Бог бросил кости. Воспоминания о будущем

VI. Глава 1. Эйконал.

***0000 год до сотворения Кубуса***

Пять одиноких светильников сияли мягким голубым светом. Свет рассеивался на стекле, который окружал его источники, и попадал в воду. Там, в воде, он проходил где-то около метра, затуманиваясь, рассеивался в её толще, которая покачивалась небольшими волнами. Когда свет, наконец, проникал в воздух, он причудливо преломлялся и неповторимыми узорами играл на сумрачных стенах и потолке.

Францу нравилось думать о том, что он похож на свет. Как и свет, он родился в тепле Земли, в ярком и беззаботном детстве, которое сейчас было больше похоже на сказку; как и свет, он рано узнал, что мир – не сказка, и миру нет дела до одинокого лучика, который бросает волнами войн из стороны в сторону. Как и свет, Франц вырвался из плещущихся страстей Старой Земли, погибавшей от падения Луны, чтобы улететь в тёмную бесконечность безжизненного пространства – и подобно этому самому свету, его взгляд, наконец, коснулся человека, который, возможно, относился к самым редким людям во всей безграничной Вселенной.

Польмин сидел на краю бассейна, на границе сумрака просторной комнаты и одинокого блеска пяти сияющих дисков, и задумчиво качал ногами. Расходясь от его ног в танце интерференции, волны бегали по поверхности воды, плещась и проходя друг сквозь друга, и голубоватый свет, вторя их движениям, играл плетением каустик на лице Польмина.

Однако Польмин не мог видеть их. С самого рождения его глаза перестали ему принадлежать, и внешняя красота мира была ему неведома. И каждый раз Франц испытывал глубочайшую тоску оттого, что Польмин не видит этого света, не видит волн на поверхности воды и широкого окна с темнотой ночи за ним; но порой, невольно цепляясь взглядом за тонкие черты лица этого человека, за бледно-серые волнистые волосы, ниспадающие на уши, за тонкие круглые очки, Франц ловил себя на мысли, что, возможно, самое прекрасное, что можно увидеть глазами, Польмину уже доступно, и было доступно всегда.

И нет, думал Франц, его восхищение абсолютно объективно; кто угодно на его месте думал бы точно так же. Просто ему повезло быть из тех, кто заинтересовал Польмина – а это, определённо, не самая простая задача даже для одного из пяти, кто видел Старую Землю. Поэтому сейчас, в широком пространстве просторной комнаты, освещаемой лишь таинственным подводным светом, Франц неподвижно сидел за роялем, и его сознание полностью затихло, ведомое лишь случайными колебаниями мысленного вакуума.

Франц называл себя эстетом. Всё, что он делал, он объяснял стремлением к красоте внешней и внутренней, стремлением к высшей гармонии мира вокруг. Самого себя он тоже считал его частью: чёрная мантия на плечах, изящный хвост всё таких же чёрных волос и лёгкая трость с небольшим навершием - всё это было тщательно подобрано в идеальном соответствии его вкусам. И при всём этом Франц, наверное, вряд ли испытывал к роялю, воде, свету и Польмину по отдельности такого трансцендентно-трепетного отношения, как к сочетанию их вместе, в прекрасной комбинации всего того, что обладает в равной мере признаками живого и неживого.

И Польмин определённо казался выше самой жизни здесь, в этом свете и этой тишине. Весь румянец лица и едва заметная желтизна волос пропадали, освещаемые мягким сиянием бассейна, и казалось невероятно противоречивым и дурманящим то, что эта фигура, похожая на стеклянную скульптуру, которая бы раскололась от одного лишь касания, непринуждённо покачивала ногами, приводя этим незначительным действием в завораживающее движение всю комнату.

- Лазурная Звезда говорила со мной снова, - раздался голос Польмина, похожий на пение флейты: бедный на обертоны, пронзающий холодом ветра. – Её голос интересуется, отчего же я ношу очки. Хм-м, может, мне познакомить вас с ним, Aerim lima?

«Aerim lima» значило «мой друг». Франц и Польмин были двумя из трёх людей во всём мире, кто знал «язык Селемы» – язык, на котором Франц вёл свои дневники. Третьей была Аллофер.

- Не думаю, что Лазурной Звезде будет интересно говорить со мной, - Франц мечтательно поглядел на клавиши рояля. – Ей хоть известно, кто я?

- О, вы себя недооцениваете, Aerim lima, - Польмин немного повернул голову в сторону Франца, но его глаза всё так же смотрели куда-то в сторону воды. – Wietu alevi Eiongmer rhi. Он часто спрашивает о вас… Говорит, вы Агмаил, посланник Первого Наблы.

Франц задумчиво улыбнулся и бесшумно коснулся клавиш рояля.

- Набла – это объект из математики, - ответил он. – Дифференциальный оператор, который в разных условиях может показывать, в какую сторону идёт направление роста, эффективность движения по пути или…

Польмин засмеялся - его непринуждённый смех эхом отозвался от стен комнаты и пропал в пляшущих на воде волнах.

- Тебя так забавляет математика?.. – растерялся Франц.

- О нет, Aerim lima, - Польмин поднял ногу из воды, и капля упала в волны; Франц был уверен, что Польмин точно её услышал. – Мне забавно, что вы описывали бы хорошего лидера точно теми же словами, какими сейчас описали математический термин. Вам явно стоит поработать над своей речью, если желаете, чтобы люди вас понимали.

- Разумеется, Польмин, - Франц вздохнул, улыбнувшись, и убрал с лица упавшую прядь чёрных волос. – Но ты сказал «Эйонгмер»? Кто это?

- Так Лазурная Звезда себя называет, - отозвался голос, подобный флейте. – Говорит, что это имя – Сущность-вне-Времени, и ему нет ни причины, ни конца.

И полились стихи – тихо, нараспев. Польмин был поэтом, и поэтом прекрасным; Франц завороженно слушал, как строки слагаются в рифмы, а смыслы строк сплетаются в ткань. Польмин пел о прекрасном мире где-то в глубинах космоса, мире, где днём всегда ясное небо, а ночью сияют звёзды; он пел о людях, людях прекрасных и чистых помыслами, которым не ведома ненависть и которые живут мечтами, претворяя их в жизнь; Польмин пел о Лазурной Звезде – одиноком разуме, который покинул этот мир по зову судьбы и рассказывал ему день за днём истории о белых равнинах и голубых небесах. И Польмин пел об Атексетах – кошмарной угрозе, которая нависла над этим безбедным миром.

Франц завороженно слушал, и душа его наполнялась печалью. Польмин всегда жил в прекрасных мирах, доступных только его воображению, и рассказывать о них так, будто они реальны – обычное для него дело. Но разум Франца раз за разом возвращался к родине Лазурной Звезды, он страстно желал, чтобы этот мир был реален, мечтал охватить взглядом сияющую бесконечность абсолютных просторов – но каждый раз горькое осознание возвращало его с небес на землю. А точнее – на планету Ренектиш, родину Леноринов, из мира с простым, но занимательно удачным названием «Кубус»…

- Лазурная Звезда очень хочет, чтобы вы помогли ей, Aerim lima, - голос Польмина звучал печально и возвышенно, как звучит голос рассказчика древних легенд. – Безликий Эйонгмер не пришёл бы к нам, не имей он в своих деяниях смысла.

- Безликий? Отчего же? – спросил Франц, склонив голову. Капля воды упала с его волос на клавиши рояля.

- Его взгляд сияет без зраков, а речь льётся без уст, - пояснил Польмин, и его глаза устремились куда-то вдаль, в места только ему доступные. – Его лицо словно маска, увенчанная лазурным камнем во лбу…

***

В оранжерее пахло землёй и влагой. При всём своём желании Франц не мог бы назвать и половины тех удивительных растений, которые оплетали здесь стены, стелились по полу и тянулись до потолка - а ведь все они были точными копиями многообразной флоры Старой Земли, его родины и дома. Белый свет, исходивший откуда-то сверху, смешивался с хлорофиллом листьев, и казалось, что сам воздух в оранжерее имеет зеленоватый оттенок; зеленоватый с привкусом влаги и земли.

Опираясь на тонкую трость, Франц прихрамывающей походкой шёл среди гармонично высаженных тропических растений. Редкие капли падали на его чёрную мантию и стекали вниз по её складкам, оставляя блестящие следы; Франц прекрасно ощущал их, чувствовал мурашки на коже от контраста тёплого тяжёлого воздуха и холода испаряющейся влаги. Он любил это ощущение, как и любое другое; Франц мог долго играть с ним, заставляя приносить то азарт и радость, то отвращение, то тихое удовольствие. Он называл это “расщеплением разума” - состоянием души, когда легчайшим усилием воли удаётся управлять чувствами так, чтобы они не погибли, а развивались естественно в нужном направлении. И Франц считал, что так куда лучше, чем просто подавлять эмоции тогда, когда ты их не ждёшь.

У полупрозрачного раскидистого фикуса высотой несколько метров стояла девушка в неброской одежде; её длинные волосы были собраны в пучок на затылке. В руке она держала увеличительное стекло, через которое внимательно изучала широкий лист в несколько раз больше её ладони. Франц, мерно постукивая тростью по камню тропинки, поравнялся с ней и остановился.

- Mie’ra, Аллофер, - сказал он, дружелюбно улыбнувшись. - Дикая природа поистине удивительна.

- Mie’ra lei, Франц, - ответила Аллофер. - Похоже, я только что придумала алгоритм, который сможет рисовать картинки, похожие на жилки листьев. Как тебе - будет ли хорошо это смотреться на каком-нибудь интересном фасаде?

Франц пожал плечами.

- Ты знаешь, у меня с пространственным мышлением…

- Но я спросила именно тебя, - Аллофер обернулась, посмотрев в лицо Францу. - Надо же, ты снова сменил линзы?

Франц улыбнулся и развёл руками; его глаза блеснули зелёной радужкой.

- Всё никак не могу найти свой цвет, - сказал он. – Ведь глаза - важный элемент в визуальном образе человека как целого, поэтому…

- Лист как фасад, - перебила его Аллофер. - Хочешь?

- Предпочту что-нибудь более геометрическое, - Франц отточенным жестом сложил пальцы в шестиугольник. - Мне кажется, истинная красота должна уметь рождаться из минимума исходных предпосылок.

- Ну, как знаешь, - Аллофер снова повернулась к фикусу. – Слышал новости? Собор объявил, что один из Вершителей исчез. Говорят, идей, что с ним случилось, вообще нет. Что думаешь?

Собором называлась группа людей – Вершителей – которые стояли у власти в нынешнем человеческом обществе. Они не разглашали свой состав, неизвестно было даже их число – но Тимур, один из пяти людей со Старой Земли, выступал как их официальный представитель, объявляя важные решения. Такая система управления на Земле рухнула бы за мгновение, однако была сила, которая избирала людей в Собор, и которой весь Айлинерон доверял даже больше, чем себе: Ленорины.

Ленорины создали людей из «Ядра Лорикса», которое содержало в себе всю информацию о генетической структуре людей Земли – они вырастили несколько поколений под своим присмотром, сформировали стабильное общество и создали Собор, куда время от времени избирался новый представитель. Фактически, люди жили под диктатурой Леноринов – но жаловаться было некому, да и не было на то причин.

- Я думаю, что отказ от земной полиции на Ренектише в итоге оказался плохой идеей, - сказал Франц. – Кто будет расследовать исчезновение?

- А тебе всё скажи, - Аллофер усмехнулась. – Я не знаю, честно. Есть пара людей… Но надо посмотреть, что в итоге решит Собор. Думаю, они ещё успеют весь город на уши поднять - но я знаю также, что есть несколько зацепок, от которых будет строиться расследование. Больше доступного людям, вроде, нет.

- Это всё Тимур говорил? – поинтересовался Франц.

- Нет, - Аллофер отпустила лист фикуса, и тот медленно закачался вверх-вниз. – Я сегодня была у мисс Хиггс, она тоже немного знает.

- Занятно, - Франц задумчиво приложил пальцы к подбородку. – Думаю, я тоже посещу их вскоре. Рано или поздно надо поздравить с помолвкой…

- Удачи, - коротко отозвалась Аллофер. – Спонтанный вопрос: как там Польмин?

Франц мечтательно вздохнул и посмотрел наверх, на зелёную пелену над собой.

- Прекрасно, как всегда, - ответил он. – Вчера он снова пел мне свои строки про Лазурную Звезду. И знаешь, Аллофер? Теперь я тоже персонаж, - Франц сдержанно улыбнулся. – И имя мне Агмаил, посланник Первого Наблы.

- Рада слышать, - Аллофер присела на корточки, направив своё увеличительное стекло на лист папоротника.

Франц задумчиво прикрыл глаза. Он постоял некоторое время на месте, наслаждаясь запахами влажного воздуха оранжереи; и только он хотел двинуться дальше по тропинке, Аллофер, не оборачиваясь, тихо сказала:

- Только не уходи, прошу. Без тебя тут совсем одиноко.

- Но ведь вокруг столько растений, - ответил Франц. – Разве среди них можно чувствовать одиночество?

- Когда будешь тут без меня, попробуй спросить у них, как дела, - недовольно произнесла Аллофер, не отрываясь от папоротника. – Поверь, они не ответят.

Франц тепло улыбнулся – хоть Аллофер и казалась иногда резкой и недружелюбной, она действительно нуждалась в его компании. Оглядевшись по сторонам и так и не найдя более подходящего места, Франц, поморщившись от боли, присел на невысокую оградку вдоль тропинки; вытянув вперёд одну ногу, он ещё долго смотрел под тихий шелест листьев и шум воды, как Аллофер внимательно изучает листья растений. День подходил к концу, и свет вокруг плавно менялся со светло-зелёного на закатно-оранжевый. До наступления темноты в оранжерею больше никто не приходил, и Франц и Аллофер безмолвным дуэтом двигались из ускользающего прошлого в бесконечное будущее.

***

«Давно не виделись, Эйонгмер».

VI. Глава 2. Спонтанное нарушение симметрии.

Франц часто удивлялся, как такое широкое и просторное место может существовать на Дне, в границах подводного купола. Стройные ряды светло-серых колонн уходили высоко вверх, где-то там упираясь в маревый потолок; с одной стороны колонны уходили куда-то вдаль, в неосвещённые сумерки, а с другой обрывались с парапетом, с которого открывался вид на всю Ойкумену. Где-то сверху купол сиял мягким бело-голубым светом, и порой Франц забывал, что небо, что он видит – лишь иллюзия.

Они молчали – Франц и Шарль Салам – каждый думая о своём у этого бесконечного парапета. Но в мягкой вечности полубесконечной колоннады не было абсолютно тихо: задумчивая песня без слов струилась между колонн, ласково касаясь ушей Франца и Шарля своей ангельской гармонией. Песня была до боли красивой, восходя до такой степени идеальности, что в ней пропадала всякая душа, и казалось, что будь её воля – эта безликая красота уничтожит всё в этом мире, оставив лишь себя единственным воплощением абсолютного порядка. Это была та самая красота осколков зеркала, изящных, но бесконечно-острых.

Диана Хиггс пела, прикрыв глаза. Она сидела на полу рядом с длинной стеклянной капсулой, и казалась абсолютной противоположностью ей, и в то же время поразительно на неё похожей. Её серебристые тонкие волосы струились по белому платью, скрывавшему в своей ткани хрупкое, как хрусталь, тело; пальцы поглаживали стекло, будто бы пытаясь сквозь него ощутить человека внутри.

Эвелин Глэшоу.

Франц и Эвелин были очень близки ещё там, на Старой Земле. Во времена, когда Шарк взошёл на вершину мира, Францу едва исполнилось семнадцать земных лет; он был ярким юношей, полным энтузиазма. И Эвелин рядом с ним казалась человеком совершенно контрастным: флегматичная, с улыбкой лёгкой иронии она выглядела воплощением спокойствия и рассудительности. Про неё говорили, что она была ближайшей советницей самого Шарка после того, как Валет – предыдущий советник - предал его и был казнён.

И вот Эвелин лежит здесь. Неподвижная, застывшая в вечности стекла, подобно фотографии своей былой жизни. Она не умерла – но и живой назвать её было сложно. Лучшее, что смогла обеспечить современная медицина – это сохранить её такой, какой она была в последний момент перед тем, как впасть в кому. Пять лет по меркам Ренектиша прошло с того момента, когда Франц в последний раз слышал голос Эвелин.

Тихая песня, однако, не была похожа на реквием или ностальгию. Мисс Хиггс – так все называли Диану – казалось, не была способна испытывать чувства, и сожаление входило в их число. Она пела так, будто бы Эвелин была ещё здесь, будто может слышать её голос; и пусть ни единое слово не прозвучало за вечер, мисс Хиггс будто бы непринуждённо рассказывала новости своей близкой подруге, закованной в вечность стекла.

- Мы давно не виделись, - прошептал Шарль, стараясь не потревожить песню мисс Хиггс. – Так ничего и не скажешь?

