Бог из клетки

Бог из клетки

Пролог

Талла шагнула в темноту. Ей и без того было страшно до одури, а теперь казалось, будто руки, ноги и всё тело растворились в черноте; одно только сердце само по себе неистово билось во мраке. Она никогда в жизни не крала ничего, и уж подавно – никого. Тем более – бога.

Где-то в центре павильона высилась клетка Слепыря. До этого момента Талла была уверена, что достаточно часто бывала здесь днём, когда вдоль стен горели тусклые красноватые светильники, чтобы теперь ощупью добраться до решётки. Но память будто бы тоже потонула в темноте. Пол перепутался с потолком, “впереди” и “позади” перестали существовать. Талла отступила и спиной ощутила надёжное прикосновение обитой грубой тканью стены.

Нужно просто идти вперёд.

– Кто здесь?! – от хриплого, будто из разодранного горла, голоса у Таллы подогнулись колени.

– Я… У меня твой глаз.

Глава 1

Когда-то давно, отец принёс ей с охоты лисёнка. Маленького, напуганного и злого. Конечно, дочке Великого не полагались дикие питомцы – ещё попортят дорогой шёлк платья или укусят за палец, но отец тогда был весел и щедр. Он позволил забавляться со зверьком целый вечер. Талла так хотела накормить малыша, позаботиться о нём, пока не отняли. Ставила блюдечко с молоком, приманивала нежной запечёной крольчатиной с собственной тарелки. Но лисёнок забился под лавку и лишь затравленно тявкал оттуда. Он так и не решился поесть до того, как отец схватил его за шкирку и куда-то унёс. Только спустя много лет Талла поняла, куда.

Надо же она почти забыла тот случай, а сейчас, слушая настороженное сопение Слепыря, вспомнила. Ей-то казалось, что заточенный в клетку бог рассыплется в благодарности, схватит глаз и согласится делать всё, что она скажет. Так хотелось думать, и когда мама предложила план кражи, и когда Талла пробралась в кабинет отца, и когда бежала по улицам, пряча под курткой тёплый гладкий шарик…

Слепырь молчал. Она слышала только, как шаркают по усыпанному опилками полу его босые ноги. Конечно, он не верил. Вряд ли боялся, как тот оторванный от мамки лисёнок, но не верил. Да и с чего бы, когда всё, что получал от людей – плевки, насмешки и тычки палками сквозь прутья? Надсмотрщики следили только, чтоб никто не изловчился вырвать волос, не содрал кусочек кожи, а издеваться не мешали. Богов не любил и не жалел никто. Зачем кому-то им помогать? Правильно, Талла сама бы себе не поверила.

– Это правда, у меня твой глаз. Пожалуйста, просто подойди, я отдам его. Честно.

Слепырь снова шаркнул ногой будто в сомнениях, тихо всхрапнул носом. Звуки изнутри клетки всё больше напоминали звериные. Что если за века заключения бог совсем потерял рассудок? Кого она освободит? Но ведь он отвечал… Правда же?

– Меня могут убить за то, что я делаю. А ты? Что теряешь ты, если подойдёшь? Тебя-то убить нельзя, а уж ещё одну издёвку ты точно переживёшь.

Он рыкнул откуда-то из темноты, и Талла поняла, что последние слова были явно лишними. Но “прости” сказать не успела. Послышались неуверенные, но упрямые шаги в её сторону. В темноте, где она оказалась такой же незрячей, как бог, Талла вдруг ощутила себя страшно уязвимой. Будто сейчас тощие иссохшиеся руки вцепятся в неё и начнут рвать на кусочки. Лопатки свело до боли. Но потом она вспомнила, что между ней и богом – решётка.

– Я чувствую его... – захрипел голос совсем близко. – Покажи!

Талла, не думая о том, как слепой собирается смотреть глаз, вытащила гладкий твёрдый шарик из-под куртки. Крепко сжав его пальцами, чтоб не выронить из трясущейся руки, она поднесла глаз к решётке.

Сиплое дыхание Слепыря стало частым – взволнованным? Талла замерла. Он был совсем близко, и только сейчас она осознала, что, вздумай бог схватить её, решётка не помешала бы. Наоборот, о железные прутья так легко размозжить голову. Но отступать уже поздно, теперь им обоим нужно довериться друг другу.

– Вот, бери, я отдаю его тебе, – выдохнула Талла, и сунула руку с глазом через прутья решётки. – Я помогу отсюда уйти.

– Почему?

Одновременно с вопросом её коснулись чужие пальцы. Тонкие и твёрдые, точно голые кости без мяса. Талле пришлось собрать всю волю, чтобы не взвизгнуть, не отдёрнуть руку и позволить Слепырю забрать глаз.

– Видишь, я не соврала, – быстро зашептала она. – Вопросы – потом.

Спешно перехватываясь за прутья, Талла двинулась к двери клетки. Какой-то тихий скрежещущий звук изнутри, и встревоженный голос:

– Я всё равно ничего не вижу!

– Здесь темно, – мгновенно отозвалась она.

Талла поёжилась, осознав, что услышанное скрежетание – звук вставляемого в глазницу глаза. Ощупью она нашла замочную скважину, сунула в неё шпильки. Совсем простой замок, ведь кто в своём уме решит выпускать на волю ненавидящего людей бога?

