной, как в пятнадцать, уже не казалась. Хотя всё равно была слишком личной. Конечно, идея явно не самая умная, но ведь раз такое дарят любимому, значит есть в этой книге что-то?

Родители давно спали, да и Маше давно было пора. Я надел наушники и вернулся в постель.

“Ты здесь?” — напечатал.

Она не ответила. Может, не заметила, а может, так и уснула с телефоном возле лица.

Я устроился поудобнее, опёрся спиной на стену, прислонил телефон к подушке, чтобы меня было видно. Ком смущения застрял в горле — я кашлянул, чтобы его протолкнуть, и начал читать:

— Она пришла под утро…

Экран так и молчал. После нескольких предложений голос окреп, и я продолжил более уверенно.

— …Девушка осторожно поднялась на постель, легла на него, обхватила бёдрами.

Я тут же пожалел о выборе литературы. Надпись оказалась пророческой.

Закончив маленькую первую главу и покраснев даже на кончиках пальцев, я захлопнул книгу. Хватит на сегодня. Я, не попрощавшись, завершил вызов. Пусть спит. Я же спать не мог.

***

После физры тренер попросил меня зайти к нему. Я знал, что рано или поздно день, когда придется поговорить честно, настанет, и слегка волновался. Ушел я тогда не очень красиво. Просто бросил, наплевав на все.

В его кабинете было тесно, горела только настольная лампа, а в окна под самым потолком летел крупный снег. Любая полка или столешница была заставлена кубками, а стены увешаны фотографиями с соревнований.

— Садись, — показал Федор Антоныч на стул. Спустя два года он был все таким же крепким и жилистым — даже и не скажешь, что разменял шестой десяток. Правда как будто уменьшился — хотя, скорее, это я вырос. — Ну как ты тут, друзей-то нашел?

— Ну так.

— Как мама, отец?

— Хорошо.

Про брата он тактично умолчал.

— Я чего позвал-то. Только сразу не отказывай. Взвесь как следует.

Я насторожился.

— Что взвесить?

— Вернуться не думал?

— Нет.

— А теперь отличный момент подумать. Областные будут…

— Я ушел, — напомнил я.

— Вот как знал! — прихлопнул он ладонью по столу. — Дослушай, говорят! Где перебивать учили?

Я примолк.

— Уже и спонсирование выбили. Ни копейки платить не надо. Попробуешь, а там как пойдет.

Я хотел было снова отказать, но отчего-то заколебался:

— После такого перерыва…

— Месяц — и ты в строю. Подготовим тебя. Не боись.

Я окинул взглядом сгрудившиеся на полке кубки. На секунду от живота к сердцу пробежала теплая дрожь — как когда после напряженной схватки над головой поднимают твою руку. К тебе прикованы все взгляды, а ребята скандируют твоё имя.

Видимо, заметив на моем лице сомнения, Федор Антоныч признался:

— Не буду скрывать, у меня и свой интерес есть. Широкова-то помнишь?

Я кивнул.

— На крыльце навернулся — лодыжка в гипсе. Расхаживаться еще месяц. Я так прикинул, твоя ведь весовая. Вот вместо него и поедешь. Давай, решайся.

— Я не могу.

— Вот ты самый упрямый из моих, — погрозил он пальцем.

— Простите. — Я опустил глаза.

— Да чего уж, — отмахнулся он. — Но ты еще подумай, ладно? Маме расскажи. Она женщина умная. Ты ее слушай. И не ввязывайся никуда, — добавил он, посмотрев строго, как всегда умел. И у меня во рту сразу скучились оправдания, будто Федор Антоныч давно знал, чьи руки оставили на его учениках ссадины.

Маме рассказывать я ничего не собирался. По новой ворошить этот улей. Ей тогда точно пришлось тяжелее меня. А я тоже хорош — добил ее новостью, что больше никакой спорт мне не нужен.

Всё еще в пелене воспоминаний я вышел из кабинета и побрел к выходу из спортзала. Сбоку донесся знакомый голос — Стаса. Я повернул голову, машинально решив, что он зовет меня. Но там, откуда шел звук, была лишь дверь в раздевалку. В женскую раздевалку. Такое несоответствие заставило меня шагнуть ближе.

Он, конечно, был не один. Я узнал и голос его сестры, тем более говорила она громко и взволнованно. Я не собирался подслушивать и хотел уйти, но ее слова меня остановили:

— Я что не вижу, как ты с ним возишься? Ты специально?

— Специально что?

— Таскаешь его за собой, чтобы напоминать мне.

Стас не отвечал.

— Я же извинилась.

— Извинилась она. Лучше б ты заранее башкой думала, а не тем, что между ног. Или, раз она такая пустая, у меня спрашивала. Он тебя опозорил. А ты меня. Еще потом наверняка ходил трепал, что мою сестру оттрахал. Думаешь, приятно такое знать?

— Зачем ты так говоришь? — ее голос притих.

— Ты же знаешь, я тебе лучшего хочу, а не чтобы ты залетела от альфы, которому не нужна.

— Он говорил…

— Я знаю, — отрезал Стас. — Но ты моя сестра, поэтому загулы твои не только тебя задевают. Просто в следующий раз спроси у меня, окей?

— Что спросить? С кем встречаться?

— Да. А лучше побереги себя.

— Ты же нашел свою любовь, почему мне нельзя?! Я тоже, может, хочу набить эти шишки.

— А я хочу, чтобы ты была без шишек и синяков. Счастливая. Ты еще маленькая для таких приключений.

— Как и ты.

— Альфы раньше взрослеют.

— Ну конечно. Если не забыл, мне восемнадцать — я могу делать, что хочу.

— Не можешь.

Их разговор пошел на новый виток пререканий, и я наконец отступил от двери и отправился на выход.

Я не помнил, чтобы Андрей упоминал Милану хоть раз и тем более хвастался. Не потому, что он такой благородный и правильный, а просто секс для него — рутина, одна из потребностей. Так же, как он не рассказывал, какой пастой утром почистил зубы, не делился, с кем переспал. Вообще-то, я даже не уверен, что ему хватило мозгов разузнать побольше о ее семье. Я все погрязал в этих мыслях, пока вдруг не осознал, что всё, чем я сейчас занимаюсь, — лишь ищу ему оправдания. Как и говорила Маша.

***

На завтраке тем же днем я занял пустой стол. Не тот, за которым последние разы сидел со Стасом и двумя его ближними бетами. Впервые за последние дни захотелось побыть в одиночестве. Но не успел я донести ложку до рта, как подошел Стас. Отодвинул табуретку и сначала усадил омегу, а потом и сам сел напротив меня. Его беты остались за старым столом, и, сдается, ничуть не скучали.

— На Новый год-то планы есть? — спросил он. — А то забегай к нам.

Я пожал плечами. До праздника оставалось не так много. Это будет первый Новый год без стаи. Но зато с Машей. Мы общались две неполных недели, и, казалось, у нас столько всего впереди. На Новый год я собирался поесть оливье и до ночи переписываться с Машей. Хорошо бы снова позвонить. В тот раз, когда я читал вслух, она написала утром, что у меня приятный голос. А я уже поверил, что она уснула! Весь следующий день я провел с глуповатой улыбкой на лице, а Стас не уставал меня подкалывать. От этих мыслей уголки губ опять поползли вверх, и Стас усмехнулся, приобнимая Аню:

— Ладно, понял я, р-р-ромео.

— А мне можно? — подала голос омега.

— Чего? — спросил Стас.

— Ну, на квартиру.

— Ты уже спать будешь, малинка. — Стас ласково щелкнул Аню по носу. — Дома посидим все вместе, потом уже к ребятам пойду.

— Я хочу со всеми.

— А я не хочу, чтобы ты со всякими уродами лишний раз соприкасалась.

— Я с девочками буду.

— Всё равно, — ответил Стас мягко, но настойчиво.

К нашему столу приближалась сестра Стаса. Когда я увидел Милану впервые, сразу понял, что та как раз в Андрюхином вкусе. Да и во вкусе любого парня. Ростом выше среднего и с прямой осанкой, она держала себя гордо. Сегодня, как и всегда, ее пшеничные локоны лежали идеальными волнами, а губы блестели от помады. Или от домашних блинов — кто знает. Но одно известно точно: если бы не авторитет Стаса, в школе бы за ней табунами ходили. Тогда, может, их дороги с Андреем никогда бы и не пересеклись.

Несмотря на ангельскую внешность, повадками от брата она не сильно отличалась. Подскочив к Стасу со спины, Милана резко пихнула его в затылок. Тот аж чуть не поперхнулся.

— Мелочь! — прикрикнул он и попытался ухватить Милану, но та уже обежала стол и плюхнулась на табуретку рядом со мной.

Мы случайно встретились с ней глазами, и я тут же уткнул взгляд в тарелку. Мог бы и раньше догадаться, что одним только видом напоминаю ей о бывшем. И она заново переживает разрыв. Я повел плечами, будто освобождаясь от чужих легших на мои плечи ладоней. Его здесь не было, но последствия его действий — повсюду. И часть вины лежала на мне.

— Я к Аленке после уроков, — предупредила Стаса Милана.

— Надолго?

— С ночевкой.

— Прям спать будете? — Он отправил в рот ложку картофельного пюре.

— Конечно.

— Или как в прошлый раз? Шататься где попало?

Стас был из тех, кто считал, что все должно быть только так, как он сказал. Я чувствовал, как его нежно удушливые щупальца начинают оборачиваться и вокруг моей шеи. К тому же он притрагивался к сердцу в том месте, где после Андрея остался выжженный след. И где никакое новое братское чувство зародиться не могло.

Стас продолжал допрашивать сестру, а я поднялся, не доев. Забрал посуду и ушел.

***

Перед уроком я решил зайти в уборную. Мыл руки, когда из-за стены донесся писк и резко оборвался. Я прислушался, но уже было абсолютно тихо. Вышел, а из соседнего туалета вылетела взволнованная девочка и чуть не врезалась в меня, пробегая мимо. В двери осталась небольшая щель. От недоброго предчувствия сердце забилось чаще. С мыслью “господи, что я делаю?” я подошел и заглянул в зазор. И увидел тех, кто совсем не должен был там находиться.

— Эй! — прикрикнул я, распахнув дверь и шагнув внутрь.

Димон и Рома одновременно обернулись. На полу валялась раскрытая сумка, из которой высыпались учебники и тетради. А туловища парней загораживали Дашу, которой, видимо, всех проблем на свете было мало. Она сидела на подоконнике и выглядела еще более взъерошенной, чем обычно. Дарья стрельнула в меня взглядом, и я уловил в нем злость, словно меня она желала видеть сейчас меньше всего.

Альфа, Роман, с неохотой отстранился от Даши, которую уже успел сцапать за талию.

— Вы настолько тупые, что значки на дверях не различаете?

— Ладно, мужик, — неожиданно улыбнулся Рома. — Ну ты чё, не заводись. Ты ведь тоже это почуял, да?

— Почуял что?.. — растерялся я.

