Богатыри Невы

Глава 1

Андрей Балабуха

Свято верую в слово. Средства нету иного

Сердце сердцу раскрыть, как ладонь.

Потому неустанно стану снова и снова –

Как гонцов – посылать фразу фразе вдогон.

И покуда пути не свершу я земного,

Пока в сердце совсем не погаснет огонь –

Буду каждой строкой пробивать Вашу бронь,

Чтоб живою душою коснуться живого.

Свято верую в слово!

Если даже паду, словно загнанный конь,

До конца не осилив подъема крутого,

Прошепчу уже еле живым языком:

«Свято верую в слово!»

А. Балабуха. Рондо

Ледяные чуть зеленоватые глыбы светились на солнце свежими спилами, напоминая невероятные гигантские бриллиантовые украшения, оброненные на берегу Невы неизвестной великаншей. Или великаном, может быть даже тем самым, который некогда построил Питер.

Зима – Нева плотно укрыта льдом, да еще и сверху укутана теплым снежным одеялом с голубоватыми полосками по оторочке – свежая лыжня – в зимнее время на льду Невы школьники сдают лыжный кросс. При этом, вот ведь небывальщина какая, никто не говорит, что-де опасно, что лед может треснуть и… В послевоенном Ленинграде морозы стояли серьезные, река промерзала основательно, здоровенные ледяные кубы метр на метр, весом тонна, грузились на полуторки. По одной или по две на машину, не больше, при этом колёса и днище кряхтя прогибались, принимая привычную тяжесть. Ледяные глыбы выпиливали специально приехавшие для этого дела работники мясо- и хладокомбинатов. Мужики в ватниках, тулупах, а то и военных шинелях спускались на лед, где, всунув руки в медвежьи рукавицы, принимались пилить лед.

Весело идет работа, морозец щиплет за носы и уши, подгоняет обжигающим ветром, который подбрасывает льдистое крошево, являя на краткий миг радугу.

А солнце уже не холодное зимнее, которое светит, да не греет, а уже почти что весеннее, доброе, озорное, проказливое – весненок-бесенок.

Если вам когда-нибудь удастся попасть в Питер, непременно загляните в приметный дом по адресу: Смольный проспект, 6, что недалеко от Смольного собора, и посмотрите оттуда на Неву, только пусть это будет Питер, или тогда еще Ленинград, начала пятидесятых, каким запомнился он нашему герою Андрею Дмитриевичу Балабухе. Доберетесь до означенного дома, подниметесь по парадной широкой лестнице на четвертый этаж, войдете в ту самую квартиру, что выходит всеми своими окнами на Неву и одним на Смольный проспект. Вот мы и на месте. А теперь пройдите в комнату и загляните в одно из окон с видом на Неву – на другом берегу будет видна Петровская Верфь, где два раза в неделю спускают на воду паровые буксиры и служебные катера. Без праздничных толп, оркестров и разбивающихся о борт бутылок шампанского, всё обычно, буднично по-деловому.

Под окнами дома располагается небольшой речной вокзал с деревянной пристанью, аркой, шпилем, рестораном... Туда причаливают, шлепая по воде лопастями, колесные пароходы, как из фильма «Волга-Волга» «Володарский» и «Урицкий», те самые, что ходят в Петрозаводск, Медвежьеводск, на Ладогу, Онегу и аж до Белого моря…

Дом был почтенным и знаменитым – его строили специально для сотрудников Смольнинского института благородных девиц, прадед Андрея Дмитриевича, Симеон Константинович Балабуха, являлся куратором этого института от Министерства просвещения, по статусу ему полагалась большая просторная квартира в бельэтаже, но его супруга желала, чтобы из окна непременно открывался красивый вид на Неву. «Что хочет женщина – то хочет Бог», – повторяла она вычитанное где-то мудрое выражение, так что Симеону Константиновичу оставалось только вздыхать, гадая про себя, зачем всевышнему понадобилась квартира в центре Питера с означенным видом. Впрочем, вид был действительно чудесный и достойный божественного внимания. Ничего не надумав, он был, в конце концов, вынужден подчиниться супруге, согласившись на меньшую квартиру, чем планировал вначале, всего-то каких-нибудь пять комнат, не считая помещения для прислуги.

Впрочем, господин Балабуха слыл человеком непривередливым и умел уступать. Что же до его супруги – та была просто счастлива в новом доме, любуясь из окна на прекраснейший вид, который через год, когда достроили Охтинский мост, сделался еще красивей.

«Когда его строили, сколько было воплей, что он испортил архитектурный вид города… то да сё… – Андрей Дмитриевич закуривает сигарету "More", выпускает голубоватое облачко дыма, – что поражает по сей день, там написано, что этот мост построен всего одним архитектором и одним инженером. Для примера, мост Александра Невского проектировали сорок четыре государственных института, а когда его свели – пролеты не сошлись на полтора метра! А тут два человека – и всё тютелька в тютельку, точно рукопожатие друзей. Я из другой эпохи, того города больше нет, остались одни воспоминания.

Я родился 10 апреля 1947 года в Питере в маленьком роддоме, который появился незадолго до этого на территории Александро-Невской лавры, как раз в том месте, где река Монастырка вливается в Обводный канал.

Из окон роддома хорошо просматривалось здание духовной Академии и семинарии. Родился по церковному календарю в Великий Четверг. В здании духовной Академии находилась своя внутренняя церковь, и там шла вечерняя служба, несмотря на советское время, народу набилось, как на первомайскую демонстрацию, так что желающие помолиться стояли даже на лестнице. В какой-то момент под весом столпившихся на лестницах прихожан внутри здания духовной Академии рухнул лестничный пролет. Я не могу этого помнить, но мама позже рассказывала, что я родился под крики людей и вой сирены скорой помощи.

Вот такое трагическое событие. По другой семейной легенде, за день или два до моего рождения, маме приснилось, будто я уже родился большой и, как Ходжа Насреддин, со всеми зубами. Когда она спросила младенца: «Почему ты такой большой и зубастый?», я, по словам мамы, ответил: «Зубастым всегда буду, кроме того, без зубов разговаривать плохо, а я это очень люблю».

Считаю, что оба эти события повлияли на всю мою жизнь, – подытоживает Андрей Дмитриевич, – падающая лестница – всё, с чем я был связан, приходило к краху, в том числе и Советский Союз. Я много думал об этом. У режиссера Джузеппе Де Сантиса есть фильм, который он поставил по рассказу Альберто Моравьо «Рим в одиннадцать часов», в нём есть такой эпизод – искавшие места машинистки столпились на лестнице около какой-то конторы, когда… лестница падает… крики… крики…»

Мама Андрея, Тамара Владимировна, тоже была машинисткой. Днем работала в издательстве «Госэнергоиздат», которое располагалось в Доме книги, сейчас бы сказали дом Зингера, но тогда его еще никто так не называл. Кабинет главного редактора размещался прямо под глобусом, что на крыше, в детстве маленький Андрей частенько сиживал там, поджидая, когда мама закончит работу, чтобы поехать вместе домой. По ночам мама тоже печатала, пытаясь заработать хоть сколько-нибудь, так что нередко семья засыпала под стук клавиш. Ее начальник Натан Натанович Каплан, зная, что семья еле-еле сводит концы с концами, позволял брать домой портативную пишущую машинку, о том, чтобы купить свою, оставалось только мечтать.

Семья была должна всем родственникам, соседям и сослуживцам. Так что в доме то и дело заходил разговор о необходимости перезанять, дабы отдать одни долги и тотчас влезть в другие. Долг, долг, долг… набатом звенело в голове. Не долг перед Родиной и «любимой» партией, долги, за которые было до слёз стыдно, но…

Бом-бом-бом… били в гостиной старинные часы, долг-долг-долг – вторило им негромкое эхо, скрипел стул, склоненная над очередной рукописью мама, стараясь не шуметь, печатала на машинке. В теплом свете настольной лампы ее каштановые волосы просвечивали темным янтарем, силуэт казался милым и каким-то необыкновенно хрупким. Андрей застывал на какое-то время в дверях, любуясь мамой.

Набегавшиеся за день дети засыпали, слушая стрекот машинки и в который раз давая себе клятву, что как только начнут работать… а потом сверкающие на солнце ледяные глыбы оборачивались подлинными бриллиантами, которые Андрей и его старший брат Костя безуспешно вот уже столько снов подряд пытались дотащить до дома.

Печальное в финансовом отношении положение семьи объяснялось достаточно просто – отец инвалид с крошечной пенсией, на которую было невозможно прожить… но с этого места, пожалуй, поподробнее:

Отец Андрея, Дмитрий Константинович Балабуха, в 1941 году закончил с отличием Институт киноинженеров по специальности «фотохимик». Его дипломную студенческую работу институтское начальство собиралось засчитать за кандидатскую диссертацию, и засчитали бы, но… вечно эти но! Выпускной бал пришелся на 21 июня 1941 года, а «завтра была война».

По состоянию здоровья Дмитрий Балабуха ни за что не попал бы на фронт – три достаточно серьезные операции обеспечивали гарантированный белый билет, да и институт имел на молодого человека собственные виды. Так что Дмитрию безоговорочно была выдана бронь, и очень скоро он должен был отправиться вместе с эвакуированным в Сталинабад институтом, где возглавил бы лабораторию. Дмитрий Константинович занимался фотоматериалами – а это, прежде всего, аэрофото разведка, то есть, работая на своем непосредственном месте, для войны он мог сделать очень много, но вместо этого Дмитрий Балабуха ушел в ополчение, где пользы от него – вчерашнего студента с винтовкой – было, прямо скажем, немного. Поступок в высшей степени нерациональный, но зато до идиотизма романтичный. Тем не менее он прошел всю войну, не поднявшись выше сержанта, несколько раз Дмитрию Балабухе, правда, пытались навесить офицерские погоны, но всякий раз он выкидывал что-то такое... в результате чего претендент на внеочередное звание автоматически становился претендентом на гауптвахту или трибунал. Почему? Самое странное, что он всю жизнь люто ненавидел армию и, отказавшись от тыловой работы, ради фронтовой, не изменил своих взглядов, опасаясь больше всего на свете стать в собственных глазах «сволочью золотопогонной» и предпочитая не высовываться. С такой позицией был в корне не согласен двоюродный брат Дмитрия, Игорь, дослужившийся до адмирала флота. Но да не о нём речь.

Вернувшись, таким образом, после войны без единого ранения, но перенеся малярию и ряд других, не менее опасных, заболеваний, Дмитрий Балабуха сразу же получил инвалидность, с которой ему было сложно найти себе работу, но, вот ведь усмешка фортуны, инвалидность труда, а не войны! С пенсией 222 рубля, что после хрущевской денежной реформы обернулось в 22 рубля и 2 копейки – на эти деньги было не прожить. Для сравнения, бабушкина пенсия была еще меньше, всего 210 рублей (21 рубль).

Мама нашего героя не имела возможности учиться до войны. Так как молодые люди полюбили друг друга и поженились, не имея ни профессии, ни образования, ни денег. Поэтому на семейном совете было принято решение, что сначала выучится Дмитрий, а Тамара будет его поддерживать, работая. А вот потом… никакого потом не было. Она так и не получила образования и не сделала карьеры, всю жизнь проработав обыкновенной машинисткой.

Когда же муж вернулся с фронта полным инвалидом, Тамаре Владимировне приходилось работать в три смены, не отказываясь ни от какой халтуры.

«У меня в семье, – рассказывает Андрей Дмитриевич, – практически у всех, не считая некоторых дальних родственников, были порушены карьеры. Не судьбы, судьба – это другое. Карьеры».

В результате отец защитил кандидатскую в пятьдесят, прожив после этого всего-то каких-нибудь шесть лет. Мама так и не вышла второй раз замуж.

«Мама – она была, прежде всего, хорошим человеком, а для меня еще и первый читатель, первый редактор».

Еще один почти семейный пример неудавшейся карьеры – Сергей Иванович Фомченко, крестный Андрея, – неоконченный институт, лагеря, шарашки, лесоповал… в итоге в пятьдесят с гаком защитил кандидатскую, а дальше… а разве так просто начинать заново жить, когда тебе за пятьдесят?..

Крестный – друг отрочества и юности отца – Сергей Иванович Фомченко занимал в жизни маленького Андрюши место сродни наместнику Аллаха на земле. Авторитет прошедшего огонь и воду дяди Сережи был непререкаем, всё, что говорил бывший сиделец, немедленно возводилось в рамки закона. Так, если папа или мама пытались донести до сведения своего младшего сына какую-то информацию, он мог требовать доказательств, часто не соглашался, упрямился, вредничал. Но когда то же самое говорил Сергей Иванович, Андрей просто принимал сказанное на веру.

А крестный у нашего ГГ попался действительно замечательный! Сергея Ивановича забрали из института и осудили по политической статье только за то, что его фамилия значилась в записной книжке другого арестованного. Вариантов, как она туда попала, можно было собрать миллион, начиная от обмена почтовыми марками и заканчивая покупкой аквариумных рыбок… но следователи предпочли счесть студента Фомченко виновным и по решению «тройки» упекли бедолагу на два года строгой консервации на зоне. «Два года – не такой уж и большой срок, тоже мне сиделец! В те времена и по десятке, и по пятнахе ни за что влетало, а это…» – заметит кто-нибудь из внимательных читателей и будет не прав.

Дело в том, что до зоны Сергей Фомченко так и не добрался, умудрившись сбежать из повидавшего и не таких смутьянов «столыпина», дабы пасть к ногам своей дамы сердца, с которой не успел объясниться ввиду спешки в советском судопроизводстве. Дама сердца оказалась патриотично настроенной комсомолкой, которая приняла ворвавшегося к ней рыцаря, проведя в свою комнату, куда очень скоро за ним явились вызванные ею милиционеры.

В результате он был повторно арестован, получил сперва десять лет, потом довесили еще пять, отправили на поселение, где к несчастному сидельцу воспылала роковой страстью не кто-нибудь, а дочка первого секретаря барнаульского обкома Партии. Казалось бы, сама судьба, наконец, повернулась к Сергею Ивановичу своим сияющим ликом, еще совсем немного, и девушка уговорит своего папеньку, тот замолвит словечко, и у несчастного страдальца начнется совсем другая жизнь… выслушав влюбленную дщерь, секретарь обкома тут же действительно взял трубку и, употребив всё свое влияние и связи, упек ее «возлюбленного» еще на пять лет лагерей, справедливо полагая, что девчонка скоро перебесится, выйдет замуж, нарожает детишек и забудет о своей дурацкой любви. Но дочка оказалась с норовом и вместо того, чтобы тихо лить слёзы в светелке или по-взрослому запить горькую – прокляла папеньку, после чего собрала пожитки, села на попутку и покатила в сторону лагерей, дабы поселиться где-то поблизости от заветного острога и человека, которого она полюбила. Поступок достойный декабристки, который не остался незамеченным, так что в результате Сергей Иванович таки был вынужден жениться на пожертвовавшей всем ради него девице, искалечив тем самым свою собственную жизнь.

Отчего же так мрачно? – А вот не любил он ее и не полюбил со временем. Благодарность же за принесенную жертву, в обычной человеческой жизни, имеет мало общего с любовью. Кроме того, они оказались совершенно разными людьми, так что… не брак это был, а сплошное разочарование. Хотя начался он как настоящий любовный роман!

Вот такой был крестный у Андрея Дмитриевича Балабухи. Кстати, умер бывший каторжанин не далее чем в 2011 году. Так что судите и рядите – к худу или к добру привела ссылка в далекие сибирские земли?

Глава 2

О том, как Андрей стал самостоятельным

Кто я по национальности – не знаю, ибо в предках числятся великороссы и малороссы, армяне и французы, итальянцы, немцы, шведы, поляки, финны et caetera. Смею лишь утверждать, что родина моя – русская культура и русский язык.

А. Балабуха

В семье Дмитрия и Тамары Балабуха после войны воспитывались два мальчика – старший Константин (тридцать седьмого года рождения) и младший – Андрей. Двое из четырех! Были еще Сережа и Лена, но обоих унесла блокада. Оба похоронены на Георгиевском кладбище, рядом со Среднеохтинским проспектом. Во время прокладки проспекта Металлистов им рассекли старое кладбище, так что оказавшиеся на дороге прогресса могилы были сровнены с землей и навсегда ушли под асфальт. «Сейчас по ним машины ходят», – уточняет Андрей Дмитриевич.

Первое слово, которое произнес Андрей, было не папа и не мама, а – «сам». Не нравилось, когда кто-то из взрослых завязывал на нём башлык, застегивал курточку, завязывал шнурки. Это было неприятно и даже немного досадно на себя такого-разэтакого неумеху. Поэтому он стремился научиться всем этим премудростям и ни за что уже не сдавал отвоеванных позиций, люто ненавидя любые покушения на личную свободу и жизненное пространство. Последнее не могло не радовать родителей, у которых и так забот за день не разгребешь.

Доказал свою самостоятельность Андрей в два с половиной года: в тот день папенька повел его погулять в Таврический сад, который мальчику нравился. Походили по дорожкам, обошли прудик, всё как обычно, как было много раз до этого. Поиграли в догонялки, пятнашки. Ну и… Дмитрий Константинович посмотрел на часы, времени оставалось неспешным шагом добраться до дома, как раз к обеду. Довольный собой, отец протянул руку малышу:

– Погуляли, пора и честь знать, пошли домой.

– Нет, – беззаботно ответствовал малыш, улыбаясь во весь рот.

– Что значит нет? Мама давно ждет. Да и я, признаться, устал. Есть хочется. Пойдем-ка, друг мой, домой. Пока твоего старого папку еще ноги носят. Это же сколько мы с тобой сегодня ходили да бегали? Папе тоже отдых нужен. – Дмитрий Константинович даже зевнул и слегка потянулся, показывая, как утомила его прогулка.

– Не-хо-чу. – Андрюша теперь не улыбался, впрочем, и плакать, клянча дополнительные полчасика, судя по всему, тоже не собирался.

– Ну, тогда я ухожу, а ты гуляй один, – наставительным тоном сообщил отец и уже хотел направиться в сторону дома, слушая за спиной рыдания догоняющего малыша, но вдруг Андрей первым развернулся на месте:

– Тогда я сам, – подытожил кроха и, более не оглядываясь, почесал через Таврический сад. Озадаченный подобным положением дел, Дмитрий Константинович смотрел, как его младшенький удаляется всё дальше и дальше, не ведая, следует ли догнать и показать, кто здесь главный, или незаметно пройти следом, дождавшись, когда сорванец поймет, что остался совсем один, и подымет вой. Выбрав второй – более любопытный вариант, он прошел вслед за ребенком через весь сад, вышел на Кирочную улицу (тогда она называлась улицей Салтыкова-Щедрина, но в семье всё равно говорили по старинке – Кирочная), там, не раздумывая, точно у него было назначено деловое свидание, дитятя свернул направо, подпрыгивая добежал до Потемкинской, как-то перешел ее и, нимало не тушуясь, пошагал в сторону Литейного.