– Сюда, скорей.

Слепырь заковылял к ней, и по звуку шагов она поняла, что его походка стала чуть уверенней. Будто глаз вернул немного прежней силы. Быть может, так оно и было.

– Дай руку, – не без трепета велела она. Снова коснуться этих костяных пальцев…

Он послушался, и от накатившего страха Талла забыла сделать вдох – будто ей доверили судьбу всего мира. А ведь она совсем не знала, что будет делать дальше. Вернее, думала, что знает. Что Слепырь, обретя глаз и свободу, направит, поведёт…

Но он только навалился на Таллу мешком и позволил тащить себя.

После непроницаемой темноты павильона, слабо освещенные дорожки парка богов казались залитыми полуденным солнцем. В другое время Талла благодарно шагнула бы в жёлтые полусферы вокруг фонарей, но сейчас свет стал врагом. Одна она без труда проскользнула сюда, а теперь, под тяжестью обессиленного бога, невозможно было не то что бежать – нормально идти!

– Я вижу, – прохрипел Слепырь ей на ухо.

– Замечательно, – буркнула Талла.

Может, его и разбирала радость от того, что он теперь вовсе не Слепырь, но ей-то было ничуть не легче. Где-то в парке богов – парке, ха, скорей уж тюрьме – вяло бродила стража. Но леность и неповоротливость они стряхнут вмиг, как только увидят беглецов. Особенно тощую сгорбленную фигуру Слепыря.

Какая дура!

Сунув руку в перекинутую через плечо сумку, Талла выволокла наружу тонкий тёмный плащ с глубоким капюшоном. Как она могла забыть едва ли не самое важное!

– Вот, – лёгкая ткань упала на плечи бога. Капюшон закрыл голову и большую часть лица.

Талла успела заметить, как жутко выглядит пустующая глазница и, ничуть не лучше – заполненная. Глаз казался слишком большим, выпирающим и чужеродным – будто забыл, что здесь его место. Талле совсем не хотелось снова смотреть в это лицо, но знала, что придётся.

На всякий случай она поправила собственный, повязанный по-мужски, платок на голове. Обычные мальчишки чаще бегали по улицам с непокрытой головой, но Талла не могла себе такого позволить. И вовсе не потому, что ей было жаль остричь чуть вьющиеся волосы, спускавшиеся почти до талии, нет. Их цвет – светло-золотистый, как у мамы, – сразу бросался бы в глаза в городе, где каждый первый был черноволос и смугл. Её бледная кожа и без того привлекала внимание.

Они со Слепырём не успели даже приблизиться к спасительным воротам. Из-за дальней тесной клетки, между прутьев которой свисали грозные железные змеи цепей, на каменную дорожку легла тень. Сначала от головы и навершия пики, следом – от широких плеч.

Метнув вокруг себя затравленный взгляд, Талла не нашла ни единого укрытия. Будь она одна, может и смогла бы прижаться к дубовому стволу, схоронившись в его чернильной тени, или забилась бы под резную скамейку – ближнюю из тех, что рядами стояли вдоль гравийных дорожек. Но Слепырь, хоть и казался тощим, как изголодавшаяся дворняга, был слишком высоким, слишком неповоротливым, чтобы быстро затаиться там, где легко могла бы девушка.

Они ещё не слишком далеко убрели от павильона Слепыря, и как бы сильно Талле ни претило возвращаться, это выглядело единственным выходом.

– Назад, назад. Давай! – зашептала она, разворачиваясь.

“Ничего, ничего, – повторяла одними губами, – уйдёт стражник, и мы снова выберемся и сбежим уже насовсем”. Сложней всего было отогнать трусливую мысль о том, что сама-то она может сбежать в любой момент. Даже, наверное, вернуться домой и притвориться, будто ничего не случилось. Кто поверит, хоть на секунду подумает даже, что дочь Великого могла похитить глаз? Талла так живо увидела перед глазами свою нежно-кремовую комнатку с тонким полупрозрачным тюлем вместо стен, стеклянные глаза любимых кукол, преданно глядящие из-под вуалей, тарелочки с засахаренными фруктами и цветочными лепестками... Сладость почти осязаемо скользнула по языку. Вряд ли когда-нибудь получится снова их попробовать. Картинки пронеслись в голове так быстро, всего за один шаг. Талла не успела даже ослабить хватку пальцев, удерживающих локоть Слепыря.

Нет, она не может так предать маму, себя… Нужно просто успеть спрятаться, переждать, а потом бежать, бежать, бежать. У них всё получится.

– А ну стоять! Выйти на свет, – лязгнул металлом голос стражника.

Талла разом лишилась всей смелости, которую так старательно собирала и оберегала внутри. Слёзы прыгнули к глазам. Она рванулась в сторону, не размышляя, но вдруг ощутила, как крепко её держат костяные пальцы Слепыря. Зачем?..

Он постарался стоять сам, не опираясь на Таллу, только цепко схватившись за её плечо. Надо же бежать, надо…

– Господин стражник, – негромко, но твёрдо отозвался Слепырь, и Талла ощутила, как ослабли ноги, как тяжело им выдерживать вес налившегося страхом тела.

– Вы ещё кто? Чего тут делаете?

