Богочеловек и Человекобог

— о Ангеле в его новой клетке — начало конца

•О ангеле в его новой клетке — начало конца.

«Небеса не падают с грохотом. Они просто выключаются , как старый ламповый телевизор: достаточно одного щелчка — и вокруг сплошной серый шум. »

***

Инструкция казалась достаточно понятной: спуститься, прожить жизненный цикл в шкуре человека. Что в этом сложного? Люди ведь живут. Я — ангел, пусть и не высшего лика, но от этого не слабее. Я принадлежу к низшему лику вестников. Каждый день передо мной разворачиваются картины чужих жизней — от самых омерзительных до бесконечно несчастных. Счастливых людей мне увидеть не удавалось… Но я упорно верил, что не всё так плохо.

Может показаться, что я сам вызвался на это, и отчасти так и было. Я думал, что, видя людей каждый день, сумею их понять. Так я рассуждал до своего нового воплощения.

Я пришёл в себя, съёжившись на старой шаткой скамье. Было очень холодно, кости прозябли от мороза. Здесь всё было иначе, не так, как на небе. Тут я чувствовал то, чего не мог ощутить раньше.

«Ангел» — как многогранно это слово. Высокое название и звание одновременно. Люди почитают нас как святых, стараются всеми силами угождать: устраивают праздники, соблюдают посты, обращают молитвы к небу. Но есть ли в этом смысл? На небе я не знал ни боли, ни плотских ощущений. А люди, будучи людьми, словно не замечали того, что дано им с рождения: не слышали собственного внутреннего голоса, не хотели прислушаться к душе. И что остаётся от этих молитв? Порой они казались бездушными — просто привычным ритуалом, автоматически воспроизведённым из традиций. Люди стали не такими, какими были раньше… Мы изменились. Мир изменился. Я ничего не понимал, и от этого мне становилось по-настоящему страшно.

Будто небесам было мало того, что я очнулся на ободранной скамье, — они ещё и обрядили меня в обноски! Мои привычные одеяния — туники и хитоны, золотые или багровые ленты на талии — остались в ином мире. Алые ленты особенно нравились мне: они словно говорили о готовности к действию. Сверху всегда был плащ — накидка цвета заката или глубокой ночи, хранившая в себе тайну и защиту. И обувь… О, эта роскошь! Сандалии из чистого золота или даже из белого света. Иногда я ходил босиком по святой земле. Теперь же под моими пятками — сырой асфальт, усыпанный острыми камнями. Одна мысль о том, чтобы ступать по этой земле, вызывала омерзение.

В груди разгоралось странное, диковинное чувство. Чувство… Раньше я и мечтать о нём не мог. Я был бесполым, подчинённым — и при этом свободным. Неужели свобода меня как человека — это скитания в этом мрачном месте? Я гордился тем, что в мыслях уже называл себя человеком, и теперь пытался осмыслить, что значит свобода в земном мире.. У каждого своё представление о ней. А свобода воли — то же самое? Я обязательно найду ответ на этот вопрос. Ведь я способен на большее!

Со стороны я, наверное, выглядел как местный сумасшедший — кое‑как боком лежащий на этой проклятой скамье. Но поверьте, я не тот, кем кажусь! Хоть я и не знал, как выгляжу сейчас, я поднялся и ступил босыми ногами на так и не полюбившийся мне асфальт. Резкая, пульсирующая боль прошла от пяток до икр — это было невыносимо неприятно. Каждый чувствует боль? Ступать босыми ногами по камням — всё равно что идти по шипам роз, которые норовят вцепиться в кожу.

Я хромал по холодному асфальту, отмеряя шагами всё, что меня окружало. Грязные улицы — по крайней мере, такие мне попадались — казались бесконечными. «И так живут люди?» — задал я себе вопрос и насупил брови, ощутив, как движутся мимические мышцы. Я коснулся лица: какая странная, новая особенность…

Потом провёл ладонью по волосам, погладил волосистую поверхность и понял: раньше я не ощущал мир и себя так остро. Пожалуй, это было единственное, что мне по-настоящему нравилось в новом воплощении — вместе с тем особенным интеллектом, которым одарили меня небеса.