— Она же пахнет как омега. — Он приник носом к Дашиной макушке, заставив ее сжаться, и втянул запах. — Просто еще не раскрылась.

Я остолбенел. Слов не было. Ведь Даша была стопроцентной, самой настоящей бетой. Кто ты, известно с самого рождения. А омеги слишком редки, чтобы позволить кому-то из них спрятать свою суть. За этим внимательно следили и, слышал, даже перепроверяли девочек раз в несколько лет. Но вдруг я ошибся? И тогда Дарья в еще большей опасности.

— Отойди, — кинул я Роману и подошел к Даше. — Можно? — попросил я ее руку. На волосах или шее было бы слышно лучше, но это чересчур интимно.

Манжета почему-то уже была расстегнута. Я поднес Дашино запястье к носу, и… ничего. Никакого подтона, который, ложась в легкие, наливает низ тяжестью, а голову наполняет коктейлем чувств, борющихся одно с другим. Страхом и злостью. Нежностью и радостью.

Нет. Запах Даши был плоским и обыкновенным, хотя и по-своему приятным. Но не больше.

— Она не омега, — заключил я, попутно заметив, как расслабились Дашины плечи. Неужели та и сама поверила в бред альфы?

— Ну как же, — ухмыльнулся Роман. Наверняка решил, что я лгу. — Давай так. Ты не мешаешь нам, а мы тебе. Хочешь Дашку — выбери время.

Я медленно повернул голову от Дарьи к Роману.

— Выбрать время? — переспросил я.

— Да. Хочешь там по четным дням, например. Но эту пятницу я не отдам — у меня родаки уезжают.

— Вышли отсюда, — тихо произнес я, чувствуя, что еще одна фраза альфы — и тот раз во дворе ему покажется щекоткой. А я смогу сразу пойти к Федору Антонычу на попятный.

Они, к моему удивлению, молча направились к выходу.

— Подумай! — крикнул Роман напоследок.

Как только дверь за ними захлопнулась, Даша обошла меня по кругу и присела, начиная собирать с пола тетради. Я приблизился, чтобы помочь, но она отпрянула от меня, как от огня.

— Не подходи!

— Извини. — Я сделал пару шагов назад.

— Все ты, — бормотала она, запихивая вещи в сумку неверными пальцами. — Зачем ты только…

Даша поднялась, и я понял, что она сейчас снова сбежит.

— Стой, поговори со мной! — взмолился я.

— О чем?!

— Я хочу помочь — только и всего.

— Не нужна мне помощь, сказала же!

— Еще как нужна.

— От тебя мне ничего не нужно!

— Не от меня. Просто найди стаю.

— Думаешь, я не пыталась?!

— Я поговорил со Стасом. Он тебя примет.

— Пошел в жопу твой Стас! — в сердцах выкрикнула Даша.

— Да очнись ты! — Я готов был трясти ее за плечи. — За тобой охотится альфа, который убедил себя в том, что ты омега! А ты знаешь, что делают с омегами?

— Я?! Я — знаю! — Она рванула манжету на блузке и задрала рукав, оголяя предплечье. На ее коже виднелись четыре углубления от зубов альфы. Он не прокусил, но явно сдавил очень сильно и больно.

— Ублюдок. — Теперь я пожалел, что так легко отпустил их.

— До тебя они себе такого не позволяли! Поэтому отстань от меня — и всё! — Она оправила рукав и снова попыталась уйти, но я остановил ее.

— Подожди. Ты ведь сама знаешь: так они пытаются доказать — в первую очередь, себе — что владеют тобой. Но, если ничего не делать, это не прекратится. Я не смогу всегда быть рядом, поэтому тебе нужна стая. И тебя не тронут. Они боятся силы.

— Не пойду я к этим уродам!

— Почему уродам? — В голове всплыло то, что Ане на завтраке сказал Стас: “Не хочу, чтобы ты со всякими уродами соприкасалась”.

Даша сморщила нос, будто сказала что-то лишнее.

— Что будет плохого, если ты вступишь в его стаю? — не сдавался я.

— Ничего.

— Тогда почему нет?

Она посмотрела на меня так, словно я уже знал ответ и заставлял ее повторять нечто неприятное.

— Ну ты же не думал, что это бесплатно? У всего есть цена — и у защиты тоже.

— Какая… цена? — запнувшись, выговорил я.

— Такая, что не отмоешься. Что я могу им предложить, как считаешь?

— Нет, — замотал я головой. — У Стаса есть омега, зачем ему…

— А это не Стас. Его ближний круг.

Те, с кем я делил стол в последние дни.

В висках застучало. Я обошел Дашу и нагнулся над низким умывальником. Включил холодную воду, чтобы остудить кисти.

— Ты мне не веришь, да? — прошептала Даша из-за моей спины.

— Просто я… — Слова растворились во рту, так и не выйдя наружу.

…Опять не заметил того, что было прямо передо мной.

Я оттолкнулся от раковины и вышел из туалета. Двинулся по коридору.

— Ты куда?! — нагнала меня Даша.

— Останься тут, — бросил я.

— Сейчас уже звонок будет!

— Отлично. Больше зрителей.

— Для чего? Эй, Савельев! Ты без рюкзака был?

— Последний раз прошу: не ходи за мной.

— Еще чего?!

Мне не хотелось, чтобы Дашу связали со мной и у нее стало еще больше проблем. Но раздумывать было некогда.

***

Я толкнул дверь в класс. Он звенел тридцатью голосами, и отзывался гулом под черепом. Я нашел взглядом Стаса. Тот словно шкурой почуял неладное и встретился со мной глазами. Он болтал с одним из своих бет, опершись задом на парту и скрестив руки на груди. Только по тому, как он себя держал, можно было догадаться, что на этой территории главный он.

— На пожар торопился? — кинул Стас, когда я подошел. Смешливый тон не сочетался со взглядом вожака — колючим и будто предостерегающим. — Как дела, Дашк? — За моим плечом встала Дарья.

— Пойдем, — шикнула она и потянула меня за рукав.

— Выйди, — обернулся к ней я. Всё стало бы проще.

— Нехорошо так с дамой, — вклинился Стас.

— Хочешь научить? — огрызнулся я. — Может, как подложить её под своих друзей?

Его глаза так натурально округлились.

— Что?! — прыснул Стас.

На нас начали оборачиваться.

— Подожди, брат. Давай разберемся, — предложил Стас. — Ты о том, что у ребят отношения, что ли? Так это заранее известно. Никто никого не принуждает, не держит силой. Всё по согласию. А кому не нравится, может уйти.

— Уйти туда, где на них набросятся уже альфы?

— Ну-у, у них есть выбор.

— Это выбор между дерьмом и парашей.

— А жизнь несправедлива, — развел руками Стас.

— Благодаря таким, как ты.

— И причем же тут я? Ты, может, в своем пузыре из альф не заметил, но беты ничем не лучше нас. И их природа тоже требует выхода.

— Стас? Все в порядке? — Сзади к нему подошла Милана и дотронулась до его спины.

— Да, Милка, не лезь. Иди, — подтолкнул ее Стас.

Но она не двигалась. Я наконец заметил, что все вокруг притихли. Позади раздалось шуршание. Я обернулся и увидел, как к Даше подошла Аня. Омега ухватилась за предплечье подруги, отчасти скрываясь за ее спиной.

Стас оглядел класс. Никто прямо не смотрел, но было ясно, что одноклассники внимают каждому слову. Стас оттолкнулся от парты и приблизился настолько, что почти выдохнул мне в лицо:

— Пойдем поговорим.

По пути к двери он вытянул из нагрудного кармана одного из парней пачку сигарет с зажигалкой и вышел из кабинета.

Даша подняла на меня встревоженный взгляд.

— Теперь точно не ходи за мной, — шепнул я и отправился за Стасом.

Мы пришли в туалет на первом этаже. Стас открыл окно настежь и выбрался наружу. Затем и я. Из школы донесся звонок на урок. Стас повел меня дальше. В соседний двор с трансформаторной будкой и местной школьной курилкой. Хлопьями спускался снег. Было свежо и даже морозно в одной рубашке. Стас остановился возле среднего подъезда — того, где чуть больше месяца назад предложил отомстить.

Он поджег тоненькую сигарету и предложил мне тоже. Я отказался — никогда не пробовал.

— Не знал, что ты куришь.

— А я не курю, — стряхнул пепел Стас. — Почти.

Он молчал пару затяжек, прежде чем заговорить:

— Что ты мне там устроил?

Я поморщился — в таком тоне даже родители со мной не разговаривали.

— Думаешь, можешь прийти, устроить концерт перед моими девочками, и тебе ничего не будет?

— Разве они не в курсе?

— Твои тупые формулировки выставляют все в черном свете.

— Черном свете… Другого тут и нет. Я сразу должен был догадаться. — Мой взгляд приковала всё та жа доска объявлений, на которой с тех пор ничего не поменялось. — Почему ты запрещал помогать Коноваловой и хотел мести… Ты охраняешь право альф приставать к свободным девочкам, чтобы те бежали к тебе за помощью. А потом скармливаешь их своим бетам. Ты и сестру со временем скормишь, с выгодой для себя. А на Андрюху разозлился, потому что он без спросу твое тронул, так? Ты плохой человек, Стас. Но, наверное, даже себе не признаёшься.

Он не спешил меня разубеждать, только продолжал курить.

— Я одного не понимаю. Чего тебе не хватало? — посмотрел я ему в глаза. — У тебя же и так все есть: сестра, родители, своя квартира, стая… Омега.

— Ах ты не понимаешь? Мы вроде ровесники, но какой же ты еще ребенок. Догада-а-ался он. Думаешь, стаю и омегу мне Матерь Божья готовенькими с неба спустила? Следи за руками, раз не понимаешь. У меня есть стая до тех пор, пока мне есть, что ей предложить. У меня есть омега до тех пор, пока есть стая и другие альфы меня боятся.

— Ты сказал, она истинная…

— Большой, а все в сказочки веришь. Она мне такая же истинная, как твоя Машка или любая другая омега. Пока не меченая, какая вообще р-разница?

Стас потер переносицу, будто та ныла от боли. Взглянул на время в телефоне.

Я тоже ничего не говорил — думал о том, что он сказал.

Со стороны школы показалось несколько силуэтов. Я пригляделся: сюда шли беты Стаса.

— Ты без них даже в туалет не выходишь? — улыбнулся я, хотя ничего хорошего не ждал.

— Знаешь, я думал, что мы… сможем общаться. Правда думал, — вместо ответа признался Стас. — Хотя друзьями мы бы не стали, сам понимаешь. Ты ведь тоже вожак, как и я?

— Не сравнивай.

— Да-а. Кочетков бы не догадался собрать альф — простоват. Хотя теперь-то чего?.. Этот змеиный клубок, детище твое, сожрет и задушит сам себя. Похоронит под собой и альф, и Машку. Все потому, что ты — слабак, который свое отстоять не смог.

Я не шелохнулся, когда беты встали позади и по бокам от меня.