Испытывать и дальше судьбу Дмитрий Константинович не собирался, так как народу здесь было уже достаточно много и можно было попросту не уследить за юным путешественником. Так что, догнав марафонца в районе улицы Маяковского, папенька решительно взял Андрюшу за плечо, предложив ему еще раз пойти домой, на что мальчик безропотно согласился, так как уже порядком подустал от самостоятельной жизни.

– Ну, тогда давай руку, и пойдем.

– На. – Мальчик раскрыл ладошку, в которой мирно сидела крохотная божья коровка. Ощутив себя, наконец, свободной, господня скотинка побежала по детской ладошке, двигаясь ровно по линии жизни, затем по поднятому специально для нее указательному пальцу, и, чуть задержавшись на старте, взяла курс на небо.

«Ио», – почему-то подумал Дмитрий Константинович, после чего они двинулись в обратный путь.

Черный кот

В бархатной красе, вызывающе гордо,

Шел черный кот по черной полосе.

А. Смир

В год, когда в семье Дмитрия и Тамары Балабуха родился Андрей, в подвале их дома на Смольнинском проспекте разрешилась от бремени никому не нужная дворовая кошка. Облизав новорожденных котят, мамка задумалась об их судьбах, как делала всякий раз, производя на свет очередное потомство. Щуря дивные зеленые глаза на заглядывающую в подвальное окошко луну, кошка проникала в будущее, в то время, когда ее дети оставят свою старую мать, отправившись в странствие, на поиск кошачьего счастья, очаровывать и покорять мир.

С судьбами котят всё было более-менее гладко – двое должны были возглавить серо-полосатое дворовое воинство. Кошка взглянула на Луну и без труда прочитала их кошачьи имена.

А ведь все знают, что обычно у кошек два имени, одно – кошачье – дает мать всех кошек – Луна, а второе подыскивают люди. Редко, но всё же случается, что эти имена совпадают. Старший, с аристократическим именем Тюрлюнтий, явно будет коротать свой век на помойке, осчастливливая вниманием всех окрестных кошек, прозванный мало изобретательными людьми в лучшем случае Васькой; второй получил от небесной мамы имя Мелантий, но его век был недолог, и кошка решила не думать о грустном. Рыженькая Мямяка без сомнения приглянется внучке сторожихи, черный… вопреки всему на свете, черный как будто бы не имел своего имени, во всяком случае, Луна вдруг спряталась от кошки, зарывшись в кружевные облака и предвещая оттуда такое…

Кошка опустила взор на котят и обмерла: вопреки всему на свете, черный котенок слепо тянул мордочку к Луне, словно получая непосредственно от нее указания. Впрочем, все предсказания Луны относительно черного были на удивление хорошими – ему предстояло сделаться первым другом, учителем и музом юного поэта. И еще маленький черный комок шерсти должен был отыскать Бога, дабы остаться жить рядом с ним на олимпийских высотах. Кошка преисполнилась счастья, заурчав гимн матери всех кошек. А черный котенок первым прильнул к ее теплому пузу, готовя себя к великой миссии и уже мысленно собираясь в дорогу.

Во всякий час, зимой и летом,

Следить я ревностно готов

И за свершеньями поэтов,

И за повадками котов.

И равно любы мне при этом

Их имманентные черты:

Как предсказуемы – поэты,

Непредсказуемы – коты[1].

Раньше всех остальных котят, черный выбрался из подвала на нетвердых разъезжающихся лапах, пошатываясь и щуря недавно открывшиеся глаза, ни разу не обернувшись, он кое-как преодолел первую ступеньку широкой непарадной лестницы, ведущей вверх. Цель была ясна, направление выбрано верно, невидимые знаки, оставленные своему любимцу Луной, угадывались на каждом шагу. Незнакомые запахи, звуки окружали маленького верхолаза, но он старался не обращать на них внимания, двигаясь к понятной только ему одному цели. Поставив передние лапы на следующую ступеньку, он подтягивал задние, всякий раз ощущая, как толстая попа пытается утянуть его обратно к началу пути.

С невероятным трудом достигнув четвертого этажа, котенок обнаружил полуоткрытую дверь в квартиру и мужественно прошагал туда, не обращая внимания на вышедшую с ведром в руках женщину и ее попытку подхватить его под пузико, не дав возможности войти в только что открытую ею дверь. Малыш перевалился через порог, оказавшись в длинном, недавно вымытом и от того славно пахнущем деревом коридоре с рядом одинаковых дверей. Маленький котенок шел и шел, не пытаясь даже заглянуть в эти самые двери, не соблазнившись дивными запахами, льющимися из кухни, он добрался наконец до той самой комнаты, которую видел во сне и которую показывала ему мама всех кошек, переполненная молоком круглая кошка Луна, бесстрашно вошел туда, в углу на белой точно вершина Фудзи кровати возлежал мужчина, в котором черный комочек моментально опознал Бога, и, из последних сил забравшись по одеялу к ничего такого не подозревающему божеству, тихо мурлыкнул, и, свернувшись на расшитой шелком подушке, познал истину, ради которой следовало проделать весь этот полный опасностей и тревог путь: «Я дома», – решил про себя котенок и тотчас уснул.

«Лучшим моим другом в детстве был черный кот, презрительно игнорировавший все попытки наречь его каким-нибудь человеческим именем: он готов был откликнуться на любое – или демонстративно не услышать никакого вообще. Он научил меня многому, но самое главное – умению договариваться, искусству компромисса, потому что никаким иным способом добиться чего-нибудь от кота никак нельзя. С котами вообще так – единственный статус, который они готовы признать, – это статус Высокой Договаривающейся Стороны. (Замечу, дипломатом в итоге воспитания под его чутким руководством я все-таки не стал.) Понимая, что второго такого друга у меня не будет никогда, я теперь только коллекционирую кошачьи статуэтки. И каждая из них – своего рода частица памятника ему».

Костя ходил в школу, мама и папа, когда не болел, – на работу, поэтому Андрей привык к обществу черного кота, который, хоть и был ровесником мальчика, рос и взрослел куда быстрее двуногого приятеля. В большой коммунальной квартире кот сразу же пришелся ко двору, каждую ночь на небо восходила мать всех кошек Луна, чтобы следить за своим питомцем, и кот смотрел на Луну или пел ей песни. Кот любил дом, в котором ему посчастливилось родиться и жить. Это был действительно необыкновенный, добротный поставленный на совесть дом. Да что там был? Есть.

– Во время войны, – рассказывала мама Андрею и коту, – на крыше установили деревянную платформу, она и сейчас там[2], но тогда на ней стояли две развернутые зенитные батареи, которые защищали Смольный и Охтинский мост. Зенитки стреляли, а людей и не думали переселять в безопасное место. Зачем? Если в то время, когда зенитки вели беглый огонь, стены не дрожали, стекла не тряслись. Единственное, чего нельзя было делать ни в коем случае, – это прикасаться к лестничным перилам, так как те передавали вибрацию и можно было зубы выбить.

Да, стены в доме были действительно широченные. Частенько Андрей и кот лежали на подоконнике, расположившись на нём во всю длину и свесив головы вниз.

О том, что благости много не бывает, или Откуда берутся атеисты

Не ждите чуда, молитесь сами.

О’Санчес

Когда Андрею исполнилось три года, мама решила окрестить его в церкви во имя святого Николая Чудотворца, что на Георгиевском кладбище. Всё делалось в строжайшей тайне, не то время, чтобы в колокола бить. Окрестили, вернулись домой, ну, дальше уже скрывать бесполезно, с дитем неразумным разве уговоришься – сообщила о произошедшем таинстве членам семьи. Этим бы дело и закончилось. Но, услышав, что стараниями «неразумной» дочери теперь ее любимый внук православный, бабушка Мария Юрьевна Поплавская – полька по национальности – решила восстановить «историческую справедливость» и, ничего никому не объясняя, через пару месяцев после памятного события, взяла Андрюшу за руку и, условившись заранее со своим братом Фердинандом Юрьевичем, повела малыша в костел Божьей Матери Лурдской, где ребенка окрестили во второй раз, теперь уже по католическому обряду. О чём она не без гордости и злорадства сообщила, едва переступив порог дома Дмитрия и Тамары.

На беду, как раз в эту пору проведать внуков приехала Надежда Ивановна Балабуха (в девичестве княжна Тер-Деканозова), тифлисская армянка, которая в равной степени обожала внуков и ненавидела своевольную польку, борясь с ней за любовь Кости и Андрея. Поняв, какая беда приключилась с малышом, а она еще могла смириться с православным вероисповеданием Кости, но католичество… это уже сверх меры! Княжна тут же поклялась самой себе, что спасет душу любимого внука, и вскоре действительно крестила его по обряду Армянской апостольской церкви, впоследствии выправив даже специальное свидетельство о крещении, с текстом на русском и армянском языках.

«Кто я по вероисповеданию – не ведаю, ибо, как явствует из семейных преданий, крещен был трижды (насколько мне известно, второй случай в истории; первым был Тиль Уленшпигель, которого крестили как-никак шесть раз)».

Прижившийся в семействе Балабуха, котенок вырос и возмужал, обожая отца семейства Дмитрия, нежно любя Тамару и без устали воспитывая и наставляя на путь добродетели их юных отпрысков. Кот оказался действительно необыкновенным, считая себя полноправным членом семьи, он предпочитал обедать за общим столом, куда ему ставили личную мисочку кузнецовского фарфора, при этом ел всё то, что ели остальные, вплоть до соленых огурцов, которые жевал с нескрываемым отвращением, но тем не менее никогда и не думая капризничать, требуя для себя особенного меню. Вместе с Костей кот учил уроки, удобно устроившись на письменном столе, обычно подложив под себя какую-нибудь умную книгу и постигая знания и премудрости, одним прикосновением божественного хвоста, и время от времени общаясь со своей небесной патронессой – матерью всех кошек Луной, которая так и не дала коту имени. Людям тоже не удалось этого сделать, воистину, три раза окрестить ни в чём не повинного ребенка – это одно, а заставить свободолюбивого кота отзываться на Мурзиков, Барсиков… – совсем иное.

Прекрасный охотник, оставаясь наедине с собой, он в мгновение ока умудрялся скрадывать с водостока здоровенных тупых голубей, не привлекая при этом внимания к своей скромной персоне и с проворством маньяка-убийцы затаскивая жертву под бабушкину кровать. Позже оттуда выметали лапы, клюв и пару перьев – всё что оставалось от несчастных птиц. Однажды из террариума Андрея пропал его любимый тритон. На вопрос, адресованный черному поганцу: «Не его ли это лап дело», кот только щурился, блаженно улыбаясь, облизывая усы и показывая всем своим бандитским видом «полную неосведомленность». Впрочем, проведя подробное дознание под кроватями и шкафами и не обнаружив улик, могущих свидетельствовать о жестоком убийстве, Андрею оставалось одно – считать, что тритон ушел лунной тропой на встречу к давно поджидавшей за окном кошачьей богине, в один из параллельных миров. О богине всех кошек и котов поведал мальчику всё тот же черный кот, и Андрей сразу же принял новую, теперь уже четвертую, религию, поклоняясь и благоговейно трепеща перед всеми кошачьими.

Что же до неразумного тритона, засмотревшегося на лунный свет, то туда ему и дорога.

О том, как мир фантастики чуть было не понес тяжелую утрату

Моя душа вписалась в нишу месяца.

А. Смир

В три года Андрей научился читать, причем вот ведь странности – никто его так рано учить не собирался: во-первых, некому было, во-вторых, навострившись разбирать буквы и поняв, что вдруг каким-то непостижимым образом он понимает то, что написано на странице, Андрей это свое умение тщательно скрывал, потому как выплыви правда наружу, он бы нипочем не уговорил уже бабушку читать ему вслух. И в-третьих, если бы ребенка обучали взрослые, они бы позаботились о том, чтобы он читал если не детские книжки, то, по крайней мере, не книги с дореформенной орфографией. Он же – никого ни о чём не спрашивал, втихаря складывая буквы, устроившись под папиным рабочим столом с грифонами и тыча пальчик в «Дон-Кихота», изданного в восьмидесятых годах девятнадцатого века, и невольно запоминая яти, феты и прочие архаизмы.

Но если дома, уже обнаружив, что ребенок как-то научился читать, но читает исключительно тексты с ятями, родители не придали этому особого значения, в школе педагоги могли только за головы хвататься, недоумевая, откуда в середине двадцатого века в Ленинграде появился кретин с дореформенной орфографией?!

В четыре года Андрей продолжил свое самообразование, научившись печатать одним пальцем на маминой машинке. К тому времени родители сумели скопить деньги и купить Тамаре достойное орудие труда – здоровенную стационарную «Континенталь», по словам продавца, не убиваемую, а стало быть вечную.

На лето родители отвезли Андрея в город Великие Луки, где жил дедушка Владимир Иванович и куда, тоже на лето, приезжала бабушка Мария Юрьевна. После очередной ссылки за антисоветчину, деду было запрещено селиться в ста крупных городах, а бабушка не мыслила жизни без любимого Питера, предпочитая ютиться в жуткой халабуде на Кондратьевском проспекте, нежели жить в удобной двухкомнатной квартире на задворках истории. Об «антисоветской», «подрывной» деятельности своего любимого дедушки Андрей знал, мягко говоря, немного, собственно говоря, вся выуженная им из взрослых информация сводилась к следующему: обвиненный еще до войны в бог весть каких грехах – на квартиру к Владимиру Ивановичу пришли люди с оружием и ордером на обыск. В результате которого обнаружились «прямые доказательства» вины подозреваемого, а именно: золотая медаль от царизма (золотая медаль за успешное окончание гимназии, кроме того, выяснилось, что он родился за границей, а именно в городе Або (Турку), и учился также за границей в Дерптском (он же Юрьевский, он же ныне Тартусский институт) – в то время как нетрудно было выяснить: и город Або, и Тарту в 1224 – 1893 годах входили в состав Российской империи). Но этого не сделали, и Владимир Иванович пошел по этапу. Отсидел свое, вернулся перед Великой Отечественной, но тут вышло постановление: всем бывшим ссыльным собраться в указанном месте с вещами. Решив, что его везут на расстрел, Владимир Иванович отправился в дальнее путешествие налегке без вещей и продуктов, но с любимым томиком поэзии, которым решил утешиться напоследок. Вопреки прогнозам, их не расстреляли, а довезли до города Кунгур и оставили там.

Вернувшись из ссылки, Владимир Иванович работал юристом-консультантом в банке города Великие Луки, радуясь свободе и возможности хотя бы на зимнее время избавиться от вздорной супруги, характер которой не улучшался с годами.

Правда, это только так говорится, мол – просторная двухкомнатная квартира со всеми удобствами… в восьмиквартирном двухэтажном доме, в который на лето приезжал Андрей Балабуха, никаких удобств отродясь не было. То есть удобства, а именно туалет, располагались во дворе, за водой же приходилось ходить на ближайшую колонку в конец квартала. А так во всём остальном вполне приличный с виду каменный коттедж, с разбитым под окнами огородиком и двором, где играли весь день ребятишки. Правда, Андрей поиграл-поиграл во дворе да и сбежал с ребятами постарше на здоровенный пустырь размером в два футбольных поля, что напротив дома. Пустырь выглядел вполне себе обжитым, соседи водили туда выгуливать собак, да и просто так бродить там, собирая полевые цветы и слушая щебет птиц, – было приятно. По четырем сторонам пустыря располагались оставшиеся с войны небольшие пулеметные доты, куда мальчишки лазали, играя в войну, а несознательные граждане – используя в качестве туалетов.

Однажды Андрей вместе с двумя соседскими мальчиками чуть старше его отправился на разведку в один из дотов. Не просто так взял и пошел – напросился. Ведя себя со снисходительностью взрослых, ребята пропустили вперед рвавшегося выказать себя героем пятилетнего Андрюшу, тот быстро пролез в узкую щель, юркнул в крошечную бетонную комнатку и уже обернулся посмотреть, произвели ли его смелость и ловкость впечатление на старших товарищей, как раздался жуткий взрыв. Мальчика отбросило к противоположной входу стене, и он на какое-то время вырубился.

Выход оказался завален, свет погас, наш герой на какое-то время вырубился, а когда пришел в себя, попробовал кричать – бесполезно, вспомнилось, как, показывая на дот, дед говорил, мол, стены тут толщенные – кричи не кричи, всё равно никто не услышит.

Вызволять пацанов явились чуть ли не все жители города, но только кого спасать? двоих идущих сзади мальчишек разметало так, что собирать их останки приходилось при помощи лопаты. Решили, что Андрей тоже погиб.

Чуть не рехнувшиеся от ужаса дед с бабкой не знали, как сообщить новость в Питер, и молчали.

Трое суток продолжались безрадостные раскопки, а на третий день случилось чудо, за бетонной плитой обнаружилось пространство, из которого и извлекли чумазого, но живого и вполне здорового мальчугана.

Оказалось, что под пустырем располагался артиллерийский склад, когда это удалось обнаружить, власти отселили людей из соседних домов и целых пять дней грузовиками вывозили страшные подарочки войны и где-то за городом рвали, так что Великие Луки вновь сотрясались от почти военной канонады.

Сам же Андрей мало что запомнил из своего заточения. Разве что то, что очень хотелось пить и он всё время опасался ненароком вляпаться в чужое дерьмо. Он не верил, что действительно прошли трое суток, полагая, что провел в темноте день и ночь, после которой его вытащили. Но в результате возникли клаустрофобия и боязнь темноты, которые пришлось изживать уже в подростковом возрасте, когда он специально ездил в Саблино и, забираясь в пещеры, сидел там совсем один. Это было страшно, но разве может нормальный мальчишка позволить себе подобные слабости?

О происшествии, приключившемся с сыном, родители узнали только через два месяца, когда живого и здорового Андрея вернули в Питер. В общем, на славу отдохнул ребеночек.

[1] А. Балабуха. Недоумения и наблюдения.

[2] Деревянная платформа была разобрана в восьмидесятых годах.

Глава 3

Школа

Арбуз совершенно напрасно не хочет влезать в банку для варенья, он точно такая же ягода, как и все остальные.

О’Санчес

В возрасте шести лет Андрей пошел в 157-ю школу – бывшую гимназию принцессы Эндербургской (правда, тогда почему-то говорили принца). До революции ее называли «дворцом просвещения», но когда там учился Андрей Балабуха, она не числилась в элитарных, в нее не принимали по блату детей партийных бонз и прочей номенклатуры, которых привозили к школам и детским садикам на «чайках» и «волгах». Всё это произойдет многим позже. Тогда же это была самая обыкновенная советская школа, Андрей попал туда по месту жительства. Хотя нельзя сказать, что гимназия принцессы ничего не значила лично для него. В свое время это учебное заведение закончил дед Андрея Константин Симеонович, отец Дмитрий Константинович, старший брат Костя – так что – это было в духе глубоких семейных традиций.

