Бог был тут всегда

Глава 1

Сухая смесь ложится на поверхность воды, собирается в хлопья и медленно идет ко дну.

«Боевики захватили Алеппо и требуют немедленной капитуляции президента Башара Асада», — неслось с телеэкрана на арабском. Мать никогда не выключала телевизор, но Малик его не смотрел. Наполеон — рыбка, которую так прозвал Малик — неохотно махала плавниками, всплывая между импровизированной аркой с колоннами в греческом стиле и кружкой, забытой тут еще в детстве. Малик покрошил весь кубик и встряхнул остатки. Наполеон оживился, приближаясь к пище; для него каждый прием пищи был манной небесной, чудом, к которому он не привыкал. «Почему человек так быстро привыкает к чуду? Ведь за каждым хлебом, полученным человеком, тоже скрывается Бог», — думал Малик.

С кухни доносился шум и запах жареных баклажанов. Их любил отец. Но Малик не жаловался: первая неделя на гражданке после армии, и все казалось особенно вкусным... Звон ложки о тарелку. «Малик, иди есть, я накладываю!» Окно кухни отразилось в стекле аквариума, и Малик следил за Наполеоном уже сквозь это отражение, словно рыбка находилась по ту сторону. «Малик!» — позвала мать снова. «Иду».

Комната была обвешана фото легендарных бойцов. Здесь всегда было тускло. Он собирал рюкзак в университет. Приоткрылась дверь: «Малик, я пошла, завтрак на столе, не забудь шапку».

Малик взял своей широкой, худой ладонью с длинными пальцами серую майку и надел ее одним махом, согнув длинные рычаги-руки в локтях. В зеркалах на дверях шкафа отражалось его худое, но жилистое тело, покрытое мощными мышцами, словно корнями, идущими сверху вниз до самых пяток.

На завтрак — баклажаны со сметаной. Ничего с детства не изменилось: та же каша, то же окно, и двор тот же. Он снял рюкзак с подоконника — за ним скрывалось фото отца, героя второй Чеченской кампании.

Лифт вызывался прожженной кнопкой. Лестничная площадка в старой хрущевке пахла по-старому, точно так же, как изо рта Геннадия Евгеньевича, преподавателя математики. «Гингивит, это все бактерии», — надо было чистить зубы чаще. В хрущевке тоже редко убирались, люди тут были теми же бактериями; на нижних этажах и вовсе пахло мочой. Выходя из подъезда, Малик увидел старую футбольную площадку с асфальтовым покрытием и разорванной сеткой ограждения. Здесь он впервые получил по лицу и не сумел ответить — позор, который, быть может, видела и мама. Это была самая большая загадка в его жизни: видела ли мать его первое унижение? Почему она не отхлестала его и не отправила дать сдачи? А может, заметила, но ничего не сказала?

Чуть выше, сквозь клетки проволочного заграждения на высотке, красовалась неровная надпись: «Победа или рай». Она появилась недавно и возбудила нейронные связи Малика. В обычной карте его нейронного маршрута возник этот знак. Он будто был предназначен ему, и было неловко его игнорировать. Словно встречающий в аэропорту держит табличку с его именем, а он проходит мимо. Эта надпись занимала все его мысли последнюю неделю. Узкая дорожка с тонкими бордюрами вела мимо футбольного поля с кривыми столбиками ограждения парковки. У торца дома стоял мужчина. Старомодные темно-коричневые брюки, тапки на босу ногу, такая же старая белая рубашка в клетку. Курил, сложив руки на груди. Малик иногда трепал его, соседа по подъезду Михаила. Каждый раз тот улыбался, а на приветствие кивал головой. Улыбался, будто восхищался им, словно видел в нем то, что было скрыто от него самого. Он был из тех, кто целый день играл в нарды в дворовой беседке и ни разу не проигрывал. Жена сердито звала его на обед, но не выгоняла из дома.

«Сапоги — лицо солдата», — говорил командир роты. Потому туфли всегда были чистыми. Малик старался перенять все детали совершенства: короткая стрижка, бритое лицо, простая одежда и хороший запах. Сила — в простоте, а красота — в минимуме деталей. До автобусной остановки еще метров триста по узким дорогам между зданиями, застроенными впритык. Район уже называли Шанхаем. За год, что Малик был в армии, тут многое поменялось. Будто улетел на год за пределы галактики, где время идет медленнее, и вернулся никому уже не известным.

Сентябрьское солнце пекло, будто в последний раз. То-то и понятно: ему уже полгода не появляться на людях. Последние жаркие объятия. Почему-то вспомнил свои проводы — тогда напился в первый и последний раз. До сих пор, как вспомнит, так рвотный рефлекс подкатывает к горлу. Он сглотнул, сбивая тошноту.

«Извините, а какая маршрутка до Ленина едет?» — спросил он у женщины. «Тридцать седьмая. Она сейчас на втором круге, ждать придется минут пятнадцать». Он уже опаздывал; решил пробежаться до универа. На нем была весенняя кофта цвета хаки, начищенные ботинки, рюкзак наперевес через плечо. Бежал вдоль рифленого забора, спустился по знакомым лестницам и оказался на площади, откуда до универа было пару километров. Не хотел опоздать. Бежал незаметно для других: его ровная спина даже во время бега, выглаженные брюки и квадратные, будто отбитые на кубе, ботинки сливали его с окружающей средой, с линиями городских зданий, столбами и бордюрами. Люди его не замечали. Они стали слишком выраженными, больше не часть общественных пространств — они индивидуумы.

Уже виднелись двери универа, большие, как в замке Баальбека. «Интересно, почему их сделали такими большими? Ведь таких людей нет, не бывало и не было никогда. По крайней мере, доказательств нет. Это все жрецы придумали, дабы убедить людей, что в их храм заходят сами боги, могучие и грозные. Почему-то питались они все деньгами и мясом...» В животе стало пусто от беготни. «Пожалуйста, не закрывайте!» — сказал почти писком. Двери закрылись прямо перед носом. «Ну что, год в армии отслужил, а дверей открытых больше не стало».