Мысли запрыгали, толкая одна другую, и ни одна не казалась достаточно верным вариантом ответа стражнику. Как же она, послушная мамина девочка, чудовищно мало знала о настоящей жизни! Любого ребёнка хоть раз да ловили за руку, и любой знал, что соврать. Талла кляла Слепыря, заставившего её вот так по-рыбьи разевать рот, позорно не находя слов. Неужели он попросту решил сдаться, подставить саму Таллу? Или… убить стража? Нет, конечно, нет, сейчас он не мог убить даже достаточно прыткого жука. Вдруг пальцы бога так больно впились ей в руку, что она жалобно взвизгнула.

– Внук, – Слепырь дёрнул её плечо вверх так, что Талле пришлось встать на цыпочки, – маленький крысёныш. Говорил ему, не шататься тут со своими дружками-придурками. Ведь чего удумали: делают бомбочки из собачьего дерьма и кидают по ночам в клетки.

Стражник, успевший приблизиться к ним, едва сдержал усмешку. Он оказался немолодым, хромающим на одну ногу и с грубым шрамом на голове, из-за которого жёсткие, стоящие торчком волосы напоминали лес, растущий по двум берегам реки. Талла глупо осклабилась, поддерживая игру, хотя на самом-то деле ей стало не по себе. Разве можно сходу выдумать такое? Ей бы даже в голову не пришло. Никому бы не пришло! Если только…

А стражник только смеётся. Что же приходилось богам веками терпеть изо дня в день? Талла бросила короткий взгляд на фигуру в плаще, и все сомнения вместе с трусливым желанием сбежать обратно под отцовскую крышу мгновенно улетучились. Слепырь тем временем продолжал:

– Вы уж, господин стражник, не сомневайтесь, я ему дома уши-то надеру, как следует. Говорил же, попадётся господам стражам, мало не покажется. Надо было и не бегать за ним, да жалею его, сиротинку. Мальчик-то хороший, да с дурными связался. Ну вы уж в следующий раз, если опять на него дурь найдёт, не жалейте.

Талла слушала и даже сама поверила. Как же всё оказалось просто… И как же глупо собиралась поступить она сама! Бежать? Да ведь не в городскую казну вломились. И уж конечно им не дали бы уйти просто так, попытайся Талла скрыться со Слепырём. Если бы ещё к тому же выяснилось, что она вовсе не мальчик… Не думать, не думать об этом! Не сейчас! Всё же обошлось, правда?

Талла успела выдохнуть колкий неуютный воздух, давивший изнутри, когда стражник, вместо того, чтобы отпустить их с миром, шагнул ближе и недвусмысленно сжал древко пики.

– Всё ты, конечно, ладно излагаешь, старик, только просто так-то я вас отпустить не могу. Вы, как-никак, ночью пробрались через закрытые ворота, вторглись на территорию под моей охраной. Какой же я буду после этого стражник, если начну всех злоумышленников безнаказанно отпускать?

Да как же… Как же так? Когда они почти выиграли, у них всё заберут назад? Может, ещё не поздно бежать? Стражник хромает, вряд ли он бегает так же резво, как умеет она. А если позовёт подмогу, Талла будет уже далеко, и пусть себе ищут одного из тысячи уличных мальчишек.

Нет, нет, она прикрыла глаза. Прекрати! Подумай, просто подумай!

Вопрос, а не утверждение. Выжидающий взгляд, а не решительное действие. Разве так себя ведёт человек, который собирается немедленно арестовать преступников? Нет, так поступает тот, кто чего-то ждёт. А чего может ждать от них скучающий стражник, которого сослали сюда за полную бесполезность в ответственных делах?

Только вот Слепырь никак не мог дать ему желаемого. Зато могла Талла. Она стянула с мизинца тонкое серебряное колечко. То была единственная ценность, которую по слабодушию не смогла снять и спрятать, самая простенькая, самая незаметная и такая любимая... Но сейчас было не жалко. Талла незаметно вложила колечко в ладонь бога. Тот быстро, но тщательно ощупал то, что попало ему в руки – привычка слепого – и неохотно протянул стражнику.

– Так будет честно, пожалуй… – вздохнул он. – Это его мамки кольцо, только оно и осталось от бедняжки. Да вы не стесняйтесь, берите. Пусть знает, до чего его дурь довела.

Стражник не стал ломаться даже для виду, сгрёб кольцо и пихнул в карман стёганой куртки. Наверняка сбагрит его за пару кружек пива, не оценив ни чистоту серебра, ни тонкий искусный узор, сделанный рукой лучшего дворцового ювелира. Талла проводила колечко тоскливым взглядом и закусила губу. Хорошо хоть ложь Слепыря позволила сделать это, не таясь. Какая прелестная была вещь! Сколько же ещё ей придётся отдать?..

– Ладно, идите уже, мне обход надо завершать, – стражник махнул им рукой, отпуская. Уходя, он насмешливо пробормотал себе под нос: – А то мы всё гадали, почему от этих богов так дерьмищем по утрам воняет. Надо же чего удумали…

Слепырь снова перевалил на неё часть своего веса, и они направились к воротам. Закрытым. И замок на них не казался таким же простецким, как на дверце клетки. Одна-то она без труда просочилась между прутьев, но Слепырь, даже отощавший до кости, уж точно там не пролезет. Идею обратиться за помощью к стражнику Талла не рассматривала – глупо надеяться, что и второй раз им повезёт.