Тем не менее Андрей люто возненавидел школу буквально с первых шагов по ее лестницам и рекреациям, и было за что – в первый же учебный год, но, что самое подлое, не в начале, а где-то ближе к новому году, правительство ввело новую школьную форму, и все родители кто с радостью, а кто и подсчитывая копейки купили своим отпрыскам новые серые костюмчики, так что, едва ли не в одну неделю, детишки облачились в новую форму, кто-то в дорогую шерстяную, кто-то в дешевую хлопчатобумажную – но все были как на подбор серые! Один только Андрей Балабуха продолжал ходить в брючках гольф, застегивающихся под коленкой, и куртке, так как купить новую школьную форму было не на что. В результате в мальчика тыкали пальцами, стыдили, вызывали в школу родителей… но мама и так выбивалась из сил, и Андрею приходилось молча сносить несправедливые попреки, каждый день слушая за семейным столом разговоры о долге и понимая, что очередная мамина получка или папина пенсия не приблизили и не приблизят его к серой школьной гвардии.

Газеты живописали трудовые подвиги советского народа, отодвигающие в далекое прошлое времена послевоенной разрухи, с каждым днем жить становилось всё лучше и лучше, так как росло благосостояние всего советского народа, но вместе с благосостоянием непостижимым образом увеличивались и долги Тамары и Дмитрия Балабуха, по словам нашего главного героя, последние семейные долги он отдал только в 1997 году!

Еще одна незадача, обнаруженная практически одновременно с допотопной орфографией, – невозможный почерк. Есть дети левши, в советское время их принудительно переучивали в правшей, есть лодыри, неспособные выучиться нормально держать карандаш. Андрей категорически не мог писать от руки, так как уже через несколько минут напряженной работы у него начинался диагностированный детским невропатологом так называемый писчий спазм. Ну что ты тут будешь делать, весь класс, высунув языки, корпит над очередным заданием чистописания, выводит тонкие каллиграфические линии, а он точно раненый боец массирует выкручиваемую зловредным спазмом кисть руки. Добавьте к этому резко отличающийся от общей серой школьной массы внешний вид, плюс засевшая в голове вместе с приснопамятным Дон Кихотом дореволюционная орфография, и получится полный комплект, с которым учителям хочешь не хочешь нужно что-то делать. Всю начальную школу Андрей страдал на уроках чистописания, мечтая провалиться куда подальше со всеми своими странностями и непохожестями на окружающих его ребятишек. А потом пошли сочинения – по два в неделю. Рука страшно болела, и казалось – выхода нет. Положение спас переход из младшей школы в среднюю, когда на занятиях словесности после сочинения очередного, написанного почерком, в котором невозможно было разобрать ни единого слова, новый учитель вдруг снизошел к нерадивому ученику, предложив единственную разумную в его случае альтернативу – печатать Д/З на машинке. Приняв сие соломоново решение за единственную возможность хоть как-то примириться со школой, Андрей приспособился покупать вместо тетрадей блокноты с вертикальным расположением страниц и пружинкой сбоку. Пружинка легко выкручивалась, он сначала вставлял странички в машинку, затем набивал текст и, когда всё было готово, вворачивал пружинку на прежнее место. В таком виде учитель мог читать текст, а не разбирать замысловатые шифровки, гадая, пятерку ставить или двойку.

Рационализаторский опыт учителя словесности вскоре переняли преподаватели по истории и географии, которым было проще согласиться принимать отпечатанные тексты, нежели возиться с невозможными каракулями.

Машинка несколько примирила мальчика со школой, но это не главное, довольно быстро тыкая в клавиатуру указательным пальцем, он печатал приходившие на ум стихи и небольшие прозаические тексты, которые на глазах переходили из устных сказаний в письменные многотомные архивы.

Пройдет время, и, делая очередной ремонт в доме, писатель Андрей Дмитриевич Балабуха достанет с антресолей коробку со своими первыми сочинениями и: «Наверху лежал написанный бог весть когда политический памфлет, за ним реалистический рассказ, и далее стихи и уже сплошная фантастика. Вот такой разброс тем».

«…Поначалу, правда, жаль было. Сам не пойму чего. То ли что интересный фантаст и критик разбрасывается, еще и стихи пишет, пусть даже хорошие, но ведь чтобы успеха-то достигнуть – сконцентрироваться же надо! То ли что такой поэт на фантастику да на критику силы и время растрачивает… А потом вспомнил, что писатель – это не фантаст, не поэт, не публицист, к примеру, или автор производственных романов. Это тот, кто пишет. Всё, к чему лежит душа. Кто эту самую душу и мысли свои в слово переливает, да так, чтобы читать было и понятно, и приятно, и радостно, и интересно, и чуть-чуть загадочно»[1].

Об индивидуальности и индивидуумах, или Мы, коты, больше себя уважаем

Тот воплотит все миражи

И уравняет вечность с мигом,

Кто в текст укладывает жизнь,

А жизнь свою творит, как книгу.

А. Балабуха. Планида

Если бы кто-нибудь из взрослых поинтересовался у второклассника Андрея Балабухи, кем он собирается стать, когда вырастет. Он бы ответил всё что угодно, но только не писателем. Дело в том, что Андрей каждый день наблюдал отца, склоненного над очередной рукописью произведения, которое тот тщательно отделывал, помногу раз проверял, переосмысливал, вылавливая вкравшиеся ошибки и, как сказали бы теперь, глюки, после чего рукопись однозначно занимала свое место в одном из ящиков роскошного отцовского стола. И так месяц за месяцем, год за годом.

В который уж раз только на глазах у Кости и Андрея, земля огибала на чертовом колесе солнце, но воз отцовых рукописей оставался на прежнем месте. Папа работал для себя, не пытаясь что-либо опубликовать, вот Андрей и решил, что писательство – это скорее хобби, нежели серьезная работа.

«В писатели с детства я отнюдь не стремился. По семейной традиции младшему сыну полагалось идти на флот, к чему я и готовился. Не вышло, увы, – медицина не пустила (правда, вскоре те же медикусы с дивной последовательностью к армейской службе признали годным)».

Когда Андрей учился во втором классе, буксир, тянувший здоровенную баржу, попал в ледостав на Неве не доходя до Охтинского моста, аккуратно под окнами их дома. После уроков школьники не сговариваясь бежали на набережную следить за попытками речников вызволить технику из ледяного плена. Три дня поднимал крылья, точно разбуженная северная птица, Охтинский мост, спасатели пытались прорваться к застрявшему буксиру. Безрезультатно. Лед взрывали аммоналом, но он держал добычу, не выпуская и, казалось, с каждым днем всё сильнее и сильнее сжимая зубастую пасть. Наконец привезли колесный буксир, который попытался вытащить страдальцев, да в результате тоже встал мертво. На третий день из Кронштадта прислали не линейный, не арктический, а портовый мощный ледокол, который разобрался со льдом и повел оба буксира с баржей вверх по Неве.

Событие потрясло как его непосредственных участников, так и очевидцев происходящего, дети разобрали в школьной библиотеке литературу о полярниках, и только немногие видели в сверкающем на солнце льду подлинные бриллианты.

После школы Андрея особенно не стерегли, никто не требовал, чтобы он являлся домой вовремя, так что мальчик наслаждался свободой и вседозволенностью. Вместе с другими школьниками, едва заканчивались занятия, он летел что было сил посмотреть, на месте ли застрявшие буксиры, или пробирался в закрытое здание Смольного собора, один из подземных ходов был прорыт от дома, в котором жил Андрей, до подвала института благородных девиц. Мальчишки давно уже обнаружили этот лаз и пользовались им по прямому назначению. Из здания собора можно было пробраться на крышу и там… впрочем, с крыши их гонял сторож, но так ни разу и не поймал. Спасал всё тот же тайный ход!

В то время было не принято слишком усердно опекать детишек, и школьники в полной мере наслаждались свободой. Андрюша садился на трамвай и ехал на Невский к Дому книги, где лихо соскакивал прямо на ходу под свистки постового и совершенно счастливый перебегал проспект в неположенном месте, нарушая при этом все мыслимые и немыслимые правила и как обычно очень довольный тем, что милиционер бегает медленнее, нежели он.

Несмотря на неприятие школы юным Андреем Балабухой, учебное заведение, в которое он попал, было вполне себе ничего, преподаватели делились на два условных лагеря: умницы и умники в одном и неучи и бездари в другом.

Так, благодаря учителю географии, Андрей на всю жизнь проникся этой наукой, полюбив ее: «…сегодня люблю географию, знаю географию, понимаю, что география – наука элитарная и дворянская, что она объясняет многие вещи».

Среди хороших учителей выделялась колоритная фигура физика, человека, по словам самого Андрея Дмитриевича, не давшего знаний никаких, но умудрившегося на всю жизнь привить своим ученикам любовь к предмету. Как ему это удалось – тайна за семью печатями, но результат налицо.

Вообще Александр Яковлевич был преподом не вредным, из тех, что и сами живут, и другим не возбраняют. Дав ребятам очередную контрольную, он мог вдруг вспомнить: «У меня там эксперимент», – кивок в сторону лаборатории, после чего педагог с важным видом удалялся, возвращаясь через некоторое время, когда всё что можно списать уже благополучно перекопировано, сочно хрустя огурцом.

Еще одна школьная звезда Николай Иванович Неменский – учитель словесности. Они познакомились, когда Андрей перешел в четвертый класс. «…Неменский – педагог от господа бога, великий педагог, ученики обожали Николая Ивановича, часто приходили к нему домой или встречались в обществе «Буревестник», где Неменский занимался академической греблей». Почувствовав, что ученик Балабуха заинтересовался греблей, Неменский принялся заниматься с ним как тренер, мечтая сделать из Андрея спортсмена.

«Была историчка – удивительный человек, имя забылось. Она знала историю ровно в пределах школьного учебника, и толку от ее преподавания было ноль». Тем не менее историю Андрей полюбил еще до того, как ее начали ему преподавать в школе, и очень страдал от невозможности узнать что-либо новое от несносной училки. Самое странное, что, зная о предмете ничтожно мало, учительница имела талант прислушиваться к своим ученикам и, если чувствовала их заинтересованность, могла расшибиться в лепешку, но ребенок получал необходимые ему сведения. Так, она устроила Андрея в клуб юных археологов в Эрмитаже и потом еще долго доставала необходимые ему в работе книги.

Но внеклассные занятия и наблюдения за окружающими – это одно, а школу Андрей не любил. «…По своему характеру большой индивидуалист, что школа, что армия, любое общежитие – не приспособлен к этому. – Андрей Дмитриевич брезгливо поеживается. – Армия – кошмар! Когда нужно спать в комнате, где кроме тебя спит кто-то еще, я уже не говорю про казарму, где спят сорок человек, мне нужны мои четыре стены и ключ от закрытой двери. В школе было трудно. Тяжелое испытание, кара господня».

Впрочем, и на такое, казалось бы, неминуемое зло, как первое учебное заведение, найдется управа, если подходить к делу творчески и не стесняясь в выборе оружия. Андрей рос хилым, слабым, часто болеющим ребенком, с постоянными простудами и хроническим тонзиллитом. Чуть что – температура легко поднималась посредствам элементарного внушения или искусственно нагонялась в результате несложных манипуляций с градусником, после чего врачи оставляли ребенка на больничном, так что с третьего по седьмой класс Андрей умудрялся в среднем проболеть три четверти из четырех, занимаясь дома.

Если бы при такой посещаемости мальчик еще и отставал от класса, его оставляли бы на второй год, и может быть даже не один раз, но Андрей учился почти на одни пятерки, исключения составляли четыре нелюбимых предмета: пение, рисование, физкультура и труд, по которым он традиционно получал оценки не выше тройки. Впрочем, в четверти всё равно как-то выходила четверка или пятерка – зачем портить жизнь отличнику?

Насчет своей неспособности к рисованию Андрей Дмитриевич сокрушается по сей день. – Обидно, но да чего не дано, того не дано. Физкультура… тут ведь тоже понимать надо – когда у тебя в руках рапира, скажем, или пистолет и над тобой никто не стоит – другое дело. А вот когда полсотни молодых людей гоняют по полю один единственный мяч!.. опять же свистки, окрики… брр… Мы, коты, – больше себя уважаем.

«Что же до труда, то в течение целой учебной четверти полировать какую-нибудь заготовку для плоскогубцев – скука смертная и идиотизм. Труд ненавидел, хотя работать руками любил всегда, достаточно походить по квартире – сколько тут я сам сделал?! Не сосчитаешь. Что же до пения… медведь на ухо наступил. А не надо было дитя забывать в зоопарке!»

Андрей и политика

Побеждать – обязанность умных людей.

О‘Санчес

В 1956 году грянул ХХ съезд КПСС, положивший конец сталинской эпохе и временно напяливший на Хрущева лавры героя-обличителя. Сразу после этого события из сада Смольного, повинуясь верноподданнической магии, исчез памятник Иосифу Виссарионовичу, но осталась дожидаться своей участи революционная троица – Маркс, Энгельс и Ленин. Серый постамент товарища Сталина продолжал занимать свое исконное место, торча бессловесным укором «неблагодарным» потомкам и столбя место. Но те, похоже, поняли его немой намек по-своему, и через месяц исчез Ленин.

Живя недалеко от сада Смольного, Андрей наблюдал всю эту метаморфозу, иногда по привычке кивая уцелевшим отцам-основателям коммунизма, не особенно сочувствуя им, да и не задумываясь о происходящем. Сколько ему тогда было – девять лет? даром что четвертый класс.

Но однажды классовая борьба всё же затронула и его. Случилось означенное событие восьмого марта того же 1956 года, когда на уроке английского со скрипом приоткрылась дверь класса и в образовавшемся проеме показалась голова завуча. Быстро оглядев ребят, он пропихнул в щель тощую длинную руку и поманил суховатым пальцем Андрея и еще двоих мальчиков с камчатки. Не споря с начальством, англичанка молча махнула рукой, мол, идите, коли зовут, и вот уже пацаны, переглядываясь и пожимая плечами, плетутся за ничего не объясняющим им взрослым. Вроде как, ни в чём особом не повинны, хотя начальству виднее.

Спустились на первый этаж, остановились против выкрашенного бронзой гипсового Отца Народов, где уже толпились учителя с учениками, человека по три собрали со всех классов старшей и средней школы. Физрук набросил на шею Сталина веревку, вторую, третью, еще, еще… петли затянулись, концы веревок распределили между невольными участниками «справедливого возмездия», дети напряглись, канатики натянулись, «раз, два, три… навались»!

С громким «Эх ухнем», они дернули, потянули, снова дернули. Статуя пошатнулась, «раз, два, три. Пошла родимая!» Иосиф Виссарионович качнулся, делая первую и последнюю неуклюжую попытку остаться на пьедестале. И вдруг наклонился и грохнулся на плиточный пол, развалившись на куски, при этом бронзовая рука тирана взметнулась к потолку и, описав дугу, рубанула Андрея по левой ноге, сломав ее в назидание прочим вандалам.

Жертву борьбы с культом личности дружно переправили в медпункт и затем оттуда в больницу им. Рауфаса, где юный Балабуха провалялся в гипсе полтора месяца.

Когда Андрею исполнилось десять лет, из семьи ушел отец. Мать тяжело переживала потерю любимого человека и, несмотря на многолетние уговоры сыновей, так больше замуж и не вышла.

Осознав перемену в семье, почитавший главу ее Богом черный кот точно вычеркнул Дмитрия Константиновича из своего сердца, деля теперь всю свою любовь между Тамарой и мальчиками.

В тот же год Андрей был исключен из пионеров за то, что на уроке пения, невзирая на полное отсутствие слуха и компенсируя это дело луженой глоткой, ознакомил одноклассников, а заодно и сидящую за роялем милейшую Бетти Михайловну, с собственносочиненным текстом гимна Советского Союза, работу над которым он как раз окончил накануне и теперь горел желанием делиться «прекрасным».

В какие случится далекие годы,

Конечно, загадывать я не берусь.

Развалится созданный волей уродов

Как будто могучий советский союз…

Учительница пения потащила новоявленного поэта к завучу, тот к директору, затем в школу были вызваны и допрошены поодиночке папа и мама, сам пиит держал ответ перед строгим директором, пытавшимся выяснить, кто посмел пропеть подобную антисоветчину в присутствии пятиклассника? Но Андрей стоял на своем, упорно не желая отказываться от авторства и готовый пойти на муку или, по крайней мере, подобно декабристам, быть сосланным в давно манящую его Сибирь.

После исключения из пионеров отец мог только вздыхать, мама же считала, что ребенок загубил свою жизнь, воспринимая исключение как страшный удар, направленный лично на нее. Шутка ли сказать, не пионер не сможет стать комсомольцем, вступить в партию. А ведь все знают, что для того, чтобы чего-то достичь в этом государстве, необходимо иметь партийный билет.

Но, сколько бы долго на небе ни громоздились черные тучи, рано или поздно выглянет солнышко. Так что не успел учебный год подойти к концу, а мама уже собирала Андрея в пионерский лагерь. Оказалось, что пионер он или нет, а других лагерей в советском обществе просто не существует, за исключением, разумеется, лагерей тюремного типа. Потом не пионер Андрей еще будет не раз избираться в совет дружины, а однажды, уже в писательскую бытность, секретарь партбюро Союза писателей Иван Иванович Сабило предложил Андрею Балабухе вступить в партию, мотивируя это тем, что-де в Союз по-любому быстрее примут партийного.

– Ты в райкоме скажи, что меня принимать собираешься. Если там согласятся, я готов.

– Конечно, согласятся! Кого же еще принимать, как не молодых, талантливых, активных… – не разобравшись в ситуации, уверил Андрея Иван Иванович.

«Всё равно не примут», – решил про себя Балабуха, предложив Сабило спорить на двенадцать бутылок коньяку. Конечно же, он прекрасно понимал, что ничем не рискует. Но да Сабило сам виноват, надо было сначала в личное дело заглянуть, а уж потом такими предложениями разбрасываться.

Ударили по рукам. Сабило рванул в райком.

Потом… поняв свою ошибку, прижимистый Иван Иванович несколько месяцев безрезультатно пытался скрываться от памятливого Балабухи, пока тот не подловил его в самом удобном для расчета месте – ресторане при Союзе писателей.

– Ну как, искать мне рекомендателей? – с деланной наивностью поинтересовался он.

Не говоря больше ни слова, Иван Иванович подвел Андрея Дмитриевича к стойке бара, где заказал по пятьдесят грамм, грустнея с каждой каплей всё больше и больше. Вполне довольный подобным исходом, Балабуха чокнулся с Сабило, после чего купил на свои бутылку.