«Малик!» — знакомый голос. Обернулся — за колонной справа стоял парень; половина лица была скрыта скульптурой льва. «Эй, Малик!» — «Я тут», — помахал рукой. Малик поправил рюкзак на плече и спустился по лестнице. Это был его однокурсник Саид. Одной рукой он упирался на трость, подвернутые до щиколоток джинсы и широкая борода без усов придавали ему зрелый вид, хоть он был на год младше. Еще год назад, когда Малик взял академический и уехал в армию, Саид был маменькиным сыночком, за которого мать сдавала сессию. Саид расплылся в улыбке на последних шагах Малика и обнял того, как только тот протянул руку. Передал трость в левую руку. «Ну как ты, брат!» — сказал Саид, еще больше расплываясь в улыбке. Его радость была настолько искренней, что Малику стало не по себе. «Все хорошо!» «Как это хорошо?!» — с радостным удивлением ответил Саид и добавил: «Хвала Аллаху! "Все хорошо" — ты, наверное, это имел в виду?» И, не дожидаясь ответа, пригласил его в столовую.

Беседа по пути с Саидом для Малика была всего лишь фоном. Он наблюдал за ним и не узнавал. Его буквально «перепрошили» — как выяснится чуть позже, этот модный год назад термин тоже уже все забыли. Агрессивный сигнал сзади — автомобиль проехал мимо, чуть не задев. Саид начал браниться в ответ. Машина остановилась на миг и продолжила путь под благородную брань Саида. Малик был впечатлен его самообладанием: лицо обычно выдает человека в такой ситуации, но Саид был тверд.

В столовой он утвердился в мысли о перемене Саида: будто тот недавно посетил ярмарку и, кидая дротики, выиграл мужество, а бонусом получил мудрость. Одет он тоже был прилично, раньше одежду без спроса матери не покупал.

Играла знакомая мелодия. Малик достал свой старый, уже потрепанный мобильник Nokia. С небольшим усилием большого пальца нажал на кнопку «принять», извинился перед Саидом и ответил.

«Я ей сказала, мне ваши китайские палетки не нужны, за такие деньги я могу пойти в пассаж и оригиналы купить». «Это тот магазин у старой школы, рядом с синагогой?» «Да, там еще продавщица с ретро-маникюром и укладкой из 90-х». «Все, поняла. Они и мне пытались впарить непонятно что». Общались две девчонки за соседним столом. Еще год назад у них не было столько тем для разговора, а сегодня все говорили без умолку. Кругом только и говорили об одежде, машинах, музыке.

Малик предпочел пройтись до дома пешком. Странные все люди стали.

Открыл дверь. В конце тусклого коридора — небольшой зал с диваном и столом прямо у входа. «Почему мать разместила его так неудобно?» На столе всегда стояла маленькая ваза с яблоками. Малик не любил яблоки и никогда их не ел. Из кухни доносился шум — мать готовила ужин. Сейчас она появится в зале у аквариума, удостоверится, что это сын. Сара вышла в фартуке с засученными рукавами: «Ужин будет готов через десять минут. Картошка с сыром». Малик посолил картошку. «Гамида отпустили», — сказала Сара. «Должен был через пару месяцев, но говорят, болеет и неделю не протянет. Ты воздержись, не ходи к нему, вдруг это передается», — закончила она, надеясь на согласие. Малик скрыл удивление и проглотил его вместе с едой. Эту ночь он плохо спал.

Звонок в квартиру. Открылась дверь, на пороге появилась женщина с полотенцем для мытья посуды. «О, Малик, какими судьбами?» — сказала она, зная, что дело в сыне. «Я слышал, Гамида отпустили». «Ааа… да.. он.. сейчас, подожди», — попыталась закрыть дверь. «Ой, извини, заходи». Марьям тяжелыми шагами дошла до комнаты сына, что-то ему сказала. «Оо, Малик», — донесся усталый от болезни голос Гамида. Их дом был такой же планировки, только скуднее обставлен, но главное — не было дурацкого дивана со столом и вазой с яблоками. Слышались звуки бутылок, телевизионной передачи. Марьям вышла, подозвала Малика, указала ему на стул у порога внутри комнаты. «Так безопаснее», — сказала ему на ухо.

Кровать, на которой лежал Гамид, стояла у окна, а телевизор — у входа в комнату, в точности наоборот, чем у них. Дерево загораживало окно, и потому тут было тускло. Малик делил внимание Гамида с телевизором. «Лет сто не смотрел телик», — Гамид прервал молчание. Казалось, сделал он это только для того, чтобы хоть словами наполнить пустую комнату. «Как ты, Малик?» — спросил Гамид, не отводя глаз со старого телевизора. «Все хорошо». Малик был доволен собой, потому что держался перед ним лучше, чем ожидал. «Ты один из немногих, кто пришел проведать меня. Теперь, как видно, я прокаженный». Он поставил ногу на ногу под одеялом, далось это ему с трудом; видно, ноги тоже были костлявые, как и лицо с выраженными скулами. «У кого ни спроси, все Господа хвалят, а ты ответил по-старому». «Да, и телек сейчас по-другому зовется — "зомбоящик"». «Что за "зомбо"...?» «Это полумертвецы, вернее, мертвецы, которые хотят смерти живым». «Ааа, я и это пропустил». «Я и сам в армии был, вернулся недавно. Даже за год все поменялось...» «Да, а меня побольше не было — семь лет». Он кивнул рукой Малику: посмотри, мать рядом? Малик взглянул на кухню; Марьям спала сидя — он ответил Гамиду утвердительно. Тот достал сигарету лежа, рукой приоткрыл окно и закурил. «Удивительно, оказывается, можно чувствовать себя прекрасно за неделю до своей смерти». «Получается, я тоже зомби, полумертвец», — ухмыльнулся. «Мне Зизу рассказывал про тебя». Малик удивился. «Зайнутдин?» — «Сразу как ты в армию уехал. Он на твоих проводах был, рассказывал, как напились». — «Как он там, наверно, скучно ему?» «Вовсе нет. Он там в религию ударился, бороду отпустил, всех поучает. Даже меня». Начал хихикать, смех усилился. Малик заметил, что его правая нижняя губа была опущена и не работала. Вкупе с мешками под глазами и поредевшим зубным рядом с густым желто-коричневым налетом Гамид выглядел действительно как рецидивист-уголовник. «Представляешь? Меня? Говорит, что Господь милосерден. Как это Бог может быть милосердным к таким, как я?!» — перестал хихикать, приподнялся и указал рукой, в которой была сигарета, на свою худую обнаженную грудь. Глаза сияли. Лег обратно. «Что это за бог такой, мягкий? Бог должен быть суров с такими, как я! Я иногда чувствую, что меня ждет в аду. Во сне я вижу бескрайние болотистые пространства, мне бывает очень плохо. Однажды захотелось раскаяться во сне, но началась песчаная буря». Небольшая пауза. «Стоило мне попасть в тюрьму, как Бог явил себя всему миру. Теперь он везде. Нечего тебе здесь делать, Малик. Не приходи больше и всем передай, чтоб ни шагу ко мне. Я и не пущу», — сказал Гамид, вновь уставившись в телик. Уходящему Малику вслед досталась просьба купить ему пачку сигарет. С Марьям он не попрощался, так как она спала.

