Бого. Книга 2 Высшее благо

Глава 1 Мария

Девушка сидела у окна ресторана и ждала Константина. Она чувствовала себя уставшей. Провела на этой планете уже два года, и оставалось ещё чуть меньше половины этого срока. Сегодня годовщина дня, когда Маша появилась в семье Кань. Девушка почти не вспоминала Землю — её жизнь там была далеко не безоблачна, и ни по чему она там не тосковала, ни по людям, ни по мечтам.

Она достаточно легко, даже с некоторой радостью, приняла изменения в своей жизни. Это было как возможность начать жизнь заново, с чистого листа, без страха, что прошлое догонит её и накроет. Здесь нет прошлого, только настоящее, а после прочтения «Истории» появилось ещё и будущее. Перспектива смерти и передачи души её нисколько не испугала, скорее заинтриговала и… вдохновила.

Маша вначале попала к Лэйле. Они познакомились на рынке. Это было так просто, легко. Никогда в прошлой жизни ей не было легко. С Земли она привезла страх и недоверие, звериные повадки. Они позволили ей выжить на корабле по дороге. А это удалось не всем. Смутно, но она помнила это. Серые клочья таких далёких воспоминаний…

…Холодный металлический загон. Ей достался угловой, самый дальний. На ноге две цепи, припаянные к углу закутка. Тонкие, лёгкие, но крепкие. На щиколотке — толстый кожаный обруч. Вот он — тяжёлый, грубый. В другом углу — дыра в полу, маленькая, диаметром в две руки. Нужник.

Еда — два раза в день. Ящероподобное существо, гремя железной тележкой, неспешно обходило пленников и, чуть щерясь, с оттягом кидало черпак липкой безвкусной серой массы в тарелки. Другим черпаком плескало в подставленную кружку воду. Иногда — мимо. Наверно, специально. Тогда весь день — без питьевой воды.

Для сна — матрас, подушка и плед из непонятного тёплого, мягкого материала. Как надувные, но плотные. Водоотталкивающие.

С какой-то периодичностью с потолка проливался тяжёлый и холодный душ. Тридцать секунд. Она считала. Но пить эту воду нельзя. Горькая. Она слышала, как кто-то в соседних загонах рискнул, потом долго кашлял, задыхаясь, а потом затихал. Навсегда.

Им не давали запаршиветь, кормили, обогревали помещение, но люди всё равно умирали. Трупы убирали. Но зал наполнялся вонью быстрее, чем её успевали смыть. Этот запах безнадёжности и страха источали сами стены. Некоторые сходили с ума. Выли, кричали, что-то бормотали и пытались напасть на кормившего их ящера.

Сосед Марии. Странный мужик. Крепкий был, наверно, на Земле. Он перегрыз кожаный обруч на ноге — она слышала, как он ругался, когда выпал зуб, — и напал. Получил грязным черпаком по голове. Два раза. И затих.

Мария поёжилась. Она спрашивала, но большинство ничего не помнило о дороге сюда. Шёл по улице, потом бах — и открыл глаза уже в кровати своего нового дома. «Счастливчики», — грустно улыбнулась себе.

Лэйла познакомила её с другими землянами. Здесь она нашла единомышленников и очень быстро развивалась. Но однажды всё изменилось. Она хорошо помнила тот день.

…Тёплый летний вечер. Все погрузились в медитацию. В комнате было тепло и уютно. Густой, чуть влажный воздух наполнялся приятным ароматом заваренных Лэйлой трав. Где-то на краю сознания теплился огонёк большой свечи — её зажгли в помощь для погружения. Клубы аромата, огонёк — всё двигалось в такт дыханию людей: плавного, глубокого и ритмичного, как музыка.

Из состояния Марию вывело прикосновение к плечу: это была Лэйла. Хозяйка дома жестом позвала её выйти. Они вышли, прошли в сад и сели на скамейку под деревом. Деревянная скамья была ещё тёплой от дневного солнца, но в воздухе уже чувствовалась вечерняя прохлада. Где-то в кустах стрекотали сверчки, а ветер доносил тяжёлый, пьянящий аромат цветущих роз. Девушка была удивлена и заинтригована: что могло заставить Лэйлу оставить собрание и позвать её сюда, втайне от всех. Почему её губы плотно сжаты, а между бровей легла складка?

— Мария, — начала женщина и пристально посмотрела на девушку. — Ты делаешь большие успехи, у тебя всё прекрасно получается…

— Да, — кивнула Мария, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Я чувствую себя такой цельной, наполненной светом любви, что иногда боюсь его расплескать.

— Да, — Лэйла кивнула, но в глазах оставалась тревога. — И это тоже. Я долго думала, стоит ли просить тебя об этом, но мне кажется — ты справишься.

— Говорите, я сделаю всё, что могу, — выдохнула Мария, сжимая кулаки от волнения. Она была потрясена, что ей хотят доверить что-то важное и сложное, она чувствовала себя готовой ко всему…

Мария вздохнула, сплела пальцы рук в один кулак и поднесла к губам. «Я была готова ко всему, но не к тому, что предложила мне Лэйла», — с грустью думала она.

За окном стемнело от набежавшей тучи. Первые капли ударили в стекло — тяжёлые, редкие, с глухим стуком. Мария проводила взглядом одну из них: она медленно поползла вниз, оставляя за собой мутный след. От двери потянуло сыростью и озоном — предвестниками ливня. Обернулась. Незнакомый тартарианец заскочил в ресторан и, замахав рукой, устремился к группе друзей в дальнем углу. Хмурясь, Маша вновь повернулась к окну. Она волновалась: успеет ли Костя до дождя прийти, он никогда не брал зонт.

…— Понимаешь, ты пришла к нам сразу, и… всё замечательно, — продолжила Лэйла, не отводя взгляда. — Но в городе, кроме нашего, есть и другие… собрания людей. И, конечно, не все разделяют наши взгляды на отношения людей и тартарианцев.

Маша кивнула, всё ещё не понимая, что требуется от неё, от простой девушки, пусть и весьма просветлённой.

— Каждый человек, оказавшись здесь, в определённый момент встаёт перед выбором: какую душу он хочет отдать тартарианцам — светлую, сильную и чистую, как выбираем мы, или… тёмную и непригодную, то есть просто умереть, не дав маленькому аборигену шанса на жизнь.

Мария продолжала кивать и начинала хмуриться, представляя этих ужасных людей.

— Иногда люди попадают в такие группы, и им там хорошо — это их выбор, пусть так. Но иногда это не их путь — они там страдают…

— Так надо их забрать к нам! — предложила Мария.

— Да, вот именно. Но как?

Девушка задумалась, ища варианты, а Лэйла продолжила.

— Мы отправляем в такие группы кого-то из нашего собрания. Он становится там своим, наблюдает и ищет таких, приводит их сюда.

— Тяжёлая миссия, — Маша покачала головой, представив эту тяжесть.

— Да, очень, — наставница вздохнула, собираясь с мыслями. — И я хочу просить тебя стать таким человеком.

Мария не сразу поняла смысл услышанного, а когда поняла — нахмурилась. В саду стрекотали какие-то ночные сверчки, шелестели деревья и опьяняюще пахло цветущими розами. Вечер был чудесный, но девушка этого уже не замечала — она погрузилась в размышления.

Перспектива оказаться в окружении людей с чуждыми и даже противными ей убеждениями ужасала её. С другой стороны, среди них могли быть те, кому она могла помочь. Марии тогда казалось, что она настолько сильна и чиста в душе, а наставница верит в неё и доверяет ей, что подумала: «Я справлюсь, у меня получится!» Выпрямилась:

— Я согласна…

«Дура, надо было тогда отказаться!» — обругала себя Мария мысленно, глядя на стекающие капли. Дождь был не сильный, но Костя ещё не пришёл, а у него, конечно, нет зонта.

…Они ещё некоторое время сидели в саду, обсуждая детали. Лэйла объяснила, что к «Отвергающим» её приведёт тот, кто работает сейчас, но его время перерождения подходит, и ему нужно успеть вернуть утраченный свет души. Рассказала, как определить тех, кому нужна помощь Марии, и как это сделать, не вызывая подозрений у «Отвергающих».

Маша внимательно слушала и трепетала от внутреннего восторга. Миссия — такая важная и сложная — и ей, а не кому-то другому доверили её! Сама себе она казалась шпионом — подобно Штирлицу из «Семнадцати мгновений весны» (ей нравился этот фильм). В конце Лэйла добавила:

— Ты, конечно, понимаешь, что больше не сможешь посещать наши встречи. Но ты всегда можешь прийти ко мне.

Маша внутренне замерла: об этом она не подумала. Совсем не подумала.

— И ты всегда можешь отказаться, — закончила женщина, беря девушку за плечо.

Они вернулись в комнату. Медитация ещё не закончилась, так что их отсутствия никто не заметил — по крайней мере, никто не подал виду, что заметил.

В тот вечер она уходила последней. На прощание Лэйла крепко обняла и долго не отпускала…

За окном мелькнул знакомый силуэт. Костя перепрыгнул ручеёк и вошёл в ресторан. Стряхнув капли с волос, помахал Марии рукой и, сделав поясняющий жест, ушёл в боковой коридор, туда, где располагались мужская и дамская комнаты. Через некоторое время вернулся к столику с просушенной головой и одеждой — только сандалии оставляли на каменном полу тёмные мокрые пятна.

— Привет, — улыбнулся Костя, отряхивая последние капли с рук.

Маша улыбнулась в ответ. С каждой их встречей он менялся, становился всё сильнее и прекрасней. Она наблюдала это с тоской и надеждой. Она тосковала по этому ощущению тепла и света внутри — тосковала до зубовного скрежета и беззвучного воя в подушку по ночам — и надеялась, что однажды всё вернётся и будет даже лучше, ибо теперь она знала этому цену — точнее, бесценность этого.

За обедом Костя рассказал о вечере «Волков» — и притчу, конечно, тоже рассказал.

— Маш, я понимаю, что «Отвергающие» — это твой выбор, но ты всегда можешь его изменить, ты всегда можешь…

— Я знаю, — Мария перебила его, резко дёрнув плечом.

Он пытался ещё что-то говорить о борьбе, что идёт в душе каждого ежедневно, но она опять оборвала его. «Да что ты знаешь об этой борьбе!» — хотелось ей крикнуть, кинуть ему в лицо салфетку… и всё рассказать, излить свою боль и тоску. Но она сдержалась, надела маску ехидности и спросила:

— Ну и как твои волки? Много интересного тебе рассказали?

Костя разочарованно посмотрел на неё и пожал плечами, отводя взгляд:

— Это было непросто, и местами крайне неприятно. Но местами очень даже…

Мария не могла вынести этот его разочарованный взгляд и тон. Она любила его. Не абстрактной общечеловеческой любовью, а жгуче и глубоко — так она любила только его. С первой встречи.

— Когда-нибудь я обязательно приду, — она порывисто наклонилась к нему и взяла за руку. — Может, даже скоро.

Костя замер, с надеждой посмотрел на неё и сжал кончики её пальцев.

Девушка убрала руку. Держать дольше она не могла: каждое его прикосновение пробивало её током от макушки до кончиков пальцев на ногах. Она встала:

— Извини, мне надо идти.

И, не оглядываясь, вышла из ресторана. Дождь не был проливным или холодным, но он помог ей быстро промокнуть и остудиться. Маша не стала брать магнибиль — ей на самом деле никуда особо не надо было, и поэтому она побрела под дождём в сторону дома.

…Первые встречи клуба «Отвергающих» дались ей очень тяжело. Хотелось отказаться и вернуться в тёплый и уютный дом Лэйлы. Но она стискивала зубы и продолжала. Постепенно яд убеждений нового коллектива стал проникать в душу и даже откликаться. От этого стало страшно, и она пошла за поддержкой к наставнице. Их беседа была долгой и сложной.

Лэйла понимала её страдания и даже предложила ей отказаться и заменить кем-то другим, хоть это и будет трудно. Мария отказалась… Она решила вспомнить свой земной путь и использовать этот опыт. Хоть на что-то сгодилась её прошлая жизнь — отравить настоящую. Так дело пошло легче, и вскоре она стала своей у «Отвергающих», ни на минуту не забывая о цели своего пребывания с ними. Возможно, она просто успокаивала себя этим — ведь свет её души мерк с невыносимой скоростью…

Дождь прекратился. Солнце выглянуло из-за туч, и капли на листве засверкали, как мелкие стёкла. Лавка под Марией была ещё мокрой — ткань платья промокла, холод пробрался до самого копчика, но она не двигалась. Воздух стал чистым и прозрачным, пахло сырой корой и чем-то сладким — может, поздними цветами в саду за забором. Мария провела языком по губам и почувствовала солёный привкус — то ли от слёз, то ли от дождевой воды.

Мария огляделась: она на площади перед Храмом. Это здание ей казалось уродливым, с тяжёлой энергетикой смерти. Она сидит на лавке в тени огромного дерева и смотрит на огромное неприятное здание.

Здесь земляне начинали свой путь на Тартаре. Их привозили каждые два месяца. Сколько их привозили, никто не знал. На балконе появлялось только две пары. Марии казалось, что их прибывало на планету больше, но куда исчезали остальные и как выбирали этих четверых? Ответов не было, и это терзало её — не часто, но иногда она думала об этом.

Особенно после того, как однажды, проходя мимо Храма, она упала в обморок. Это случилось, когда она ещё ходила к Лэйле и научилась чувствовать окружающую энергию. В тот раз уловила сильный поток … смерти. С тех пор Мария избегала приходить на эту площадь.

Другим непонятным для неё было — как определяется бого для малыша. Выбор бого был непостижимым таинством. Беременная подходила ко всем четверым. Иногда, и довольно часто, выбор не происходил, и тартарианская семья ждала ещё два месяца. Тартарианцы берегли своих бого — ведь второго шанса у них не будет. Потому Кань так терпеливы к ней. И Костю к ней привели поэтому — надеялись, что он поможет.

При воспоминании о Константине в животе привычно скрутило. Она уже почти этого не замечала.

…Семейство Кань вернулось с ужина у Фам и долго обсуждало их бого. Ей было неприятно их слушать: силу души они обсуждали как сочный кусок вырезки в мясной лавке — какая чудесная отбивная из него получится. И, конечно, «когда он будет готов, его обязательно надо пригласить в гости… Мари, он тебе понравится…» А она уже думала о том, что этого надо отправить к Лэйле, и немного завидовала.

Мария предупредила наставницу, и та с радостью ждала нового человека с чистой и сильной душой.

Но когда она увидела его в гостиной, в голове всё помутилось. Она не отпустит его от себя ни на шаг. И даже с каким-то злорадством поймала себя на мысли о том, как это эгоистично, а ей совсем не стыдно! Решение привести его к «Отвергающим» созрело именно в момент волны, когда Константин коснулся её души. Это было такое сладкое и болезненное ощущение, что ей захотелось зарыдать!

Сидя на лавке перед Храмом, Мария опустила голову — по щекам побежали слёзы, горячие и жгучие. Она их не вытирала — ей нравилось плакать, она слишком долго их держала, долго копила, долго запрещала.

…Лэйла спросила:

— Почему ты не привела его к нам?

— А зачем? Что вы можете дать ему? Он сильнее и чище любого из вас… Вот тёмной своей стороны он не знает — пусть увидит и её, сделает выбор. Тогда и приведу, — беззастенчиво соврала Мария.

Женщина с удивлением смотрела на девушку. Долго смотрела, но Машу этим было уже не пронять.

— Ты изменилась… Может, тебе пора вернуться?

— Нашли кем заменить? А раз нет — тогда и разговор бессмысленен, — отрезала Мария, чувствуя, как внутри всё закипает.

— Хорошо, пусть так. Я вижу, ты не хочешь его отпускать… — Лэйла прищурилась. — Обещай мне только, что когда придёт время — отпустишь.

Мария дёрнула головой и кивнула… Она не хотела даже думать о том, что время придёт.

Это были странные отношения. Они и были, и нет. Ей хотелось быть с ним настоящей и искренней, а приходилось притворяться — едкой и грубоватой, иногда даже жестокой. Запрятав поглубже свою нежность и тепло, была дерзкой и почти равнодушной.

Конечно, всё закончилось… для него. А для неё превратилось в нестерпимую муку притворства и ночной тоски. Ничто не могло заставить её забыть о нём: ни вино, ни другие мужчины…

Мария сжалась на лавке и закрыла глаза. Перед глазами промелькнули лица, пьянящие образы и вызвали нестерпимое чувство омерзения и стыда.

…А потом он не пришёл… и ещё… и ещё… И уже никогда не пришёл. Она лишилась возможности даже видеть его, слышать его, вдыхать его аромат и просто чувствовать его присутствие. Это была маленькая смерть — долгая и мучительная, как от затяжной и неизлечимой болезни.

И она решилась. Мария пришла к Лэйле и сказала, что скоро приведёт его. Женщина была искренне рада. Ещё бы! Разговор с Константином прошёл даже лучше, чем она ожидала: он сам спросил — и ей оставалось только исполнить его желание. Она отвела его туда, где когда-нибудь, когда вернётся, сможет быть рядом.

А потом он согласился видеться с ней. Сказать, что она была рада, — ничего не сказать, Мария была счастлива — даже этим… Но каждая встреча для неё было испытанием — ведь как и прежде ей приходилось надевать маску холодности и циничности.

Теперь ей, конечно, было проще — ведь за ними никто не наблюдал, и она могла позволить себе немного расслабиться и побыть чуть-чуть счастливой. Самую малость — почти незаметно для него, но так заметно для себя…

Девушка оперлась руками о лавку и закачалась. Посмотрела на промытое дождём небо и прищурилась, подставляя лицо солнцу. Потом резко провела тыльной стороной ладони по щекам, стирая соль от слёз, и продолжила смотреть, раскачиваясь, в небо. В ней зрело решение.

Глаза её засветились, губы растянулись в улыбке. Она больше не боялась. Не боялась боли, не боялась потерять его окончательно, не боялась того, что будет завтра. В груди разливалось странное, давно забытое чувство — не тепло, не свет, а что-то другое. Решимость. Холодная, чистая, как этот воздух после дождя. Мария глубоко вдохнула, чувствуя, как вместе с запахом мокрой коры и сладких цветов в неё входит новая сила. Она сделала свой выбор. Не тот, о котором просила Лэйла. Не тот, которого ждал Костя. Свой.

Она вызвала магнибиль и уехала с площади.

Глава 2 Перемены

Когда Костя пришёл на очередную встречу, его отозвала в сторону Лэйла и попросила о конфиденциальном разговоре. Удивлённый мужчина, конечно, согласился. Во время коллективной медитации она пригласила его в сад.

Они сели на лавку и, глубоко вдохнув, Лэйла начала:

— Константин, мой путь в этом теле скоро будет окончен, это вопрос нескольких недель, может, месяца. Но группа должна функционировать и дальше.

Костя кивнул, соглашаясь.

— Нужен новый лидер и место для встреч. Я прошу тебя принять эту сложную миссию на себя, — не мудрствуя лукаво, выдохнула женщина.

Мужчина был удивлён.

— Почему я? Я с вами не так давно, и… — других аргументов он пока не находил.

— Сколько тебе осталось до перевоплощения? — уточнила Лэйла, наклонив голову.

— Чуть меньше двух лет, — ответил землянин, разводя руками.

— Это очень много. Мало кто может сказать, что достиг твоего уровня за столь короткий промежуток. Более того, ты имеешь опыт пребывания и в другой группе, ты прибыл на Тартар уже почти готовым и цельным. Твоя задача в эти три года была не в том, чтобы очистить или укрепить свою душу, но твоя задача — в познании.

Именно такой — познавший — ты будешь наиболее ценен в будущем. Но тебе нужен ещё один важный опыт — лидерства, я бы даже сказала, мудрого лидерства. Именно это я тебе и предлагаю.

— Я не уверен, что готов вести за собой людей, — возразил Константин, качая головой.

— Конечно, не готов. А когда ты будешь готов, если не будешь этого делать? Ты думаешь, я — прирождённая наставница? О, мой путь был весьма непрост, и, как и ты, я сомневалась в своей способности что-то дать людям, кроме своего внутреннего света.

Твоя душа невероятно сильна, но этого недостаточно, ты можешь и должен стать чем-то большим, чем просто бого, — убеждённо говорила женщина.

Костя задумался и тихо произнёс:

— Я даже Марию не могу убедить присоединиться к нам, а вы говорите… чем-то большим, — печально качнул головой мужчина.

Лэйла улыбнулась, ободряюще:

— О Марии мы поговорим чуть позже, это тоже очень важный вопрос. Но сейчас смена наставника более актуальна, я и так откладывала это решение непростительно долго.

— Что я должен буду делать?

— Я объясню и научу. Главная твоя задача: организовать людей и вести их. Вести не сложно, когда они выбирают наш путь — им необходимо лишь своевременно указывать направление, помогать найти ответы на вопросы, поддержать, в общем, создать атмосферу, а люди сами найдут свой ритм, темп и вектор движения.

Ведь всё, что нам необходимо, уже есть в нас, надо лишь позволить этому проявиться. Организовать всё-таки сложнее, — негромко засмеялась женщина.

Костя оглянулся на дом и прислушался к мирному ритму дыхания медитирующих, а потом перевёл взгляд на дом хозяев — его не было видно за деревьями, но он точно знал, где это здание, а главное — его жильцы. Константин давно «прощупал» все окрестности — и не только, он уже большую часть города знал с точки зрения энергии душ.

— «Семья» будет собираться в моём доме? — уточнил молодой человек.

Наставница кивнула, подтверждая:

— Я тебя научу.

— А откуда появляются люди?

— А откуда ты появился? Тебя привели. Так и всех — кто-то привёл, — пояснила женщина.

— Не знаю, — продолжал сомневаться Константин. — Что я могу дать людям? Справлюсь ли я со всем этим?

— Ты справишься, конечно, и один, но… у тебя будет помощник, я бы даже сказала, помощница, — хитро улыбнулась Лэйла.

— Кто? — быстро спросил Константин, подавшись вперёд, перебирая в уме всех девушек группы. — Может, она и станет лидером, а я помогу… чем смогу.

Лэйла отрицательно качнула головой:

— Она через многое прошла, ей не до этого, да и времени у неё не так много осталось. Сейчас её здесь нет, но скоро будет. Ей ты сможешь доверять как никому другому — как себе.

Костя плотно сжал губы и задумался. Потом тихо произнёс:

— Мне нужно время.

— Оно у тебя есть, хоть и немного. Чем дольше ты думаешь, тем меньшему я успею тебя научить, — кивнула женщина.

Они вернулись к остальным.

Все следующие сутки он ходил задумчивый. Предложение Лэйлы не казалось ему заманчивым нисколько, но ответственным — чрезмерно. Вечером пришёл на свою любимую полянку и отправился на встречу с волками. Ему очень нравилось бывать здесь.

Беседа не была долгой, но честной. Чёрный просто напомнил, что Костя хотел карьеры, быть руководителем и помогать людям. Краткая инвентаризация показала: желание есть — оно никуда не делось, возможность есть — бери и реализуй. Дорогу осилит идущий.

После погружения он вернулся домой взбодренный — с принятым решением.

— Да, — коротко сказал он, войдя в дом Лэйлы и беря её за руку.

Лицо женщины озарилось улыбкой, казалось, что тяжёлая ноша спала с её плеч и за спиной вдруг обнаружились крылья.

Она вывела его на середину комнаты и обратилась ко всем собравшимся:

— Дорогие мои! Мой путь в качестве Лэйлы и вашей наставницы заканчивается. И вашим наставником теперь будет Константин.

По комнате пробежал лёгкий гул. Дождавшись, когда первые впечатления улягутся, женщина продолжила:

— Сегодняшнюю встречу мы проведём вместе, здесь, а потом переберёмся в уютный домик Константина.

В этот вечер Костя не занимался со всеми, а внимательно наблюдал за тем, что делает и говорит хозяйка дома, по возможности помогая ей. Он учился. Его познания в вопросах принятия гостей и организации мероприятий были весьма скудны, а навыки не развиты, поэтому он учился охотно и с азартом. Под утро он почувствовал, что устал, но усталость была приятной.

Днём Лэйла приехала к нему. Она обошла домик, осмотрела сад. Посещения людьми друг друга не воспрещались, и Фам, заметившие их в саду, были приветливы.

Комната была маленькая, и Константину это казалось проблемой, но Лэйла внесла несколько предложений, и проблема перешла в разряд задач и быстро решилась.

Костя работал — чем могли похвастать далеко не все люди, а соответственно имел свои собственные деньги. Лэйла пошутила:

— У тебя в будущем будут не только финансы семьи, но и свой собственный капитал. Ты будешь зажиточный малыш, однако!

Мужчина раньше об этом не задумывался, деньги тратил не задумываясь, но сейчас… в каждой шутке есть доля шутки.

Походом в магазин и на рынок были устранены и остальные задачи: накуплены подушки, посуда, свечи, музыкальные композиции. Музыкальный центр Костя приобрёл уже давно, и у него собралась неплохая фонотека местных мелодий (не все из них можно было включить на встречах «Семьи», но были и вполне пригодные).

Когда всё это нашло своё место в комнате, Лэйла подошла к окну и вдохнула воздух из сада. Взгляд её стал печален:

— Здесь долго, очень долго жил человек…

Костя подошёл и встал рядом, на лбу легла скорбная складка:

— Она недавно умерла. Перед моим приходом к вам. Это она сказала мне, что есть другие… и просила найти вас… и вернуть себя… — тихо сказал мужчина.

— Бедная женщина, она не прожила свою жизнь. Ни на Земле, ни здесь… — едва слышно произнесла женщина. — Пленница дома, в четырёх стенах, без надежды, без любви.

— Она любила семью Фам, а они её. И меня любила, а я — её, как родную бабушку. Жаль, недолго, — возразил Костя.

— Жаль, что она не дожила до всего этого, — Лэйла обвела глазами комнату, — мы могли бы ей дать…

— Мы ничего бы не смогли ей дать, а всё, что могли, — у неё уже было, — вдруг оборвал её Константин. — Она была уже очень стара и очень устала.

Лэйла удивлённо посмотрела на Костю, но промолчала. После некоторой паузы она засобиралась домой и попрощалась до вечера.

Разговор о Луизе сковырнул старую рану, и она заныла в глубине сердца. Конечно, старушка была бы счастлива увидеть его таким и даже присутствовать на встрече. Костя не сомневался, что обязательно бы её пригласил как почётного гостя — она всегда была бы здесь…

И, может, прожила бы дольше и умерла не в печальных воспоминаниях, а счастливой… Он почувствовал горечь. Почему он не оказался в «Семье» сразу, почему потерял год своей и её жизни! В глубине души он знал ответ и понимал, что ему этот год был во благо, но Луизе…

Костя отправился в парник — здесь была Миро. И до самого ужина самозабвенно помогал ей — в память о Луизе.

Потом спал и готовился к встрече.

Около полуночи стали подтягиваться люди. Константин встречал их у ворот и направлял в дом, где их ждала Лэйла. Как научила его наставница, он создал «энергетический колпак» над домом, и он стал невидим и неслышим для остального мира. На секунду мужчина задумался о том, как это делают «Отвергающие», но быстро отбросил эту мысль и сосредоточился на своём деле.

Этот защитный купол был неожиданным открытием. Он ведь и не задумывался раньше, почему хозяева домов, где собирались люди, никогда их не обнаруживали. Вопрос иногда скользил по краю сознания, но тут же испарялся. И вот теперь он знает: особое управление энергией.

Лэйла объяснила и показала один раз, и он понял. Увидел. Повторил. Женщина была потрясена и призналась, что это очень сложное действие, которому раньше учились неделями. И она переживала, что не успеет научить.

-Ты - лучший выбор из возможных. Теперь я абсолютно спокойна, - широко улыбнулась женщина, глядя на прозрачный и невидимый для других колпак.

Позже он научится растягивать защиту и на сад, перенося в хорошую погоду встречи на свежий воздух, но это будет позже.

Вечер прошёл замечательно — лучше, чем ожидал Костя: всем хватило места, еды, напитков и тем для бесед.

Когда гости разошлись и они с Лэйлой прибирались, он напомнил ей об обещании поговорить о Марии.

Женщина прижала к животу подушку, села на кровать и начала объяснение:

— Ты знаешь уже, что кроме нашей группы есть и другие, «Отвергающие», например. Людей кто-то приводит к нам, кто-то — к ним. Но не всегда человек попадает туда, куда ему действительно надо.

Костя сел на стул, наклонился вперёд и внимательно слушал.

— Говоря короче, если к нам попадает человек с противоположным устремлением и у нас ему плохо, мы оставляем его в покое, и через некоторое время он попадает куда надо или остаётся сам по себе.

Но, как ты понимаешь, «Отвергающие» и им подобные так делать не будут никогда, свобода выбора им чужда. — Женщина сделала паузу и добавила: — — Поэтому в такие группы мы внедряем своего человека, и когда он видит, что человеку там плохо, приводит его к нам. Мария — такой человек.

— Шпион? — уточнил Костя.

Лэйла усмехнулась и даже поморщилась:

— Ну, если хочешь — да, шпион.

— Мария — шпион?! — воскликнул Константин, хлопнул себя по коленкам и вскочил. Сделав несколько кругов по комнате, бессознательно беря и переставляя предметы, остановился напротив женщины и взъерошил волосы на затылке. — И давно?

— Наверно, уже слишком давно, — вздохнула женщина, собираясь с мыслями. — Недавно она пришла ко мне и сказала, что хочет вернуться..