[1] В. Бугров. Предисловие к книге А. Балабухи «Лирика разных лет».

Глава 4

Большой мир

Открытиями мира не закрыть,

Не вычерпать всех тайн его – до донья.

Загадки множатся, как головы драконьи:

Одну срубил, но отрастают – три.

Давайте же друг друга открывать,

Давайте же друг другу открываться,

И, открываясь, тайной оставаться,

И эту тайну снова познавать.

А. Балабуха. Совершенное рондо

В школе Андрей проучился семь лет, и каждый год давался ему немалой кровью, и то верно, дореволюционная орфография, почерк, который не разбирать, а расшифровывать, исключение из пионеров, карающая рука Сталина… у кого нервы выдержат? А под конец еще и нападение гигантской птицы мира в центре Невского проспекта, при большом стечении народа, во время первомайской демонстрации!

В то время, хочешь ты того или не хочешь, а изволь ходить на все эти парады и демонстрации. Да не просто так, а зачастую перетаскивая с места на место здоровенные транспаранты с лозунгами «Мы за мир», «Мир, труд, май», «Слава труду» и всё в таком же духе.

В тот злополучный день Андрей сотоварищи умудрились отвертеться от ношения наглядной агитации, спрятавшись от комсорга и успев даже курнуть где-то в сторонке, так что, когда они вернулись в собирающуюся на Ярославской улице колонну, всю наглядную агитацию разобрали и им оставалось только занять свои места и шагать руки в брюки, горланя песни и усиленно пытаясь хоть чем-то себя занять. Демонстрация должна была пройти по Суворовскому проспекту, свернуть оттуда на Невский и доползти до Дворцовой – на всё про всё три часа черепашьим шагом.

В общем – мероприятие обещало быть нужным и традиционно уже весьма утомительным. Рядом с приятелями, весьма недовольные своей участью, шли нагруженные кумачовыми плакатами одноклассники, девочки тащили чудовищных размеров гвоздики, на двухметровом шесте помахивал деревянными крыльями выпиленный из восьмислойной фанеры голубь-мутант с колючей проволокой в клюве. Проволока должна была играть роль оливковой ветви, для чего она была украшена зелеными клочками материи. Через полтора часа тягостного шествия, руки несущей птичку девочки ослабли, шест опасно накренился, и полуметровый фанерный голубь прямой наводкой спикировал на голову не ждавшего беды Андрея.

«Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим всё небо в алмазах, мы увидим, как всё зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как сказка», – говорится в пьесе «Дядя Ваня».

«Я покажу тебе небо в алмазах», – шепнула девочка на ушко мальчику и со всей дури саданула его по голове сковородкой».

Небо в алмазах кружилось над пробитой головой семиклассника Андрея, раненного на мирной демонстрации в Питере. Придерживая заботливо приложенный кем-то к ране платок, Андрей сидел на асфальте, глядя на пернатого обидчика, по которому теперь шли ноги, ноги, ноги… школьники продолжали свое шествие, стараясь не зацепить пострадавшего приятеля, и лишь упустившая птичку девочка при виде первой крови грохнулась в самый настоящий обморок. Бедняжку увезли в больницу на скорой так быстро, что справедливо попытавшийся обратить на себя внимание Андрей успел увидеть только закрывающуюся заднюю дверь машины. Да уж судьба – сначала чуть было скальп не содрали, а потом еще и на скорой не покатали. Но ничего уже всё равно нельзя было сделать, и, грустный, он поплелся в травмпункт.

Про некоторых людей говорят, кол им на голове чеши, всё равно будут стоять на своем, пока гром не грянет или жареный петух в темечко не клюнет. Так что если прежде Андрей еще и подумывал о необходимости всё же закончить десять классов, а уж потом покидать школу, после атаки голубя мира он пришел к выводу, что, пожалуй, живым оттуда он не выберется.

Давно уже пора бросать эти детские игры и начинать собственную жизнь, работать, зарабатывать, как-то помогать маме, сводить концы с концами. Сказал и сделал – поступил во Дворце пионеров и школьников им. А.А. Жданова, клуб «Дерзание», сначала в поэтическую студию, где преподавала Наталия Грудинина, затем в прозаическую к Алексею Адмиральскому.

Клуб числился среди сильнейших юношеских объединений. Тем не менее попал туда Андрей, можно сказать, случайно. 1 сентября Балабуха поступил в техникум, где познакомился с Витей Сидоровым, который писал стихи и собирался совершенствовать свое мастерство у известной поэтессы и педагога Натальи Грудининой. Пошел за компанию, а в результате понравилось. Правда, стихи молодого Балабухи резко не пришлись всем остальным дерзайцам, раскритиковали в пух и прах, места живого не оставили. Зато сама Наталья Иосифовна юного поэта одобрила и поддержала.

«В то время считалось, что нужно писать авангард, я же всегда придерживался классического стиля. Если бы тогда Лене Игнатовой сказали, что когда-нибудь она будет умиленно писать о православных церквах, она бы морду тому расцарапала», – смеется Андрей Дмитриевич.

Грудининский набор того года оказался невероятно удачным, среди новых знакомых ярко выделялся Игорь Белячинский, писавший под псевдонимом Коля Тиль, и Миша Гуревич, который очень скоро возьмет себе имя Михаил Яснов. Виктор Топоров – ставший впоследствии известным критиком, Елена Игнатова, Марк Мадья – литературовед в Пушкинском доме. Виктор Сидоров, который привел Андрея во Дворец пионеров и школьников, сделался со временем прекрасным литературоведом и журналистом. В результате из группы в большую литературу ушли не среднестатистические десять процентов, а все тридцать!

В клубе «Дерзание» Андрей находился до 1966 года.

«В общем, от «Дерзания» я получил достаточно много. И когда я свою студию создавал, я в большей степени ориентировался на «Дерзание», нежели на семинар Стругацкого».

В школе Андрей написал множество рассказов и стихов самой разной направленности, жанров и содержания. Но всё это, как он сам признается, были не более чем пробы пера. Первый рассказ, который он сам считает законченным и который впоследствии был опубликован, написался в четырнадцать лет – это рассказ «Аппендикс», по мнению нашего героя, как раз с этого произведения и началась его дорога в мир профессиональной литературы. Правда, опубликовали его далеко не сразу, еще точнее, когда Андрей Балабуха проходил службу в армии. Руководитель прозаической секции пришел к Тамаре Владимировне и сообщил, что намерен ехать в Москву, дабы лично встретиться с редакцией журнала «Фантастика» и предложить им два рассказа: свой «Гений» и «Аппендикс» Андрея. Для чего ему требовался текст произведения. Мама безропотно передала рукопись и благополучно забыла и о визите Алексея, и о нарисованных им перспективах издать рассказ сына. Да кто же его будет печатать? Посылали уж, посылали, а толку… В результате поездка состоялась, и рассказ Андрея Бабалухи вошел в сборник «Фантастика 1967», опередив выход рассказа своего учителя на целый год.

В четырнадцать же лет Андрей действительно безуспешно пытался пробиться в недоступный «Следопыт», но ничего не получилось. Написав письмо в редакцию на конкурс и приложив к нему свежеотпечатанную мамой текст (не доверяя машинописным способностям сына в особо ответственных случаях, Тамара Владимировна брала на себя неблагодарную роль личной машинистки, а заодно и первого редактора своего неугомонного отпрыска). В письме Андрей не догадался указать свой возраст, что добавило ему черных шаров, так как в результате рассказ понравился, но вызвал массу кривотолков и домыслов. Разумеется, фамилию Балабуха в «Следопыте» не знали, да и знать не могли! Тем не менее рассказ получился добротным и весьма талантливым. Так что складывалось впечатление, будто бы какой-то маститый писатель вышел на редакцию журнала, прикрывшись псевдонимом. История более чем вероятная. Оставалось догадаться – кто. Но ничего не получилось, тогда решили рассказ от греха подальше не печатать вовсе, а лучше подождать, когда шутник перестанет ваньку валять и наконец представится, как и положено. Не объявился, не представился, ну и шут с ним.

Так и провалялся рассказ шесть долгих лет, чтобы подняться из давно надоевшего ему ящика письменного стола, сверкая ярким оперением чудо-птицы писательской судьбы.

Одновременно с клубом «Дерзание», Андрей попал в Комиссию по научно-популярной и научно-фантастической литературе, которую создал Геннадий Самойлович Гор, показала дорогу и сопроводила в первый раз молодого человека автор повести о Бартоломе де Лас-Касасе Екатерина Мелентьева. Комиссия устраивала свои заседания в Доме писателя на улице Воинова (Шпалерной), дом восемнадцать, и имела прямое отношение к секции прозы Ленинградской писательской организации. В тот же год он попал в Клуб фантастов при журнале «Звезда», куда его привел переводчик Станислава Лема Дмитрий Брускин.

Впрочем, все эти секции были скорее клубами общения, они тогда еще не играли роли биржи, не помогали писателям пробиваться в различные издания.

«Что касается секции, то в ее жизни я участвую практически с момента создания, с 1961 года. За это время я сменил четырех жен. А вот секция в моей жизни одна. По сути, это моя семья». Основал секцию и, естественно, возглавил ее, сделавшись первым председателем, Геннадий Самойлович Гор, после его смерти бразды правления принял Лев Васильевич Успенский, затем Евгений Павлович Брандис, Александр Иванович Шалимов, Александр Александрович Щербаков, Борис Владимирович Романовский... Немного походив в секцию, познакомившись со всеми и начав разбираться, что к чему, как-то раз юный Балабуха испытал самое настоящее озарение, которое он в начале по наивности посчитал собственными несвоевременными амбициями и нескромными желаниями, оттого почти никому и не рассказал о них, так, буквально двоим-троим верным друзьям. Откровение же было следующего рода: устроившись в уютном уголке зальчика, в котором проходил очередной творческий вечер одного из уважаемых фантастов, Андрей от нечего делать разглядывал видную фигуру восседающего на председательствующем месте Гора и вдруг с пугающей ясностью осознал, что когда-нибудь займет это место. Почему бы и нет?! Но провозглашать себя будущим лидером означало бы, по меньшей мере, кликать неприятности на голову ныне здравствующего Геннадия Самойловича, которому он – Андрей – не желал ничего плохого. Поэтому мысленно посулив председателю долгих лет жизни, Балабуха постарался забыть на время о посетившем его откровении.

Как я уже писала, из школы наш герой ушел после седьмого класса, хотя мог учиться дальше – почти отличник! И учился бы, не бей над головой знакомый колокол бом-бом-бом, долг-долг-долг… в семье ведь как считали, выучится Костя, будет помощник в доме, добытчик, а то одна мама много ли может вытянуть? Выросли два лба, им и одеться уже хочется по моде, и девушек в кино пригласить, и с друзьями красиво посидеть, да мало ли что еще. Андрей вот с известными писателями общается, всегда на виду, тоже ведь, небось, страдает от бедности, молчит только.

Костя, конечно, окончил школу (тоже семилетку), работал сперва в ОТК на Ленинградском заводе радиокерамики, потом в НИИ-100, далее был призван в армию, отслужил, вернувшись с молодой женой тоже без образования и возможности как-то прокормить себя. Супруга устроилась швеей, потом нормировщицей, училась в техникуме на вечернем. Сам Константин попробовал разную работу, но быстро понял, что с семью классами карьеры не сделать, и пошел учиться в Ленинградский физико-технический техникум, там же работал в фотолаборатории. Зарплата – копейки, юная супруга ропщет. В общем, ужас! О том, чтобы помогать маменьке и младшему брату, речь не заходила, тем более что семье пришлось разменять родовое гнездо и Андрей с мамой были вынуждены покидать замок предков, переехав со Смольного проспекта на проспект Бакунина.

Вот так и пришлось умному, подающему большие надежды Андрею идти в топографический техникум. Почему топографический? – Там была повышенная стипендия, а выросший в атмосфере острой нехватки денежных средств Андрей не нашел ничего лучшего, чем плюнуть на себя, на свою дальнейшую жизнь, образование, карьеру, но по-любому начать уже зарабатывать. Никакой изначальной склонности к черчению топографических карт у новоявленного студента не наблюдалось, тем не менее он втянулся в учебу и умудрился вскоре полюбить это дело. Вообще, дивное качество – чем бы ни занимался в своей жизни Андрей Дмитриевич, рано или поздно у него обнаруживалась настоящая склонность к этому делу. При этом кем бы ему ни приходилось быть, куда бы ни кидало его работать, он реально достигал на новом месте определенных высот, то есть увлекался, набирался опыта и неминуемо становился профессионалом! Работа же выпадала всякая, от топографа до техника и фотографа в военно-морском музее, был шлифовщиком на зеркальной фабрике, ездил в экспедиции с археологами, однажды летом устроился даже аквалангистом-спасателем, в общем, всякого повидал… Работа с аквалангом – получилась сезонной, но обожавший рассматривать подводный мир домашнего аквариума Андрей вдруг вознамерился стать ихтиологом. Впереди замаячила полная увлекательных приключений жизнь видного ученого, каждый год ездившего в экспедиции, разведывать морское дно и находить… «…однако, выяснив, что на биофаке нужно резать по живому и мертвому не хуже, чем в медицинском, от необдуманного намерения отказался». Ходил в клуб юных археологов при Эрмитаже. Не давала покоя карьера Шлимана, хотелось разгадывать тайны, спрятанные в земле, ездить в самые настоящие экспедиции, прикасаться к древности… что может быть слаще для человека, обожавшего историю?! В пятнадцать впервые в жизни отправился на раскопки, «…о чём ничуть не жалею по сей день, ибо уже через пару недель окончательно убедился, что месяцами сидеть над черепком какой-нибудь гидрии с бритвенным помазком в одной руке и детской клизмочкой в другой – не по мне занятие. Правда, на раскопки в разное время еще два раза ездил, но этакий научный туризм – одно дело, а серьезная археология – совсем другое». В общем, с археологией тоже не сложилось.

Армия

Юность – лучшие годы жизни. Проведи их с нами, сынок!

О’Санчес

Но и повышенная стипендия, как выяснилось достаточно скоро, не могла спасти семью от полного разорения. Поэтому, отучившись полтора года, Андрей был вынужден перейти на заочное (на самом деле это было самое настоящее вечернее отделение (4 дня в неделю)), параллельно устроившись топографом. И всё бы шло хорошо, но… тут нашего героя настиг зов Ареса – повестка в армию. Что за напасть?! А думать было надо, хотел бы отмазаться от этого дела, не уходил бы с дневного, там была военная кафедра, а вот на заочном – нет.

Впрочем, Андрей до последнего надеялся, что не пройдет медкомиссию – три сотрясения мозга – по идее, обеспечивали белый билет, но занятые более важными делами врачи на это не обратили внимания. «Ну, что же, послужим», – мрачно согласился с неизбежным ГГ. В то время призывали на целых три года. Балабуха отслужил тринадцать месяцев, семьдесят процентов из которых провалялся в госпиталях с хворями, одна тяжелее другой, взять хотя бы чисто для примера пневмонию и менингит, в итоге вернувшись на гражданку инвалидом с диагнозом, которого за ним отродясь не числилось, и психиатрической статьей.

Но не будем забегать вперед. Армия у юного Балабухи вызвала самое настоящее брезгливое отвращение практически так же, как и школа, а служил он в Группе советских войск в Германии, в тюрингском городе Ордруфе – род войск артиллерия, топографический взвод батареи управления и артразведки.

Inter anna silent Musae (Когда грохочут пушки, музы молчат)[1] – прописная истина, не требующая доказательств и тем более опровержений, Балабуха же пошел наперекор римскому мыслителю, решив создать в родной части что-то типа литературного клуба, и создал, и всё бы ничего. Ну, почитали солдатики друг другу стихи, поговорили об отечественных или даже западных классиках. Но тут, откуда ни возьмись, возник бдительный боец-комсомолец с многообещающей фамилией Крышкин, и благому делу настал кирдык. Крышкин настучал своему непосредственному армейскому начальству. Начальство в лице вчера вылезшего из обычных солдат сержанта стукнуло по цепочке дальше, дальше… ото дня ко дню дело рядового А.Д. Балабухи увеличивалось точно снежный ком, обрастая невиданными подробностями и не менее бредовыми комментариями к ним. Так что очень скоро на всего-то желавшего читать вслух рассказы и стихи бойца стали смотреть, по меньшей мере, как на организатора антипартийной группировки. Дальше больше, в результате местному особисту привалило счастье – поручили отправиться в Ленинград и разведать там, на месте, о наличии, возможно, другой преступной деятельности Андрея Балабухи.

Тот очень обрадовался нежданной командировке в Питер, тем более что ехать предстояло за государственный счет, имея на руках командировочные… а это по-любому лучше, чем на свои. В Ленинграде офицер оттягивался с неделю, гуляя по Невскому, посещая пивные и напропалую флиртуя с девушками, после чего состряпал отчет, по результатам которого Андрея Балабуху следовало, по меньшей мере, расстрелять, по ходу сорвав погоны со всех, кто с ним сколько-нибудь общался, включая начальника политотдела дивизии.

На следующий день после возвращения особиста в часть политрук в своем кабинете крыл Андрея Балабуху отборнейшим матом, а тот отвечал ему свежепридуманными цитатами из Маркса, Энгельса и Ленина, не забывая при этом указывать том и страницу, откуда сия мудрость якобы была им почерпана. Проверять, естественно, никто не стал, а Балабуха, хоть во все времена хорошо умел сочинять, в соавторы к означенной тройке писателей набиваться не стал.

Ругаясь и брызжа слюной, начальник политотдела дивизии доходчиво объяснил будущему «врагу народа», что прекрасно понимает, что вся эта история откровенно высосана из пальца. Но вот уже три тома… и что теперь со всем этим делать? Варианты засунуть… или сожрать не рассматриваются, из-за невероятно разбухшего объема личного дела. Наконец наоравшись и израсходовав все маты, начальник политотдела отправил Андрея Балабуху в групповой госпиталь на отделение психиатрии, с предписанием собрать подтвержденные медицинскими документами доказательства, что военнослужащий реально спятил, чтобы тогда с чистой совестью комиссовать, или, коли он здоровый такие финты выделывает, под трибунал и дальше хоть трава не расти.

По всему выходило, что безопаснее будет каким-нибудь образом закосить под идиота, но только как? Не попросишь же выдать для ознакомления медицинский справочник? В медицине же Балабуха не разбирался совсем, а значит, грамотно сыграть психа не мог.

Спасло чудо. Лечащим врачом нашего героя оказался человек, который, будучи студентом в медицинской академии, снимал угол у них дома. Молодые люди друг друга сразу же узнали, после чего врач успокоил Андрея, мол: «Сиди спокойно, поедешь домой».

Домой Балабухе хотелось больше всего, одно плохо, в Россию ГГ отчалил с психиатрической статьей и лет десять после этого состоял на учете в соответствующем диспансере, раз в год являясь на обязательную проверку. А потом вдруг его перестали вызывать, когда же Андрей явился сам и спросил, в чём дело, оказалось, что все карточки таинственным образом исчезли.