Сигареты достать оказалось нелегко. В ближайших магазинах их не было. Бородатые продавцы, а иногда и в черных платках, агрессивно намекали, что теперь они не торгуют этим грязным зельем. Пришлось спуститься в киоск вдоль канала к дяде Рамазану — у него точно они были. На обратном пути у подъезда Гамида стояла скорая и участковый, рядом рыдающая Марьям. Он не стал докучать им и подождал, пока все разойдутся.

В нем росли противоречивые чувства: с одной стороны, объект его многолетнего самоедства скончался без его участия, и теперь он свободен от осуждающего взгляда; а с другой — неоплаченная обида, которую уже не удастся разрешить. Малик готовился к великому противостоянию с подсознанием, ломке, способной переломить душу. Алгоритм его сознания зависнет на принятии решения, оставив его в подвешенном состоянии. Дома он уставился в окно из кухни, из которого была видна злосчастная площадка: может, мать не видела, а может, видела, но сделала вид, что ничего не было. Зачем вообще хранить память об этом, если случай навсегда схоронился вместе с Гамидом? Малик собрался и ушел на тренировку. Снова лифт и запах неизменности жизни; он помнил этот запах еще с детства. Опять эта площадка. Единственное изменение в окружающем мире — эта надпись. Бога стало много. Он буквально ворвался в мир, который до этого был не слишком религиозным. О нем говорили по телевизору, в газетах, по радио. Даже Гамид говорил о нем. Лишь две силы существуют в мире: движение в область низкого давления и притяжение к области высокого напряжения. Конкурентов у Бога не было. Все общество приобрело абсолютный отрицательный заряд и двинулось в сторону положительной божественной силы.

Малик в автобусе. Тут все по-старому: поколение, ругающее молодежь, и читающие газеты. О Боге охотнее говорили молодые. Автобус — тот же аквариум, но тут удобнее тем, что отсюда можно было наблюдать в окно самому.

Узкий, шатающийся железный мост через водоканал с уже ржавыми перилами, точь-в-точь как в подъезде. Слева, на уровне головы, сопровождали две параллельные трубы отопления с отодранной изоляцией, из-под которой торчала стекловата. Дорога к спортшколе тоже не изменилась. Она занимала особое место в его взрослении. Впервые мать привела его в спортшколу через эту «кроличью нору». Больше всего Малик боялся мышей, и любая стрессовая ситуация сжимала его душу и разум, будто он оказывался в норе. Впрочем, путь в «нору» безопасным не назовешь, он вселял ужас каждый раз: с моста нужно было спускаться по узкой лестнице. «Негодяи-строители, сэкономили на материале и продали», — говорила мама, которая провожала его до спортшколы каждый вечер после работы. Останавливалась она у киоска за углом и, поправив прическу, отпускала Малика, чтобы никто из сверстников не сказал, что пришел он сюда с мамой.

Открыл скрипучую калитку на территорию спортшколы. Вместе с ним зашел мальчик лет восьми. Судя по рюкзаку, закинутому за плечи, и опрятному виду — это был новичок. Он поравнялся с Маликом; видно было, что нервничает, но пытается держаться. Ближе к двери мальчик ускорил шаг, резво поднялся по трем ступенькам и дернул ручку двери, хотел открыть ее Малику и уважить старшего, тем самым заслужить одобрение. Но все пошло не так: резиденты знали прикол с ручкой — надо было тянуть ее под углом, чтоб она не выскакивала. Но мальчик об этом не знал. В досаде пытался все исправить, но бывалые сверстники быстро учуяли «неопытную кровь» и подошли спросить за ручку. «Ты че, дверь ломаешь, пацан?» — крикнул главарь мини-банды спортсменов, дожидающихся своей смены на улице, пока взрослые освободят зал. За главарем к непутевому пацану двинулись остальные, в несобранной одежде и небрежно накинутыми рюкзаками наперевес через плечо. Пацан обернулся на них и замер с ручкой в руке. Он стоял в ожидании непредвиденного суда, словно Баз Лайтер в коробке из «Истории игрушек». Самообладание таяло на его пухлых щеках, как мороженое под солнцем: вроде твердое, а через секунду мягкое. «Я не нарочно», — почти по слогам ответил мальчик приближающимся сверстникам, которые больше походили на волчью стаю с паршивым вожаком. Старший из них, худощавый и высокий, с хорошим мышечным каркасом (который определялся только по натянутым, словно тросы, мышцам шеи, торчащей из воротника широкой спортивки), встал перед мальчиком и уперся в него лбом: «Ты че тут беспределишь, пацан?!» «Я только хотел открыть дверь и…» — тут вожак стаи ударил мальчика под дых, отчего тот упал и начал корчиться. Малик зашел в круг, чтобы разнять, но не успел: мальчик поднялся и начал махать кулаками в истерике и слезах, но получил удар уже по лицу и упал на живот. Не найдя в себе смелости подняться и продолжить бой, убежал, похоронив возможность возвратиться под унизительные крики вслед: «Иди домой к мамочке, пусть она тебя обнимет!»