Костя вернулся на стул.

— И в чём проблема?

— Её надо кем-то заменить. Надо выбрать кого-то из нашей группы, он должен согласиться. Она его приведёт, обучит и тогда сможет вернуться к нам, — деловито и кратко ответила женщина.

— Сколько времени это займёт? — нахмурился Константин, ему хотелось сделать это немедленно.

— Может, несколько дней, недель. Всё надо сделать аккуратно. Ты ведь понимаешь, что «Отвергающие», если узнают о подобном, церемониться не станут, — нахмурилась наставница.

Он знал. Мозг его лихорадочно работал.

— У нас есть кем её заменить? — сосредоточился на деле, отбросив эмоции, Костя.

— Я думала про Пола или Кевина, но пока ни одному не предложила. Это решение нам лучше принять вместе — и поговорить тоже. Непросто это, — вздохнула Лэйла.

— Но таких групп ведь не одна. И везде наши люди? — вдруг осенило Константина.

— Ну, таких, как наша, тоже не одна, — с некоторой гордостью ответила женщина.

Костя кивнул. Сейчас его это не интересовало особо, может, позже. Сейчас он был сосредоточен на мысли о Маше. Вытащить её — и побыстрее. Мужчина содрогался от мысли о том, как ей плохо там, когда ей надо быть здесь. Перед внутренним взором промелькнули сцены их последних встреч и это её: «…я обязательно приду, может, даже скоро…»

Он резко остановился и обернулся к Лэйле, которая продолжала уборку:

— Почему она не привела меня сразу к вам? Зачем к «Отвергающим»? Ведь было очевидно, что это не моё.

Лэйла замешкалась с ответом.

— Ради опыта? — предположил Константин.

Женщина неуверенно кивнула и продолжила укладывать подушки в шкаф.

— Это была ваша идея? — продолжал допытываться мужчина, чувствуя в её молчании подвох.

— Нет, — коротко ответила землянка, не оборачиваясь.

— Марии? Но почему? — недоумевал Константин.

Лэйла бесшумно закрыла дверцу шкафа и повернулась к нему. Пристально посмотрела ему в глаза и спокойно ответила:

— Она сама скажет, я за неё не вправе говорить. А сейчас мне пора. До завтра.

С этими словами она вышла из дома.

Костя в недоумении остался один. Его одолевали противоречивые чувства. Он не мог выбрать — злиться ему на Марию или восхищаться ею. Так и не определившись, решил лечь спать.

Не спалось. Мысли лезли в голову против его воли и крутились там водоворотом. Погрузиться не смог и в медитацию, это разозлило его ещё больше. Оставив безуспешные попытки уснуть, вышел в сад и направился в парник. Может монотонный труд его расслабит.

Здесь в это время никого не было. Что делать он знал и потому стал собирать мелкие ягоды с ближайшего куста — голова постепенно заполнилась воспоминаниями о Луизе. Если бы Мария не привела его к «Отвергающим»… Если бы…

Злость и печаль крутили его изнутри, иногда он давил ягоды и, хмурясь, бросал их на землю. Вскоре его руки посинели от сока. Посмотрев на руки и количество собранных ягод, он пришёл в расстройство: занятие в таком настроении оказалось убыточным.

Смирившись, оставил сбор и съел всё, что насобирал, засовывая ягоды горстями в рот. Теперь синими были не только руки, но и рот, и щёки. Вернулся домой и посмотрел на себя в зеркало: «Красавец!» — констатировал он, делая ударение на последнем слоге. Умылся, долго тёр лицо полотенцем, и это, как ни странно, его несколько успокоило. Поймав это состояние, побыстрее лёг в постель и уснул.

Утром позвонил Марии и пригласил на обед — девушка согласилась.

Во время работы старался не думать о предстоящей встрече и сосредоточиться на деле, но это оказалось непросто.Постоянно всплывали обрывки воспоминаний, сказанных фраз, взглядов.

…Луиза у калитки. Луиза сидящая на стуле в его комнате в последний вечер…

Кривая усмешка Марии при первом знакомстве. Ее страстный шепот и стоны…

—---

Она, как обычно, ждала его за столиком у окна. Константин сел с серьёзным выражением лица, что сразу насторожило девушку.

— Что-то случилось? — осторожно спросила она.

— Да, — коротко ответил Константин, продиктовал заказ официанту, не открывая меню, и продолжил: — Почему ты привела меня к «Отвергающим», а не сразу к Лэйле?

Девушка приподняла бровь и пристально посмотрела на собеседника.

Костя напряжён. Взял в руки нож и вилку, хотя ни одной тарелки ещё не принесли. Держал их так, как будто эти столовые приборы весили по килограмму каждый. Прямая спина. Больно кольнул почти забытый тяжёлый взгляд из-под полуопущенных век.

— Я знаю, что ты могла и должна была отвести меня сразу к ней. Почему ты сделала иначе? Ведь было очевидно, что… — положил приборы, выравнивая салфетку под ними.

— …что тебе не место среди «Отвергающих»? — закончила за него Мария.

Мужчина кивнул. Девушка молчала, медленно отпивая воду из стакана. Что она могла ответить? То, что сказала тогда Лэйле, или… правду. Лгать она не хотела, а говорить правду не решалась. Эта борьба отразилась на её лице складкой между бровей.

— Скажи правду, я пойму, — вдруг смягчился Константин и наклонился к ней.

— Потому что полюбила тебя с первого момента, как увидела, и не могла отпустить тебя от себя, — выдохнула женщина, не отрывая взгляда от стакана.

Такого ответа он не ожидал. Совсем. Всё что угодно, но не это. Повисла пауза.

— Полюбила? — тихо повторил Константин и откинулся на спинку стула.

— Да, — с вызовом подняла девушка глаза, но тут же опустила обратно, изучая теперь незамысловатый орнамент на скатерти, - Так получилось.

Официант принёс тарелки. Но ни один не притронулся к еде.

— Ты это сказала Лэйле? — наконец прервал молчание землянин.

— Нет. Я ей сказала, что ты и так достаточно чист и светел, что они не смогут тебе дать ничего нового, что это будет полезный опыт для тебя, а потом, когда время придёт, я приведу тебя куда надо, — скороговоркой ответила девушка.

Пальцы её холодели, на висках выступил пот. Она знала, что этот разговор неизбежен, и боялась его.

Костя медленно взял с тарелки несколько кусочков фруктов и положил их обратно.

— Это было…

— …эгоистично, — опять закончила за него Мария. — Да, очень эгоистично. Но я не смогла поступить по-другому. Мне было там так плохо… одной… Прости, это меня не оправдывает, но это всё, что я могу сказать в своё оправдание.

Злость вдруг улетучилась, он всё понял. Вот сейчас он всё понял. Он разозлился не из-за Луизы, а из-за себя. Его грызло чувство вины, то самое «опоздал», как с бабушкой. В краткое мгновение он понял, что Луиза никогда бы не пришла на встречу «Семьи». Ведь они проводились слишком далеко, а она была слишком слаба. Он мог бы её лечить и продлить её жизнь ещё на… сколько? Месяц? Полгода? Год?

А в остальном — как ни болезненен был опыт «Отвергающих», он был полезен. И Маша. Да, эгоистично. Но может ли он сказать, что на её месте не поступил бы так же? Совсем не уверен.

Он наклонился к девушке, положил свою руку ладонью кверху и с тёплой улыбкой произнёс:

— Я понял. Я больше не злюсь. Прости, что не подумал об этом раньше. Ты действительно не могла поступить по-другому и, в конце концов, сделала всё правильно.

Мария подняла на него глаза с застывшими слезами и неуверенно улыбнулась. Она была счастлива — впервые за долгое время. Он её понял!

— Благодарю, — прошептала она, положив в его раскрытую ладонь свою.

— Давай поедим, и я тебе расскажу последние новости, — улыбнулся Костя.

Ей не хотелось отпускать его руку, но она сделала это и наклонилась к своей тарелке.

Лэйла переродилась через неделю. В честь этого «Семья» устроила праздник с песнями, танцами — народу было так много, что домик Константина не мог вместить всех желающих, и они переместились в сад.

Тогда он впервые опробовал свои силы в растяжении защитного купола. Это было рискованно и не совсем удачно, так как утром Фам говорили за завтраком о странных снах с песнями. К счастью, они ни о чём не догадались или сделали вид, что не догадались.

Через неделю заметили отсутствие Пола на собраниях, а ещё через неделю в группу вернулась Мария. Её почти никто не помнил, но это было и не важно — состав участников менялся регулярно, а посещали люди эти встречи по желанию.

Лэйла оказалась права: Маша — прекрасный помощник, и многие заботы взяла на себя. Ей до перерождения оставалось ещё полгода.

Глава 3 Расширение

Жизнь текла своим чередом. День за днём, неделя за неделей. Прошло три тартарианских месяца, то есть почти год по земному исчислению.

Константин днём работал в Центре, обедал с Марией — это стало очень приятным ритуалом. Их отношения стали очень близкими, Лэйла и здесь не ошиблась: он доверял ей как себе. Девушка, вопреки своим опасениям, быстро восстановилась и расцвела, к восторгу семейства Кань, которые посчитали это влиянием бого семьи Фам и потому были к нему крайне благосклонны.

Костя по специфике своей врачебной практики встречался со многими людьми и иногда приглашал их на встречи в свой дом, но скоро встала проблема: людей много, а места катастрофически мало.

Решение нашло его само, в прямом смысле слова. На приём пришёл молодой человек и честно признался, что абсолютно здоров (что Костя и так, конечно, видел) и пришёл по другой теме.

— Меня зовут Димитрий, — представился он и широко улыбнулся.

— А меня — Константин, — представился врач, не столько для знакомства, сколько выигрывая время, чтобы изучить посетителя.

С восторгом он обнаружил яркую, светлую и очень сильную душу, которую с радостью обнял.

— Вы ведь понимаете, что группа, с которой вы работаете, не единственная, — начал Димитрий.

— Можно на ты. Конечно, понимаю, — кивнул доктор.

— По своей работе ты встречаешь много людей, которым мы могли бы помочь, ведь ты не можешь всех пригласить к себе. Это стало бы слишком заметно, а это ни к чему, — продолжал посетитель.

— Я тоже об этом думал! Что ты предлагаешь? — Костя подался вперёд.

— Организовать ещё несколько групп под нашим общим руководством. У меня есть несколько сильных душ, которые могли бы возглавить их, и я уверен, у тебя тоже такие есть, — закончил свою речь молодой человек.

— Отличное предложение. Надо обсудить детали. Через полчаса я буду обедать со своей помощницей в ресторане этого парка. Может, ты присоединишься? — махнув рукой в сторону окна, предложил Костя.

Димитрий согласился и покинул кабинет.

За обедом больше говорила Мария — она оказалась отличным организатором. Девушка сразу предложила поделить существующие две группы на четыре и новых людей равномерно распределить. Она резонно отметила, что группы не должны быть абсолютно новыми или состоящими только из новичков.

— А вот разделить старые, сложившиеся группы будет сложно, — вздохнула Мария, и молодые люди с ней были абсолютно согласны.

Костя любовался Машей. Она очень изменилась и была совершенно не похожа на ту девушку, с которой он познакомился полтора тартарианских года назад на вечере у Кань. Её внутренний свет был особенным, не похожим на другие — он был мягче, плавнее. Если волны Кости резко и ощутимо пронизывали насквозь, то её расширение окутывало, подобно туману, мягко обволакивало и проникало внутрь без сопротивления, почти незаметно.

Ему это нравилось, и он даже пытался смягчить свои движения души, но достиг немногого. Маша говорила, что он просто очень мощен внутри и ему приходится большую часть времени находиться в сжатом состоянии, и что эти волны, по сути, для него не расширение, а возвращение в свои естественные границы. Он ей верил.

На очередной ночной встрече в доме Кости молодые люди внимательно наблюдали за пришедшими, выбирая кандидатов на роль новых руководителей и пытаясь представить, какую часть людей можно направить к кому из них. Это было непросто ещё и потому, что группе они ничего не сказали о перспективах разделения, но люди чувствовали их напряжение и волновались. Закончили раньше обычного.

— Знаешь, «Отвергающие» тоже хотели использовать тебя и твою работу врача для привлечения людей в свои ряды, — задумчиво сказала Мария, вытягивая ноги на скамейке в саду.

— Что им помешало? — прищурился Костя, не отрывая взгляда от списка кандидатов.

— Ничего. Они так и не смогли найти к тебе подход. По-моему, они быстро смирились с мыслью, что ты там ненадолго. Брать рекомендуемых тобой людей было… ненадёжно, что ли, — улыбнулась девушка.

Мужчина оторвал глаза от листка и посмотрел на Марию:

— «Ненадёжно»…?

— Ты разве не замечал, что стоит кому-то начать с тобой общаться ближе, заинтересовать тебя или заинтересоваться тобой… — Мария сделала паузу и хитро улыбнулась, — а потом многие из них как бы исчезали…

Костя неуверенно кивнул. Наверно, так и было.

— Прости, любимый, но я использовала тебя как приманку для тех, кому в «Семье» было бы лучше… И ты ни разу не подвёл, — обняв его и кладя голову на плечо, тихо закончила девушка.

Именно с ее легкой руки название “Семья” прижилось и стало широко использоваться участниками встреч.

Костя тихонько засмеялся и поцеловал её в темечко. Он давно ей всё простил, отметив при этом, что её действия, несмотря на изначальную эгоистичность, были не лишены глубокого смысла и пользы.

— И что у нас получается по кандидатам? — довольная лаской, девушка протянула руку к списку.

Костя предложил лечь спать, а поработать завтра за обедом. Девушка согласилась и, прихватив список, удалилась.

За обедом в ресторане к ним присоединился Димитрий. Обсуждали свои планы негромко, но, видимо, излишне эмоционально — так как на них стали обращать внимание многочисленные посетители (обед всё-таки). Кроме того, Мария заметила за одним из столиков двух человек из «Отвергающих» и предпочла замолчать, принимая своё прежнее безразлично-озлобленное выражение лица.

Эта перемена удивила Димитрия, но вида он не подал. Быстро закончили обед и вышли в парк, сделали несколько кругов по аллеям, но Мария не могла расслабиться и была отвлечена. В конце концов, Костя предложил вечером обсудить детали у себя в саду. На том и расстались.

Разделение прошло на удивление легко. Мария отказалась вести группу — ей ни за что не хотелось разлучаться с Костей, да и времени до перерождения у неё оставалось мало. В итоге наставником новой группы от Кости стала Джулия.

Миловидная, сильная и весёлая девушка, покорявшая сердца одной своей улыбкой. Но больше всего Марии нравился её взгляд: добрый и пронизывающий, казалось, её тёмно-синие глаза смотрят в самое сердце, и солгать ей невозможно. Она вызывала такое доверие, что новички быстро привыкли и даже привязались, а выходцы из «Семьи» с радостью последовали за ней.

Другую новую группу вёл Александр — крепкий, рослый мужчина с сильным голосом, широкой улыбкой и мягким взглядом чуть прищуренных серых глаз. Он был из группы Димитрия.

В процессе стало заметно, что методы работы у него и Кости отличаются, и с целью расширения и обогащения опыта было решено иногда менять наставников местами. Эффект был поразительным. Внутренняя сила людей четырёх групп росла с такой скоростью, что уже через два месяца они могли чувствовать друг друга даже находясь на разных концах города.

Когда же они оказывались рядом, это производило эффект маленькой бомбы: тартарианцы и люди начинали чувствовать их энергию (и не всегда им это нравилось, мягко говоря), а особо чувствительные приборы начинали сбиваться в работе или вовсе ломались.

Это стало проблемой. По городу поползли нехорошие слухи (конечно, по сути своей далёкие от реальности).

На очередной встрече за обедом (теперь часто обедали впятером) произошёл инцидент, заставивший обратить на это пристальное внимание. Всё было как обычно, пока пятеро землян в пылу беседы не засмеялись. В одно мгновение всё замерло: музыка оборвалась, потухли светильники, и автоматические двери застыли в полуоткрытом положении. В зале повисла тишина, и стало слышно, что и на кухне что-то происходит — шум шагов и позвякивание посуды стали суетливыми, беспорядочными, голоса — возбуждёнными и озадаченными.

Из дверей кухни появилось раскрасневшееся лицо повара, он махнул рукой управляющему в зале, и они вместе скрылись в служебном помещении. По ресторану прокатился ропот, тартарианцы испуганно стали оглядываться и, наклоняясь друг к другу, шептаться, искоса поглядывая на шумную компанию у окна. Люди, присутствовавшие в зале, тоже смотрели на них — без страха или упрёка, а некоторые — даже с вызовом и любопытством наблюдали за тревогой среди аборигенов.

Подобное внимание Костю и его друзей не порадовало. Переглянувшись, они сделали глубокий вдох и, чуть прикрыв глаза, «собрали» разлетевшуюся энергию. Светильники замигали и восстановили ровный свет, дверь с лёгким хлопком закрылась, а музыка продолжила своё звучание. На кухне снова всё пришло в движение — но на этот раз радостное. Из дверей вынырнул управляющий и торжествующе оглядел зал. На секунду задержал взгляд на землянах у окна, и по его лицу пробежала тень, но, совладав с собой, поднял голову и отвёл взгляд.

Друзья быстро покинули ресторан и, не сговариваясь, молча пошли по аллее. В самом дальнем углу заняли одну из скамеек и только тут негромко обсудили происшествие. Решили, что необходимо научиться — и научить остальных — контролировать свою энергию. Как это делать, никто не знал. Так и не найдя решения, разошлись.

К сожалению, в ресторане в тот момент присутствовал журналист, который, конечно, осветил происшествие, добавив ярких красок и пугающих подробностей. Естественно, в статье говорилось о «группе агрессивных землян, ворвавшихся в ресторан и злобно хохотавших», автор намекал на «некое неизвестное оружие», далее шли туманные намёки и предупреждения.

Всё это, конечно, был бред воспалённого воображения, но… слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Слово вылетело и полетело по городу, обрастая новыми и новыми подробностями — реальными и фантастическими.

Город начал делиться на тех, кто верил, что это всё ужасно и земляне вышли из-под контроля, и тех, кто был убеждён, что это всё на пользу и надо просто привыкнуть и принять новый уровень развития этих бого. Эта тема стала так активно муссироваться и обсуждаться, что скоро выползла из закоулков на экраны телевизоров (тех самых, объёмных).

Семейства Кань и Фам тоже устроили экстренный ужин, на котором присутствовали в полном составе оба семейства, включая бого, конечно.

— Костя, — начал Тоньо, — мы бы хотели обсудить одну очень деликатную тему.

— Я знаю, о чём вы, — кивнул он. — Мы уже работаем над тем, чтобы подобные инциденты не повторились.

Тартарианцы переглянулись.

— То есть это всё правда?! — испуганно воскликнула Киро Кань, и глаза её округлились.

Мария ласково взяла свою будущую мать под локоть и мягко улыбнулась:

— Нет, конечно. Ничего ужасного не произошло, и умысла дурного не было. Просто во время беседы мы… выпустили слишком много энергии, и она… повлияла на приборы. Мы учимся это контролировать, чтобы никому не доставлять неудобства.

Костя поддержал её слова кивком.

Беременная тартарианка неуверенно улыбнулась, поглаживая живот:

— Вы сможете?.. Ведь в городе такие ужасные настроения… некоторые хотят изгнать землян.

— Всё будет хорошо, никто их не выгонит, а настроения как ветер — переменчивы, — успокоила её Миро. — Кроме того, наши бого научатся держать это под контролем, проблем не будет, и об этом скоро забудут.

Но сказать было легче, чем сделать. Контролировать расширение было очень сложно, особенно новичкам.

Костя много думал об этом, но решения — простого и быстрого — не находилось. Тем более что всё чаще его внимание отвлекал другой вопрос — болезненный и тайный. Мария. До перерождения ей оставалось меньше месяца.

Он убеждал себя, что это не страшно, что она останется рядом и всё такое прочее, но чем ближе подходил срок, тем сильнее щемило в груди. Костя понимал, что её душа будет жить в теле маленькой девочки Кань, но всё же это будет не Мария. У неё не будет её памяти, её улыбки, мудрости, и внутренний свет будет другим. Это будет не его Маша, а другое существо с её душой. Он боялся говорить с ней или с кем-либо ещё об этом и мучился в одиночку.

— У Марии скоро перерождение. Как ты? — неожиданно за обедом спросил его Димитрий. Девушки сегодня с ними не было.

Костя вздрогнул от вопроса, заданного в лоб и без предисловий, — таков был его друг. Молодой человек не знал, что ответить. Как он? Да плохо он!

— Понятно, — произнёс Дима, прочитав всю палитру его чувств и наблюдая, как замигал светильник на столе. — Знаешь, я тут думал про нашу общую проблему, — он махнул рукой в сторону светильника, — и вот о чём подумал…

Костя поднял на него глаза и сосредоточился.

— …а как тартарианцы до всего этого апокалипсиса держали энергию под контролем? Я думаю, их энергия была не меньше, а может, и больше.

Костя тоже задумался и попробовал себе это представить. Какое-то смутное видение замаячило в глубине сознания. Оно щекотало, но не обретало чётких контуров — как слово «на кончике языка»: вот вроде оно есть, а ускользает.

— Я тоже думаю, что решение где-то здесь, но тоже не могу уловить, — вздохнул Дима, правильно прочитав взгляд друга. — И это меня… раздражает… Я чувствую, что оно где-то рядом, здесь, в этом городе, совсем близко…

— …в Старом районе… — вдруг произнёс Костя, перебивая его.

Мужчины замолчали и внимательно смотрели друг на друга.

— Коська, вот за что я тебя обожаю, так это за твои озарения! — воскликнул Димитрий с энтузиазмом, закидывая в рот ложку фруктового салата в йогуртовой заправке.

Он негромко засмеялся и, качая головой, начал жадно есть. Костя наблюдал за его воодушевлением. Ему не хотелось его разочаровывать.

— Однако, — начал он после паузы, — как мы туда попадём и добудем необходимую информацию?

— Это детали. Главное, у нас есть направление, а дорогу осилит идущий, — тряхнул головой Дима. — Я попробую что-нибудь узнать. А ты пока будь чаще с Марией… может, тебе отпуск взять на работе?

— Может, так и сделаю, — кивнул Костя.

Взяв отпуск, он проводил всё время с любимой. Часы и дни пролетали слишком быстро. Раньше ему казалось, что тартарианское время замедленно, но сейчас его мучила скоротечность. Они много гуляли, беседовали и просто молчали, но ему было мало.

Как ни готовились они к этому дню, он наступил неожиданно.

Киро пришла в комнату Марии в сопровождении Исо и тихо сказала:

— Началось. Пора.

Костю вывели за дверь. Она закрылась за ним с тихим щелчком, отрезав от всего, что происходило внутри. Он прислонился спиной к стене и замер.

Время тянулось мучительно долго. Сквозь каменную кладку он слышал приглушённые стоны Киро, тихий, монотонный голос Исо — она что-то шептала, успокаивала, направляла. А ещё он “видел”. Не глазами — всем телом. Энергии пульсировали за стеной, переплетались, расходились, сходились снова. Одна — знакомая, родная, пульсирующая, Марии. Другая — Киро, уплотненная, дрожащая. Третья — Исо, ровная и спокойная, как свеча в безветренную ночь.

Он знал, почему там именно она. Если душа Марии не будет принята новорождённой, Исо умрёт, чтобы дать новую жизнь. И в какой-то краткий миг Костя поймал себя на мысли, что хочет этого. Не потому, что желал зла Исо. Просто тогда Мария осталась бы. Не ушла. Не стала бы другой.

Он отогнал это желание, проведя рукой по лицу, собирая напряжение в кулак. Ведь тогда Марии не станет совсем. Или ей грозит остаток жизни — долгий, мучительный, как у Луизы.

А потом всё изменилось.

Яркая, знакомая душа Марии отделилась от тела. Поднялась над телом, зависла на мгновение пуская усиленные импульсы далеко за пределы дома — будто прощалась. Костя потянул к ней руку, хотя не мог до неё дотронуться. Толчок сердца и жгут его энергии устремился к любимой душе. И в тот же миг она рванула вверх, к потолку, сквозь потолок, туда, где не было ни камня, ни воздуха — только пустота.

Он потерял её из виду.

Сердце пропустило удар. Он замер, вцепившись пальцами в собственное запястье, боясь дышать.

А потом — вспышка. Тихая, нежная, жемчужная. Душа вернулась, нырнула в маленькое тельце, и оттуда, из глубины, раздался первый крик. Громкий, требовательный — живой.

Свершилось.

Костя громко выдохнул, ведь замер на вдохе и не дышал всё это время.

В комнату его пустили не сразу. Когда он вошёл, Киро лежала на кровати уставшая, но счастливая. Исо держала на руках свёрток. А на стуле, откинувшись на спинку, сидела… Мария. Точнее её тело. Пустое. Костя усилием воли перевёл взгляд на малышку.

Жадно смотрел глубже — в тот светлый комочек, что свернулся в глубине маленькой груди. Узнавал его. Тот же мягкий, нежный свет, но… другой. За ту секунды, что душа исчезла из его поля зрения, она изменилась. Очистилась от… Марии. От её памяти, её боли, её любви, её язвительных усмешек и тёплых объятий. Осталась только чистая энергия.

Боль разочарования охватила его. Её больше нет.

Однако он взял ребёнка на руки — осторожно, как самую драгоценную вещь в мире. Быстрая диагностика.

-Малышка абсолютно здорова, - порадовал он присутствующих женщин.

Всмотрелся глубже и заметил: свет души не просто ровный. Он переливается — жемчужными, серебристыми, тёплыми оттенками и не расширяется. Не пульсирует, как его собственный. Он течёт, как спокойная река, мягко окутывая всё вокруг.

Костя тихо поцеловал малышку в лоб. И в этот миг его осенило.

Он видел это всегда. Видел. Но не понимал.

Глава 4 Старый район

Константин бывал у друга в гостях не часто. Поэтому Дима удивился его появлению, но был рад, как всегда.

— Мария? — коротко спросил он, пропуская Костю в дом.

— Да, — кивнул молодой врач, — но я не об этом.

Димитрий поднял бровь и указал на стул. Костя сел и, глубоко вдохнув, начал:

— Я понял, почему у нас не получается сдерживать выплески энергии.

Дима сел напротив. Костя взял листок бумаги и начал рисовать два контура тел:

— Вот как ты видишь энергию тартарианцев? — пододвигая листок другу, спросил он.

Дима нарисовал шар в середине тела и линию вверх и вниз из оболочки.

— А как ты видишь людей? — продолжил Костя.

Друг нарисовал шар внутри второго силуэта и после паузы одну линию вверх. Подвинул листок Косте.

— Понял, чего нам не хватает? — торжествующе произнёс тот, пунктиром дорисовывая человеческому телу линию вниз.

— Заземления! — воскликнул Дима и хлопнул себя по коленкам. — Как я раньше не понял! Всё же просто: надо научиться заземляться!

Но, посмотрев на лицо друга, остановился:

— Что опять не так?

Костя вздохнул:

— Мы не можем заземлиться на Тартаре. Я пробовал уже. Давно. У нас нет связи с планетой. Мы с тартарианцами можно сказать сводные братья: Отец один, а вот мамы у нас разные.

Дима сел и поджал губы.

— Получается, перерождение — единственный способ заземления для нас? — с грустью в голосе проговорил он.

— Возможно, и нет. Но как найти контакт с планетой, для которой мы пасынки? — задумчиво протянул Костя. — Что ты узнал о Старом районе?

Димитрий откинулся на спинку и рассказал:

— Не особо много. Находится он за пределами основного города, где-то в горах. Сообщения с ними нет. Они прервали контакты с Оринусом и Советом много поколений назад. Некоторые считают, что они безнадёжно деградировали до животного состояния или вовсе вымерли. Но точно никто не знает. Точной карты этого района нет, по крайней мере, я не нашёл. Кажется, это тоже тупиковый вариант.

— Не уверен. То, что в Оринусе ничего о них не знают, не значит, что их нет. Земля была круглой и вертелась вокруг солнца, даже когда люди думали, что она плоская, а Солнце — огненная колесница. Наши знания не влияют на суть вещей.

— Тогда надо всё узнать самим, — усмехнулся Дима.

— Вот именно. Я попробую через Конзо.

— А если не получится?

— Тогда пешком, — с этими словами Костя встал и направился к выходу.

Не откладывая, тем же вечером он пригласил Конзо на прогулку в сад.

Молодой тартарианец был удивлён интересом землянина к Старому району и признался, что ничего о нём особо не знает. Но когда Костя объяснил, что это связано с попытками найти решение проблемы выплесков энергии, он согласился помочь и порыться в архивах.

На следующий день он принёс несколько довольно старых документов. Один из них был картой, другие — текстами. Весь вечер они просидели за расшифровкой. Содержание документов было местами туманным, местами противоречивым, а иногда казалось, что они откровенно ложные. Конзо вздохнул:

— Во времена перемен многое было утрачено или… искажено. Не знаю, как всё это может тебе помочь.

— Из всего этого мне может помочь только это, — беря в руки карту, уверенно сказал землянин.

Тартарианец прищурился:

— Хочешь отправиться туда? Я с тобой. Ты меня заинтриговал. Возможно, мы там ничего и не найдём, а возможно… сможем заполнить пробелы, которых непозволительно много в нашей истории.

— Когда мы сможем туда отправиться?

— Думаю, до выходных это потерпит? — был ответ.