«Из древности пришло к нам наставленье,

Не став за тыщи лет глупей ничуть:

Чем больше выбивают поколенье,

Тем ближе надо встать плечом к плечу»[2].

Но это будет позже, вернувшись из армии, Андрей поспешил восстановиться в техникуме, но обратно его уже не приняли: «…инвалида-топографа не бывает». Образования нет, психиатрический диагноз наличествует… а значит, и перспектив найти нормальную работу днем с огнем. Насилу взяли чертежником в проектное конструкторское бюро, и то хлеб.

Да вот еще дивное дело: на ленинградском радио затеяли коллективную радиопередачу «Время кристаллам говорить», что-то вроде фантастического буриме, в котором каждую следующую главу писал новый автор. Так Андрей там, можно сказать, дебютировал.

Немного освоившись на гражданке, в декабре 1967 года Андрей Балабуха женился. Со своей избранницей – Ниной Сергеевной Поспеловой – наш герой познакомился в тресте инженерных изысканий, где он служил топографом. Как-то раз начальство распорядилось перевезти местную библиотеку из одного помещения в другое, потребовались мужские руки, Андрей вызвался поработать бесплатным грузчиком. Там и познакомились.

13 месяцев армии Андрей отводил душу, сочиняя длинные письма Нине, и та старалась писать ему как можно чаще. Начавшиеся еще до службы отношения молодых людей грозили перерасти в полноценный эпистолярный роман, но, на счастье, юношу комиссовали, и, худо-бедно устроившись на гражданке, Андрей предложил девушке сочетаться законным браком. Нина согласилась, и вскоре, провожаемые друзьями и родственниками, молодые отправилась в свадебное путешествие в Таллинн.

Прошло несколько месяцев, зима сменилась весной, а весна принесла неожиданный сюрприз в виде первого в жизни гонорара за напечатанное литературное произведение, а именно рассказ «Аппендикс», – целых 278 рублей, для сравнения, приблизительно двенадцать отцовских пенсий. Огромные деньги! Оказалось, это за тот самый рассказ, написанный Андреем в четырнадцать лет, который забрал у Тамары Владимировны Алексей Адмиральский и который таки вышел в прошлом году, в журнале «Мир фантастики». Это был совершенно явный знак – хобби может и должно перерасти в профессию. Вышел один рассказ, рано или поздно напечатают и другие. Главное не останавливаться, удвоить, утроить усилия, посоветоваться с тем же Адмиральским, и дело пойдет.

Составив перечень издательств и журналов, всё свободное от основной работы время, Андрей сочинял письма с предложением своих произведений, перепечатывал старые рассказы, постоянно писал и редактировал новые.

[1] Из речи (52 г. до н. э.) Марка Туллия Цицерона в защиту Милона.

[2] А. Балабуха. Воспоминания.

Глава 5

Гасконцу не нужны академии, любой гасконец с детства академик

Бетховенская логика мудра:

Тебя разбили? Собери осколки.

Жизнь есть трагедия. Мы выстоим. Ура![1]

Однажды зайдя за какой-то надобностью в магазин «Старая книга», Андрей разговорился там с милой девушкой, представившейся Верой Филиных из Самарканда. Новая знакомая оказалась интересной собеседницей, и позже они нет-нет да и писали друг другу, затевая и продолжая многостраничные разговоры о литературе. Несколько раз Андрей посылал Вере свои рассказы, и та о них хорошо отзывалась, радуясь случаю, сведшему ее с молодым и талантливым литератором.

Так продолжалось несколько месяцев, но однажды найдя в почтовом ящике привычный уже конверт с самаркандским адресом, Андрей не без удивления для себя обнаружил, что пишет ему на этот раз отнюдь не Вера, а ее молодой супруг Исай Розетт, который мало того что прочитал рассказы Андрея, так еще и без разрешения автора послал их в Москву своему родственнику, работавшему в еженедельнике «Рабочая Россия». Так что, если верить писавшему, теперь Андрею нужно было срочно звонить туда, подтверждая согласие на публикацию и уточняя размер гонорара.

Вот и говорите после этого о вреде случайных знакомств.

«Исай и Вера уехали во время перестройки в Нью-Джерси, где и живут по сей день душа в душу. Исай Розетт – большая умница: математик, доктор наук, если бы остался на Родине, давно бы уже академиком был. Да ему и так неплохо живется. Время от времени переписываются теперь уже по Интернету со старыми друзьями».

…Позвонив в Москву, Андрей не без удовольствия для себя обнаружил, что письмо Исая не розыгрыш, его там действительно ждали и сразу же предложили публикацию в одном из ближайших номеров. Но с непременным условием, по правилам рубрики, перед подборкой рассказов полагалось размещать врезкой короткую аннотацию кого-нибудь из мэтров жанра. В данном случае – мэтра фантастики. Идеально, если получится от Стругацких или, если не удастся уломать знаменитых и, скорее всего, сильно загруженных собственной работой соавторов, от Гора. Первый вариант не прошел, и уже немного погрустневший Андрей позвонил Геннадию Самойловичу Гору, поведав ему о своей проблеме.

– Конечно, конечно, Андрей, напишу, только, извините, вы ко мне сами приезжайте и рукопись привозите, пойдет? – сразу же согласился Гор.

«Господи, ну неужели он думал, что я его заставлю ехать ко мне через весь город?!» – удивился молодой автор, тут же собрался и привез все отобранные еженедельником рассказы. А через сутки Геннадий Самойлович позвонил ему и предложил приехать и забрать просимое.

«Врезка всего два абзаца, но как Геннадий Самойлович угадал там меня! – изумляется Андрей Дмитриевич. – Как много понял и верно подметил!»

Но публикации публикациями, а с семи классами образования рваться в писатели… друзья устроили в 12-ю школу рабочей молодежи Октябрьской железной дороги, благодаря чему появился вожделенный аттестат о среднем образовании.

На радостях наш герой решил с разгона поступить в литературный институт, без проблем прошел творческий конкурс, сдал экзамены, для окончательного зачисления потребовали медицинскую форму 236. Балабуха устремился в поликлинику, предчувствуя неизбежное зачисление, новые знакомства, интересные темы… звон бокалов и брызги шампанского. А что? Такое дело грех не отметить! Облом. От врачей он вышел со справкой «Поступление в вуз противопоказано».

– Но я работаю старшим инженером – это мне можно?! – (к тому времени он действительно сделал весьма впечатляющую карьеру от простого чертежника до старшего инженера) пошел в бессмысленную атаку Андрей.

– Да, у вас инвалидность с правом работы.

– А учиться?

– А вот учиться вам строго противопоказано.

Не поступил.

Вообще не имеющий высшего образования Андрей Балабуха работал чертежником, техником, старшим техником, старшим инженером, и.о. руководителя группы. Воистину, никогда человек не бывает так близок к совершенству, как при заполнении анкет для устройства на работу! Хотели сделать руководителем, но без высшего образования не имели права. Написали и.о., спасибо и на этом.

«Так оно и пошло. Работал – ради хлеба насущного – с большим или меньшим интересом где угодно и кем угодно. А попутно писал. Пока не выяснилось, что все мои увлечения, все интересы, все работы – просто опыт, нужный, чтобы писать».

Вскоре «Рабочая Россия» действительно выпустила подборку Андрея Балабухи, заплатив за публикацию 140 рублей, 110 из которых были тут же пущены на портативную пишущую машинку, вещь, совершенно необходимая молодому литератору.

Приобретение оказалось выгодным, машинка верой и правдой прослужила Андрею Дмитриевичу до 1996 года, когда она окупила себя в последний раз в Балтийском центре писателей и переводчиков, куда приехал по приглашению уже маститый фантаст и известный писатель Балабуха со своей уже привычной за эти года машинкой. В то время он корпел над переводом австралийского детектива, а когда закончил, поставив финальную точку, ему посоветовали продать свой «антиквариат» в местный Политехнический музей за 300 долларов. Получилось намного больше, чем когда Андрей ее приобрел.

Если говорить о первых гонорарах… собственно первый гонорар Андрей Балабуха отдал своей молодой жене и, куда она его потратила, не ведал. Второй пошел в дело.

– Так вот, если говорить о первых гонорарах, – откинувшись в удобном кресле и пуская колечки голубоватого дыма, рассказывает Андрей Дмитриевич, – судьба моих первых гонораров сходна с судьбой первых литературных денег Гарри Гаррисона. Так, его первый рассказ «Проходящий сквозь скалы» был опубликован в журнале и в тот же год попал в антологию. У меня то же самое. Но я, если бы сильно напрягся, мог на эти деньги скататься в Кижи на пароходе, Гаррисон купил тур вокруг света на пароходе, а пока путешествовал, прямо на борту написал кучу рассказов, и к его возвращению вышла первая книжка. Я ждал свою первую книгу одиннадцать лет.

Дела семейные

Попиваю коньяк понемножку,

Догорают четыре свечи,

Сочным меццо свердловская кошка

Под окном сладострастно кричит.

Пухлый томик держу Ариосто

(Не читаю – так буквы рябят)…

Не тоска, не отчаянье – просто

Сто четыре часа без тебя.

А. Балабуха

В 1971 году у Андрея Балабухи родилась дочка Оля и распался первый брак. Свадебная фотография, на которой, по мнению друзей семьи, приглашенный фотограф умудрился запечатлеть не только брачующихся, но и связующую их любовь, вдруг словно утратила главное действующее лицо, сделавшись вполне себе обычной карточкой.

Жена забрала ребенка и в 1972 году потребовала через суд официального развода. Измотанного после тягостного процесса, ноги принесли нашего героя в ресторан при Доме писателя, где он, грузно осев за столом, заказал себе коньяка и молча пил какое-то время сам с собой, ни о чём не думая и, казалось бы, не замечая ничего и никого вокруг. В этом состоянии и застал его Сергей Александрович Снегов, забредший на улицу Воинова, в надежде найти там знакомых и скоротать вечерок в приятной компании.

– О, Андрей! – громогласно приветствовал Сергей Александрович непривычно тихого Балабуху. – А что вы такой скучный?

– Да вот, развелся.

– М-да… – Снегов на минуту задумался, оглядывая согбенную фигуру молодого писателя, – и в который раз?

– В первый! – растерялся настолько, что сразу же как будто забыл, о чём горевал минуту назад, Балабуха.

– А у меня седьмая жена, и не уверен, что последняя. – Снегов улыбнулся, и от этой улыбки вокруг сделалось светлее. Печаль прошла, точно ее и не было. И Андрей Балабуха вдруг увидел ситуацию с принципиально другой стороны. Первая – не последняя, и что там еще судьба готовит? Поживем – увидим.

«Через много лет, я узнал, что у Снегова была одна жена, с которой он прожил душа в душу всю жизнь, но в тот момент он нашел правильные слова».

Какое все-таки блаженство,

Непостижимое уму:

Быть дома. Просто одному.

Без надоедливости женской,

Что превращает дом в тюрьму[2].

Меж тем время шло, и у фантаста Андрея Балабухи скопилось за душой около двадцати опубликованных рассказов, это был литературный багаж, с которым можно было задуматься о книге. Составил сборник, аккуратно перепечатал его, упаковал в новенькую папку и пошел в издательство «Советский писатель». При этом молодой автор не учел, что в данном заведении печатали только членов Союза писателей, да еще и с обязательными рекомендациями. В общем, если бы он, забыв про всё, принялся ждать у моря погоды, то сидеть, смотря на волны, пришлось бы долго – без малого двадцать лет. Другие бы обивали порог издательства, строчили письма с вопросами «Ну, когда же?..», жаловались… Андрей ничего подобного делать не стал, продолжая писать, посещать секции и ведя вполне уже привычный образ жизни.

Когда а 1992-ом уже маститый и известный фантаст, член Союза писателей с книгами, переводами, премиями и прочая, прочая… вдруг элегантно, но сильно пнул носком дорогого импортного ботинка дверь в редакцию «Советский писатель», после чего вежливо осведомившись, долго ли еще ждать ответа, выяснилось, что рукопись элементарно потеряли. Положили в шкаф, и та испарилась оттуда, происшествие абсолютно рядовое в советских редакциях, вариант: дали на рецензирование кому-то из своих, тот запил, и… в общем, забыли.

Но если работникам издательства и простительна подобная оплошность, мало им, что ли, рукописей приносят? Отчего же сам Балабуха так ни разу и не зашел, не позвонил в редакцию? А ответ проще простого, через год после развода, Андрей неожиданно для себя встретил новую любовь. На этот раз обстоятельства знакомства оказались более чем романтическими и не могли не затронуть лирических струн души молодого литератора: лето, гроза, был день, но вдруг небо заволокли тяжелые тучи и сделалось почти что темно, злобные невозможно-красивые молнии то и дело разрезали небо, освещая землю вспышками холодного света, а потом разверзлись хляби небесные и рухнул серый, почти синий дождь. Машины медленно тащились по городу, как таксы, намачивая в лужах низкие животы, автобус, приютивший на время непогоды Андрея и Галю, казался ковчегом. Вода же всё прибывала, а они, не желая бросаться в объятия стихии, катались от кольца до кольца, от кольца до кольца, от кольца до кольца, окручиваясь асфальтовыми лентами Мебиуса, окольцовываясь таинственной магией маршрутов и давая друг другу совершенно невозможные поэтические обеты. Ну, вот и докатились, аккурат до Дворца бракосочетания, в рекордно короткие сроки сыграв свадьбу, после которой Андрей перебрался к молодой жене.

Оно словами простыми

Укладывается в стихи:

Женщина – это святыня,

Дарованная за грехи.

Тут не игра в высшей лиге –

Игры здесь напрочь отринь:

Женщина – это религия.

Верую. Вечно. Аминь.

К сожалению, брак продержался всего-то год, после чего Андрей вернулся к маме. В общем, завертелся человек в вихре дел и треволнений, закрутился, одну любовь потерял, другую не удержал, рассказы, публикации, а тут еще и третья, глядишь, на горизонте мерещится. Какой уж тут, с позволения сказать, «Советский писатель»?

И спросит иной – где же вход запасной?[3]

Книга при своем появлении никогда не бывает шедевром: она им становится. Гений – это талант умершего человека.

Ж. и Э. Гонкуры

Лет в двадцать семь пошли более-менее регулярные литературные гонорары и удалось, наконец, по-человечески одеться. В то же время произошло архиважное событие в жизни героя этой повести – 1 апреля 1974 года он поступил в Профессиональную группу писателей при ленинградском отделении Литфонда, сокращенно профгруппу. Данная организация была почитаема писателями уже за то, что, числясь в ней, литератор мог уйти с официальной работы, засев дома, скажем, за большой роман, не беспокоясь, что его назовут при этом тунеядцем и, чего доброго, посадят. По закону – работать должны были все и за этим ревностно следили. Иными словами – корочки профгруппы позволяли их счастливому обладателю числиться писателем в законе, за что литераторы должны были один раз в год отчитываться, доказывая, что действительно зарабатывают литературным трудом, а не калымят на сезонных работах. Следовало доказать, что зарабатываешь свыше прожиточного минимума, который в то время составлял семьдесят рублей в месяц. Раз в год члены профгруппы предоставляли документы, из которых можно было заключить, что в год они заработали более 840 рублей. Публикации были редкостью, но зато за них и платили более чем прилично. Так, один опубликованный в журнале рассказ приносил своему автору в среднем целых 300 рублей, и тот же самый рассказ мог в том же году угодить в сборник, с которого отстегивали уже 600. Не нужно быть математиком, чтобы понять, из профгруппы вылетали редко. Потому как одно дело годами и десятилетиями ждать авторскую книгу, а совсем другое – пристроить рассказик или статейку.

Балабуха рассылал письма во все журналы веером, надеясь на удачу. Где-то отвечали, где-то нет. Случалось, что-то брали. «Уральский следопыт», «Литературная Россия»… да мало ли где еще. Никогда нельзя терять веры в себя. Если журналы и газеты выходят, следовательно, редактора по-любому будут их из чего-то собирать. Не взяли в этот номер, никаких обид – пошлем в другой.

«Нашему Нобелевскому лауреату предлагали вступать в профгруппу. Не был бы он тунеядцем, никто бы его не трогал. Не захотел».

В 1978 году проводился первый всесоюзный семинар молодых писателей фантастов и приключенцев. Приехали писатели со всего Советского Союза, список коллег из республик СССР составлял сам Андрей Балабуха, так как работал над антологией фантастики народов СССР для издательства «Детская литература», а стало быть разбирался в этом вопросе на тот момент времени лучше всех. Перескакивая буквально на главу вперед, скажу, что сборник так и не состоялся, но часть собранной Балабухой антологии впоследствии войдет в «Мир приключений».

От Ленинграда в семинаре принимали участие Вячеслав Рыбаков, Ольга Ларионова и, разумеется, наш герой. Время на проведение мероприятия отмерялось с чисто советским размахом – календарный месяц, но при этом удобства были тоже советские – общежитие литинститута – участники семинара располагались на этаже для заочников. Андрей Балабуха поселился с Виталием Бугровым, с которым дружил. Лекции сменяли беседы в кулуарах, оттуда перебирались в столовую или кафе, где пили и разговаривали о литературе, а как-то раз затеяли что-то вроде поэтического турнира. Разбились на пары: один читает стихотворение для затравки, второй тут же подхватывает тему, выдавая свой поэтический ответ, в пандан или контрапункт. Кто дольше продержится – тот и король поэтов. Андрей Балабуха с Геннадием Прашкевичем минут сорок дуэлировали – дольше всех! Давно бы уже выдохлись оба, если бы зрители их напитками разными не поддерживали, чарки не подносили, ну и сами угощались, надо думать. В общем, хорошо прошло, весело. Потом еще гуляли полночи на радостях, а на следующий день подходит к Балабухе один из участников семинара вот с такой речью:

– Слушай, Андрей-ака. Я вчера твои стихи слушал, Андрей-ака. Давай твою книжку издадим?

– Уйди, старушка – я в печали, – отвечает ему Андрей цитатой из всем известного фильма, голова-то после вчерашнего того… Балабуха, конечно, здоровья богатырского, но да и семинар не три дня, как в наше время, сказочного витязя свалит, а вчерась вообще славно погуляли. Но непонятливый азиат не отстает, в глаза заглядывает, верещит что-то, и нет чтобы человеку за пивом сбегать. Как это у самого Балабухи: «Поутру полутруп. А к полудню снова блудень». Не знаю точно, может, время как раз к полудню и подползало, только разве ж это больной голове объяснишь?

– Я главный редактор издательства «Еж Гвардия». У меня бланки договора с собой имеются, давай подписывать договор, хороший книжка будет.