Медленным шагом я вышел на незнакомую улицу. Куда я бреду в столь позднее время? Если не знаю здесь ни одной тропинки! Над головой нависали странные большие здания, возвышаясь, словно гигантские муравейники. Рядом с ними я был не больше муравья. У птиц — гнёзда, у белок — дупла, а у людей? Это было ни на что не похоже, и, конечно, раньше я такого не видел.

По глупости я дёрнул ручку одного из зданий. Закрыто. Что это за дом, если в него нельзя зайти? Я снова и снова дёргал ручку, пока не понял: бесполезно. Но в памяти всплыла фраза:

«Стучитесь, и отворяно будет вам» — Видимо, никто не собирался мне открывать. Эти слова не работали...

Над головой сгущалась ночь. Птицы парили высоко над землёй — так же, как когда‑то парил я. Они казались такими свободными, а я будто оказался заперт. Я стоял, запрокинув голову, и не мог оторвать взгляда от неба.

— Эй ты там внизу! Кыш отсюда! Понаприходят тут всякие... Ты тут не живешь! Проваливай! — крикнула женщина из окна. Я не хотел бы повторять её слова вам дословно и обойдусь этим отрывком, так как после этого она произнесла много слов.

Мне было почти безразлично: на небесах я никогда не слышал таких слов, и их значение оставалось для меня чужим. Но настроение женщины я понял сразу, тогда когда она окатила меня ледяной водой, высунувшись из оконной старой рамки...

Инстинктивно я потянул ладонь к спине. Она была совсем худой: позвонки выпирали из‑под кожи, будто одно неловкое движение — и они и впрямь окажутся снаружи. Крыльев, которые стоило прятать от воды, за спиной не оказалось.

Разочарование накрыло меня волной. Это была первая настоящая грусть и тоска от потери. Ледяная вода казалась невыносимой — не хуже острых камней на асфальте.

Зачем она так со мной поступила? Разве я сделал ей что-то плохое? Женщина гнала меня от этого странного дома, словно я был каким-то чертенком.

В тоске я опустил голову и вдруг увидел себя в отражении остатков воды на земле: худощавое длинное лицо, копна светлых кудрей, достававших до тонких плеч… Я был жалок.

Колени подкосились, и я медленно опустился на землю, дрожа. Рефлекторно я сжал губы в тонкую линию, а к глазам подступила странная жидкость — вода? Дождь? Я не знал названия этому явлению. Но именно с ним я и провёл всю свою ночь , рука об руку...

***

Что-то мешало глазам — не солнце, а что-то грубее, резче, будто царапало глаза изнутри. Солнце ещё не взошло, но мысль всё равно пришла сквозь сонное забвенье : сколько этот свет на меня светит?

Я уже умел управляться с мыслями, и это радовало. Но почему сейчас я не подумал о самом главном? Кто этот светильщик? Почему он светит?

Осушенные губы приоткрылись. Я попытался глубоко вдохнуть, чтобы выдавить хоть слово:

— Кто здесь? Почему вы на меня светите?

Едва успел договорить, как меня перебили.

— Почему я свечу? — голос был торопливым, неприятным, как скрежет по стеклу. Не дав мне и слова вставить, незнакомец бросил: — А почему вы лежите тут?

Я замер в недоумении. Кто-то загнал мой разум в тупик. Сонно, раздражённо… Я оттолкнул от лица странный предмет, который мне мешал.

— Подождите! — пробормотал я себе под нос, будто споря с самим собой. — Я первый задал вопрос…

— О, пожалуйста! — слащавый голос снова оборвал меня. Какая бестактность… Хотя что говорить о такте, когда я лежу на пороге чужого дома, будто выброшенный хлам, а не бывший ангел , на задании ! Судя по всему, меня сюда кто-то перетащил.

— Ну нет же! — вырвалось у меня. — Вы несёте чушь!

Человек передо мной медленно улыбнулся, едва шевеля тонкими бледными губами и обнажая ряд белёсых зубов.

— Я хотел просто спросить: вы бездомный?

— Бездомный?.. — эхо отозвалось в голове. Ах да… Я не нашёл себе дома. Забыл о необходимости. Нахождение в теле человека давалось всё труднее, и так хотелось отказаться, вернуться назад, в свои обители. — У меня нет дома, — ответил я коротко, надеясь, что на этом всё закончится.