- Я хотел бы желать о чём-то говорить, - Франц посмотрел вдаль, насколько это было возможно под бледным куполом Ойкумены. – Но для нас все слова сказаны и все дела свершены. Тебе ли не видеть, Серанэт? Всё Человечество сейчас – лишь отпечаток своего прошлого, подобно Эвелин… Его история закончилась с Затмением, как и моя. Мне нечего сказать тебе.

- Но ты мечтаешь, Франц, - возразил Шарль. – Я не верю в то, что ты мог угаснуть. Скажи мне… Что бы ты сделал, если бы мир оказался в твоих руках? Куда бы направил силу богов, если бы смог обуздать её?

Франц усмехнулся.

- Ирония в том, Серанэт, что я начинаю привыкать к этому миру, к самой его сути. Я не хочу ни революций, ни огня так, как хотел их тогда, в мире Шарка. Видишь ли, на Земле мы все были ослеплены соперничеством. Мы прыгали выше головы лишь потому, что всегда, в каждый момент нашей жизни была опасность, что кто-то сделает это раньше нас. Здесь же, в мире Леноринов, соперников нет. Есть лишь бесконечное спокойствие, которое я раньше даже не мог вообразить. Я люблю это спокойствие, но… мне здесь тесно.

- Что ты имеешь в виду?

- Ты читал «Евгения Онегина», Серанэт? Прекрасная история о том, что бывает с человеком, стоит избавить его от любых обязательств. Пока человек борется за свою жизнь, у него нет времени на тоску; но как только он попадает в среду, где у него есть всё – он начинает замечать фальшивое небо над своей головой.

Франц осторожно прислонил свою трость к парапету и опёрся на него локтями. Полной грудью вдохнул воздух, едва заметно пахнущий цветами, и снова усмехнулся.

- Леноринам не понять этого, Серанэт. Они все – один большой организм, и всегда им были. Их развитие – не продукт борьбы за выживание, а просто их определяющая черта. У них нет понятия мотивации и идеи прогресса – а когда они пытаются выстроить человечество по этому шаблону, получается тот самый призрачный мир, что мы сейчас видим перед собой.

Шарль нахмурился – но в следующий миг его лицо приобрело всё то же бесстрастное выражение, что и раньше.

- Я, кажется, понял. Без соперничества у человечества не будет сути? – спросил он еле слышимо. – Значит ли это, что на вершине мира ты бы развязывал войны просто потому, что они есть высшая форма соперничества?

- Хм-хм-хм, - посмеялся Франц безрадостно. – Это ли не хорошая идея? Однако я бы не хотел быть столь радикальным. Нет нужды забывать про то, что на первом месте должна быть сама жизнь, а уж потом – её качество. Если бы войны можно было вести без смертей – да, я бы начинал их одну за другой. Если такова цена счастья – да.

- Ты диссидент, Франц, - Шарль подошёл ближе и тоже облокотился на парапет. – Скажи ты такое перед Шарком, тебя бы давно выгнали из Масок. Нас выбрали за способность быть выше своих эмоций и желаний. Не за то, что мы потакаем им.

- Шарк мёртв, - проговорил Франц немного раздражённо. – А мы – живы. И мы видим то, что Шарку в своё время было недоступно. Мы видим игрушечный мир без цели и смысла, аквариум для любопытных Леноринов. У Шарка всегда был враг, Серанэт. У нас же нет ничего, кроме прошлого.

Песня затихла, растворившись эхом среди колонн. Франц ощутил, как мурашки бегут по коже, когда звонкий, почти детский голос мисс Хиггс обратился к нему из-за спины:

- Господин Вайнберг… А разве не светит ли в мире Звезда, что видна лишь вам?

Франц не обернулся, но знал – прямо сейчас голубые, как фальшивое небо, глаза мисс Хиггс, слегка прищурившись, пристально смотрят на него. А ещё он знал, что история о Лазурной Звезде и далёком мире в беде – пока что лишь дружеская история, которую слышал от Польмина лишь он и Аллофер.

- О чём вы, мисс Хиггс? – спросил Шарль, приподняв бровь.

- Господин Вайнберг знает, - ответила девушка, с задумчивой улыбкой взглянув на Эвелин и проведя по стеклу пальцем. – Знает о том, что этот мир есть больше, чем блестящая игрушка Ленорина… Но не верит, правда ведь?

- Я не знаю, откуда вам известно… - начал было Франц, но мисс Хиггс его перебила:

- Известно? Я сама почти ничего не знаю… - девушка пожала плечами. – Просто люди, которых коснулась тайна мира, всегда выглядят иначе. Я вам даже немного завидую, господин Вайнберг - вы знаете больше других, но не поделились даже со мной…

Франц вдруг заметил, что его кулаки крепко сжались. Он отстранился от парапета и вновь опёрся на трость; а потом дрожащим голосом сказал:

- Мне нечем делиться, мисс Хиггс. В моей жизни сейчас нет ничего, кроме красивых, но бессмысленных фантазий, а вы смотрите на человека, увлечённого прекрасным вымыслом, которому не суждено быть реальностью. И если это выглядит, как великая тайна - что ж, это лишь вина таланта, наполняющего этот мир историями, его недостойными…

- Франц, - мягко сказал Шарль, положив руку ему на плечо. – Успокойся.

Взгляд Франца прояснился, и он ощутил себя бесконечно уставшим. Он упёрся локтями в парапет и спрятал лицо в ладонях; трость с резким стуком упала на каменный пол.

- Я не знаю, о чём вы только что говорили, - голос Шарля звучал немного встревожено, - но тебе действительно есть, о чём сказать. Ты просто не хочешь говорить. Я ведь прав?

- Извини, Серанэт, - проговорил Франц, взглянув ему в глаза. – Но это действительно лишь глупые фантазии. Я влюбился в мир стократно лучше нашего, созданный гениальным творцом. Если ты в детстве мечтал сесть на поезд в Хогвартс или, открыв шкаф, оказаться в Нарнии – ты меня поймёшь. Видишь ли, тот мир… Он будто бы создан именно для меня. И я вижу наши фальшивые небеса тем отчётливей, чем больше я слушаю песни о нём…

- Франц, - сказал Шарль, подняв трость с пола. – Я не стану убеждать тебя отказаться от своих мечтаний. Но если я могу сделать что-то для тебя – только скажи.

Франц благодарно кивнул.

- Я признателен тебе, Серанэт. Но в наше время перевернуть мир можно, лишь самому встав на голову.

- Нет, господин Вайнберг, - сказала мисс Хиггс всё так же непринуждённо. – Если бы вы пригляделись к миру, вы бы давно поняли - он и без вас вот-вот перевернётся.

***

В полутёмной комнате, окружённый экранами с безликими силуэтами, сидел человек. Он был среднего роста, с аккуратно постриженными чёрными волосами; на шее у него был лёгкий красный шарф, изящно завязанный сбоку. Человек сидел в мягком кресле, закинув ногу на ногу – но никак нельзя было сказать, что он создавал впечатление хоть небольшой несерьёзности. Его чёрные, как уголь, глаза через прямоугольные очки внимательно смотрели на экраны, словно ощущая людей, скрытых за ними. Это был Тимур – некогда глава экипажа Небесной Сферы 2, а ныне – Оппонент, Пятый из Вершителей Собора.

Каждый экран говорил голосом отдельного человека – человека, чьё слово было на Ренектише подобно закону. На совещаниях Собора лишь Ленорин, Нулевой Вершитель, видел, кому чей голос принадлежит – иными словами, для самих Вершителей остальные участники предполагались абсолютно анонимными. Однако с момента создания Собора прошло так много времени, что догадаться, кто именно говорит с тобой с той стороны экрана, было задачей совершенно тривиальной.

- Оппонент, что говорит Экипаж об исчезновении Редактора? – спросил Провокатор, человек с негромким и вкрадчивым голосом.

- Они почти ничего не знают, - ответил Тимур. – Насколько мне известно, они не могут быть причастны к этому делу. Базовая проверка не выявила признаков знакомства Экипажа с подробностями исчезновения. Но перед вынесением вердикта я бы хотел узнать, что думает об этой ситуации Протагонист – вы ведь тоже объявили о своём внедрении?

- Пока неясно, - коротко ответила Протагонист, Первая из Вершителей. – Но я думаю, из всего Экипажа Франц Вайнберг наиболее близок к выходу на контакт с преступником. Его фрустрация вряд ли останется им незамеченной - учитывая его предполагаемые мотивы.

- Если он уже не вышел, - возразил Тимур. – Мисс Хиггс явно что-то подозревает, а я склонен ей верить. Сам Франц Вайнберг объясняет своё поведение нынешней увлечённостью высокой поэзией, но ничто не мешает считать его объяснение прикрытием. Однако не спешите принимать поспешные решения: наша проблема – не единственная из тех, что может себя проявлять.

- Я попробую выяснить детали, - сказала Протагонист. – Но действительно, Франц сейчас больше увлечён искусством. Политика его не интересует.

- Не могу не отметить крайнюю заинтересованность корпуса доктора Легато в происходящем, - вмешался Ассистент. – Я бы посоветовал присмотреться к нему – как минимум, произвести внедрение.

- Кстати говоря, напомню: именно Редактор производила внедрение в корпус Легато, - сказал Провокатор. - Его заинтересованность в исчезновении может быть обусловлена банальной потерей сотрудника. Принимая во внимание его способности – думаю, он точно уловил связь.

- Не вижу проблемы в том, что Легато знает о внедрении, - сказал Тимур. – Он достаточно близок Собору, чтобы обладать этой информацией. Разве не вы, Провокатор, предлагали доктора Легато на роль нового Вершителя?

- Верно, это был я, - согласился Провокатор. – Но сейчас Легато попадает в круг подозреваемых, и ещё больше приближать его к делам Собора может быть опасно…

- Оппонент, вы же работаете с Легато по вопросу Эвелин Глэшоу? – Протагонист резко прервала Провокатора. – Проведите расследование. Можете даже не скрывать, что вы из Собора.

- Я вас понял, - ответил Тимур. – Пас.

- Отлично. По поводу Легато свяжитесь с Провокатором, а Франца Вайнберга оставьте мне. Пас, - подытожила Протагонист.

- Пас.

- Пас.

Силуэты на экранах исчезли, оставив Тимура в сумраке пустой комнаты – наедине с никогда не угасающим экраном Нулевого из Вершителей.

***

Искусственное небо над Ойкуменой сумрачно сияло множеством оттенков от оранжевого до тёмно-красного, возвещая наступление ночи. Стеклянная капсула, где безвременным сном спала Эвелин, лежала почти в полном одиночестве – лишь Тимур стоял рядом, задумчиво изучая лицо девушки. На светлой, почти белой коже мерцали голубые отсветы индикаторов здоровья: Эвелин была жива.

- Вы редко заставляете себя ждать, доктор, - сказал Тимур негромко, не оборачиваясь, но многочисленные колонны словно говорили вместе с ним. – Случилось что-то необычное?

- По правде говоря, жизнь день ото дня всё удивительней, - ответил молодой голос певуче, немного наигранно.

Рядом с Тимуром к капсуле на одно колено присел человек. Невысокий, худощавый, он производил бы впечатление студента младших курсов – если бы университеты не погибли вместе с Землёй. Его волосы, едва не доходя до плеч, изогнутыми, как лезвие сабли, прядями обрамляли лицо; и вообще, от человека одновременно исходила аура как порядочности и благородности, так и юношеского бунтарства.

Именно этого человека в Ойкумене называли доктором Легато – главой корпуса экспериментальной медицины.

- Знаете, господин Тимур, я недавно – совершенно и глубочайше неожиданно – наткнулся на идею невероятно многообещающего толка, - говорил Легато, высвобождая из портфеля оборудование. – Думаю, мне не будет лишней консультация инженеров… Но в некотором случае я мог бы пообещать дорогой Эвелин скорейшего выздоровления.

Тимур улыбнулся – едва заметно, лишь уголками губ.

- И вы не намерены делиться со мной подробностями, я ведь прав?

- Of course, my friend, ofcourse! – почти пропел Легато, синхронизируя свою нейру с капсулой Эвелин и медицинским оборудованием; его оживлённый взгляд бегал от экрана к экрану. – Это будет моим маленьким сюрпризом… Впрочем, не самым затянутым, как я могу надеяться.

- Вы хотите, чтобы я упрашивал вас?

Легато снизу вверх взглянул в глаза Тимуру с безобидной улыбкой, полной предвкушения.

- Прошу, расскажите – что вы обнаружили? – спросил Тимур, нисколько не смутившись.

Легато хитро прищурил глаза, снова обратив взгляд к оборудованию.

- Я недавно проводил внеплановый медицинский осмотр своих подопечных – некоторые события угрожали нам эпидемией – и обнаружил кое-что крайне необычное в строении большой берцовой кости одного из них. Just one glimpse – и я понял, что суть аномалии не просто в дефекте кости, - Легато постучал костяшками пальцев по своему колену. – Я пока не до конца разгадал механизм, по которому подобные аномалии действуют – но я не сомневаюсь, что недолго ждать прорыва не только в медицине – в познании самой сути жизни.

- Вы готовы утверждать такое меньше, чем через неделю… Это правда поможет Эвелин? – Тимур приподнял бровь.

- Это поможет всем... – Взгляд Легато потерялся, и Тимур понял, что тот вступил в нейроконтакт с оборудованием. – Wonderful! Всё даже лучше, чем я предполагал. Если господин Тимур простит мне ещё парочку недель промедлений, я подниму Эвелин на ноги!

Тимур приподнял бровь – но невидимо для доктора, каждый мускул его тела напрягся.

- Я не ослышался? – переспросил он. – Две недели?

Легато кивнул, закрыв глаза и довольно улыбнувшись.

- Но прошло пять лет… Позвольте спросить ещё раз, уже действительно из личного любопытства: что именно вы нашли у того сотрудника?

Легато беззвучно посмеялся.

- В ответ позвольте сохранить немного профессиональной тайны, - ответил он, загадочно улыбаясь. – Скажем так, найденный мной компонент аномалии позволит значительно облегчить как процесс диагностики, так и хирургическое вмешательство… Надо лишь только понять, как именно его использовать. Сейчас лишь скажу, что источник аномалии ныне от неё освобождён и пребывает в добром здравии… Так что компонент лично я считаю абсолютно безопасным для здоровья.

Легато взмахнул рукой, и нейросвязь между оборудованием и капсулой прервалась. Ловко сложив всё обратно в портфель, Легато встал и пальцами пригладил волосы.

- Well, myjob here is done, - сказал он, а затем внезапно посерьёзнел. – Но господин Тимур, не притворяйтесь, что ваши намерения не глубже ваших слов. Мы ведь оба – люди не без сообразительности… Я в ответ лишь скажу, что сам тоже не до конца честен как с вами, так и с любой живой душой в этом мире. Если решитесь на откровенный разговор – двери моего корпуса всегда для вас открыты. Но до наступления этой самой откровенности каждой крупицей знаний, что я делюсь, я буду неприкрыто вами манипулировать. Надеюсь, вам это надоест быстрее, чем вы решитесь на что-нибудь неподобающее. Мне ведь тоже интересна часть информации, что есть у вас.

И доктор Легато тихо скрылся среди колонн, оставив Тимура в сумраке под потерявшими всякий цвет небесами.

VI. Глава 3. Метод изображений.

- Nae’su uera vieret, paeve relim doemel aerimi umaia…

Дрожащий бледный свет пробивался сквозь лёгкие волны на поверхности воды - рассеиваясь, танцуя. Вечный в своём непостоянстве, он был похож на огонь – но не яростный и обжигающий, а холодный и отстранённый. Как голос, читающий тихо, нараспев, строки на сокровенном языке.

- …su nae’selemet relima…

За широким окном простиралась, подобно космосу, ночь под фальшивым небом. Франц любил космос. Он не разделял ни страха перед ним, ни благоговейного почтения; для него безвременная пустота была подобно дому, где нет ни желаний, ни стремлений, ни борьбы – лишь абсолютное спокойствие без тревог и страданий.

- …ni leiru keleieta.

Польмин обернулся к Францу, и капля воды упала с пряди его волос. Его глаза за тонкими круглыми очками были закрыты, но Франц ясно осознавал, что внимание Слепого Поэта сейчас направлено именно на него.

- Среди Железных Рыцарей Персиваль был старшим, мудрейшим из многих, - прозвенел его голос, отразившись от далёкого потолка сумрачной комнаты. – Даже Лазурная Звезда говорил о нём «учитель», «мастер» - перед опытом склоняя голову и уважая мудрость. Но в этом мире все равны перед творцом. Не избежать и вечным смерти злого рока…

Франц сидел за роялем, вытянув вперёд больную ногу. Левой рукой он в изящном жесте касался своего подбородка, а глаза восхищённо смотрели на рассказчика; сегодня Польмин решил снова рассказать о своём прекрасном мире. В эти моменты ни единый звук, ни одно движение или слово не должны были мешать ему.

