Больница Страха

Глава 1

Алексей Соловьёв,именно так звали нашего героя, не любил ждать. Особенно в таких местах — в глухих переулках, где фонари мигают, будто вот-вот сдадутся окончательно, а тени от стен ложатся на асфальт слишком ровно, чтобы быть случайными. Здесь пахло бедностью и страхом, запах въевшийся в самую суть стен таких кварталов. Он стоял, прислонившись к облупившейся кирпичной стене, и смотрел на часы. Пол двенадцатого. Волков, главный неофицальный информатор Алексея, которого Соловьёв не особо, конечно, жаловал, опаздывал на пять минут — а в деле Алексея пять минуты могли значить разницу между «успеем» и «поздно».

Раздражение усиливалось. Он достал из кармана помятую пачку сигарет, повертел её в пальцах и сунул обратно. Бросил ещё месяц назад, по настоянию директора тот сказал, что им нужны ещё и здоровые сотрудники, а не только умные, но привычка тянуться за ними в моменты напряжения никуда не делась. Алексей хмыкнул про себя: вот она, ирония — бросил курить, а привычка осталась. Правильно говорят: привычка — вторая натура.

Район был из тех, куда нормальные люди не заходят после заката, да даже до не заходят. Здесь даже тишина звучала иначе — не как покой, а как пауза перед криком или ножом у горла. Алексей знал это место как свои пять пальцев, а его знали тут, как человека, знавшего о их грехах всё и даже больше. Бывал тут не раз, собирал материал для статей, которые потом либо резали в редакции, либо вообще не допускали в печать. Он давно перестал спорить. Правда редко бывает удобной и он сам быстро это понял, поэтому и поднялся, умел выпускать интересные статьи.

Наконец из темноты вынырнула знакомая фигура. Волков двигался так, будто хотел слиться с тенями — плечи ссутулены, голова втянута, руки глубоко в карманах. Это мало привлекало внимания в этих районах, где были люди любого контингента. Он не улыбался. Да и с чего бы? У людей их профессии улыбки быстро стираются.

— Долго, — бросил Алексей, не отрывая взгляда от своих руках в черных кожаных перчатках стирая невидимую грязь платком из кармана.

Волков только фыркнул.

— Тут не проспект, тут ходить надо аккуратно. Если кто-то заметит меня рядом с тобой… — он не закончил фразу. Не нужно было. Оба знали, чем это грозит.

Он протянул руку, в которой был зажат плотный конверт. Не новый, не глянцевый — потрёпанный, с загнутыми уголками, будто его передавали из рук в руки слишком много раз.

Алексей взял его, стараясь не касаться руки Волкова, взвесил на ладони.

— Это оно? — спросил он спокойно, почти равнодушно. Но внутри что-то всё-таки шевельнулось. Не страх, а азарт, колющий и чуть горьковатый. То самое чувство, которое приходит, когда ты долго искал что-то, что другие старательно прятали.

— Оно, — коротко ответил Волков.

Алексей усмехнулся. Циничная, сухая усмешка — та самая, за которую его недолюбливали в редакции, но ценили как сотрудника.

— Прелестно.

Волков посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты знаешь, кто это. Ты сам просил это дело. Но теперь, когда оно у тебя, скажи честно: ты хочешь его вести? Или это просто азарт, а?

Алексей не ответил сразу. Он смотрел на конверт, будто мог сквозь плотную бумагу разглядеть то, что скрывалось внутри. Да, он знал. Слышал слухи, обрывки разговоров, намёки, которые люди бросали и тут же делали вид, что ничего не говорили. Психиатр, так его прозвали в СМИ. Все давно знали, он не просто убийца, он экспериментатор.

— Хочу, — наконец сказал Алексей. — Если не я, то все будут трусить. Люди бояться только за свою шкуру.

Волков вздохнул, будто пытался стряхнуть с себя груз, который носил слишком долго.

— Тогда держи. Если что ты меня не знаешь.

С этими словами он развернулся и ушёл, растворяясь в темноте переулка, словно никогда и не появлялся. Алексей остался один. Только мокрый асфальт, мигающий фонарь и люди проходящие мимо смотрящие на него как на странное пришествие.

Он не стал открывать его прямо здесь. Слишком много глаз, слишком много случайных прохожих, которые могли запомнить лицо. Вместо этого он направился к своей машине — старому чёрному седану, который повидал больше ночей без сна, чем любой из его коллег. Внутри Алексей снял перчатки, снимая с себя грязь, бросив их на задние сиденье. Потом надо выбросить.