— Хорошо. Я пока совмещу карты и попробую проложить маршрут. Не хотелось бы сгинуть в дебрях лесов или потеряться в горах, — согласно кивнул Костя. Он уже видел, что район находится далеко за стеной города. До выходных оставалось два тартарианских дня.

Они выехали сразу после завтрака. Добравшись до южных ворот стены, вышли из магнибиля, который дальше, конечно, не ехал, и отправились пешком.

Никакой дороги не было — чуть заметная, иногда пропадавшая тропинка. Костя шёл впереди, его вела интуиция. Карта была почти бесполезна — по ней сверяли лишь направление, стараясь не сильно отклоняться, обходя заросли и небольшие горы. Едва заметный подъём ощущался лишь напряжением в ногах.

Через пару часов пути они стояли в глубоких зарослях и уже порядком устали, особенно Конзо, совсем не любивший долгие пешие прогулки. Особо говорить было не о чем — каждого одолевали свои мысли, но делиться ими друг с другом они не торопились.

Сверяясь с картой, двинулись дальше. Заросли резко закончились на каменистом обрыве. От открывающегося вида захватывало дух. Первое, что они увидели, было небо и горные склоны. Контраст голубой текучей бездонности и неподвижных каменных утёсов, как шапкой укрытых лесом, был великолепен и величественен.

Путники замерли на краю утёса — дыхание замирало от сложного пути, но ещё больше от восторга, а сердца стучали сильнее. Справа шумел и низвергался вниз водопад. Проследив взглядом за падением воды, они увидели город и переглянулись.

Да, это был небольшой город на дне огромной чаши, окружённой горами. Водопад нёс свои воды в реку, окружавшую этот город со всех сторон и убегавшую в глубокую расщелину на противоположной стороне.

— Ну вот, кажется, добрались, — нарушил молчание Конзо.

Костя кивнул и присел на ближайший камень, любуясь видом и давая отдых ногам. Тартарианец тоже сел — прямо на траву.

Они внимательно стали вглядываться в город. Достали карту и убедились, что это и есть искомый Старый район.

— Кажется, он пуст, — неуверенно произнёс молодой Фам. — Я не вижу признаков жизни.

На его лице отразилось разочарование. Но Костя видел больше. И то, что он видел, изумило его даже больше, чем величественный вид природы вокруг.

— О нет! Жизнь там есть! Она кипит, и она… прекрасна! — проговорил он — глаза его горели от восторга.

Конзо с сомнением посмотрел вниз, а потом на спутника.

— Они просто не хотят, чтобы их видели, — пояснил тот.

Тартарианец не стал спорить. Бого ему всегда казался странным с первого дня, и он к этому даже почти привык. Он знал, что Костя видит больше, чем доступно ему. Это, по-честному, раздражало и даже иногда злило.

С другой стороны, он видел, какая чудесная девочка получилась с бого Марии, и ожидал чудесного сына для себя. Сейчас, стоя на утёсе и вглядываясь в пустые и безжизненные улочки, он очень хотел видеть то, что так воодушевило Костю, но не видел ничего.

— Как туда спуститься? — наконец нашёл что спросить молодой тартарианец.

Костя молчал, вглядываясь в город и, кажется, к чему-то прислушиваясь.

— Я не уверен… но знаю дорогу, — тихо проговорил он.

Это было знакомое и забытое ощущение. Именно оно вывело его несколько лет назад к воротам дома Фам, где его встретила Луиза. Это не был голос или образ, а какое-то едва уловимое чувство. Костя отбросил все мысли, чтобы не потерять эту путеводную ниточку, и двинулся вперёд, следуя за ней. Точнее, он отступил назад, разбежался и…

Глаза Конзо расширились от ужаса: бого прыгнул с утёса прямо в пропасть. Он попытался перехватить землянина, но не успел.

Костя летел вперёд… Но не сорвался вниз, а замер в воздухе. То есть в прямом смысле стоял и улыбался будущему отцу, протягивая руку, приглашая следовать за собой. Онемевший тартарианец не двигался с места.

— Здесь хороший спуск, просто ты его не видишь, — успокаивал Костя, махнув себе за спину.

Конзо продолжал смотреть.

«Вот ведь Фома неверующий! — с досадой подумал Костя. — Как заманить его на лестницу? Он ведь пока не увидит, с места не сдвинется!»

Он сделал несколько шагов по невидимой площадке, демонстрируя спутнику, что это реально и безопасно. Тот подошёл к краю и заглянул вниз: глубокий обрыв и скалы — то есть неминуемая смерть и, возможно, весьма болезненная.

— Мне тоже надо прыгнуть? — скрывая дрожь в голосе, спросил он.

Костя подошёл к краю невидимой платформы. Между ним и утёсом было меньше метра.

— Вот здесь уже безопасно, — показал он себе под ноги и отошёл, давая дорогу.

Буркнув что-то себе под нос, тартарианец сделал шаг назад, вдохнул и, качнувшись, прыгнул. Его глаза по-прежнему не видели ничего, кроме пропасти, но под ногами определённо была твёрдая поверхность.

Костя улыбнулся и показал в сторону города:

— Здесь лестница, ступени широкие. Я пойду вперёд, а ты иди за мной.

Спутник сосредоточенно посмотрел в указанном направлении и, наверно, уже жалел, что ввязался во всё это, но вслух ничего не сказал — только кивнул.

Землянин начал спуск, не спеша и постоянно оглядываясь с улыбкой по сторонам и на спутника. В начале лестницы тот ещё боялся оступиться, но постепенно почувствовал уверенность и тоже стал оглядываться. Величественные горы, бурные реки с двух сторон, рокот водопада, свежий влажный воздух напитанный ароматами пьянили и бодрили.

Невидимая лестница привела их к тропе в город, больше некуда идти. За спиной две реки смыкаются в одну. До ворот минут пять ходу.

Конзо вглядывался в улочку за большими — можно даже сказать огромными — арочными воротами, но, как и сверху, город казался абсолютно нежилым. Разочарование нарастало, и он, догнав землянина, высказал ему свои наблюдения.

Костя улыбнулся:

— Хочешь вернуться?

— Нет, конечно, нет. Я слишком долго сюда добирался, чтобы сейчас уйти, — гордо дёрнул плечом молодой Фам и уверенно зашагал вперёд. — Посмотрю архитектуру и, может, найду ещё что полезное, или хотя бы интересное.

С этими словами он прошёл под воротами, ступил на улицу Старого района и… замедлил шаг. Воздух перед ним завибрировал и расплавился, чёткая картинка растеклась и поменялась. Он продолжал шагать медленно, по инерции, крутил головой — и глаза его расширялись.

Казавшийся ранее мёртвым город оживал: зашелестели трава, кусты и деревья, зазвучал звонкий детский смех, к невысоким заборам подходили тартарианцы и улыбались путникам. Конзо испытал очередной укол ревности, когда заметил, что в первую очередь хозяева улыбались, а дети махали руками Косте, который шагал по улице легко, уверенно, как дома.

— Ну, я же говорил! — обернулся он к младшему Фам и обвёл руками пространство вокруг.

Тот смотрел во все глаза. Спорить было бессмысленно: Старый район жив и процветает.

Движение по городу продолжалось довольно долго. Спутник уже устал и хотел бы остановиться и присесть на одну из лавочек, которые в большом количестве попадались по пути, но землянин продолжал уверенно шагать. Когда Костя в очередной раз, не сбавляя темпа, повернул, тартарианец понял, что движутся они куда-то конкретно, а не просто прогуливаются.

— Куда мы идём? — спросил он.

— Нас ждут, — коротко ответил Костя. — Ты устал? Давай отдохнём немного, если хочешь. Хотя тут недалеко осталось…

— Если недалеко, то пойдём, — отозвался молодой Фам и поплёлся за бодро шагающим впереди бого.

«Недалеко» они шагали ещё полчаса. За это время к ним присоединилось несколько детей, которые кружили вокруг, брали гостей за руку, заглядывали в глаза и широко улыбались. Спутник немного удивился, что они приветствуют только его, а Косте не говорят ни слова. Это даже приятно порадовало, но радость была недолгой. Он обратился к одному из малышей:

— Почему вы говорите только со мной?

— Это не так. Просто Константин нас слышит без использования… речи, прямо здесь, — пояснил мальчик, касаясь головы и широко улыбаясь. — А ты — нет.

О! Оказывается, Константин ещё и мысли читает! Это вызвало досаду и ощущение собственной неполноценности, что было крайне неприятно.

Наконец они вышли к небольшой площади, где их действительно ждали. Несколько тартарианцев — пожилых и улыбчивых, со светящимся взглядом — приветственно раскинули руки и сделали несколько шагов навстречу. Приветствовали вслух, специально для молодого Фам, и это неприятно царапнуло его гордость. Эти тартарианцы тоже рады были в первую очередь Косте, а с ним общались из вежливости.

Встречающие представились: «Нимуа, Свои, Талос, Иссои, Гонаи, Моисо, Кови» — все имена звучали с ударением на первый слог.

Направились в один из ближайших домов, похожих на дома Оринуса, но сады были гуще, а обстановка — проще.

Конзо смотрел по сторонам. Он искал признаки ожидаемой деградации, упадка и прочего, но, к своему изумлению, ничего подобного не наблюдал. Отнюдь! С того момента как он прошёл под аркой ворот, он ощущал волны, подобные Костиным, даже не волны, а постоянное поле — не такое интенсивное, но ощутимое.

Всё в этом городе: дома, тартарианцы, животные и растения — излучало какой-то особый свет и было… счастливо. Он никогда не видел такого количества счастливых созданий и чувствовал себя в их окружении ходячей печалькой. А вот бого семейства Фам явно чувствовал себя здесь комфортно.

Хозяева и гости сели в саду на большой красивой лужайке. Все молчали, но молодой Фам понимал, что в тишине сидит только он. Это тяготило, поэтому, когда из дома вышел молодой тартарианец и подошёл к нему, пригласив пойти с собой, он с благодарностью принял приглашение.

Конзо был прав: Костя действительно чувствовал себя как дома. Не как на Земле или в доме Фам, а как на встрече «Семьи» — то есть там, где отдыхал душой, где мог быть самим собой в самом полном смысле слова, не ограничивая, не сдерживая своего расширения. Общались мысленно, словами и образами, даже ощущениями, и это приводило его в восторг. Он вдруг осознал, как скуден язык, как много непонимания возникает из-за него.

Хозяева начали своё более подробное представление:

«Мы — тартарианцы со старыми душами Тартара. Многие поколения мы живём около Оринуса, развиваемся и наблюдаем. Мы продолжаем дело Исса-Тои. Это не единственное поселение, на других континентах мы тоже есть».

Параллельно мелькали образы: величественный Исса-Тои во времена своего расцвета, красивые улицы и величественные, улыбающиеся тартарианцы… хаос и затопление материка, расселение исса-тойцев… другие города-районы, которые они основали… Образы мелькали, сменяя друг друга, и за короткий промежуток времени Костя знал об истории Старого района и её обитателей больше, чем ему могли бы рассказать за неделю словами.

Он в ответ показал и рассказал о себе. Тартарианцы кивали, иногда улыбались, иногда хмурились. На картинки из жизни на Тартаре делали комментарии: «Это мы знаем… Это было печально… Это было большой радостью для нас…»

С удивлением Костя понял, что они в курсе почти всего, что с ним происходило в Оринусе.

«Мы наблюдаем за всем, что происходит в городе, и за земными бого, конечно, тоже», — пояснили потомки исса-тойцев и показали образ, в котором вот так же сидели в кругу, закрыв глаза, как бы погружённые в медитацию.

— Это вы помогли мне найти дорогу назад в день побега? — уточнил Костя.

— Да, и ты нас очень порадовал своей восприимчивостью, — кивнул самый старший, Нимуа.

— Почему вы не взаимодействуете с городом?

— Это не совсем так. Но открыто мы этого делать не можем… — с этими словами замелькали образы.

Костя понял, что ему показали заседания Советов Оринуса в разные периоды, и на всех были представители Старого района, но их явно не слышали, отворачивались и отмахивались.

— …и мы приняли решение оставить город в покое и не вмешиваться в ход вещей, — с печалью закончили тартарианцы.

— Однако вы наблюдаете. И даже вмешиваетесь: мне же вы помогли. И другим, наверняка, помогаете? — усомнился землянин.

Хозяева хитро улыбнулись:

— Мы помогаем, но так, что никто и не догадывается об этом. Они считают, что мы если не вымерли, то близки к этому. Пусть так. Придёт время, когда они будут готовы к правде.

— Вы рождаетесь без использования земных душ, я ведь правильно понял?

— Да, но это мы обсудим позже. А сейчас давай обсудим тот вопрос, что привёл тебя к нам, — прервали череду Костиных вопросов хозяева.

— Заземление. Как нам достичь его? Чтобы не пугать город всплесками своей энергии, — коротко сказал и быстро показал калейдоскоп образов Костя.

Это были картинки и с концерта в первые выходные в доме Фам, и с собраний «Семьи», и инцидент в ресторане, и озарение про заземление в комнате Марии, и диалог с Димитрием.

Тартарианцы переглянулись и некоторое время молчали — ни образов, ни мыслей. Потом обернулись к Косте:

— Это очень сложно для вас без перерождения, почти невозможно. Но ты так быстро учишься и раскрываешься, что, возможно, именно ты сможешь это сделать…

— А других научить я смогу? — уточнил Костя — ему не понравился намёк на его исключительность.

Пожилой круг с сомнением покачал головами. «Как они синхронны», — невольно пронеслось у землянина.

Поймав эту его мысль, хозяева переглянулись и улыбнулись.

— Почему я не смогу научить других? — продолжил настаивать гость.

— Ты и сам знаешь ответ.

— Это потому, что мы не дети Тартара, у нас нет связи с планетой? — высказал предположение бого Фам.

Ему кивнули.

— Но почему тогда вы думаете, что я могу справиться с этим? — недоумевал Костя.

— Мы не уверены… Но ты обучаешься и развиваешься со скоростью, которая доступна не всем нам. Так что у тебя может и получиться.

Он попытался вспомнить, что он такого освоил с особой скоростью…

— Даже то, как ты общаешься с нами сейчас: ты никогда прежде не пользовался телепатией. Это не так просто, как тебе кажется. Мысли и образы должны быть структурированы, отобраны и очищены. У многих на это уходят недели, а ты освоил за то время, что шёл до нас, — подсказали ему.

— Пусть так. Как мне научиться заземлению? Как найти связь с планетой? — сосредоточился на сути вопроса гость.

— Мы не можем сказать, как это сделать именно тебе, но мы можем научить тебя, как это делаем мы. Рождаясь, мы имеем эту связь слабой — подобно той, что ты видел у младенца, — и развиваем её до того состояния, что ты видишь сейчас.

А он видел. Эти тартарианцы не были похожи на бусины, нанизанные на нитку света (как на рисунке Димитрия), а были в столбе света диаметром, равным их телу — ровный и мощный поток энергии, без всплесков, обрывов или завихрений.

— Но мы сделаем это не сейчас, а когда ты придешь в следующий раз один. Сейчас вам пора возвращаться, — остановили его восторг старые тартарианцы. — Тебе и нам надо подготовиться. Это будет непростая работа.

Костя вынужден был согласиться. Они встали и направились к большому дому Нимуа. Навстречу им уже выходили Конзо с молодым тартарианцем. Они явно подружились, хотя молодой Фам выглядел несколько потерянным и ошарашенным. Костя с удивлением обнаружил, что может прочитать содержание его головы, но оно было смешано и хаотично. У спутника был водоворот из мыслей, образов и ощущений — вспыхивающих, затухающих, перемешивающихся и обрывающихся. Читать эту мешанину было невозможно, и усилием воли Костя отключился.

В доме их ждал накрытый стол — фрукты в большом разнообразии. За едой говорили вслух, чтобы не смущать Конзо, но он говорил мало, а слушал рассеянно.

Беседа с молодым тартарианцем Тигуа была очень насыщенной и перевернула его представления о многом, что он раньше считал незыблемым и очевидным. За короткий промежуток времени его голова наполнилась огромным количеством разрозненной и новой информации. Он представил, какой будет реакция его коллег и друзей, когда он расскажет им это всё, но Тигуа положил ему руку на плечо, заглянул в глаза и мягко сказал:

— Не надо говорить никому об этом. Тебе или не поверят, или сочтут не совсем здоровым. А в худшем варианте - опасным.

Молодой Фам вздохнул — это было правдой. Он ведь и сам бы не поверил, если бы не видел всего этого лично.

Когда разговор пошёл о рождении тартарианцев, узнав, что в Старом районе не используют ни землян, ни смерть родственников, молодой историк нахмурился:

— Значит… мы зря тащим их сюда? Они не нужны?

Тигуа вновь пристально посмотрел ему в глаза и тихо вздохнул — попытка передать мысль не удалась, и ему пришлось облечь её в слова:

— Не думай об этом сейчас. Просто поверь: у всего есть смысл, и у того, что происходит в Оринусе, тоже. Они нужны, но их значение не ограничивается тем, что вы предполагаете. Точнее оно вообще не то, что вы думаете.

Этот ответ озадачил Конзо, но собеседник отказался говорить об этом дальше, намекнув, что у всего своё время и у познания тоже.

После трапезы Тигуа подошёл и сказал с улыбкой:

— Совет дал разрешение обучать тебя, если ты захочешь. Но ты должен будешь держать в тайне свои знания до нужного времени. Никто не должен знать, что ты бываешь здесь.

Молодой Фам с радостью согласился. Попрощались с ним более приветливо, чем встретили, и это было бальзамом ему на сердце.

Нимуа и Тигуа, оказавшиеся отцом и сыном, проводили гостей до самых ворот, показывая и рассказывая обо всём, что попадалось по дороге. У ворот ещё раз попрощались, и каждый уточнил время следующего визита. Оглянувшись за воротами, Конзо ожидал увидеть пустую улицу заброшенного города, но увидел тартарианцев и детей, стоявших у ворот и махавших им.

Ещё больше он обрадовался и удивился, когда увидел перед собой ступени лестницы, по которой они сюда спустились. Невидимая тогда, она предстала перед ним во всём своём великолепии белого мрамора. Широкие ступени уходили вверх к вершине утёса.

— Ты с самого начала видел её такой? — спросил он у Кости, указывая рукой на лестницу.

— Нет, я вижу её впервые, как и ты.

Медленно поднимались и молчали. Каждый получил наказ ни с кем не обсуждать увиденное и услышанное, но они не были уверены, касается ли это друг друга. Костя несколько раз заглядывал в голову спутника, но там царила прежняя мешанина, и он оставил это занятие, погрузившись в собственные размышления.

В конце лестницы была площадка с небольшим провалом, а дальше — знакомый им утёс и тропа в лесу.

Костя перепрыгнул и остановился, глядя на город. Спутник встал рядом. Землянин нашёл знакомый камень и сел на него, не отрывая взгляда от Старого района. Молодой Фам собирался продолжить путь, но, увидев, что бого сел, тоже остановился.

— Конзо, ты понимаешь, что большая часть того, что ты знал до этого дня, — ложь? — тихо спросил Костя. — Не искажение, а именно ложь!

Тартарианец вздрогнул от прямоты вопроса, так чётко описывающего его состояние.

— Да.

— И ты понял, какой обман самый главный? Породивший все остальные? — продолжал давить Костя.

Фам нахмурился — в этом он ещё не разобрался.

— Не уверен. Может, то, что нам без земных бого не обойтись?

Костя оглянулся на него и тихо, почти шёпотом произнёс:

— Бог никогда вас не оставлял. Никогда, ни на мгновение. Он всегда был и остаётся здесь. Это вы про него забыли, но не он про вас.

Молодой Фам сглотнул и посмотрел на город. Вот что ему не давало покоя: счастье этого места связано с тем, что Он здесь всегда!

А Костя продолжал, всё так же тихо и медленно:

— Именно на утверждении, что Бог ушёл, строится вся ваша «Новая история», ваши метания, поиски, иллюзия беспомощности и обреченности, а как итог - похищения людей — в конце концов.

Конзо смотрел на него широко открытыми глазами и не дышал. Как молния, его пронзила мысль: «Он прав! Создатель здесь… всегда здесь… Он прав!»

Они долго сидели на утёсе и смотрели на город и на природу, больше не говорили, но в этом молчании каждый услышал и понял больше, чем можно было сказать.

Вернувшись домой, молодые люди так же молча разошлись по своим комнатам и встретились только за ужином.

Костя хотел поговорить с Димитрием, но передумал: что он ему может сказать? Ничего. Точнее, ничего полезного.

Он вышел в сад и сел на скамейку. Воспоминания о сегодняшнем путешествии были приятны. Неожиданно они прервались ощущением горькой потери: он вспомнил о Марии. Каждый день он навещал новорождённую и всё искал знакомые нотки в энергии девочки, но не находил. Он, конечно, понимал, что так и должно быть, но, как говорится, «надежда умирает последней».

За ужином Тоньо попытался узнать о походе, но Конзо отвечал уклончиво и поглядывал на Костю.

— Тебе удалось узнать то, за чем ты ходил? — обратился к нему старший Фам.

— В общем, да, — кивнул землянин. — Но всё несколько сложнее, чем я ожидал.

Посмотрев на будущего дедушку, смилостивился и добавил:

— В целом всё прошло замечательно. Там всё не так, как вы представляете.

Перевёл взгляд на Конзо и добавил:

— Но нас просили не рассказывать пока об этом. Когда придёт время — всё встанет на свои места.

Этот ответ очень не понравился Тоньо, и он нахмурился, переведя взгляд на молодого тартарианца. Тот вздохнул и кивнул, сосредоточенно разглядывая содержимое своей тарелки.

Повисла напряжённая тишина. Девушки удивлённо смотрели на мужчин. Конзо откашлялся и произнёс:

— Костя прав. Там всё не так, как мы думали. Надо разобраться и понять. А пока обсуждать нечего.

После ужина Костя вернулся к себе и сел за стол. Пересмотрел своё расписание, ища место для посещений Старого района. В очередной раз с грустью вспомнил о Марии — уж она бы быстро всё распределила, да так, что никто бы особо и не заметил его отлучек.

И вообще помогла бы во всём разобраться и придумала бы, как научить других тому, чем овладеет он сам. Но её здесь не было. Это было как лишиться руки, или ноги, или… головы, или всего сразу. А ведь он готовился к этому, но всё равно оказался не готов.

Не готов лишиться её совсем. Он жил надеждой, что в маленькой Мари Кань найдёт отголоски родной души, но увы! Иногда ему чудились какие-то проблески, но они исчезали так же мгновенно, как и появлялись.

Вернулся к расписанию и, закончив, встал. Подошло время ежевечерней проверки.

Он вышел на свою полянку и сел в позу лотоса. Закрыл глаза и медленно, плавно, как научила его любимая, расширился и «осмотрел» город, заглянул почти в каждый дом и посмотрел на души тартарианцев и людей. Детей и взрослых. Всё было как обычно. Нашёл две новые человеческие души — напуганные и опечаленные.

Точно! Он забыл (а она бы не забыла). Ведь сегодня был день «Великого выбора». Его всегда смущало, что он не может «посмотреть» Храм — на энергетической карте это место всегда было чёрным пятном, если и пробивалось что-то, то это были тёмные и тяжёлые волны с редкими искрами света.

Костя решил попробовать заглянуть подальше — ведь теперь он точно знал, что искать и в каком направлении. Дотянуться до Старого района не смог, но на пути был встречный поток:

«Нимуа, приветствую вас!»

«Приветствую, Константин!» — был тёплый ответ.

«Ты идёшь к нам?» — уточнил старейшина.

«Я хотел попробовать, понять, как далеко я могу… дойти», — ответил Костя.

«Ты дальше, чем любая душа из Оринуса», — похвалил Нимуа.

«Но до района Исса-Тои пока не достаю…», — заметил землянин.

«Уверен, что это дело нескольких тренировок», — успокоил его тартарианец.

«Вы хотите осмотреть Оринус?» — спросил Костя.

«Да», — коротко ответил Нимуа.

«Сегодня там новенькие», — попробовал пошутить мужчина, но получилось грустно.

Попрощавшись, Костя вернулся домой. Эта встреча была приятна, как встреча с хорошим другом.

Глава 5 Задел на будущее

Костя посещал Старый район каждые выходные, иногда даже чаще, уже месяц. Тренировки по заземлению шли медленно, хотя он уже многому научился и узнал немало про жизнь на Тартаре до Великой катастрофы — так здесь называли отказ тартарианцев от Бога.

Его способности и сила души росли с хорошей скоростью: он уже спокойно «дотягивался» до этого места, оставаясь дома. И мог бы обучаться не выходя из своего сада, но… «дурная голова ногам покоя не даёт» — ему нравилось бывать здесь, и, если честно, он всегда с большим сожалением возвращался в Оринус.

Он стоял у окна и наблюдал за игрой детей и Конзо в саду. Это была тренировка по телепатии. Исса-тойцы разрешили им посещать город вместе и сняли секретность между ними. Так как Костя мог читать мысли тартарианца, этот запрет не имел смысла, а молодому Фам требовалась помощь землянина в освоении телепатии.

Поначалу ему пытались передавать информацию просто с помощью речи, но оказалось, что это долго и малоэффективно. Конзо попросил обучить его способности передавать и получать мысли и образы напрямую. Тигуа, получив согласие отца, принялся за обучение, но это оказалось непростой задачей. Тартарианец быстро наладил канал связи и мог настроиться на любого в Старом районе, но никак не мог привести в порядок свои мысли и образы и продолжал думать «кашей». Так же и принимаемая информация смешивалась с его мешаниной в голове и становилась малопригодной.

Он расстраивался, злился, но это не помогало. Костя наблюдал его мучения, и его вдруг осенило, почему бедняга не может сдвинуться с места уже две недели.

По дороге домой он догнал пыхтящего спутника и, положив руку ему на плечо, сказал:

— Я понял, почему у тебя не получается. Если ты позволишь, я постараюсь помочь тебе.

Молодой тартарианец остановился, посмотрел на бого — первым его порывом было отказаться, но после паузы он согласно кивнул.

— Знаешь, почему я так быстро научился? Это не из-за каких-то моих сверхспособностей, а потому что тренировался ещё на Земле.

Конзо удивлённо вскинул брови:

— На Земле? То есть ты умел это и раньше?

— Нет, — засмеялся Костя. — Я научился дома тому, что сейчас никак не даётся тебе, а здесь я получил канал и возможность использовать этот навык.

— Так в чём секрет? — спросил он.

— Нет секрета, но есть дисциплина и тренировка, — строго ответил Костя, но посмотрел на спутника и подмигнул: — В общем, весёлого мало, одно занудство. Тебе понравится, я уверен.

Тартарианец нахмурился. Эта шутка показалась ему странной. «Он считает меня занудой?»

— Нет, занудой не считаю, не обижайся. Просто это будет сложная и серьёзная работа, как ты любишь.

До этого момента Костя не демонстрировал молодому Фам, что может читать его мысли, и это было неожиданной новостью.

— Ты можешь читать мои мысли? — уточнил Конзо. — Как давно?

Землянин смутился и взъерошил волосы на затылке:

— С первого посещения. Но у тебя в голове всегда такая… неразбериха, что я не особо… ну, ты понимаешь… А сейчас эта мысль была такой чёткой, короткой и на поверхности, что я смог её уловить. Извини, если обидел.

— Ну, по крайней мере я смог сформулировать читаемую мысль. Это уже неплохо, правда? — грустно пошутил Конзо, продолжая движение по тропе.

Так ли разумно с его стороны согласиться на помощь этого человека? Его смущало своё неоднозначное отношение к бого, и он не хотел, чтобы Костя знал об этом — это было бы неприятно, точнее неловко. Однако желание получить способность к быстрому обмену информацией было сильнее.

Вечером того же дня он пришёл к Косте.

— Тебе надо научиться контролировать и управлять всем своим мыслительным процессом на всех уровнях. А для этого стоит понять, что этих уровней несколько и они протекают в твоей голове одновременно.

Конзо попробовал уловить эти несколько уровней и даже что-то поймал.

— Стоп, — остановил его Костя. — Для начала давай договоримся: ты не должен стесняться того, что я могу увидеть, потому что мне будет проблематично тебя учить, не зная, насколько эффективно идёт обучение, то есть не заглядывая в твою голову.

Фам напрягся и поджал губы. Прежние сомнения стали одолевать его.

— Если тебе так будет проще: я знаю, как ты ко мне относишься. Это не самое, конечно, приятное знание, но не проблемное — я ведь не золотая монета, чтобы всем нравиться. Тебя ведь именно это смущает?

— Вообще-то да, — выдохнул Конзо с облегчением и немного расслабился.

После этого Костя сел за стол, предлагая спутнику присоединиться, и начал чиркать на листе.

— Вот это несколько уровней того, что в один момент времени протекает в мозгу. Это верхний: мысли, облечённые в слова, то, что проносится в голове с большой скоростью, но ты успеваешь их осознать и озвучить. Вот сейчас в твоей голове это мысль: «Как та, про зануду?» — вот она исчезла, смытая образом из второго уровня.

Это — ряд ассоциаций. Здесь уже могут быть слова, но больше образов — это про то, как я сказал, что «нет…» А вот теперь пошёл третий уровень. Здесь ко всему примешиваются чувства, состояния, эмоции, и именно этот третий уровень смывает всю чёткость образов второго и слов первого уровней. Понял?

Тартарианец с некоторой неуверенностью кивнул.

— Давай попробуем на простом примере. На предмете с минимальной эмоциональной нагрузкой.