И Польмин начал свой рассказ. Его слова не были подчинены ни рифме, ни метру; но они текли звонким потоком, подобно леденящей струе горного ручья. Слепой Поэт то замедлялся, то, слегка остановившись на разрыве, бросал одно за другим слова с непредсказуемостью без всякой предопределённости. И казалось, что синкопированный танец отблесков на потолке вторит его словам, отражая саму их суть, через настроение передавая смысл.

И Франц слушал его, верил каждому слову, не веря, что это возможно. В мыслях его поднимался во весь рост великий воин, но не войной Персиваль Алери сделал себе имя. Его знали за мудрость и проницательность, за каменное спокойствие, скрывающее под собой чуткую душу и железную волю. Персиваль был для Рыцарей отцом, а для Агмаила, самого Бога Разума – другом.

«Садись рядом, Персиваль. Не стесняй себя приличиями».

И Франц увидел это. Он видел широкое окно, отделяющее бытие от небытия, за которым плавно двигалось бездонное звёздное пространство. Напротив него – плечистая фигура с непроницаемым, почти суровым лицом, но глазами, полными благоразумия. Персиваль Алери сидел напротив, и в его компании Францу казалось, что никакая проблема не достойна его, Франца, беспокойств.

Персиваль улыбнулся – одними уголками губ, едва заметно – но такая в Рыцаре была сила, что легчайшее его движение будто было способно смахнуть города, подобно пыли, и каменным молотом обрушить небо. Это была сила, но она не была похожа на подобную лезвию бритвы проницательность доктора Легато, и уж точно не похожа на силу Шарка, великого Лидера, всесокрушающим снарядом пробивавшим неразрушимые стены; Персиваль олицетворял стабильность. Неизменность вечного космоса за тонким слоем едва заметного стекла.

Голос Польмина плавно, но стремительно сменил тон, отозвавшись холодом по спине и неожиданным касанием встревоженного воздуха. Перед взглядом Франца проносились битвы, одна за другой; одни были в космосе, среди сверкающих сфер и осколков, другие – под затянутым тучами небом на поверхности уже ставшей родной планеты. Среди бесчисленного множества боевых дронов Истребители Железных Рыцарей проносились смертоносными молниями, пронзая воздух голубыми лучами роторных выстрелов.

И теперь Польмин не просто пел – его слова кружились в трёхдольном ритме, увлекая за собой в танец бесконечных битв. Отблески света на потолке будто бы стали беспокойней, предчувствуя близкую кульминацию. И всё ярче, ярче Франц видел сосредоточенное лицо Персиваля, озаряемое голубыми вспышками ожесточённого сражения.

- …и битва гремела, разящая яростным ветром, сгущая, вращая над миром бескрайнюю бездну, сверкавшую молний лавиной под грохот небесный. И бился он храбро, один против сотни, один против тысячи тысяч, но нет для небес бесконечных конечного силы, и пал он, сражённый, в пылающем пламени вниз…

Франц сидел, подавшись вперёд, не издавая ни звука. Будь его воля, он бы остановил собственное сердце, лишь бы оно не разрушало своим бездушным механическим постукиванием прекрасную, но страшную картину, что вставала перед взглядом.

И Франц видел, как из обломков Истребителя, покорёженных, обгоревших, поднимается могучая фигура. Он видел, как Персиваль Алери, с трудом шагая, подходит к краю террасы и смотрит вниз, туда, где бесчисленные орды боевых дронов истребляли друг друга над пылающими небоскрёбами Планеты Шести Граней. И, верно, впервые в жизни он испытал отчаяние, увидев, как неотвратимо погибает его родной мир под ударами врага.

И Персиваль закричал.

Он кричал, подняв взгляд к небу, обращаясь к нему, к Францу; он взывал к нему, к Богу Разума, самому могучему существу Двух Миров, в надежде на его силу. Его крик потряс и землю, и небеса последней просьбой: уничтожить врага любой ценой, остановить бесчинства и разрушения. Персиваль знал, что его последняя битва окончена, и хотел теперь лишь счастья для своего мира, который он больше не сможет беречь.

Отряд Атексетов, покрытых шипами существ самой разной формы и структуры, появился из парка рядом с террасой. Увидев Персиваля, они ринулись к нему. Персиваль даже не обратил на них внимания, продолжая в бессильной надежде смотреть на небо; Атексеты же, едва пробежав десяток метров, оказались разорваны на куски. Их не рассекло невидимыми лезвиями Линис, они не рассыпались в прах, как в присутствии Агмаила; их растерзала первородная ярость, неприкрытая жестокость, порождённая отчаянием. Персиваль говорил со своим Богом, и ничто не имело права ему мешать.

И Бог ответил.

Бог услышал желание своего друга, увидел страдания своего мира, почувствовал невозможность спасения ни для Персиваля, ни для остальных Рыцарей, уже падших в бою. Бог обронил слезу…

… а тучи озарились багровым светом.

Атексеты слишком поздно поняли, что происходит. Дроны устремились к Атексетесам, но те начали взлетать, не дождавшись их, осознавая, что их ждёт. Битва уступила место панике, перед которой не могли устоять даже бездушные странники космоса. Тучи рассеялись, открыв перед взором широкое небо. Персиваль Алери, последний Железный Рыцарь, закрыл глаза, не желая видеть, как останки его мира испепеляет огненный град.

И Франц закрыл глаза вместе с ним.

***

- Аладар…

- Я же просил тебя не единожды, не называй меня этим именем. Аладара здесь нет, - голос Польмина звучал немного обиженно, но, скорее, безразлично. – Ты пришла в первый раз, Аллофер.

Место за роялем пустовало – Франца не было дома. Аллофер знала, что они вместе с Тимуром ушли нанести визит доктору Легато, и поэтому выбрала этот самый момент, чтобы поговорить с Польмином один на один.

- Забудем про имя, - Аллофер стояла у закрытой двери, не выходя из тени. – Я пришла, потому что есть причина.

- Тебе и будет больно всегда, пока ты делаешь что-то по причине, а не по воле души своей, - Польмин откинул голову назад, и по его серебристым волосам будто бы пробежала волна. – Ты и сейчас пришла не ради себя, не так ли?

Аллофер нахмурилась, но Польмин не мог этого видеть. То ли оттого, что он был от рождения слеп, то ли тень возле выхода скрывала все истинные чувства.

- Мы теряем Франца, - сказала она. – Каждый день он не живёт, а существует. Он ждёт ночи, где ищет тебя. Твой мир ему оказался дороже его собственного.

- Aerim lima, слушая тебя, я сам рискую поверить, что это плохо, - Польмин звонко рассмеялся. – Но что вы, обитатели мира «его собственного», сделали ради его счастья? Аллофер, отними же от глаз свою вуаль прагматичности - и увидишь ты тогда выбор Франца совершенно естественным. Вы не дали Францу ничего, я же дал ему мечту. Я отдал ему себя вместе со всеми моими песнями, потому что я желаю знать, что это делает его счастливым. Разве не забавно? У вас есть всё, но вы теряете Франца – ты говоришь это сама. У меня есть только мой голос и моя звезда – и Франц выбрал меня.

- Аладар, он не счастлив! – голос Аллофер дрогнул. – Он стремится к своей мечте, хотя знает, что это фантазии. Твоё слово – и он разобьёт Купол ради мгновения в твоём мире. Он не счастлив…

Польмин наклонил голову и задумчиво посмотрел куда-то в сторону окна.

- Аладара здесь нет, - сказал он. – Ты пришла ко мне в первый раз…

***

- Ты бывал раньше у Легато, Вайнберг? – спросил Тимур, взглянув на Франца через прямоугольные очки не обеспокоенно, но серьёзно.

- Да, капитан, - ответил Франц. – Но меня не пускали дальше пятого блока.

- Собственно, никого обычно и не пускают, - сказал Тимур и поправил шарф. – Но нас пустят. Шестой блок – это отдел учёных, соединяющий пять блоков сектора клинической помощи и два блока лабораторий. В лаборатории мы вряд ли попадём, но в шестой блок – вполне. Тем более, с веления Собора.

- Вы могли бы пойти и сами, если ваши дела – это дела Собора, - Франц пожал плечами. – Я не силён в политике.

- Тут дело не в политике, Вайнберг. Легато прячет в своих лабораториях много секретов, но меня интересует один вполне конкретный, если он вообще есть. Дело в том, что я подозреваю связь исчезновения Редактора – она же Третья из Вершителей – с тем, что Легато делает. Я знаю о твоих способностях к анализу, Вайнберг. Если не хочешь говорить, просто сиди рядом и замечай всё, что можешь заметить. Я уверен, что найдутся вещи, которые ты распознаешь вперёд меня.

- А вы что-нибудь знаете о подозрительных делах Легато? – спросил Франц с прикрытой заинтересованностью.

- Почти ничего. Но недавно он совершил некоторый прорыв, который обещает нашей мисс Глэшоу выздоровление. Я бы ничего не сказал, если бы Легато не дал себе на это всего две недели. Мы должны выяснить, что это за прорыв и откуда он взялся, а потом решить, связано это с Редактором или нет. Я надеюсь на тебя.

Тимур провёл рукой перед дверью, и они вошли в первый блок Корпуса.

***

Кабинет доктора Легато был небольшим и светлым – полная противоположность месту, где жил Франц. Яркие лампы чистейшим белым светом освещали пол, стены и бесчисленное множество причудливых объектов, расставленных на белых столах и полках. Здесь были и реконструкции медицинских приборов Земли, и бюсты известных личностей, а предназначения большей части объектов Франц даже не знал.

Они сидели за столом в центре кабинета – доктор Легато напротив Тимура и Франца. Тимур сидел прямо, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди; Легато же наоборот, подался вперёд, его руки были сложены в замок перед ним, а лицо выражало острую, как скальпель, заинтересованность в предстоящей беседе. Казалось, Франца он совсем не замечал – самому Францу, впрочем, это было даже по душе.

- Well, my dear guests, - промурлыкал Легато, - вот вы и у меня в гостях. Это не главный мой кабинет, но точно не в конце списка моих любимых. Я называю его «игровая комната».

- Предлагаю поиграть как-нибудь в другой раз, - сказал Тимур. – Сейчас хотелось бы обсудить наши дела и разойтись. Я ещё должен Францу чашечку кофе.

- Если хотите, не называйте это так, я не против, - безразлично бросил Легато. – Но я поиграю. Вы можете как следовать правилам, так и нарушать их; правда, я знаю, что людям вашего ума подобные игры непередаваемо приятны. Правила просты – правда в обмен на правду, ложь в обмен на ложь. Чем важнее факт, тем больше я скажу взамен. Побеждает тот, кто выторговал большее за… чуть менее большее.

Доктор Легато улыбнулся и ожидающе посмотрел на Тимура, ясно давая понять, что ожидает его первый ход.

- Что ж, похоже, у меня нет выбора, - вздохнул Тимур и поправил очки. – Вы ведь знаете, что я являюсь Оппонентом из Собора?

Легато заинтересованно склонил голову.

- Well, это действительно не самый секретный факт.

- Тогда предлагаю некоторую информацию о внутренних делах Собора в обмен на рассказ о вашем исследовании. И не смотрите на меня так, вы знаете, о каком исследовании я говорю.

- Хм-м-м… - Легато нахмурился. – Думаю, здесь дело во многом в качестве этой внутренней информации, поэтому не останавливайтесь.

Лицо Тимура не выражало ни единой эмоции, и, увидев это, Легато разочарованно вздохнул.

- Тогда я начну с новостей, - сказал Тимур. – недавно пропала одна из наших Вершителей, Редактор. В Соборе её роль заключалась в поиске аргументов в пользу каждого из мнений остальных Вершителей, независимо от их характера. Также Редактор обладала многочисленными источниками информации – некоторые остались неизвестны даже нам – благодаря которым она оказывала крайне большую поддержку в наших делах. Иными словами, в лице Редактора мы потеряли не фундамент, но опору.

- Нетривиально, нетривиально, - пробормотал Легато, но потом решительно добавил: - Однако недостаточно.

- Я ещё не закончил, - сказал Тимур. – Редактор пропала в один из дней, когда отправилась на встречу с неизвестным нам информатором. Я почти уверен, что этот информатор действовал против чьей-то воли, общаясь с Редактором, и это третье лицо решило избавиться от их двоих сразу. Однако Редактор не сообщала нам ничего, что бы я мог назвать компроматом, поэтому на роль третьего лица подозревается половина влиятельных людей Ойкумены.

На этот раз взгляд Легато уже заметно сиял заинтересованностью.

- Если вы не против рассказать мне хотя бы часть того, что передавала вам Редактор, я совершенно не откажусь помочь вам в анализе, - Легато улыбался, подобно ребёнку.

Тимур слегка улыбнулся в ответ, но, скорее, победоносно.

- Я предлагаю другой вариант. Вы оставите свои гипотезы при себе, но взамен расскажете о том самом исследовании. Идёт?

- Не идёт! – нетерпеливо воскликнул Легато. – Как насчёт моего варианта обмена, но информация об исследовании достанется вполовину дешевле?

- Острый ум всегда ищет способ показать своё мастерство, - заметил Тимур и поправил очки. – Идёт. Однако на этот раз вы поделитесь информацией первым.

- Отлично! – Легато радостно постучал пальцами по столу; сам он будто бы засветился. – Тогда расскажите мне о трёх самых интересных источниках информации вашего Редактора, а я скажу, что думаю о них.

Тимур ненадолго замолчал, вспоминая.

- О первом источнике известно немного. Редактор называет его Авантюристом, но я считаю, что это не человек, а некоторый коллектив. Авантюрист часто оказывается полезным, если мы не знаем, какое решение принять. Иногда создаётся ощущение, что у него есть полный каталог всех неудобных ситуаций, и в свободное время он занимается тем, что пытается решить их максимально эффективно.

- Interesting… - Легато прищурился. – Продолжайте.

- Второй источник – некая Арго. Вы с Арго чем-то похожи – она тоже любит торговать информацией. Преимущество Арго в том, что если Собор видит народ «сверху», то она рассказывает о том, как видит его «изнутри». При этом Арго никогда не торгует личной информацией, а делится лишь усреднённым мнением, казалось бы, мало связанных друг с другом людей.

- О, а я смотрю, эта Арго – ценительница высокой культуры, - Легато постучал пальцем по щеке. – Её имя – это ведь прямая отсылка… Впрочем, неважно. Кто же третий?

- Вы, доктор, - Тимур со сдержанной улыбкой посмотрел Легато в глаза.

Но, вопреки ожиданиям, Легато совершенно не переменился в лице – лишь продолжал внимательно слушать.

- Может, конечно, вы не знали, что информация из вашего корпуса не так приватна, как вам бы хотелось. Но, как вы можете догадаться, Редактор не рассказывала нам слишком много – иначе бы мне не пришлось играть сейчас с вами в вашу игру.

Легато разочарованно поцокал языком.

- Вы честно лукавите, господин Тимур, ай-яй-яй… Вряд ли вы ненамеренно не заметили тот факт, что Редактор пропала чуть раньше, чем я совершил своё феноменальное открытие. Вы ведь помните, что за лукавство я буду отвечать тем же?

- Иными словами, вы хотите сказать, что провели всё это исследование за пару дней, не имея никаких предпосылок? – Тимур всё так же сдержанно улыбался; его угольно-чёрные глаза прищурились. – Прошу меня простить, если я вас недооценил, но пока что это выглядит, кхм, слишком уж фантастическим вариантом.

- Можете мне не верить, дело ваше, - Легато пожал плечами. – Но для себя я выводы сделал, не сомневайтесь. Что ж, я полагаю, мой черёд говорить…

Тимур провёл ладонью, давая Легато слово.

- Что ж, давайте начистоту, - Легато вздохнул. - Имея всю информацию, что есть у вас, я бы сказал, что самый подозрительный здесь – я. Наше небольшое недопонимание мгновение назад только усиливает подозрительность, не так ли? Не буду утверждать, кто именно организовал похищение или что бы это ни было, но заявляю, что не лишним будет присмотреться к Авантюристу.

- И откуда такие выводы, доктор? – Тимур приподнял бровь.

- Видите ли, господин Тимур… Я знаю, что такое Авантюрист. Но я вам не скажу – найдите свой ответ сами.

- Что ж, я подумаю над этим, - ответил Тимур, ни секунду не задумавшись. – А теперь прошу рассказать про ваше исследование.

Легато сдержанно посмеялся.

- Всё началось, на самом деле, ещё месяц назад, когда я стал замечать за одним человеком из своего персонала – будем называть его Омори - некоторые странности. Омори проявлял необычайную чувствительность к внутренним процессам других организмов – кстати, вы не против, что я говорю о науке научным языком? В общем, я обнаружил у Омори способность своего рода резонировать с другими людьми, особенно при касании. Он провёл пару дней в лабораториях восьмого блока, после чего я выяснил, какое образование отвечает за эту способность и, так сказать, позаимствовал его…

- Честно, доктор, - Тимур недовольно покачал головой. – Это звучит как полная чепуха. Пока вас спасает только ваш непоколебимый научный авторитет.