Стас докурил и выбросил сигарету.

— Теперь слушай, — заговорил он. — Вернешься в свой серпентарий или дальше пойдешь, мне плевать. Но здесь я тебя видеть не хочу — тесновато.

Затылок вдруг вспыхнул болью, а голос Стаса расщепился и зазвенел, как колокол.

— Ч-черт! Я не договорил, дебилы! — рявкнул он.

Я накренился вперед и схватился за голову. И тут меня толкнули в спину. Справа прилетел новый удар, по уху. Я поймал одного из парней за рубашку и с ревом врезал ему по лицу. Тот взвыл и отшатнулся, но все было тщетно. Меня повалили на присыпанный снегом асфальт. Кто-то ударил по ребрам, потом по пояснице. Так больно, что на мгновение в глазах пропал свет. Я подтянул колени к груди, укрыл голову — превратился в камень.

Тело почти перестало вздрагивать от новых пинков, когда сквозь шум в ушах пробился голос Стаса:

— Хар-ре, блин!

Все прекратилось в одно мгновение. Кроме моих хрипов, ничего не было слышно. В нос и горло словно впихнули противную вязкую губку, которую было не сглотнуть.

В поле зрения оказалось лицо Стаса — теперь безучастное и спокойное — он присел передо мной на корточки.

— Надеюсь, ты все понял.

Затем он встал, и ребра снова пронзила боль — теперь от ноги Стаса.

— Это тебе вместо Кочеткова. Может, передашь. — Он наклонился и ударил уже по лицу: — Это за Милку. — И в последний раз туда же: — За Анютку. Не смей встревать между мной и ими.

— Слабак — это ты, — просипел я. Каждый звук отдавался спазмом в груди. — Не мог один на один.

— Когда-нибудь ты усвоишь урок, Савельев. Скажешь еще спасибо.

— Ка… — я с трудом втянул воздух и выдохнул: — …кой?

— Твоя правильность тебе могилу выроет, если не подстроишься. Хватит, пошли, — приказал он стае.

Я остался один. Медленно сел, опираясь на руки. С носа сорвались две капли и окрасили снег в алый. Лицо горело, захотелось окунуть его в сугроб. Я собрал силы и подполз к скамье, прислонился к ней плечом.

— Илья! — долетел издалека женский крик.

В расстегнутой куртке ко мне спешила Даша. Только ее не хватало для полной гаммы унижений.

— Боже! — ахнула она, подбежав, и я догадался, что выгляжу по-настоящему ужасно. — Не вставай! Я позову помощь! — она понеслась обратно в школу.

Я не кивнул. Запрокинул голову. Снег ложился на лицо, на одежду, делая меня частью пейзажа, частью земли. Сосны, которые стояли тут еще до меня, до матери и бабушки, верхушками молча и величественно врезались в белое небо.

Глаза закрывались.

В конце концов это не самый плохой исход.

***

Наши дни

Я провалялся в больнице, а потом и дома до самого начала третьей четверти. Мама ходила серая и уставшая и начала потихоньку возвращаться к жизни, только когда я пошел на поправку.

Свидетелей, что я не сам приложился десяток раз об скамейку, не было. В школе ситуацию замяли и быстро подготовили документы для перевода. Казалось, все были только рады от меня избавиться. Ведь до меня все было в порядке. Внешне.

Аккуратно сажусь в мамину машину. Резкие движения все еще приносят боль — переломы ребер зажили не до конца. Я бы дошел пешком: ехать буквально один квартал, но маме так спокойнее. Морщинки над бровями выдают, что она нервничает. Если честно, я тоже нервничаю. Прошу остановить в ближайшем кармане, подальше от школы.

— Люблю, — говорит на прощание мама.

— И я тебя.

Над крыльцом висит не убранная еще с первого сентября лента баннера: “Добро пожаловать!”

Как кстати.

Немного опаздываю, и потому учеников на улице мало. Зато никто не глазеет.

На крыльце девушка возится с дверью. Всем весом потянув ее на себя, Ника всё-таки создает щель и пытается пролезть внутрь. Я ускоряюсь и успеваю распахнуть для нас дверь. Гойденко благодарит и наконец оборачивается.

— Ах… — озадаченно выдыхает она.

— Угу.

Я захожу следом за ней. Коридоры здесь узкие и, когда забывают включить свет, очень темные. Но возле раздевалок — большие окна, оттого я вижу их сразу.

Андрей прислонился спиной к стене и слушает, что ему, активно жестикулируя, вливает в уши Володя. Кочетков даже изредка улыбается, но на самом деле, скорее, спрятался в своих мыслях. Жени рядом нет.

На крохотное мгновение в теле появляется теплый трепет, но тут же утекает через ноги куда-то в пол. Я не скучал, но… Когда вы вместе так долго, то волей-неволей привыкаешь и хочется вернуться туда, где все знакомо.

Андрей кивает словам Володи и наконец видит меня. Его лицо меняется, делаясь суровым и даже как будто взрослым не по годам. Вот уж кто точно не скучал. Володя замолкает, оборачивается. Они ничего не говорят, только следят за мной взглядами, а я просто иду мимо.

Глава 21

Новый год я провела одна.

Андрей на две недели вместе с родителями уехал в Москву.

Вообще-то я тоже была приглашена, но эта идея не понравилась ни мне, ни ему. На то у него была тысяча причин: от шизофренического страха, что в мегаполисе меня умыкнут из-под носа, как забытый на пять минут в парке айфон, до течки, которую мне пришлось бы переждать не то в отеле, не то в доме малознакомых людей.

Для меня причина не ехать была одна — хотелось побыть наедине с собой…

Ладно, две причины. Я не горела желанием встречаться с его родичами.

Знают ли они вообще нашу с Андреем историю? С него сталось бы приукрасить события или даже перевернуть все с ног на голову. Я, злобная абьюзерша, насмехалась над его чистыми, нежными чувствами, а потом вдруг раскаялась и возжелала его метку аки избавление от грехов, а он был уже не в праве отказать. Или что-то в таком ключе.

Я представила нашу общую фотографию в поездке: мама и папа Андрея, которых я никогда не видела, под огромной наряженной в гирлянды ёлкой. Рядом я и Кочетков, приобнявший меня за талию. Не фотография, а нейросетевая картинка, где у людей чуть ли рты не лопаются от натянутых улыбок, а в глазах — лишь недоумение.

Весь этот уикенд такой же: поддельный, натужный. Мы не были семьёй и не могли ей стать, потому что Андрей за шкирку вволок меня в свою жизнь.

Так что в тот момент я уже приняла свою участь: две недели с Кочетковым в его освободившейся квартире. К тому же после Нового года намечалась течка. Какой альфа откажется от такого подарка судьбы? Но он вдруг решил поехать один, без меня.

Я была почти счастлива. Предвкушала тихую новогоднюю ночь в компании ноутбука и сообщений Ильи. Хотя меня чуть настораживало, что недавно он пропал на целую неделю. Потом объявился, но так ничего и не объяснил.

Наша переписка стала трудной. Словно кто-то третий стоял у него за плечом и отсеивал любые хоть сколько-то живые слова, оставляя для меня только сухие “как дела?” и “нормально”.

В начале второго полугодия он вернулся в нашу школу. Но узнала я об этом только от Ники. Кочетков тоже молчал и, даже когда я спрашивала о новостях, ни разу не упомянул Савельева.

Я открыла последнюю фотографию, которую прислал мне Илья и которую я, сама не знаю почему, сохранила на телефон. Неужели побоялась, что он удалит наш чат?

Кто-то снял его спереди на одном из уроков. Облокотившись на парту, Илья изображал фейспалм. Было подписано: “Утро начинается не с кофе…” Оказывается, в школу позвали священника для воспитательной беседы.

Если честно, в тот день я больше смотрела на фото, чем вникала в слова Ильи. Мне понравилось, как отрасли его темные волосы и их приласкало зимнее солнце.

Последнее сообщение, где Илья был Ильей.

Когда хлопает входная дверь, я не сразу спохватываюсь. Не узнать Кочеткова по шагам невозможно — он ходит быстро и с таким напором, словно сама земля, по которой он шагает, его прямой враг.

Он влетает в мою комнату без стука — я едва успеваю спрятать телефон в ящик под кроватью. Кочетков застает меня в компрометирующей позе — стоящей перед койкой на коленях словно для вечернего намаза. Кочетков знает, насколько я ненавижу любых богов, поэтому в религиозное оправдание ни за что не поверит.

Чувствуя, как загораются лоб и щеки, начинаю наматывать на ладонь предмет, который первым попался под руку в ящике. Старая скакалка с треснутой ручкой.

— Спортом заняться решила? — вместо приветствия говорит Кочетков. На лице — недоумение.

— Передумала. — Встаю и отбрасываю скакалку на покрывало, каждым движением выражая презрение к его внезапному визиту. Надеюсь, не переиграла.

— Ладно. Собирайся.

— Куда? — настораживаюсь я.

— Сюрприз.

Мне очень хочется послать его куда подальше и в субботу вечером просто попялиться в экран. Но Кочетков чем-то сильно возбужден — даже запыхался, пока взбегал ко мне на пятый этаж, а я все еще боюсь, что с помощью своего удивительного чутья он что-то заподозрит и отыщет телефон. Так что я не перечу.

Мы доезжаем до его дома на такси. Вид его чистого, выложенного бежевой плиткой подъезда навевает воспоминания, пробуждать которые нет никакого желания — особенно в присутствии истинного. Как только мы оказываемся вблизи его двери, до нас начинают доноситься глубокие, ритмичные басы. Даже пол под ногами подрагивает от мощного звука. Андрей выругивается и резко проворачивает ключ в замке.

— Глухой, что ль?! — орет он вглубь квартиры. — Тише сделай!

Музыка чуть приглушается. Все еще недовольный, Кочетков снимает с меня куртку.

В прихожей появляется Гущин. Мой взгляд, только зацепив его фигуру, тут же убегает по стене, беспокойно разыскивая, на что бы отвлечься. Мы видимся впервые после той ночи, и полтора месяца — это ничтожно мало, чтобы уложить в голове все то, что между нами случилось.

Я сбрасываю сапоги и собираюсь уйти в зал, откуда доносится музыка. Володя останавливает меня, привычным движением поймав за руку над локтем.

Одного этого хватает, чтобы внутри алым дымом заклубилась ярость.

Может. Хватит. Меня. Хватать?!!

Я уже набираю воздуха в легкие, чтобы рявкнуть на Гущина, но он вдруг говорит Кочеткову, посмотрев ему ровно в глаза:

— Ты рассказал ей?

— Не твое дело, — отмахивается Андрей.

— Что рассказал? — спрашиваю я. Мой голос для них все равно что мяукание кошки, а кошкам, само собой, никто отвечать не спешит.

— Какую бы хрень ты не задумал, я против, — приглушенно предупреждает Гущин.