Сегодня был первый день тренировок после армии. Неловкое чувство — зал был полон. Он узнал только своего друга Артура, бинтующего кисти на другом конце. По пути к нему через весь зал он не узнал никого, но по телосложениям было видно, что они новички. «Раньше тут совсем не было случайных пассажиров», — подумал Малик. В зале все было по-прежнему, пахло так же и скрипело так же. Достояние советских времен. Лишь появились новые росписи на стенах вместо старых: там, где была потрепанная временем роспись мальчика и девочки с надписью «Быстрее! Выше! Сильнее!», сейчас красовалась новая фраза: «Кто сквернословит — тот не из нас!» Снизу подпись: «Хадис». «Наверно, новый тренер», — сказал себе Малик. Таких росписей по всему залу было полно: «Сильный мусульманин для Аллаха милее слабого!». Единственную роспись, которую они не стерли, была выше всех и располагалась над баскетбольным кольцом: «О спорт, ты — мир!» «Малик, ты вернулся!» — крикнул Артур в радостной неожиданности и обнял его. На нем была все та же футболка, что и год назад; он был в ней и на выпускном, и на его проводах в армию. Артур тоже был прежним; единственное изменение на его лице — небольшая бородка. «Давайте собираемся на намаз! Быстрее сделаем намаз и начнем тренировку!» — прервал их беседу тренер. «Пошли», — сказал Артур. «Куда?» — ответил Малик. «Как же, молиться пора!» «Но я не умею». «Как это… Ладно, подожди, скоро вернусь». Малик сел на скамейку и начал наблюдать за совершением коллективного намаза. Это было завораживающе: десятки мужчин падали ниц перед скрытым величием, перед своим происхождением. Он видел и раньше, как молится бабушка, но это было другое. В ряду молящихся был и вожак стаи, который недавно жестоко избил мальчика. Его присутствие смутило Малика. То ли он не должен быть с Богом, то ли Бог с ним? Этот вожак испортил все впечатление от общей молитвы. Природа не терпит пустоты: пустоту ушедшей идеи социализма наполнила другая, дерзкая и пока ему неизвестная. Лозунги, еще вчера громко звучащие в этом зале, сменились бесшумной молитвой.

Снова автобус; снова место у окна; снова коридор, в конце которого ваза с яблоками. Мимо комнаты спящей матери — на кухню. Мать открыла окно на ночь. Кухонная занавеска колыхалась от сквозняка. Пачка сигарет покойного Гамида осталась на подоконнике. Малик задержал дыхание. Мать не могла не увидеть — ведь окно он закрыл перед уходом. Позорище. Завтра надо будет объясниться перед ней. Ох уж этот Гамид, он преследовал его даже после смерти. Наутро он не заметил ничего осуждающего в поведении матери; она вела себя так, будто и не было никаких сигарет. Мама потянулась к одежде на бельевой веревке за окном кухни, проверила, высохла или нет, но все равно сняла еще сырую одежду — она всегда так делала, и потому от нее часто пахло сырой одеждой. «Бабушка Сагив захворала, нужно навестить ее сегодня, не планируй ничего на вечер», — сказала Сара и ушла с охапкой одежды. И ни слова о сигаретах. Малик захотел оправдать сигареты, но тут же одумался: «Дважды оправдываться за Гамида?» Может, видела, но не стала скандалить. Он и не помнил, когда она скандалила или ругала его. И не мог определиться, хорошо это или плохо: с одной стороны, не бьет, с другой — ему бы не помешал иногда подзатыльник для решительности.

Сара скрупулезно выбирала товар в супермаркете. Малик стоял рядом с открытым пакетом. Перебирал морковь. Лучшие экземпляры отправлялись в пакет. От нее пахло сыростью. «Почему мама не дает одежде высохнуть?» — думал Малик. Сара никогда его не ругала. Малик не помнил ее озабоченной. Даже когда пришла весть о смерти отца, она не изменилась в лице, хоть и стала грустной, но такой она была всегда. Она никогда его не ругала, только поправляла.

Бабушка Сагив лежала на койке в окружении медсестер. Малика с матерью задержали, пока ей ставили капельницу. Через окно было видно, что очередной инфаркт тоже прошел мимо. Она держалась молодцом, как и всегда. Малик был мал, но еще помнил, как она держалась после смерти отца, своего сына. Тогда она подбадривала всех и просила сильно не рыдать. Жизнь, закаленная на наковальне серпа и молота. Пережила расстрел родителей и гибель мужа. Была женским имамом в селе. Совершала похоронные обряды и обучала Корану. Одетая всегда в белоснежные платья с платком на голове. Первая процедура при встрече с бабушкой — конечно же, подставить щеку под морщинистый поцелуй с характерным запахом старчества. «Мой внучек», — произнесла Сагив устало. «Совсем не изменился с армии. На отца стал похож», — говорила она через силу, иногда отвлекалась на Сару и вскоре уснула. Малик с матерью покинули палату и ехали домой. Снова автобус.

В автобусе мать всегда смотрела в одну точку. Так все взрослые делают. Он заметил, что сам иногда зависал в одной точке, будто его просили не шевелиться перед фотографией. Человек так поступает, когда просто хочет сдаться времени, над которым у него нет власти. А если смерть придет в это время, то пусть это будет их последней фотографией. Он смотрел на мать. На ней было платье в горошек; сколько себя помнил, на выход она одевала только его. Нежные лучи заката не могли преобразить ее измученное лицо. Только сейчас Малик увидел в ее глазах что-то глубоко депрессивное, то, что поглощало даже солнечные лучи — черную дыру человеческой души. Автобус затормозил. Вошел мужчина лет сорока пяти с большой бородой. Кинул оценивающий взгляд на пассажиров. Остановился на Малике. Взялся за поручень, другой рукой подтянул лямку ремешков на брюках кверху. Сара передала деньги сыну и сказала: «Малик, передай, пожалуйста, за проезд, нам скоро выходить». Мужчина опять провел взглядом Малика от водителя и обратно, перешел к соседней стойке. «Разве можно называть сына Маликом?» — вдруг сказал он Саре, которая пришла в замешательство от его слов. «Малик — это хозяин Ада, и к тому же обладает скверным нравом и внешностью». Неловкость Сары спасла их остановка. Малик не стал ругаться с мужчиной и проявил терпение, хотя тот проводил его взглядом до самой двери.