- Повторюсь, дело ваше – можете мне не верить, - Легато пожал плечами. – Но в чём смысл был мне вводить правила, а потом не следовать им? Глупо-глупо… Ах да, позвольте мне закончить мысль. Я не сторонник нецелесообразных экспериментов на людях, поэтому аномалия Омори теперь живёт у меня. Спорим, вы не ожидаете, что я знаю о мятных вафлях в вашем сегодняшнем завтраке?

Тимур приподнял бровь.

- Что ж, звучит довольно убедительно…

- Доктор, а в комплекте с Омори, случайно, не было чего-нибудь про Лазурную Звезду? – неожиданно напомнил о себе Франц.

- Вайнберг, это не та информация, которую я хотел бы покупать за свою, - строго сказал Тимур.

- Могу ли я узнать, о чём речь? – поинтересовался Легато.

- Это из области искусства, из стихов одного нашего знакомого, - Тимур явно не хотел отвлекаться. – Вряд ли вам будет интересно…

- Но мне интересно! – Легато снова зашевелился в нетерпении. – Господин Тимур, посмотрите на весь этот хлам, что я собираю в кабинете, и попробуйте снова честно сказать, что это мне неинтересно – у вас не получится. Мне интересно!

Франц с вопросом посмотрел на Тимура, но прежде чем тот успел произнести хоть слово, Легато добавил:

- Засчитаю за полезную информацию! – и улыбнулся. – Честно, у меня как раз кончились адекватные идеи, что у вас просить.

Тимур недовольно махнул рукой, давая своё одобрение. Франц вздохнул.

- На самом деле, история про Лазурную Звезду – единственное моё увлечение сейчас, - сказал он, опустив взгляд. Ладони он сложил в замок, задумчиво перебирая большими пальцами. – Боюсь, сюжет вам покажется избитым, он про вторжение из космоса… Но как вы думаете, что значит «Лазурная Звезда»? Просто предположите что угодно, что вам покажется естественным.

Взгляд Франца встретился со взглядом Легато – но на лице у того была больше растерянность, чем понимание.

- Не совру, сказав, что не имею представления…

- Что угодно, - Франц склонил голову в просьбе.

- Господин Франц - Франц ведь, да? – если история действительно интересная, то дайте ей самой произвести на меня первое впечатление. Прошу, пусть то, что не должно быть загадкой, не будет ей становиться.

- Что ж, ладно… - Франц вздохнул. – Лазурная Звезда – это герой, вставший на защиту своих людей от Атексетов; они странники, опустошающие планеты. Сначала борьба была будто бы равной, но защитники Кубуса погибали один за другим, а Атексетов становилось всё больше.

Легато задумчиво смотрел в пустоту, постукивая пальцем по щеке. Франц бросил на него взгляд и продолжил:

- На защите Кубуса стояли Железные Рыцари – воины, способные чувствовать мир вокруг себя и контролировать его. Я не просто так спросил про Лазурную Звезду – эта аномалия, которую вы нашли, по описанию очень похожа на силу, которой обладали Рыцари.

- Это были люди? – спросил Легато, всё так же глядя в пустоту.

- Ах да… - Франц запнулся на пару секунд, а потом уверенно сказал: - Да, это были люди. Причём гораздо более продвинутые, чем мы; у них были космические корабли, они могли контролировать пространство и время… И Лазурная Звезда был когда-то из Рыцарей, пока не стал правой рукой самого Агмаила. Но когда Рыцари пали, Лазурная Звезда отправился сюда, на планету Леноринов, потому что знал, что его действия помогут его народу победить. Он знал, что, если он не исполнит свою роль здесь, его планета не сможет выстоять против Атексетов. И он говорит с поэтом нашего мира, чтобы передать нам свою историю через его песни. И знаете… я верю этому поэту.

Франц замолчал. Легато поднял взгляд и увидел, что тот мечтательно улыбается.

- Вы ведь любите загадки, доктор? – спросил Франц, прищурившись, словно намекая.

- Попробуйте догадаться сами, это несложно, - улыбнулся Легато.

- Тогда скажите мне: где находится Кубус и что это за планета?

Легато замер на пару мгновений, а потом закрыл глаза и покачал головой:

- Боюсь, у меня нет идей. Это параллельный мир? Далёкая галактика?

Лицо Франца словно заострилось на мгновение, когда он сверкнул глазами в победоносной улыбке. Легато, заметив это, переменился в лице – будто испугался чего-то – а потом тоже улыбнулся и откинулся в своём кресле. Тимур вздохнул.

- Вы проиграли, доктор Легато, - заявил Франц.

- Неверно, господин Франц, - ответил тот. – Моя победа столь же значима, сколько ваша.

- Капитан, думаю, здесь мы закончили, - сказал Франц Тимуру. – Предлагаю на этом откланяться.

Выйдя за главную дверь корпуса Легато Тимур и Франц остановились.

- Удалось что-нибудь заметить, Вайнберг? Надеюсь, вы не слишком заигрались в его игры и помните о цели нашего визита.

Франц пожал плечами.

- Прошу прощения, капитан. Когда речь заходит о Лазурной Звезде, я немного теряю голову… Но то, что доктор сказал про Авантюриста – чистая правда. Более того, я уверен, что он не соврал вам ни разу, это было бы для него преступлением против его собственных правил. Разве что очень запудрил нам мозги вместо того, чтобы рассказать об исследовании… Так что я надеюсь, что у Собора есть способы раскопать об Авантюристе чуть больше, чем известно сейчас – потому что будьте уверены, доктор вам о нём больше ничего не расскажет.

Тимур нахмурился.

- Я бы хотел услышать, как ты пришёл к таким выводам. А ещё я подозреваю, что у тебя сложилось об Авантюристе чуть более ясное представление, чем у меня и у всего Собора. Я ведь прав?

- А знаете, капитан, мне понравилась игра доктора, - Франц с озорством посмотрел на Тимура. – Предлагаю вам купить у меня мои знания. Если у вас есть варианты, что предложить мне кроме информации, я вас с удовольствием выслушаю!

Тимур сдержанно рассмеялся.

- Что-нибудь придумаем, - сказал он тепло. Находиться в компании Франца ему было куда комфортнее, чем фехтовать словами и мыслями с Легато.

***

- Но мне интересно! – воскликнул Легато.

В этот самый момент Франц незаметно напрягся. «Мог ли доктор уже знать о Лазурной Звезде? – подумал он. – Или он действительно собирает у себя всё подряд, что привлечёт его внимание?»

- Засчитаю за полезную информацию! – улыбнулся доктор. И улыбался он вовсе не Тимуру.

Франц вздохнул, прикрывая судорожный ход мыслей: его игра начинается здесь. Сейчас самое главное – узнать у доктора, знает ли он про Лазурную Звезду. Шансы того, что песни Польмина правдивы, в этот момент резко возросли, и Франц должен во что бы то ни стало выяснить: не работает ли у Легато в корпусе один из выживших Железных Рыцарей? И при этом важно не дать Тимуру понять, что они с доктором начали свою собственную игру, оставив его в стороне. В случае, если Лазурная Звезда существует, Собору не нужно об этом знать.

«Самый простой вариант: спросить напрямую; «Лазурная Звезда» – не очень похоже на имя человека; если доктор скажет, что это человек – песни Польмина правдивы с вероятностью B».

- Как вы думаете, что значит «Лазурная Звезда»? – спросил Франц.

Ответ доктора – ответ на загадку.

- Не совру, сказав, что не имею представления. Прошу, пусть то, что не должно быть загадкой, не будет ей становиться.

- Что ж, ладно… - Франц вздохнул, чтобы прикрыть разочарование. Похоже, Легато распознал, в какую игру с ним играют – и теперь Франц сам тоже выступает в роли источника информации. Теперь любое его слово – это шаг назад, пока доктор не скажет своё.

«Нужно как-то спровоцировать Легато на ответ, - думал Франц, тем временем продолжая рассказ. – Думай, думай…»

- Это были люди? – спросил Легато, глядя в пустоту.

- Ах да… Это были люди…

Бинго.

«Доктор любит загадки. Сюжет – это загадка. Нужно спровоцировать Легато на ответ, сформулировав вопрос, как загадку…»

- Вы ведь любите загадки, доктор? – спросил Франц, прищурившись, словно намекая.

- Попробуйте догадаться сами, это несложно, - улыбнулся Легато.

- Тогда скажите мне: где находится Кубус и что это за планета?

Ответ на этот вопрос был достаточно очевидным, учитывая то, как Франц вплёл идею «контролировать время» в свой рассказ. Однако для человека, который знает ответ заранее, понятие очевидности размывается – если доктор знает Лазурную Звезду, то вряд ли скажет, что Кубус находится в будущем. Все, кто знает о Кубусе, не будут считать вариант «планета из будущего» самым очевидным.

Легато замер, понимая: Франц взял его на крючок. Если он откажется отвечать, это пойдёт вразрез с тем, что он только что сказал про загадки.

- Боюсь, у меня нет идей. Это параллельный мир? Далёкая галактика?

Победа?

«Надо дать Легато понять, что он оступился. Его реакция подтвердит или опровергнет его слова…»

Франц улыбнулся. Победоносно, но всего на миг – чтобы Тимур не заметил. Легато явно это увидит, примет за несдержанность: и это ослабит его бдительность.

И Франц увидел - увидел всего на мгновение - испуг у доктора на лице.

- Вы проиграли, доктор Легато.

Всё остальное было незначительно. Франц получил подтверждение своих надежд – и неважно, что Легато теперь знает о его связи с Лазурной Звездой.

- Капитан, думаю, здесь мы закончили. Предлагаю на этом откланяться.

И только по пути в кофейню Франц понял, что испуг доктора мог быть такой же игрой, как и его собственное торжество. С Легато надо встретиться отдельно.

VI. Глава 4. Граничные условия.

Диана Хиггс. Её звали Диана Хиггс. Но порой она об этом забывала.

Она стояла у огромного плоского зеркального стола, опершись на него руками. Отражения колонн, бесконечными рядами поддерживавших пропавший в сумраке потолок, уходили далеко вниз, отражённой перспективой сходясь в одной точке. Она смотрела им вслед и видела серебристые волосы, тонкие плечи и голубые глаза, растерянно отвечавшие на взгляд.

Диана Хиггс.

Знакомое имя, знакомое лицо – но будто бы они принадлежали другому человеку. Казалось, что она видела это лицо сотню раз чужими глазами, и говорила это имя сотню раз в неведомых ей диалогах. Впечатления бесчисленных жизней появлялись и исчезали в сознании без всякого намёка на их истинного владельца.

Диана Хиггс уже не знала, как много в её голове осталось мыслей, принадлежащих ей.

Доктор Легато в их редкие встречи называл это причудливым словом «шизофрения». И вслед за этим Диана Хиггс вспоминала, что одна из мыслей, что гостила у неё мимолётом, прикрывала этим словом необыкновенную озадаченность и заинтересованность. Она улыбалась Легато, он обеспокоенно смотрел в ответ – они знали тайны друг друга, но признавать это было бы бесконечно неправильно. Поэтому Диана Хиггс снова и снова смотрела в зеркало стола, пытаясь убедить себя в том, что девушка, что она видит по ту сторону – это она сама.

- Диана…

Мисс Хиггс закрыла глаза. Чем меньше она видит, тем легче сосредоточиться на настоящих мыслях и чувствах.

- Всё хорошо, Тимур? – спросила она человека, который легко коснулся её ладони.

- Я в порядке, - ответил он. – Я пришёл рассказать важную новость.

- Конечно, - голос Дианы эхом отразился от колонн и затерялся в бесконечности. Она почувствовала в воздухе тонкий запах табачного дыма и мяты; не открывая глаз, Диана повернулась в его сторону.

Она знала новость и без слов Тимура. Точнее, она была уверена, что эта новость появлялась гостем в её сознании – но не имела представления о том, что именно из этого важно. Поэтому сейчас она не открывала глаза, чтобы полностью отдаться знакомому запаху, ощущению тёплого ветра на коже и эху голоса в бесконечном зале, полном колонн. Даже без зрения этого было достаточно.

- У Легато, похоже, действительно есть способ вылечить Эвелин, - сказал Тимур тихо, зная, что восприятие Дианы улавливает каждый обертон его голоса. – Значит, он сможет помочь и тебе.

Мисс Хиггс наклонила голову в сторону зеркала.

- …Конечно, если ты желаешь, - добавил Тимур.

- Но того точно хочешь ты, - Диана улыбнулась. – И я это знаю. Мне ли говорить о своих желаниях, когда мой разум полон чужих? Я не желаю, Тимур, но я и не против. Пусть это будет моим свадебным подарком.

Тимур вздохнул, и Диана почувствовала, как воздух легко и бесшумно всколыхнулся.

- Я сделаю всё, что в моих силах.

- Но Тимур, не от тебя мне скрывать свои мысли, - голос Дианы вдруг стал звучать обеспокоенно. – Недавно кто-то ещё появился в Зеркале… и его впечатления необычайно сложны. Когда я его слышу, мне кажется… каждый раз я спрашиваю себя, не слышу ли я Бога.

- Бога? – Тимур нахмурился.

- Да. Не человеку иметь такие мысли, - Диана приоткрыла глаза, и её небесно-голубой взгляд вонзился Тимуру прямо в душу. – Кажется, будто бы своим сознанием он охватывает вечность. Его сознание ни с чем не спутать, Тимур, и каждый раз, когда я его ощущаю, я знаю, что это он.

- А давно ли он появился?..

- Уже как месяц, и чем дальше, тем чаще я слышу его. Но Тимур, я бы не рассказывала тебе о нём, и нисколько не желаю тебе зла тем, что я говорю о нём сейчас… Но он думает о нашей смерти. О том, как досаждает его существованию моя связь с Зеркалом. И о том, что ты совершил слишком много против его воли, Тимур. Пожалуйста, что бы ты ни делал – будь осторожен.

Тимур не отвечал. Он чувствовал, что что-то происходит, и уж точно догадывался о связи слов Дианы с тем, что делает доктор Легато – но сказать определённо он ничего не мог. Тимур не привык чувствовать страх или обеспокоенность – поэтому сильнейшим его чувством сейчас стала решительность. Решительность, намеревающаяся распутать клубок этих загадок, который он нащупал за последние три дня – решительность, идущая впереди всякой способности планировать действия.

- Диана, - проговорил он, наконец. – Кому ещё ты рассказывала об этих мыслях?

- Аллофер заходила на днях, - раздался звонкий голос, сам похожий на зеркальную поверхность стола. – Но тебе ли не знать, Тимур, что только ты способен вызвать во мне хоть капельку чего-то собственного – того, что я могла бы назвать своими чувствами и мыслями. Я не смогла сказать Аллофер ничего из того, что сказала тебе – и не потому, что не имела возможности, а потому, что не имела причины. Но Тимур, ты должен об этом знать. Прошу, сбереги себя.

Тимур не ответил. Но в этот самый момент Диана почувствовала чью-то мысль, чистую эмоцию, отдающую лёгким покалыванием, будто в затылок проникает тонкая игла – и ей не надо было гадать, кто был её настоящим хозяином.

***

Франц сделал шаг за порог кофейни и понял, что судьба нашла его сама. Абсолютно уверенный в том, что следует делать, он прошёл до маленького столика в углу и опустился в кресло. Перед ним уже стояла чашечка холодного батч-брю – ровно так, как он любит – а напротив, едва скрывая нетерпение, улыбался доктор Легато.

- Вы знали, что я захочу встречи, ведь так? – начал разговор Франц.

Легато беззвучно посмеялся.

- Франц Вайнберг, легендарный Консультант… - проговорил он с нескрываемым удовольствием. – Я искренне прошу прощения, что не признал вас тогда, в Корпусе. Но раз уж нам не удалось одолеть друг друга, предлагаю говорить, как умный с умным – не задавая лишних вопросов.

- Я уже не Консультант, - Франц вёл себя сдержанно и серьёзно. – И я отошёл от дел, чтобы не иметь больше проблем с такими людьми, как вы, доктор – которые так и стремятся под кого-нибудь подкопать.

- О, знаю-знаю, как много недалёких бедняг платили вам за совет с их до непристойности несущественными неувязочками, - выразительно проговорил Легато, театрально выражая сочувствие. – Но вы меня оскорбите, если не будете считать меня выше их. Тем более, мне есть, что вам дать взамен, и оно ценнее всяких денег, - Легато прищурился. – One more round, Консультант?

Франц вздохнул и отпил глоток кофе. На этот раз фактор неожиданности не на его стороне – Легато явно подготовился к встрече и раскопал всю информацию о его прошлом, что смог найти. Поэтому сейчас оружием Франца будет лишь его опыт и способность к анализу.

- Идёт, - ответил Франц. – Делайте ваш ход.