Поняв, что объяснениями меня не удостоят, вырываю свою руку. Как и собиралась, иду в зал, но тут же застываю на пороге. Ноги не могут сделать ни шага. И Володино беспокойство, и загадочность Кочеткова — все находит объяснение в этой комнате. В том человеке, который сейчас сидит на диване и как ни в чем ни бывало разговаривает с Фоминым.

Черные глаза Ильи лишь на мгновение встречаются с моими. И вот уже вновь смотрят на Женю. Савельев откидывается на спинку дивана, разнеженный знакомой обстановкой и давними друзьями.

Наверное я так и стояла бы в проходе до ночи, если бы не подошедший сзади Кочетков. Он подталкивает меня внутрь.

Напротив длинного дивана, где устроились Фомин и Савельев, стоит пара бирюзовых кресел на ножках. На одно из них падает Володя, а на другое садится Андрей. Мне не остается ничего, кроме как занять место возле Жени. Я сажусь подальше ото всех, прижимаясь к подлокотнику дивана.

Володя берет с журнального столика посередине бутылку пива. Кроме нее, тут много всего другого: и чипсы, и лимонад, и виски — либо спертый из родительской заначки, либо купленный за три копейки.

— Тебе. — Андрей ставит передо мной бутылку светлого пива. — Оно мягкое.

— Не буду, — бурчу я. Может, он и ведет себя как пай-мальчик в последнее время, но выученное с младых ногтей правило не пить в компании одних только парней не оставляет мне выбора.

— Сегодня можно, — уговаривает Кочетков.

— Не хочется.

И чего ему так не терпится меня напоить?

Сцепив пальцы в замок, сижу с ровной спиной. Меня и Савельева разделяет только Фомин, за которым Илью не видно. Оно и к лучшему, пожалуй.

— Уже десять ментов народилось. Че затихли-то? — подает голос Кочетков. Я только сейчас понимаю, что после нашего прихода никто, кроме Андрея, не сказал ни слова.

— Да ниче, Андрюх, — отвечает Гущин. — Ждем, когда Илюха расскажет, что ему от нас надо.

— И что же ему надо? — подыгрывает Кочетков и устремляет прожигающий взгляд на Савельева.

— Я уже рассказал.

Когда снова, спустя несколько месяцев, я слышу вживую голос Ильи — спокойный и уверенный — сердце подпрыгивает и застревает, отстукивая неровный ритм, где-то в горле. Вонзаю ногти в короткий ворс дивана, чтобы скрыть, как на самом деле взволнована.

— Не всем. — Андрей жестом манит меня к себе.

В другой ситуации я бы не сдвинулась с места — что я ему, собака какая-то? Но сейчас, когда главный катализатор Кочеткова сидит всего в метре от нас, я не рискую накалять обстановку и подчиняюсь.

Я делаю шаг к Андрею, и он тут же хватает меня за бедра и сажает к себе на колени. Его руки обвивают меня, пряча в тепле. Но сегодня они грубее, чем я запомнила в последний раз. В коттедже. Володя бросает на нас мимолетный взгляд, прикладываясь к бутылке.

Я отталкиваю Кочеткова, устраиваюсь подальше от его торса, раз уж у меня нет выбора, где сидеть.

— Думаю, омега тоже должна знать, — объявляет Кочетков.

От того, что он опять назвал меня безлично “омега”, недовольно выдыхаю, и Кочетков, находясь так близко, наверняка всё слышит.

Но на сам деле, черт возьми, он прав! Омега должна знать! Знать, почему ее воздушный замок втиснулся в кочетковскую гостиную и сидит теперь передо мной как будто ничего не было! Не было ни поцелуя под моросящим дождем, ни его сообщений в час ночи, ни мягкой пятнистой коровы, которая спит под моей подушкой. Как будто Илья другой или… прежний. Тот Илья, что с равнодушным лицом наблюдал, как Кочетков щипает меня за руки ради смеха.

Савельев не отвечает сразу. Он долго наблюдает за тем, как его палец скользит по кромке бокала с янтарной жидкостью. Меня саму отчего-то гипнотизирует это движение, а потом я слышу его ответ:

— Я хочу обратно.

— Неужели друзей новых не нашел? — спрашивает Кочетков с притворным участием.

— Он просто как крыса себя повел, — под руку ввинчивает Володя. — Вот и поперли его.

— Надоело скитаться гордым одиноким волком? — продолжает стебаться Андрей. — Без стаи выть на луну не так весело.

— Крыс нигде не любят, — гнет свою линию Гущин.

— Крыс? Я думал, это тво́й путь, — роняет Илья.

— Че? — в мгновение озлобляется Володя.

— Быстро же ты забыл, чему обязан своими поклонницами. Не обманывайся. Может, среди бет ты и выделяешься, но среди своих — ничего особенного.

— Рафаэлки в знак признательности не купить? — погодя отвечает Гущин. — Раз сам такой классный, че новую стаю не завел?

— Мне нужна моя.

Мне показалось, от его слов бедра Андрея подо мной напряглись. Я замечаю, что и сама затаила дыхание.

Савельеву стоит аккуратнее подбирать слова. Кому как не ему знать, что Кочетков не терпит посягательств на место вожака.

— Потом разберетесь, кто кому должен. Вопрос поважней есть. — По плечам пробегает дрожь, когда горячие пальцы Андрея касаются голой кожи внизу спины. Незаметно для всех он пробрался под мою кофту. — Если хочешь обратно, ты должен доказать свою преданность. Нам. И мне.

Я позволяю себе взглянуть на Илью. Он слушает Андрея, чуть наклонив голову набок, словно устал ее держать.

— Мы расстались на плохой ноте. Ты хотел то, что никогда не принадлежало тебе. Это грех, — подводит итог Кочетков, и брови Савельева слегка приподнимаются на последней фразе.

— Ты начал верить в бога? Уверен, омега в восторге, — хмыкает Илья.

— Не начал, но зато верю, что каждому воздастся по заслугам. Если пройдешь испытание, будешь прощен. Это твой последний — и единственный — шанс.

Подняв на Кочеткова взгляд, я понимаю, что тот явно в своей тарелке. Будто на его глазах и по его воле исполняется потаенное желание, которое тот взрастил из боли и нужды. Даже зрачки расплылись по радужке и заблестели. Под ребрами зарождается неприятное чувство. Андрей поглаживает мое бедро большим пальцем, и я ощущаю это лёгкое движение, как если бы на мне не было ни грамма одежды.

— Я… готов, — спустя вечность дает ответ Илья.

Андрей расплывается в улыбке, которая в приглушенном свете торшера выглядит зловещей. И мне даже кажется, она настораживает и Володю с Женей.

— Тогда смотри, — говорит Кочетков и, прижав меня к себе, вдавливается своими губами в мои.

Глава 22

Я все-таки целую ее. После такого перерыва стоило сделать это ласково, чтобы она не испугалась. И не сопротивлялась, как сейчас.

В этом поцелуе все, что она должна знать: я скучаю, и я зол. Мне нужно больше, чем два слова в день: “привет” и “пока”.

Стоит проникнуть языком в ее рот, как я уже не могу остановиться. Рука спускается на ее ягодицу, и я вжимаю Кукушкину в себя, не давая ей даже шанса на побег.

Знаю, что они смотрят. И я хочу, чтобы они смотрели. Как когда-то хотел, чтобы Машиного тела коснулся не я — грязно и не щадя ее чувств.

Теперь я хочу, чтобы они никогда не думали о ней. Если для того, чтобы эта мысль уложилась в их головах раз и навсегда, я должен взять свою омегу у них на глазах, то я это сделаю.

Она уже воет от ярости, и посреди ее рева, губу вдруг ужаливает болью. От неожиданности выпускаю Машу, и она, не теряя ни секунды, вскакивает на ноги и отбегает к двери.

— Что ты делаешь?! — выкрикивает она с такой чистой обидой в голосе, что я едва удерживаюсь, чтобы пристыженно не опустить глаза.

Не успеваю ничего сказать, а она уже вылетает из зала. В коридоре хлопает дверь в одну из комнат.

Губу так и щиплет. Дотронувшись до нее большим пальцем, чувствую влагу. Неужели до крови укусила? Так и есть.

— Ты придурок. — Володя одаривает меня презрительным взглядом и встает.

— Сядь, — приказываю я, догадываясь, куда тот навострил лыжи.

Если у него есть хоть капля уважения к истинной связи, то он послушает, — и он подчиняется.

Я знал, что не получится. Что верну наши отношения на месяцы назад. Ведь в последнее время Маша даже иногда улыбалась в моем присутствии. Наверное, мне стоило радоваться. Но какое-то шестое чувство не позволяло найти покой — будто глубоко в животе сжался и никак не может расслабиться крохотный клубок мышц.

И теперь я сижу с окровавленной губой и не могу взять в толк, стоят ли те полминуты шока и ненависти на лице Илюхи растоптанного доверия Кукушкиной.

— Ты все так же банален, — оброняет Илья.

Терпеть не могу этот его взгляд свысока.

Илюха хорохорится, но ему все равно не удается скрыть, что сцена проделала в его броне брешь, через которую отлично видны его истинные намерения.

— Зачем ты на самом деле решил вернуться? — прямо спрашиваю я.

— Я все тебе сказал.

— Тебе придется частенько смотреть на такое. А тебя это слишком задевает.

— Твои сетбэки? Ни капли. — Он отпивает виски из бокала.

Я вдыхаю глубже, чем следовало бы. Илюхе не сложно подмечать даже самые малые реакции собеседника, так что он наверняка видит, насколько бесит меня в эту секунду. И уж точно наслаждается моментом.

— Ну что? Теперь ты главный. Примешь меня назад?

Я чуть не прыскаю со смеху.

— Зачем мне это?

— Затем же, зачем позвал меня сюда, — унизить. Или просто признай, что боишься.

— Тебя? — фыркаю я.

— Боишься, что твоя омега никогда тебя не признает. Что ты слишком слаб и неуверен в себе, чтобы добиться ее честно.

— Пошел на хрен, — вкрадчиво выговариваю я. — Если не заметил, я уже ее добился. Больше тебе здесь не рады. Веди себя тихо, и тогда, может, закончишь школу без проблем. И не пытайся…

Меня прерывает звонок в дверь. Трель протяжная и настойчивая.

Посылаю Володе, любителю выкрутить колонки на максимум, предупреждающий взгляд. Тот все еще куксится из-за Кукушкиной. Чертов защитничек.

Выйдя в коридор, смотрю в дверной глазок. А оттуда на меня глядят два мента в черных пуховиках.

— Сука, — выругиваюсь под нос, проворачивая защелку и заранее представляя, как распну потом Володю. — Прикончу тварь.

— Здрасьте. Кочетков, Андрей Климович? — Один из мужиков без приглашения шагает за порог, и мне приходится отступить в глубь коридора.

— Он самый.

— Старший лейтенант Краснолюдов, уголовный розыск. — Он сует мне ксиву в лицо, а внутри меня уже нарастает тревога. — Проедем поговорить?

— По поводу?

— А по поводу незаконного обращения лекарственных средств. Родителей уведомили. Едут в город.