«Ну да, видали мы таких редакторов», – пытается уйти от излишне активного с утра приставалы. Незадолго до семинара Балабуха уже попытался не то что книгу стихов издать, сунулся со своими виршами в журнальчик. Тоже – не мальчик с улицы на огонек заглянул, писатель, у которого фантастические рассказы один за другим выходят, тиражи той поры не чета нынешним, десятки, сотни тысяч, на хорошем счету опять же…

Сыщи судьбу капризней –

Задаст вопрос, смеясь:

«Ты много ждешь от жизни?»

И тут же – мордой в грязь![4]

Так ее – подборку ту – и читать не стали, а доходчиво объяснили, что, назвавшись фантастом, по высокой поэзии не плачут, пиши хвантастику, друг, и нефиг в калашный ряд Высокой поэзии со своими, прости господи, стишатами лезть, не по Сеньке шапка, не по рылу каравай и всё в том же духе…

Так вразумили, что будущий классик летел из приснопамятной редакции, точно его черти за ноги хватали, зарекшись еще когда-либо попытаться издать хотя бы пару рифмованных строк, а тут вдруг КНИГА!

– Книга, книга! – закивал новоявленный издатель.

– Книга, на фига? – отмахнулся Балабуха.

– Книга – хорошо, однако. Переведем, обложку нарисуем. Люди будут читать.

– Ладно, ставь бутылку, подпишу, – нашел Балабуха единственно правильный в это утро выход из положения.

– Хорошо, – по-деловому поклонился издатель, исчезая, чтобы вернуться через пять минут с двумя пузырями. Налили, чокнулись, Андрей подписал договор и немедленно забыл и об узбекском издателе, и о книге стихов. Мало ли что померещится на таком мучительно долгом и обременительном для мозгов и печени мероприятии.

Вылетело из памяти, даже в качестве анекдота не рассказал никому, а через пару месяцев уже в Ленинграде получает истерическое письмо из редакции. Мол, что же это такое, дорогой товарищ? редакция «Еж Гвардия» в полном составе спит и видит, как начнет работать с вашей книгой, переводчик зубы точит, книга в плане, станки стоят, читатели ходят вокруг здания с транспарантами, требует книгу, директор вешается, а вы всё текст не шлете!

Ничего себе! Андрей тут же побежал на почту, телеграмму отбил и текст быстрее быстрого выслал, в общем – несмотря на временную амнезию, из положения вышел, никого не обидел, со всеми трудностями справился. А через год книгу напечатали – на узбекском. Деньги за нее издательство честь по чести перевело, за что им сердечное мерси, одно плохо – самой книжки Андрей так и не дождался. Должно быть, прикинули в далеком Узбекистане, а на фига русскоязычному поэту книга на узбекском? Что он с ней делать будет. И не прислали.

«Как-то раз мы – Андрей Балабуха, Анатолий Федорович Бритиков и я – сидели у Сергея Александровича Снегова в Доме творчества в Комарове. Естественно, разговор шел под рюмку кофе и, естественно, о фантастике. А потом как-то странно – плавно и вместе с тем неожиданно – перешел на поэзию. Не помню, с чего началось; кто-то что-то процитировал, затем кто-то другой (но не я, это точно) прочитал, по-моему, Гумилева… А потом Сергей Александрович и Андрей принялись читать уже собственные стихи. Что Снегов их отменно писал или пишет, я уже знал. Но вот что и Андрей – старинный друг-приятель, с которым и пуд соли съеден, и не одно ведро выпито – тоже грешит этим, понятия не имел (как, впрочем, и остальные там собравшиеся). И не пожалел о своем неведении, ибо обернулось оно теперь радостным открытием»[5].

В том же году долгожданная радость – выходит в свет первый прозаический сборник Андрея Балабухи «Люди кораблей» – в Канаде на французском языке. Местная украинская диаспора, польстившись на хохлятскую фамилию Балабуха, измыслила собрать его изданные рассказы и сделать книгу. При этом то ли их кто запутал, то ли они сами решили на жалость надавить, теперь уж не дознаешься, в общем, запустили весьма странную байку, будто бы молодой и подающий надежды украинский писатель Андрей Балабуха был зверски замучен в сталинских лагерях в 1937 году. Канадцы на это дело клюнули и издали рассказы «мученика Андрея» у себя. Через год, в 1978 году, будучи на конвенте в Варшаве, Андрей Дмитриевич встретился с редактором своего первого прозаического сборника, и та, едва придя в себя после обморока, не каждый день встречаешься с воскресшим покойничком, поведала об истории появления рукописи в издательстве. Этой своей книги Андрей Балабуха так никогда и не увидит, хотя редактриса выполнит свое обещание и вышлет ему сборник. До автора доберется один лишь конверт, в котором некогда лежала книжка. Сам сборник будет арестован и заперт в спецхранилище, на долгие годы, пока его оттуда просто не выбросят, как никому не нужный хлам.

Через много лет, Андрей Дмитриевич найдет несколько упоминаний в прессе о своей книге, но увидеть, подержать в руках… так до сих пор и не довелось.

«Его стихи вызывают во мне чувство острой боли – давней боли, знакомой, родной, как бородавка. И дело не в их художественной поэтической ценности (это поверхностно, как само собой разумеющееся, отмечается при первом беглом прочтении), а в том, что каждое – созвучно, каждое – зашкаливает рентгенами… Они каким-то таинственным образом проникают в душу, и – чем больше я их читаю – тем глубже…»[6]

[1] А. Балабуха. Бетховен.

[2] А. Балабуха. Настроение.

[3] А. Смир.

[4] А. Балабуха, из книги «Строфики и дистрофики».

[5] В. Бугров, предисловие из книги А. Балабухи «Лирика разных лет».

[6] Татьяна Громова.

Глава 6

Книги, книги, книги…

Если в книге восемьдесят процентов правды, значит, она на сто процентов лжива.

Ж. Ростан

В 1978 году выходит авторский сборник А. Балабухи «Предтечи», что может быть более восхитительным для молодого писателя, напомню, в то время издаться было архисложно? А тут третья авторская книга, и снова за границей! На этот раз – роддомом для «Предтеч» послужило издательство «Воуминг» славного города Таллинн! Как и следовало ожидать – на эстонском. Впрочем, Балабуха не ропщет на судьбу, а бережно гладит обложку книжечки, вспоминая прекрасный Таллинн и своих новых друзей писателя Бориса Кабура и его жену Астрид, переведшую эту книгу на эстонский язык.

А началось всё с того, что в 1976 году молодой и весьма предприимчивый, как бы сказали теперь, креативный писатель-фантаст Андрей Балабуха возьми да и предложи отпраздновать шестидесятилетие образования СССР в 1982 году выходом в свет сборника фантастики народов СССР, так, чтобы в нём были представлены фантасты со всех союзных республик. Грандиозный проект, в издательстве «Детская литература» народ чуть со стульев не попадал. Замечательно, гениально, как только больше никому в голову не пришло? Только идея уж больно грандиозная да трудоемкая. Кому поручить сей труд? Кому-кому, ему и поручить, раз сам предложил. Судя по хитрой улыбочке, автор сей уже и приблизительный список авторов на примете имеет. Балабуха действительно довольно-таки хорошо разбирался в современной фантастике, так как собирал выходившие на русском языке книжки, и если и не знал всех фантастов лично, то нашел бы ради такого дела. В общем, поручили, и Андрей принялся за сей нелегкий труд. Интернета еще не было и в помине, так что пришлось слать письма в редакции, издающие фантастику, те выдавали координаты своих авторов, после чего Балабуха продолжал работу уже непосредственно с ними.

В то время он достаточно часто бывал в Прибалтике, так как, познакомившись с работающей на железной дороге милой девушкой – любительницей фантастики, уболтал ее ради общего дела и великой цели объединения фантастов всего мира время от времени предоставлять ему место в штабном вагоне бесплатно. Так Андрей Балабуха принял на себя непростую миссию первого в СССР литагента, правда, на абсолютно добровольно-общественных началах, но да не в деньгах же счастье! Он ездил по городам, знакомился с интересным народом, подписывал договора на перевод произведений с последующей публикацией в Ленинграде. В общем, как сказали бы недоброжелатели, развлекался как мог, а на самом деле достаточно тяжело и муторно работал.

Вот и к Борису Кабуру Андрей договорился заехать прямо на дом в Таллинн. Приехал, и помахивая портфельчиком с позвякивающим в нём «хрусталем», Балабуха устремился по нужному адресу. «Вот эта улица, вот этот дом, вот…», дверь открыла приятная дама немного старше самого Андрея, по виду чистокровная эстонка.

– Борис вышел в магазин. Подождите его, пожалуйста. Проходите, – пригласила она гостя в дом.

О том, как выглядит фантаст Кабур, Балабуха понятия не имел, заранее нарисовав в воображении образ краснощекого, голубоглазого блондина-прибалта. Кабур оказался черноволосым и курчавым как негр – вот тебе и эстонец.

– А я вас издалека приметил, когда вы сюда шли, – начал с порога Борис, он появился минут через пять после прихода дорогого гостя, – идет человек с явно выраженными чертами аристократического дегеративизма.

После такого вступления не подружиться было невозможно.

Открытиями мира не закрыть,

Не вычерпать всех тайн его – до донья.

Загадки множатся, как головы драконьи:

Одну срубил, но отрастают – три.

Давайте же друг друга открывать,

Давайте же друг другу открываться,

И, открываясь, тайной оставаться,

И эту тайну снова познавать[1].

У Бориса Кабура Андрей взял в сборник рассказ, а тот, в свою очередь, в один из следующих приездов Балабухи в Таллинн предложил издать его авторскую книжку на эстонском. Как я уже писала – переводом занималась супруга Кабура Астрид, Борис добился того, что книга была поставлена в план издательства «Воуминг» и вскоре действительно вышла. «Был очень доволен – первая книжка, которую держал в руках, причем что особенно приятно – близкие люди к ней руку приложили. Вообще люблю сборники – возникает особенно теплое чувство, что оказываюсь под одной обложкой с теми, кто мне дорог. Вот Кабура нет в живых, жена его давным-давно преставилась, я помру, а книжка, где он, Астрид и я вместе, останется. Для меня внутренне это очень важно. Уже после смерти Виталика Бугрова вышло переиздание «Нептуновой арфы» с его предисловием. Это если не воскрешение, то продолжение жизни».

Какое-то время Балабуха жил на то, что его переводили, период с 74-го до конца 80-го, потом интерес к переводам фантастики там упал. В перестройку стали требовать нашу публицистику, вещи, которые прежде не публиковались…

На сегодняшний день произведения Андрея Балабухи переводились на английский, армянский, белорусский, болгарский, испанский, латышский, литовский, немецкий, польский, словацкий, узбекский, украинский, финский, шведский, чешский, эстонский и другие языки.

Студия

Писатель скорее призван знать, чем судить.

С. Моэм

Говоря о творчестве Андрея Балабухи, невозможно обойти стороной его преподавательско-наставническую деятельность. В частности, работу в студии фантастики.

– Возникла она почти случайно, – разводит руками Андрей Дмитриевич, – и вряд ли тогда кто-то мог предположить, что продержится долгие годы, ничуть не постарев и не утратив при этом своей обычной сердечности и чуть ли не домашней атмосферы. Впрочем, для кого как, а для меня студия давно уже стала родным домом.

Но сначала немного предыстории: итак, всё началось с того, что в 1970 году Илья Варшавский создал семинар молодых фантастов, а Балабуха почти сразу туда пришел, не в числе первых, кто-то из друзей похвастался, а Андрей как обычно быстро загорелся и возжелал тоже походить на занятия, почему бы и нет? – Сам он в то время как раз и был самым настоящим молодым фантастом – двадцать три года. Варшавский в качестве преподавателя ему сразу же понравился, закипела работа. Но счастье длилось недолго – всего каких-то четыре года. В 1974 году умер Илья Иосифович и группа осталась без мэтра. Погоревали друзья-писатели и стали нового наставника искать, не закрывать же ни в чём не повинный семинар – народ ходит, новички подтягиваются… К тому времени Андрей уже год как занимал положение секретаря секции фантастики, всех знал, во все дела вникал, чем мог помогал, даже за невозможные дела брался.

После смерти Варшавского выбор сам собой пал на Бориса Стругацкого. Так что Евгений Брандис и Андрей Балабуха взялись мэтра уговаривать, а тот поначалу всё отказывался, находя массу объективнейших причин, но друзья не сдавались. Илья Иосифович умер четвертого июля, а Стругацкий согласился только к осени. Тем не менее семинар заработал, и, очень довольный таким исходом дела, Балабуха продержался в нём аж до 1979 года, когда вдруг три человека: Ольга Ларионова, Александр Щербаков и Андрей Балабуха – покинули насиженное место, для того, чтобы пуститься в свой собственный, возможно нелегкий и опасный, путь. По словам самого Андрея Дмитриевича: «Всё, что можно было получить, получили, а быть уменьшенной копией, благодарю покорно. Нет».

1979 год – время, когда лучше бы ему было сидеть на месте ровно, так как с декабря 75-го началось подлинное гонение на Андрея Балабуху, которое к 1979–80 расцвело пышным цветом, так что наш герой на целых три года стал неприкасаемым.

– Длинная пакостная история, – с неудовольствием поясняет Андрей Дмитриевич, – нашлись пара человек, кто, говорить не буду, дела давно минувших дней, а сводить счеты, пусть и таким способом, миль пардон, не в моих правилах, в общем, решили, что я слишком молодой да ранний, что ежели меня убрать с дороги, им сразу же откроется дорога, вымощенная желтым кирпичом и ведущая к зияющим высотам, к изумрудному городу… был затеян процесс, на секции и на бюро устроили судилище, на котором прилично повел себя только Анатолий Николаевич Томилин, с которым у нас была давняя неприязнь и который не согласился с мнением большинства и защищал меня на бюро.

– Что же конкретно вменялось в вину?

– Ну, как что – оказывается, я великий антисемит, душитель свобод, давил своих коллег-сверстников, хотя на самом деле разъезжал по стране и развозил рукописи всех знакомых, не моя вина, что меня брали больше, чем их.

По словам тогдашней жены Евгения Брандиса Киры Куликовой, уже на смертном одре Брандис усовестился, признавшись, что ему невероятно стыдно за то, как он поступил с Андреем.

Андрей Дмитриевич ненадолго замолкает над чашкой чая, воспоминания не из приятных, и вдруг лицо его озаряется задорной улыбкой.

– Я единственный в истории человек, который не был ни членом Союза писателей, ни членом партии и чье персональное дело разбиралось на партсобрании Союза! Тоже своего рода рекорд.

В тот день на партсобрании Союза противники как ни старались, а Балабуху потопить им не удалось. Выстоял, но зато впоследствии чуть не помер, заработав на этом деле свой первый инфаркт – в тридцать три года, аккурат ко дню рождения. Лихо!

К слову, о том, что у него такие серьезные проблемы, Андрей понятия не имел, болит и болит, со всяким бывает. Мать ходила вокруг да около, испуганно заглядывала в глаза, понимая, что происходит что-то очень плохое, такое плохое, что еще немножко и… Но упрямец сынок упорно отказывался вызывать скорую, бледнел и хорохорился от этого всё больше. В конце концов, уговорились на том, что мама вызовет знакомого врача из Максимилиановки. Тот и поставил диагноз.

После судилища и продолжительной болезни Андрей почувствовал себя словно в вакууме, его рассказы демонстративно не брали теперь вообще никуда. Никто не стремился дать изгою хоть какую-нибудь работенку. Друзья-издатели, которые обожали творчество Балабухи и прежде были готовы печатать его из номера в номер, предпочитали не смотреть в глаза. Оказалось, организаторы гонения, прикрываясь Союзом писателей, не поленились разослать во все издательства СССР и вообще во все печатные органы, сколько их ни было, письма, в которых рассказывали о судилище и призывали ни под каким видом не иметь дела с Андреем Балабухой. Более подробный отчет, отпечатанный на четырнадцати страницах через один интервал, был направлен в соответствующие органы, куда теперь Андрея начали регулярно вызывать, мотая нервы.

– Ну, писательские дела – это одно, а милиция и партийные органы – совсем другое, – возмутится кто-нибудь из наших уважаемых читателей и будет не прав, потому что когда в обвинении среди прочего выделены такие пункты, как: поношение советской действительности или запугивание народа рассказами о потеплении климата… это совсем другое. Кстати, о потеплении климата: в первый раз Андрей Балабуха действительно рассказал в 1977 году, в Институте синткаучука, на своем творческом вечере. Тогда этим никто из писателей особенно не интересовался, но в борьбе с великим и опасным Балабухой противники не гнушались хвататься за всё, что под руку попадется.

В общем, тяжелое выдалось времечко, без работы, без перспектив, едва оправившись от инфаркта… только в 1983 году страсти мало-мальски улеглись, во всяком случае, Андрей уже не получал новые «удары судьбы», просто стиснув зубы расхлебывал всё, что на его душу свалилось за минувшие годы. Тогда-то к нему вдруг обратился Александр Сидорович, с которым они состояли в приятельских отношениях. Сидорович предложил Андрею ни много ни мало вести у них в клубе любителей фантастики «Миф 20», который собирался во Дворце молодежи на Петроградской стороне, студию.

Наверное, Балабухе следовало отказаться от заманчивого предложения, не с его репутацией снова лезть на рожон: не член Союза писателей, можно сказать персона нон-грата. Узнает кто, студию прикроют, а Сидоровичу еще по шапке за несвоевременную инициативу надают. Подставлять друга не хотелось, и, посовещавшись, они придумали, как выйти из положения: во-первых, чтобы не возникало вообще никакой конкуренции с семинаром Стругацкого, студию изначально следует объявить как чисто учебную; во-вторых: официально руководителем студии будет Анатолий Федорович Бритиков – член Союза писателей, старший сотрудник Пушкинского дома, кандидатура из разряда лучше не придумаешь, а при нём на правах соруководителя уже Балабуха. Так и сделали. Двойное руководство студии пошло на благо. При этом кто главный, а кто соруководитель, что называется, без протокола не разберешь. Так как в силу темпераментов и характеров они работали либо на равных, либо Андрей даже немного перетягивал одеяло на себя. Так продолжалось несколько лет, до самой смерти Бритикова 15 марта 1996, и все годы это была студия Бритикова и Балабухи, а потом она автоматически стала студией Балабухи. Два года он тянул лямку один, после чего взял себе соруководителя студийца Леонида Смирнова, того как раз в 1988 приняли в Союз писателей. С тех пор это студия Балабухи и Смирнова.

За время существования студии через нее прошли многие известные ныне писатели, такие как Михаил Ахманов, Александр Прозоров, Антон Первушин, Елена Воронько, Леонид Смирнов, Павел Марушкин, Юрий Гаврюченко, Анна Овчинникова, Анна Гурова и многие другие.