И когда она, растерянная, стояла перед запертыми створками ворот, Слепырь вдруг легко коснулся пальцами замка, и внутри что-то обнадёживающе щёлкнуло. Талла с удивлением посмотрела на укутанную в плащ фигуру. Такую хилую и будто бы беспомощную. Она совсем забыла, что рядом с ней бог. Бог дорог и путей.

Глава 2

Талла первый раз оказалась в ночном Соланире. Вернее, второй, если считать сегодняшнюю же ночь и побег из дома, но она так отчаянно трусила, что не замечала ничего вокруг. Сейчас сердце тоже неистово билось о грудь, часто-часто вздымая рубаху под курткой, и всё же самое сложное было позади. Ей удалось украсть глаз и удалось украсть бога.

Пыльно-жёлтые стены приземистых домов казались золотыми в свете фонарей, улочки, днём запруженные людьми и повозками, приглашали к неспешной прогулке. И воздух! Воздух без привычной вони ослиного пота, неистребимой примеси песка, забивавшего нос и рот. Талла с наслаждением вздохнула, будто не Слепырь, а она провела века за решёткой в затхлом павильоне.

Раньше она не обращала внимания, что на каждом углу развевались флаги с символом Великого – сжатый кулак на фоне алого солнца. Теперь же отец будто бы укоризненно глядел на неё со всех сторон.

Она провела бога под низкой каменной аркой и вдалеке увидела огни дворца, его могучий купол, поддерживающий само небо. Дом. Как странно, должно быть, называть подобное место домом. К счастью, ей больше и не придётся.

Случайные встречные едва ли обращали внимание на двух таких же случайных путников. Все эти встречные были, конечно, мужчинами. Талла даже на секунду горделиво подумала, не единственная ли она женщина, которая видит ночной город. Вряд ли, конечно. И уж точно она не первая, ведь Соланиру тысячи лет, он видел времена, когда всё было иначе. Когда женщинам не приходилось смотреть на мир сквозь густую вуаль! Как же хорошо свободно дышать, видеть камни и лица, барельефы и ползущие по стенам цветы – просто так, а не через вечную дымку ткани. Даже простому нищему мальчишке, которым нарядилась Талла, эта восхитительная роскошь была дозволена. Но не женщинам. Даже не дочери самого Великого.

Думали ли об этом другие жительницы Соланира? Или считали обычным порядком, ведь о другом не слышали? Талла, наверное, тоже бы не думала, считая свою судьбу завидной. Жизнь холёной жемчужины в запертой шкатулке. Но мама рассказала ей, как бывает. Мама знала, и Талла теперь тоже – знала.

Смогут ли они что-то изменить?

Слепырь молча брёл рядом, его, казалось, совсем не интересовали ни покоящийся на холме бриллиант дворца, ни сама Талла. Он лишь жадно вглядывался в рассеянное сияние рассыпанных вдоль дорог фонарей. Талла боялась, что вытащить его одного из парка богов будет ужасно трудно, что придётся собрать в горсть все свои самые убедительные слова. Ещё бы, ведь богов и богинь там по меньшей мере с десяток, а она не пыталась освободить остальных. Но Слепырь даже не оглянулся на собратьев, заточённых в клетки, и теперь Талла гадала, почему. Спрашивать такое прямо сейчас было глупо, вдруг он слишком измождён, чтобы думать о чём-то другом, кроме свободы, а её вопрос заставит вспомнить про сородичей. Потом, всё потом, когда они доберутся до безопасного места.

При мысли о том, что скоро можно будет хотя бы ненадолго расслабиться и не озираться по сторонам каждую минуту, Талле захотелось бежать бегом. Но чуть ускорив шаг, она ощутила, что её спутник – скорее уж её ноша – не стал двигаться даже чуточку быстрее. Талла обречённо вздохнула. Ничего, пусть и медленно, но они доберутся до укрытия, дождутся её маму, и всё будет хорошо.

– Плохой путь.

Голос из-под капюшона прозвучал глухо, потусторонне. Талла едва не подскочила, будто её больно схватили за локоть.

– Что? – пролепетала она, поняв, что слова произнёс Слепырь.

– Тот путь, которым мы идём – плохой, – повторил он, прочистив горло.

Талла плотно сжала губы. Тёплая, звенящая голосами насекомых ночь вдруг стала неуютной, колкой и одинокой. Хотелось сказать богу что-то резкое, злое, что он висит на ней мешком, не испытывает благодарности за спасение, а потом ещё и недоволен тем, куда его ведут. Талла шмыгнула носом. И вообще, откуда Слепырь знает, куда они направляются?

– Почему? – спросила она вместо заготовленной тирады.

Как же сложно было заставить голос звучать спокойно! И всё же удалось – мама бы ей гордилась.

– Ни почему. Я просто знаю, вижу это.

– Ну и какой же тогда хороший? – как Талла ни старалась, вопрос показался ей самой возгласом обиженного ребёнка.

– Хорошего я не вижу, – Слепырь произнёс это так, будто в отсутствии благополучных вариантов не было ничего страшного. – Почему мы удаляемся от ворот? Разве не лучше сбежать из города, пока мою пропажу не обнаружили?