Но он не собирался уходить. Его присутствие давило, как туча на солнце.

— Как мне с вами повезло! — слишком радостно прощебетал он, и от этой фальши в груди шевельнулось раздражение.

Прежде чем я успел возразить, он неожиданно схватил меня за щёки. Пальцы оказались неожиданно тёплыми. Мои губы сложились в нелепый утиный клюв, и я не успел даже возмутиться. Затем он сунул в карман брюк какой-то металлический предмет — быстрый, незаметный жест, будто этого светящегося предмета не было!

— Повезло! Очень повезло! Счастливчик вы мой! — он сжал мои щёки чуть крепче, и в этой чрезмерной фамильярности я вдруг уловил странную злобу.

— Представить не можете, насколько я рад! — продолжал он, переполненный эмоциями, сыпал словами, как бисером. — Господи, меня просто распирает, прежде чем скажу!

Он отпустил щёки и вместо них схватил меня за плечи, растирая их, словно мы были старыми знакомыми.

— Встаньте, встаньте же, ради всего святого! — он потянул меня вверх, и я, худощавый и вялый, послушно поднялся.

— Вы бездомны, а значит, абсолютно нищи. У вас нет крыши над головой, а у меня есть! Я готов вас приютить!

Обращался он со мной так, будто мы уже сто лет друг друга знаем, и эта наглая близость выводила из себя. Раньше, будучи ангелом, я не знал злости, но эта особа будила её с пугающей лёгкостью.

— Приютите? — холодно ответил я, почти с вызовом.

— Конечно, конечно, друг мой! — просиял он. — Только… не хмурьтесь! Я к вам с добром!

— С добром, — повторил я про себя, не веря ни единому слову.

— Работа, — выпалил он, изогнув тонкую бровь. — У меня к вам есть работа. Вам ведь нужны деньги, верно?

Зелёные бумажки. Я видел их, но зачем они мне? И всё же, если он спрашивает, значит, они здесь важны.

— Д-да? — неуверенно протянул я.

— Ну вот же! — возликовал он, резко кивнув так, что его светлые локоны взметнулись. — Вам нужно всего лишь понаблюдать за одним человеком. Познакомьтесь с ним, присмотритесь… а потом приведите ко мне. За это я дам вам крышу над головой.

— я обаятельно всё вам объясню... Только согласитесь...я в вас уверен!

Когда он закончил свою торопливую речь, я съёжился. Предложение было странным, но в нём таился шанс. Мне и так было велено наблюдать за людьми, а теперь ещё и дом… Пусть и с условиями. Правда, условия эти были будто с дурным подвохом.

— Хорошо,хорошо — произнёс я дважды, будто давая себе пару минут на раздумье. — Но простите… я не знаю ни вашего имени, ни того, с кем мне предстоит знакомиться.

Он замер, и тишина между нами стала густой, почти осязаемой. Тёмные небеса за его спиной нависали, как обещание беды. Он пришёл рано, когда город ещё спал, и знал обо мне... Может это он перетащил меня? Насколько может быть силен один только человек?

Вдруг он резко моргнул, будто сбрасывая мои навождения.

— Ильяс, — наконец ответил он. — Меня зовут Ильяс.

А про того человека он так и не сказал. Я не стал спрашивать дважды: Ильяс был мне нужен, как и я ему, в этой дыре, куда я угодил.

***

Всю дорогу мне казалось странным не только поведение моего нового знакомого — странной была сама дорога. На ней не было ни души. По моей логике, если все дома — это муравейники, в них должны быть муравьи. Но дороги оставались пустынными. Темнота обволакивала наши фигуры, а тучи над головами сгущались, не пропуская ни капли света от солнца, будто скрытого под лапами великанов.

Я шёл рядом с Ильясом, и мои ноги по-прежнему оставались голыми. Мой спутник молчал, будто ничего не замечал.

— Ничего, если мои ноги голы? — смущённо спросил я.

Собеседник лишь хмыкнул и дёрнул плечами: — Сначала одним, потом другим...