Устроившись на водительском сиденье, Алексей достал влажные салфетки, вытерев конверт, он разорвал конверт. Бумаги посыпались на колени: фотографии, протоколы, копии отчётов, которые явно не предназначались для широкой огласки. На снимках были лица — застывшие, пустые, будто кто-то стёр из них всё живое. Он смотрел на них без эмоций, как человек, который видел слишком много, чтобы каждый раз вздрагивать. Внутри ничего не шевелилось очень долго.

Он перебирал документы, отмечая детали: даты, места, имена свидетелей, которые потом исчезали из материалов дела. Кто-то методично зачищал следы. И делал это умело — так, что оставалось лишь несколько зацепок, едва заметных, как царапины на стекле. И слишком всё было чисто он посмотрел на имя следователя, вписанное в спешке, Рафаэль Серафимов. Отец его лучшего друга Михаила. Алексей мысленно сделал пометку поговорить с ним.

На одном из листов была приписка от руки, сделанная, похоже, в спешке от какого-то стажёра: «Он знает, что мы следим. Он всегда на шаг впереди». Алексей хмыкнул. Звучало как клише из дешёвого триллера. Но в этом деле даже клише могли оказаться правдой, кто знает.

Часы на панели показывали два ночи, когда он добрался до самого главного — досье. Тонкая папка с пометкой «СЕКРЕТНО», выведенной угловатым, нервным почерком. Внутри — сухие факты: возраст, стаж, специализация, список жертв, различных фактов о жертвах. Алексей читал быстро, цепляясь за каждую строчку, будто она могла дать ему ключ к разгадке.

И вдруг он замер. Пальцы, которые до этого уверенно листали страницы, вдруг будто потеряли силу и слегка дрогнули — совсем чуть-чуть, настолько незаметно, что сам Алексей едва ли это заметил.

Он увидел имя.

Имя подозреваемого, главного из всех кто подходил. Имя было слишком знакомым, но неправильным на этих страницах.

Мир на мгновение будто застыл. В груди что-то скрутилось в тугой узел. Тошнота подступила к горлу и ощущение грязи тут же наполнило его изнутри, захотелось стереть это ощущение вместе с кожей.

Глава 2

Дверь в квартиру открылась с знакомым скрипом — будто дом сам напоминал, что здесь его не ждут, такое ощущение всегда шевелилось в груди как надоедливый червь. Алексей шагнул внутрь, настойчиво убираю папку за спину, и тут же почувствовал, как воздух в прихожей стал гуще, тяжелее. Пахло не уютом — пахло выверенной аккуратностью, чужой и инородной.

Он не успел снять ботинки, как из гостиной уже выплыла Надежда Курганова, его мать. Статная, с прямой спиной, будто всю жизнь училась держать осанку, чтобы принижать людей не только словами, но и самой своей сущностью. Чёрные волосы, собранные в тугой узел, и одна-единственная седая прядь ровно посередине — она её не закрашивала, будто гордилась ею, как знаком выслуги лет перед своим мужем. Серые глаза скользнули по нему, как по экспонату, который снова оказался не на своём месте.

— Ты опять поздно, — сказала она холодным голосом без капли тепла. — И вид у тебя…измученный. Ты опять не спал?

Алексей хотел просто пройти мимо, в свою комнату, запереться и больше не слышать ни слова, хотя и знал, что нельзя. Парень попробовал протиснуться и пройти в свою комнату, но Надежда уже схватила его за подбородок,резко и без капли тепла. Он замер, не от неожиданности, нет, он привык к тому, что это происходит, а от отвращения к самому факту того что его трогают без спроса, стирая даже ту каплю контроля которую он пытался сохранить.

Её пальцы были прохладными, сухими, почти безжизненными. В серых глазах не мелькнуло ни тепла, ни тревоги — только эта профессиональная оценка, будто она искала на его коже следы того, что он сломался.

— Никаких ссадин, — констатировала она, отпуская его так же резко, как и схватила. — Это уже хорошо. Твоему отцу было бы важно, чтобы ты оставался целым.

Алексей сжал зубы, но не сказал ни слова. Он давно научился молчать. Слова в этой семье не решали ни что. Здесь работали только факты, традиции и старания, но, естественно, не его.

— Ирина вчера звонила, — продолжила Надежда, уже отходя к окну, где на подоконнике стояли фотографии в строгих рамках, где не было ни одной фотографии Алексея. Она взяла одну фотографию, на ней Ирина была ещё маленькой. В глазах Надежды появилась теплота. — Говорит, Тео очень доволен её работой.. Они думают о переезде в Мюнхен. Представляешь? Ещё один шаг вперёд. А ты… — она не договорила, но итак было понятно.

Он всё-таки не выдержал:

— Кому-то нужна моя работа, — голос прозвучал ровно, без надрыва, но в нём была та самая сталь, которую Надежда не любила. — Иначе бы её и не было.

Надежда покачала головой, и в этом жесте было столько усталого разочарования, что Алексею стало почти физически холодно.