Как же сложно было не признать его правоту! Талла и сама бы с радостью оказалась сейчас за воротами с огромными золотыми щитами, чтобы бежать, бежать, бежать, как можно дальше от Соланира, стражи, влияния отца и преследования, которое немедленно начнётся после того, как обнаружится пропажа глаза. Но в укрытии Талла должна была дождаться маму, таков был их план. А даже если та и не придёт – ох, как не хотелось даже представлять такую возможность! – пересидеть в укрытии было правильным решением. Маминым решением, а мама рассуждала очень убедительно. Её доводы Талла немедленно и изложила Слепырю:

– Мы движемся слишком медленно и никак не успеем добраться до ворот раньше, чем Великий объявит нас в розыск и велит тщательно досматривать каждого, кто выходит из города. А даже если мы и опередим его указ, то далеко уйти всё равно не успеем, нас найдут. Там, куда я веду нас, можно прятаться очень долго. Переждать облавы и те первые дни, когда выезд будет закрыт. Понимаешь, Слепырь?

Произнеся слух оскорбительное прозвище, данное богу людьми, Талла поджала губы. Наверное, не стоило так… Знает ли он, как его нарекли? Слепырь ничем не выразил негодования или обиды. Неужели ему вообще безразлично?! И собственное имя, и задумка Таллы? Весь риск и их с мамой безумный план строились на том, что бог станет союзником, направляющим и ведущим. А ему всё равно. Даже в мелочи – всё равно.

– А ещё там мы должны встретиться с кое-кем – “мамой”, не сказала Талла. И без того сейчас она чувствовала себя малым ребёнком. – В общем, если тебе нечего предложить получше, тогда просто иди за мной и не надо всё портить.

А ведь он так помог там со стражником… Даже не просто помог – спас их обоих. Но после всего сказанного Талла никак не могла заставить себя извиниться, тем более Слепырь по-прежнему казался равнодушным, будто её излияния ничуточки его не задели. Ну и зачем тогда?

Внутри всё распирало от злости на бога, на себя, даже на маму за то, что она сейчас не рядом, что ей, Талле, приходится справляться со всем одной. И тут же – ядовитый укол стыда. Пока она тут идёт по улице, собираясь вот-вот укрыться в надёжном месте, мама остаётся в самом логове льва. Готовая, в случае чего, принять на себя весь его гнев. Талла на мгновение представила ярость отца и то, что он мог бы сделать, попадись дочь ему в руки после всего. Ей стало страшно. За себя, за маму...

– Пожалуйста, оправдай наши надежды… – одними губами промолвила она, искоса глянув на скрытое капюшоном лицо.

Улицы, по которым они шли, стали заметно уже, пропали дорожки, выделенные для пеших, дома шагнули друг к другу. Фонари стали попадаться реже и казались тусклыми, будто их давно не мыли. В голову сама по себе пробралась мысль: встреча со стражником тут вовсе не самое страшное, что может случиться. Раньше ей доводилось прогуливаться лишь по верхней части Соланира, сверкающей витринами чистеньких магазинов, пахнущей свежим хлебом и цветущими деревьями. Здесь же пахло опасностью. Даже вездесущих знамён и полотнищ тут почти не было, будто Великий стыдился отмечать своими знаками убожество. А ведь они даже не добрались до нищенских кварталов и Крысятника. К счастью, туда их путь и не лежал.

Талла не сразу заметила грубую вывеску самой простой питейной. Если ей и показался странным такой выбор маскировки, то совсем ненадолго. Куда ещё в любое время дня и ночи могут заходить самые разные личности и не вызывать подозрений? Как только мама – военный трофей и супруга Великого, благородная и утончённая – вышла на этих людей? На тех, кто за деньги укрывает воров, убийц и… беглецов. Что самое главное – не задавая вопросов.

За высоким забором прятался небольшой, но крепкий каменный дом, больше напоминавший миниатюрный форт, а не питейное заведение. Сходство усиливали манекены для обучения фехтованию, рядком расположившиеся за небольшой конюшней. Таллу кольнуло разочарование: она-то представляла себе нечто более внушительное, просторное. Что-то… Дура! Может, нужно было здесь дворец отстроить?

Обитые железом двери на мощных петлях казались совсем уж избыточными для обычной дешёвой питейной. Плохой или нет, но это был их единственный путь сейчас. Талла смело вошла внутрь, бегло огляделась. Зал – совсем маленький, будто посетителей здесь не особо и ждали. Только один – усталый и старый – полудремал над кружкой. Вряд ли он притворялся, но Талла всё же постаралась обогнуть его стол, пробираясь к стойке.

– Мне сказали отдать это вам, – негромко произнесла она, доставая из-за пазухи знак.

Мама дала его в последнюю минуту перед прощанием – кружок, связанный из разноцветных ниток хитрым узором. Талла рукодельничала с детства, как любая девушка из хорошей семьи, но, даже в точности запомнив рисунок, не была уверена, что смогла бы повторить его.