Малик почувствовал, что слова мужчины взволновали маму. Она всегда имела одно состояние духа, и оно было нейтрально устойчивым. Жаркое солнце сентябрьского бабьего лета уже заходило за горизонт. В этом году было особенно жаркое лето; солнцу уже давно пора передать пост дождливому небу, но будто между ними произошла ссора, и солнце оттягивало неизбежную сдачу поста, показывая свою мощь и непринужденность. Оно отошло от земли уже максимально далеко, и пора бы впустить ночь в свои владения и погрузиться в холодные воды космоса, меняясь в цвете с ярко-желтого до темно-красного, будто железный шар на наковальне. Тень — это и есть настоящее свидетельство жизни, свидетельство существования. Нет тени только у мертвых. Солнце — индикатор жизни. Сара перемещалась вдоль перил на мосту через водоканал. Чем-то озабоченная, вела внутренний диалог. В характере матери было не отбрасывать тень в моменты решительных возражений; ее уступчивость и бесхребетность раздражали Малика. Она принимала вину на себя за все, что происходило в жизни, а после и за свое чадо. Она приняла на себя даже вину за то, что осталась вдовой. В восьмом классе директор отчитал в учительской их с матерью за драку Малика с одноклассником-забиякой, даже учитывая, что Малик получил по лицу больше. Малик так хотел тогда накричать на мать и сказать, что она несправедлива к нему и к себе, но проглотил ком обиды и пронес его через года. Сара раскладывала продукты, которые они приобрели по пути домой. Малик сидел за столом в кухне и наблюдал в окно. Сара мыла фрукты в раковине, повернула голову влево: «Может, поменяем имя?» — сказала вполне заинтересованно, но согласная на любой ответ. Малик встал и ушел в свою комнату, закрыв дверь. Это был первый акт решительности, который он видел от матери. Через минуту приоткрылась дверь, и сквозь щель донеслось материнское: «Иди поешь фрукты, сынок». И все? «Почему ты не настояла на том, что надо бы сменить имя? Почему ты настолько безынициативна? Уступчива?» — говорил про себя Малик.

Груша содрогалась от ударов. Частота и сила не могли не впечатлить новичков. В зале все умолкли и следили за тренировкой профи. Его скорость и темп выдавали профессионала. Они узнали в нем парня с доски почета — мастера спорта Малика Камалова. Это был гигант из-под расписанных стен, мальчик в шортах. Они так не умели и захотели иметь его в своих рядах. Прозвучал призыв — азан. Все собрались на ковре для молитвы. Малик продолжал бить по груше. Он был зол, что круглолицый мальчик так и не набрался смелости и не вернулся на тренировку; зол, что не может вписаться в общество, которое сильно поменялось и к чему-то готовилось. Чувствовал себя редким, будто вчера был в прайде львов, а сегодня его поместили в клетку — красавец, оказавшийся в обществе уродов. Тренер окликнул его и предложил присоединиться к намазу. «Я не умею», — ответил Малик со сбитым дыханием. «Не обязательно уметь, просто повторяй за нами», — сказал тренер, будто у Малика не было выбора. Малик снял перчатки и протер лицо. Толпа начала молиться; ему это нравилось, в этом коллективном акте было что-то древнее, то, что узнала его древняя часть. Он набрался смелости и присоединился к поясному поклону. «Аллаху Акбар», — сказал имам, и все выпрямились. Малик, который не умел совершать молитву, повторил за всеми: «Аллаху Акбар». Имам повторил, и все пали ниц в земном поклоне. Малик остался в замешательстве наблюдать за всеми стоя. «Аллаху Акбар» — все сели на колени. «Аллаху Акбар» — опустились на поклон вновь. Малик присоединился ко второму земному поклону и почувствовал Бога, будто обнял его. Невероятное чувство нахлынуло на него, словно из груди наружу вышел свет, который был заложен миллиарды лет назад, еще до его рождения — свет познания, свет смысла. «Ассаляму алейкум ва рахматуллах», — послышалось, и он встал на колени. Молитва была уже завершена. И все пожимали друг другу руки. Руку ему пожал мальчик, который избил пухляша, и свет в груди Малика затух. «С Богом должны быть добрые, но в этом мальчике добра не было даже на лице. Почему-то угловатые черты лица никогда не бывают добрыми», — заметил Малик. Доброта всегда бывает мягкой и округлой. Малику стало тревожно; он чуть было не принял это за плохой знак. Но Малик в знаки не верил. Почти все, даже самые невероятные знаки в его жизни, не имели смысла и были простыми случайностями. Так, после школы он уехал в Москву, чтобы вступить в ЦСКА, и пытался с другом снять квартиру. Им долго не сдавали квартиру, пока они не наткнулись на владельцев с такой же, как у него, фамилией и отчеством. Они только удивились, но сдавать квартиру не стали. Это была просто случайность, как и большинство подобных знаков, он считал простым совпадением и не просил у судьбы показать ему знаки. Пока все знаки, связанные с Богом, вселяли в него тревогу: надписи на стенах, информация по радио и телевизору, газеты. Все это вызывало беспокойство на душе — кроме земного поклона.

Он не спал. Ждал утреннего намаза. Глухое эхо далекого азана встревожило бабочек в груди, которые затем переместились книзу живота. Включил свет в ванной и совершил омовение. Сначала руки, затем лицо, руки снова, протер голову и в конце ноги. Совершил ритуал, собрав в голове представление о нем из обрывочных знаний. Постелил на пол чистую простыню и по памяти, со вчерашней молитвы, начал совершать молитву. Поднял руки и сложил их на груди. Опустил голову, будто Бог стоял перед ним. Будто он был рядом, тут. Он смаковал каждое движение. Каждый жест — поклонение. А земной поклон и вовсе распирал душу светом. Он был готов кричать на весь мир, что нашел рецепт счастья, что люди слепы и немедленно должны принять Бога и покаяться. Счастье рядом, оно близко, тут. Утром он впервые за свои неполные двадцать один год почувствовал себя цельным, имеющим смысл. Будто до этого был куском железа, а сейчас — изделием: долотом, зубилом или ручкой двери. Казалось, в груди появилось пространство величиною со вселенную, больше Вселенной, способное уместить все — от мелких пылинок и атомов до галактик. Это пространство наделяло его невероятной энергией. Даже ваза с яблоками не так напрягала.