— Какого обращения?

— Приобретали сильнодействующие гормональные вещества? В немалом объеме приобретали, — отвечает сам же за меня Краснолюдов, пока я не могу совладать с собственным языком.

— Имя ваше засветилось в базе недавно накрытой фармацевтической сети. Не переживайте. Стандартная процедура, — успокаивает второй мужик, будто разыгрывая сценку хороший-плохой коп.

В коридор выходит Женек.

— Что случилось? — интересуется он.

— Родственник? — сощуривается Краснолюдов.

— Почти.

— В участок едем.

— Никуда я не поеду, — протестую я. Где-то в фильмах учили сопротивляться до последнего.

— Отказываетесь? Оформляем неповиновение требованию сотрудника полиции, — уже доставая из сумки кожаную папочку, говорит Краснолюдов.

— Едет он, едет. — Пихает меня Женек, снимая с крючков наши куртки. На меня же самого словно глухота напала.

Мы выходим. Последняя мысль — Маша осталась без меня. И с Илюхой в одной квартире.

Глава 23

— Во что он вляпался? — спрашиваю Володю, как только за Андреем с Женьком и парой ментов закрывается дверь.

Из подключенной к Володиному телефону стереосистемы тихо льется “Патрон” Мияги.

— Ты его знаешь, он идиот. — Володя откупоривает очередную бутылку пива.

— Не больше, чем ты.

— Ну а я круглый идиот, — посмеивается он, отпивая.

— Серьезно, что он натворил?

— Все ради любви, — пространно отвечает Володя.

Он встает. Ноги его уже плохо держат, ведь пиво тот не стеснялся запивать виски.

— Ты куда?

— Не твое дело, — бросает он, не оборачиваясь и направляясь к выходу из зала.

— К ней?

Он вставляет в рот сигарету и поджигает. Андрей его убьет, когда узнает, что тот курил прямо в квартире.

Володя качает головой, будто до моих слов и не думал о том, чтобы навестить Машу.

— Поссать.

— Приятного.

Закрываю глаза. Нужно время, чтобы собраться с силами.

— Где все?

Не спешу открывать глаза, когда слышу ее тихий голос. Я так долго и упорно шел к этому моменту, что она может оказаться лишь плодом воображения.

— Илья?

Наконец я поворачиваюсь к ней. Ее небольшая фигурка в дверном проеме Андрюхиного дома гонит по коже дрожь. Какой-то неясный порыв выталкивает мое тело с дивана, и я даже делаю к ней пару шагов. Но вот она так и стоит на месте.

— Зачем пришел?

Резкий тон вопроса слегка обжигает меня, но я все-таки говорю как есть:

— Хотел тебя увидеть.

— А по-моему, своих друзей.

— Ты злишься, — подумав, говорю я.

— Нет.

— Как нет, если да? — Подхожу к омеге медленно, как к пугливой кошке. — На меня?

— Нет. На себя, идиотку, за то, что опять альфе доверилась. — Она разворачивается на пятках, чтобы уйти. Ее плечи поднимаются от судорожного вздоха. — Если наигрался, нужно было так и сказать.

— Маша… Я пришел увидеть тебя. Это правда.

Она резко поворачивается ко мне.

— Тогда почему ты не мог даже написать, что вернулся?! Хоть что-то написать! Позвонить!..

— О-х-х, а это уже интересно… — За спиной Маши как из воздуха появляется Володя. Снова достает сигарету, зажимает между зубами и, слегка шепелявя, говорит: — Вшё никак не отлипнешь?

— Если наплетешь что-то Андрею… — начинаю я сразу с угрозы.

— Да ничего я не скажу, заткнись, — огрызается Володя. — Не ради тебя — не обольщайся. — Он сует незажженную сигарету обратно в пачку и переводит взгляд на нахмуренную Машу. Лицо при этом у него такое, будто та взасос поцеловала благоухающего испражнениями бездомного. — Милые бранятся — только тешатся, да? Продолжайте, че застеснялись. — Он падает на диван и закидывает ногу на ногу. Смотрит на нас, как на экран в кинотеатре. — Кстати… А куда ты позвонить-то должен?

Маша кривится, словно от лимона откусила. И, мне кажется, вот-вот лопнет, как баллон с газом, и покроет Володю трехэтажным матом. Но она продолжает молчать.

— Ну не стал бы ты ей на симку звонить. Это все проверить можно. Ни у кого, кроме Андрюхи, и номера-то нет. Значит, не на симку, — рассуждает он сам с собой. — Но ты ж не дурак, чтобы на основу звонить, правильно?

Поток его мыслей, логичных и даже верных, сначала приводит меня в ступор, но уже спустя мгновение мне удается взять себя в руки. Никаких доказательств у него нет.

— На что намекаешь? — кидаю я.

— Да ни на что. Мне вообще плевать. У нее истинный есть, думаешь, до какого-то одноклассника Машки мне дело есть? Но, знаешь, что бы ты там себе не напридумывал — забудь, пока реальных проблем не заработал.

— Ты будешь последним, кого я спрошу, что мне делать.

— А это не дружеский совет. — Он встает и подходит к нам, будто проповедник, собравшийся донести слова учения. Или надавить: — Хватит пудрить ей голову. Она должна свыкнуться с тем, что Андрей ее альфа. Навсегда. Ты вообще представляешь, что значит навсегда? На веки вечные. И их связь не порвать. Кукушкиной пора это понять. А ты своими тупыми играми в шпионов не помогаешь. Так что сделай уже что-нибудь для нее хорошее — исчезни.

Я бросаю взгляд на Машу, не проронившую ни слова с тех пор, как пришел Володя. Понятно, что при нем она не заговорит. Я всматриваюсь в ее лицо, стараясь прочитать, о чем она думает.

Но разве Володя не прав?

Почему я вообще решил, что ей все это надо так же, как мне? И зачем пришёл — знал ведь, что Андрей выкинет какой-нибудь фокус и пострадает Маша.

— Далеко ты зайдешь, только чтобы потешить свое эго, — словно уловив во мне сомнение, наседает Володя. — Ты долбаный сталкер. Не приближайся к ней — понял меня? Думал, хоть после того, что с тобой в тринашке сделали, мозги у тебя на место встанут. Но нет.

— О чем он? — подает голос Маша.

— Андрей не в курсе, — опережает Володя мой вопрос. — От матери узнал, работала там когда-то.

— Что сделали? — повторяет Маша уже настойчивее, и Володя обращает на нее внимание.

Мне хочется закрыть ей уши ладонями и самому не слушать. Володя медлит, задержав на Маше взгляд.

— Ничего, — наконец говорит он. — Расскажу другую историю, — обращается ко мне. — Может, тогда ты отвянешь. Между нами кое-что случилось. Что тебе Женек успел слить? Да брось. Понятно, что ты сразу к нему поперся.

Не собираюсь признаваться, но так и было.

Я написал Жене, ни на что не надеясь. Дожидался во дворе соседней школы — на футбольной площадке, окруженной сеткой-рабицей. Еще лет десять назад весь асфальт пошел волнами и колдобинами. Ремонтировать никто не спешил. После захода солнца там рискуют тусоваться только маргиналы и компании шальных, поддатых подростков. Зимой, благодаря снегу, здесь было хотя бы немного светлее, чем обычно.

Силуэт высокого широкоплечего парня прорисовался в далекой темноте, и я сразу узнал его.

— Спасибо, что пришел.

— Не надо, — осадил Женя. — Если бы не видел, как ты его едва не убил, меня бы здесь не было. Зачем вернулся?

Я молчал, не зная, как передать весь ураган в душе парой слов.

— Неважно, — сдался Женек. — Зря написал. Между вами двумя становиться я не буду.

— И не надо. Сам-то что думаешь?

— Хренью страдаешь, — отрезал он. — Что ушел, правильно сделал. Это не слабость. А вот то, что воду теперь мутишь, — глупо. Омега мечена — этим все сказано. Андрея право.

Я не стал спорить, что так не должно быть. Напоминать, что мечена против воли. Для большинства — и для Женька тоже — такие рассуждения — полная ересь.

В груди затянулся узел. Я повернулся к зданию школы и всмотрелся в черные окна, словно в них таился ответ на все вопросы. Даже не задумался о том, что подставляю спину теперь уже чужаку, — привычку не просто вытравить.

— Как стая? — сменил я тему.

Женя отчего-то тяжко вздохнул и встал рядом со мной, чтобы так же уставиться на облупленный фасад школы.

— Если выплывем из того дерьма, к которому ты нас привел, больше нас ничто не потопит.

— Что не так? — заинтересовался я.

— С омегой все пошло по одному месту. С нее спросу нет — она слабая и ведомая. Как любое живое существо, к ласке тянется. Но пользоваться этим тоже неправильно.

Его иносказания были мне непонятны, но большего он не поведал.

Дело было даже не в преданности вожаку. Женек всегда выбирал сторону правды — той, какую он себе ее представлял. Благодаря встрече я убедился, что не стоит искать в нем союзника. В Андрее тот видел источник истины и предопределенность собственной судьбы.

Если Женек когда-нибудь пометит омегу, ему не нужно, чтобы любой другой альфа мог оспорить его право. Никто в юности и не думает всерьез, что свободная омега может никогда не встретиться. В том и ловушка. Альфа всегда мнит о себе больше, чем представляет из себя в действительности.

— С Женьком отдельный разговор будет, — говорит Володя, не дожидаясь моего признания. — Чтобы он кому попало не трепал о делах. Не суть.

Он прерывается, смотря на Машу. Она напряженно глядит в ответ, словно они ведут спор без слов.

— Трусишка ты, да? — без причины ласково говорит Володя и касается ее щеки.

Я не успеваю осознать, что делаю. Хватаю его за грудки и отталкиваю от омеги. Замахиваюсь автоматически, но в последний момент останавливаюсь.

— Ох! Сколько эмоций! — смеется Володя, даже не пытаясь высвободиться. — Как ты с Андрюхой-то сдержался?

— Илья! — Маша почти повисает на той руке, которой я держу его.

— Ты не он, — из меня выходит тихий рык. — Ты не можешь.

— Чем же я хуже тебя? В первую течку ты сосался с омегой. А я трахал ее.

— Тварь. — Я берусь второй рукой за его шею. Он учился у лучших по части оскорблений — у Андрея. Лживая тварь должна выучить урок.

— Видишь, — хрипит он, смотря на Машу, и в ее взгляде уже отчетливо виден страх. Он заставляет меня отпустить Володю.

Тот отходит на шаг, пытается отдышаться.

— Это было не в течку, — серьезно говорит Володя. — В тот день, когда ты в больницу загремел.

— Что ты порешь?

— И я был не один. Хорошо бы, конечно. Но сложилось как сложилось. Спроси ее сам.

Я поворачиваюсь к омеге, отошедшей от нас подальше, готовый услышать ее ругань и возмущения. Но она молчит. Почему она молчит?

Я даже губ разомкнуть не могу, чтобы спросить об этой мерзости.