Костя оглянулся, потом вернулся взглядом к столу. Отодвинул всё, освобождая место перед Конзо, и положил в центр пустого пространства стилус.

— Так. Постарайся в течение максимально возможного времени концентрироваться только на этом предмете. Рассматривай, изучай его. Пресекай любые попытки мозга пустить размышления, анализ и прочее. Просто изучай. Столько, сколько сможешь.

Молодому тартарианцу это занятие казалось глупым и бесполезным. Он вздохнул и уставился на стилус.

— Нет. Не надо эмоций — они не дают тебе спокойно сконцентрироваться, — прервал его мучения Костя. — Конзо, это не пытка, это тренировка. Тебе надо научиться концентрировать и направлять свой мыслительный процесс. В данном случае я прошу тебя изучить предмет: создать чёткий и многогранный образ, без слов, без эмоций. Чистый образ. Я специально даже не называю его.

Конзо понял, что от него требуется, но никак не мог освободить внутреннее пространство от посторонних мыслей и образов. Костя, наблюдавший за этим процессом, начал испытывать лёгкое головокружение.

— Стоп. Я понял, надо начать с другого. Тебе надо научиться расслаблять мозг и достигать состояния «мысленного вакуума». Выкинуть из головы всё — совсем. Ничего не думать, не ждать, не хотеть, не бояться.

Это было для него совсем непонятно. Костя уложил его на кровать, велел расположить тело максимально комфортно, чтобы не появлялись мысли о теле, закрыть глаза, чтобы никакие зрительные образы не отвлекали.

Дальше была тренировка по простой медитации лёжа — с расслаблением тела и разума. В итоге Конзо уснул.

Глядя на уснувшего тартарианца, Костя с улыбкой вспомнил свои первые попытки медитировать — ещё на Земле, ещё когда был очень молод. Он тогда тоже уснул на первой попытке, и на второй, и на третьей… Потом он научился оставлять бодрствующим сознание при молчании мозга. Ему захотелось увидеть, что снится молодому Фам, но он удержался.

— Почему я уснул? — удивился тот, проснувшись через час.

— Твой мозг с утра до вечера пребывает в напряжении и расслабляется только ночью, во сне — и то не полностью. Когда тебе удалось расслабить его, он впал в состояние отдыха, то есть сна. Это пройдёт со временем, но тебе надо научиться расслаблять его чаще — ему нужен отдых. Чаще вызывай состояние «вакуума в голове». Ты ведь успел его запомнить?

Фам кивнул, но не очень уверенно.

— Ничего, — успокоил его Костя. — Ещё потренируешься. Старайся вызывать это состояние, когда не занят делами: по дороге куда-то, на прогулке, перед сном. Но не погружайся в него, а начинай просто наблюдать, созерцать то, что вокруг — не оценивать, не анализировать, не прогнозировать, а просто фиксировать…

Он взял со стола стилус и поднял его двумя пальцами:

— …это твёрдое, тонкое, чуть тёплое на ощупь, гладкое и лёгкое, светло-коричневое… Понял?

Конзо опять кивнул.

— Ну, перед сном можешь наблюдать за своим телом — какие ощущения: тепло, холодно, давит, жмёт, удобно или наоборот… И уснёшь быстро. И вообще это полезно… научишься ещё и тело понимать и чувствовать.

Костя вдруг почувствовал непонятную грусть, а с ним — лёгкое раздражение. Положил стилус и внимательно посмотрел на тартарианца. Тот молчал.

— Знаешь, твоё молчание иногда… неприятна мне, — неожиданно выдал землянин.

— А меня раздражает то, что ты всё обо всём знаешь и умеешь больше меня. Тебе всё так легко даётся, в то время как мне приходится долго, — так же неожиданно выпалил Конзо.

Пауза. Они засмеялись одновременно — с облегчением.

— Как говорил один великий мыслитель на Земле: «Я знаю лишь то, что ничего не знаю…» А умею я, мой друг, и того меньше, — смеясь, сказал Костя. — А по поводу «легко даётся»… Меня, если честно, это напрягает не меньше, чем тебя, а может, и больше. Ведь у этого должна быть причина, и что-то мне подсказывает, что эта причина мне может очень не понравится…

— Вот и я боюсь узнать то, что мне не понравится, — тихо признался собеседник.

Посидели в тишине. Тартарианец поднялся:

— Пойду тренироваться.

Костя положил ему на руку свою ладонь и, заглянув в глаза, сказал:

— Всё будет так, как должно быть. Мы узнаем всё, что должны, независимо от того, понравится нам это или нет. Всему своё время.

Конзо кивнул и повернулся к двери. У самого выхода он обернулся:

— Зачем ты это делаешь? Зачем помогаешь мне?

— Ты мой будущий отец. Я учу тебя тому, чему ты потом сможешь научить меня. Твоё развитие и рост — это мои будущие возможности, — честно признался Костя. — Я ведь после рождения буду как чистый лист. Как… Мари Кань.

Тартарианец внимательно посмотрел на бого:

— Ты хотел бы учить её?

— Я не успею…

После ухода Конзо он сел обратно за стол и достал из книги карточку. Портрет Марии. Нарисовал его сам. С картины на него смотрела улыбающаяся и такая родная девушка. Её взгляд говорил ему: «Всё будет хорошо!» — и он хотел ей верить, но скучал и даже тосковал по ней.

Как оно будет хорошо? А главное — когда? Хотелось, чтобы сейчас, чтобы всегда! Он честно признался себе, что эта потеря терзает его, а мысль о смерти и перерождении больше не пугает, а даже манит — возможностью избавиться от тоски и приблизить это потенциальное «хорошо». В грёзах и воспоминаниях провёл остаток вечера до ужина.

Потом была встреча «Семьи», после которой ему стало немного легче.

На следующий день он как обычно отправился на работу. Посетителей было немного, но последний запомнился. Это был мужчина из «Отвергающих». Костя почувствовал это, когда тот подошёл к Центру, и очень понадеялся, что этот визитёр не к нему, но с досадой ощутил его за дверью своего кабинета.

Это был крепкий и статный американец — жёсткий и холодный внутри, с душой сильной, но тёмной и такой плотной, что прикосновение к ней было похоже на прикосновение к камню. Костя избегал прикасаться к таким: ему было больно чувствовать окаменевшие души, полные тоски, печали, злобы. Ему казалось, что такая душа не похожа на лес, а скорее на чёрную скалу с жуткой пещерой, где живут огромный Чёрный и маленький слабый Белый волки.

Он знал своего посетителя — они встречались раньше, знакомы были мало, но молодой врач помнил его. Военный, был похищен в звании капитана. Костя знал, что сейчас именно он является наставником «Отвергающих».

— Не сомневаюсь, что вы помните меня, доктор, — усмехнулся визитёр.

Врач вежливо кивнул и указал на стул для посетителей.

— Эндрю, я вижу, вы вполне здоровы. Что привело вас ко мне? — спокойно и отстранённо поинтересовался Костя.

— Ну что ж. Не будем миндальничать. Деятельность вашей группы становится слишком… заметной. Это вызывает волнения среди аборигенов, а это излишне, назовём это так. Главы семейств начинают ограничивать нас, следить за нами и учинять прочие неприятности. Мы больше не так свободны, как раньше.

— Что вы хотите от меня? — снова спросил Костя, стараясь оставаться спокойным.

— Умерьте свой пыл, перестаньте сверкать на каждом углу и дразнить тигра. Мы хотим вернуть нашу свободу. Думаю, вам это тоже не помешает, не так ли? — наставник «Отвергающих» грозно придвинулся.

— Мы работаем над этим, но не ради вашей свободы, а ради спокойствия тартарианцев и нашего развития. Наши семьи не оказывают на нас давления, они нам доверяют и даже… поддерживают, — спокойно ответил Костя, наблюдая за всполохами гнева в душе Эндрю.

Посетитель плотно сжал губы и сощурил взгляд.

— Поддерживают? Вы прекрасно понимаете, почему они это делают, доктор, — зло усмехнулся мужчина. — Их поддержка отнюдь не бескорыстна. Вам придётся дорого за это заплатить.

Костя вздохнул и с печалью заглянул в душу визитёра. Он многое мог бы сказать ему, но есть ли смысл?

— Эндрю, — начал он мягко, — перерождение — конечно, потеря, но малого по сравнению с целым. Вы теряете всё в попытке сохранить то, что утрачивается в любом случае. Вы смотрите не в ту сторону, капитан. Но это ваш выбор.

Посетитель порывисто встал — по старой земной привычке вытянувшись и чуть стукнув каблуками. Ноздри его раздувались, а взгляд, если бы мог, испепелил бы врача:

— Я предупреждаю вас. Прекратите это… или мы примем меры, и вам, доктор, это не понравится.

Костя поднялся плавно, вышел из-за стола и подошёл к нему:

— Капитан, не стоит нам угрожать. Наш ответ может оказаться для вас очень неожиданным и крайне неприятным. — Он сделал паузу и добавил: — Я сказал, что мы работаем над этим. К сожалению, это требует времени больше, чем нам самим хотелось бы.

Мягкость и спокойствие остудили пыл визитёра, но ещё больше на него подействовала волна, выпущенная доктором. Это расширение не было сильным, но вполне намеренным и ощутимым. Костя вложил в него столько тепла и любви, что камень начал оплывать и таять. Это причинило капитану боль.

Он отшатнулся и сморщился. Боль была не только и не столько физической, но такой сильной, что у него перехватило дыхание, зажгло где-то за грудиной, скрутило в животе и поплыло перед глазами. На несколько секунд он оглох от звона в ушах, и поверх всего этого — тоска и печаль, такие, что захотелось завыть, упасть на колени и рыдать.

Костя не был жесток и потому пустил волну всего на несколько мгновений, но этого оказалось достаточно, чтобы капитан побледнел и согнулся, ухватившись за спинку стула. Эндрю осознал, что это было лишь самое малое, что мог сделать Костя, и попытался представить силу воздействия в полную мощь.

Округлёнными глазами, полными ужаса, он смотрел на мягко улыбающегося врача.

Пошатываясь и разминая грудину ладонью, оглядываясь на Костю, он вышел из кабинета. Застыл за дверью, глубоко и болезненно вдохнул и выпрямился. Колени и руки мелко дрожали, дыхание с трудом выравнивалось. На восстановление ушла почти минута, после чего Эндрю быстрым шагом стал удаляться от этого страшного, невыносимо опасного человека.

Страшнее всего ему было осознавать, что он ничего, абсолютно ничего не может ему противопоставить.

«За несколько секунд этот докторишка вывел меня из строя настолько, что я до сих пор не могу… прийти в себя! А ведь они, наверно, все так могут!» — с содроганием думал он.

«Чёрт! Какое странное ощущение… как будто я за эти секунды побывал где-то… далеко… Дома…»

Физическая слабость проходила, но на смену ей пришли тоска и печаль. Они как вирус проникли в самую кровь и обессилили разум. Эндрю дошёл до ближайшей лавки и сел.

«Как он это сделал?! Я столько лет вытравливал в себе эти… чувства — и вдруг за какое-то мгновение… всё пошло прахом…»

Он и злился на Костю, и восхищался им одновременно: «Вот это мощь, вот это силища… При желании он мог бы, наверно, расплавить весь этот город силой мысли! Вот было бы забавно посмотреть на это… И всё это достанется им… Тьфу! Хотя если он останется таким мощным, я всё равно хотел бы увидеть, как он будет вертеть этот город! Ха! Да ради этого я готов даже переродиться, как они это называют!»

Его стали накрывать воспоминания прошлой, почти забытой жизни на Земле. Он любил свою страну, хотел её защищать и пошёл в армию. Тогда брали всех без разбору. Эта армейская жизнь была проста и незатейлива: делай что приказано, а думать будут другие, и отвечать, наверно, тоже другие должны были. Но выходило часто по-другому. За очевидно глупые приказы платили кровью, а порой и жизнью обычные солдаты.

Эндрю это всё видел и даже осознавал, но не сопротивлялся. «Древо демократии надо поливать кровью патриотов» — красивые слова, в которые он верил. Когда-то верил. До последнего. А потом он приехал в отпуск и пошёл с друзьями в бар — вспомнить школьные деньки и полапать девок. Выпили много. Даже слишком. А очнулся уже где-то… Здесь всё смутно — практически на уровне тонкого ощущения. Страха? Злости? Унижения? Не помнил. Не мог уловить.

Потом — Тартар и «семья». Эти переростки были так милы — он сразу учуял подвох. Его заставили читать (никогда не любил) и учить язык (это мяуканье). Дважды пытался убежать — нашли, вернули. Он сопротивлялся долго, но понял, что так ничего не добьётся, и продемонстрировал покорность.

А потом его привели в «Отвергающие». Здесь он нашёл выход своей безнадёжной ярости и смог играть в нормальность. Создать этот каменный кокон высокомерной холодности… И вот сейчас — в долю секунды камень превратился в скорлупу и треснул.

Криво усмехнувшись и оглянувшись на Центр, пошёл прочь.

На Костю эта встреча произвела двоякое впечатление: с одной стороны, ему были неприятны угрозы этого человека, с другой — коснувшись его души, он понял, что не всё потеряно и для таких. Но появились вопросы, и он знал, кому их задать.

Глава 6 Храм

Закончив работу, не заезжая домой, Костя направился в Старый район.

— Что происходит с теми душами землян, которые не воплощаются в тартарианцев? — спросил он у Нимуа. — Они ведь бессмертны и не могут просто исчезнуть.

— Конечно, не могут, — подтвердил старец. — Они отправляются домой, к Создателю.

— Сразу? — уточнил Костя.

— Нет. Их забирают, когда набирается определённая масса энергии невоплощённых душ.

— Забирают? Кто? — удивился землянин.

— Посланники. Вы называете их ангелами, — ответил тартарианец.

— А до этого что они делают? Где они пребывают?

Нимуа мысленно показал ему космос, область вокруг Тартара и некое энергетическое облако. Костя восхищённо вздохнул.

— Они все там? — тихо спросил молодой человек, и перед внутренним взором появился образ пожилой женщины.

— Ты хочешь знать про Луизу? — тихо уточнил старейшина.

Костя молча смотрел на него.

— Нет, она не с ними. Она не отвергала возможности родиться здесь, но не получила её. Она была готова остаться и даже хотела этого.

Повисла пауза.

— Константин, — тихо обратился тартарианец, — у неё ещё есть возможность жить на Тартаре.

— И мы можем ей в этом помочь? — догадался мужчина.

— Только мы и можем.

Костя задумался. Стоит ли это делать? Может, не вмешиваться и позволить ей вернуться домой будет правильнее? Он видел, как изменилась душа Марии, и понимал, что старушка тоже вернётся вовсе не его Луизой, а просто красивой, но чужой душой.

Нимуа видел эти сомнения и сказал:

— Выслушай меня, а потом думай.

Костя приготовился слушать и смотреть. Старец сел на подушку и неспеша начал говорить, сопровождая рассказ образами и состояниями.

— Ты ведь догадываешься, что сюда вы пребываете вовсе не по четыре человека. Но ты стараешься не думать об этом и о судьбе тех, кто не попал в семью.

…Ночь. Звёздное холодное небо. Центр города. Космический корабль, похожий на башню, зависает над Храмом. В крыше здания открывается огромный люк, и по световому туннелю из корабля спускается четыре контейнера… В каждом чувствуется энергия нескольких людей… трое – четверо в каждом…

«Господи! Это же почти шестнадцать человек!» — ужаснулся Костя.

— Из них выбирают две самые крепкие, здоровые пары с сильными бого, — продолжал Нимуа.

…Людей достают из контейнеров, они без сознания или спят. Их выкладывают на столы, подобные тем, на каком проснулся Костя. Раздевают и осматривают, подключают какие-то приборы, берут анализы, расставляют кругом вокруг какого-то большого кристалла и по очереди подвозят, камень мигает и переливается разными цветами…

Не прошедших проверку отвозят в сторону. Постепенно в центре комнаты остаётся только четыре каталки с неподвижными телами — мужскими и женскими. Тела ровно выкладывают, распрямляют и поднимают вместе с ложем, что-то делают на спинах и опускают…

«Вот и я так же лежал, когда проснулся…»

На быстрой промотке уже знакомая Константину процедура: группы тартарианцев в рясах поднимают тела и формируют с помощью ремней и ткани набор из античных статуй. Увозят. Возвращают. Группа "хирургов" освобождает тела. Их снова увозят.

— Остальные же остаются умирать, — с печалью в голосе и болью в душе продолжал Нимуа.

…Другая комната, полумрак, железные стены, несколько каталок стоят в беспорядке, на них неподвижные тела… Заходит несколько тартарианцев и увозят их… Пауза… Огромная печь. Тела кидают в огонь…

Ужас, как игла, пронзает Костю от макушки до пят, ослепляет его. Вопль раздирает тишину комнаты:

— Нет!!!

Мрак заливает разум и всё естество, стирая стены и предметы… Его мутит и трясёт, но он не может пошевелиться. Ярость разливается и охватывает неподвижное тело, воздуха для вдоха не хватает. Перед глазами пелена злости и ненависти, пальцы хватают воздух, ища горло убийц…

Нимуа наблюдает и переживает вместе с ним. В этом мраке они вдвоём, вне времени, вне пространства — в болезненном бессилии ярости землянина. Но эту ярость чувствуют не только они двое — весь Старый район скорбит с ними. Нимуа это понимает, а Костя — нет.

…Чёрный волк заполнил всё внутреннее пространство, рвётся наружу, мечется по поляне, кидается в Лес и вырывает деревья, глаза его горят кровавым светом… Нимуа рядом, и Костя видит его, чувствует в своём безвоздушном мраке… Старец подходит и обнимает…

Мужчина опускает голову на грудь друга и рыдает… Чёрный волк остановился, вскинул голову и завыл — протяжно и тоскливо… Эхо боли и тоски застилает небо грозовыми тучами, с криком взмывают стаи потревоженных птиц… Чёрный опускает голову, садится на задние лапы и оглядывается — из леса к нему приближается Белый брат и садится рядом…

Постепенно мрак ярости отступает. Как рассвет, приходит печаль.

Нимуа отпускает Костю и выходит из его головы, оставляя его одного.

Они долго сидят молча. За окном начинает смеркаться.

— Поэтому мы не можем видеть… это место? — хрипло спросил Костя.

— Да, мы закрываем его от вас. Эта боль была бы невыносима, но сделать вы пока ничего не можете. Точнее — не могли.

Костя поднял взгляд.

— А вы разве не могли им помочь?

— Как? — грустно спросил Нимуа. — Если бы была такая возможность, думаешь, мы бы не использовали её? Души этих людей образуют отдельную семью невоплощённых бого.

…Космос вокруг Тартара и другое энергетическое облако — оно ярче и светлее предыдущего, теплее и полно любви…

— Луиза здесь? — вернулся к своей теме Костя.

— Нет, её душа не может присоединиться ни к одной из семей. Она уникальна.

— Она одинока! Опять одинока, — с тоской протянул Костя. — Вы сказали, что ей можно помочь. Как?

— В последний прилёт, вчера, в группе землян прибыла девушка, — начал пояснять Нимуа. — Её забраковали по причине беременности. Срок небольшой, видимо, это произошло почти перед самым похищением. Раньше такого никогда не было…

…Каталки, холодная комната, осмотр и недоумение на лицах… Они тычут пальцами в бумаги, ощупывают живот девушки, прикладывают ухо ниже пупка и пожимают плечами… Каталку увозят…

— …Но за несколько дней до этого Посланники были на Тартаре и сообщили нам, что одну душу, по её собственному желанию, оставляют здесь. Ей дадут тело… и дали нам технологию, как поместить это бого в новое тело…

…Свет заливает всё пространство — это не комната, это бесконечный свет. Едва различимые контуры существ, несущих ощущение Дома и счастья, их голос, полный любви и тепла, до слёз… Голова наполняется какими-то знаниями, в пальцах покалывает…

— Мы ещё не всё разобрали, что нам передали. Но мы уверены, что речь идёт именно о душе твоей подруги, и тело, что даётся ей, — это младенец этой беременной землянки, — закончил Нимуа.

Костя с недоумением смотрит на старейшину.

— Их ещё не сожгли, и они живы — я постоянно проверяю. Но действовать надо очень быстро, — ответил на немой вопрос старый тартарианец.

— Вы предлагаете их похитить? — догадался Костя.

Нимуа кивнул и добавил:

— Но пока только их…

Костя поджал губы. Он понимал, что, наверно, это правильно, но принять не мог.

— И вы вернёте Луизу?

— Это не возвращение, это новая жизнь.

— Сколько у нас времени? — уточнил Костя, начиная продумывать план.

— Не больше суток. Следующая ночь, не позднее.

— Мне надо вернуться в город. Мы можем обсудить план по дороге, — вставая и идя к выходу, коротко сказал Костя.

У двери он резко остановился и сурово спросил:

— Почему вы не сказали раньше? Мы могли бы подготовиться лучше…

— Ты сегодня сделал человеку больно на мгновение — тебе понравилось? — спросил в ответ Нимуа.

— Нет.

— Вот и мне… нет. Я ведь живой, а не святой, и мне не чужды ни страх, ни боль, ни сомнения… Прости, — вздохнул старик.

В этот момент Косте показалось, что тартарианец постарел ещё на десяток лет. Отбросив обиды, он вышел и продолжил разговор уже в пути. Стемнело, когда он вернулся домой — план был уже готов.

Костя связался с Димитрием. Предпочёл позвонить. Друг очень удивился и сразу понял, что что-то не так: иначе бы Константин связался телепатически. Через час он был уже у Кости, и они сидели в саду.

Дмитрий хмурился — уже двадцать минут Костя молчал и закрывал свои мысли. Раньше такого не было. Друга одолевали сомнения: помощь Дмитрия была необходима, но как рассказать ему то, что сегодня открыл Нимуа?

— Что произошло? Что тебя тревожит? — наконец не выдержал гость.

Костя вздохнул и мягко проговорил:

— У нас есть важное дело. Важное и очень срочное.

— Я весь внимание, — подбодрил Димитрий.

— Я тебе кое-что покажу, и это будет очень… больно, — глядя в глаза другу и поджимая губы, медленно проговорил Костя.

— Постараюсь справиться, — хмурясь, пообещал Дима.

И он справился — почти. Димитрий дёргал головой, прикусывал губы и сжимал кулаки, смотрел полными ярости глазами по сторонам, открывал рот, силясь что-то сказать, но издавал только низкий рык и снова дёргал головой. Костя с состраданием смотрел на друга.

— Мы должны… — наконец прошипел Дмитрий, схватив Костю за плечо.

— Да. Затем я тебя и позвал, — сжав пальцы друга на своём плече, кивнул мужчина.

Дмитрий сделал несколько глубоких вдохов, выпрямился и произнёс твёрдым голосом:

— Я готов.

Костя изложил план, придуманный им с Нимуа.

— Мне не нравится, — честно признался Дима.

— Я знаю, мне тоже, — согласился Костя. — Есть варианты получше? Излагай. У нас меньше суток.

— Я подумаю.

— Нам нужны люди. Давай решим, кого мы можем привлечь и сколько людей нам нужно.

Утром друзья встретились снова. При свете дня люди избегали собираться большими группами, чтобы не привлекать внимание тартарианцев, так как недовольство среди последних, вопреки ожиданиям, не угасало.

— Я хочу спасти их всех, — упрямо произнёс Дмитрий.

— Я тоже. Есть предложение, как это сделать и куда их потом спрятать? Двенадцать человек — не иголка — куда их деть? И как обеспечить достойную жизнь? Вынести тела — не главное, главное — что дальше? Мы знаем, что будет с беременной девушкой, но что с остальными?

— Ещё раз уточни, а что будет с беременной, когда мы её вынесем? — попросил Дмитрий.

— Её заберёт Тобус из Старого района.

— Он понесёт её в Старый город на руках? — уточнил Дима.

— Нет, он телепортируется с ней в Старый город, — пояснил Костя.

Дмитрий вскинул брови, затем прищурился и пристально посмотрел на друга. В голове созревал грандиозный план. И Костя его прочитал.

Нимуа получил сообщение и вынес на обсуждение Совета Старого города. Новый план был одобрен, и земляне начали активную подготовку: времени оставалось всё меньше, а работы было много.

Тёмная пелена ночи укрыла площадь перед Храмом. Было обманчиво тихо и пусто. На примыкающих к площади улицах, под тенью деревьев, собрались две группы людей и два тартарианца. Друзьям удалось собрать пятнадцать человек.

— Мы не можем вам рассказать всего, но нам нужна ваша помощь, и это не безопасно. Вы можете отказаться, — сказали они.

«Мы доверяем вам и готовы помочь, в чём бы эта помощь ни заключалась», — ответили избранные.

Им объяснили, что надо будет проникнуть под покровом ночи и кое-что вынести из Храма. У большинства людей это место вызывало неприятные ощущения, но никто не отказался.

Стоя в тени высоких стен и негромко переговариваясь, они рассматривали Храм. Но случайный прохожий их бы не заметил, даже если бы они пели и плясали посреди площади: Костя натянул «колпак невидимости» на площадь. Когда он пойдёт на дело, поддерживать невидимость будут исса-тойцы.

В условленный момент от одной из групп отделились три человека, двинулись в сторону Храма и через потайную дверь проникли внутрь.

Ожидание. Прохлада ночи. Неестественно тёмное небо. «Если у этой группы не получится выполнить их часть плана, то и весь остальной будет невозможен», — скоблило в голове (точнее — головах). Звёзды. Ожидание. «Всё равно полезем, даже если у них не получится», — сурово одёрнул Дмитрий. «Всё получится», — спокойно прогудел Тобус, накрывая их обеспокоенные разумы уверенностью.

И он был прав. Через некоторое время Костя почувствовал волны паники за стенами. Тихо проник со своей группой за потайную дверь. Этим ходом служители Храма пользовались редко, и Нимуа обозначил его как наилучший, несмотря на то, что он находился достаточно далеко от спуска на нижний ярус, где «хранили» тела людей.

Костя согласился со старейшиной, так как именно этот вход не впадал в большой коридор напрямую, а имел небольшой переход, позволявший войти и оглядеться, оставаясь незамеченным. Люди стояли в этой нише и наблюдали за движением в большом коридоре первого яруса. Все служители, тревожно переговариваясь, спешили в одном направлении.

Вскоре коридор опустел, и люди вышли из своего укрытия. Костя уверенно направился в нужную сторону — Нимуа вёл его. До спуска на нижний ярус добрались без задержек и недоразумений.

Начав спуск, они столкнулись с первым тартарианцем. В узком изогнутом коридоре избежать столкновения было невозможно. Пришлось вжаться в стену и почти не дышать, но неуклюжий служитель в длинном балахоне запнулся за ногу Александра, отчего последний громко охнул (больно, вообще-то, было).

Тартарианец восстановил равновесие, испуганно оглянулся, метнулся к противоположной стене и замер. Люди тоже. Стоять, прижавшись к грубой стене и не дышать, было неудобно. «Может, чтобы заземлиться, стоит научиться быть камнем…» — неожиданно подумалось Косте. «Хорошая мысль… — отозвался Нимуа. — Но ты ведь не собираешься приступить к практике камня немедленно?» Эта отрезвляющая мысль вернула Костю в плохо освещённый узкий коридор. Служитель Храма всё ещё стоял перед ними.

Костя нехотя проник в его голову и выпустил серебристую змейку мысли: «Надо идти, куда шёл. Мало ли что почудится… запнулся и сам охнул, а эхо подхватило… идти надо…» Тартарианец тряхнул головой и, гонимый новой мыслью, двинулся по коридору.

На середине спуска была невзрачная дверь, за которой находился склад различных припасов: ткани, мешки с остатками еды, банки с порошками, камнями, песком и другими более или менее понятными вещами (в основном «менее»). Но они зашли сюда не для того, чтобы рассматривать эти сокровища. Нимуа эта часть плана не нравилась, но запретить он не мог (хотя Костя подозревал, что недовольство было притворным).

Люди развернули заплечные мешки: простынь, в которую были завернуты ещё одна простынь и банка с мукой. Раздевшись, они завернулись в простынь ниже талии, остальные участки тела обильно осыпали мукой, превратившись в «призраков». Серьёзный Взрослый в голове Кости надеялся, что маскарад не понадобится, но Ребёнок в сердце верил, что пригодится.

Группа снова двинулась вперёд — время ограничено.

Оказавшись на нижнем ярусе, люди замерли. Длинный коридор, несколько закрытых дверей. Костя почувствовал людей в этом коридоре сразу. Слабые вибрации — ровные, чистые, но слабые. Забыв об осторожности, двинулся к цели, остальные устремились за ним.

«Да, они здесь! И сейчас мы их заберём!»

«Стой!» — резко прозвучал в голове голос Нимуа.

Костя даже оглянулся — так громко это было. Чуть отступил и заглянул в комнату сквозь стену. Одиннадцать ровных и светлых шаров, один шар мечущийся и ещё один — как бусина. Там тартарианец.

Рядом с этой комнатой была ещё одна, и люди укрылись в ней. Здесь было темно и холодно. Пустая комната. Костя сосредоточился и, убрав свои эмоции поглубже, аккуратно коснулся разума тартарианца за стенкой. Мутная каша из обрывков воспоминаний об ужине из жесткого куска мяса с сухой лепёшкой и обильном бражном напитке, усталости от нудной и неприятной работы, смешанные с надеждами, что всё как-то изменится и станет по-другому… непонятно как, но по-другому… Поверх всего этого — тревога от новостей о пожаре на верхнем ярусе и сожалений о том, что не пошёл с напарником туда…

Костя ухватил эту мысль и аккуратно её раскрутил: «А почему бы и не пойти? Прямо сейчас пойти и посмотреть… или помочь… Подопечные мои… эти… никуда не денутся, так лежать и будут… Этого у стены надо… поднять будет, а то как-то не очень… Потом… А я туда и обратно, разузнаю и вернусь… или помогу…» Иногда он чувствовал сопротивление разума, когда использовал непривычные слова, но времени на подбор соответствующей лексики не было.