Талла положила кружочек на уляпанную пятнами засохшего пива столешницу и подняла глаза на мужчину по ту сторону стойки. Для столь позднего времени и отсутствия посетителей он выглядел очень уж собранным и бодрым. При малейших движениях рубаха так натягивалась на его широких плечах, что казалось, он способен переломить стол, точно плитку шоколада. Лицо здоровяка было таким, что хотелось побыстрей отвести от него глаза – неприятный пристальный взгляд, изломанная линия носа, губы такие тонкие, словно на коже просто сделали прорезь для рта. На щеках белели кривые длинные шрамы, какие могли бы оставить ногти отчаянно вырывающейся жертвы.

К кому они со Слепырём попали? К деловым людям или головорезам? “Плохой путь”.

Но уйти сейчас было самым глупым, что только можно придумать. Наверняка вот-вот вся стража Соланира будет рыскать по улицам в поисках пропавшего глаза и пропавшего бога. Талла даже не сомневалась, что исчезновение второго заметят тотчас же после первого.

– Проходите через заднюю дверь, там вас встретят, – велел им здоровяк, и Талла охотно послушалась.

Их действительно встретили – женщина, слишком уж крепкая для простой служанки – и повели через хорошо спрятанную дверь вниз по лестнице. Подвал. С низко нависающим потолком, тусклым светом и стоячим воздухом. И здесь придётся жить несколько дней! Талла выдохнула, пытаясь вытолкнуть вместе с воздухом разочарование. Конечно, а чего она хотела? Дом был не настолько большим, чтобы в нём нашлось место под комнаты для особых гостей, да и так проще было позаботиться об их сохранности, разве нет?

И всё же какое-то смутное тревожное чувство угнездилось внутри и никак не хотело убраться прочь. Даже когда Талла увидела, что по устройству “подвал” скорее напоминал добротную гостиницу, даже когда они со Слепырём оказались в относительно просторной комнате, и их оставили одних.

Ей послышалось, что вдалеке тяжело закрылась дверь, и лязгнул засов. Но, наверняка, только послышалось.

Скорее бы пришла мама...

Глава 3

Раньше, теперь уже в прошлой жизни, когда ей доводилось путешествовать с мамой и отцом, первым делом на новом месте был разбор вещей. Служанки старательно вынимали из дорожных сумок длинные шёлковые юбки, пышные блузы с высоким воротом и длинными рукавами, целый ворох головных платков, перчаток и вуалей… Всё это укладывали в ящики шкафов и комодов; украшения, бесчисленные бутылочки с духами и гребни расставляли перед зеркалом. Сама Талла следила, чтобы каждый предмет занял положенное место, поправляла невидимые складки на самых любимых платьях.

Сейчас она с удивлением обнаружила, что размещение в отведённой им комнате не требует совершенно никаких действий. Разве что бросить сумку на кровать и усесться за ней следом. У неё, конечно же, была чистая смена штанов и рубахи, но Талла предпочла бы не расставаться с ними – быстро закинуть сумку на плечо куда проще, чем собирать небогатые пожитки по всем шкафам.

Комната показалась бы большой для одного. Но их было двое, к тому же второй – может и бог, но всё же мужчина. На короткое мгновение Талла почувствовала себя неуютно, но решила, что Слепырь проявлял к ней слишком мало интереса, чтобы лишить необходимого уединения. К тому же, в комнате быстро обнаружились плотные шторы, которыми, при желании, можно отгородить себе добрую половину.

Мама с младенчества приучала её не привыкать к роскоши. Но совсем не испытывать удовольствия от прикосновений дорогого шёлка, от тающих во рту пирожных и благоухающей розами воды для умывания Талла никак не могла, хотя честно старалась. Может, теперь у неё появится шанс доказать себе, что она способна обходиться малым? Комната была напрочь лишена любых излишества.

Особенно Талле не нравилось отсутствие окон, и она заметила, что Слепырь, сняв капюшон, тоже безуспешно шарит взглядом по сплошным стенам. Его глаз больше не казался таким чужеродным, страшно выпирающим. Похоже, что за время их прогулки по улицам он прижился и стал выглядеть обычным человеческим… Талла осеклась. Да, лицо Слепыря и правда не казалось каким-то особенным. Тощее настолько, что слишком остро проступали скулы и подбородок, старчески высушенное и измождённое, но всё равно обычное. Бог мог бы легко затеряться в толпе. Разве что пустующая глазница делала его приметным. Талле очень захотелось убрать её под повязку.

Чтобы скрыть нежелание глядеть на Слепыря, она рассеянно обошла комнату, будто никак не могла решить, которую из кроватей выбрать для себя. Одна не отличалась от другой ни размером, ни чистотой простыней, ни расположением. Когда она, наконец, остановилась возле той, что была дальше от двери, Слепырь тяжело осел на вторую.

– Кто ты? – вдруг спросил он, глянув на неё единственным глазом с тёмно-зелёной радужкой.

– Талла…

Почему-то такой простой вопрос заставил её мысли бешено закружиться, не давая выловить хоть одну дельную. И правда: кто она? Кто она теперь? Просто Талла. Да.

– Так ты девушка? – То ли вопрос, то ли утверждение. По его спокойному невыразительному тону Талла не смогла понять, разочарован он или удивлён. – Зачем ты меня освободила?