— Ты с ним?.. — выдавливаю я.

— Это так важно? — с печалью в голосе отвечает она вопросом на вопрос.

— Акх-ха! — из горла вырывается смешок, больше похожий на карканье вороны.

Она не спорит, и это ставит точку.

— Видишь, это неважно! — повторяет за Машей Володя. — Это пустяк. Ведь все, что бы ты ни делал, не приведет ни к чему! Но ты… — приближается он почти вплотную. — Ты считаешь, что должен получать все, что только захочешь.

Он врезает кулаком мне по ребрам, и я не успеваю закрыться, стоя так близко. Маша вскрикивает. Лишь бы она не подходила. Я резко разгибаюсь и бью ему в челюсть. Володя по инерции отшатывается. За доли секунды его тело теряет каркас, и Володя обрушивается на пол, лишившись сознания. На этот раз Маша молчит. Застыла, не способная отвести глаз от беспамятного Володи.

Хватаю ее за руку — она не сопротивляется — и веду в прихожую. Сам надеваю ей, оцепеневшей, сапоги, накидываю на нее куртку и тяну прочь из квартиры. На улицу. Под липкий снег.

***

Я иду долго, увлекая за собой Кукушкину. Один квартал, второй.

— Илья! — Она вырывает руку и резко останавливается. — Куда мы идем?!

Я оглядываюсь, стараясь найти ответ на этот вопрос хотя бы для себя.

— Мне нельзя… гулять.

— Гулять? — глупо повторяю я.

Теперь, когда ярость схлынула, появилась боль в том месте, куда ударил Володя.

— Ему не нужно скорую? — неуверенно спрашивает Маша.

— Сам оклемается.

Мы забрели на край жилой зоны. Дальше только лес и бетонный забор с колючей проволокой — режимный объект, не отмеченный ни на одной карте, где денно и нощно ходят дозором солдаты с автоматами наперевес.

Домой никак нельзя — там станут искать в первую очередь. Нужен другой вариант. Чувствую, как от одной только мысли об этом человеке, подскакивает пульс. Что это: страх или ненависть? За один вечер эмоций так много, что я уже не могу их разобрать. Они все валятся в гигантскую кучу внутри, придавливая одна другу.

Нахожу нужный номер в телефоне и, когда прекращаются гудки, говорю в трубку:

— Стас?

Глава 24

Только что отъехавший автобус забрал девушку, и мы с Машей остались одни на остановке. Фонарь над нами то гаснет, то загорается вновь.

Маша заговаривает первой:

— Так просто получилось. Я не думала, что… В общем, не переживай. Со мной все нормально. Если вдруг ты об этом думал… Ладно, не бери в голову, — вконец запутывается она, не прекращая нервно растирать костяшки пальцев.

— Ты омега, — напоминаю ей. И себе.

— И что это вообще значит?

— Что по-другому не могло быть.

Маша сводит брови. Видимо, мои слова прозвучали слишком мудрено, и теперь она решает, комплимент это или оскорбление. Но это просто факт.

Перед остановкой тормозит седан. Заметив, как напряглась Маша, беру ее ладонь в свою. Но на этот раз сжимаю мягко.

Я открываю Маше дверь и залезаю вслед за ней на заднее сиденье.

Машину Стаса я еще не видел, но не сильно удивлен, что она у него имеется.

— Есть что-то, чего у тебя нет? — спрашиваю, не поздоровавшись.

— Совести, — ухмыляется Стас и давит на газ.

Субботним вечером город кажется вымершим.

— Как здоровье? — интересуется Стас, проезжая мост.

С набережной доносится негромкая попсовая мелодия, давно набившая оскомину. Но сейчас я бы предпочел голосу Стаса и скрип ногтя по стеклу.

— Это она? — не получив ответа, продолжает он. — Ну конечно она.

— Кто это? — шепчет Маша, почти касаясь губами моего плеча и прижимаясь ко мне все ближе.

Мы доезжаем быстро. Стас с переднего сидения протягивает мне ключи. Я уже берусь за них, но Стас не отпускает.

— Прощения просить не буду, — говорит он. — Думаю, квиты. Теперь каждый сам за себя.

Я забираю ключи и, не сказав ни слова, выхожу из машины.

И вот мы с Машей поднимаемся на крохотном скрипучем лифте. Она не задает вопросов, хотя уверен, что их у нее океан и маленькое озеро.

Когда открываю входную дверь, Маша с опаской ступает на незнакомую территорию. Я отыскиваю выключатель в тусклом свете подъездной лампочки.

— Как думаешь, с Володей все в порядке? — почему-то вспоминает его Маша.

— Да, — бросаю раздраженно.

Видимо, она вправду не понимает, что тот легко отделался. Напал первым — ему было плевать, что бой не равный. Он хотел крови. Ребра все так же ноют после удара. Вряд ли он заранее знал мои слабые места, но сумел попасть куда нужно.

Маша шагает мне наперерез, когда я хочу пройти в комнату, единственную в этой маленькой квартире.

— Перестань, — говорит строго.

— Что?

— Ты как оголенный нерв. Неизвестно, час у нас или несколько минут. Я не хочу потратить их на обиды.

Она смотрит на меня ясным взором снизу вверх, ухватившись за мой джемпер. Почти как тогда, в ноябре, на фоне подъездного окна из стеклянных кубиков. Разве она изменилась с тех пор?

Ласково убираю прядку ей за ухо, пусть даже так обнажается метка на шее.

— Все нормально, — заверяю я.

Она перекладывает руки мне на грудь, и, видимо, я опять сморщиваюсь в курагу, потому что Маша говорит:

— Нужно посмотреть.

— Не надо. Пройдет.

— А если что-то серьезное?

Она тащит меня в комнату, как будто это не я ее сюда привел. Усаживает меня на скрипучую койку рядом с собой.

— Ложись, — велит она.

— Я не болен, — возражаю я.

— Какие же вы упрямые, — ворчит она и приподнимает край моей кофты.

Когда подушечки ее холодных пальцев мягко касаются живота, веки смыкаются сами собой.

— Неудобно. Надо снять. — Она тут же стягивает джемпер, оставляя меня совсем без верха, и чуть наклоняется, чтобы рассмотреть получше.

Меня умиляет то, как она сосредоточена и серьезна из-за такого пустяка. Тянусь рукой к ее лицу, но она дергает головой, явно недовольная тем, что я мешаю ей врачевать.

— Покраснело, — она слегка надавливает над животом, а я стараюсь не издать стона из-за боли.

— Ерунда.

Я убираю ее руку от места удара, пока она вдруг не надумала везти меня в неотложку.

Ее запястье так и лежит в моей руке, пока она задумчиво жует губы, уставившись в одну точку.

Уже скоро ее мысли возвращаются в эту комнату, и она будто только сейчас замечает, как мы близко. Маша высвобождает кисть и поспешно встает.

Ее внимание, как когда-то и мое, привлекает вид из окна. Бескрайняя даль заповедного леса. Сейчас непроглядно черная.

— За что этот парень, Стас, должен был просить прощения? — глядя в окно, спрашивает Маша.

Я надеваю кофту и подхожу к ней, останавливаюсь за ее плечом.

— Не хочешь говорить? — догадывается она.

— Нет.

Я благодарен, что она не пытается докопаться до истины.

— Что теперь? — спрашивает она.

Мне не хочется говорить “не знаю”, потому что это может ее напугать. Но я не знаю — так и есть.

Я всегда считал себя рассудительным, не подверженным страстям человеческим. В тайне смотрел свысока на альф, как Андрей или Володя, готовых сгореть в одночасье за одну только идею.

Оказалось, я плохо себя знал.

— Где Кочетков?

— В участке. В полиции.

— Что? — Маша поворачивается ко мне.

— Я тут ни при чем, к сожалению.

— Класс! Я стану истинной зека! — всплескивает она руками.

— Думаю, все обойдется, — улыбаюсь я на ее фатализм.

Даже если у Кочеткова начнутся серьезные проблемы, Маша не останется одна. Женя и Володя обязательно за ней присмотрят. Хотя, как “присмотрит” Володя, я уже знаю.

— Ты правда не хотел возвращаться к Кочеткову в стаю? — Она вновь глядит в окно, а не на меня.

— Нет, не хотел, — заверяю я, понимая, как это важно для нее.

Она тоже знает, что стая — это единственный способ видеть ее изо дня в день. Но только если того захочет Андрей и только на его условиях — а значит это совсем не выход.

— Сегодня он сделал то, что давно себе не позволял, — произносит Маша. — Иногда он странный. Кочетков, не похожий на Кочеткова.

— Думаю, он просто понял, что невозможно быть истинным девушки, которая тебя ненавидит, — говорю я, хотя об Андрее сейчас хочется думать меньше всего.

— …И остальные, — продолжает Маша, как будто сама с собой. — Их я тоже не узнаю́… Почему?

Я снова собираюсь сказать то же, что и на остановке: “Ты омега”, — потому что это, как сорок два, ответ на все вопросы. Но, боюсь, это ее разозлит.

— Зачем тогда вы так себя вели?

— Ты и сама знаешь. Потому что в глубине себя никто не считал, что это неправильно, — признаюсь я.

— Мне больно это слышать.

Маша обнимает себя за плечи, и я замечаю, что она подрагивает. Мысленно отругав себя за невнимательность и то, что вытащил ее на улицу в этой тонкой куртке и без шапки, я предлагаю:

— Сходи в ванную. Ты совсем замерзла. — Я не говорю, что горячая вода также смоет запах истинного, что успел к ней прилипнуть за те минуты, пока Андрей ее лапал.

Когда начинает шуметь вода, я открываю дверцы шкафа-стенки. Время близится к десяти. Рано или поздно Маша захочет спать, поэтому стоит хотя бы поменять постельное белье. Должно же оно здесь быть?

В нижнем ящике я наконец нахожу белье, но не только его. Наверху стопки лежит большая, на двести штук, коробка презервативов. Мне приходится ее переставить. От осознания, что я привел Машу в траходром чужой стаи, становится тошно. Застилаю постель. Пододеяльник светло-розовый в мелкий цветочек, застиранный и невинный.

Сажусь проверить ленту новостей. Смотрю не один городской паблик и ищу заголовки вроде ПОХИЩЕНА ОМЕГА, но интернет молчит — хотя бы сейчас.

В комнату входит Маша. Ее волосы замотаны в полотенце, а щеки еще красноватые от пара.

— Я видела тут фен, — подходит она к стенке.

Черт.

Она роняет взгляд на коробку, которую я не успел убрать в ящик.

— Кто-то готовился к апокалипсису, — равнодушно замечает Маша.

Я подхожу к ней и сую кондомы туда, где нашел.

— Ты очень милый, когда смущаешься. — Она достает с полки старенький фен.

Я пытаюсь вспомнить, всегда ли ее голос был таким ровным, когда речь заходила о взрослых вещах. Она отшучивалась в ответ на сальности Андрея — приходилось. Но теперь это звучит иначе. По-настоящему.