Свадьба старшей дочери Закира — дяди Малика — прошла без происшествий. В столице горного края это была большая редкость, где гости привыкли чувствовать себя свободно и иногда нарушали правила общественного порядка, а в некоторых случаях и законы. Малика на свадьбе не было, потому что он не любил подобные мероприятия, и его нельзя было притащить туда даже под дулом автомата. Сегодня он с матерью должны были навестить дядю Закира по старинному обычаю, когда через пару дней после свадьбы родители новобрачных приглашают в гости всех близких и друзей. Открылась дверь, и на Малика на огромной скорости полетели два объекта. Из-за скорости трудно было определить их форму и величину. Через мгновение они врезались в Малика, присевшего развязать шнурки. «Малик! Малик!» — дочери-близнецы Закира. Старшая вцепилась в шею и пыталась замкнуть руки сзади, чтобы не дать младшей зацепиться. Младшая убежала к отцу с жалобным визгом. Старшая повернулась, убедиться, что враг повержен. Закир появился в конце прихожей и взял на руки младшую дочь, которая успокоилась и дразнила старшую, что она нашла местечко выше нее. Оба отпустили дочерей и обнялись. Закир любил Малика; у него не было сыновей, и всю любовь, возможную к сыну, он испытывал к Малику. Он взял его за плечи и встряхнул, проверил, крепко ли стоит на ногах. «Ну как тебе на гражданке?» «Уже привык. Иногда забываюсь и чуть не выстраиваю всех в одну шеренгу на автобусной остановке». Закир искренне улыбнулся и указал дорогу к гостиной, где уже сидели гости. Сестру свою Сару он тоже сильно любил. Они росли одни без родителей, и она для него была цветком, за которым он ухаживал с особой теплотой.

«Сегодня приходили из органов, просили дать им время для беседы со студентами», — сказал Али (он по совместительству был заместителем ректора). «О чем будет идти речь?» — спросила его коллега. «О терроризме. Слышали, что происходит в Сирии? Толпа недовольных властью вышла на улицы и требует отставки президента Башара Асада. После произошли боестолкновения между военными и митингующими». «Так в чем проблема-то? Разогнали — и бог с ними», — сказала одна из коллег. «Все бы ничего, только ныне действующий президент принадлежит к меньшинству из религиозных течений, и его действия не понравились суннитам, которые обещали отомстить. И сейчас планируется прибытие в Сирию наемников из всех мусульманских стран. Если это произойдет, мир ждет конфликт похлеще Косово и чеченской кампании». «Верно. И у нас здесь найдется немало сочувствующих. Вон на улицах, поди, все сейчас религиозные, с бородами бродят». «Потому-то они и хотят провести беседу», — сказал Али.

«Как же легко все-таки человек может убедить себя в существовании Бога и прыгнуть за ним в самый темный омут. Вот мы, люди, знакомые с наукой, "подвергаем сомнению", ищем его за материей и никак не можем утвердиться во мнении, что он все же есть, хотя и отрицать-то нечего...» «Так вы не там ищете», — сказал Малик и прервал дискуссию. Все на миг умолкли и повернулись в его сторону — то было их профессиональным качеством: вслушиваться в слова тех, кто заявлял что-то громкое, что могло привести их к ответу на многие вопросы. «Сложно устроенная организация материи должна была вас уверить в Боге», — добавил Малик. «А не могли бы пояснить, молодой человек?» — сказал один из коллег-философов на заявление Малика, уверенный в несостоятельности его рассуждений. «Начнем с малого. Вы ищете Его за материей, прибегая к приему "причинно-следственной связи". Но откуда появилась сама материя? Ведь все законы физики опровергают случайное появление массы, энергии, которая не может появиться из ниоткуда и исчезнуть в никуда. И появление самой Вселенной, начало которой уже бесспорно имелось, нарушает тезис о ее извечности». «Вот вы верите в Бога, поделитесь, пожалуйста, к каким приемам прибегаете вы, убеждая себя в его существовании?» — спросил один из присутствующих. «Информация не может возникнуть из ниоткуда и исчезнуть в никуда — первый закон кибернетики. Я как программист понимаю, что для появления конечного продукта необходимо знать, что он из себя должен представлять, какими качествами обладать и какие команды должен выполнять. Резюмируя, мы можем сложить все неизвестные в такой последовательности: информация – энергия – материя». «Складно, но все же неясно. По-вашему, информация может быть только направленной? Откуда нам знать, может, информация была извечной, не имела начала и не имеет конца?» «Верное возражение. Для этого существует понятие "замысел". Оно определяет мотивы создания чего-то. Вот, к примеру, аспирин имеет линию, разделяющую таблетку пополам. Не надо обладать большим умом, чтобы догадаться о ее назначении. Так кто же мог нанести на таблетку этот знак? Тот, кто знает об устройстве человеческого организма, да и настолько тонко, что учитывает желательную дозировку для каждого случая, заведомо зная, что этот сигнал будет воспринят человеком без инструкции. Разве нет замысла — даже большего, чем эта линия на таблетке — в окружающем нас мире?» Собравшиеся за столом были в шоке от ответов Малика. Один из них спросил о его отношении к эволюции, на что Малик ответил: «Эволюция предполагает создание целостного элемента путем поэтапных методов проб и ошибок. Мы все знаем, что информация о последовательности аминокислот молекулы белка хранится в ДНК, находящейся в ядре любой клетки. Так вот, ДНК состоит из четырех азотистых оснований, связи которых определяют свойства белка. Число этих возможных связей в организме человека насчитывает 10^41. Согласно данным, наша Вселенная появилась 14 миллиардов лет назад, и с тех пор человек путем поэтапных проб и ошибок формировался до сегодняшних дней. Допустим, это правда. Тогда, прибегнув к математике, выясним: сколько секунд в 14 млрд лет? Их оказалось примерно 4.4 * 10^17. То есть, до сегодняшнего дня не успело бы сформироваться и трети человеческого организма».