— Ну и что? Для меня это не имеет значения, только если вам больно... Больно?

Я впал в ступор. Раньше я мучился от боли, а теперь всё было наоборот. Может, ноги настолько изувечены, что уже ничего не чувствуют? Я незаметно опустил голову. То, что предстало перед глазами, заставило меня замереть: мои ноги были чисты и сияли, словно отлитые из серебра.

Я молчал, пытаясь прийти в себя. Что за магия? Я, будучи ангелом, знал о ведьмах, но всё привык связывать с проделками дьявола. В какой-то момент я вдруг осознал, что иду один. Испугавшись, я резко остановился, щурил глаза и отбрасывал пряди волос с лица, пытаясь разглядеть его. Всё вокруг было не просто тёмным — оно словно затянулось туманной пеленой.

Ильяс стоял посреди улицы. Заметив мой испуг, он хлопнул в ладоши, а затем потёр их друг о друга, будто гася невидимый огонь. И рассмеялся:

— Испугались, друг мой? Ох, как же вы невнимательны!

Он сделал пару шагов и быстро поравнялся со мной. Его ноги казались почти неестественно длинными. Я всмотрелся в него пристальнее.

Ильяс был высоким — юношей или уже мужчиной, я пока не мог определить. Он был одет недурно и на фоне мрачного города выглядел излишне опрятным: белая свободная рубашка с закатанными до локтей рукавами, чёрные брюки, на вид самые обычные, и тёмные туфли, отполированные до блеска. Чувство стыда, уже знакомое мне, снова накрыло с головой. Он был так красив, так ухожен… А я — всего лишь проходяга, подобранный с улицы...

— Друг мой! Ну что же вы так на меня смотрите? Неужели видите во мне что-то дурное? Не молчите же! Я что, посмел смутить вас?

Он наклонился надо мной, словно хищная птица, и его высокая худощавая фигура закрыла весь вид на дорогу впереди. Он ждал ответа, округлив свои большие голубые глаза. Я не мог вымолвить ни слова: этот человек был до жути странным — он лишал меня дара речи, как и при нашей первой встрече. Мысли путались, будто я застрял, как мошка, в паутине огромного паука.

— Что же, молчите? Тогда и бог с этим! Я слишком эмоционален! — Ильяс приложил костяшки пальцев ко лбу.

— Я вас… — драматизировал он, будто разыгрывал сцену. — Чувствую! Вот здесь, в сердце!

Он хотел было взять меня за руку, но я отпрянул. Мои глаза, наверное, были широко раскрыты и полны страха. Погода окончательно разыгралась, но солнце так и не взошло, хотя я был уверен: сейчас полдень. Я не мог свалить всю вину на этого человека. Может, он и правда просто немного безумен от природы? Или это такой способ подружиться?

Его глаза неестественно вспыхнули, а голова склонилась чуть набок. Я ведь отшатнулся не на шаг, а на целых три.

— Прошу прощения… Я не ожидал от вас… — пробормотал я, с трудом подбирая слова, будто пробовал их на вкус.

Но Ильяс оборвал мои неуклюжие оправдания:

— Должно быть, это мне стоит извиниться. Я вёл себя слишком импульсивно, правда? — в его голосе звучала какая-то натянутая доброта, словно он ее притягивал к себе за уши.

— Может быть… — я постарался смягчить тон, не желая его обидеть, и поспешил сменить тему: — Мы ведь, насколько я помню, идём к вам. Пойдёмте дальше. И… я хотел бы задать пару вопросов.

Едва я это произнёс, как его румяное, чуть смуглое личико озарилось счастливой улыбкой, Ильяс поправил закатанные рукава.

— Конечно! Конечно, друг мой... Я на все отвечу, будьте уверены...

Мы шли мучительно медленно — Ильяс будто издевался. Ноги не болели, но в его компании мне было по-настоящему страшно.

Я то и дело глотал слюну, собираясь задать те самые вопросы, которые обещал ему ранние. Но слова не шли, а ему, казалось, это было только на руку. Он молчал, будто ничего не произошло. Ни одна эмоция не коснулась его лица — оно оставалось поразительно спокойным. Хотя раньше он знакомился со мной довольно эмоционально… Просто взял с собой, когда я валялся на мокром, холодном асфальте. Я об этом забыл. Наверное, я слишком добр. Мы ведь даже не друзья — просто коллеги.