Если изначально занятия в студии строились по принципу ликбеза, сегодняшние студийцы – коллектив профессионалов, которые не нуждаются в том, чтобы им преподавали азы профессии. Те, кто походил несколько занятий на студию и решил, что ему всё же необходимо разобраться в основах, вскоре перешли на платные курсы в Союз писателей. Балабуха их не удерживал, некоторые возвращались после курсов обратно на студию, кто-то терялся на годы.

Во время занятий на студии идет работа с текстами, проходят литературные игры, задания по теме – интересная, хотя периодами и весьма напряженная творческая жизнь.

«Согласно постулату Теодора Старджона, девяносто процентов всякого явления – суть дерьмо, к литературе это относится в той же мере, – раскуривая трубку, доверительно сообщает моему диктофону Андрей Дмитриевич, – у меня на студии по крайней мере пятьдесят процентов – это гвардия! И, кроме того, не значит, что эта гвардия не пополнится со временем из остальных, потому что бывает, что человек долго себя не выказывает, а потом вдруг он делает резкий скачок. Я ни на ком не ставлю крест. Никогда. – Балабуха делает паузу, трубка уже разгорелась, он затягивается дымом и с удовольствием выпускает голубоватый эллипс. – А научила меня этому история с прекрасным нашим писателем ныне, к сожалению, покойным Александром Александровичем Мееровым. Одним из первых наших ракетчиков, кому мы обязаны успехами в космосе. Мееров занимался топливом для космических кораблей. Как водилось с крупными учеными той поры, он прошел лагеря, шарашки, всё на свете, а в 1955 году вдруг выпустил фантастический роман, который вышел в харьковском издательстве и назывался «Защита 240». Я добрался до него лет в пятнадцать и сказал себе: ну этот уж ничего путного в жизни не напишет. Полное дерьмо. Прошло несколько лет, и в 1964 году у того же Меерова выходит роман «Сиреневый кристалл», хороший роман на добротные четыре с плюсом. Проходит еще шесть лет, и на секцию вынесено обсуждение новой рукописи Меерова «Право вето», попадает она мне, как это у нас водится, в последний день. Взялся читать с вечера и, пока не закончил, не смог оторваться.

Вот такой жуткий старт и такое блистательное продвижение! Ни на ком нельзя ставить крест. Во всяком случае, пока не помрет».

Поговорив с участниками студии, я узнала, что Балабуха не отсеивает малоуспешных литераторов. Мол, пишете – и пишите, дальше видно будет. Вообще, за

всю историю студии он лично изгнал всего двух человек, при этом одного за хамство, а другого за полный маразм. Человек пять ушли сами. У кого-то сместились интересы, кого-то не устроили сроки, прочее.

Вообще, со дня основания через студию прошли 50–60 человек, это, конечно, мало, но в отличие от многих других студий, секций, кружков – там практически нет текучки. Люди ходят годами, дружат, обсуждают друг друга, соревнуются. Сегодня секция насчитывает тридцать человек.

«Студия – это одно из тех дел, за которые я на Страшном суде какие-то свои грехи замолю. Я горжусь своей студией, подчеркиваю, не собой, а студией, потому что подобрался прекрасный народ и я ими всеми дорожу. Вообще, и секция наша, в которой я состою с четырнадцати лет, и студия, в которой я один из основателей, – это не просто место работы, это без пафоса и красивых слов – вторая семья. Этому отдана практически вся жизнь. Полвека с гаком моей жизни. Как и в любой семье, были разные периоды, и взлеты, и падения, и секция была на гране умирания, но удалось остановить этот процесс, не дать умереть и возродить секцию. Жизнь вне этого вообразить себе не в силах. Я могу представить, что я уйду из председателей секции, но это не значит, что я из самой секции уйду. Так же и со студией, но студию мне придется тащить, пока не сдохну. Это факт».

[1] А. Балабуха. Совершенное рондо.

Глава 7

Когда растаяли алмазы

Всё прекрасное редко.

Цицерон

Когда пишешь об известном писателе, как-то само получается, что начинаешь уделять внимание его профессиональной деятельности, подчас забывая о том, что твоему персонажу не чуждо всё человеческое, что он тоже стремится как-то наладить свою личную жизнь, улучшить быт…

Весной 1961 года Андрей, мама и брат Костя перевозили вещи в квартиру на Бакунина, куда они были вынуждены перебраться, разменяв фамильное гнездо.

Привезли на двух машинах вещи, разгрузили у парадной, после чего Андрей остался внизу добро сторожить. Сидит, втихаря от мамы курит, вдруг видит, идут четыре мужика и тащат на плечах здоровенное бревно. Просто субботник с товарищем Лениным. Причем не мимо несут, а входят в тот самый подъезд, в который и ему нужно. Странно? Для чего им бревно-то понадобилось? Хотел было уже пойти за мужиками, да передумал, места незнакомые, чуть отвернешься, рояля недосчитаешься.

Прошли три дня, и на лестнице Андрей столкнулся с кем-то из этих мужиков и задал мучавший его вопрос.

– А хочешь посмотреть? – поинтересовался сосед и тут же повел его в квартиру на первом этаже. Оказалось, что данным бревном живущие там люди догадались подпереть готовый рухнуть на них потолок.

Впрочем, чего удивляться, мама изначально объяснила сыновьям, что дом привлекателен именно в связи с его явно аварийным состоянием. И не пройдет и двух месяцев, как его расселят, и вот тогда семья обретет нормальную жилплощадь. Свежо предание, но верится с трудом. Хотя как можно не верить жилконторским работникам. Семья Андрея была последней, кого в эту развалюху прописали, после чего прописка была официально закрыта.

Человек предполагает, а Бог располагает. Аварийный дом стоял кряхтя и только что не качаясь на ветру, мучаясь от питерской непогоды и дожидаясь забывших его строителей с их неторопливой скорой помощью. Прошло пятнадцать лет, Андрей давно уже вернулся из армии, был женат, разведен… дом же всё еще не ставили на капитальный ремонт.

Как-то раз к злополучному дому подъехал главный инженер из ближайшей жилконторы. Бегло осмотрел дом да и устроил митинг прямо на улице.

– Хороший дом! Нормальные жилищные условия! В Ленинграде люди живут куда как в худших условиях, – разорялся большой начальник. – Стыдно, товарищи. На вас, по крайней мере, кирпичи не падают!

После этих слов на него свалилась часть стены вместе с лепкой. Пришедшие поговорить с инженером дамы попадали в обмороки, остатки чиновничьей головы собирали с асфальта тряпкой. Через 2 дня началось расселение дома.

А надо сказать, что в советское время расселение обычно велось двумя способами: людей отправляли мыкаться в новостройки либо давали возможность пересидеть ремонт в так называемом маневренном фонде. Там можно было переждать тяжелое время и в результате вернуться в родные стены. Семье Балабухи вместо тридцатиметровой комнаты в коммуналке предложили однушку на улице Есенина, но если такой вариант мог бы устроить маму пятнадцать лет назад, теперь решения принимал Андрей, а он не собирался никуда уезжать из центра. Выбрали маневренный фонд. Переехали.

А на следующий день, оставив маму распаковывать вещи, Андрей купил коробку конфет и отправился в Исполком, где и выклянчил у знакомой дамы на одну ночь том проекта реконструкции дома, со всеми прилагающимися к нему планами. Ночью они вместе с Костей тайно сделали с него копии. После чего Андрей отправился в свое бывшее КБ, где уже года два не работал. Положил на стол проект.

– Ребята, я знаю, что проектов без грубейших нарушений не бывает, – начал он таинственным голосом. – Вы меня этому сами учили. Так вот, мне нужна на этот проект дефектная ведомость, за каждый серьезный ляп ставлю бутылку!

– Тебе бутылок не хватит, – мельком глянув на проект, сообщил инженер.

Уразумев свою ошибку, Балабуха быстро предложил другую смету – 100 грамм за одну ошибку.

Договорились. Предвкушая вожделенный магарыч, народ засел за проект, в результате честно наработав на 50 бутылок.

Получив дефектную ведомость, Андрей направился с нею в институт, сделавший проект.

– Вот дефектная ведомость, вот проект. Я внештатный корреспондент газеты «Социалистическая индустрия» при ЦК КПСС. – Пауза.

На самом деле никакого материала, кроме фантастики, Андрей в газетах в жизни не публиковал, корочки же достались ему по случаю, предложили, не отказался, а они и пригодились.

– Так вот, – продолжил Андрей, при полной тишине, – я могу написать, какой прекрасный у вас институт, какие замечательные, творческие люди в нём работают. А могу…

– Что тебе надо?

– Я не хочу жить в коммунальной квартире, хочу в отдельной, – пожал плечами Балабуха. И положил проект, сделанный в своем КБ, в котором было написано, как вместо двух коммуналок можно выкроить дополнительную однокомнатную квартирку.

– Ящик коньяку, и договорились.

В итоге через два месяца была сделана перепланировка, которую пустили как дополнение к проекту.

Прошло еще сколько-то времени, и Андрей получил наконец свою отдельную квартиру, правда, в несколько подмоченном виде. Дело в том, что над кухонным потолком у него в доме (квартира Балабухи расположена на верхнем этаже) проходит разводка труб, кто-то из строителей забыл закрыть вентиль, и, как на грех, водопроводчики решили проверить, как идет вода. Эти два вроде бы не связанные между собой события повлекли за собой наводнение в духе короля Людвига II Баварского, к которому в кабинет через проломившуюся крышу хлынули воды расположенного наверху бассейна. У Балабухи же просто сошла вся побелка, а промокшие, с отвалившимися обоями стены пришлось с неделю сушить строительными софитами. Когда же последствия катастрофы были устранены, Андрей разделил комнату на две, построил стенные шкафы, словом, произвел собственный косметический ремонт.

В год великой Олимпиады 1980 в духе лучших интернациональных традиций Андрей Балабуха женился на финке Глэдис. С которой познакомился незадолго до этого в петрозаводском отделении Союза писателей, куда молодая журналистка из малоизвестного в СССР журнала «Punalippu» пожаловала по своим издательским делам. Приехала брать интервью у петрозаводских литераторов, и тут точно из под земли «на лихом коне» перед ней появился обаятельный словно Дон Жуан и булгаковский кот Бегемот вместе взятые и поэтичный как Денис Давыдов именитый и знаменитый ленинградский писатель.

Вы можете какой угодно быть,

Но под личиной, мастерски надетой,

Не скрыть Вам дара собственной судьбы –

Пленительно-мерцающего света.

Неярок он – заметишь, лишь вглядясь, –

Но всякий, хоть на миг прозревший это,

Тотчас же перед Вами – шубу в грязь,

Как гордый Рейли пред Елизаветой[1].

В 1981 году Андрей Балабуха получает Специальный почетный диплом Международного конкурса на лучший фантастический рассказ. «Уникальный диплом», как признается он сам, подписанный одновременно двумя главными редакторами «Техники молодежи» – уходящим Захарченко и приходящим ему на смену Чумаковым.

Не выходит запланированный сборник фантастов разных республик СССР, но зато Балабуха празднует появление в печати книги фантастических повестей «Люди кораблей» издательства детской литературы «Детгиз». Наконец-то на русском.

Об истории издания этой книги хотелось бы поговорить особо. И вот почему – когда в Союзе писателей были выдвинуты обвинения против молодого писателя Андрея Балабухи, причем обвиняли его буквально во всех грехах, вплоть до антисемитизма, на его защиту неожиданно встали такие корифеи, как Снегов и Гуревич, которые, собственно, и заявили, что они скорее поверят, что Андрей инопланетянин, нежели согласятся с вышеизложенным.

И потом, когда Балабуху перестали публиковать и он реально сидел без копейки, его давний знакомец Витя Сидоров, тот самый, что когда-то привел Андрея в клуб «Дерзание», помог пристроить никому на тот момент не нужного писателя на ленинградское радио. Пошли какие-то деньги. Отказался следовать указаниям свыше и журнал «Уральский следопыт», который, невзирая на предупреждения, продолжал публиковать рассказы Балабухи. И именно в это время директор издательства «Детская литература» – старый «Детгиз» – вдруг пригласил его зайти в редакцию для разговора. Оказалось, издательство решило издать ни много ни мало книгу рассказов Андрея Балабухи.

– Книгу? – не поверил Андрей. – Мою книгу?! Большое, конечно же, спасибо, но, учитывая сложившиеся обстоятельства, не хочу вас подставлять под удар.

– А мне плевать на удар, я не люблю, когда людей топят.

Они пожали друг другу руки, а двумя годами спустя, в 1983-ем, вышла книга «Люди кораблей».

«Повесть состоит из четырнадцати сюжетно законченных научно-фантастических рассказов: «Победитель», «Туда, где растет трава», «Цветок Соллы», «Бродяга», «Человек и корабль», «Балласт», «Двое», «Пограничник», «Могильщик», «Танькина заводь», «Парусные корабли», «Путями космопроходцев», «Равновесие», «Выбор». По признанию самого Андрея Дмитриевича, первые новеллы «Бродяга» и «Балласт» были придуманы в 1968 году; затем появились новые идеи, новые сюжетные ходы, и в конечном виде повесть сформировалась через пять лет – в 1973 году. Некоторые из новелл публиковались отдельно в журналах и сборниках того времени. Однако вместе они производят особое впечатление, – пишет в своем эссе «Романтики высокого пути»

из цикла «Образы космической экспансии» Антон Первушин. – Сквозными в повести стали истории двух людей будущего – пилотов межзвездных кораблей Клода Речистера и Бориса Болла. Сначала автор представляет их читателю как жестких прагматичных людей, ценящих порядок и должностные инструкции. Космос для Речистера и Болла – всего лишь новое пространство, которое должно быть освоено в интересах человечества. Но жизнь оказывается гораздо сложнее инструкций, и постепенно оба персонажа приходят к осознанию, что у космической экспансии есть тайная движущая сила, которую невозможно формализовать. Примечательно, что главную идею всего текста Андрей Балабуха фактически изложил в самых первых придуманных новеллах – в «Бродяге» и «Балласте». И там и там описаны ситуации, когда в экипаже звездолетов оказываются «лишние» люди, но именно их присутствие придает осмысленность долгим и мучительным перелетам между звезд. А в наиболее сконцентрированном виде идея донесена в новелле «Цветок Соллы», отсылающей помимо прочего к классическому роману «Аэлита». Романтика проявлена здесь как сплав инстинктов, чувств и разума. И она же задает вектор от прошлого к будущему, добавляя прогрессу новое чувственное измерение.

В повести «Люди кораблей» есть и драматические нотки, которые по мере развития сюжета звучат всё громче. Оказывается, земные инженеры разрабатывают систему телепортации, которая позволит мгновенно перемещаться между мирами. Пройдет немного времени, и Звездный Флот, гордость человечества, отправят в утиль. Все усилия и жертвы напрасны! Катастрофа! Трагедия! «Романтика, прощай навек!» Но так ли это? Ведь история подсказывает, что самолеты прекрасно соседствуют с яхтами, что всегда хватает людей, готовых гнаться за горизонтом в поисках старого нового мира, в котором только и можно найти единение с самим собой. Андрей Балабуха не отнимает надежду – он говорит о том, что всё только начинается».

С 1985-го по 1991 год Андрей Дмитриевич входит в Совет по приключенческой и научно-фантастической литературе Союза писателей РСФСР (где председательствовали сперва Сергей Абрамов, а затем Кир Булычев – кстати, не член этого и никакого другого творческого союза).

1986 год дарит Андрею Дмитриевичу выход его фантастико-приключенческого романа «Нептунова арфа».

Вообще, с публикациями дело обстояло так – согласно договору, издательство выдавало несколько штук, а остальные следовало как-то докупать самостоятельно, иногда удавалось договориться непосредственно с издательством, чаще шарить по магазинам в поисках литературных новинок, причем это была настоящая охота, потому как фантастику народ сметал с прилавков быстро и подчистую. С директорами книжных магазинов следовало договориться заранее, например, заказать сразу сто штук, а потом наивно ждать, что все сто вот так за здорово живешь тебе выдадут на руки. И это во время книжного дефицита, когда в длиннющих очередях чаще всего можно было услышать приевшийся всем лозунг «По две в одни руки». Но издаться и не подарить друзьям?! Это сейчас можно сказать – простите, дорого, ничего не получил, издатель жмот. В те же времена пишущие люди получали более чем прилично, а коль на гонорар от авторской книги можно приобрести машину «Волга», так отчего же не проставиться да не одарить ближних, снабдив чтиво автографом? Те, кто книг не дарил и поляны по поводу выхода книги не накрывал, были заклеймены несмываемым позором на долгие годы. «Нептунова арфа» вышла тиражом 100 000 в издательстве «Молодая гвардия», и Балабуха тотчас заказал сто штук в Лавке писателя, дали только половину – в магазины завозили в огромном количестве, но всё тут же раскупалось. Сто тысяч разлетелись как пух с одуванчиков, и вот уже озабоченный подобным поворотом дела Андрей Балабуха тащится к спекулянтам, где выкупает свои книги втридорога, дабы никого не обидеть.

В 1987 он женится в четвертый раз, невесту зовут Алла, в переводе с греческого новая или полученная взамен. На этот раз брак длится уже не два, а целых двадцать лет, но, к сожалению, и он обречен на фиаско.

Опровергни, логикой играя,

Мысли поэтической извив:

От любви, бывает, умирают;

Но никто не выжил без любви[2].

В 1988 году Андрей Балабуха получает корочки Союза писателей СССР, что и весьма желанно, и более чем почетно, и, что немаловажно, сулит много приятного в будущем, например, оплаченные командировки по всей необъятной Родине, надо только повод достойный измыслить, а с фантазией у фантаста во все времена было лучше не придумаешь, так что, объяви любимый дорогой Союз о возможности отрядить несколько делегатов на Марс или Венеру, можно не сомневаться, что Балабуха будет в первых рядах, с той лишь разницей, что в то время как большинство кандидатов явно попросятся обследовать таинственную красную планету, он по всегдашней своей привычке изберет планету женского пола, где и будет чувствовать себя точно у богини за пазухой. А если без шуток, то Союз в достаточной мере облегчал тяжкий труд писателей, помогая не умереть с голоду во время написания объемного произведения, он же потом и пристраивать в издательства помогал. Кроме того, писатели могли рассчитывать на то, что для них всегда найдутся номера в домах творчества, а ведь отдыхать тоже нужно. В общем, в те сложные времена причастность к цеху сулила массу приятных вещей, о которых в современных творческих союзах сегодня могут разве что мечтать. В 1992 году Андрей Балабуха становится членом Союза писателей Санкт-Петербурга, Союза российских писателей (с 2009 г.) и Союза писателей России (с 2010 г.).

В 1989 эстафету с балабуховской арфой подхватывают чехи, издав книгу в Праге тиражом сто пятнадцать тысяч, весь тираж до последнего экземпляра распродан. Непостижимо – ну, что огромный Советский Союз со всеми его республиками проглотил и спасибо не сказал – как раз в порядке вещей, а как смогли продать такую прорву книг таинственные чехи, да еще и на чешском языке? Загадка.