Предложить первый ход сопернику в такой игре – самый очевидный способ получить преимущество. Так оппонент будет вынужден первым выдать свою долю информации и на пару мгновений уступить в осведомлённости – но этот самый оппонент будто бы ждал этих слов. Более того, Франц готов был поставить что угодно на то, что Легато бы разочаровался, если бы необходимость первого хода не упала бы на него. И, очевидно, доктор был к этому готов.

- Начну с того, что обозначу масштаб игры, - сказал Легато уже серьёзно, без всякого азарта. – Мне действительно нужна ваша помощь, и в качестве информации в ответ на мою я приму только её. Взамен на это ограничение предлагаю вам запросить у меня дополнительный ход, если вас не удовлетворит то, что я скажу.

Франц кивнул. Пока что всё выглядело так, будто бы у Франца есть преимущество – но вряд ли Легато был так прост.

- Итак, моя информация, - сказал Легато. – Я не назову её источник, однако, думаю, вам она будет интересна даже сама по себе. Я уверен, вы часто пользуетесь нейрой и осведомлены о её свойствах – более того, согласно моей информации она была распространена и на Земле в её последние годы. Однако здесь, на Ренектише, у нейры появилась могущественная опора – то, что мы называем Система.

Легато наконец-то обратил внимание на небольшое пирожное на тарелке перед ним, отломил кусочек и с нескрываемым удовольствием съел.

- Система призвана хранить и обрабатывать всё, что когда-либо было послано нейрой каждого человека, и всё, что было передано в каждую из них взамен. Иными словами, чем больше человек пользуется нейрой, тем больше аспектов его личности остаётся в Системе и встраивается в неё – в идеале. Но я думаю, для вас не секрет, что как именно это происходит, для людей всегда оставалось непознаваемой тайной. Точно так же, как непонятно, как структура мозга порождает мысль, или множество атомов начинают обладать общей энтропией.

- А вы поняли? – спросил Франц, приподняв бровь. Легато загадочно улыбнулся.

- Unfortunately, no... - ответил он. - Но я понял другое. Если рассмотреть общее пространство информации, которое хранится в Системе, оно позволяет не только провести обратный анализ и вычленить каждую мысль, которая оказывалась в Системе за всю историю, но и – в перспективе – создавать точные информационные слепки каждого человека, который пользовался нейрой достаточно долго. Мы называем это Зеркалом.

- Неплохое название, должен признать, - задумчиво проговорил Франц и отпил кофе.

- Благодарю, - Легато солнечно улыбнулся. – Итак, моя вводная лекция закончилась, теперь к сути. Вы имеете представление о том, что случилось с вашей Эвелин и почему она сейчас вынуждена оставаться в таком состоянии? Хотя бы приблизительно?

Франц жестом дал понять Легато, что хочет услышать его версию. Доктор хитро улыбнулся.

- Тогда позвольте вам поведать: Эвелин застряла в Зеркале, - заговорщицки объявил он.

- Почему ваши объяснения всегда так похожи на какую-то антинаучную ерунду? – вздохнул Франц, взглянув за окно, где проплывали маревые блики «солнечного» дня в Ойкумене. – Но при этом у меня нет никаких причин в них сомневаться…

Легато сиял так, будто бы ждал именно такого эффекта.

- Видите ли, Консультант… Когда Ленорины получили пять капсул с теми, кого нынче называют Экипажем, они поняли, что с ваших слов наиболее полную картину истории Земли им не получить. Поэтому они и создали Систему, чтобы увидеть Землю, так сказать, в Зеркале. Однако, когда Эвелин подключилась к ней, её сознание стало эволюционировать не самостоятельно, а уже с участием Системы – иными словами, они стали единым целым. Поэтому любая попытка отключить Эвелин приведёт к необратимому разрушению её личности.

Взгляд Франца неподвижно смотрел в одну точку где-то на другом конце Вселенной. Единственное, что он знал до этого момента – Эвелин была заложницей капсулы, где лежит и сейчас; но чего он не знал, так это того, что на кону стояло не физическое здоровье её подруги, а её душа. Но Легато ещё не закончил говорить.

- Следующей к Системе подключилась мисс Хиггс, и… В общем, все эти странности в её характере, которые вы не могли не заметить – это следствие того, что она плотно запутана с Системой до сих пор. Неплохая информация для обмена, не так ли?

Франц молчал. Его чашка с кофе давно пустовала.

- Значимая часть того, что мне удалось обнаружить в своём исследовании, и о чём я с такой неохотой делился с Тимуром – это способ вызывать синхронизацию нейры с Системой так, чтобы сознание было способно в любой момент отключиться, сохранив свою целостность. Иными словами – я смог взломать человеческий мозг.

- Выходит, вы сможете отключить Эвелин от Системы? – проговорил Франц.

- Indeed, - Легато выглядел необычайно серьёзным. – Более того, мне необычайно интересно будет с ней поговорить после этого, потому что я не сомневаюсь, что в ней отпечаталась часть Зеркала. Видите ли, Консультант… Я считаю, что человек как вид на Земле развивался необычайно неэффективно – путём эволюции. Я же - революционер. Если мы сможем понять, как именно устроен человеческий организм – и уж тем более мозг – мы сможем научным способом развить его и сделать лучше. Всё, что я делаю, я делаю для этого. Пожалуйста, запомните это, Консультант.

К столику подъехал небольшой робот-автомат и предложил Францу новую чашку кофе; тот поблагодарил его сигналом нейры и отметил про себя, что Система, возможно, сможет предложить что-то большее, нежели простые текстовые команды.

- А теперь к моей проблеме – зачем я вас здесь и подкараулил, - Легато подался вперёд, и глаза его сверкнули. – Видите ли, Система уже работает, но лишь в режиме сбора данных. Иными словами, вас лично она не трогает, но каждое действие каждого человека, доступное каждому публичному сервису обмена данными, отпечатывает его в Зеркало: подробнее, подробнее и подробнее. Поэтому, если я отключу Эвелин, я очень боюсь, что она не захочет сохранить в тайне некоторые сведения, публичность которых для меня крайне нежелательна. Разумеется, эти сведения ей известны, так как сейчас она и Зеркало – единое целое. Отсюда вытекает мой вопрос: что именно следует предпринять, чтобы одновременно сохранить и необходимую конфиденциальность, и целостность Эвелин?

Франц приложил ладонь к губам, чтобы скрыть намёк на улыбку. Несмотря на всю серьёзность ситуации, он не мог не отметить, насколько ловко Легато избежал необходимости искать информацию для обмена. Спровоцировав Франца на отказ начать первым, он смог одним и тем же монологом и сделать ход в их игре, и обеспечить информацией, без которой консультация была бы бессмысленна. Похоже, в какой бы ситуации ни оказался Франц, он всегда будет ценить остроту ума превыше всего - и Легато улыбнулся в ответ, словно циркач после успешно исполненного трюка.

- Почему вы так уверены, что Эвелин так захочет раскрыть ваши тайны? – спросил Франц наконец.

- Видите ли, Франц, - Легато будто бы снова вспомнил, что у Консультанта есть имя, - если человек узнаёт какую-то тайну мироздания, тем более, если она несколько остра с моральной точки зрения – человек хочет ей поделиться. Если ничего его желание не уравновешивает, конечно… Моя просьба в том, чтобы вы помогли найти способ его уравновесить.

- А эта информация… - начал было Франц, но тут заметил, как Легато многозначительно смотрит ему в глаза.

Франц понимающе улыбнулся.

Первая мысль, которая приходит в голову человеку, который озадачен каким-то вопросом – это связь любых намёков с этим вопросом. Легато дал Францу намёк, и Франц увидел его и осознал, подготовившись накрепко связать конфиденциальную информацию Легато с загадкой Лазурной Звезды. Франц знал, что, если это действительно был намёк, Легато, несомненно, имеет представление, что именно происходит в его голове. И если Легато хочет подтвердить его догадку, ему достаточно лишь…

- Вчера вы ведь ни разу не сказали про вторую планету, верно? – Легато с лёгкой улыбкой прищурился, немного напоминая змею. – Левен, ведь так?

И Франц кивнул. Больше ему ничего не было нужно.

- Позвольте мне быть первым человеком, кто поговорит с Эвелин, - ответил он. – И я вам помогу.

VI. Глава 5. Нулевые колебания.

- Аллофер…

Девушка, стоящая голыми коленями прямо на земле, не обернулась – но явно услышала. Перед ней плотной группой расположились маленькие суккуленты, похожие на сбившихся в кучу робких птенцов; Аллофер осторожными, но уверенными движениями поливала их из специального шприца. Не сказав Францу ни слова, она жестом указала на скамью: в прошлый раз её не было.

- Благодарю, - сказал Франц, присев; больную ногу он вытянул вперёд. – Новое хобби пришлось тебе по душе, как я вижу.

- Растения проще, - коротко ответила Аллофер. – Когда я устаю от людей, они спасают.

- Глядя на тебя, можно подумать, что ты каждый день выслушиваешь чьи-то проблемы и соглашаешься на предложения…

- Ты мало знаешь, - прервала его Аллофер, поднявшись на ноги. – А я знаю больше. Что вы там задумали с Аларихом? Который Легато, конечно же.

Аллофер стояла очень близко, и Франц мог чувствовать ещё не выветрившийся запах чего-то неестественного, что будто бы не принадлежало этому полному растительной жизни месту. Её взгляд можно было бы принять за недовольный – но Франц знал, что за этим лицом могут скрываться самые разные эмоции. Франц хитро улыбнулся.

- А что ты уже знаешь, дорогая любительница запрещённой информации? – спросил он певуче.

- Больше, чем ты, - ответила Аллофер и одним движением распустила длинные волосы, до того собранные в пучок на затылке. – Но я не знаю, насколько мало тебе известно. Ты можешь думать, что Аларих и все эти его игры – это забавы и знак доверия. Но однажды он выбросит тебя, а до того – будет пользоваться. Что вы задумали?

Франц вздохнул и прикрыл глаза. У него были причины доверять Аллофер во всём, что касается доктора Легато – но порой она была такой занудой. Он знал всех троих – Аладара, Алариха и Аллофер – но если первые двое представляли собой прекрасное и авантюрное в лице Польмина и Легато, то Аллофер всегда быстро и, может, даже небрежно спускала Франца с небес на землю. Но Франц знал, что на самом деле Аллофер необычайно дорожит им – и потому беспокоится.

Франц выразительно и несколько тоскливо взглянул в глаза Аллофер.

- Расскажи мне, что ты знаешь об Авантюристе?

- Не уходи от вопроса.

- Хорошо… - Франц пожал плечами и постучал пальцами по набалдашнику трости. – Легато хочет, чтобы я убедил Эвелин сохранить его личные секреты в тайне. Именно поэтому он и запросил, чтобы при пробуждении кроме него и меня не было больше никого. Мне нужен диалог.

- И тебя ничего не смущает? – Аллофер скрестила руки на груди.

- У любого человека есть личная информация, а Эвелин сейчас в Зеркале. Про Зеркало, думаю, ты и так…

- Думай, - отрезала Аллофер. – Ты же рациональность в мантии.

Франц снова вздохнул и расщепил разум, чтобы многочисленные эмоции не мешали размышлениям. Однако спустя пять секунд он подался вперёд и сказал:

- Легато знает про Лазурную Звезду. И знает больше, чем я ему рассказывал при первой встрече. Польмин не мог ему этого сказать, Аллофер, у него есть свои источники. Лазурная Звезда – это не просто песни Слепого Поэта, есть что-то более фундаментальное…

Аллофер наклонила голову, и с волос её упал увядший лист.

- И ты так считаешь, потому что Аларих внимательно тебя выслушал, а потом вбросил пару намёков? – спросила она. – Поздравляю, тебя обвели вокруг пальца. Если хочешь дальше общаться с ним, привыкай.

Франц будто бы замерцал.

- Но ведь…

- Аларих сделал что-то; возможно, что-то аморальное, и сделал уж точно секретно. Информация отпечаталась в Зеркале, потом он об этом узнал, а отступать поздно – он уже пообещал разбудить Эвелин. И если он тебя не попросил не говорить с ней о Лазурной Звезде конкретно, а скрыть информацию в общих чертах – то он попросит. Будь уверен.

Аллофер пожала плечами и присела рядом с Францем, откинувшись на спинку скамьи.

- Ты же многих видел, Франц, - сказала она чуть мягче. – Видел и тех, кто на руку не чист. То, что тебе раньше не попадались умные люди такого разряда – просто везение. Интеллект – не атрибут добрых намерений, и его можно обратить во зло. А Аларих уже давно сошёл с пути честного человека.

На этот раз Франц не сказал ни слова. Он просто сидел неподвижно и смотрел, как едва заметно колышутся листья на ветвях деревьев под крышей оранжереи.

- Лимит длинных фраз на сегодня исчерпан, - сказала Аллофер. – Давай просто посидим. Ни о чём не думать – тоже полезно.

И они сидели рядом, слушая шелест листвы и ощущая запах дождя, стоящий в оранжерее вечно. В какой-то момент Франц откинулся на спинку и расслабил руки. Где-то журчала вода, стекающая скромным потоком по покрытым мхом камням; она стекала в небольшой пруд, который никогда нельзя было увидеть с тропинок из-за широких листьев, обступивших его со всех сторон. Прошёл ещё час, и Аллофер задремала, ненавязчиво оперевшись на плечо Франца. Цвет неба сменился оранжевым, затем алым, и потом скрылся в сумраке ночи. Так прошло ещё два часа.

***

Прежде чем увидеть Польмина, Франц услышал музыку.

В мерцающем свете, пробивающемся сквозь живущую своей жизнью поверхность воды, фигура за роялем казалась ещё более призрачной и эфемерной. Звучала четвёртая Баллада Шопена; с самой первой встречи Франц знал, что если ему суждено носить имя великого Листа, то его Шопен – несомненно, Слепой Поэт. И Баллада кружилась изящными нотами в робко танцующем ритме, будто бы подпевая бликам на далёком потолке.

Но Франц остановился, не сделав и полшага. На пару бесконечно долгих мгновений он осознал, что Польмин вовсе и не касается пальцами клавиш – и не умеет играть вовсе. Музыка звучала будто бы из самого рояля, не повинуясь ничьей воле. Слепой Поэт же, легко проводя ладонью по клавишам без всякого нажатия, протягивал другую руку вверх и вперёд, навстречу лунного цвета бликам – и Франц увидел, как из сумрака вырисовывается другая фигура, огромная и невыразимая, отвечающая Польмину встречным жестом.

А потом музыка затихла, оборвавшись на полуслове – и всё исчезло вместе с воспоминаниями, оставив лишь впечатление чего-то совершенно противоестественного.

Польмин обернулся, невидящими глазами встретившись со взглядом Франца.

- Ты тоже это почувствовал? – проговорил Франц.

- О, это всё-таки вы, Aerim lima, - отозвался Слепой Поэт. – Ваши шаги сложно с чем-то спутать…

- Польмин, снилось ли тебе когда-нибудь что-то настолько невероятное, что ты был уверен, что не забудешь ни за что – а когда просыпался, не мог вспомнить ничего, кроме едва уловимых намёков? – голос Франца слегка дрожал.

- Нет… Всё в порядке? – обеспокоенно спросил Польмин. – Вы будто бы встревожены.

Польмин поднялся из-за рояля и медленно подошёл к Францу. В его походке было что-то противоестественное; он переставлял ноги неуверенно, и казалось, что он вот-вот запнётся – но не упадёт, так как слишком лёгок. Францу приходило на ум, что стоит Польмину запнуться, как весь его мир просто прекратит своё существование вместо того, чтобы думать, чем заменить падение.

Взгляд Польмина озадаченно смотрел куда-то мимо Франца, за его левое плечо; слегка волнистые волосы были, как обычно, растрёпаны. Но что-то было не так, что-то вызывало ощущение критической неправильности во всём вечере, во всей этой обстановке. Франц хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов.

- Я окончательно запутался, Польмин, - сказал Франц наконец. – Я не знаю, кому верить – близкому другу или интуиции, которая объединилась с опаснейшим умом современности. Я хочу слышать твои песни. Я хочу снова увидеть Кубус, пусть знаю его судьбу. Я хочу ощутить мир, где нет места вражде, обману, интригам и недосказанности… Прошу тебя. Ты можешь затребовать все чудеса нашей Вселенной, и я обещаю явить их взамен.

Польмин укоризненно поцокал языком. Но это был не рациональный укор Аллофер и не коварно-игривые намёки доктора Легато – словно подхватив своё собственное настроение, Польмин усилил его своими словами, а вода и стены туманным эхом поддержали его:

- Ваш пафос не идёт вам, Aerim lima. Нет нужды отдаваться пьянящему азарту максимализма и обещать то, чего вы не способны дать – ваши крылья опалит ваша же несдержанность. Лучше посмотрите вокруг, - Польмин тихо улыбнулся. – Не тревожьте себя несущественным, когда существенное так прекрасно. Ведь и Луна сегодня красивая, правда?