Преодолевая серые, однообразные дороги, я вдруг почувствовал ногой выступ.

— Это дом? — пробормотал я неуверенно, слегка захрипев и кашлянув. Чёртова слюна…

Ответ не заставил себя ждать — он прозвучал так, будто Ильяс специально ждал этого вопроса:

— Этот, этот! Проходите!

Спутник потянул меня за руку, крепко сжав мою ладонь. Мы несколько раз споткнулись — оба, но он будто не замечал.

Так я впервые оказался внутри. В этом странном бетонном ящике, на который раньше смотрел с любопытством и даже какой-то мечтательность... Здесь было убрано, полы сияли. Ильяс аккуратно снимал обувь, а я бесцеремонно прошёл прямо в зал, пока он возился со шнурками туфель.

Я ступал по дому, скованный нервным напряжением. Дрожащая рука зависла над ручкой одной дверцы... Из‑за ее щелки пробивался приглушённый свет. Свеча? Не думал, что кто-то ещё ими пользуется.

Темнота давила там где стоял я. Ильяс, как назло, всё не появлялся. Что за чертовщина… Рука тряслась, губу я невольно закусил — почти до крови от волнения .И только я потянулся стереть выступившую каплю…

Бац! Дверь резко ударила меня в лоб, а следом в глаза ударил свет. В ушах зазвенел чужой, незнакомый голосок. Боль тут же забылась.

— Ой! Господи! — тонкая рука коснулась моего плеча. — Вам очень больно? Я… я не хотела! — торопливо оправдывалась девушка, похожая на хрупкую куколку.

Я таращился на неё, будто видел нечто нереальное... Наверное, со стороны это выглядело ужасно. Да и что тут скажешь, если все слова вдруг выветрились из головы, выбитые тем самым косяком, за который я цеплялся.

— Совсем голову отшибло! — она суетилась передо мной, не зная, куда деть руки. Потом осторожно взяла меня за плечо и повела в комнату. Я опирался на её хрупкую фигуру, словно серьёзно раненый. А может, мне просто хотелось почувствовать хоть какое-то знакомое тепло, по которому я так скучал?

— Вот… Смотрите! Я рисовала! — она порхала по комнате, словно бабочка. Я не слушал, но видел: она сунула мне прямо в руки лист бумаги. На нём — природа, лебеди, девушка… или просто статуя.

Я сжал дрожащими пальцами лист, боясь надавить слишком сильно, будто от этого рисунок мог смазаться ибо порваться . А она смотрела на меня своими медово-зелёными глазами, хлопая длинными ресницами. Моё молчание её пугало.

— Вижу! — наконец выдавил я из себя.

— Ах, слава богу, видите! А вдруг ослепли! — она пыталась шутить, скрывая волнение, и уголки моих губ едва заметно дрогнули. Впервые в этой мрачной преисподней я встретил что-то по-настоящему чистое.

— Вы… вы сильно испугались меня? — спросил я, привстав с кровати, и услышал в ответ лёгкое:

— Ерунда!

— Ерунда? — брови сами поползли вверх. Девушка тем временем суетилась у миниатюрных полочек с красками.

— Не задавайте глупых вопросов! — отмахнулась она. В её руках мелькнуло что-то белое и пушистое — будто кусочек облака.

— Щиплет! — я дёрнулся: она приложила это к моей губе.

— Откуда у вас кусочек облака?!

Она лишь рассмеялась над моими нелепыми словами.

— Вата! — произнесла она по слогам. Я скосил глаза, а она гордо показывала мне этот маленький комок, словно возясь с малышом.

— Ага… Вата! — повторил я за ней, снова вызвав улыбку на её тёмно-алых губах. Такие большие… А у меня губы тонкие, сухие, как пустыня, а её — гладкие, словно стекло.

— Красиво! — рассеянно пробормотал я, сам не понимая, что имею в виду.

— Что красиво? — её вопрос прозвучал неожиданно прямо и поразил меня.