Она потёрла запястье, посмотрела в лицо Слепырю, стараясь не избегать взгляда одинокого глаза. Вот он, тот самый главный момент. Момент, который либо укрепит её в правильности решения, либо сделает все жертвы бесполезными. Как же сложно оказалось передать в нескольких словах все те долгие вечера, когда они тихо переговаривались с мамой, всю ту неправильность, терзавшую обеих, все те надежды и планы…

– Я ищу новый путь, – сказала она наконец. Так тихо, что боялась, Слепырь не услышит и попросит повторить. Он не попросил. Тогда Талла продолжила. – После того, что с вами… с вами сделали, люди изменились. Мужчины – особенно. Будто всегда нужен кто-то, кто будет выше, главнее. Кто сможет распоряжаться другими. И теперь они распоряжаются нами, женщинами. Мою мать забрали из далёкой страны, как трофей, насильно сделали женой. Я, да и все остальные здесь – просто собственность. Не можем и шага сделать без дозволения и сопровождения мужчины, обязаны прятать лица! Мама говорит, что раньше было иначе, что сейчас – неправильно. А ты… Ты тот, кто повелевает дорогами и судьбами, кто может увидеть, как сделать будущее лучше.

Талла выпалила всё на одном дыхании, и силы будто разом её покинули. Ещё вчера казалось, что нужно только украсть глаз и спасти бога, а дальше всё потечёт и закружится само. А теперь она вдруг осознала, что самое трудное ещё даже не началось.

– Значит, это было не спасение? Ты вытащила меня из клетки, чтобы заставить себе помогать? И с чего ты решила, что сможешь это сделать?

– Я… Нет! Не заставить – просить! Не только с женщинами, но и с богами поступают несправедливо. Мама сказала, что мы можем создать хорошее будущее для всех.

А она не могла ошибаться, Талла верила ей больше, чем себе. Мама всегда говорила так мягко и уверенно, что слова проникали в самую душу, срастаясь с ней.

– Почему же тогда освободила лишь меня, оставив остальных? – в его голосе Талла уловила издевательские нотки.

Ещё бы, он спросил то, что должна была спрашивать у него она! Ну и ладно, у неё было достаточно времени, чтобы подготовить достойный ответ.

– Потому что тогда бы вас всех засунули обратно. А если бы и нет, если бы они смогли сбежать, вернуть силы, то неужели нас ждало бы хорошее будущее? Толпа разгневанных, ненавидящих всё богов. Ты сам это знаешь, Слепырь, ведь так? Иначе требовал бы их свободы, пока мы ещё были в парке.

Снова прозвище неприятно кольнуло язык. Нет, уж лучше совсем никак его не называть!

– Знаю, – ответил Слепырь и надолго замолчал.

Талла не стала его тормошить – разговор и без того вывел её из хрупкого равновесия, которое она так тщательно выстраивала внутри. Не одному Слепырю пришлось оставить кого-то. Талла ещё чувствовала на пальцах скользящий шёлк материнской блузы, который так истово сжимала, обнимая на прощание. Так не хотела отпускать. Но кто-то должен был остаться, чтобы второй мог уйти. Мама решила, что останется она и сделает всё, чтобы направить отца по ложному следу. И всё же обещала прийти. Или хотя бы сделать всё, чтобы прийти, поэтому Талла ждала.

Кровать под ней вдруг показалась невыносимо мягкой и притягательной. После всего пережитого этой ночью она не думала, что сможет уснуть, хотя тело настойчиво требовало отдыха. А теперь казалось, что достаточно просто опустить голову на подушку.

Талла неохотно поднялась, чтобы отгородиться шторой, но на мгновение задержалась, вопросительно глянув на Слепыря. Быть может, спать им здесь следовало по очереди, а он уж точно куда больше нуждался в хорошем отдыхе.

– Мне не требуется сон, – отмахнулся бог, – и не бойся, я ничего не сделаю тебе, пока ты спишь.

Такая мысль даже не приходила Талле в голову, а теперь пришла, и его слова не казались успокоением. С другой стороны, сейчас её жизнь зависит лишь от решения Слепыря, доверия к нему, если он не готов помогать – пусть лучше сразу убьёт.

– Что мне действительно нужно, – продолжал между тем он, – так это выйти под солнце, я слишком давно его не видел. Ты вытащила меня из одной темноты, чтобы посадить в другую.

– Я... Я не…

Полоснувшая грудь обида мешала набрать воздуха и ответить. Обволакивающий её сон, готовый мягко принять и убаюкать, рассыпался, и она резче, чем следовало, задёрнула штору. Плюхнулась на кровать, не раздеваясь, стиснула руками подушку. Там, где Талла прижалась к ней уголком глаза, осталось маленькое сырое пятно. Такую бесконтрольную вспышку чувств мама точно бы не одобрила… Но где ей, Талле, взять всю ту выдержку, ту силу, знакомую с самого детства? Она всхлипнула тихо-тихо. И хотя казалось, что теперь её не заставит уснуть даже ведро маминого мятного чая с молоком, уже на третьей отчаянной, полной обиды мысли, она спала.

Её разбудил настойчивый стук. Талла едва успела сесть в постели, когда дверь без разрешения открылась. Она выглянула из-за шторы и увидела вчерашнюю крепкую женщину с подносом, нагруженным тарелками. А ещё заметила, что Слепырь не успел накинуть на голову капюшон, и женщина хищно уставилась на пустующую глазницу. Она напоминала воровку, которой в руки свалился ключ от сокровищницы.