Франц взглянул в широкое окно, туда, где на Земле обычно было небо; но не увидел там ни Луны, ни звёзд – лишь маревую иллюзию ночи. А потом одёрнул себя мыслью, что в любом случае Польмин был бы не способен не только оценить красоту Луны, но и увидеть её – и на душе стало тоскливо, будто бы серебряные иглы вонзаются в сердце, но не убивают до конца. Решительно сжав трость в ладони, Франц сказал:

- Я найду способ, как даровать тебе зрение. И ты сможешь сам увидеть, насколько прекрасна бывает Луна.

И удивился тому, что голос его не дрогнул.

Польмин вздохнул и пожал плечами.

- Похоже, вы всё-таки ничего не поняли, - сказал он и своей неестественной походкой направился к бассейну.

Слепой Поэт сел у самой воды и опустил босые ноги навстречу свету, всколыхнув беспокойную поверхность.

- Не надо музыки, Aerim lima, - сказал он, услышав, что Франц садится за рояль. – Ваша жизнь так же насыщенна, как и ваша игра – дайте же место и тишине.

Но Франц и не собирался играть. Он лишь сидел, беззвучно поглаживая ладонью клавиши и думал про себя – неужели у него настолько хорошая память, что она уже второй раз за вечер безошибочно доигрывает до самой коды шопеновскую Балладу…

VI. Глава 6. Коллапс волновой функции.

Доктор Легато не обернулся, когда услышал шаги. Так отточенно-элегантно стучать тростью о каменный пол мог только Франц – кого он и ожидал здесь увидеть.

Легато сидел на одном колене возле открытой стеклянной капсулы с Эвелин – прибора, который обеспечивал ей постоянный контакт с Системой – и настраивал своё оборудование. Оно не было медицинским; на этот раз всё, что принёс Легато, предназначалось лишь для наиболее точной работы с нейрой. Сегодня доктор пришёл, чтобы выполнить своё обещание.

- Осталось совсем немного, - сказал он. – Присаживайтесь, Консультант.

- Вы не волнуетесь? – спросил Франц, расположившись рядом на заранее подготовленном стуле.

- Нет, конечно, волнуюсь, - Легато пожал плечами. – Вот только ничем не могу себе помочь. Я просто хочу напомнить – сделайте так, чтобы Эвелин не раскрыла ничего, что обо мне знает только она. Не говорите ей про Лазурную Звезду – думаю, она и так поймёт.

Колонны уходили влево, вправо и назад монументальным строем, скрывая Легато и Франца от окружающего мира. Лишь впереди был небольшой парапет, и из-за него открывался захватывающий дух вид на всю Ойкумену. Франц прищурил глаза, ослеплённый яркостью неба.

- Неплохая сегодня погода для воскрешений, непостижимо, - и Легато задорно посмеялся. – Не расскажете мне про Эвелин, пока я не закончил?

- А что вы можете предложить взамен, доктор? – спросил Франц задумчиво, пока его мысли уходили куда-то вдаль.

- I’m afraid, на этот раз мне нечего вам предложить. Я прошу не больше, чем доверие – если вы позволите.

Франц много знал про Эвелин.

Во времена Шарка она была одной из тех его приближённых, кто не входил в состав Масок – иными словами, Шарк ценил её вовсе не за решительность и преданность, а за что-то не менее ценное. Франц часто видел, как она, лениво закинув ногу на ногу, курила тонкую длинную трубку, пока Шарк отдавал приказы, решающие судьбу мира. И стоило ей сказать своё редкое слово – как сам Великий Лидер, чьё лицо никогда не выражало эмоций, сдержанным и могущественным движением кивал головой.

Франц познакомился с ней лично, только когда оказался с ней в одном экипаже – пять человек, которые были избраны спастись с погибающей Земли на одной из пяти Небесных Сфер. Он горел яростью и решимостью; Эвелин же была подобна кошке, спящей в лучах солнечного света, флегматичная и задумчивая - но думали они будто бы одинаково. Франц, раскрываясь во всём своём красноречии, начинал являть ей тайны своего мировоззрения – и Эвелин бросала пару метких слов, будто бы заранее зная, что Франц поймёт их правильно. Франц понимал – и останавливался, не видя причин завершать и так понятую мысль.

Эвелин была для него старшей сестрой, другом – её спокойная, но нисколько не вялая рассудительность всегда была на шаг впереди экспрессивного Франца; стоило ему потеряться, сбиться с пути в его бесконечно изменчивом внутреннем мире, и Эвелин становилась опорой, голосом не бездушной логики, но чуткого разума. Францу очень её не хватало. Особенно теперь.

Франц много знал про Эвелин – но Легато он не сказал ни слова.

И доктор не настаивал.

Лишь протянул Францу контактную пластину спустя неисчислимые минуты подготовки – терминал синхронизации нейры. Франц коснулся пластины двумя пальцами в выверенно-элегантном жесте, и ощутил, как в его затылок проникает тонкая игла, наполненная крепким раствором информации.

И Франц увидел – увидел будто бы своими глазами – огромную сеть из точек и связей. Он видел её всю целиком, но, казалось, мог разглядеть каждый узел и каждую линию из миллионов и миллиардов подобных. Легато не обманывал – ему действительно оказались доступны невероятные технологии. Мозг Франца вряд ли был бы способен разглядеть картинку в таких подробностях, даже если передать её в нейру напрямую – однако Система будто бы стала частью его разума, делясь не только информацией, но и способностью к восприятию.

Франц ощутил фразу, будто бы сказанную голосом Легато, но так и не прозвучавшую в воздухе: «Начинаем». И точки на необъятном графе объединённых сознаний Эвелин и Системы начали делиться надвое. Сосредоточенно глядя куда-то перед собой, Легато скрупулёзно, но с невероятной скоростью копировал каждое впечатление, каждую связь и каждую категорию, которые относились напрямую к сознанию Эвелин, создавая замкнутую живую копию. В местах, где связи обрывались, уводя его к Системе, доктор ловко замыкал их, соблюдая все граничные условия для того, чтобы не разрушить личность и память; а на месте сознания Эвелин в Системе он оставлял лишь безжизненный шаблон, чтобы не позволить существования копии человеческой души, навеки запертой в Зеркале…

И Эвелин медленно открыла глаза.

Осторожно, со знанием дела села в капсуле. Осмотрела свои ладони, истончившиеся от продолжительного сна.

- Ну надо же… Как же мне теперь людям в глаза смотреть…

Эвелин пожала плечами, и её сдержанно смеющиеся глаза встретились с ошеломлённым взглядом Франца.

- Почему-то не удивлена нисколько, что ты будешь первым у моего хрустального гроба. Выглядишь замёрзшим.

Франц пару мгновений потерянно смотрел, как Эвелин растирает ладони, но, наконец, собрался и сказал:

- Честно, я не знаю, как правильно начинать такие диалоги…

- Франц-Франц, Бога ради, ты же уже не маленький, чтобы всё делать правильно, - Эвелин мотнула головой, и по её слегка волнистым длинным волосам пробежала чёрная, как космос, волна.

- И я не первый. Это всё доктор Легато, - сказал Франц.

Эвелин с интересом взглянула направо, где, устало улыбаясь, стоял Легато. Он помахал ей рукой, и та прищурилась.

- О, а ты ведь тот мальчик, который вскрыл себе запястье, да? – Эвелин довольно улыбнулась. На недоумевающий взгляд Франца она ответила: - Ему было интересно, почему при движениях ладони иногда выступает сухожилие. Аларих, да? Вижу, ты очень вырос, ну надо же…

- Прошло пять лет, мисс Глэшоу, - сказал Легато, пытаясь казаться бодрым. – Мы сделали, что могли.

- О, я хотела бы поблагодарить тебя, - и тут улыбка Эвелин словно стала мрачнее. – Я ожидала другого, должна признать…

- Нам надо поговорить, Флевис, - сказал Франц раньше, чем Легато успел отреагировать. – Предлагаю немного прогуляться.

- Можно? – спросила Эвелин и, когда Легато кивнул, осторожно поднялась на ноги. – Что ж, пойдём.

***

- Действительно неплохая погода, чтобы вернуться в мир живых, хм-хм-хм, - задумчиво, но с явным удовольствием сказала Эвелин, когда они с Францем отошли вдоль парапета достаточно далеко. – Но раз уж первое, что ты просишь от меня – поговорить, в мире всё так же беспокойно, как и раньше.

- Сейчас о мире мне судить до неприятного сложно, - сказал Франц, задумчиво глядя на свои шаги, пока Эвелин, будто танцуя, уходила вперёд. – Мне кажется, что он будто разделился надвое. Иногда я чувствую, будто меня ждёт тайна, запретная и загадочная – а потом ощущаю себя в сети обмана и иллюзий без намёка на выход. Я так устал…

- Говорил об этом с кем-нибудь? – Эвелин обернулась; а когда Франц отрицательно помотал головой, пожала плечами: - Я так и думала. Боже, Франц, ты же так иссохнешь. Вокруг тебя всегда столько людей – и что, все они вместе с тобой тонут в обмане и не могут протянуть руку помощи?

- Боюсь, они не поймут меня, - Франц посмотрел в небо, будто бы надеясь на его поддержку. – Они слишком прагматичны. Им вряд ли будет интересно разбираться в тонкостях человеческой души, тем более, чужой.

- Франц, вот скажи мне честно, - Эвелин пошатнулась, но не упала. – Ты ведь Консультант…

- Уже два года как нет.

- …Неважно. Тебе чужие люди платили деньги, чтобы ты разобрался в их проблемах, которые тебе лично никак неинтересны. Неужели твои друзья не могут ради твоего же счастья помочь тебе с неинтересными им вещами, от которых зависит сладость твоей жизни?

Франц не ответил, но Эвелин и не ждала ответа.

- Я знаю, ты умный, поэтому подумай над моими словами, - сказала она. – Жить всегда в одиночку и быть для всех сверхчеловеком только Шарк мог, но много ты Шарков видел? Не стесняйся своих слабостей. Тем более, когда тебя за них, как Шарка, не пытаются убить.

Франц печально улыбнулся.

- Вот поэтому я по тебе скучал, Флевис, - сказал он тихо. – Во всей Ойкумене нет тебе подобных.

- Притворюсь, что не слышала этого, - сказала Эвелин и опёрлась локтями на парапет. – Но ты хотел поговорить. О чём же, м?

Франц приставил трость к парапету и встал рядом. В лицо подул тёплый ветер – искусственный, ненастоящий.

- Ты провела очень много времени в Системе, Флевис, - сказал Франц. – И знаешь всё обо всех, кто пользуется нейрой. Я имею возможность говорить сейчас с тобой только благодаря доктору Легато… Поэтому от его лица прошу исполнить его просьбу: никому не рассказывать ничего, чего бы ты не знала без пяти лет в Системе. Особенно из того, что касается доктора.

- Хм-хм-хм, - посмеялась Эвелин с задумчивой улыбкой. – Аларих хорошо целился, выбирая тебя для своей просьбы. Но честно – я бы и так не рассказала. Вот скажи мне, много ли людей знает о Зеркале? – Франц пожал плечами. – Ты и Аларих. Ещё Диана, но от неё мне скрывать и без того нечего. Люблю ли я привлекать к себе лишнее внимание – нисколько. Так что передай Алариху, чтобы был спокоен.

- Меня поражает, насколько ты спокойно об этом говоришь, - усмехнулся Франц.

- Боже, да я видела, как Луна падает на Землю, - Эвелин запустила пальцы Францу в волосы и взлохматила их. – Чем меня удивишь?

Франц закрыл глаза и полной грудью вдохнул воздух, который уже начал становиться прохладнее.

- Спасибо, Флевис, - сказал он, и голос его дрогнул. – Я не помню, когда в последний раз чувствовал себя дома – до этого момента.

- А как же Польмин? – Эвелин вопросительно наклонила голову. – А, я ведь не должна об этом знать, хм-хм-хм.

Франц осознал, что его ладони стали холодными, а сердце защемило.

- Он всё чаще рассказывает мне свои истории. Непостижимо правдоподобные, - голос Франца дрожал. – И я нахожу в них утешение, скрываясь от фальши этого мира. Флевис, я временами готов сжигать звёзды до последнего атома, только бы оказаться там…

Эвелин смотрела на Франца с печальной улыбкой.

- Знаешь, на Земле я мечтала о дне, когда народы перестанут воевать, а люди будут работать во имя общей цели. Стали ли мы счастливы, когда Шарк захватил мир? Человечество, объединённое знанием о скорой гибели, и сжигающее последнее дерево ради того, чтобы выплавить ещё деталей для Небесных Сфер, - Франц встревоженно взглянул в глаза Эвелин и увидел слёзы. – Иногда наши мечты – это лишь прекрасный фасад жестокой реальности. Поэтому не спеши выбрасывать мир ради них. Ты не понимаешь, как много ты в нём любишь…

Глаза Эвелин закрылись, а щёки побледнели. Франц успел подхватить её в последний момент перед тем, как подкосились ноги.

- Доктор!..

Приближающийся стук спешных шагов тянулся вечность. Легато показался из-за колонн и опустился рядом с Эвелин; коснулся шеи там, где лучше всего чувствовался пульс; закрыл глаза и сосредоточился.

- Всё будет хорошо, - сказал он наконец встревоженному Францу. – Похоже, она была ещё слишком слаба для таких прогулок. Вы ведь обсудили мою просьбу? Хорошо…

***

Замки щёлкнули обманчиво легко – будто бы не соответствуя той силе, с которой они запечатывали белую, как слоновая кость, дверь. Затем щёлкнули снова, закрывшись за спиной вошедшего в комнату доктора Легато.

Комната была почти идеально пустой; в мягко набравшем силу свете взгляду представала кровать, больше похожая на операционный стол, к которому ремнями была притянута девушка, чьи необычайно длинные рыжие волосы застывшими потоками стекали до самого пола. Кроме неё здесь был только стул, на который Легато поставил чемоданчик, что принёс с собой.

- I’m back, Омори.

Девушка не ответила, даже не открыла глаза; но Легато знал, что она его слышит и понимает. Покопавшись в своём чемоданчике, он достал ампулу и ввёл её содержимое под кожу Омори. Та вздрогнула.

- То, что сейчас распространяется по твоему телу – не что иное, как H-8, - любезно пояснил Легато. – Сначала ты почувствуешь лишь лёгкое покалывание, но потом – необычайный холод. Это точно не то, что хотелось бы терпеть. Но я могу в любой момент прекратить это – тебе стоит лишь начать говорить. Скажи мне: как тебя зовут на самом деле? Не Омори, не Редактор из Собора – настоящее имя, которым тебя называют твои люди? Скажи мне, и наша беседа перейдёт в разряд дружеских.

Девушка продолжала молчать, но Легато и не торопился. Он внимательно, как опытный экспериментатор, наблюдал, как меняется цвет кожи, какие мускулы напрягаются и когда именно; с точностью до секунды отметил момент, когда всё тело девушки начало дрожать. Затем он приклеил к внутренней части её локтя небольшой датчик и сказал:

- Сейчас я буду говорить с тобой. Отвечать необязательно, но каждое моё слово – это предложение нашего сотрудничества.

Девушка приподняла веки, открыв ярко-красную радужку глаз. Губы её плотно сжались.

- Ты знаешь, кто я? – спросил Легато, заранее зная, что в разуме Омори сразу же появилась вся информация, что он рассказывал о себе в бесчисленные прошлые визиты.

- Хорошо. Ты знаешь, что я знаю о тебе? – продолжил он. Легато не мог читать мысли Омори, пока та не согласилась на подключение Системы – но точно знал, что сейчас там пронеслась вся её история, и она пыталась оценить, насколько возможно, доступна ли Легато эта информация.

- Отлично. Но тебе ведь было неизвестно, что я знаю про вашего лидера, - Легато подал команду нейрой, и на мгновение лампы на потолке легко вспыхнули резким сине-голубым светом.

Омори вздрогнула: это были рефлексы – слишком быстро для осознанного ответа. Но слишком явственно для эффекта простой неожиданности, когда всё её сознание сосредоточено на ощущении холода, пробирающего всё тело.

- Великолепно… - прошептал Легато. – И я теперь умею контролировать то, что мне удалось получить от тебя.

Ощущение острой боли в ноге, там, где пролегал свежий шрам, смешалось со слишком явственными воспоминаниями. Легато был уверен, что Омори не осознала, как он незаметным движением коснулся шрама иглой.

- Wonderful… Должен признать, использование приносит неповторимые ощущения, - проговорил Доктор. – Я теперь ни с чем не перепутаю прикосновение этой…

Доктор резко оборвал свою реплику и радостно улыбнулся – с неподобающей себе невинностью. А глаза Омори распахнулись вместе с тем, как она осознала, что на давно желаемое лёгкое покалывание нейры, признака присутствия её силы и поддержки - она рефлекторно ответила согласием.

- С возвращением в Систему, Линис Айварсен, – тихо, но торжественно произнёс доктор Легато.

***

Человек вскрикнул от резкой боли, когда два стальных шипа пригвоздили его за плечи к стене. Схватившись за один из них обеими руками, он попытался выдернуть его, но лишь глубоко рассёк свои ладони.