— Ничего! Вата! Вот эта вата! — выпалил я непривычно громко и вдруг сам сжал в кулаке вату, на которой проступила багряная жидкость , стёртая с моей губы. Пальцы побелели от напряжения.

— Оставьте! — она подошла ближе, пытаясь забрать у меня этот нелепый предмет. — Она совсем грязная.

Я резко вскочил, подняв руку вверх:

— Она не грязная!

Её рука потянулась вслед за моей, и вдруг она тихо ахнула:

— Боже! — мысль обожгла меня: я снова сделал что-то глупое, снова всё испортил. Я поспешил извиниться, разжимая кулак и опуская руку. Но в ответ не услышал ни слова. Она обижена? Или испугана? Может быть все вместе!?

Я проследил за её взглядом. Она вовсе не смотрела на меня — будто меня здесь и не было.

— Милая! — прошептал я. Ватка выпала из моей руки еще давно , тихо, незаметно упала на пол. Я же сейчас протянул вторую руку и осторожно коснулся её маленькой ладони.

— Вы обиделись?

Она слегка покачала головой: «Тс…» — и этот тихий звук поразил меня сильнее любых слов. Я замер, не зная, что делать дальше.

— Оно смотрит на нас… Я всегда это чувствовала, — прошептала она, и по её телу пробежала дрожь. Рука слегка подрагивала, вторя ее обострившемуся страху.

— Тут никого нет…

— Тише! Я же сказала…

Я не стал спорить. Просто слушал. В голове роились мысли: наверное, она имеет в виду Ильяса. Он ведь остался у порога, когда я ушёл. Может, он всё слышал и теперь стоит там, наблюдает… Я пытался себя успокоить, но она вдруг резко отвернулась, будто видела то что не вижу я , двумя своими глазами! Я почувствовал, как она тянет меня за руку, стараясь прикрыть лицо запястьями.

— Глупо, глупо, глупо! — шептала она, щурясь.

Кровь стыла в жилах. Что мне делать? Я постарался мягко развернуть её к себе.

— Ничего не глупо… Милая моя… Вам просто, вероятно, показалось?

Я пытался звучать спокойно, но сам не понимал, как к ней обращаться — на «ты» или на «вы». Со мной никогда такого не случалось.

Она молчала, застыв в моих руках, и смотрела сквозь меня, в одну точку. Я осторожно притянул её к себе, полу—обнял. Мой нос уткнулся в её белоснежные локоны, в которых мерцали едва заметные золотые отблески свечи, словно волны солнечного света , прогнившие в городской системе. Почему именно она? Почему же страдала эта душенька..

***

Я сжимал её белое, маленькое тело, гладил дрожащие плечики.

— Милая… — просипел я в темноту. — Ничего не бойтесь.

Она медленно подняла голову ко мне, так что мне пришлось оторваться от ее мягких локонов, она сощурила свои большие глазки. Что-то кольнуло в сердце. Вокруг была тьма, и только отблеск свечи дрожал на стенах. Её лицо казалось фарфоровым. Я сглотнул — ком встал в горле. Пальцы, подрагивая, поднялись к её щекам, к этому неестественному румянцу.

— Никого не может быть. Я рядом.

Мои грубоватые пальцы скользили по гладкой коже, будто я пытался заглянуть ей в душу. Губы её были приоткрыты, она шептала что-то себе под нос, апатично... Игнорируя меня.

— Прекратите! Пожалуйста! — вскрикнул я, не в силах выносить это гнетущее напряжение, не мог вынести именно ее страданье. Голова кружилась от запаха воска — будто я стоял в церкви. Но не в настоящей, а в какой-то неправильной, где всё было не так как должно быть.

Шорх… Шорх…

По полу раздались медленные шаги, половицы тихо скрипели под тяжестью шагов. В проёме показались тонкие, до боли знакомые пальцы. Потом — улыбка.

Ильяс.

— Вижу, вижу… Вы познакомились, — его тонкие губы расползлись в неприятной улыбке. Я видел каждую морщинку, каждую неровность на его лице — словно смотрел на восковую фигуру.

Я отпустил щёки девушки.

— Познакомились, — тихо солгал я, хотя даже не знал её имени.

— Вы так быстро ушли… Я ничего не успел вам сказать.