За стеной послышался скрип железа по камню: тартарианец встал. Зашуршали шаги, открылась дверь, и шорох шагов стал удаляться по коридору. Путь свободен.

Костя готовился к этому моменту, но всё равно оказался не готов к тому, что увидел. В холодной комнате в хаотичном порядке стояли каталки, а на них в разных позах лежали люди. На некоторых были накинуты какие-то тряпки, некоторые были обнажены. Одна каталка у стены была пуста. Неприятное предчувствие холодком пробежало по затылку. Эту каталку небрежно толкнули, и она врезалась в каменную стену — тело упало. Это было сутки назад… и всё это время этот мужчина лежал здесь.

Костя подошёл к нему первым: на грани сознания, сломано несколько костей и рана на голове от удара об стену при падении, напряжение от боли. Он закрыл глаза — так он чувствовал лучше. Испуганный комочек неровного света, запертый в обездвиженном, страдающем от боли теле, потянулся к нему, изливаясь потоками печали, боли и скорби… Слёзы застилали глаза, ком подкатил, и руки задрожали. Люди в комнате почувствовали состояние вожака и занервничали.

Костя собрался, поджал губы и обнял страдальца. Он очень любил этот комочек печали и все шары света, что были в этой комнате… Поймав вибрации света и тепла, скорбящий шар засветился ровнее и мягче, стал расширяться, разливаться и вдруг, резко сократившись, оторвался от умирающего тела и скользнул вверх. Человек в Костиных руках с тихим выдохом обмяк.

Костю стали накрывать эмоции его спутников, которые всё ещё стояли у дверей, пытаясь осознать увиденное. Смешанные переживания — от гнева до надежды. Руководитель группы решил не дать своим людям потонуть в переживаниях:

— Доставайте простыни, времени мало. Все вопросы потом.

Костя прошёл между рядами и указал на тех, кого надо завернуть и забрать. Беременную девушку он взял сам.

Как они ни торопились, время было неумолимо. Группа вышла в коридор, и на полпути к подъёму Костя почувствовал приближение тартарианца. Служитель, охранявший тела, возвращался. Решать надо было быстро. Дверь справа. Спрятались там. Это оказалась кладовая — ряды стеллажей с коробками, тюки непонятно с чем, большие рулоны ткани, мешки. Здесь были порядок и чистота.

Шаги в коридоре прошуршали мимо двери. Скоро он обнаружит пропажу и поднимет тревогу. Тела аккуратно уложили на тюки и ждали сигнала главы группы.

Костя вышел в коридор и встал у двери, широко распахнув её. Внутренний Ребёнок ликовал: не зря кутались в простыни и мазались мукой!

В конце коридора с шумом распахнулась дверь, и из неё, пятясь, вывалился низенький и пухлый тартарианец в мохнатой рясе. Он хмурился и бормотал: «Куда же это… они… Ну не сбежали же… Как же… и почему именно в мою смену… Как доложить-то?.. Ведь и вышел-то всего на… Что будет теперь… Надо сказать, надо сказать…» Так бормоча, он медленно побрёл по коридору, держась за стену и оглядываясь на дверь.

Костя, укрытый невидимостью, ждал. Вдруг «монах» остановился, тряхнул головой, пошёл обратно, подкрался к двери и с надеждой заглянул внутрь комнаты. Разочарование и новый приступ паники. Повернулся и побрёл по коридору к подъёму, качая головой и глядя под ноги.

Вдруг его внимание привлекла открытая дверь кладовой. По инерции он продолжал двигаться вперёд. Костя посторонился, и служитель на подгибающихся ногах подошёл и заглянул в тёмную, забитую вещами комнату. Ничего не увидев, отступил и вздохнул: «Что же делается-то такое. Может, шутка какая? Да кто ж так шутит! Уж я этому шутнику!..» — тартарианец начал злиться на ситуацию.

Костя приоткрыл завесу невидимости, и перед взором «монаха» из воздуха появился бледный человеческий образ. Широко разинув рот, служитель попятился, но ноги не слушались, и он мешком рухнул на пол. В это время из открытой двери появилось ещё несколько белесых человеческих образов и окружили окаменевшего тартарианца. Повисла тишина, никто не двигался. Призраки просто висели в воздухе и смотрели.

— Кто… — проскрипел служитель.

«Не важно КТО мы, — загудело у него в голове. — Важно ЗАЧЕМ мы здесь».

— И… и… зачем вы здесь?.. — заикаясь, прошептал служитель.

«Забрать, — тихо и чётко прозвучало в его голове. — Забрать то, что вы не цените».

«Призрак» протянул к нему руку, и «монах» вжался в стену, похолодев от ужаса. Даже мыслей не было — всё затопил страх, простой животный страх.

«Призрак» продолжал стоять, но теперь указывал рукой на открытую дверь в конце коридора. Медленно переведя взгляд, служитель увидел появление ещё одной группы «призраков». Заворожённым взглядом тартарианец смотрел на дверь и не заметил, как исчезли почти все белесые образы перед ним. Укрытая невидимостью группа Кости вынесла тела из кладовой и направилась к выходу. Там осталась только беременная девушка, ведь Костя не мог отойти от «монаха».

Когда вторая группа появилась в коридоре, служитель заскулил — он понял, куда пропали охраняемые им тела, и с ужасом начал осознавать все последствия происходящего. Дмитрий остановился перед тартарианцем, держа перед собой завёрнутое тело девушки. «Монах» уставился на светлые длинные волосы, выпавшие из-под простыни. Чуть вьющиеся, они подрагивали и колыхались в воздухе. В дальнем уголке сознания закопошилась мысль: «Почему они так подрагивают… как будто она не в воздухе висит… а будто её… держат… на руках…» Дмитрий поймал эту скользкую мысль и пресёк громовым: «Игони!»

Служитель вздрогнул, услышав своё имя, и, оторвав взгляд от волос девушки, уставился на «призрака».

«Игони! Мы забираем их. Сиди здесь и никому не говори о том, что здесь произошло, или мы вернёмся за тобой», — прогремело в голове, и белый образ растворился в воздухе.

Тартарианцу показалось, что он слышит звук удаляющихся шагов, но вокруг никого не было. Он долго сидел на полу, боясь пошевелиться. Постепенно страх отступил, и голову стали заполнять насущные вопросы: «Что делать теперь? Пропажа обнаружится, и мне ведь не поверят… Украли… Да кому ж они нужны?.. Уволят — не страшно, а вот больным объявят — совсем плохо будет. Надо что-то придумать».

Он прислушался: на верхних ярусах обозначилось оживление. «Возвращаются», — эта мысль заставила его собраться. «Надо что-то придумать…» Игони медленно поднялся и направился к холодной комнате. Здесь он осмотрелся и обнаружил одно тело. Поднял его и положил на каталку.

Дмитрий со своей группой продвигался к выходу, но дойти не успели: поднявшись на первый уровень, они попали в оживлённый коридор. Тартарианцы по одному и парами стали возвращаться на свои места, и людям двигаться стало невозможно. Стоять в коридоре с ношей на руках и прижиматься к стене был тоже плохой вариант. Нырнули в ближайший склад (хорошо, что их здесь так много). Аккуратно уложили тела и мысленно посовещались.

Тартарианцев надо отвлечь. Дмитрий взял это на себя. Выскользнул из кладовки и по стенке стал пробираться в противоположном от выхода направлении. В конце коридора была ещё одна кладовка, забитая тканями. «Удачно!» — улыбнулся человек. Пробравшись в дальний угол, сгрёб тряпки в кучу и достал припасённую кремниевую зажигалку. Огляделся — нет ли воды? Ему не надо было, чтобы всё быстро выгорело, лучше бы дыма подольше, а не огня. Влажная ткань горела бы дольше и дымнее, но никакой жидкости здесь не было. Подвинул кучу поплотнее и поджёг.

Быстро вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой, чтобы дым заметили быстрее. Мимо проходящему монаху кинул мысль: «Дым… пожар…» Тот закрутил головой и втянул носом воздух. Учуяв дым, ухнул и бросился к приоткрытой двери.

Дмитрий аккуратно пробирался к своей группе, стараясь не натолкнуться на спешащих навстречу тартарианцев. Они кричали и махали руками. Дима нырнул в кладовую, и вся группа, взяв на руки бесчувственные тела, приготовилась выходить, как вдруг дверь распахнулась перед самым его носом. Служители Храма решили проверить, нет ли ещё где необъяснимых возгораний!

Дима замер и стоял не дыша. Один шаг двухметрового квадратного аборигена — и они столкнутся…

Тартарианец обвел взглядом тёмную комнату, понюхал воздух. Чем-то пахло, но не дымом. Задумался на мгновение о природе необычного запаха, но из коридора его окликнули, и, хлопнув дверью, великан удалился.

Люди выдохнули и тревожно переглянулись — друг друга не увидели, но чувствовали. Шум в коридоре сосредоточился в дальнем углу, проверка помещений закончилась. Как выйти, не привлекая внимания? Открывающуюся дверь могли заметить… «Надо было устроить пожар на другом ярусе…» — с досадой подумал Дмитрий.

«Отступите вглубь», — вдруг прозвучал голос Кости в голове.

Люди отошли от двери. Через несколько мгновений дверь распахнулась, на пороге стоял молодой тартарианец в рясе. Он посмотрел в глубину комнаты и ушёл, оставив дверь открытой. Мысленно поблагодарив друга, Дмитрий дал сигнал всем выходить.

На улице бережно передали часть тел друзьям из Старого района, и они исчезли. За три захода все спасённые были перенесены в район Исса-Тои.

— Я навещу их завтра, — пообещал Костя.

Он поблагодарил всех людей за доверие и помощь. Он видел смятение в их сердцах — нужно было что-то объяснить, но не сегодня, не сейчас.

— Мы объясним всё на ближайшей встрече. Всем. Это важно, и не стоит говорить об этом на ходу.

Все с этим согласились (особо и выбора-то не было).

«В следующий раз продумаем всё лучше», — подумал Дмитрий, и Костя с ним согласился:

— Время будет.

Следующим утром, вычищая печь крематория, служитель Ворио был удивлён, что пепла так мало — ведь по отчёту было сожжено двенадцать тел. Спросил об этом служителя Игони, но тот, внимательно посмотрев на него, как бы не понимая, о чём речь, пожал плечами и ушёл.

Новость о таинственных ночных пожарах в Храме расползалась по городу, обрастая самыми нереальными и жуткими деталями. В конце концов история стала настолько фантастической, что жители Оринуса засомневались, что пожары вообще были.

Глава 7 Обновление пути

На следующий день Константин отправился навестить спасённых, как и обещал.

По дороге он размышлял: правильно ли было то, что они сделали? Тринадцать человек. Они обрекли тринадцать человек на жизнь в чужом мире. А точнее — на выживание. Ведь по их плану после восстановления здоровья их отправят на Моучи, где они смогут жить колонией. Но им придётся многому научиться с нуля. Может, позволить им умереть в крематории и отпустить их души домой было бы правильнее?

Почему они так жаждали спасти их жизни? Может, они тем самым вскрыли своё собственное желание выжить и сохраниться в своём человеческом виде? Может, они не настолько принимают перерождение, как говорят об этом?

Мысль о собственной нечестности перед собой вызвала тревогу. «Может, дело в том, что мы много говорим и делаем для момента перехода, но не думаем и не планируем того, что будет после? Мы готовимся к смерти тела как к жертве… А быть жертвой не хочется… никому… никогда…» — думалось Константину.

— «Похоже, мы увлеклись процессом развития души и человеческого тела как инструмента, но совсем забыли о цели всего этого. Может поэтому я испытал… разочарование, когда увидел новорожденную Машу, то есть Марьо Кань. Я искал признаки человека, я хотел видеть, что мы не перестаём быть собой в другом теле… но правда в том, что нас больше не будет. Мы чувствуем это, понимаем где-то в глубине сердца, где-то очень глубоко…Слишком глубоко, чтобы признаться и победить в себе комплексы Жертвы и Спасителя.»

Он остановился и огляделся: лес вокруг был диким и очень живым: птичье пение, ворчание невидимых муралов или каких других зверушек, шелест листвы, стрекот и жужжание насекомых, лёгкие порывы ветра, приносившие разные ароматы и обрывки звуков. Музыка жизни, такая естественная и чистая, наполнила его, выметая тревогу и сомнения.

«Сделанного не воротишь, но на будущее надо подумать об этом лучше», — постарался закончить свои размышления землянин и всю оставшуюся дорогу наслаждался пейзажами и музыкой природы.

Спасённых землян разобрали по домам, и они отдыхали. Тартарианцы ухаживали за ними с любовью и нежностью. Константин шёл по городу и чувствовал их — все были здоровы. Он знал, что беременная девушка в доме Нимуа, и направился туда.

Старейшина встретил его на пороге и молча проводил в комнату женщины. С короткими тёмными волосами, обрамлявшими осунувшееся личико, темнокожая и хрупкая, она скорее была похожа на подростка, чем на взрослую женщину. Она дышала тихо и ровно. Беременность была не более трёх месяцев — Константин понял, что малыш родится примерно через семь тартарианских недель.

Нимуа сказал, что скорее всего чуть раньше, но точно сказать сложно, ибо это первая человеческая беременность на Тартаре. Женщины Земли никогда прежде не прибывали беременными и не могли зачать здесь.

Мужчины вышли из комнаты в сад. Некоторое время шли молча.

— Я слышал твои сомнения по дороге сюда, — наконец сказал старый тартарианец.

Константин посмотрел на него.

— Ход твоих мыслей правильный, но сожалеть о совершённом не надо. Вы дали этим людям шанс начать жизнь в новом мире. Может, они были для этого избраны?

— Избраны? — Константин остановился и пристально посмотрел на Нимуа.

— Ты ведь не думаешь, что рептолянам и каратосянам могла быть доверена такая важная миссия, как выбор бого? — фыркнув, усмехнулся старик.

— Вы хотите сказать, что все прибывающие сюда люди избраны для этого? — уточнил Константин. — Но кем?

Нимуа с лёгкой улыбкой молча смотрел на него. Костя ждал ответа… и он пришёл — как будто в тёмной комнате включили огромный прожектор: всё встало на свои места. Да, их выбирают, отправляют сюда и дают им возможность развиваться здесь, в новых условиях, в новых телах.

Это огромный эксперимент, красивый по своему масштабу и сложный в своём исполнении. Константин представил Бога, окружённого Ангелами в бесконечном тёмном космосе, создающего сложную схему развития нескольких планетарных цивилизаций, а потом постепенно смешивающего их в единую и прекрасную форму. Сплетение нитей «случайных» событий, «непредсказуемых» встреч и расставаний, подъемов и падений… Заворожённый этим образом, он замер, опустился на траву, закрыл глаза и поднял голову к небу. Где-то там творится ткань бытия Вселенной…

Нимуа сел рядом и молчал — он любовался молодым землянином и его образами. Этот человек вызывал в нём восторг и любопытство. Старейшина наблюдал за Константином с первой минуты пребывания на Тартаре. Этот землянин сразу привлёк его внимание и до сих пор не разочаровал, но восхищал. Точнее, даже не сам Костя, а глубина и сила ЗАМЫСЛА, заложенного в него.

Тартарианец чувствовал, что именно с прибытием этого человека на Тартаре произойдут столь желанные и долгожданные перемены. Нимуа мог заглянуть в прошлое и в настоящее в любой точке материка, но не мог видеть будущего и потому жадно наблюдал за происходящим вокруг и внутри этого человека. Он искал, чем может быть ему полезен.

Предвидеть последствия решений и поступков было трудно, и старец решил «плыть по течению». До недавнего времени иногда его одолевали сомнения — туда ли несёт течение, — но когда получил послание о беременной девушке для бого, что не смогло воплотиться, но желало этого, сомнения превратились в убеждённость. События последних месяцев наполняли его оптимизмом и лёгкой тревогой.

Перемены были так близко, их, конечно, ждали, но с другой стороны… Уже привыкли к тому, как всё сложилось за многие столетия жизни в закрытом и забытом Оринусом Старом районе. До перевоплощения землянину оставалось около полутора лет. Что он успеет познать до этого момента? Чему научится? Чему научит других людей и тартарианцев?

И вообще — наступит ли для Константина момент перерождения, может, он будет именно той точкой в Истории, с которой эта практика подселения человеческих бого закончится?

Все эти вопросы всплывали в голове Нимуа в то время, как молодой человек блуждал в глубоком Космосе, наблюдая за таинством Творения в развороте безвременья и точке беспространства. Старец медленно опустился рядом и аккуратно коснулся внутреннего ощущения сидящего на траве человека — благоговейный трепет охватил его.

Константин в этот момент не был Константином. Он был кем-то большим, необъятным, растворённым в глубине Вселенной, Творцом этой Вселенной, Источником безграничной мудрости и любви. Нимуа боялся пошевелиться — так прекрасно было это состояние, похожее на то, что приходило к нему с Посланниками. Крупные слёзы счастья текли по его щекам.

Они сидели так долго. Много часов. До темноты.

Константин вернулся в своё тело, сидящее на земле, и глубоко вдохнул. Он не искал там ответов, но понимание, что все ответы уже существуют и всё идёт так, как должно, поселилось в нём глубоким убеждением. Покой и гармония — вот что наполняло его сейчас.

Луиза. Он видел её душу и знал, что она ждёт. Ему стало тепло от прикосновения к ней и от осознания, что её желание будет исполнено — для этого всё готово.

Когда друзья вышли из сада, они обнаружили в доме и во дворе большое количество взволнованных тартарианцев Исса-Тои. Похоже, их путешествие не осталось незамеченным. Что было и неудивительно — ведь даже тартарианцы Оринуса чувствовали его расширения (волны), что говорить о жителях Старого района.

—

Было уже поздно. Фам уже ужинали и, конечно, были озабочены отсутствием своего бого. Костя это чувствовал. Попрощавшись, отправился домой.

Это путешествие не дало ему каких-то конкретных ответов, но он чувствовал, что в нём что-то изменилось. Знал, что одним желанием может сейчас оказаться посреди большой комнаты в доме Фам, но хотел лучше прочувствовать и проанализировать свои изменения. Поэтому просто передал сообщение Конзо (раньше он никогда не делал этого с ним на таком расстоянии) с просьбой успокоить семейство: Костя в порядке, будет дома через полтора часа.

Ему нравилось ощущать себя идущим по лесной тропе. Костя понял, что может слышать всю музыку леса разом, а может выделить отдельные ноты и слушать стрекот местных сверчков — каждого из живущих в лесу — так чётко, как если бы они сидели на его ладони. Такой острый слух в городе будет неудобен. Город лишён гармонии дикого леса.

Потренировавшись, он смог по желанию снижать или повышать чувствительность всех анализаторов. Эта игра заняла всю дорогу до города. В городе не стал вызывать магнибиль, а просто побежал. Легко. Наслаждаясь ощущениями в теле: сжатие и расслабление мышц, биение сердца, дыхание. Их он тоже теперь мог контролировать, управлять. Бежал ровно, не чувствуя усталости. Тело стало просто идеальным инструментом. «Теперь я замечательный контейнер без изъянов», — улыбнулся он себе и порадовался, что не испытал ни тени печали или обиды на такое сравнение.

Мысли вернулись к Луизе и девушке в доме Нимуа. Он знал, что надо делать. И эта мысль вызвала состояние счастья, отразившееся на лице улыбкой. Пробегая мимо дома Кань, нежно коснулся малышки Марьо.

Через тартарианский час он был дома. Семья Фам ждала его в большой комнате. Сначала его пытались расспрашивать, но он лишь извинился за задержку, и от него отстали.

Он не хотел ни есть, ни спать.

В назначенный час в дом стали стекаться люди. Константин уже сообщил Дмитрию, что хочет говорить с ним и его людьми.

За последнее время Семья значительно выросла, потому людей набралось много, и все перебрались в сад. Когда каждый нашёл удобное место и устроился, Константин обвел их взглядом и улыбнулся. Дмитрий был благодарен другу, что он взял на себя непростое объяснение по ночным событиям в Храме, но сейчас его смущало настроение Константина. Доктор видел его смятение и ободряюще улыбнулся.

— Некоторым из вас я обещал сегодня объяснение того, что произошло прошлой ночью, — начал он мягко. — Но говорить об этом мы будем позже. Я лишь обозначу для тех, кто не знает, о чём идёт речь: прошлой ночью мы проникли в Храм и вынесли, по сути, выкрали нескольких людей, находившихся там в весьма плачевном состоянии. Мы передали их особой группе тартарианцев, живущих не в Оринусе. Позже мы познакомимся с ними. В своё время, когда вы будете готовы к этой встрече.

Присутствующие переглянулись — эта речь была полна тепла, перспектив и таинственности.

— А сейчас я хочу, чтобы каждый ответил на вопрос: “Почему я здесь?”

Произошло замешательство в рядах — ведь ответ был очевиден и не раз обсуждаем.

Люди начали отвечать: «Дать жизнь новым тартарианцам…», «Дать новый опыт душе…», «Повысить уровень развития души…»

Константин слушал и кивал с улыбкой.

— Хорошо, это всё так. Но вы отвечаете на вопрос «зачем», а я спросил «почему».

После паузы посыпались ответы: «Потому что я подходил…», «Потому что моя душа готовa к такому опыту…», «Потому что здесь я нужнее, чем на Земле…»

Костя продолжал кивать.

— А почему «Отвергающие» тоже здесь?

— Они существуют как возможность выбора для души…,

— Это их урок — отвержение…

Константин продолжал кивать.

Люди замолчали, и некоторое время висела тишина. Наставник поднял глаза и с улыбкой тихо спросил:

— Почему бого привозят именно с Земли? Ведь цивилизаций с Божьей Искрой много. Почему именно Земля? Ведь это рискованно. Они поплатились за это потерей знаний, но продолжили брать именно человеческое бого. Почему?

Собравшиеся переглянулись. Ответы звучали неуверенно: «Мы подходим больше других…», «Не было возможности, времени искать…», «Назло Создателю…», «Случайный выбор…»

Вариантов было немного — раньше этот вопрос как-то не поднимался, и никто не задумывался об этом, сосредоточившись на принятии факта: все бого с Земли.

Снова повисла тишина. Дмитрий недоумевал: к чему эти вопросы?

— Кто из вас может сказать, как происходит выбор «подходящего» бого уже здесь, на Тартаре?

Тишина. Это была странная загадка, отгадки которой никто не знал — даже тартарианцы. Люди замерли в ожидании: может, Константин сейчас им откроет эту тайну. Дмитрий напрягся: именно в этом ответе — страшная причина того, что людей привозят так много.

Константин сделал вдох и произнёс:

— Вы ждете, что я вам сейчас скажу: это происходит так-то и так-то, потому-то и потому-то, но… Я этого не сделаю.

Разочарование отразилось на лицах присутствующих.

— Однако, мы сейчас сделаем одну общую медитацию, и я вам кое-что покажу. А потом вы ответите на эти вопросы сами.

Начали как на обычной общей медитации: общий ритм дыхания, единое пространство сознания. Константин вошёл в это поле и спроецировал образы, виденные им ранее в саду Нимуа.

…Безграничный космос с миллиардами звёзд, собранных в созвездия, вселенные и галактики… Они — маленькое облако из душ-звёздочек. Чувствуют друг друга, знакомое тепло и свет сроднившихся душ, и впереди Константин — яркий комочек тёплого света.

Они плывут и чувствуют себя едиными как никогда… И новое ощущение медленно, но уверенно наполняет их: это что-то шире и больше каждого и даже всех вместе взятых… Сознание шире всего, что они знают, абсолютное знание всего, видение и чувствование… а они — часть этого. Но не как палец — часть руки, а как отражение человека в ручном зеркальце по сравнению с человеком в полный рост: всё то же, но миниатюрнее. И сейчас они чувствовали себя Создателем… Безграничное счастье, любовь и знания наполнили Семью. Они их ощущали, но не могли разделить и осознать факты — было всё и сразу… Обо всём и отовсюду… Не было ни прошлого, ни будущего — всё в едином моменте… Они блуждали в космосе и наслаждались счастьем пребывания в поле Создателя достаточно долго, бесцельно, просто наполняясь ощущениями…

Но Константин двигался дальше и тянул их за собой. Они подчинились…

…Объекты вокруг стали укрупняться. Они нырнули в одну из спиралей галактики и стали углубляться… Тартар… Это было прошлое планеты… Как фильм в режиме ускоренной перемотки, они смотрели Историю Тартара… Разделение и заселение материков… Путешествия в безбрежном космосе, контакты с другими цивилизациями и освоение планет своей Вселенной… Картинки Хроник сменялись, но везде чувствовалось любящее присутствие Бога, его мудрость и забота… И тихий ритмичный звук из глубины планеты — дыхание Тартара…

Они резко покинули планету и направились к другому витку галактики, углубились, пролетая звёздные скопления, и вдруг остановились у одной звезды, а от неё направились к третьей планете — голубой и родной. Земля. Такой, какой она была до человека. И снова фильм в перемотке: прибытие тартарианцев, зарождение и крушение новой цивилизации, отбытие пришельцев, но… присутствие Бога осталось. Он не покинул планету…

…И снова Тартар: единая ранее цивилизация раскололась… Достигшие прекрасного духовного расцвета исса-тойцы отстранились от остального Тартара, так как их перестали слышать. Рекомендации Бога тоже стали игнорироваться… Несколько планет истощены непомерным извлечением ресурсов, что привело к гибели зарождавшихся цивилизаций, но тартарианцы не хотели останавливаться и, возомнив себя более достойными на выживание и процветание, продолжали экспансию в космосе.

Вразумить их не удавалось ни старшим братьям Божественной семьи, ни исса-тойцам, ни самому Создателю… Он оставляет Тартар… так думают тартарианцы… Его присутствие ощущается как и прежде, но теперь оно другое…

Земля… Творец здесь — незримо… Человечество так юно и дико, малочисленно и разрозненно… Он зажигает в них Искру… С Тартара с Ним прибыло несколько исса-тойцев. Здесь они становятся жителями Атлантиды, а позднее — земными Богами. Через них Создатель направляет развитие цивилизаций Земли, но в отличие от Тартара здесь нет единства.

На разных континентах племена отличаются друг от друга: внешностью, верованиями, культурой, порядками и законами… Пёстрый и прекрасный ковёр… Древняя история Земли замелькала как фильм и вдруг остановилась на расцвете Древней Греции… Появились тартарианцы… И снова замелькали кадры Хроник, но теперь это была двойная картинка развития двух планет: Земля и Тартар… Параллельно — расцвет и упадок… И поверх всего этого чувствовался какой-то замысел… Абсолют был во всём: в каждом витке и кадре Хроник обеих планет… Едва уловимая синхронность моментов…

Первые похищения людей и перемещение Божьей Искры… Создатель не доволен, точнее Он проявляет недовольство и… в наказание лишает тартарианцев многих знаний (а ведь за большее раньше не наказывал совсем), тем самым понижая уровень их амбиций и уровень развития. Людей продолжают похищать, но теперь их вывозят с планеты рептоляне и каратосяне… Бог по-прежнему здесь и всё видит, но не мешает…

Хроники замелькали, перелистывая эпохи земной и тартарианской истории… Вдруг картинка остановилась и резко нырнула в современный Тартар…

…Комната в доме Старого района. У окна стоят Константин и старый тартарианец.

— Что происходит с теми душами землян, которые не воплощаются в тартарианцев? — спросил Костя у Нимуа. — Они ведь бессмертны и не могут просто исчезнуть.

— Конечно, не могут, — подтвердил старец. — Они отправляются домой, к Создателю.

— Сразу? — уточнил Константин.

— Нет. Их забирают, когда набирается определённая масса энергии невоплощённых душ.

— Забирают? Кто? — удивился землянин.

— Посланники. Вы называете их Ангелами, — ответил тартарианец.

— А до этого что они делают? Где они пребывают?

…Космос, область вокруг Тартара и некое энергетическое облако…

— Ты хочешь знать про Луизу? — уточнил пожилой тартарианец. — Она не с ними. Она не отвергала возможности родиться здесь, но не получила её. Она была готова остаться и даже хотела этого… У неё ещё есть возможность жить на Тартаре.

— И мы можем ей в этом помочь?

— Только мы и можем. Ты ведь догадываешься, что сюда вы прибываете вовсе не по два человека. Но ты стараешься не думать об этом и о судьбе тех, кто не попал в семью.

…Ночь. Звёздное холодное небо. Центр города. Космический корабль зависает над Храмом… Четыре контейнера…

— Из них выбирают самую крепкую, здоровую пару с сильными бого, — сказал Нимуа. — Остальные же остаются умирать.

…Космос вокруг Тартара и другое энергетическое облако — ярче и светлее прежнего, тёплое и полное любви…

— Луиза здесь? — спросил Костя.