- Кто ты… Как у тебя получается это делать?

Но голос человека звучал не столько испуганно, сколько – заинтересованно? Его глаза в ужасе смотрели на чёрную тень без чёткого очертания, приближавшуюся к нему из родной ей темноты, руки его дрожали – но даже перед лицом смерти, похоже, правда была ему дороже всего на свете.

Франц отметил всё это в одно мгновение – а в следующее скрылся за углом ночной улицы, едва освещённой редкими фонарями. Он абсолютно не понимал, что он только что увидел, и увидел ли всё правильно. Но сердце его колотилось так, будто бы намеревалось разбить костяную клетку, в которой было заперто с рождения.

Франц не выглядывал, лишь слушал – но слишком явственно представлял, что происходит за углом.

Молчаливая тень приближалась к пригвождённому к стене человеку, и мерный стук будто бы знаменовал каждый её шаг.

- Ты пришёл убить меня? – громко спросил человек. – Ты не осмелишься. Я Второй из Собора, и мы знаем, кто ты. Давно знаем… Если тронешь хоть одного из нас, это будет акт агрессии…

Тень, похоже, и не думала останавливаться, отмеряя шагами последние секунды жизни того, кто, похоже был Провокатором из Собора. Иными словами, одним из самых влиятельных людей во всей Ойкумене.

- Ты ведь знаешь, что случится, если посмеешь бросить вызов Собору. Тебе не помогут ни ум, ни связи, ни твои непонятные способности. Не шути с силой, что есть у Леноринов!

Тень была всё ближе, и человек уже панически рвался в стороны – но шипы не пускали его.

- Во имя Шарка, ты сумасшедший! Тебе не…

Франц услышал слишком явственно звук, с которым оборвалась жизнь Провокатора. Следующие пять секунд прошли в звенящей тишине: стих голос, стук шагов, шум ветра. А затем Франц побежал.

- Польмин! – крикнул он, ворвавшись в тёмное пространство, что он называл своим домом.

Слепой Поэт спал сидя, положив голову и руки на крышку, скрывавшую клавиши рояля. Тихо качалась вода, играя светом и тенью на потолке, стенах и стекле огромного окна. Но Франц будто бы не замечал этого. Он чувствовал, будто жизнь истекает из него, покидая сначала ладони и ступни, потом оставляя плечи и добираясь до сердца. Он смотрел вперёд, не в силах шевельнуться и позабыв, как дышать.

Рядом с Польмином, осторожно положив ему руку на волосы, стояла человеческая фигура. Похожая на слабо оформленную тень, фигура смотрела на Франца холодной бездной сквозь едва похожие на глаза прорези в маске, что была вместо лица, а голову её венчал обруч с сияющим слабым лазурным светом камнем. Фигура подняла руку и приложила указательный палец к маске – туда, где должны были располагаться губы. Мир вокруг будто бы всколыхнула волна, и Франц услышал в своей голове слова, сказанные будто бы тысячей тихих голосов разом.

"Не стоит шуметь, мой Бог. Спящие прекрасны во сне – так не тревожь их".

VII. Глава 7. Rinforzando ad libitum.

«Не стоит шуметь, мой Бог. Спящие прекрасны во сне – так не тревожь их».

Разум Франца отказывался осознавать то, что он видит. Каждое действие, каждое слово, что приходило на ум, не казалось даже близко соответствующим ситуации. Это было ошеломление, смешанное с ужасом – и надеждой?

А нежданный гость, тем временем, отстранил руку от Польмина, и та будто растворилась в небытии. Зыбкая тень в бледной, как кость, маске, будто шагая, двинулась вдоль бассейна, и её фигура с каждым шагом становилась всё более очерченной – всё более естественной. И вот, с последним её шагом перед Францем предстал человек в глубокого синего цвета робе, с длинными серебристыми волосами, тонкими прядями спускающимися из-под обруча на голове.

Человек повернул голову, и Франц понял, что взгляд из-под маски направлен на него.

«Прошу простить меня, если пугаю, - прозвучал хор голосов в голове Франца. – Но то, что ты видишь – лишь моя проекция, и я могу изменять её облик, если это мне нужно. Ты ведь уже знаешь, кто я?»

Да, Франц знал это. С самых первых мгновений в его сознании отпечаталось имя, что являлось ему до того лишь в песнях и мечтах. Он знал, кого видит перед собой, но уже слишком долго убеждал себя, что его жаждущая интуиция подводит его.

«Да, твои мысли не подводят тебя. Я есть странник далёкого мира, что некогда звал своим домом. И нет у меня облика, кроме моего сознания, что давно уже не принадлежит покинутому телу. И имя мне Эйонгмер, Скульптор Мира, и я здесь ради тебя, Агмаил».

Эйонгмер. Лазурная Звезда. Мысли Франца метались и бушевали, но ярче всех них кричала единственная: «Это правда».

Маска Эйонгмера все той же безликой поверхностью смотрела на Франца, но весь мир вокруг будто бы усмехнулся, отражая то, что должна была выражать мимика.

- Почему ты появился лишь сейчас? – почти прошептал Франц. Его собственный голос показался ему чужим. – Я ждал тебя так долго…

«Я сожалею, что заставил себя ждать, - ответили голоса Эйонгмера. – Но мой визит вынужден, Агмаил, и я скрывался бы и дальше, если бы имел возможность. Есть те, кто должен понести кару, и Суд мой сегодня приговорил первого грешника».

- Провокатор из Собора… - вспомнил Франц.

«Верно, - ответил Эйонгмер и поднял ладонь, над которой парила сверкающая игла. – Но пока мне быть Судьёй, моей волей будешь ты, Агмаил».

Франц ощутил, как по спине бегут мурашки, хоть и не до конца осознавал услышанные слова.

«Я знаю, что ты сказал сегодня, что готов сжигать звёзды до последних атомов ради мира, откуда я родом, - Эйонгмер немного наклонил голову. – Я способен наделить тебя возможностью делать это. Я могу дать тебе силу сжечь все несовершенства, что ты видел вокруг себя, отнимать жизни, направлять волю и даровать мысль. Я дарую тебе возможность возвести мир, к которому ты вожделеешь, из плоти твоей решимости, и это будет лишь меньшее из того, что я предлагаю тебе. Скажи мне, Человек, что готов Сжечь Звёзды – ты не откажешься от своих слов, если обнаружишь себя способным их исполнить?»

Франц не ответил. Он вдруг осознал, что теперь, когда перед ним стоит такой выбор, он своим согласием приговорит собственный мир к смерти. Он боялся брать на себя такую важную роль – но желал этого всем сердцем. Перед ним стояло живое доказательство реальности его грёз, и отказаться от возможности значило предать себя. Франц не ответил Эйонгмеру – но тому и не нужен был его ответ. Эйонгмер ощущал каждую его мысль и эмоцию, и они говорили много больше всяких слов.

«Ты колеблешься, и прав в своей осторожности, - голоса Эйонгмера звучали обволакивающе, жутко, неестественно. – Мои запросы не будут скромными, и ты догадываешься об этом. Однажды Затмение и Шарк отняли у тебя твою семью, испепелили твой дом и выжгли твоё сердце, и тебе предстоит пройти через это снова, Агмаил. Но на этот раз ты сделаешь это своими руками, с моими ладонями на своих плечах. Ты уничтожишь свой дом, принесёшь в жертву семью и сожжешь собственное сердце. Ты принесёшь в жертву всё, что тебе дорого, чтобы освободить в душе место для мира, что я тебе пообещаю. И я Обещаю тебе, Агмаил: я дарую тебе мир, что ты видел в своих мечтах».

- И я обещаю тебе, Эйонгмер, - говорил Франц, и голос его будто бы больше не принадлежал этому пространству, – что отдам тебе всё, что имею, и предложу свою жизнь во имя твоего дела.

Франц произносил свою клятву, и душа его будто бы рассекалась надвое. Он не знал, что именно ему предстоит – но перед взором представали образы и воспоминания, что были сущностью его жизни. Он чувствовал пьянящую остроту азарта игр с доктором Легато, где невозможно было проиграть ничего ценнее самого ощущения игры; он видел добрую улыбку Эвелин, что так тепло коснулась его спустя пять долгих лет разлуки. Он видел свою жизнь, новую жизнь, полную несовершенств, подлостей и фальши – но жизнь. И с каждым его словом, с каждым отзвуком его собственного голоса эта жизнь из настоящего становилась прошлым.

- Но позволь просить больше, - в голосе Франца вспыхнуло пламенем спички обжигающее отчаяние. – Я не знаю, почему, видя во мне свой меч, ты выбрал Польмина своим голосом. Но я надеюсь, что ты увидел в нём что-то, что ценно тебе, поэтому прошу… позволь ему пройти в новый мир со мной. И пройти способным видеть…

Эйонгмер сделал шаг навстречу Францу. Казалось, что он стал выше; и не угроза чувствовалась в его росте, но могущество.

«Ты вправе просить, мой Бог, - проговорили голоса. – Но и в силах исполнить. Я не отвечу согласием на твою просьбу, Агмаил; но мой скорый дар тебе суть возможность, и лишь тебе этой возможностью воспользоваться. Пусть исполнение твоего желания станет доказательством того, что ты достоин его».

- Ты говоришь о силе, Эйонгмер, - Франц отвечал на взгляд бездны в маске Эйонгмера уже не ужасом, но решимостью, - но что это за сила? Я знаю про Рыцарей, знаю про то, что их разуму дана власть над материей. Но этого ведь не хватит…

Мир вокруг всколыхнулся, подобно водной глади, куда бросили крупный камень.

«Не оскорбляй меня своей скромностью, Агмаил, Бог Разума! - голоса Эйонгмера были подобны взрыву, что отзывался не только звуком, но теснотой в груди. – Приняв мою силу, ты ощутишь способность изменять мир вокруг себя подобной собственному дыханию, недостойному твоего внимания! Приняв мою силу, ты получишь ключ к самой сути; ты почувствуешь своим сознанием вздрагивание ряби на воде и мимолётные тревоги каждой живой души едино; ты охватишь сознанием бесконечность, и она покажется тебе песчинкой. Ты познаешь прошлое и будущее, восприняв настоящее, ты проникнешь в структуру сознания и взаимосвязь его с миром сущим и несущим. И теперь спроси меня снова о власти над материей, Агмаил, Бог Разума!»

И пространство перевернулось, земля всполыхнула голубым огнём; мир будто бы вывернулся наизнанку, обнажив обратную сторону бездонного космоса, где сияло неестественным лазурным закатом чужое Солнце, погружающееся в зыбкие тени. Ладонь Эйонгмера покоилась на лбу Франца, своим леденящим холодом напоминая его разуму, чьё именно знание доступно ему в эти мгновения. И Франц чувствовал, и чувствовал больше, чем Эйонгмер выразил словами; он ощущал каждый атом воздуха, и понимал, что ощущает это. Он видел каждую свою мысль так, будто бы читал написанную острым пером книгу, и понимал, что это его мысли.

И всё исчезло, стоило Эйонгмеру отстранить ладонь и шагнуть назад, под тревожные блики не знавшего раньше таких волн света.

Но Франц не выглядел ни ужаснувшимся, ни встревоженным. Он, расправив плечи, смотрел сквозь щели в маске Эйонгмера и знал, что там есть глаза, смотрящие на него в ответ.

- Я признаю твоё могущество, Эйонгмер, Скульптор Вселенной, - сказал он негромко, но твёрдо. – И я, коснувшись твоей силы, больше не сомневаюсь в ней. Я пойду за тобой, если ты действительно здесь ради меня и по моей воле. Я исполню план, что ты имеешь; я уничтожу всё, что тебе неугодно, и покараю каждого, на кого ты укажешь; я создам известное тебе благо и помыслю о благе, что тебе пока неизвестно; моя жизнь будет твоей, пока я не исполню желаемое тобой - но я не отпущу тебя, пока не получу желаемое мной.

«Великолепно, - отозвалась пустота тысячей голосов. – Тогда я буду считать наш договор заключённым».

- Но я всё же посмею просить тебя больше, - Франц сделал шаг вперёд, стукнув тростью. – Моя душа для тебя открыта, и я это знаю. Поэтому раз я вижу лишь иллюзию тебя, я желаю хотя бы раз увидеть твой истинный облик.

На этот раз Эйонгмер не сказал ничего - лишь провёл ладонью перед собой в широком жесте.

И каждое мгновение его движения невидимая игла всё сильнее вонзалась в сознание Франца, и с каждым мгновением он видел всё больше.

Франц увидел перед собой не человека в синих одеждах, а сознание с непрерывностью обликов. Он видел младенца, маленького мальчика, юношу в кадетском мундире, предводителя армий, чьё лицо скрывала маска цвета кости, и Скульптора Вселенной, чей облик был больше не формой и не образом.

Он увидел перед собой прошлое, настоящее и будущее, увидел в непостижимом сознании всю Вселенную, будто отражённую в зеркале. Увидел, как простираются перед ним сверкающие равнины, увидел огонь и тучи, лазурные вспышки и пространство, будто бы стянутое узлом. Он видел людей и вещи, видел события всех времён единовременно, и способен был не упустить ни единой детали.

Он видел в образе Эйонгмера больше, чем помнил о своей жизни, и больше, чем ощущал в момент недавнего прозрения. Его сознание воспринимало бесконечность многообразия каждого аспекта жизни, как песчинку на ладони, простую и понятную, лежащую перед ним. И он знал, что перед ним одно сознание, лишь одна душа, открывшаяся перед ним в полной мере; он знал, что мир содержит ещё мириады таких же душ, и мириады мириад того, к чему понятие души неприменимо.

Он видел землю и звёзды, безводный океан космоса, по которому медленно двигалось на маревой лодке то, что называло себя Эйонгмером. Существо правило свой путь шестом, тревожа небеса и пронзая вселенское дно; оно смотрело внутрь себя, и три зрачка на перевёрнутом глазе смотрели вместе с Францем на многообразие собственной жизни. А другой глаз, рассечённый зыбким крестом, горел четырьмя взглядами, проникая в душу самого Франца, не менее чутко воспринимая каждый её аспект.

И когда Эйонгмер остановил свой жест, всё это многообразие свернулось, сжалось до точки, оставив после себя не воспоминания, но впечатление. Сознание Франца – сознание человека – не было способно ощущать так много разом.

И Франц услышал голоса Эйонгмера, говорящие одновременно на всех языках прошлого и будущего человечества.

«Vitir vim Nevon, Nutaron rionerus, vitir vim movonis manrinus».

«Gereth kahult nai dinemheget sulum kahult nai teroth bunugul um verult».

«Я есть смерть и разрушитель миров, я пришёл уничтожить всё».

«Rin’gmerasenfe nel’natte ane’welcarilormen».

«Но я есть жизнь и творение, и я пришёл породить прекрасное».

И Франц понимал каждое слово, так как в момент, когда оно проникало в его разум, значение его проникало вместе с ним.

- Я увидел достаточно, Эйонгмер. И я благодарю тебя.

«Ты больше не сомневаешься в своём выборе?» - отозвались голоса.

- Нисколько больше, - сказал Франц, но голос его дрогнул. – Увидев дважды мир твоими глазами, я теперь вижу всё плоским и бесцветным – честнее, будто не вижу вовсе. Я будто художник, потерявший глаза, или музыкант, потерявший способность слышать. Но я могу помыслить о том, что я чувствовал, и говорю твёрдо: я желаю чувствовать это всегда.

«И ты готов разрушать ради этой силы?»

- Я буду сжигать звёзды до последнего атома, если того требует это знание.

«И ты готов отнять жизнь?»

Франц похолодел, но ответил:

- Если того требует красота и непогрешимость мира, я отниму тысячи жизней.

И тьма улыбнулась Францу. Но не было в этой улыбке ничего, что бы можно было назвать благим предвестием.

«Тогда сделай это ради меня. В твоём мире есть человек, осмелившийся пойти против моей воли. Дерзнувший пленить мою спутницу, с кем я прибыл к вам, и взять её силу и знание без моего на то разрешения. Этот человек глубоко оскорбил меня и недостоин моего милосердия».

И Франц почувствовал, как к его паззлу прикладывается последний кусочек, соединяющий воедино все загадки и тревоги.

«Ты должен отправиться в его обитель. Мы застанем их врасплох… Ты сделаешь то, что должен сделать, Агмаил. Без всяких колебаний, не щадя никого. Каждый, кто встанет на твоём пути, с того момента будет твоим врагом».

Франц осознал, что больше не видит Эйонгмера, но чувствует его присутствие в свете, в воде, в тревожном дрожании воздуха. Он слышал голос Лазурной Звезды, ставший единым из многих, но осознавал вовсе не слова, а чистые мысли и образы, что стояли за ними.

«Подними же свою трость, Агмаил. А затем ступай и избавь этот мир от того, кто зовёт себя доктором Легато».