«Убедительно!» — ответил один из присутствующих. «Но все же мы привыкли доверять математике, нежели размышлениям». «Можем выразить жизнь математическим приемом, к примеру, уравнением. Что же стоит по ту сторону знака равенства в задаче под названием "жизнь", со всеми неизвестными и переменными?» Все молча слушали Малика. «По ту сторону знака равенства стоит смерть — ответ на все вопросы жизни. Она приходит, когда все неизвестные становятся явными и сокращаются». «Верно, и лимит, предел функции стремится к нулю», — ответил доктор в очках слева. «А может, и к бесконечности», — перебила его женщина. «Во всяком случае, выражения по обе стороны знака равенства равны. И в этом смысле в смерти не меньше жизни, чем по левую сторону уравнения».

Малик ненавидел утреннюю пробежку. Вернее, ее пустоту. Пустой город: ни людей; ни машин; да и в животе пусто. Пустота такая, что в ней может уместиться даже солнце. Утро разрушитель иллюзий и блажи. Если хотите проверить недавно принятые на веру убеждения, просто нужно проснуться рано и пойти на пробежку, вот там-то и вся дурь с головы летит со свистом. Малик проверял: не исчезнет ли недавно появившееся пространство в груди на утренней пробежке. Наверно, потому мало кто выходит на утреннюю пробежку, говорил себе Малик. Хоть он и не верил в знаки, но утро было временем, когда он анализировал все знаки прошедших дней и распределял по разным полкам: на верхней были те, что не вызывали опасений, а пониже — те, в которых было тяжело копаться. Там размещались и первый позор, и сигареты Гамида, и надпись на стене высотки, а на самой нижней — мальчик из спортзала. Солнце уже поднялось достаточно высоко и грело висок и слепило глаз, который и так заливало потом. Все знаки последнего времени он находил неопределенными и даже тревожными, но по правилу пытался не придавать им значения и даже умножить на ноль.

После душа Малик зашел на кухню, где, как всегда, мать доделывала завтрак и торопилась на работу. «Артур пропал, все его ищут», — сказала Сара, сбив привычное тиканье стрелок часов, не отвлекаясь от горячей сковородки, с которой клала яичницу в тарелку. Она собрала деревянной ложкой остатки и поставила на стол перед Маликом. «Как это потерялся?! Я его недавно в зале видел!» «Когда это было?» — спросила Сара, снимая фартук. «Да вот месяца два назад!» «Вот тогда-то и исчез. Мать с отцом уже обыскались, по всем ходят и звонят». Оказалось, Артура искали везде: на столбах во дворе висели уже не свежие объявления о его пропаже, передавали по радио. Единственное место, где его не искали, был спортзал. За пару месяцев Малик успел проникнуться духом религиозного общества. Эйфория, которая посетила его пару месяцев назад, не угасала до сих пор, тогда как у всех подобных состояний в прошлом было короткое дыхание, оно сбивалось уже на первой же утренней пробежке.

Сегодня после тренировки тренер с большой бородой начал проповедь. Это было самое прекрасное, что слышал Малик. Речь его была лаконичной, из уст лились мягкие выражения великого нрава пророка Мухаммада (да благословит его Аллах и да приветствует). В этой речи была магия, способная растопить вечные ледники и выдавить слезу даже из камня. Пространство в груди Малика, до этого безжизненное и наполненное теплым воздухом, расцвело и дало жизнь. Он больше захотел быть похожим на тренера и начал отпускать бороду. Все больше негативных сигналов прошлого начали смягчаться под влиянием нового общества, в том числе и надписи на стенах, он уже не относился к ним настороженно. Любовь сменила вектор, ему больше стали по душе люди новой идеи, настолько, что иногда даже мать его стала раздражать.

Настойчиво звонят в дверь. В подъезде — невнятная разноголосица мужчин. Скорее всего, пьяные. В глазок стало понятно. Малик открыл дверь. «Оооо, Малик», — зашел первый, обнял Малика, следом второй неуклюже толкнул первого, отчего тот потерял равновесие и чуть не упал. Малик поймал его. «Ну дайте пройти, что вы там встали», — послышались жалобы из подъезда. «Малик, ты знаешь, как мы тебя любим», — обнял его первый. «Ну вы зайдите, что ли». «Все, все». «Пошли, Малик», — приказным тоном попросили Малика провести их до кухни. «Мы с твоим отцом… мы .. ты же знаешь, Малик, ну доставай, он же недавно из армии прибыл», — один из них с третьей попытки достал коньяк из пакета и положил на стол, бутылка упала. «Ну как, Малик, отслужил? Все нормально?» — «Медаль, медаль-то какую-нибудь получил?» — спросил старший пьяной компании. «Ну дай ответить парню, ты все время трындишь», — старший осудительно обернулся, но сменил тон: «Извините, извините, все, скажи, Малик», — положил руку на грудь как знак обещания, что будет молчать. «Да все нормально, отслужил тихо, без происшествий», — наконец-то вставил словечко Малик в неожиданной компании. «Красавчик, Малик! Красавчик!» — встал один и взял голову Малика обеими руками, так, чтобы не промахнуться, и поцеловал в темечко. «Ты знаешь, Малик, какая была глыба твой отец!? Дай закурить», — обернулся к товарищу, еле попал на ручку окна, открыл и закурил. «Мы разбиты, ранены, все в крови». «Ну ладно тебе, не все так было страшно», — перебил его товарищ. «Ну.. ну немного красок для истории, что вы, в самом деле», — продолжал он после возмущений. «В общем, кровь, грязь, холодно, нет патронов, и душманы, десятки, сотни», — поймал недовольные взгляды товарищей, но продолжил: «В общем, разбиты мы. Твой отец лежит чуть ниже позицией, наш командир, здоровый такой, ну бык, ей-Богу, бык! Лежит раненый, но отстреливается, просит нас уйти, пока он ведет бой, но мы, куда мы без него? Позор! Патроны-то кончились! Боевики поднялись, поняли, патронов нет. Твой отец лежит на боку и еле дышит, уже слышно, как легкие кровью заполнились». «Ну, хорош тебе», — возразил товарищ. «Ну а что, парню уже не 16, он поймет», — ответил старший. «Боевик с ростом в два метра, а то и три», — пытался показать руками, но по товарищам понял, что перебирает, и остановился на двух метрах. «Старший боевиков стоит перед ним, а боевики все прибывают и прибывают, нас пинают, избивают, мы думаем: все, баста, нам конец; твой отец оборачивается на командира боевиков и испускает дух, смотря ему в лицо». «Равный проявляет уважение к равному», — сказал вдруг боевик и положил ему на грудь револьвер. «Что делать с пленными?» — задал кто-то вопрос ему. «Оставьте их живыми, он отдал за них большую цену, они нам не принадлежат», — ответил командир. «Нас связали, гады, настолько сильно, что руки бы ампутировали, если бы ополченцы не нашли нас вовремя». «Вот», — показал один из них оголенную кисть со шрамом. Открылась дверь, и на кухне появилась Сара, и все переключились на нее. По традиции в конце они оставили много денег и пожеланий. Они приходили на каждую годовщину гибели Салима — отца Малика, героя войны.