— Нет, её душа… не может присоединиться ни к одной из групп. Она уникальна. Но в последний прилёт, вчера, в группе землян прибыла девушка. Её забраковали по причине беременности. Срок небольшой, видимо, это произошло почти перед самым похищением. Раньше такого никогда не было… Нам передали новые знания…

…Свет заливает всё пространство — это не комната, это бесконечный белый свет. Едва различимые контуры Посланников, несущих ощущение Дома и счастья, тепло Создателя… и знания…

Ночь. Площадь перед Храмом… Несколько групп людей…

События в Храме замелькали быстро, картинки сменяли одна другую: коридоры и кладовые Храма… игра в «призраков» и передача спасённых тартарианцам из Старого района…

Коллективное сознание, ведомое Константином, вернулось в пространство космоса — на уровень Абсолюта… Напитавшись умиротворением и любовью, вернулись на Тартар.

Видение прекратилось. Медитация закончилась, и люди стали постепенно возвращаться в реальность. Константин внимательно наблюдал: что изменилось в состоянии каждого. Он видел, что гнев Дмитрия угас и сменился умиротворением и принятием.

Дав всем вернуться и осознаться, сидящим в саду, Константин повторил свои вопросы:

— Итак, почему мы здесь и почему именно мы?

— Таков план Бога, — был единый ответ.

— Вы видели, что на Тартар людей прибывает больше, чем необходимо для перерождения. Поняли ли вы, зачем так происходит?

— Выбирая «подходящее» бого, тартарианцы выбирают путь развития своей цивилизации, - медленно произнес Дмитрий, глядя на Костю чуть прищурившись, - Каждое следующее поколение тартарианцев отличается от предыдущего, но эта смена происходит почти незаметно и безболезненно для них.

— А теперь давайте попробуем ответить на вопрос: зачем здесь каждый из нас?

— Мы здесь, чтобы… изменить… — что именно «изменить», сформулировать пока затруднялись.

— Вот об этом и подумайте. Каждый из вас: что вы можете изменить, что вы можете создать… Для чего здесь каждый из вас, — завершил встречу Константин.

В этот вечер люди расходились молча — в голове и сердце каждого шла работа: так много информации, в таком виде они раньше не получали. Раньше в медитациях в общем поле каждый присутствовал индивидуально и видел что-то своё, но сегодня это было истинно единое — невероятный общий опыт.

Раньше каждый прорабатывал своё прошлое и текущее, готовясь к одному моменту — перерождению, — но сегодня они осознали, что нужно готовиться к тому, что будет после. Душа должна быть готова не к моменту, а к жизни за моментом.

Дмитрий тоже задумался об этом, когда у самых дверей его остановил Константин:

— Нам бы побывать в детском саду и в школе…

Друг кивнул и вышел.

Люди осознали и прочувствовали свою избранность и ответственность. Будущее более не представлялось как миг, за которым начинается новая жизнь, в которой они станут тартарианцами. Теперь это была дорога одной души в разных телах. Слияние двух планетарных цивилизаций: земной и тартарианской.

Семья — представители земной, а жители Старого района — тартарианской. Простота и красота решения завораживала: нет завоевания, покорения или истребления, но есть красивое соединение лучшего, соединение в развитии. Нет насаждения опыта или привития чужих знаний, но есть добровольное принятие.

Глава 8 Книга перемен

Прошёл полноценный тартарианский год — и четыре по земному летоисчислению. С того вечера произошли многие перемены — видимые и невидимые тартарианцам.

Это был очень интенсивный труд, и сегодня в течение долгого тартарианского дня проходит большая «Выставка достижений» с большим концертом в конце. Константин провёл на выставке полдня и с гордостью изучил все стенды и рассмотрел подробно все экспонаты.

Много времени провёл, изучая картины молодых тартарианцев — они были такие разные — по стилю, технике и содержанию. Но ни одна не оставляла равнодушным — у каждой хотелось остановиться, рассмотреть, погрузиться, задуматься.

Костя сидел в своей комнате и перелистывал дневник, который он, по совету Конзо, завёл после первого посещения Старого района.

Вообще идея фиксировать что-то значимое в дневнике оказалась очень интересной. И была быстро внедрена в практику «Семьи». Каждый сам решал, что ему фиксировать. Идея была в том, что дневник хранился в специально созданной «Библиотеке памяти» в Старом районе, а когда юный тартарианец с перерождённой душой достигал возраста десяти лет, ему передавался этот дневник, и он мог «перенять» некоторый опыт прошлой жизни через эти записи. Никто, кроме автора, не мог его открыть и прочитать.

Мария первой сдала в «Библиотеку» свою тонкую тетрадь.

У Кости это был не совсем дневник, а скорее журнал с разделами по направлениям активности за прошедший год. Мужчина с большим удовлетворением перелистывал страницы и пробегал глазами свои записи и рисунки в этой «Книге перемен», как скромно он её называл.

Вот первая закладка. То, с чего они тогда начали: «Образование».

За несколько следующих дней после памятной встречи «Семьи» они с Дмитрием посетили большинство детских садов и школ Оринуса, пообщались с учителями и детьми. Несколько недель изучали все программы, по которым учат детей, бурно обсуждали это на встречах «Семьи» и в итоге разработали программу изменений в образовании.

Внедрить изменения было непросто — пришлось объяснять Совету, почему для подрастающего поколения тартарианцев это выгодно, скрыв, конечно, главную причину: раскрытие «запакованного» в молодёжи потенциала земных душ. Перспектива скорого возвращения былой мощи тартарианской цивилизации убедила Совет в целом, но каждое нововведение приходилось доказывать и объяснять.

Легче всего прошли изменения в творческой сфере: здесь людям позволили даже стать учителями. Это направление вообще управляющую верхушку интересовало мало, ввиду низкой заинтересованности рептолян и каратосян искусством.

Сложнее оказалось с точными науками и естествознанием: местный уровень практического знания был довольно низок, потому и вытекающие из них медицина, конструкторское дело и даже аграрное хозяйство были довольно примитивны. К счастью, в «Семье» было достаточно отличных специалистов в этих сферах (не зря же они оказались в числе Избранных), им позволили консультировать учителей. И даже проводить семинары для желающих взрослых тартарианцев.

Педагоги с огромным интересом и рвением учились новому, и через полгода с начала работы система образования претерпела большие изменения, наполнившись практиками земледелия, активного творчества и другими прикладными дисциплинами.

«Игони» — следующий раздел. Константин не стал называть раздел «Храм», так как само это слово вызывало в нём отторжение. Хотя начало истории было именно про это строение. Здесь исписанных страниц было меньше.

В Храм по-прежнему каждые два месяца привозили людей, и, как и раньше, проводилась церемония выбора бого для двух семей.

После первого визита в Храм «Семья» решила, что не позволит сжигать людей, и их надо спасти. Оставался открытым вопрос: что дальше? Из первой партии спасенных после восстановления в Старом районе оставили только Мари. Остальных двенадцать человек отправили на Моучи в специально для них подобранный заброшенный посёлок. Все остальные группы сразу направляли в поселение под опеку землян. Однако приходилось всё это держать в тайне от жителей Оринуса и особенно Совета.

Идея похищения тел из Храма по первому удачному плану не особо привлекала — риск быть раскрытыми был велик, а регулярные пожары привлекут ненужное внимание. Тогда Константин с другом решились на не менее рисковый план: взять себе сообщника из числа работников Храма. Выбор пал на Игони — ночного сторожа.

В один из дней они явились к нему прямо домой. Это было скромное одноэтажное жилище из посеревших от времени и пыли камней с несколькими плодоносными деревьями у дверей. Игони здесь жил со своими родителями.

Сказать, что служитель Храма был удивлён, увидев на пороге людей, — не сказать ничего. Он в этот час с семьёй работал в небольшом, но любимом огороде и гостей не ждал, но пустил их внутрь — тем более что люди пришли не с пустыми руками и улыбались очень приветливо.

Игони не был стар, как показалось друзьям при первой встрече, скорее даже молод. Намного моложе Конзо.

— Добрый день, — приветствовали гости и поставили на большой деревянный стол огромную корзину с фруктами. «Мамины любимые», — подумал Игони и кивнул.

Он избегал разговаривать с людьми, да и не часто была такая возможность. Сторож видел их в Храме: живых, умирающих, обречённых и мёртвых. Живых — реже. Он слышал, что живущие в городе люди странные, что они делают непонятные, пугающие вещи и могут быть опасны.

Тартарианец вгляделся в лица гостей, и по спине его пробежал холодок: в памяти всплыли события недельной давности — уж больно они были похожи на тех «призраков».

— Мы пришли извиниться и просить помощи, — неожиданно произнёс один.

Игони как-то сразу всё понял. Без долгих объяснений и уговоров (Дмитрий долго тренировался уместить объяснения в образ — на одну секунду). Первой его мыслью было отказать и бежать в Храм всё рассказать, но потом…

Когда визитёры ушли, молодой тартарианец сел у окна и улыбнулся себе:

— Игони, наконец-то и твоя жизнь имеет смысл. Теперь и ты зачем-то нужен. Вот почему ты оказался в Храме в ту ночь. И вообще оказался на этой службе.

В этот вечер он впервые шёл на работу без тоскливого ощущения протекающей мимо жизни.

С той встречи его жизнь изменилась — он даже сам не понял, как это произошло. По семейным причинам Игони давно бросил учёбу и всё хотел вернуться, но не получалось «вписать» занятия в график жизни: помочь родителям по дому, по хозяйству, выспаться перед ночной работой, и собственно сама работа в Храме.

А тут вдруг к нему пришёл его давний приятель, с которым давно не общался, и тот рассказал, что скоро в их секторе (районе) откроют небольшую школу.

Вечерние классы для тех, кто работает днём, но не доучился или хочет продолжить образование, — и надо подготовиться к вступлению. Многие служители Храма живут в этом секторе, и некоторые из них такие же «недоучки». Это будет отдельная послеобеденная группа для них.

Через несколько дней в дверь постучала молодая тартарианка и спросила, есть ли в доме желающие учиться в новой школе, и Игони с радостью записался в дневную группу. Родители были рады, что сын сможет продолжить учёбу — ведь не всю же жизнь ему в Храме сторожем служить.

Через месяц, когда он пошёл на занятия, Игони встретил новых друзей, и его жизнь стала намного ярче. Кроме того, раз в неделю к ним на занятия приходили люди (из «Семьи») и учили их невероятным вещам. Именно от них молодой тартарианец узнал, как улучшить состав почвы на огороде, чтобы получать больший урожай, как ухаживать за своими домашними животными, чтобы они не болели и не погибали. Это очень облегчило труд его семьи в огороде и по хозяйству. Ну и совсем неожиданно для себя он открыл талант к пению — и даже не столько к пению, сколько к сочинительству песен.

Именно Игони и придумал самый безопасный способ «похищения забракованных людей». Оказалось, что недалеко от крематория есть небольшая служебная дверь — с улицы её не видно, а из Храма за ней не следят.

Игони по одному на каталке подвозил тела к двери и передавал жителям Старого района (знакомство с ними стало отдельной невероятной историей в его жизни). Даже если кто-то из работников Храма видел его везущим тело на каталке, это не вызывало подозрений: он катил их в сторону крематория.

Неделю назад была спасена шестая партия людей за год. Сейчас колония на Моучи — это девяносто шесть человек.

Константин с теплом подумал: «Сегодня на концерте прозвучит песня, сочинённая Игони, — он заслужил это».

А вот сама колония на Моучи вызывала у него тягостные размышления и сомнения, особенно последнее время. Константин тяжело вздохнул — сейчас об этом думать не хотелось. И поморщившись пролестнул этот блок.

«Луиза». Здесь была история Чуда.

Беременную девушку звали Мари. Она быстро пришла в себя и окрепла благодаря заботе жителей Старого района. Беременность протекала хорошо, а девушка оказалась очень умной и жизнерадостной. Она быстро приняла своё положение переселенки и наладила контакт с местными.

На Земле она училась на преподавателя языков, потому быстро овладела тартарианским и смогла помочь другим освоить его, создала прекрасный учебник, по которому все спасённые из Храма легко осваивали новый язык, независимо от родного.

В положенный срок она родила чудесную девочку, а Нимуа с Константином провели ритуал и привлекли душу Луизы. Это было непросто, но очень познавательно. И зародило в Косте размышления о новых возможностях. Однако этим он пока ни с кем не делился, даже с дневником.

По просьбе землянина девочке не стали давать другое имя. Луиза отличалась и от тартарианских детей, и от земных: чертами лица и пропорциями тела похожа на местных, но миниатюрнее.

С первых дней она удивляла своими способностями. У неё оказалась врождённая способность налаживать ментальный контакт. Сначала это были расплывчатые образы и переживания, которые она «рассеивала» вокруг себя, и каждый находившийся рядом улавливал их.

Так как Мари не имела способности к телепатии на тот момент, она стала проговаривать эту информацию, и маленькая Луиза быстро научилась выстраивать стройные мыслеобразные конструкции, а также мысленно говорить раньше, чем произносить слова. В полгода она уже довольно бегло говорила на родном для матери английском, тартарианском и русском (Костя почти всё свободное время проводил с Луизой или Марьо).

Однако освоение языка и врождённая телепатия были не единственными талантами девочки: она схватывала с первого раза всё, что попадало в поле её внимания.

Слышала песню — и тут же могла повторить мелодию, наблюдала за игрой на музыкальных инструментах — и безошибочно воспроизводила все движения музыкантов. Как только физическое тело окрепло (к семи месяцам), она освоила ходьбу, бег и с удовольствием повторяла простые танцевальные движения.

К десяти месяцам по своему развитию она была похожа на пятилетнего земного ребёнка — кроме роста. Маленькая Луиза унаследовала от Мари жизнелюбие, и там, куда она приходила, звучал смех и казалось, что становится светлее. За это местные называли её: «наш Ангел Счастья».

— Она так необычна, она не похожа ни на вас, ни на нас, — сказал Нимуа.

— В этом нет ничего удивительного. Луиза — земная душа, но она прожила на Тартаре почти всю жизнь. Не пройдя перерождения в общем сознании, как другие души, она сохранила свой опыт нетронутым, не растворила его в коллективном и ничего не получила из него, — ответил Костя. — Она делает это сейчас. Её врождённая связь со всем живым — это растянутый во времени миг, когда душа растворяется в общем сознании. Мы наблюдаем уникальное явление и много ещё что увидим. То, чему мы учимся, она имеет от рождения. Она скорее вспоминает, чем учится.

Костя прикрыл тетрадь и улыбнулся. Он чувствовал в этой маленькой девочке свою Луизу — но без усталости, сожалений и печали. Ему очень нравилось то, что он в ней видел, и это было взаимно.

Девочка тянулась к нему, впитывая как губка все его знания, навыки, переживания и озарения. Может, не всё ещё понимала и могла чётко изложить, но с каждым днём превращалась в бесценную кладезь информации. По значимости, возможно, превосходящую даже потенциал «Библиотеки».

Сейчас Костя не знал, хорошо это или плохо. В данный момент он мог лишь констатировать факт.

Самой объёмной была часть «Наука» — даже пришлось выделить несколько подглав.

Здесь была краткая история работы с архивами. Им удалось собрать группу учёных из числа людей разных направлений и привлечь их к работе. Совет долго согласовывал, перепроверял и постоянно требовал отчётов о работе: что нашли, как скоро можно внедрить, какая польза тартарианцам, что из этого можно быстро поставить «на поток», что можно продать или подарить партнёрам.

Последний запрос Константина смущал больше всего. Что значит «подарить»? А ведь формулировка в запросе была именно такой. Его терзали сомнения и предчувствия, но облечь их в чёткую форму не получалось. Совет в целом, каждый его участник и связанные с ними тартарианцы оставались для него и Нимуа непросматриваемыми, закрытыми невидимыми щитами объектами. Но чем дольше, тем отчётливее просматривалась неприятная закономерность: в первую очередь Совет желал именно «одарить» космических друзей, и уже во вторую — улучшить жизнь сограждан.

Костя прикрыл тетрадь и потёр переносицу. Сегодня Совет полным составом обещал быть на Концерте. Это вызывало внутреннее напряжение и дискомфортное ощущение в груди. Предчувствие не отпускало его, отвлечься не получалось.

Потряс головой и снова взглянул на журнал. Итак, наука из пыльного архива. «Всё новое — хорошо забытое старое» — здесь подходило как нельзя лучше.

Больше полугода ушло у рабочей группы на разбор всего нескольких секций огромного Архива. Так что восстановить и тем более довести до поточного производства успели немногое. Этот стенд на выставке имел меньше всего экспонатов. Зато каких!

Роботы-помощники с отличной пластикой, устойчивостью и развитым искусственным интеллектом. Они могли работать на полях, на конвейерной сборке на фабриках. В нескольких домах в экспериментальном формате помогали по хозяйству.

Были восстановлены несколько полезных медицинских аппаратов. Улучшены УЗИ, рентген, лазерное сканирование. Появилась возможность лазерной коррекции зрения, дефектов костей, магнитно-резонансное обследование и лечение некоторых заболеваний — как людей, так и тартарианцев.

Сейчас активно шла расшифровка и проверка информации по объёмной печати. Первые пробы прошли неудачно из-за неправильной подборки материалов, но сегодня утром ему сообщили, что, кажется, нашли нужный состав. Скоро штамповка простых предметов станет доступна на совсем другом уровне.

Отдельной темой проходил блок медицины. Костя с коллегами обеих рас смогли собрать достаточно подробные медицинские атласы строения тела, описать заболевания органов и систем.

Ему не очень нравилось идти по пути деления тела на «кусочки пазла», ему больше импонировало целостное восприятие с точки зрения течения энергий. Это было более естественно и результативно. Но, к сожалению, почти недоступно тартарианцам. По крайней мере на текущем уровне, они с трудом понимали теорию энергий, изменение плотностей, частот, колебаний, изменение и воздействие на потоки. А потому медицина в основном формировалась в виде знаний о «системах тела».

Точнее — не совсем вся медицина. Та часть, в которой практиковали люди и Константин в том числе, больше оперировала именно энергетической теорией, используя её в диагностике и лечении. Но очень аккуратно, стараясь не привлекать к этому большого внимания.

Отдельной гордостью землян стало поднятие сельского хозяйства региона. Не афишируя собственной глубокой заинтересованности, они активно изучали архив на предмет утраченных технологий и методов обработки земли, получения нескольких урожаев за сезон, совместимости и антагоничности растений при посадке. Корректировали под изменения климатических и погодных условий.

Здесь Совет не вмешивался, точнее не мешал, но внимательно наблюдал. Просто ожидая излишек урожая. И, как подозревал землянин, с той же целью повышения товарооборота с «партнёрами».

В Оринусе в основном внедрение проходило в частном порядке на семейных участках. Тартарианцы ждали результата — что изменится за полный тартарианский год. А со следующего уже планировалось внедрять на городских полях то, что дало положительный результат. Оказалось, здесь и такие угодья есть.

Работали на них жители Оринуса, а плоды их труда уходили исключительно на продажу и в «дар» всё тем же космическим друзьям.

Но главное внедрение проходило вне глаз тартарианцев — в человеческой колонии на Моучи. Собственно ради них и была столь усиленная активность. Но кто же станет об этом Совету сообщать, ну точно не земляне.

Вообще, процесс разделения информации на общедоступную и скрытую прошёл как-то сам собой, без разговоров, объяснений и уточнений. И это говорило о том, что люди и привлечённые к работе тартарианцы правильно понимали особенность и направленность проводимой работы. А также хорошо осознавали источник возможных проблем в случае утечки. Трудностей никому не хотелось — поэтому работа велась тихо, спокойно, иногда тайно.

В «Книге» были ещё главы «Моучи», «Перерождение», «Основы энергетической теории», но Константин не стал их открывать. Пора было собираться на концерт.

Ещё раз провёл по толстой обложке ладонью и улыбнулся. Весь текст был написан на русском языке… медицинским почерком. Это была его собственная защита от любого любопытного, но нежелательного вторжения.

Было ли это рискованно? Безусловно! После перерождения он мог просто оказаться не в состоянии прочитать это, как и девяносто девять процентов жителей этой планеты.

Однако эта книга содержала информацию, которая могла многим навредить в случае раскрытия. Так что риск полной утраты он считал оправданным из-за тяжести возможных последствий от попадания тетради не в те руки.

Убрал её в стопку книг. И повернулся к зеркалу. Критично осмотрел отразившегося в нём мужчину. Всё такой же средний рост, тёмные короткие волосы, густые брови, глаза цвета металла и чёткие черты скул и подбородка. Никаких следов бороды или щетины — не любил, и брил щёки до скрипа ежедневно.

Аккуратная украшенная вышивкой рубаха. Плетёный ремень из тонкой светло-серой кожи и такие же светлые сандалии. На груди крупный медальон с личным гербом. Он сам его придумал и сделал: кожаная плашка, на которой выгравированы символы семьи Фам и земной знак медицины — змея, обвивающая чашу.

Такие медальоны быстро вошли в моду — сначала у землян, а потом и тартарианцы стали их делать. Некоторые делали печатки с аналогичной символикой, но это было делом вкуса. Неизменным было одно: содержание — семья и род деятельности.

Даже для школьников придумали знак: тетрадь и стилус. Многие выцарапывали на оборотной стороне символы своих увлечений: музыкальные ключи, кисточки, шестерёнки, ростки, образы птиц, животных и другое.

Выпрямив спину, щёлкнул пальцами и подмигнул отражению. Повернулся и уверенно вышел из комнаты.

Глава 9 Моучи

Новая колония людей на Моучи была особой болью Константина. В определённый момент он даже посчитал её большой ошибкой и поражением.

Под поселение был выбран отдалённый от центральной части материка приморский участок, отрезанный от центра заросшими и одичавшими садами, наполненными дикими животными и насекомыми. Флора и фауна материка весьма разнообразна, поэтому на первых порах прожить вполне возможно простым собирательством, рыбалкой и охотой. Недалеко протекала достаточно полноводная река, впадавшая в море, так же богатая рыбой.

Выбранный посёлок — такой же круглой формы, как и все поселения планеты, с площадью в центре. Отличительной чертой домов и участков Моучи являлась абсолютно круглая организация всего: самого поселения, районов городка и каждого отдельного хозяйства. При взгляде сверху деревенька была похожа на большую ракушку, состоящую из нанизанных на завиток-улицу круглых районов. А каждый район — миниатюрная копия города: завиток с бусинами частных участков вдоль нити дороги.

Площадь всех участков была абсолютно одинакова — по двенадцать с половиной соток, с диаметром каждого участка 40 метров. Внутреннее устройство территорий было достаточно разнообразно: некоторые повторяли улиточную форму планировки, у других было деление круга на сегменты, встречались радиальные варианты и даже хаотичное расположение.

Поселение было необитаемым. При этом с хорошим потенциалом и сохранной базой: есть дома, общественные здания, река и море, заросшие поля и сады за периметром жилых секторов. Более тысячи частных хозяйств — есть где разместиться, и в целом идеальное и недостижимое на Земле: всем поровну и на любой вкус. Хочешь — землю возделывай, хочешь — фрукты выращивай, можешь рыбалкой заняться или кур разводить, можно даже молочную живность завести.

Поселенцам была сразу предоставлена полная свобода по размещению и все возможности для быстрого обживания: инструменты, вещи, одежда.

Первая партия была малочисленна — всего двенадцать человек — и заняла один район-завиток в пять домов: две группы по три человека, один дом для четверых, и два одиночки заняли по одному участку. Поближе к центру поселения, там, где были здание лечебницы, рынок, «Дом культуры» и открытая площадь с парком в центре.

Первые поселенцы были самыми спокойными и дружными, заняли один район и, приняв с благодарностью помощь «Семьи», занялись организацией жизни. Они многое успели за два месяца до прибытия второй партии. Отремонтировали свои дома, вычистили участки, развели привезённых Константином местных птиц, похожих на земных кур. Изучили съедобные и опасные растения окрестностей. Привели в порядок лечебницу и даже заготовили простые наборы первой помощи.

Вторая группа оказалась не такой удачной, и начались первые проблемы и разногласия. Они заняли два соседних района. Костя с Димитрием продолжали активно помогать обживаться новеньким, стараясь решить назревающие конфликты.

Третья партия оказалась ещё более разрозненной и заняла уже три района. Люди почти перестали собираться в группы и предпочитали индивидуальное хозяйствование. Но даже такое отделение всё равно порождало большое количество разногласий. Что было логично — ведь группой получалось быстрее и эффективнее, оставалось время и на отдых, и на общение.

Димитрий и привлечённые из «Семьи» земляне пытались решить ситуацию разными способами. Сначала они максимально помогали и облегчали жизнь и быт переселенцев. Однако такой подход лишь усилил недовольство последних — им всего казалось недостаточно, а ситуация любого распределения — несправедливой. Необходимость самостоятельного ручного труда приводила некоторых в исступление, они предпочитали жаловаться, злиться и обвинять всех, кто оказывался рядом.

— Их всего сорок человек, а проблем больше, чем у нас со всем Оринусом, — устало потёр виски Димитрий после очередного собрания на площади, где в очередной раз были высказаны претензии.

Константин молчал и хмурился.

— Они считают, что мы им обязаны, что мы им что-то должны, — продолжал Дима. — Ни тени благодарности.

— А за что они должны нас благодарить? — усмехнулся друг и пристально посмотрел на него. — Разве кто-то из них просил нас селить их здесь? Мы ведь, щадя их чувства, не говорили, что мы собственно не являемся инициаторами их появления на Тартаре.

— Думаешь, стоит рассказать?

— Думаю, стоит перестать их опекать. Мы сделали достаточно. Шанс выжить дали, место пригодное и безопасное нашли, подъёмный «капитал» в виде инструментов и информации дали. Не будем совершать ошибку Бога с тартарианцами. Наши люди к такому не привыкли, вот и... — Костя тряхнул головой, не закончив фразу.

Её и не требовалось заканчивать. Димитрий и так понимал. Им вообще вслух говорить не обязательно, но так легче было выпустить эмоции.

— Скажешь им?

— Конечно скажу, — не двигаясь с места и продолжая стоять на скальном выступе над морем и поселением, кивнул Костя.

— Сказать, чтобы собрались?

— Зачем? Чтобы они опять переругались? Это уже без меня.

Костя вдохнул, закрыл глаза. И заговорил. Точнее, не так — не заговорил, а зазвучал. В голове каждого поселенца прозвучал его голос на понятном им языке.

— Мы уходим и оставляем вас здесь. Мы дали вам достаточно, чтобы вы могли наладить свою жизнь. У вас есть еда, вода, одежда, крыша над головой и ресурсы. Отныне вы будете решать свои проблемы сами. Мы ничего вам не должны. На этой планете вы оказались не по нашей вине, но мы избавили вас от смерти, дав то, что есть у вас сейчас. Это ваш шанс. Этого достаточно. Возможно, мы вернёмся через месяц. Будет нужно — поможем, но надеемся, вы вспомните, что вы в первую очередь — люди: взрослые, здоровые, умные. У вас есть руки, ноги, разум и знания. Удачи вам.

Постояли, прислушиваясь к эмоциональным всплескам — от ярости до отчаяния — клубившимся под ногами. Над посёлком больше часа раздавались возмущённые и растерянные голоса, вопросы без ответов. Кто-то даже плакал. Костя морщился. Почему-то именно сейчас он не находил в себе отклика сострадания или понимания — лишь растущее разочарование и досаду. И это его тоже расстраивало.

— Ничего удивительного, что тебя это раздражает, — положил руку на плечо Дима. — Ты же изначально их воспринимаешь как избранных, особенных, попавших на Тартар не случайно, как потенциал. А они — просто люди, которых выдернули из привычной среды и поместили непонятно куда и сказали: «Держи лопату, выживай!»

Костя кивнул и поднял голову, наблюдая за полётом морских птиц. Они парили над волнами, раскинув метровые крылья, и переговаривались резкими выкриками. Мужчине нравилась фауна планеты — яркая и пёстрая. Вот и эти птицы были непривычной окраски: тёмно-синяя голова, спинка, верхняя часть крыльев с неровными продольными белыми полосами и бледно-серая нижняя часть крыльев и брюшко. Когда они складывали крылья и садились на воду, то сверху становились практически незаметны, сливаясь с бегущими к берегу волнами.

— Я сам за ними присмотрю, — продолжил Димитрий. — У тебя сейчас и без того дел много.

— Пойдём, на сегодня мы сделали всё, что надо.

Староста поселения стоял у своего дома и смотрел на пеликанов. Они так назвали этих птиц. Они не были белоснежными и мешков под клювом не имели, но были большие и летали над морем. А ещё он видел два силуэта на дальней скале. Едва заметные. Можно было даже подумать, что это маленькие высохшие деревца или камни, но он знал, кто это.

Че Син прибыл сюда в первой десятке, а потому знал чуть больше, чем прибывшие позже люди. И то, что он наблюдал сегодня — сначала на собрании, потом слышал в голове — его беспокоило. Он не злился и не обижался на Константина, он понимал, что эти люди ничего им и правда не должны и сделали больше, чем можно было бы ожидать. Но остальные точно этого не понимали, а значит, проблемы только начинаются.

Силуэты исчезли. Женщина, стоящая у Сина за спиной, положила руку ему на плечо и тихо проговорила на китайском:

— Как же мы теперь, Че Син? Сложно будет. Они совсем не слушают нас, а теперь как бы беды какой не вышло.

— Не волнуйся, Ма Лунь. Они сказали, что ушли, чтобы остальные начали шевелиться и заботиться о себе самостоятельно. А присматривать они всё равно будут.

— Почему ты так думаешь? — подняла брови Лунь.

Мужчина хитро улыбнулся:

— Потому что русский. Он не бросит, даже если будет очень сердит на нас.