— Ты мог бы заниматься чем-то достойным. Как твой отец. Как Ирина. Тео — отличный специалист, он понимает, что такое ответственность. А тобой отец был бы недоволен.

Алексей не стал спорить. Спорить с ней было всё равно что пытаться сдвинуть стену. Вместо этого он сделал шаг в сторону своей комнаты.

— Я устал, — коротко бросил он. — Хочу отдохнуть.

— Не забудь принять витамины, — бросила она ему вслед, уже возвращаясь к своим делам. — Твоему отцу было важно, чтобы ты был здоров.

Он закрыл дверь в свою комнату и только тогда позволил себе выдохнуть. Папка, которую он всё это время прятал, чуть не выскользнула из пальцев. Он осторожно положил её на стол, подальше от глаз, будто даже в запертой комнате она могла быть не в безопасности.

Комната была маленькой, тесной, но здесь хотя бы не было чужих взглядов. На стенах — вырезки из газет, карты с пометками, фотографии, пришпиленные булавками. На столе — куча бумаг, документов и исписанных тетрадей. Здесь он мог быть собой — не сыном, не разочарованием, а журналистом, чьи работы действительно ценят.

Но сейчас ему хотелось только одного — стереть с себя прикосновение матери.

Он прошёл в ванную, включил воду, не дожидаясь, пока она станет горячей. Холодная даже лучше. Схватил жёсткую мочалку и начал тереть лицо, будто пытался содрать не только прохладные, оценивающие пальцы, которые касались его подбородка, но и свою сущность.

Вода стекала по щекам, смешиваясь с чем-то, что он не желал считать слезами. Он не плакал никогда. Однако, где-то внутри, под рёбрами, в самой сути, было это неприятное, колючее ощущение — будто его снова измерили, взвесили и нашли недостаточно хорошим товаром.

«Твоему отцу было важно…» — эта фраза крутилась в голове, как заезженная пластинка, каждый день. Валентин, которого он помнил скорее по фотографиям и рассказам коллег отца,его учеников и матери, чем по настоящим воспоминаниям, всегда был фигурой, перед которой нужно было быть правильным. Здоровым. Спокойным. Достойным фамилии.

А он не был. Он был неудобным, колючим, вечно куда-то спешащим, а главное чужим для семьи.

Когда вода наконец стала тёплой, он остановился, посмотрел на себя в зеркало. Лицо было красным от трения, глаза — усталыми, но в них всё ещё горел тот самый азарт, который не могла погасить ни одна холодная фраза и ни один человек.

Он вытерся полотенцем, стараясь не смотреть на своё отражение. Потом вернулся в комнату, сел за стол и снова взял папку. Пальцы чуть дрогнули, когда он вспомнил, что было в конце предыдущей ночи.

«АНТОН ГРЕМИЛЁВ». Имя, которое ночью выбило его из колеи. Имя ученика отца, гордости Валентина Соловьёва, как говорила пресса в старых газетах.

Теперь, в тишине своей комнаты, он мог наконец прочитать всё до конца. Без спешки. Только он и эти сухие строчки, за которыми пряталась чья-то смерть.

Он открыл папку. На первой странице — официальные данные: имя, дата рождения, место работы. Всё то, что можно найти в любой анкете. Но дальше шли заметки, написанные от руки, торопливым почерком, будто человек боялся, что его прервут. Фразы были обрывочными, но от этого ещё более пугающими: «знает, что мы следим», «работает по системе», «не оставляет следов, потому что знает, как их искать».

Алексей вчитывался в каждую строчку, пытаясь найти логику там, где её не должно быть. И чем дальше он читал, тем сильнее сжимались его пальцы на бумаге.

В какой-то момент он замер. Перед ним была фотография — не жертвы, а самого подозреваемого. Лицо, которое казалось слишком измученным, такое лицо не могло бы быть у убийцы, а скорее у самой жертвы.

Было ли это связанно с «правильной» системой отца, который так поддерживал в своих работах особенную систему обучения о которой по сути не было ничего известно? Алексей не знал, но и спросить было не у кого, а значит узнавать надо было самому.

Мир снова на мгновение застыл. Только тиканье старых часов на полке нарушало тишину, отсчитывая секунды, в которых рушилась привычная картина мира.

Алексей медленно закрыл папку и откинулся на спинку стула. За стеклом город продолжал жить своей жизнью.Машины как всегда куда-то спешили, люди ходили туда сюда. Утро уже наступало и приходило в полную силу.

И теперь он не мог просто забыть об этой папке. Потому что это дело было не просто очередным расследованием, которых через его руки проходило слишком много.

Алексей выдохнул и встал со стула подойдя к окну, зашторив окна, погрузив комнату в мрак. Он скинул с кровати вещи и погрузившись в чуткий сон.