— Не говорите. Давайте помолчим, — выдохнул я.

Я отошёл от напряженной дамы, закрыл уши ладонями и повернулся ко всему спиной. Дыхание участилось. Страх покатился по венам, сворачиваясь в животе неприятными узелками.

— Молчать? Что же вы… — фигура Ильяса скользнула по комнате. Его ладони легли мне на плечи, он наклонился сзади, попытался убрать хотя бы одну ладонь от уха. Мои зрачки метнулись к нему. Эта застывшая улыбка…

Он снова заговорил, и голос его резал слух.

— Мы говорили о работе…

— Ничего мы не говорили! — сорвался я.

Ильяс прислонил висок к моему.

— Друг мой… Друг мой милый… Тише. Не говорили. А я скажу вам сейчас. Пойдёмте. Кухня чиста.

Его тонкие пальцы скользнули по моей одежде, потом снова легли на плечи, лишая меня ориентира. Я молчал, бросив короткий взгляд на девушку. Мне было стыдно: я сорвался на неё, сказал слишком много. «Может, она бесновата?» — эта мысль вцепилась в сознание, как клещ. Ильяс почти вытолкал меня из маленькой комнаты, но я не мог забыть её больших глаз, бегающих по тёмной комнате, её дрожь и тот мягкий шёпот...

На кухне меня усадили за стол, словно тряпичную куклу. Ильяс вальяжно расхаживал, кривлялся — всегда ли он так себя ведёт?

— Ильяс, — тихо спросил я, — эта дама…

Меня тут же перебили.

— Сестра одного мужчины.

— Какого мужчины? — я нахмурился.

— Мужчи́ны, — ласково протянул он, сощурив глаза и нависая надо мной.

— Вы… Вы давно с ним знакомы?

— Давно, — Ильяс склонил голову набок.

Тишина повисла в воздухе.

—Осталась одна,бедняжка...

— Вы сказали — брат… — начал я снова.

Ильяс тихо хмыкнул, шмыгнул носом и прошёл к столику с чайником.

— Чаю? — спросил он, явно пытаясь отвлечь меня.

Я видел это. Чувствовал , он хочет что то от меня утаить. Кулаки сжались, готовые сорваться и ударить в это бесстрастное лицо.

— Благодарю, нет.

Но он всё равно начал кипятить воду. Ну не змей ли…

Только мигающая лампа нарушала тишину. Старая, грязная, местами подбитая.

— Пожалуй, я вернусь к ней, — сказал я.

Ильяс резко осекся.

— Не пойдёте. И больше некогда не придёте туда...

— Почему? Скажите же! — выдохнул я, словно маленький мальчик перед родителем.

Ильясу не нравились мои расспросы. Он любил задавать вопросы сам. Выпрямился, поправил закатанные рукава.

— Она больна. Что с неё взять?

Его слова ударили по сердцу.

— Лечили?

— Там нечего лечить, — сощурил глаза Ильяс.

Напряжение повисло в воздухе. Это не моё дело… Но разве можно так говорить о человеке? О таком хорошем .. Милом человеке...

— В церковь? — тихо выдавил я. — Вера… Она поможет, Бог не бросит больного.

Ильяс молчал. Лампа почти потухла. Он разлил кипяток в стеклянные чаши. Дым клубился у его лица, скрывая нахальные глазёнки.

— Вы верите? — окинул он меня взглядом, засыпая заварку — сначала в одну чашку, потом в другую.

— Конечно, — ответил я, не смея выдать свою истинную сущность. Как можно пойти против Бога?

— Жаль вас, милый, — произнёс Ильяс, ставя кружку на стол.

— Он вам не помощник.

— Вздор, Ильяс! — я приподнялся.

— Сядьте же, — он надавил на моё плечо, проходя к столу.

— От Бога ли болезнь моей девочки? — вырвалось у него.

Я растерялся от вопроса и снова сел.

— Может, это дар свыше… Всевидение… — предположил я.

Ильяс усмехнулся.

— Дар мучения? Вот в этом Бог? В страданиях?

— Вы очерняете! — вспыхнул я. — Как вы смеете так говорить?!

— Очерняю… — отозвался он, повторяя мои слова, и поставил на стол маленькую пиалушку с чем-то блестящим внутри.