Талла никогда раньше не встречала таких женщин. По всему выходило, что она здесь выполняет роль служанки, но вела себя так, будто была любимым хозяйским котом, никогда не знавшим тапка.

– Значит, это из-за вас город похож на кастрюлю с убегающим молоком? Мальчишка и одноглазый старик… – женщина ухмыльнулась и как-то по-новому, оценивающе оглядела гостей.

Талла мимолётно удивилась, что ищут “мальчишку”. Неужели по показаниям отпустившего их стража из парка? А отец… Разве не велел отец отыскать мерзавку-дочь? Женщина между тем продолжала:

– Что же вы такого натворили? Все выезды перекрыли, каждый закуток осматривают…

Видимо заметив, как напряглась при её словах Талла, она добавила:

– Но не переживайте, сюда не сунутся.

Именно на это они и рассчитывали, потому мама и нашла их. Опасные, как обоюдоострый клинок без рукояти, люди, с которыми лучше не иметь дел, но в их логово не заглядывает даже стража. То ли слишком боятся, то ли получают достаточное вознаграждение, чтобы закрывать глаза на их существование. Об их верности собственному слову ходят легенды. Их защита стоит баснословно дорого, но тебя не тронут, пока не умрёт последний из защитников. Талла только гадала, со сколькими мамиными драгоценностями пришлось расстаться, чтобы сейчас она могла находиться здесь.

– Можете не отвечать, – женщина сверкнула волчьей улыбкой и выложила завтрак на низкий круглый столик, – нам не нужны ваши тайны. Только деньги.

Талла осмелилась подойти к еде только после того, как женщина ушла и закрыла за собой дверь. В двух мисках оказались яйца, запечённые с овощами и зеленью, рядом лежали лепёшки – судя по виду полежавшие, но ещё достаточно мягкие, тёплый кофе. Талла выжидающе посмотрела на Слепыря, но тот продолжал полулежать на своей кровати.

– Ешь, мне это не нужно.

– В меня не влезут обе тарелки, а если одна останется нетронутой, мы будем выглядеть странно, – ответила Талла, принимаясь за яичницу. Та была и вполовину не так вкусна, как еда во дворце, но готовивший её явно приложил некоторое старание.

– Будто мы без того не выглядим странно, – Слепырь приподнялся, опустил локти на колени и так внимательно посмотрел на Таллу, что она проглотила плохо пережёванный кусок. – Я подумал над твоими словами. То, чего ты хочешь, вряд ли возможно. Тебе нужно, чтобы я увидел, как сделать лучше, а я не вижу.

– Но…

Талла не ожидала такого разговора сейчас. И ещё меньше ждала, что бог откажет ей вот так. Не потому, что презирает людей и не хочет им счастья, и даже не потому, что теперь свободен и не желает утруждать себя помощью.

– Но ведь я вернула тебе глаз. Это тот самый, я знаю! Он хранился в семье Великого веками, пока я не…

– Это мой глаз, – подтвердил Слепырь, – не в том дело. Мне не нравится говорить тебе… Когда-то раскрытие подобных знаний засадило богов в клетки, но я вижу, что сейчас могу сказать, и это не приведёт к плохому. Этот глаз видит дурное, худшие проявления. Паутину под потолком и мазок засохшей крови в углу этой комнаты, твой слишком длинный подбородок, лошадиные зубы…

Он сказал что-то ещё, но Талла не услышала. Ей захотелось немедленно броситься, отыскать зеркало, убедиться, что она не так уродлива, как он только что описал всего в двух штрихах. Она, конечно, не была столь же немыслимо прекрасна, как мама, и всё то, о чём сказал Слепырь, в какой-то мере являлось правдой, но… Он будто умножил стократно её небольшие недостатки, нарисовав чудовище. А ведь Талла всегда считала, что хотя бы привлекательной себя назвать может без преувеличения.

Слепырь либо не заметил её смятения, либо ему было плевать, он просто продолжал говорить:

– Этот глаз знает, когда действие приведёт к худшему, но ведь ты не этого желаешь?

“Плохой путь”... – невольно вспомнилось ей.

– Но, – Талла постаралась взять себя в руки и не ощупывать вспыхнувшее лицо, – разве нельзя делать наоборот, чтобы получилось так, как нужно нам?

– Так оно не работает. “Не плохо” ещё не означает хорошо. Мне нужен второй глаз, светлый.

Где он находится, Талла знала, но знание несло больше разочарования, чем радости. Амстрен был далеко, настолько, что даже с хорошими лошадьми и опытным сопровождением путь в город занял бы около месяца. И уж конечно, глаз охранялся ничуть не хуже, чем тот, что хранился у её отца. Вряд ли кто-то другой, кроме жены и дочери Великого, смог бы его выкрасть. Ладно, сейчас всё равно рано об этом думать, главное, что Слепырь, судя по всему, согласился, так ведь? Поэтому она просто ответила:

– Достать его будет тяжело.

Как же сложно оказалось сосредоточиться на их нынешнем положении, а не планировать совсем уж непонятное будущее. Но Талла изо всех сил пыталась. А ещё с языка рвался вопрос: “Неужели, неужели ты видишь меня такой уродливой?” Его она, конечно, не задала.