Глава 25

Загорается экран, из динамиков играет “Каждый раз” Монеточки. Давно поставила эту песню на Кочеткова, чтобы наслаждаться музыкой, пока игнорирую звонок. Я, как и героиня песни, тоже бомжевала бы возле трасс, если бы мне платили каждый раз, когда я о нем думаю.

— Нужно было их хотя бы выключить, — киваю я на наши смартфоны, лежащие на кровати. — Или что делают, когда не хотят, чтобы их нашли?

Илья берет мой телефон и уже собирается принять вызов, но я останавливаю его. Будет лучше, если это сделаю я.

— Привет, — говорю я, сняв трубку. — Где ты?

— Где я?! — взрывается Андрей, и я отодвигаю телефон от уха, сморщившись от громкого звука. Каким-то чудом он умудряется взять себя в руки: — Говори адрес. Я не трону его. Давай по-хорошему, а?

Илья внимательно наблюдает за мной, и в его бездонных черных глазах невозможно прочесть, что он думает.

— Маша, блин. Ответь! Зачем ты так? — взмаливается Кочетков.

Я заканчиваю звонок. Начинают сыпаться эсэмэски с угрозами и уговорами вперемешку, будто за Кочеткова пишут два разных человека. И, конечно же, он обещает “вытрахать из меня всю дурь, когда найдет”. Я не показываю сообщений Илье и выключаю звук.

Если бы я спросила Савельева, что мне делать, он бы ответил, что я должна уйти. Именно поэтому я не спрашиваю.

Подаюсь вперед, не придавая слишком много смысла тому, что собираюсь сделать. Жду, что Илья тоже потянется ко мне и наши губы встретятся. Но он не двигается, и мое лицо застывает в нескольких сантиметрах от его.

— Скажи, — произносит Илья, — что хочешь, чтобы я был рядом. И если бы однажды ты проснулась рядом со мной в домике посреди нигде, то осталась бы.

Больше всего мне сейчас хочется, чтобы он молча ответил на поцелуй.

Может, Илья сам о себе этого не знает, но он романтик. Он ищет любви, как ищет света росток в тенистом лесу. А любовь — это не то, что я могу дать альфе. В моем сердце не способны прижиться даже зачатки этого чувства. Пусть на его месте будет что-то понятное. То, что дарил мне Андрей. И Володя.

Мне нужно напиться этим альфой. Вылакать без остатка ту страсть, которая таится под его кожей и которую он так прилежно от меня прячет.

Я закрываю глаза и преодолеваю те пару ненавистных сантиметров, что разделяют нас. Вкус его губ впитал свежий зимний воздух и каплю виски, выпитого в гостях у Андрея.

Илья обхватывает ладонями мое лицо, наконец сдавшись. Я нежно прикусываю его губы и придвигаюсь ближе. Втягиваю носом аромат его щеки: хотя тоже терпкий, но совсем иной, чем у Кочеткова или Гущина.

Отстраняюсь, чтобы взглянуть на него. Мне казалось, я кусаю слабо, но его губы припухли. При взгляде на них я почти забываю, как дышать. Я стараюсь не торопиться. Кончиками пальцев касаюсь его ключицы, скрытой под мягкой тканью джемпера только отчасти.

Илья напряжен. Он не шевелится, будто боится развеять мираж неуместным движением.

Я оставляю невесомый поцелуй на ключице.

Так непривычно делать нечто подобное самой. И я не могу понять, нравится ли мне вести.

Я скольжу ладонью по его талии и, добравшись до спины, проникаю под кофту. Из его рта вырывается сдавленный вздох, но он все так же не отвечает.

Моя рука двигается выше по его спине, наслаждаясь рельефом мышц. Конечно, у Володи в одиночку не было ни шанса. Илья предпочел эстетике тела умение. Он все еще борец, хотя и бросил спорт.

Я уже тяну вверх его джемпер, но тут меня пронзает догадка, почему он так безучастен.

— Теперь я противна тебе? — тихо спрашиваю я, отпустив его одежду.

Он думает чуть дольше, чем нужно.

— Нет.

И почему мне трудно в это поверить?

— Просто теперь мне стало сложнее себя обманывать, — криво улыбается он.

— Обманывать?..

— Что я тебе нужен.

Я молчу, не зная, что ответить.

— Ты никогда не будешь мне противна.

Он целует меня в уголок губ, а потом зарывается носом в мои волосы на макушке. Я замираю, прижатая к его теплой груди.

— Я что-нибудь придумаю, — обещает он.

Илья увлекает меня на кровать вслед за собой. Моя голова идеально умещается в ямке у него на плече, а его рука приобнимает меня со спины — и я сдаюсь. Утыкаюсь лицом в его пахнущую чем-то древесным шею.

— Мне нужно признаться, — соплю я в нее.

Он отодвигается, чтобы увидеть меня, и его взгляд выдает беспокойство.

— В чем?

— Я невкусно готовлю.

Он нежно смеется, снова расслабившись.

— Это точно не так.

— Еще как невкусно! Иногда я насильно толкаю в себя то, что наготовила. Так что знай, я не из тех, кто наметает тебе на стол в мгновение ока.

— Тогда готовить буду я, — предлагает он.

— Это и не обсуждалось, — фыркаю я. — Просто предупреждаю, чтобы потом не было вопросов.

— Моя маленькая переговорщица.

— Расскажи что-нибудь, — прошу я.

Он начинает рассказывать, как в детстве они с мамой и братом ездили в Узбекистан. Стояла жара, и местная ребятня резвилась в оросительном канале. Костика, брата Ильи, отпустили к ним, но велели следить за младшим братом, плавающем в большом надувном круге. Костик заигрался и не заметил, как Илью понесло течение. Его выловили только благодаря дамбе, к которой его прибило водой.

Илья продолжает про ту поездку. Про поезд, рассекающий барханы, и верблюдов, что видно из его окна.

Его мягкий голос слово за словом погружает меня в сон.

— Когда-нибудь я свожу тебя туда, — слышу я на грани яви и грез, уже не понимая, что есть правда. — Спи спокойно.

***

Когда из коридора доносится звук ключа в замке, я резко распахиваю глаза. Илья реагирует быстрее, чем я. Но и он успевает оказаться только у дверного проема, когда кто-то бьет его в лицо. Илья отшатывается обратно в комнату. Из моего рта помимо воли вырывается крик. Если бы Савельев не был спросонья, никогда бы не пропустил такой удар.

Я наконец вижу, кто нападает, хотя подсознательно и так знала. Андрей уже вновь заносит кулак, пока Илья не пришел в себя полностью, но тут взгляд Кочеткова цепляется за меня. Он отвлекается, и тогда Илья, разогнувшись, врезает ему в ответ.

Савельев принимает боевую стойку, и теперь Андрею так просто к нему не подобраться. Но Кочетков и не пытается.

— Иди сюда, — бросает он мне, все так же сверля бывшего друга волчьим взглядом.

Я не подчиняюсь приказу. Встаю на койку ногами и забиваюсь в дальний угол.

Стая преграждает выход, и единственный путь наружу — окно на седьмом этаже.

Из-за спины Кочеткова вылетает Володя. Илья уворачивается, но сразу следом бьет Андрей и попадает в цель. Володя успевает захватить руки Ильи сзади и наваливается спиной на стену. Кулак Андрея врезается Илье в живот, и тот сгибается пополам, не упав только за счет крепко держащего его Володи. Андрей не останавливается и бьет снова и снова.

— Перестаньте! — визжу я.

Андрей, запыхавшись, оставляет скрюченного от боли Илью.

К моей кровати подходит Фомин, и, как бы я ни брыкалась, мне не удается от него отбиться. Он стаскивает меня с койки и стискивает мое плечо как клещами.

Пока Илья борется с болью, Володе не составляет труда поставить того на колени. Володя, потянув за волосы, запрокидывает голову Савельева, чтобы тот мог смотреть только на Кочеткова.

— Что бы ты сделал на моем месте? — задает вопрос Андрей. — Как бы ты поступил с тем, кто своровал твою смерть в игле?

— Убил бы, — не до конца размыкая губы, отвечает Илья.

— Тогда ты поймешь меня. — Андрей ударяет с такой силой, что Савельев валится на пол.

— Не трогай его! — снова кричу я, дернувшись всем телом вперед.

— Ах не трогать… — обращает на меня внимание Кочетков.

Когда он подходит ко мне, я невольно вжимаюсь спиной в торс Фомина.

Взгляд Андрея скользит по моему лицу, волосам. Ищет следы бурной ночи, вероятно.

— Он ничего не сделал, — опустив глаза, говорю я. — Ничего. Отпусти его. Пожалуйста.

Мой губы почти немеют, произнося эту просьбу. Но я бы попросила еще раз. Меня бесит, что я, не задумавшись, сделала бы это еще раз. И для кого? Для альфы.

Андрей растирает лицо. Я знаю, что моя просьба для него не пустой звук. Ведь я видела, что он умеет быть милосердным. Он простил Володю. Даже Илье дал шанс — в собственной изощренной манере. Меня должна услышать та его часть, которой все еще не чужда человечность.

Андрей отходит к дальней стене и, не поворачиваясь к нам, долго размышляет над чем-то своим. У меня трясутся руки от волнения, но я терпеливо жду.

— Я не могу его отпустить. — Кочетков наконец поворачивается, и я понимаю, что ошиблась. Я нахожу в его глазах лишь убежденность в своей правоте и толику печали. — Уведи ее. Не нужно ей видеть.

— Нет! Нет-нет-нет! — Я упираюсь ногами в пол и тяну назад, но для Фомина это все равно что усилия комарика. Он волочет меня в коридор.

Из коридора слышится скрип входной двери. Фомин и все остальные замирают в ожидании, уставившись в проем коридора. После пары нарочито тяжелых шагов перед нами предстает тот альфа, который привез сюда меня и Илью. Фомин быстро уводит меня за спину.

Гость осматривает бардак, что устроили парни: кресло сдвинуто, одеяло сброшено на пол, разводы уличной грязи с кроссовок кое-где побурели от пролитой крови.

— Ты еще кто? — кидает ему Кочетков.

— Стас, — удостоив коротким взглядом Андрея, отвечает альфа.

— Мне это о чем-то сказать должно?

— Да не, — усмехается Стас.

— Тогда чё нужно?

Стас поправляет в шкафу стоящую на краю хрустальную вазочку, которую кто-то задел в пылу драки.

— Отвечай или к нему пойдешь, — указывает Андрей на Илью, который сумел опереться спиной на стену.

— Таким я тебя и представлял. Столько гонора, и так мало смысла.

— Я тебе че, пиво по двадцать, чтоб меня представлять?

Андрею стоит только взглянуть на Фомина, и тот уже молниеносно делает выпад и хватает гостя за шиворот.

Отчего-то Стаса это лишь веселит:

— Нет. Ты еще тупее, чем я представлял.

— Ты кто, сука? — спрашивает Кочетков, приблизившись к Стасу.

— Ну и запашок тут у вас стоит. Еще и омега, зрелая. Чисто технически, вы ее по очереди или разом? Мне как-то это не понятно.