Женщина с сомнением покачала головой:

— Подумаешь, русский. А второй — французский. И что?

— Вот увидишь. Но ты права — будет непросто. Давай теперь дверь запирать.

Константин продолжал посещать Моучи, но к людям не выходил, наблюдая за ними под пеленой невидимости. Грусть вызывали эти наблюдения и постоянные сомнения в верности сделанного выбора.

Люди, прибывшие с Земли, были разных национальных и религиозных групп, были гражданами разных земных государств и привозили с собой конфликты и даже воинственные лозунги. Единые трудности нисколько не сплачивали их, но лишь усугубляли противостояние и стремление зацепиться за прежние претензии, обиды и ненависть друг к другу. Предъявить какие-то счета и получить выгоду, компенсацию.

Появились желающие улучшать своё положение за счёт других силой. Точечно, не проявляясь, Константин решал такие вопросы внушением более миролюбивых и ответственных мыслей. Но каждое такое вмешательство вызывало у него внутреннее сопротивление и отторжение.

Решение отстраниться и уйти на позиции наблюдателей дало ещё более печальный результат, чем опека. Поселенцы посчитали себя преданными и стали агрессивны друг к другу, так как до «Семьи» и Константина добраться со своими претензиями не могли. Это были странные перепалки, звучащие на разных языках, иногда на ломаном «международном». Однако неспособность понять друг друга лишь усиливала ярость. Вербальные стычки в какой-то момент дошли до рукоприкладства и первого случайного убийства. Пришлось вмешаться. Жёстко, ультимативно.

Константин помнил тот день особенно детально. Хотя последние три тартарианских года запечатлевались в памяти чётко, как хроники киноленты. Его мозг работал уже на пятьдесят процентов от потенциала. Эта способность абсолютной памяти каждого момента проявилась постепенно, после способности к преодолению пространства — в блоке познания пространственно-временных законов Вселенной. Он ещё не умел путешествовать во времени из любой точки, но чувствовал, что скоро и это станет доступно.

Сейчас же он мог с лёгкостью достать и просмотреть любой момент прошлого со всеми деталями: образы, звуки, ощущения, эмоции — как свои, так и прочитанные из окружающего поля.

В тот день он находился в невидимом состоянии на площади в центре поселения, сканируя пространство, и устало качал головой.

Ссора. Громкая, бесполезная, бессмысленная. Они ведь даже не понимают слов друг друга, говорят на разных языках. Что они делят? Прямо на улице. Один идёт к дому старосты, а второй бежит за ним и сыплет оскорблениями. Слушать это было невыносимо, а клубок их эмоций — из страха, жалости, ненависти, злости, усталости, жестокости — был невыносим.

Костя закрылся и пропустил момент. Не услышал намерения…

А потом стало поздно. Резкий толчок в спину, удар кулаком, стена, крик, удар коленом, кровь. Испуг. Смерть. Шок.

Константин появился посреди площади и сильнейшей волной привлёк внимание всех поселенцев, призвав их в центр деревни. Никто не посмел ослушаться — побросав все дела, явились.

Стояли молча, понурив головы и бросая взгляды на мёртвое тело и стоящего на коленях убийцу. На источающего непонятную силу человека смотреть не смели — волна испепеляющей скорби исходила от него, заставляя подгибаться ноги.

— Мы не хотели вмешиваться, лишь помочь обустроиться и наладить быт. Но мы не для того спасаем вас от смерти в крематории, чтобы вы убивали друг друга и грызлись из-за абсолютно глупых, неважных, пустых вещей, — почти беззвучно говорил человек в центре площади, но голос набатом слышал каждый в своей голове.

Этот голос перекрывал и шум моря, и крики птиц, и завывания ветра, и шелест листвы в ближайших садах.

— Вы больше не на Земле и никогда туда не вернётесь. Вы — никому не передадите никакого наследия, у вас никогда не будет детей. На Тартаре для землян не работает функция рождения детей. Всё, что у вас есть, — это вы сами, — он вбивал слова как гвозди: резко, жёстко, беспощадно. — Здесь не важно, в каком углу Земли вы родились, на каком языке и как долго говорили ваши предки. Здесь даже не имеет значения, в какой позе вы обращаетесь к Богу и какими словами, как часто и долго. Здесь Он слышит только вашу душу, смотрит на её намерения и искренность. Всё остальное — игры человечества, которые остались на Земле.

У нас нет желания возиться с вами. Вы — не дети малые. Вы получили уникальный шанс: начать с нуля. Оставив прошлое в прошлом. Кто не согласен, может сразу со скалы в море сигануть, — повёл рукой в сторону излюбленной скалы и моря. Толпа вздрогнула.

— А чтобы иллюзий у вас не осталось, я вам кое-что покажу, — тяжело выдохнул Константин, приседая рядом с убитым и расправляя его тело на камнях, закрывая и разглаживая черты лица и наблюдая за светлым шаром, взметнувшимся к небу. — Сядьте.

Люди закрутили головами в поисках удобного места.

— На землю садитесь, не простудитесь, — и сам сел, демонстрируя, что он от них хочет.

— Закройте глаза и расслабьтесь. Будет… — не подобрав слова, пожал плечами. — Как будет, так и будет.

Константин смотрел на этих людей и внутренне поглаживал своих волков, черпая поддержку.

«Что ты хочешь сделать?» — услышал он голос Нимуа в голове.

«Наказать, — ответил землянин. — Или снова спасти. Как получится».

Что он им покажет? И можно ли это сделать без подготовки? Не сломает ли это их? Может ли это знание расколоть их разум? Повредить душу?

Возможно. Но другого способа примирить их с реальностью и заставить принять ситуацию такой, какая она есть, он не нашёл. Искал долго, даже слишком долго.

— Просто дышите и слушайте море, больше от вас ничего не требуется, — зазвучал в их головах Константин, настраиваясь на их частоты и выравнивая вибрации. Их много, и это непросто.

Люди задышали глубоко и шумно. Даже самые строптивые сейчас не смели спорить, чувствуя, что происходит что-то важное.

Постепенно он стал наполнять их головы общими объёмными образами, звуками, ароматами — сначала знакомыми: море, шумящий за периметром поселения лес, журчащая река, летящий над морем пеликан.

Дальше усложнил: лес глазами дикого мурала, поле через местную бабочку, море с высоты полёта пеликана.

Послышались тихие вздохи. К ощущению полёта привыкали несколько томительных минут.

А дальше вынес их высоко под облака и медленнее — выше и выше. Космос и вид на Тартар. Толпа заволновалась, кто-то даже попытался вынырнуть из сна, но Константин не отпустил. Мягко обволакивая души, увлекал всё дальше. Осмотрели планету, материки и города, наблюдали за жизнью тартарианцев и землян в Оринусе.

Он почувствовал вспышки негодования и возмущения и тогда перешёл к главному. К истории нового дома. Они увидели расцвет, упадок, принятые решения и горящую печь крематория.

Ужас и ярость захлестнули сидящих, но Костя смог их удержать и утянул к Земле. Её узнали все и потянулись. Тоска, желание вернуться. Но он не отпустил, а продолжил показывать историю теперь уже родной планеты: войны, горе, боль, взаимное истребление, пожары идей, алчности, ложных стремлений.

Люди затихли.

Вернул их на площадь. Тишину нарушали лишь крики птиц и шелест листвы. Глубокая печаль разлилась над площадью. Никто не смел нарушить её.

— У вас есть шанс, которого нет у других на Земле, — прожить свою жизнь без давления прошлого и обязательств будущего. Верить в Бога, если хотите, так, как чувствуете сами, и позволить другим делать это так же по-своему. Вы видели лишь малую часть проявления Единого в Его Вселенной. Осознайте, насколько ничтожны и бессмысленны все те разделения, ради которых вы готовы друг другу глотки рвать. На фоне этого даже деление на землян и тартарианцев — весьма условная штука.

Люди молчали. Обиды и претензии не могли пропасть одномоментно, но сейчас их переполняло смятение, неуверенность, поиск своего ответа на неосознанные ещё вопросы.

— Через три дня в Храм прибудет ещё партия людей. Вы готовы их принять? — нарушил задумчивое молчание поселенцев Константин.

Люди продолжали молчать и переглядываться.

— Мы придём за ответом завтра. А сегодня похороните погибшего и всё обдумайте. Мы готовы помогать, но не жить за вас. Возможно, огонь печи — не самое плохое решение, если жизнь вы способны потратить только на эту мелкую грызню.

Люди совещались тихо, не вставая с мест, до поздней ночи. Новых людей решили принять. Но что делать дальше и как организовать жизнь по-новому, так и не придумали. Константин намекнул, что стоит начать с языка. Здесь он тоже надавил, предвидя новую тему для конфликтов.

— Все учат единый язык без выбора — тартарианский, по разработанной Мари методологии. Либо...

Альтернативы никто предложить не смог. После пары десятков минут возмущения и криков о несправедливости, потом получаса торга за язык с всевозможными аргументами за свой «родной-любимый» наступило время тихого ворчливого принятия.

Через два дня прибыла ещё дюжина поселенцев. Их разместили, по возможности обеспечили всем необходимым и ввели в курс дел.

На следующий день прибыла Мари и приступила к обучению. Потом с ней стала приходить и Луиза. Однако оставлять их в поселении Константин наотрез отказался. Объяснить своих опасений он не мог, но в этом вопросе был непреклонен. И оказался прав. При очередном сканировании он обнаружил у новичков намерение, переросшее в умысел и сговор: захватить девушку с ребёнком и, шантажируя ими, получать необходимые ресурсы, а потом установить доминирование в поселении.

Развить идею до плана не позволил. Просто пришёл к заговорщикам и очень доступно объяснил, что это очень неполезное и даже опасное для них желание. Ведь кроме благословенного и плодородного Моучи на планете есть и другие места, куда можно переселиться очень малой группой и заняться невероятно увлекательными вещами: сажать морковь в скалах, копать колодцы километровой глубины ради пресной воды, строить заборы в три человеческих роста для защиты от диких животных. Да и мало ли интересных способов преодолевать и выживать можно найти на такой богатой планете!

Переселенцы момент прочувствовали, осознали, перспективы переселения оценили и стали самыми прилежными учениками у Мари. Даже кланялись, от чего девушка морщилась, а Луиза вскидывала бровки. Она их мысли хорошо читала, и они это уже знали.

Постепенно жизнь в поселении налаживалась. Обучившись языку и привыкнув к ежедневному труду, поселяне приняли своё уникальное состояние. Да, они земляне — но без земных проблем и склок. Да, они на Тартаре — но здесь их выживание зависит от них, и им нечего делить. Именно здесь, как нигде, получилось реализовать для их маленького общества принципы равенства возможностей и результата от собственного вклада. Нет других заслуг, кроме тех, что ты добыл сам.

Через год от начала заселения в поселении жило восемьдесят два человека.

Глава 10 Нимуа

Главе Старого района было очень много лет, он и сам не мог бы точно сказать, сколько именно. За время его жизни в Оринусе сменилось несколько поколений. Он многое знал и умел, ему всегда казалось, что он достаточно мудр и прозорлив, способен понять суть вещей. Однако стали появляться вопросы, на которые у него не складывалось ответа. Он смотрел, размышлял, искал и не находил.

С появлением Константина всё изменилось: этот молодой человек искал и находил (самое поразительное — что не особо для этого напрягаясь, как будто из воздуха брал). Способности Константина поражали старейшину: речевые и телепатические возможности были ему понятны, но землянин осваивал и многое другое с невероятной скоростью и лёгкостью.

Когда на Моучи организовали колонию, он пожелал освоить телепортацию (нечасто встречающуюся даже в Старом городе) и сделал это за пару часов, хотя даже самые одарённые тартарианцы учились этому несколько месяцев. В результате молодой человек «облазил» за год всю планету и побывал на всех континентах.

Чуть больше пары месяцев землянин (можно ли его так назвать? Нимуа уже не был уверен) потратил на изучение флоры и фауны планеты, настройку на их считывание. Теперь он мог по шелесту и аромату в лесу найти любую травинку, дерево или куст, знал, где и какое животное находится и чем оно озабочено в радиусе часа ходьбы.

— Ты невероятно быстро учишься, — однажды сказал ему Нимуа.

Костя засмеялся:

— На Земле меня бы назвали колдуном, в лучшем случае — волшебником.

— Это разные вещи? — уточнил старец.

— Нет, но люди любят нюансы, придают много значения мелким деталям и часто упускают целое. Колдун — более… негативное значение. Ещё говорят «чародей», «маг», «волшебник», но суть — это одно: уметь то, что недоступно большинству, иметь особые способности, которые их выделяют, дают преимущества.

— И как бы к тебе относились?

— А как ко мне относятся тартарианцы? По-разному: с уважением — те, кто понимает; со страхом и неприязнью — те, кто не хочет принимать или не способен на это; с завистью — кто понимает и хочет иметь те же возможности, но не может.

Вспомнили про Совет, переглянулись и улыбнулись: «И слава Богу, что не может».

В один из вечеров зашёл разговор об «Отвергающих». Нимуа подумал, не будет ли гуманнее отправлять их на Моучи и позволить жить с большим смыслом и радостью — ведь Оринусу от них пользы нет, и сами они страдают, живя в темноте озлобленности.

Ответ Кости его поразил:

— Нет смысла — там они будут столь же бесполезны и даже вредны.

— Почему?

— Что вы знаете про обиду и чувство вины? — после паузы спросил землянин.

— Я знаю, что это очень неприятные состояния, — не очень уверенно произнёс старейшина.

— Тартарианцы менее чувствительны, чем люди, а ваша долгая жизнь позволяет стирать переживания, даже если они появляются. У людей всё чуть по-другому. Наша жизнь коротка, а переживания сильны — такими мы созданы. Наша эмоциональная палитра очень разнообразна, а разум делает её ещё сложнее. Переживания накладываются друг на друга, смешиваются, уходят вглубь или прорываются наружу. Вы не замечали этого?

— Да, сила ваших переживаний мне известна и всегда удивляла. Иногда я даже… как это сказать поточнее… завидую вашей способности восторгаться, радоваться, — кивнул Нимуа.

— Восторг и радость — это, конечно, замечательно, но увы, — Костя вздохнул. — Это история не про «Отвергающих».

Землянин продолжил после паузы:

— Вернёмся к обиде и чувству вины. По сути, это две стороны одного состояния — разочарования. Обида — это разочарование в чём-то или ком-то внешнем (человеке, ситуации), чувство вины — это разочарование в себе. Мы обижаемся, когда происходит что-то, чего мы не ожидали: человек поступает не так, как мы хотели или думали о нём, события в жизни разворачиваются не так, как, по нашему мнению, должны. Часто мы говорим о таких моментах: «Это несправедливо! Всё должно было быть не так! Я этого не заслужил!» — и ищем виноватого (и, конечно, находим!). И это больно.

Но чувство вины жжёт сильнее, ведь виноватым мы находим себя. Как больно разочароваться в себе! Мы верим, что не можем совершить что-то неприемлемое, противоречащее нашим же принципам, и вдруг находим себя в ситуации, когда это сделано и сделано НАМИ! Невыносимую боль причиняет разворачивающаяся внутренняя борьба: мы ищем оправдание и в то же время корим себя, отметая все найденные причины, так как видим последствия. Нет суда строже нашего собственного, ибо он пристрастен — и со стороны обвинения, и со стороны защиты, и нет закона, по которому этот суд происходит. Случившееся уже случилось, совершённое уже состоялось — и это рождает безысходность, скребущее состояние непоправимого. Даже если мы исправим ситуацию, компенсируем своё деяние, мы уже не сможем смотреть на себя прежним взглядом.

Что есть разочарование? Это потеря доверия. Мы перестаём доверять другим и жизни, когда обижены, и перестаём доверять себе, когда чувствуем вину. И вот тут рождается страх. Страх повторения. И не событий или людей мы боимся, а новых разочарований.

Костя вздохнул, печально посмотрел на Нимуа и продолжил:

— Самое грустное в этом, что чувство вины часто приходит за обидой. В состоянии обиды человек жаждет компенсации, справедливости (в его понимании, конечно) и может совершить что-то, что породит в нём чувство вины. Нет абсолютно хороших людей или абсолютно плохих, но есть хорошие или плохие поступки — именно они вызывают восторг, радость или… разочарование. Жизнь на Земле — это бег по спирали надежд и разочарований. Но именно в этих разочарованиях мы растём, когда преодолеваем страх. С разочарованием справиться невозможно, ибо оно объективно и реально и чаще всего направлено на что-то конкретное (это открытие реального положения дел), а вот страх, как последствие, становится обобщённым, и с ним бороться легче. Ведь нет ничего абсолютного — всё есть сочетание частностей: разочарование в одном человеке не означает, что нас разочаруют все люди; несправедливая ситуация компенсируется удачей в другой; знание своих недостатков позволяет нам становиться лучше. Это, кстати, один из секретов, почему человечество развивается так быстро.

— Ты хочешь сказать, что «Отвергающие» обижены и считают несправедливым, что попали сюда? — уточнил Нимуа.

— Не совсем так. Вообще-то, я за всё это время встретил только одного человека, который был рад оказаться здесь, для всех остальных — это разочарование. Справиться со страхом возможно, только если ты честен с самим собой. Честность — это сила, потому что быть честным с собой — это огромный риск. Я бы даже сказал, огромный риск, потому что это означает продолжить движение по спирали жизни. Не все идут на этот риск — кто-то просто устаёт в пути, застревает, сдаётся, предпочитая жить в иллюзиях страха, с кислым лицом взирая на мир и себя. Обрастая панцирем цинизма и тоскливой злости. Картина того, что они видят, весьма печальна: чёрно-белый агрессивный мир, лишённый красок и тепла любви. Без надежды они верят в неизбежность страдания и радуются лишь тогда, когда это страдание случается не с ними. «Отвергающие» — это «уставшие в пути». Оказаться здесь — обида на несправедливость жизни за рухнувшие земные планы, потерянные достижения; а узнать, что прибыл, чтобы умереть, — обида на тартарианцев. И не забудьте про тот «багаж» разочарований, с которым они сюда приехали. Чем он больше, тем сложнее им. У них просто не осталось сил. Как сказали бы на Земле: «Тартар — это была последняя капля, чтобы сломаться».

— Тогда в чём смысл их пребывания здесь? — слегка нахмурился старый тартарианец.

— У всего есть смысл, — грустно улыбнулся Костя. — Без тени кто оценит свет?

— Но если смерть для них — разочарование, то, может, Моучи станет надеждой? — предположил старейшина.

Костя чуть прищурился и качнул головой:

— Нет. Здесь они в более-менее комфортных условиях и определённостью, а там им снова придётся «выживать» в неизвестности будущего. Время придёт, мы все окажемся на Моучи… — молодой человек резко оборвал фразу и коротко закончил: — Но не сейчас.

Нимуа попробовал заглянуть поглубже в голову собеседника, чтобы понять, что имелось в виду под фразой «…мы все окажемся на Моучи», но с удивлением натолкнулся на непроницаемый барьер. *«Он научился так плотно закрываться! И, кажется, предвидит больше, чем говорит!»* — подумал старик. Это было неприятно, к тому же Нимуа понимал, что для Константина сам он — открытая книга.

Старик много думал о том разговоре. До того он считал, что хорошо знает людей, но понял, что это далеко не так. Через несколько дней он вернулся к этой теме.

— …Людьми движет надежда? Надежда, что будет лучше? — спросил тартарианец.

— Не совсем. Надежда — это скорее инструмент, как весло, чтобы грести, — ответил молодой доктор.

— Весло? А что тогда лодка? — последовал закономерный вопрос.

— Я бы сказал, что лодка — это вера человека, — улыбнулся Константин. Ему самому понравилось это сравнение.

— Вера во что?

— Не важно во что, — вдруг засмеялся молодой человек. — Как ни поразительно, но все люди во что-то верят: кто-то — в то, что Бог есть, кто-то — что его нет; кто-то — в реинкарнацию, а кто-то — в то, что живём один раз; кто-то — в силу любви, а кто-то — в силу денег. У каждого есть лодка, и каждый плывёт в ней по реке жизни — даже те, кто говорит, что ни во что не верит, верят… в себя и свою правоту, как минимум.

— Разве это правильно? Разве не правильнее верить во что-то одно?

— Зачем? Тут скорее важно, насколько крепка эта вера, — настолько крепка и лодка. Худое судно далеко не уплывёт.

— А надежда? — напомнил старейшина.

— А что делать без вёсел? Можно сидеть в крепкой лодке, но без весла — человек либо останется на месте, если тихая вода, либо будет плыть по течению, натыкаясь на все препятствия; в конце концов, он разобьётся. Именно веслом мы управляем скоростью движения и направлением — даже можем поплыть против течения или поперёк реки. — Константин сам залюбовался созданным образом. Он показал Нимуа картину: широкая река с огромным числом разных плавающих средств — от бревна до прекрасных парусников. Одни плывут ровно и красиво, управляемые умелыми гребцами, другие неуправляемые — налетают на камни и брёвна, плывущие по реке, утыкаются в берега, застревают в прибрежных кустах.

— А что тогда парус? — вдруг спросил Нимуа, заворожённо наблюдая, как красиво и быстро летят парусные корабли, обгоняя других.

— Парус — это любовь, — глубоко вдохнув, на выдохе ответил мужчина. — Она придаёт скорость и красоту, конечно.

— А что здесь самое важное? Лодка? Без неё ни весло, ни парус не помогут, — рассуждал старейшина, вглядываясь в предложенный образ.

— Здесь важна гармония. К бревну какой парус ни прикладывай — оно останется неудобным бревном, да ещё и несущимся на большой скорости, даже с веслом — удовольствия мало. А если это огромный корабль без паруса, но с вёслами — быстро выдохнешься грести, а разворачиваться и избегать столкновений — изнуряющий труд.

Нимуа кивнул. И тут он заметил, что в некоторых лодках сидят не по одному человеку.

— Это единомышленники, которым посчастливилось найти друг друга, — из своих лодочек они собрали кораблик, у них есть вёсла и надёжный парус, — охотно пояснил Костя.

— Семья? — уточнил Нимуа.

— Не обязательно, — пожал плечами Костя. — Семья — это вот…

Молодой человек вывел на середину реки большую парусную яхту.

— А где же вёсла? — уточнил тартарианец.

— Они уже не нужны — здесь есть руль, — коротко ответил Константин. — Главное не это, а баланс и качество каждого элемента и вообще их наличие. Вера — это корпус, Надежда — это весло, Любовь — это парус.

— «Отвергающие»… — задумчиво начал Нимуа.

— Плывут без парусов и вёсел, в разбитых лодках или на бревне. Возможно, когда-то у них была красивая яхта, но она разбилась, а может, её никогда и не было — хотя тогда они вряд ли оказались бы на Тартаре, — с печалью в голосе закончил его мысль Константин.

— Поэтому ты сказал, что их пока не надо переселять на Моучи? — тихо спросил старейшина.

Костя кивнул и вздохнул:

— Это всё равно что кинуть их сейчас на середину реки с тем, что у них есть. Сначала их надо поднять на корабль.

— Корабль — это ваша «Семья»? — уточнил тартарианец.

Костя пожал плечами:

— Я думаю об этом. В своё время это станет возможным. Сейчас я больше сосредоточен на том, чтобы их ряды не пополнялись.

Это была правда. Нимуа знал, что к каждому вновь прибывшему в Оринус человеку Константин или Дмитрий приходят лично и помогают им адаптироваться. В городе было немало людей, которые не были ни в составе «Семьи», ни в числе «Отвергающих» — просто жили в своих семьях, спокойной и размеренной жизнью. Их Костя не трогал, посещал, только если они заболевали или перед самым перерождением. Как Луиза, они любили свои семьи, но особых стремлений к преобразованиям не имели. Молодой человек сказал про них, что это самые гармоничные люди на Тартаре. Нимуа не сразу понял, что землянин имел в виду.

— Они, как вы, — пояснил Костя. — Принимают себя и мир вокруг таким, какой он есть, и не имеют щемящего желания что-то исправить. Перемены они, как и вы в Старом городе, принимают с благосклонностью как нечто неизбежное и даже закономерное.

— Разве «Семья» не гармонична? — удивился Нимуа.

— Мы — революционеры, где же тут гармоничность? — усмехнулся молодой человек.

Эта мысль глубоко засела в голове старейшины. Что же всё-таки ценнее: гармония существования или перемены к лучшему, то есть революция? Неожиданный ответ принёс Конзо, зашедший к Нимуа, погружённому в эти размышления. Молодой тартарианец никогда не позволял себе вторгаться в мысленное пространство старика, но в этот раз это оказалось настолько плотное и неконтролируемое облако мыслей и образов, что Конзо оказался в него насильно затянут.

Когда Нимуа его заметил, то поинтересовался мнением.

— Я думаю, всё зависит от ситуации. Когда всё хорошо, конечно, гармония и перемены маленькими шажками — это правильно, — начал уверенно молодой тартарианец. — Но когда гармония переросла в остановку и даже «застой», скачок в развитии необходим. Я не знаю, много ли таких «революционеров» появлялось на Тартаре раньше, но не думаю, что их появление сейчас — случайность. Если мы говорим о том, что Создатель выбирает, кого прислать, то значит, пришло время им здесь быть и делать то, что они делают. Разве то, что меняется, кому-то вредит или кого-то ущемляет? Вы, как и я, видели историю Земли и согласитесь, что это не революция, а скорее эволюция или реформа?

Нимуа улыбнулся и даже просветлел в лице. Как же прав этот молодой историк! *«А я, наверно, уже слишком стар, раз не понимаю таких простых вещей и трачу столько времени в размышлениях над очевидным»*, — подумал он про себя, и от этого ему стало немного грустно.

Старейшина сидел на стуле и смотрел в окно на чудесный розовый закат. Последнее время он стал замечать усталость — раньше он такого состояния не знал. Не знал его в себе, наблюдал в других и потому понимал, что это значит. Его время приходит. Сколько его осталось? Может, месяцы, а может, годы. Нимуа не испытывал ни страхов, ни сожалений по этому поводу — лишь печаль. Всю свою жизнь он ждал. И вот, когда всё началось, пришло его время уходить. Он понимал, что его бого родится и будет жить в новом мире, но всей красоты перемен он не сможет наблюдать, участвовать.

Тартарианец пытался представить, каким будет новый мир, точнее — как будет происходить смена старого мира новым.

Нимуа ждал через неделю Большой концерт. Он знал и видел всё, что предшествовало этому дню, — здесь сюрпризов не будет. Главное, что старейшина хотел увидеть, — это реакцию тартарианцев Оринуса, но ещё важнее — Совета. Нимуа морщился при каждом воспоминании об этом сборище. Он старался избегать касаться их без особой нужды. За сотни лет их поле не изменилось: неприятное, холодное и вязкое. Совет в целом и каждый его участник был окружён блокирующим полем.

Глава 11. Отчётный концерт

За неделю до концерта открылась «Выставка достижений». Костя провёл на ней первый день открытия для поддержки участников.

Выставка начиналась стендами с разработками в сфере растениеводства. Пышная растительность с крупными цветами и гроздьями сладких плодов. Аромат стоял умопомрачительный — он окутывал каждого входящего, и гости непроизвольно начинали улыбаться и тянуть руки к большим корзинам с фруктами. Костя остановился у одного из стендов, провёл пальцем по гладкой кожице плода, похожего на земное яблоко, но большего размером, с ярко-оранжевой мякотью, насыщенным сладковатым вкусом и нежным ароматом.

Работа была проделана огромная: Конзо помог найти старые материалы по этому направлению и расшифровать их, дополнив идеями людей. Удалось добиться значительного прогресса, а по оценкам фермеров Оринуса — «прорыва»! Игони со своей семьёй гордо представлял всем интересующимся эту часть выставки — большая часть экспонатов были из их сада. Костя видел, как тартарианец, обычно сдержанный и спокойный, сегодня улыбался, объясняя посетителям особенности нового сорта. Он взял одно мочао (то самое «яблоко»), разрезал на несколько частей и дал попробовать подошедшей к стенду семье. Мальчишка надкусил и зажмурился. Землянин двинулся дальше.

Следующим шёл большой стенд по научным разработкам: медицина и медтехника. Тартарианцы с любопытством и удивлением рассматривали диковинные аппараты, схемы и стойку с препаратами. Прямо на месте они проходили осмотр, получали консультации и рекомендации. Кроме новинок техники и лекарственных препаратов, главным достижением были обученные врачи-консультанты. Их обучением Константин занимался лично, используя все свои возможности — в том числе и телепатию, предварительно вооружившись клятвенным обещанием учеников, что они никому об этом не расскажут.

Рядом с медицинским уголком было обустроено несколько красивых зон дизайна жилых помещений. Здесь были образцы мебели, материалы отделки и технические новинки, а местами — воскрешённые «старинки» из архивов. Костя не особо интересовался этим направлением, и его курировали Дмитрий с Конзо. Но тартарианцы толпились в этих зонах, пробовали мебель и технику, оживлённо обсуждали и изумлялись необычным и таким комфортным решениям. Молодые тартарианцы-дизайнеры порхали по стенду, рассказывая и показывая результаты своего творческого труда. Отдельными островками по всему залу располагались постаменты с медленно вращающимися моделями зданий.

Костя стоял чуть поодаль и любовался консультантами уголка дизайна. Он помнил, как они волновались (так несвойственно тартарианцам), расставляя мебель, спорили, как повесить занавеси из тонких серебристых и золотистых нитей, в какой тон покрасить стены, какой ковёр постелить, как расставить технику. Сейчас они светились от счастья и вдохновения. Один из них поймал взгляд Константина и, широко улыбнувшись, кивнул в знак благодарности. Послав улыбку в ответ, мужчина продолжил движение.