За издание Андрей Дмитриевич должен был получить целых 12 % – невероятно много для перевода! Призванное защищать авторские права ВААП решило причитающиеся Балабухе деньги, конечно же, принять от чехов, но вычесть из них свои скромные 90 %, ибо были в силах и упивались собственной безнаказанностью, так что несчастный автор, едва раскатав губу на огромный гонорар, спешно принялся закатывать ее обратно. Самое обидное, что деньги за книжку пришли в 1990 году, случись это всего на год позже, Балабуха послал бы добрый ВААП так далеко, как только фантасты могут посылать, а тут пришлось подчиниться. Ходят слухи, что Балабуха был последним из авторов, кого они столь немилосердно «раздели», впрочем, эти сведения никто не проверял.

Деньги выдали в валюте – еще одна проблема. Валюту не превратить в рубли, плюс почему-то закрылись все «Березки», остался один-единственный магазин на улице Рубинштейна, в котором можно было покупать на валюту, правда, это был магазин бытовой техники, но да ничего не попишешь. Кроме того, приобретать там что-либо была мука: сначала следовало подойти в магазин, выбрать товар, и получаешь платежку. Потом пойти в банк, оплатить и возвратиться к прилавку.

В общем, мероприятие более чем хлопотное, хотя и не бесполезное, ибо в результате его молодой автор обрел холодильник, два пылесоса, две электрические мясорубки, электродрели, тостеры, миксеры, швейную машинку и еще по мелочи множество различного барахла, полезного в хозяйстве, а также годного на подарки друзьям и родственникам. Самое замечательное, что почти все эти вещи, несмотря на внушительный срок эксплуатации, точно заколдованные продолжают служить уже маститому и известному автору по сей день, но что можно было сделать со всем гонораром…

[1] А. Балабуха. Мадригалы.

[2] А. Балабуха. Кое-что о любви.

Глава 8

\\продолжение\\

Тем не менее земные блага – это одно, а вот как чехи сумели распихать сто пятнадцать тысяч книг – это действительно вопрос вопросов? Одновременно с Балабухой в Чехии перевели Дмитрия Беленького и Кира Булычева тиражами пятьдесят и шестьдесят тысяч. Отчего самый большой тираж оказался именно у Балабухи и куда он делся – загадка. «Должно быть, потому, что у меня единственного в то время была фантастическая маринистка, Чехия – страна, не имеющая выхода к морю, – строит собственное предположение Андрей Дмитриевич, – исходя из вышеизложенного, оставалось предполагать, что после Чехии «Нептунову арфу» пожелает издать Швейцария, но те до сих пор думают над этим вопросом».

«Океан был спокоен и ласков. Именно таким должен был увидеть его пять веков назад великий португалец, чтобы наречь Тихим. Будь вода чуть зеленее, а волна чуть короче – и делла Пене смог бы вообразить себя сидящим не на башенке патрульной субмарины, а где-нибудь на берегу Лигурийской Ривьеры», – зеленоватые ледяные глыбы из детства, которые на протяжении вот уже скольких лет Андрей собирал во сне, выстраивая из них замки и крепости, вдруг растаяли, обратившись в моря и океаны, откуда поднялись «Нептунова арфа» и «Люди кораблей», стихи, нежное течение которых наводит порой на размышление об их водной природе, льющиеся сплошным потоком истории… Приливы, отливы, мать всех кошек Луна и сопутствующий в ее странствиях по небу вот уже сколько лет черный кот внимательно следили за мальчиком, которого они когда-то знали, предвещая… хотя могу ли я доподлинно знать, что сулила и обещала поэту переменчивая белая кошка Луна?

На самом деле «Нептунову арфу» переиздадут теперь только в далеком 2005 году в Санкт-Петербурге, и конечно, уже не столь шальным тиражом, впрочем, книга всё равно с успехом разойдется.

В 1990-ом в издательстве «Ленсов», совместном русско-болгарском предприятии, которое имело какую-то свою основную деятельность и заодно левой ногой издавало печатную продукцию, выходит книга А. Балабухи «Чудо человека и другие рассказы», не хилым тиражом 50 000 экземпляров. После чего издательство благополучно закрывается, не выплатив автору ни копейки и забыв даже выдать авторский экземпляр, но не постеснявшись при этом вывезти вагон с книгами куда-то в Сибирь. Зная, в какой типографии печатали его детище, Андрей направился прямиком туда и вытащил один экземпляр из кучи готового к отправке в утиль брака. Но тут возмутились типографы, и ему пришлось, оставив книгу заложником в руках потомков Ивана Федорова, отправляться в ближайший винно-водочный магазин и купить там пол-литра водки – плату, затребованную работниками типографии за бракованную книжку. Пожадничал бы – и этого не получил. Весь тираж ушел куда-то на север, растворившись в тундре и вечных льдах. Так что автор долгое время, листая и так и эдак чудом спасенную книжечку, предполагал, что, возможно, и не было никакого тиража, ведь не могут просто так практически бесследно исчезнуть пятьдесят тысяч книг, чтобы о них никто ничего не слышал.

Немного реальности добавлял известный факт, что в том же издательстве как раз перед книгой нашего героя выходили переводы Лемира Филипповича Маковкина, издательство к тому времени уже трещало по всем швам, грозясь в любой момент развалиться, поэтому Балабуха принимал активное участие в деле вышибания денег для друга, а также способствовал получению последним авторских экземпляров, почему, собственно, и знал типографию. И как случается сплошь и рядом, спасая чужое, упустил свое.

Совсем недавно, ВКонтакте Андрей Дмитриевич получил благодарственное письмо от пожилого уже читателя, называвшего «Чудо человека» любимой книгой своего детства. По словам любителя фантастики, книга особо запомнилась ему ввиду того, что регулярно падала на голову с расположенного близко к кровати стеллажа. Хорошо хоть, она была крошечного А6 формата – четвертушка машинописного листа, так что поклонник творчества мэтра ни разу не получил сколько-нибудь тяжелой травмы, соприкасаясь с творчеством любимого писателя.

В тот же момент, обманутый и обобранный дрянным издательством, Андрей Балабуха радовался уже возможности показать друзьям книжечку, по традиции проставившись в Доме писателя и жалуясь лишь на то, что не может сделать всем традиционные уже подарки – в виде экземпляров новой книги, снабдив их витиеватыми подписями. Впрочем, немало надписей, стихов, панегириков и дружеских шаржей было написано в тот день в альбомах милых дам.

Балабуха же почти сразу забыл обиду, погрузившись в работу над повестью «Распечатыватель сосудов, или На Моисеевом пути», которая выйдет в 1991 году.

В 1992 году Андрей Балабуха становится лауреатом Приза имени И.А. Ефремова (Ефремовской премии) – за общий вклад в отечественную фантастику. Казалось бы, судьба повернулась к нему положенным местом, но в тот же год Глэдис и Андрей приходят к выводу, что их брак был ошибкой.

В 1993 году за серию критических статей об англо-американских писателях-фантастах Андрей Балабуха получает в первый раз Литературную премию им. А.Р. Беляева.

На сегодняшний день, Андрей Дмитриевич Балабуха один из немногих критиков, чьи статьи переводились даже в Штатах. Более того, одно время его произведения переводились и издавались за границей, раньше, чем на Родине. «…в истоке балабуховской критики, более напоминающей эссеистику, – это мнение самого мэтра, и с ним я глубоко согласен – бьет живой ключик поэзии», – пишет о нашем герое Илья Шавшин.

Повышенный спрос на творчество Андрея Балабухи во многом подхлестывал тот факт, что в разное время Андрей Дмитриевич создал массу высокохудожественных критических работ о таких иностранных писателях, как Айзек Азимов, Поль Андерсон, Питер Сойере Бигл, Мэрион Циммер Брэдли, Алгис Будрис, Альфред Ван-Вогте, Жюль Верн, Кристофер Гилмор, Роджер Желязны, Ежи Жулавский, Кене Като, Артур Чарлз Кларк, Джон Вуд Кэмпбелл-младший, Брайен Ламли, Стерлинг Ланье, Кейт Лаумер, Мюрр Лейнстер, Станислав Лем, Эрик Фрэнк Рассел, Мак Рейнольдс, Клиффорд Саймак, Герберт Уэллс, Филип Жозе Фармер, Роберт Энсон Хайнлайн, Фрэнк Херберт, Карел Чапек и др.

После выхода статьи Балабухи о Гарри Гаррисоне последний оценил вклад критика шестью словами: «Балабуха вывел меня из гетто фантастики». Дело в том, что в своей работе Андрей Дмитриевич представил американского писателя-фантаста как классика мировой литературы, подчеркиваю, не как литератора, работающего в специфическом жанре, а сравнивал его с крупнейшими писателями современности и прошлого. За что Гарри Гаррисон был ему весьма благодарен.

Из отечественных авторов А.Д. Балабуха писал об Александре и Сергее Абрамовых, Михаиле Ахманове, Марии Амфилохиевой, Александре Беляеве, Илье Варшавском, Андрее Дашкове, Сергее Жемайтисе, Юрии Забелло, Василии Звягинцеве, Владиславе Крапивине, Ольге Ларионовой, Андрее Легостаеве, Святославе Логинове, Владимире Михайлове, Павле Молитвине, Николае Перумове, Николае Романецком, Вячеславе Рыбакове, Марии Семеновой, Александре Смире, Игоре Смирнове, Леониде Смирнове, Алексее Толстом, Александре Тюрине, Льве Успенском, Юлии Черновой, Александре Шалимове, Борисе Штерне, Александре Щеголеве, Александре Щербакове и других.

Всего свыше трехсот обзорных и аналитических статей, эссе, очерков, предисловий, послесловий и тому подобного.

В 1994 год учреждается литературный Беляевский фонд, в котором Андрей Дмитриевич сразу же становится президентом. В 1999 году фонд благополучно переименовывается в Беляевскую премию, а Балабуха становится членом Оргкомитета премии.

1995-ый запомнился новой должностью председателя секции фантастической и научно-художественной литературы. А ведь это когда он впервые отчетливо понял, что займет данное место? Еще во время царствования незабвенного Гора – лет-лет и памяти нет. Сообщи он тогда во всеуслышание о своем прозрении, до смерти задразнили бы, теперь же новоявленный председатель смотрелся воистину так, словно председательское кресло специально для него создано, по-королевски смотрелся. Во всяком случае, никто слова не сказал, когда уже показавший себя деятельным и талантливым соруководитель секции (он работал вместе с Анатолием Федоровичем Бритиковым с 1983 года, теперь же – после того как Анатолий Федорович по болезни не смог продолжить работу), взгромоздил на уже привычные плечи всю тяжесть нового положения и потащил секцию вперед к новым фантастическим высотам.

С 1996 года он делается полноправным руководителем секции, а в 2003-ем слагает с себя часть полномочий, добровольно уступая половину царства своему давнему другу писателю и грибнику Леониду Смирнову.

В 1999 году Андрей Дмитриевич Балабуха избран членом-корреспондентом Метрологической Академии Российской Федерации.

А в 2000-ом в жизни нашего героя происходит событие, которое поначалу он воспринял, пожалуй, более серьезно, чем если бы вдруг перед ним соткались в прозрачном питерском воздухе мессен Нострадамус под ручку с госпожой Вангой и напророчили на пару немедленный и совершенно неотвратимый конец света. На самом деле, ничего особо страшного не произошло, даже наоборот, другой бы с ума сошел от счастья, внук народился! И только Балабуха вдруг обнаружил себя точно на самолете, стремительно входящем в крутое пике. Всё, допрыгался – самому каких-нибудь пятьдесят три года, еще до пенсии не дожил и вдруг – дед! И куда после этого со всеми своими грандиозными планами, проектами, амбициями, любовной лирикой и, главное, мыслями о будущем?

«Представилось, что вот войду это я в метро со своей бородой, тростью, внешностью… а мне еще с подростковых лет давали больше, и сейчас тоже. И какая-нибудь сволочь скажет, ну, куда, дед, прешь, а мне крыть будет нечем – дед! У Хайнлайна есть прекрасная идея, которую он несколько раз высказывал в своих романах: ребенок – это такая штука, которую нужно, как царевича Гвидона, но только без маменьки, засунуть в бочку и до шестнадцати лет кидать туда каждый день пайку, а вот в шестнадцать выпустить и начать разговаривать. Для меня ребенок начинается с того момента, когда с ним можно общаться на равных. А такой момент, как правило, наступает в десять лет».

Впрочем, поворчал, пострадал Андрей Дмитриевич да и смирился, все-таки на одного родного человечка в мире больше стало. Почему человечка, а не человека? Но так, ведь до человека еще дорасти нужно.

И действительно, с внуком внутренний контакт возник не сразу и не вдруг, но уже сейчас Андрей Дмитриевич говорит о Капитоне как о человеке, унаследовавшем достаточно много фамильных черт. Как и отец, Капитон рисует и в свое время был принят в художественную школу не на платное отделение, а на казенный счет, что уже говорит о многом. Причем, когда мальчик вдруг закобенился и пожелал покинуть учебное заведение, его уговаривали остаться.

«Что у него действительно получается – в своих рисунках он умеет передавать настроения. Много это или мало, не знаю, не специалист. Лично меня это заставляет относиться к нему всерьез. Во всяком случае – искра божья в нём есть. А что еще сказать? Поживем – увидим. Во всяком случае, мне импонирует уже то, что Капитон не просто читает книги, а старается высказывать свое мнение о прочитанном. Правильное оно или не правильное, главное – свое.

В год рождения внука молитвами Шуры Алексенко увидит свет сборник стихотворений «Эпициклы» и будет записана кассета – поэзия фантастов: Сергей Снегов, Вячеслав Рыбаков, Андрей Балабуха…

Все стихотворные сборники Андрея Балабухи до сих пор выходили на бумаге микроскопическими тиражами, но зато впоследствии набирали рекордное количество скачиваний в сети, что в результате складывалось в тиражи, не уступающие прозаическим книгам советского времени. И что особенно отмечает Андрей Дмитриевич: «…ни одну книгу стихов не делал за свой счет. Причем и издателей не искал, они сами меня находили».

Эпиграммы и критика

Писатель не должен думать о критике, так же как солдат о госпитале.

Стендаль

В 2002 году выходит крохотная книжка «Эпиграммы». «…многие эпиграммы Андрея Дмитриевича, как и обусловлено жанром, дают точный и рельефный эскиз предмета изображения, будь то книга, коллега по цеху или ситуация, развившаяся до определенной кондиции», – пишет Михаил Шавшин, в своей работе «Наброски к портрету».

«Эпиграммист – это новая, неожиданная грань его дарования. Тут ведь за любовной лирикой или, пардон, за описаниями природы или метеорологических состояний души не спрячешься! Тут ведь, в этом тонком деле «теневой» литературы, остроумие иметь надо! А оно-то, это самое остроумие, либо есть, либо нет его. И должен признать, что далеко не всякому удается шагнуть от лирических стихов к такому трудному жанру, как эпиграмма. Андрею Балабухе, на мой взгляд, удалось», – весело предваряет в своем предисловии книгу Лев Куклин.

Эпиграммы – еще одна грань творчества нашего героя, острый угол, о такой и порезаться нечего делать. В большинстве своем читатель ленив и весьма привержен однообразному чтиву, например, привык, что писатель «N» фантаст и пишет про вампиров, – подавай ему теперь вампиров. Разобрал, что литератор «М» захватывающе рассказывает о космосе, – ждет от него космической саги серий на сто. Вот и трудятся бедолаги «N», «М», другие буквы на поживу своего читателя, кормят его плохо пропеченными полуфабрикатами, ему ведь – массовому читателю – деликатесов не надо, ему бы котлет, похожих одна на другую, и чтобы буквально одну проглотил, а к нему тут же на тарелочке с голубой каемочкой другая летит, да еще и про третью, что как раз на сковородке, пардон, компьютере шкворчит, песенку напевает. «Кушать подано», дорогой господин читатель, не отравитесь только. Балабуха пишет принципиально в нескольких жанрах. А что прикажешь делать ленивому и нелюбопытному читателю, который только-только разобрал, что перед ним фантаст, способный писать небольшие рассказы, только губу раскатал, что сейчас тот ему в угоду начнет штамповать сборники, а вместо очередного собрания малой фантастической прозы тот бах – цельный роман выдал, а потом вдруг ни с того ни с сего историческую документалистику выпустил, стихи или вот – эпиграммы?! Тяжело читателю, а своенравный автор и в ус не дует, пишет, что ему нравится.

Есть читатели, которые любят своего автора и свято верят в то, что писатель обязан оставаться верным раз и навсегда выбранному жанру. Сообщи такому любителю литературы, что его ненаглядный автор вдруг цинично изменил фантастике, скажем, с детективом, сначала не поверит, а потом, поверив, затоскует всерьез. Начнет обоснования такому повороту искать, а потом решит вдруг, будто автор полностью свою писательскую ориентацию поменял, а дальше либо примет его, бедолагу, и детективщиком, крича на всех форумах, что, мол, так ему даже лучше, либо бросит и разочаруется на веки вечные.

Вот что думает об этом Андрей Дмитриевич: «Один из моих любимых тезисов: писатель – тот, кто пишет; а что он пишет в тот или иной момент – его личное дело. «Распечатыватель…» – первая часть второй книги цикла «Рай без радости» (начатого «Нептуновой арфой»). Вторая – «Баллады Биармии» – была полностью продумана уже тогда, но в то время спроса на отечественную фантастику не было. И я с легкой душой занялся другим: критикой, редактурой, переводами. Последним очень доволен. В этом смысле мне вообще повезло: на грани шестидесятых-семидесятых, когда публиковать НФ в нашем великом и могучем было невероятно трудно, особенно в Ленинграде, мой старший коллега и отчасти учитель, тогдашний председатель нашей секции Евгений Павлович Брандис, совратил меня заняться критикой. Для заработка. Вскоре выяснилось, что заработок по тем временам был никакой. Зато занятие чрезвычайно увлекательное. В начале девяностых Михаил Ахманов точно так же совратил меня заняться переводами». На самом деле были и более ранние попытки убедить талантливого автора Андрея Балабуху заняться переводами, долгое время уговаривал его Александр Александрович Щербаков, описывая открывающиеся перед переводчиком возможности, Балабуха же сопротивлялся этому делу как мог, словно его не увлекательным делом призывали заняться, а нарочно заманивали в опасную секту, где либо убьют, либо на вечные времена заколдуют, приворожат, так что он уже больше ничего своего не напишет, а только и будет, что на дядю работать, кого попало переводить: «Я фантаст, я великий художник, пошли все нафиг», – отбивался Балабуха от очередного предложения попробовать свои силы на ниве перевода. В общем, время тогда еще не пришло.