— В кого тогда вы верите? — спросил я.

— В себя, — медленно ответил Ильяс, садясь напротив и кладя руки на стол.

— Можно ли так? Вы же человек! — я поспешно поправил себя чтобы не вызвать лишние вопросы — Бог — это Бог, человек — это человек. Разные чаши весов.

— Бог был человеком, — поправил меня Ильяс, отпивая чай с лёгким хлюпаньем. — Пейте, остынет.

Я не ответил. Я всегда, будучи ангелом, служил по одному кодексу и никогда не позволял себе подобных мыслей. Этот странный монолог о человекобоге не укладывался в моей голове. Я сцепил руки в замок под столом, глядя прямо на собеседника.

— К чему клоните?

— Человекобог, милый мой юноша, — театрально махнул рукой Ильяс. — Мысль о своеволии. Не слышали?

Я поднял бровь.

— Об этом писали поэты, философы… — не унимался он, отставляя кружку. — Один герой перевернул всю мою жизнь. Показал правду. Нашёл доказательства.

— Может, ваш герой ошибся? В чём его доказательства?

— Высший акт своеволия! — воскликнул Ильяс, и я невольно втянул голову в плечи. — Убить себя. Победить страх.

— Прекратите! — резко оборвал я.

— О, вы не понимаете! — снова завёлся он. — Доказательство! Если Бога нет, мы — боги!

— Вы сумасшедший! — вырвалось у меня. Ильяс не слышал — он был в своём бреду. Я потёр переносицу. Чай остывал, дым рассеивался, и вместе с ним таяла моя вера в людей. Что же происходит?

Я встал, резко и, возможно сказал нечто обидное, но после всего пережитого мне было плохо.

— Бросьте эту чушь, Ильяс. Будьте просто человеком!

Я стоял у спинки стула, когда он вскочил так резко, что стол дрогнул и чай плеснул на столешницу.

— Так я человек! Уже! И тут же — бог! Друг мой! — он схватил мои руки, а я отталкивал его.

— Отойдите, окаянный! — голос сорвался.

Ильяс хохотал.

— Вы глупы… Как вы далеки! Вы ещё увидите! Я покажу! Но… — он тяжело дышал, глаза были широко раскрыты, белки казались красными. — Без вас… Без вас не могу.

Он скользил пальцами по моим кудрявым волосам.

— Бездомный… — шептал он одержимо. — Бездомный и неповинный. Жалкий. Без вас моя теория — ноль. Мой план…

— План? — выдохнул я.

— План, друг мой, милый… — прошептал он мне в ухо, словно змей-искуситель в Эдемовом саду. — Я докажу своё всесилие с вашей помощью.

— А если… — начал было я.

— Выбора нет. Вы уже согласились, — ласково и покорно проговорил он.

Я ждал хоть какого-то намёка на план. Всё это казалось сомнительным как и во время первой встречи...

— Друг мой, верующий… Я докажу, что я сильнее его бога. Он почувствует это.

— Убьёте? — спросил я.

Молчание. Он просто таращился на меня. Я попытался отстраниться, но Ильяс толкнул меня к стене.

— Нет, нет… Я же сказал…

— Я не стану убийцей в ваших руках! — голос дрожал. Я поднял голову, чтобы не столкнуться с ним носами.

— Ещё какой… Вы сами совершите своеволие. Вы станете правоимеющим, — шептал он, протягивая руку к моей щеке.

Тогда я решился — и укусил его пальцы.

Ильяс вдавил моё лицо в стену.

— Хотите, чтобы это было с вами? Я и вас не пожалею. Будьте уверены. Мой план не будет испорчен из-за жалкого человека.

Моя щека прижималась к холодной стене, с губы текла слюна, я не мог сомкнуть рот. Придётся… Играть по его правилам.

— Я понял! — неразборчиво прохрипел я.

Ильяс наклонился ближе.

— Согласны? — дрожащим от возбуждения голосом спросил он, обдавая мою щёку дыханием.

Я нервно кивал, прижатый к стене, без единого плана, как загнанный зверь. Я был всего лишь… человек , не бог... Не ангел... Жалкий человек ...