Лицо Андрея багровеет. Он держится из последних сил и только потому что, как все здесь, чует подвох.

— Забыл, что не от любой стаи разит за километр? — роняет Стас.

Андрей с Женей встречаются глазами, и в этот момент Стас выворачивается и отскакивает от Фомина.

В подъезде слышатся шаги. Много шагов. И вот они уже здесь: парни заполняют узкий коридор, вставая друг за другом и плечом к плечу. Человек десять, не меньше.

— Теперь слушай, — начинает Стас, расправив плечи. — Омегу забирайте, раз ваша, — мне без надобности. С этим, — кивает на Илью, — сам разберусь.

— Ты кто такой, чтобы мне условия ставить? — тихо говорит Кочетков.

— Хозяин. Раз не допер еще.

Если Стас хотел воззвать к логике Кочеткова, то просчитался. Я-то знаю, что Андрей ни спать, ни есть не сможет, если последнее слово не останется за ним. Сколько он при этом пропустит ударов, его никогда не волнует. Вот и теперь я замечаю, как его правая ладонь со сбитыми костяшками медленно и неумолимо сжимается в кулак.

— Стас? — зовет кто-то из подъезда. По звуку с небольшим эхо ясно, что дверь нараспашку.

На лице Стаса промелькивает недовольство с каплей усталости.

Толпа парней начинает шевелиться, и через пару секунд из ее нутра рождается высокая белокурая девушка.

— Сколько еще тебя ждать? — кидает она альфе.

Тот хватает ее за руку и наклоняется к уху, но я достаточно близко, чтобы расслышать его громкий шепот:

— Почему так сложно делать, что я говорю? Ждать в машине — значит ждать в машине.

Кажется, она и не замечает грубости Стаса, неотрывно глядя на моего истинного так, будто перед ней облаченная в кожу галлюцинация. Страннее то, что и он смотрит на нее точно так же.

— Твой парень? — хрипло произносит Андрей.

Девушка стряхивает руку Стаса и с видом уязвленной гордости поправляет:

— Брат.

Андрей долго молчит, не сводя с них взгляда. Может, как я, пытается найти сходство? Мне вот его совсем не видно.

— Ладно, уходим, — наконец говорит Кочетков.

— Да какого?! — вспыхивает Володя.

Но Андрей уже направляется на выход, и нам приходится последовать за ним. Парни — очевидно беты — расступаются, не мешая нам уйти.

На улице мы забираемся в Женину машину. Кочетков садится спереди, а я сзади, вместе с Володей. Тот меня и не замечает будто, не прекращая ворчать под нос.

Если Савельева отпустили, за все должна ответить я одна? Живот неприятно сжимается, пока я вспоминаю обещания Андрея, пристегивая ремень безопасности.

— Беты сраные, — бубнит Володя, отвернувшись к окну. — Мы бы их размотали, не вспотев. С хрена ли мы ушли? — уже громко и открыто спрашивает он Андрея.

Кочетков не удостаивает его ответом. Он вообще как будто не здесь. Мы встречаемся глазами в зеркале заднего вида, и тот их отводит.

Я, как и Володя, мало что понимаю. Но догадываюсь. С девушками у Андрея никогда не было общих дел — кроме одного-единственного.

Глава 26

Маша под конвоем покидает квартиру. Мне остается только надеяться, что она будет в безопасности.

Все лицо горит. Я дышу поверхностно, чтобы не умножать боль, и не тороплюсь вставать.

— Ну-ка, выйдите, — бросает Стас своей стае.

Те послушно выходят в подъезд. Остается только Милана и стоящий за ней, словно охрана, один из любимых бет Стаса, Никита.

— Ты тоже, — велит сестре Стас.

— Меня достали твои подковерные игры, — выплевывает Милана.

— Давай не сейчас, — устало просит Стас.

— Когда ты таким стал?

— Милка, не зли меня. Или ты сама уйдешь, или тебя выведут.

В подтверждение его слов Никита кладет ладонь на плечо Миланы.

— Не трогай меня! — скидывает она его руку. — Мне за тебя стыдно, брат. За такие поступки людей сажают в тюрьму.

Я замечаю ее сквозящий жалостью взгляд на себе.

— Это не я, — равнодушно пожимает плечами Стас.

— Конечно, опять не ты.

— Ты все равно никому не сможешь рассказать, так что нечего сотрясать воздух. Иди домой.

— Никому, кроме твоей истинной. Она должна знать, с кем будет жить, если ты поставишь ей метку.

Я прикрываю глаза, понимая, что опять стал невольным свидетелем чужой семейной драмы.

— Ты жестока, Милка.

— Я?!

— Зачем лишать ее уютных иллюзий? У нее все равно нет выбора. Так почему ты хочешь сделать ее несчастной?

— Есть у нее выбор. И я сделаю все, чтобы она не выбрала тебя.

Милана выскакивает из комнаты.

— Пригляди за ней, — велит Стас Никите, и тот уходит вслед за Миланой. — И за что мне это наказание? — вздыхает Стас.

Наконец мы остаемся наедине. Как бы мне хотелось расшибить лысый череп Стаса, но в очередной раз мы оказываемся не на равных.

Он протягивает мне руку. Я отталкиваю его ладонь и пытаюсь встать сам, опираясь на стену.

— Да ладно тебе. На обиженных воду возят. — Стас плюхается в пыльное кресло. — Я же помог тебе.

— Ты меня и сдал. Дверь ключом открыли. Кто бы еще им все рассказал?

Стас коротко усмехается и сцепляет пальцы в замок на животе.

— У тебя достаточно времени было, — говорит он. — То, что ты тормоз, только твои проблемы.

Мне наконец удается подняться и доковылять до его кресла, в котором тот развалился, словно барон, не чуя опасности.

— Теперь доволен? — смотрю на него сверху. — Все, как ты и хотел?

— Нет, раз уж спрашиваешь. Думал, будет погрязнее, помясистее, поярче. Но ты даже тут облажался. На омегу не глазеть надо, а трахать ее, чтоб ноги не держали и выползти из-под тебя не могла. Кочетков — идиот, но, надо отдать ему должное, тот хотя бы знает, за что борется. Потому что в свое время омегу присвоил по полной программе. Может, даже друзьям дал поприсваивать… — задумчиво протягивает Стас. — Но ты… Ты даже…

Я бью его в грудь — туда, где собрался комок нервов, способный за секунду успокоить любого человека. Стас не исключение. Его враз сгибает пополам. Не дав ему оклематься, толкаю Стаса в спинку кресла.

— Я не такая мразь, как ты, чтобы мстить через омегу, — говорю я, нависнув над Стасом и превозмогая собственную боль во всем теле. — Если с Машей что-нибудь случится, не сомневайся, я приду за тобой. Плевать на связи твоих родаков и на твою стаю отмороженную. Не оставайся один, Стас.

Он смотрит на меня с ненавистью и злобой, но, как я и предполагал, не нападает в открытую. Стас привык бить в спину. Даже Андрюхе не сказал, что все подстроил сам. Просто побоялся.

Я ухожу прочь из этого места, залитого кровью и пропахшего неуемной похотью. Бреду по уснувшим улицам. Зимний воздух остужает лицо, хотя бы немного ослабляя боль.

Захожу домой тихо, осторожно кладу ключи в хрустальное блюдце. Уже далеко за полночь, и родители давно спят. Но, пройдя в зал, я встречаю маму. Та сидит в кресле в полной темноте.

— Не спишь? — Я стараюсь выпрямиться, несмотря на боль в груди, чтобы мама не заподозрила неладное.

Часы на комоде показывают полтретьего ночи.

— Я не могу спать, пока ты не дома, — отвечает мама.

Я уже собираюсь улизнуть в комнату, как мама щелкает выключателем торшера. Загорается свет — и она испуганно ахает. Вот этого я точно не хотел.

Она быстро подходит ко мне.

— Илюша… — выдыхает мама, протягивая руки к моему лицу.

— Все нормально, мам, — пытаюсь я отстраниться.

— Не нормально. На тебе живого места нет.

— Пройдет.

— Не пройдет, — шепчет она, а губы ее уже дрожат. — Прости меня.

— За что? — не понимаю я.

— Прости… Нам с папой давно нужно было это сделать.

— Что сделать? — настораживаюсь я.

— Увезти вас отсюда. Тебя и Костика.

— Его бы это не спасло, — говорю холодно.

Костик сам выбрал свой путь. После школы поступил в хорошее место, в Москву — мозг его работал как надо, когда дело касалось чисел и формул. Мы им так гордились.

На суде узнали, что Костика отчислили после первой сессии.

Может, в первый раз он попробовал еще здесь, но не это место, не наш город заставили его бегать по улицам, раскладывая дурь по щелям в парках и на детских площадках.

— Папа переводится в другой отдел. Я дорабатываю две недели. Квартиру продадим попозже, а пока надо уехать.

Так это серьезно? Все уже решено? Без меня?

— Куда?

— В Северск.

У меня сердце падает.

— Это же за тысячи километров… Я не поеду, — говорю я резче, чем собирался. — У бабушки останусь до выпускного.

— Илюша… Послушай меня.

Она кладет руки мне на щеки, находит мой взгляд. Когда я смотрю на нее так близко, всегда думаю, что глаза у нас одинаковые. Наверное, я тоже однажды хотел бы рассмотреть часть себя в другом человеке. Но сейчас ее карие глаза потускнели, в уголках расползлась паутинка красных сосудов.

— Там нам будет лучше.

— Нет, — тихо возражаю я, покачав головой. — Я не могу уехать. Я нашел… — Почему-то мне хочется сказать “пару”, но ведь это так глупо. — Я нашел кое-что важное.

— Кое-что важное? — сводит брови мама.

— Да… — я опускаю взгляд, не решаясь сказать больше.

Мама вдруг недовольно цокает языком.

— Это “кое-что важное” стоит жизни моего сына?

Мама отворачивается, прикрыв рот ладонью. Когда она заговаривает снова, голос звучит с надломом:

— Знаешь, что сказал доктор? Только чудом не пробили череп!

— Не надо, не плачь, — прошу я.

— Ты можешь не ценить свою жизнь. Но, прошу тебя, ради меня. Поехали с нами. Не заставляй меня потерять второго сына.

По ногам проходится поток холодного воздуха из открытого на ночь окна на кухне. Мама запахивается в халат, который теперь висит на ее острых тонких плечах как на вешалке.

— Пожалуйста, — шепчет она, обнимает меня, прижимаясь щекой к моему плечу. Я обогнал ее по росту лет в двенадцать — как многие альфы, рос быстро. Но сейчас отчего-то она кажется особенно маленькой. — Ради меня, — вновь говорит она, и я не могу больше сопротивляться.

— Хорошо. — Глажу ее по спине, утешая.

Преследуя мечту, я совсем забыл про то, что рядом. Забыл про семью, которую был рожден оберегать. Всем когда-то пора повзрослеть, и для меня эта минута настала.