«Малик! Малик! Просыпайся». Открыв глаза, Малик не сразу сообразил, кто перед ним, через секунду узнал маму. «Артур в Сирии, говорят, его завербовали боевики, и по информации он сейчас убит». Пауза. Мать села на край кровати, заинтересованная в комментарии Малика, чего она никогда не делала. Малик только ответил, что это странно. Сара ушла с редко выражаемым недовольством по поводу ответа на свой вопрос.

Малик всегда уходил в раздумья под исчезающие в окне автобуса столбы, но сегодня что-то не давало ему покоя. То ли из-за того, что не пустили на пару из-за бороды, то ли из-за телефона, в котором нет доступа к интернету, то ли уже устал от аквариума.

Они только завершили намаз и обнаружили, что у входа в спортзал стоит участковый. Тренер подошел к нему, и они вместе прошли в кабинет, где долго о чем-то общались. Затем их построили, и участковый взял данные каждого спортсмена. По пути домой Малик толковал еще один тревожный знак.

Еще через пару месяцев Малик полностью подчинился пространству, открывшемуся в груди. Он стал зависим от идеи спасения мира, в котором нет Бога и который нуждается в новых посланниках и апостолах, чтобы вернуть Бога в общество. Все больше надписей на стенах, все больше слов в интернете и буклетов. В их подъезде появилась надпись: «В обществе, в котором нет бога, каждый ответственен за его возвращение!» Его зависимость начала проявляться разными симптомами: его не пускали на пары из-за бороды; агрессией к окружающим и равнодушием к матери, которая уже начала замечать его перемены и настойчиво пыталась прояснить ситуацию.

Ветка для чистки зубов (сивак) лежала в ванной в чашке для зубных принадлежностей. Сара знала, что это такое, и выбросила в мусорку. Малик вспомнил о ней и, вернувшись домой, первым делом зашел в ванную. Не найдя ее на месте, он понял — мать не прошла мимо. «Мам, тут был сивак, не видела, куда он делся?» — сказал Малик с небольшим принуждением. Сара появилась у двери ванной молниеносно и с нескрываемой злостью ответила, что выбросила его. «Почему ты это сделала!» — спросил Малик. Сара не ответила. «Почему ты трогаешь мои вещи?» — возмутился Малик. «Ты изменился, Малик». «Ты тоже», — обошел ее с порога и направился к выходу. «Мне рассказали, что ты прогуливаешь уроки». «Меня выгнали». «Ты должен побриться». «Так вот оно что, я должен побриться». «Да, и сивак тебе не зачем, это сейчас опасно». «Да!? А сигареты не опасны?! Почему ты ничего не сказала, увидев сигареты на подоконнике, а какой-то сивак проглотить не смогла?» — взял куртку с дивана и направился к двери. «Это убьет тебя быстрее!» — схватила сына за грудь и начала кричать. «Это убьет тебя быстрее!» «Поздно! Ты всегда не замечала мои промахи, слабости. Почему с Гамидом увидела и не отправила меня дать сдачи?» «Ты все сделал правильно! Гамид был подонком, и смотри, как он закончил. Ты правильно поступил, что убежал!» — сопровождала его мать до самого лифта. «Сынок, успокойся, пожалей родную мать». Малик пытался вызвать нерасторопный лифт. Сара заметила новую надпись на стене: «Быть воином — значит жить вечность!» — «Ты из-за этого, да? Ты веришь этим надписям!? Бог о себе на стенах не пишет! Этим занимается дьявол!» Малик решил спуститься по лестнице. Сара пошла за ним. «Вы были безбожниками, сейчас Господь обратился к Вам! Услышьте его! Невежды!» — сказал Малик. Сара не успевала за ним. «Бог здесь был всегда! Он и до вас был тут!» — крикнула вслед. Малик ушел, будто испарился, словно это был не ее сын!

«Ной (мир ему) собрал корабль по образу скелета куриной грудки», — Сагив пальцем указывала на остаток костей от курицы за столом, который собрал гостей по тревожному случаю пропажи Малика. «Мама, откуда ты столько знаешь?» — спросила ее дочь. «Наш род был имамами в селе, никто не помнит, сколько нас было поколений, но я помню пять колен, и все они отвечали на вопросы, а чтобы отвечать, нужно много знать», — перевела дух, кашлянула и продолжила, не сбившись с мысли. «В советские времена таких людей расстреливали, не обошло это и нас, хотя и так ни один из мужчин нашего рода не умер своей смертью, все они погибли на пути просвещения и справедливости. Мой отец дожил до старости, вроде бы ничего, но в один прекрасный день его забрали НКВД, и его больше никто не видел». Сердце Сары сжалось, ее сын тоже умер не своей смертью, ей стало страшно. Стук в дверь. Все изготовились. Али должен был принести новости о Малике. Перед родственниками он встал в весьма неутешительной позе. «Что!? Что случилось?! Отвечай же, Али!» Али неохотно поднял голову и с глубокой печалью прервал тишину: «Малик вчера пересек границу Турции и попал в Сирию».