В отдельном зале располагались достижения в образовании. Это была очень сложная и объёмная работа. Но главное её достижение — учителя и подход к процессу. Оформить это было непросто, но тем больше гордости вызывал результат. Много обсуждали и в конце концов пришли к выводу, что лучший показатель — это достижения детей. Поэтому зал «Образование» был похож на миниатюрную копию большой выставки: в центре макет города с домами, улицами, зданиями, фермами, по сторонам — небольшие стенды с выращенными детьми растениями, моделями техники, картинами, роботами и многим другим. Но Костя больше всего любил стенд с детскими сочинениями на тему «Будущее Тартара!». В них столько любви и веры в процветание, идеи, которые ещё не стали макетами или разработками, но обязательно станут.

Здесь он чувствовал себя особенно — именно в этой комнате будущее Тартара. Он дышит сейчас тем, чего ещё нет, но ощущает кожей и душой всё это уже реальным. Это то, чем станет Тартар. Когда придёт время для настоящих перемен. Сейчас лишь подготовка к главным переменам, закладка фундамента.

Дети тянули сюда своих родителей и с горящими глазами рассказывали, как они выращивали, конструировали, как учились «творить», учились доверять интуиции — новому для взрослых тартарианцев слову. Конечно, всё это они уже слышали — дети каждый день приходили из школы или детского сада и рассказывали, делились впечатлениями.

Зал быстро заполнялся, и стало тесно. Улыбнувшись своим мыслям, Костя вышел.

Рядом находилось другое большое помещение. Здесь было всё про творчество. Играла тихая фоновая музыка, на стенах висели картины, замысловатые скульптуры и манекены, одетые в необычные модели одежды, обуви, украшений, музыкальный стенд — наушники, в которых можно было послушать композиции. Посетителей здесь было немного — они медленно передвигались по залу, останавливались у экспонатов с некоторым замешательством, рассматривали их, переглядывались и переходили к следующему. Авторов работ в зале не было. Так было задумано. Именно творчество всегда и во все времена вызывало наибольшее число споров — хула и восхищение зависели от многих факторов, а души творцов так ранимы, что любая критика или безразличие лишают их веры в себя и свой талант.

Константин отвлёк их на организацию кульминации выставки — концерта. Через несколько дней, когда основной поток любопытных пройдёт, сюда начнут приходить именно те, кому действительно интересно и нравится. Вот тогда можно будет направить сюда авторов за вдохновением — а пока пусть готовятся к концерту и остаются подальше от толпы зевак. Костя поправил картину на стене — полотно в воздушной перламутровой раме, изображающее закат над морем, таким живым, что хотелось коснуться воды и ощутить её прохладу — и вышел из зала.

Выставка длилась неделю, и город успел побывать, посмотреть и обсудить. В том числе и жители Старого города. В таком потоке они остались незамеченными и, пожалуй, самыми благодарными гостями.

Сегодня — кульминационный вечер. Отчётный концерт.

Кроме того, именно сегодня прибудет Совет в полном составе. Нельзя сказать, что Константин был рад этим гостям, но именно их посещение означало принятие происходящих перемен и благословение на будущее, точнее — невмешательство. Благословение ни Косте, ни переменам не требовалось. Им нужно было только время — достаточное для закрепления и прорастания.

Это будет первая встреча с полным составом Совета, а не с отдельными его членами, отвечающими за те или иные сферы жизни. Он до сих пор не смог рассмотреть их энергетическую структуру. Сколько бы он ни вглядывался, но упирался в плотный кокон чуждой и даже, казалось, враждебной энергии, к которой у него никак не получалось подобрать отмычку.

Сегодня он не задерживаясь у стендов пересёк выставочные помещения и направился прямо в концертный зал.

Раньше он был обычным: сцена сбоку и зрительские места перед ней. Теперь всё изменилось. Зал перестроили специально к этому вечеру. Зрительские места теперь располагались ярусами, спускающимися к центру — пятьдесят рядов, каждый чуть выше предыдущего, так что даже с последнего было отлично видно.

В каждом ряду места группировались по шесть кресел за маленьким столиком лицом к сцене, в некоторые зрительские места были объединены в диванчики. Каждая такая группа мест могла отделиться от ряда и подняться в воздух. Это была сложная конструкция, ведь любое перемещение площадок могло закрыть обзор другим зрителям. Поэтому зал условно был разделён на верхнюю и нижнюю части и по сути был шарообразным. Взлетевшая площадка плавно поднималась и занимала симметричное место наверху.

Костя подошёл к крайней площадке и коснулся гладкой поверхности диванчика. Она была тёплой, чуть вибрировала — в ней чувствовалась живой поток энергетических магнитных полей. Технология была такой же, как в магнибилях, но адаптированная и внедрённая в этом зале. Если сегодняшний концерт пройдёт без сбоев этой системы — её можно будет внедрить во многие другие направления, значительно упростив многие процессы.

Другим кардинальным изменением была конструкция сцены. Во-первых, она располагалась по центру зала. Во-вторых она была круглая и вращалась вокруг своей оси. И в третьих, состояла из трёх площадок. Нижняя — самая большая, средняя — рабочая, на ней происходили основные события, и верхняя — вспомогательная, здесь располагались экраны и место ведущего. Первая и вторая площадки были похожи на кольца, а верхняя — небольшой круг. При необходимости они могли складываться одна в другую, образуя большую сцену на уровне нижней площадки. Между ярусами по внутреннему вырезу располагались экраны, на которых могли быть спроецированы любые образы. Такая конструкция позволяла создавать очень сложные, динамичные и интересные представления.

Освещение зала и сцены тоже было трансформировано. Точечные светильники каждой зрительской платформы сейчас были включены на треть свечения, создавая в зале приятный глазу сумрак летнего вечера. А вот сцена была ярко освещена — шла последняя проверка и настройка. Софиты включались, переливались, выключались. Лазерные проекции сложных форм, маленькие цепочки дронов с лампочками кружили, образуя замысловатые узоры и фигуры.

Шум голосов техников, осветителей, операторов звука наполнял огромный зал жизнью и тревожным предвкушением.

До начала остался час. По плану все приготовления закончатся через пятнадцать минут, и зал погрузится в тишину и мрак. Точнее, не так: через пятнадцать минут купол над залом откроется и пустит свежий воздух, наполняя ароматами города — цветущих садов, прохладой вечера.

Потом в зал начнут пускать зрителей, и на столах включатся светильники со световыми индикаторами-номерами. Появятся инструкции по управлению зрительскими площадками, правилами поведения в зале и программой вечера.

Всё продумано и отрепетировано, всё возможное сделано, и теперь остаётся только ждать и наблюдать. Костя повторно вошёл за полчаса до начала. Окинул взглядом молчащий концертный зал и поднял голову вверх. Темнеющее вечернее небо, ещё редкие и бледные звёзды, едва заметный ветерок залетал в открытую крышу и несмело касался новеньких кресел, диванчиков, вспомогательных канатов и стропил, кружил над сценой и улетал обратно на свободу.

За спиной открылась большая дверь, и Константин отступил, присев в ближайшее зрительское кресло, наблюдая за реакцией первых посетителей.

Они входили уверенно и замедлялись, ошеломлённо оглядываясь. Первыми в себя приходили дети и тянули родителей вперёд. Изменения вызвали восторг и бурные обсуждения. Те, кто успел зайти пораньше, уже рассматривали новое устройство зала, трогали левитирующие площадки, спорили, удобно ли будет на них сидеть. Костя улыбнулся: «Итак, вечер чудес начинается!»

Сектора заполнились на четверть, когда Константин получил известие, что Совет прибыл.

Глубоко вдохнул, поправил на груди кулон, разгладил несуществующие складки на брюках и с уверенной улыбкой вышел из зала.

Совет прибыл в полном составе. Семь фигур в белых одеждах с золотой отделкой, с золотыми знаками отличия на груди. Константин мысленно улыбнулся, заметив эти кулоны. «Мода — она такая, так или иначе касается каждого». Каждый старейшина прибыл в сопровождении семьи — минимум из двух поколений: родители и дети. Костя заметил, что у членов Совета в основном сыновья, лишь одна дочь сопровождала свою мать-старейшину. Видимо, это был род, в котором статус передавался по женской линии.

Димитрий с Конзо подошли к Константину и встали рядом. От молодого тартарианца шла волна сильного волнения, почти паники. Костя коснулся его спины в знак поддержки, одновременно выравнивая движение энергии в теле своего будущего отца.

— У нас всё готово. Мы сделали больше, чем каждый из них мог даже представить.

Тот глубоко вдохнул и благодарно кивнул.

До начала концерта оставалось около двадцати минут. Но Совет не торопился пройти в зал. Они стали рассматривать выставочные стенды, постепенно разбредаясь по залу, переговаривались, кивали, иногда вскидывали брови.

Костя с Дмитрием переглянулись и нахмурились. Их беспокоил общий вопрос: почему даже стоя так близко они не могут «прочитать» не только членов Совета, но и их родственников. Как будто кокон закрывает их всех. Но самая плотная пелена была даже не на них, а на сопровождающих. Подобно теням они следовали за старейшинами. Воистину они были похожи не на тартарианцев, а на их мрачное эхо. Худые, бледные, в тёмных балахонах, без кулонов, похожие друг на друга. Предчувствие неприятно царапнуло по сердцу наблюдателей с Земли.

За пять минут до начала к Константину подошла Мираэлла Тои — старейшина, курирующая образование и Храм. Она только что посетила зал «Образование» и в руках держала несколько листов со стенда «Будущее Тартара!».

— Это я возьму почитать, тут есть интересные мысли, — не спросила, а констатировала женщина, передавая сочинения детей своему помощнику-тени.

— Надеюсь, после изучения вы их вернёте? Мы дорожим этими сочинениями детей, — вежливо, но прохладно улыбнулся Константин, давая понять, что брать без спроса со стенда не было хорошим решением. Близость членов Совета всегда вызывала неприятный холодок внутри, как будто рядом открыли морозильник.

Мираэлла поджала губы и кивнула — то ли Константину, то ли своей тени.

Больше никто ничего сказать не успел: над головами проплыл бархатный голос ведущего концерта:

— Господа и дамы, приглашаем занять свои места в зале. Концерт начнётся через пять минут.

Глава Совета Рамуэлло Ори — старейшина с длинной седой косой и глазами, напоминающими остывшие угли — остановился перед группой организаторов в лице двух землян и Конзо:

— Мы много слышали о ваших достижениях, — произнёс он голосом, в котором не было ни тепла, ни холода, только спокойная констатация факта. — Сегодня, надеюсь, мы увидим, чего вы достигли на самом деле.

Костя кивнул, стараясь не выдать раздражение:

— Вполне возможно, что сегодня вы увидите больше, чем могли ожидать.

Глава Совета прошёл мимо, не ответив. Остальные последовали за ним.

Константин, Димитрий и Конзо вошли в зал последними, перед самым началом, и расположились на крайней от входа площадке, специально подготовленной для них. Здесь их уже ждали три других организатора.

Совет с семьями и советниками расположились на своих площадках и сразу поднялись выше — сверху открывался лучший обзор, и никто из других зрителей не мог помешать их беседе.

Сцена в центре медленно вращалась и сейчас выглядела как серебристый блин с блуждающими по поверхности цветными бликами света. В центре стоял ведущий и произносил приветственные слова, ожидая, пока все зрители займут свои места. Над головами плавно закрывалась крыша купола, и освещение из естественного вечернего перестраивалось на искусственное. Ещё несколько платформ поднялись под купол и распределились, настольные светильники включились на половину мощности, усилилась подсветка сцены. Среднее кольцо сцены опустилось ниже уровня первого яруса. Ведущий занял место в центре и, вскинув руки, произнёс:

— Мы начинаем! Приветствуйте первых участников: наших юных художников!

Зал взорвался рукоплесканиями, давая выход накопившемуся восторгу от уже увиденного и авансом выдавая предвкушение будущих открытий.

Кольцо второго яруса поднялось вровень с первым. На нём уже стояли двенадцать юных художников со своим инвентарём: мольберты, краски, холсты, корзины с нитками. Они смущённо улыбались и махали руками, бегая глазами по зрительному залу в надежде найти своих близких. И находили: столы, за которыми сидели семьи участников, ярко засветились.

Конзо улыбнулся и обратился к сидевшей рядом тартарианке:

— Миора, эта идея с подсветкой просто великолепна. Ничего сложного, но как эффектно.

— Главное, что это большая поддержка для юных художников. Они и так волнуются.

Подсвеченные платформы между тем подлетели ближе к сцене и зависли напротив юных дарований. Зал накрыла новая волна аплодисментов.

Медленное движение круглой сцены позволяло зрителям видеть всех участников, поэтому выступления продумывались объёмными, направленными во все стороны одновременно, на всех уровнях ярусов. Каждая точка зала была лучшим местом.

Музыкальное сопровождение всего концерта было как в живую так и заранее записанным, в разных стилях — от классических тартарианских мелодий до современных ритмов, от спокойных переливов до ударных композиций. Костя лично следил за ритмом каждой части концерта и помогал составлять плэйлист.

Сцена между тем начала расслаиваться. Второй ярус вместе с третьим, продолжая вращение, поднялся выше. Между первым и вторым появился световой экран, транслирующий оркестр, исполняющий музыку, тихо заполняющую зал. Достигнув нужной высоты, второй ярус продолжил вращение, а третья площадка продолжила подъём.

Мальчики и девочки от восьми до двенадцати лет, в белых одеждах, с кистями и красками в руках. Костя знал каждого — они пришли к нему через школу, через учителей, через родителей. Некоторые начали творить впервые меньше года назад. Теперь они стояли перед тысячами зрителей и волновались, но не боялись.

Под плавные переливы музыки — похожие на журчание весеннего ручья и звуки леса: пение птиц, шелест листвы, звон иголок хвои — они начали рисовать и плести. Движения их рук были мягкими, плавными и уверенными.

Пока дети работали, по спирали снизу вверх, в несколько рядов, двигались картины разных жанров и стилей. Зрители ахали — они видели, как одно полотно сменяет другое, как возникают города и пейзажи, как оживают портреты.

Ведущий — молодой тартарианец с приятным, спокойным голосом — летал на отдельной личной площадке вокруг и рассказывал о каждом экспонате, о его стиле, о создателе, о сюжете, о материале. Краски были из природных компонентов, некоторые работы выполнены в технике плетения цветными нитями — подобно гобелену. Другие — водные, похожие на акварель и эбру; объёмные — напоминающие гуашь и масло.

Зал затих. Даже левитирующие площадки замерли — гости внимательно слушали, смотрели, впитывали. Костя нашёл глазами Совет — смотрят, что-то жуют (и где взяли? Может, помощники в своих безразмерных хламидах пронесли), переговариваются, кивают. Ладно, пусть.

Через некоторое время дети на сцене закончили, и на экранах на третьем ярусе, где до этого транслировалась презентация, иллюстрирующая выступление ведущего, появились лица юных талантов. Каждый из них держал в руках свеженаписанную картину — портрет. Кто-то изобразил членов семьи, кто-то — учителей. Материал у каждого был свой — акварель, гуашь, масло, нити. Техники — размытия, точки, объёмного мазка, вышивки, гравировки, линий, точкек, даже абстракция — но невероятно точная и узнаваемая. Ведущий подходил к каждому ребёнку, брал картину, показывал залу. Зрители узнавали себя, узнавали соседей, улыбались, хлопали.

Одна девочка, самая маленькая, лет восьми, нарисовала портрет Константина. Он узнал себя — резкие черты, серые глаза, взъерошенные волосы. И подпись внизу: «Костя, спасибо».

У него защипало в глазах. Димитрий, почувствовав его состояние, по-дружески похлопал по плечу:

— Заслуженно, дружище. Теперь твоё земное лицо останется в веках!

Зал рукоплескал и гудел. Восторг был всеобщим. Восхищались и талантами, и скоростью, и качеством, и тем, что это дети. Это было воскрешение искусства уровня Маи до падения. Костя украдкой выдохнул — первый этап прошёл успешно. Дети молодцы, зал позитивный.

Сцена с детьми плавно стала опускаться вниз. Дети улыбались, махали прощально руками. Площадка скрылась под первым ярусом. Музыкальная тема сменилась на более динамическую, отражающую тему развития, роста, динамику надежды. Ведущий поблагодарил зал за прекрасный приём юных художников, рассказал несколько шуток, позволяя залу выдохнуть, расслабиться и искренне посмеяться.

Нижняя площадка сцены скрылась за экраном, на котором транслировались смеющиеся зрители. А ведущий предложил тем, кто попал на экран, обнять соседа слева, потом соседа справа. Через несколько минут шуток и игр он произнёс:

— А теперь переходим к следующей части! Архитекторы и дизайнеры — именно эти талантливые ребята покажут нам, как будет выглядеть наш город и наши дома в скором будущем! Некоторые из их проектов вы могли видеть в залах выставки, но сегодня в режиме «здесь и сейчас» они покажут, как появляются такие сложные, невероятные проекты!

Зал снова взорвался приветственными аплодисментами.

Экраны с нижней площадки опустились, открывая выставленные макеты, а второй ярус начал плавно подниматься. На сцене уже стояли другие дети — старше первой группы, лет двенадцати-пятнадцати. Им предстояло работать с чертежами и макетами.

— Для работы ребятам нужна задача. Что именно им спроектировать?

Из зала зазвучали предложения: Центр искусств, новый порт, школу…

Неожиданно ярко засветилась одна из левитирующих площадок, и все взгляды устремились туда. С удивлением Константин увидел стоящего у края площадки Элаурио Аус — главу Архива, курирующего науку и восстановление технологий. Седые, заплетённые в три косы волосы, чуть прищуренный взгляд под тонкими бровями, крючковатый нос и тонкие губы, несколько глубоких морщин на лбу делали его узкое лицо ещё меньше. Весь он был маленький и сухой. Казалось, он специально сжимается, стараясь занимать как можно меньше места в пространстве.

Зал затих, и в этой тишине прозвучал хрипловатый голос старика:

— Прошу помочь нам спроектировать новое помещение для нашего Архива.

Предложение было принято. К ведущему присоединилось ещё два тартарианца-архитектора.

Под тихую музыку дети работали за длинными столами, склонившись над листами, и что-то чертили, рисовали, лепили, клеили, вырезали.

Трое ведущих проводили презентацию проектов архитектурного направления, представленных на нижнем ярусе — чертежи, макеты, голограммы экспериментальных построек, жилые комплексы с виртуальной прогулкой. Показывали, рассказывали.

Зрители могли рассмотреть каждую деталь — проекты проецировались в воздухе, их можно было приближать, рассматривать со всех сторон. Костя смотрел на лица тартарианцев — в их глазах горел интерес, любопытство, надежда, изумление.

В конце, в режиме «здесь и сейчас», все наработки подростков по Архиву объединили. Над сценой засияла голограмма большого макета — с деталями, с подсветкой, с возможностью виртуальной экскурсии. Голос ведущих звучал торжественно, но спокойно — они объясняли, как работали дети, как координировали усилия, как рождалось это чудо.

Зал ахал — и от самого проекта, и от слаженности работы команды.

Один из членов Совета, мужчина с тёмными волосами и острым взглядом, наклонился к соседу и что-то сказал. Костя не расслышал слов, но увидел, как сосед кивнул.

Архитекторов проводили овациями и объявили короткий перерыв.

Некоторые зрители вышли из зала и вернулись на выставку, решив посетить художественную комнату и подробнее рассмотреть макеты зданий.

После перерыва под ритмичную «электронную» музыку, созданную ИИ, началась третья часть, посвящённая техническим разработкам.

Под приветственные овации на сцене появилась команда инженеров и разработчиков — пятеро молодых тартарианцев в синих комбинезонах. Они в реальном времени собирали робота — не маленькую игрушку, а полноценную машину ростом с человека. Металлические детали, провода, микросхемы — всё это постепенно обретало форму.

Пока они работали, внизу демонстрировали настоящие приборы, а в пространстве перед зрителями появлялись голограммы крупных агрегатов. Механики презентовали несколько обновлений магнибилей, техники-программисты продемонстрировали новые средства связи, домашних помощников, роботов-ассистентов — всё то, что делало или тольк оготовилось сделать жизнь тартарианцев удобнее и современнее. Голоса ведущих звучали взволнованно — они понимали: это не просто выставка, это доказательство того, что будущее есть и оно совсем рядом.

Зрители следили за презентациями и кадрами сборки на сцене с замиранием сердца. Костя знал, что это рискованно — робот мог не заработать, мог забарахлить, они могли не успеть. Но команда справлялась. Пальцы техников ловко соединяли контакты, экраны загорались один за другим.

И вот — финальный щелчок, последняя настройка. Робот поднял голову, его глаза-сенсоры засветились синим, он сделал несколько движений разными частями тела. Со стороны это было похоже на утреннюю гимнастику — потянуться, улыбнуться, наклониться, покрутиться, топнуть, хлопнуть, прыгнуть, сесть, почесать затылок, спеть.

Зал взорвался аплодисментами. Третий ярус опустился, закрывая вырез в середине.

Робот вышел в центр сцены. Под музыку, которая стала быстрее и ритмичнее, он исполнил танец — с жонглированием светящимися шарами, с акробатическими элементами, с идеальной синхронизацией движений. Он кружился, подпрыгивал, переворачивался — и ни разу не сбился с ритма.

Зал ликовал и хлопал в такт музыке. Димитрий толкнул друга в плечо и кивнул в сторону членов Совета. Они тоже хлопали, некоторые даже стоя. Только тени за их спинами колыхались, опустив руки. «Они вообще живые? Или и правда тени?» — кольнуло Костю сомнение. Он вглядывался в эти силуэты, но они казались непроницаемыми, подобно скалам.

Уверенность, что это не тартарианцы, крепла, а с ней усиливалась и тревога: тогда кто это такие? Он послал мысленный сигнал Нимуа. Тот откликнулся, но был в том же недоумении. Ему так же не удавалось просмотреть ни членов Совета, ни их родных, ни «теней». Это название так и закрепилось за ними.

За этими размышлениями Константин пропустил начало четвёртой части — модной. Здесь было то, что призвано украсить, подчеркнуть индивидуальность. Ему это было не очень интересно, и он откинулся на спинку дивана, рассеянно глядя на сцену. Ему было интереснее разобраться с теми существами, что сейчас стояли за спинами Совета. Когда ещё выдастся такая возможность оказаться так близко. Он перестал пытаться рассмотреть их всех сразу и сосредоточился на одном — том, кто был ближе. Энергетический кокон был очень плотный. Он медленно исследовал, ища хоть какую-нибудь щель в густой и липкой сети энерголиний. Нашёл. Тонкую, почти не видимую трещину у самого пола. Медленно заглянул и отшатнулся, получив удар, похожий на разряд тока. Не человек, не тартарианец. Кто это? Отправил образ Нимуа. Пауза. «Кто это? Очень расплывчатый образ» — старейшина был озадачен и встревожен.

Константин получил новый толчок в бок от друга. На сцене заканчивался модный показ, и зал рукоплескал. «Как бы завтра у нас не увеличилось число пациентов со стёртыми ладошками и вывихнутыми запястьями», — подумал врач, оставляя в стороне пока размышления о личностях сопровождающих Совет.

Зал погрузился в полумрак и тишину. Из этой матовой тишины прозвучал вкрадчивый голос ведущего:

— А теперь то, что все мы очень любим, — музыка и невероятные танцы. И первая композиция: «Закатная». Слова и музыку написали дети из музыкального класса общей школы четвёртого сектора. Танцуют юноши и девушки старшего класса той же музыкальной школы — класса хореографии и пластики. Костюмы придуманы и изготовлены учениками старших классов общей школы второго сектора.

Сцена осветилась мягким, струящимся светом — белым, голубым, серебристым.

Первая композиция была лиричной и плавной, успокаивающей, как колыбельная. Певцы стояли на третьем ярусе, оркестр играл на третьем, а среднюю сцену занимал танец. Постановка стала воплощением сна и перетекающих образов — с подсветкой, с полётами вокруг сцены на разных уровнях, с эквилибристикой. Танцоры были одеты в струящиеся ткани, которые развевались при каждом движении. Взмахи рук походили на взмахи крыльев, тела растворялись в дымке, становясь почти невесомыми. Экраны за спинами танцоров изображали закат то над лесом, то над морем, то над городом, лазерное шоу, имитирующее вечерний туман или волны и брызги, усиливали впечатление. Бело-голубые, нежные, пастельные цвета и свет. Звук, свет, цвет, движения гармонично сливались, заполняя собой всё пространство сцены.

Зал впал в транс умиления. Кто-то из зрителей закрыл глаза и покачивался в такт мелодии, кто-то замер и, кажется, забыл, как дышать. Даже дети перестали шуршать и вертеться, обняли родителей и широко распахнутыми глазами смотрели на сцену. «Эта песня обречена стать хитом-колыбельной, молитвой о тихом счастье — ещё до того, как отзвучит последняя нота», — мысленно сказал Конзо. Земляне были с ним согласны: мелодия была очень красива, слова очень просты — их легко выучить и легко петь даже без особых музыкальных талантов.

Вторая композиция — средний темп, техничная, ударная, с чётким ритмом — началась почти без паузы. Зал встрепенулся, отмер. За время проигрыша произошла быстрая смена декораций и танцоров. Ведущий быстро дал информацию о новом хите: «В ритме сердца», авторы, композиторы, исполнители, танцоры, модельеры.

Танец отражал синхронный ритм биения многих сердец — единство, стремление ввысь. Танцоры двигались как одно целое, каждый шаг, каждый взмах был отточен до совершенства. Вместе с юными тартарианцами на сцену вышли несколько роботов. Танцоры взаимодействовали с ними, создавая сложные, почти невероятные фигуры. Роботы не отставали, не сбивались — их движения были ритмичными, точными и при этом пластичными.

Композиция была про гармонию живого и искусственного, про поиск баланса, про единый ритм.

Зал хлопал и пританцовывал в ритме танца. Даже Совет на своих левитирующих площадках не мог удержаться — кто-то постукивал пальцами по подлокотнику, кто-то слегка покачивался в такт. Молодые члены семей подтанцовывали более активно, прихлопывая. Глава Совета сидел неподвижно, но Костя заметил, как его палец выбивает ритм. И только тени оставались неподвижны. «Чёртовы манекены», - раздражался Константин. - «Ничего их не берёт.»

Когда песня закончилась, зал затопили овации — зрители выплеснули восторг сразу за оба музыкальных хита.

Но Костя ждал третью композицию. Именно «Гимн жизни», написанный Игони, должен был завершить сегодняшний концерт и стать его апогеем, финальным аккордом.

Свет стал ярче, насыщеннее — золотые и оранжевые оттенки смешались с белым.

Музыка продолжала звучать в ритме сердца, но к этому присоединилась мелодичность первой композиции. Невероятный, цепляющий за душу детский вокал — высокими нотами, подобно музыкальному инструменту — заполнял проигрыши между словами. Он отзывался в теле и заставлял вибрировать каждую клеточку.

Костя закрыл глаза. Не было сил держать их открытыми. Волны музыки и голоса, проникнув в тело, заставляли его колебаться на новой частоте, и это надо было проконтролировать, может даже сдержать. Не сдержал — ни он, ни другие. Случилось то, чего никто не планировал, хотя подспудно ожидалось, но не в таком масштабе.

Ритм дыхания зала стал единым. Тысячи дыханий и сердец — в унисон. Костя почувствовал, как энергия поднимается от пола, проходит сквозь тело и вырывается наружу. Она была не только его. Все люди и большая часть тартарианцев создали огромную энергетическую волну. Прочувствовали её рождение, её поток — и неудержимый штормовой выброс на последнем аккорде под звон детского чистого голоса.

Эта единая волна накрыла весь Оринус, вышла за его пределы, достигнув Старого района, и лёгким эхом — Моучи.

Тишина. Зал молчал. Ни звука. Ни дыхания.

Потом кто-то на парящих в воздухе площадках хлопнул в ладоши. Потом второй. Потом весь зал взорвался овациями. Зрители вставали с мест, хлопали, кричали, плакали, пытаясь вернуться к нормальному дыханию. Дети сидели в основном неподвижно — с выражением счастья и опустошённости, некоторые погрузились в сон. Зал не умолкал несколько минут.

Сцена собралась в единый серебристый блин первого яруса. На сцену вышли все участники: дети, которые рисовали, чертили, проектировали, пели, танцевали, сочиняли, шили, отдавая себя. Хотя может и не все, кто-то под влиянием энергетического потока не смог и остался сидеть, лежать или дремать в маленькой комнате под сценой.

В конце срывающимся и взволнованным голосом ведущий поблагодарил всех за столь искренний приём, передал благодарность исполнителей залу и попрощался.

«Кажется, его тоже задело», — подумал Константин и забыл про ведущего, потому что в этот момент его взгляд зацепился за опускающуюся площадку Рамуэлло Ори. Он жадно впился взглядом в самого главу и его «тень». То, что он увидел, потрясло его — точнее, даже сотрясло.

Неизвестно по какой причине, но гранитная маскировка с них слетела и сейчас медленно восстанавливалась, но ещё не укрыла их полностью. И Костя видел! Рядом замер Димитрий, так же неотрывно глядя на приближающегося старейшину Совета и его сопровождающих.

«Они же… Они же…» — неслось в голове друга.

«Да, тебе не показалось», — холодея изнутри, подтвердил Константин.