Нога больше не болела. Казалось, тело вообще стало самой несущественной вещью для Агмаила. Он опустился на одно колено и коснулся пальцами резного шара, в который превратился набалдашник его трости – и мир отозвался, всколыхнувшись, будто вздохнув, чтобы поприветствовать рождение Бога.

VII. Глава 8. Détaché.

В ночной тишине Корпуса Экспериментальной Медицины одинокий дежурный задумчиво читал книгу в свете настольной лампы. Словно одинокая звезда, эта лампа силилась охватить своим светом весь тёмный холл, но всё, на что её хватало – это маленький уголок уюта вокруг самого дежурного и бледные отражения в стёклах окон и металле абстрактных скульптур. Но дежурному было достаточно и этого – он читал книгу.

В книге рассказывалось о том, как жила Земля в своё последнее десятилетие. Как Великий Шарк, одолев своего врага Ригикникуса, бесследно исчез, и люди без его присмотра погрязли в бессмысленном удовольствии и гедонизме; как некто Вороненко поднял одинокий бунт против этого мира, пытаясь вернуть людей к учению Шарка, но потерпел поражение; и как, наконец, в день Затмения Шарк вернулся, сокрушив своих врагов. И как в последние мгновения мира люди успели достроить пять космических кораблей, спасших цивилизацию от гибели вместе с Землёй, разрушенной падением Луны.

Дежурный не был учёным человеком, но интересовался историей давно погибшей Земли. Он не был там ни разу, но чувствовал естественный интерес к её истории – будто бы, изучая Землю, он способен приблизиться к сокровенной тайне Вселенной. И поэтому он читал исторические книги, и читал их в старомодном бумажном формате, неотвратимо уходящем в прошлое.

Свет лампы замерцал и затем погас, оставив дежурного в темноте. Глазам его нужно было время, чтобы приспособиться к освещению ночного города за стёклами окон и увидеть стоящий в дверях силуэт – но в следующий миг дежурный исчез, будто бы не было никогда на этом кресле человека. Лишь холмик ослепительно белой соли остался на его месте, бесшумными потоками стекая на пол.

***

Одна из бесчисленного множества лабораторий Корпуса работала и ночью. Оборудование едва требовало присмотра, поэтому во всём блоке молодая девушка-учёная оставалась единственным присутствующим человеком. Время близилось к полуночи, и учёная почти закончила седьмую за ночь партию в шахматы с кем-то по ту сторону сети.

Она услышала в коридоре шаги, но не придала этому значения – верно, дежурный решил обойти блок и проверить, всё ли в порядке. Шагам вторил мерный стук, будто бы о каменный пол отчётливо стучали чем-то твёрдым; учёная не знала, что производит такой стук, но и не её было это дело. Она лишь подумала, что было бы забавно увидеть сейчас через стекло двери утончённого джентльмена с тростью, как в фильмах с Земли – прежде чем осыпаться сверкающей солью на пол.

***

В глубинах девятого блока, там, куда ступает нога редкого человека, в запертой комнате к кровати, больше похожей на операционный стол, ремнями была притянута девушка. Когда-то её звали Линис Айварсен, и она была одной из Железных Рыцарей Кубуса; потом её знали в Ойкумене как Редактора из Собора, а вместе с этим – как Омори Райхман, сотрудницу Корпуса Легато. Но сейчас она была никем; её жизнь оказалась в чужих руках, а её боги отвернулись от неё.

Однако в момент, когда Легато уловкой подключил Линис к Системе, она почувствовала, что её не бросили окончательно. Среди зыбких и неустойчивых мыслей и отражений людей Ойкумены ослепительно ярким светом сияла воля Эйонгмера, Лазурной Звезды. Эйонгмер не оставил Ойкумену – а это значит, что всё ещё не воплотил свой план до конца. И это оставляло Линис надежду: надежду на то, что однажды он вспомнит, однажды придёт за ней.

В этой комнате не было возможности слышать и видеть – потому что в её кромешной тьме не было ни звука. Не было возможности двигаться – ремни стягивали всё тело, фиксируя Линис на месте. Линис даже не чувствовала тепло или холод, потому что воздух здесь был настолько же отсутствующей частью бытия, как свет, звук или время.

Поначалу Линис было страшно. Оставшись один на один с собственными мыслями, она быстро впала в отчаяние. Она в панике пыталась разорвать ремни, кричала, и её крик терялся в мягких стенах комнаты; она думала откусить себе язык, чтобы умереть от потери крови или захлебнуться в ней. Но Линис Айварсен была Железным Рыцарем – а для Железного Рыцаря эмоции и чувства никогда не были чем-то большим, чем просто инструментом для решения задачи.

И Линис ждала. Время от времени приходил доктор Легато, и её тело и неосознанная часть личности, что его контролировала, реагировали панически и резко; осознанная же сторона сидела глубоко внутри и наблюдала, анализировала, успокаивала. Рациональная чать, скрывшаяся в тени с помощью расщепления, не давала Линис выдать ничего лишнего доктору Легато, не давая тому даже шанса узнать, что его водят за нос. Боль, страх, страдания оставались где-то там, далеко внизу, а самой Линис оставалось лишь контролировать их потоки, чтобы не сломаться окончательно.

И Легато уходил, свет и звуки пропадали вместе с ним, а Линис оставалась один на один с собой. В какой-то момент она поняла, что её мысли здесь будто бы становятся материальными; что мир в её голове настолько же настоящий, что и мир, оставшийся за тысячей стен где-то снаружи. Когда пропадали последние намёки на реальность самой реальности, Линис вскоре возвращалась туда, где множились и взаимодействовали идеи.

Там не было пространства.

Там не было времени.

Там была лишь бесконечность, лишённая смысла и исполненная спокойствия.

Там было её абстрактное счастье, лишённое всяких тревог.

А затем дверь, за которой скрывалась реальность, исчезла, будто бы растворившись в небытии. Мягкий свет, тихий шелест звуков и прохладный ветер коснулись разума Линис, и она поняла, что ремней вокруг её рук, ног и талии больше нет.

Она повернула голову и увидела, как рядом с ней стоит человек, чьё лицо она видела последний раз вечность назад. Губы её не слушались, а голос давно перестал быть привычным навыком; поэтому её шёпот, казалось, исходил откуда-то извне, а не её собственными усилиями.

- Франц… Как же долго ты не возвращался…

***

И Франц шёл, мягко ступая, по коридорам опустевшего Корпуса Экспериментальной Медицины. Трость его мягко плыла в воздухе рядом с ним, а на руках он осторожно держал Линис, которая с усилием пыталась держать голову прямо. Франц никогда не считал себя сколь-нибудь сильным – но будто бы никакого труда не стоило нести в руках эту девушку, опасно истончившуюся за время своего заточения. И поддержка зормильтоновского модуля, вживлённого в организм Франца Эйонгмером, совершенно для этого не требовалась…

Но когда Франц отошёл на полсотню шагов от главных дверей Корпуса, он остановился, услышав голос, доносящийся сзади.

- Halt right there, Консультант. Я не против отдать тебе Омори, но у нас не все незавершённые дела иссякли, правда ведь?

Франц взглянул в глаза Линис – та кивнула. Он осторожно посадил её на скамейку у дороги, а затем вернулся к главной лестнице, ведущей в Корпус, где наверху его ждал доктор Легато.

- Я не уничтожил тебя сейчас только потому, что хочу оставить тебе шанс, - сказал Франц тихо. – Ты вернул к жизни Эвелин, и я оставляю в живых тебя. Уйдёшь сейчас, и мы расквитаемся, как честные люди. Останешься – и не мне будет судить тебя за самонадеянность.

- Well then… - Легато склонил голову и посмотрел вверх, туда, где сияло бледными переливами фальшивое небо. – Позволь мне объясниться. Франц, мне двадцать лет по земным меркам, и я достиг всего, чего желал в этой жизни. Всего – кроме истинного совершенства.

Легато спускался по лестнице медленно, будто бы хотел прочувствовать каждый свой шаг на пути вниз.

- Я знаю, что он смотрит, Консультант, - прошептал доктор. – Я знаю, что он послал тебя убить меня и забрать у меня Линис. Но я не бегу от смерти, так как ещё я знаю, что он владеет знанием, что подобно всемогуществу. I beg you, my friend… Перед моим финалом позволь мне увидеть его, позволь увидеть мне мир его глазами хоть раз.

Франц стоял неподвижно, положив обе ладони на трость, и пустым, не выражающим ничего взглядом смотрел в глаза Легато.

- Это решать не мне и не тебе, - сказал он тихо, но отчётливо. – Не указывай богу, что ему делать, Легато.

- Франц, я чувствую, он поделился с тобой, - Легато смотрел умоляюще. – Я прошу не его… Я прошу тебя. Ты знаешь, Франц – я революционер. Я хочу использовать силу знания и науки, чтобы сделать человека совершенным существом. И если я увижу, насколько велик может стать человек одной лишь этой силой – я сочту свою миссию исполненной заранее. Больше мне ничего не нужно…

- Уйди с моего пути, - проговорил Франц. – И не возвращайся, ибо если вернёшься – исчезнешь.

- Похоже, тебя сложно уговорить, - Легато пожал плечами. – Но тебе ли угрожать? Видишь ли, я успел немного подготовиться, изучая подарок от Омори. Я могу быть чуть более убедительным, если откажусь от слов…

Легато взмахнул рукой, и в ней оказалась длинная тонкая шпага, сверкнувшая в свете ночных фонарей. Направив её остриём в сторону Франца, он сказал:

- Может, у меня и недостаточно запаса энтропофора, чтобы использовать его расточительно, но на то, чтобы эта шпага пронзила твою грудь, мне его хватит, - сказав это, он удивительно легкомысленно улыбнулся. – Я положил на это полжизни, Франц. И я сделаю, что должен.

Франц лишь наклонил голову, едва переменившись в лице. Совершенно немного было нужно для того, чтобы его пустой безразличный взгляд превратился в холодный и жестокий.

- Ты не сделаешь. Ты попробуешь это сделать, - проговорил он.

Сверкнуло лезвие, в которое превратилась трость Франца, молниеносно ударив по шпаге Легато.

И началась дуэль.

Легчайшие шпаги рассекали воздух, подгоняемые силой модулей Франца и Легато, сталкиваясь с ярким звоном, восстанавливаясь от повреждений и снова сталкиваясь. Оба соперника даже не полагались на зрение – они чувствовали положение и скорость лезвий в каждый момент времени, и их рефлексы многократно усиливались теми способностями, которыми они были наделены. Шпаги двигались так быстро, что даже самый зоркий глаз не мог бы уследить за их движением.

И между взмахами стали, освещаемые отблесками фонарей спящего ночного города, Франц и Легато встречались взглядами, пытаясь понять друг друга в последний возможный момент. Легато смотрел в глаза Франца и думал о том, что же такого Эйонгмер смог ему показать, чтобы так его изменить. Что за знание могло сделать из пылкого юноши с горящим взглядом убийцу, не оставившего в Корпусе ни единой живой души на своём пути? И почему его глаза иногда сверкают так, будто бы сквозь решительность и собранность в них пробиваются одинокие слёзы?

***

Разбилось стекло атриума, и в обрыв с высоты четырёх этажей упал Легато. В последний момент, прежде чем упасть в изящный круглый фонтан, он потратил часть своего энтропофора на то, чтобы замедлить падение и приземлиться невредимым – ресурса оставалось совсем немного. Он поднял взгляд и увидел, как в бледном ночном свете Франц парит в воздухе четырьмя этажами выше.

Легато почувствовал – не осознал – как Франц метает в него тончайшие иглы, которые формирует из вещества вокруг себя. И его усиленная модулем реакция не подвела его, растворяя иглы в воздухе, едва они подлетали достаточно близко. Это был самый экономный способ противостоять атаке.

Легато выбрал поединок на шпагах не случайно. Чем меньше он занимается трансформацией материи и чем меньше сообщает предметам вокруг энергии – тем больше у него остаётся энтропофора, его драгоценного ресурса. Он не знал, как производить энтропофор, поэтому всё, что было ему доступно – это тот объём, что он отобрал у Линис вместе с модулем. И его оставалось всё меньше и меньше.

А Франц парил в высоте, пользуясь преимуществом ресурса. Легато должен был придумать, как до него добраться и вновь вступить в бой на шпагах, который не требовал особых затрат энтропофора – при этом добраться так, чтобы не потратить больше, чем сэкономит.

Но не один лишь модуль мог быть использован в поединке. Легато, отбиваясь от игл Франца, побежал в сторону лифтов. Он забежал в кабинку, мгновенно сформировал в потолке ручку и взялся за неё рукой, приготовившись к рывку. И в следующий момент крыша лифта оторвалась и полетела вверх под действием противовеса, подбросив Легато высоко в воздух.

Франц рванулся в сторону, чтобы пропустить Легато мимо себя, но тот успел ухватить его за мантию. Соперники, пробив стекло третьего этажа, снова оказались близко друг к другу в тесном помещении.

Франц начал атаковать первым, уверенно и жестоко. Он взмахивал своей шпагой снова и снова, тесня своего оппонента вглубь коридора. Легато отбивался, но чувствовал, как его запасы энтропофора критически близко подходят к значению абсолютного нуля. Ему нужен был план, хоть что-нибудь, что позволило бы исполнить последнее желание перед ставшей неизбежной смертью…

***

- Чего ты добиваешься, Франц? – почти прокричал Легато, взмахивая шпагой. – Я могу помочь тебе! Мне безразлично, даже если вы хотите уничтожить мир – мне это совершенно неважно!

Они сражались уже не в коридоре. Поединок проходил над двадцатиметровой пропастью, на длинном узком мосту, который вёл из шестого блока на крышу девятого. Франц теснил своего оппонента всё ближе к ней, атакуя уже не только шпагой, но и иглами, которые создавал из материи декоративных кустов, обрамляющих мост.

- Ты не понимаешь, - отвечал Франц. – И ты не поймёшь. Эйонгмеру не нужна помощь! Ему важна не цель – важен путь!

Сказав это, Франц резко сделал шаг назад – а в следующий момент часть моста, на которой стоял Легато, словно взорвалась, и того подбросило вверх. Он мягко приземлился на крышу девятого блока, чтобы осознать – энтропофора у него не осталось. По спине пробежал холод.

Он поднялся на ноги и посмотрел в сторону Франца. Тот стоял на остатке моста по ту сторону пропасти, сжимая в руке свою шпагу. Его растрёпанные чёрные волосы скрывали половину его лица, и Легато заметил, что тот смотрит куда-то в сторону.

«Уходи», - одними губами сказал Франц.

- Я проиграл, Консультант! – прокричал Легато. – Я проиграл сразу же, как только вступил в этот поединок – нет, сразу же, как только узнал об Эйонгмере! Я здесь, перед тобой, и я одной ногой стою в могиле!

Легато замахнулся и кинул шпагу в сторону Франца; она пролетела в метре от края моста и упала вниз. Франц стоял, не двигаясь, будто бы не слыша доктора.

- Моя судьба была предрешена сразу же, как только я решил бросить ему вызов – но я боролся! Боролся до конца! – крик Легато срывался в рыдания. – Каждый мой шаг – это шаг навстречу событиям, исход которых был решён за меня с самого начала… И вот я здесь, это мой Finale– так сжалься надо мной, Франц! Ведь я не предал свою мечту! Не тебе не знать, каково это – чувствовать, что твоя воля в чужих руках! Я прошу лишь твоего милосердия…

И Франц поднял голову. Его взгляд встретился со взглядом Легато, и доктор увидел на его лице выражение непередаваемой боли; не было больше непроницаемой маски, но не было и острых глаз Консультанта, рассматривающих и анализирующих. Легато видел, что его слова достигли души Франца – но вдруг понял, что настолько же, насколько нет выбора у доктора, нет свободы воли и у него.

На крыше Корпуса Экспериментальной Медицины в бледном мерцании небесного купола стояли два человека, две марионетки чужого бога из другого времени. Они были вынуждены биться друг с другом, и выжить предназначалось лишь одному. И они не могли ослушаться своего бога – потому что сила этого бога была в способности лишать ситуацию всех исходов, кроме нужного ему. И две его марионетки сейчас стояли друг напротив друга, не желая делать шаг навстречу предназначенной им судьбе.

- Я понял тебя, Франц, - сказал Легато тихо, но так, чтобы его слова были услышаны. – Мне не победить в этом бою, как не победить и тебе. Я не знаю, кто Эйонгмер на самом деле и где он сейчас, но единственный победитель – он…

По щеке Франца скатилась одинокая слеза.

- Мне жаль, Аларих, - прошептал он. – Но он услышал тебя. Прощай…

И Легато почувствовал, будто бы холодная игла пронзает его затылок там, где в мозг вживлена нейра. Мысли его спутались, ноги подкосились, но его раскинутые крестом руки уже держали четыре ладони, появившиеся из ниоткуда. Мир вокруг всколыхнулся, и Франц увидел, как четырёхрукая фигура Эйонгмера в тёмно-синем одеянии появилась за спиной доктора.

Франц не знал, почему Скульптор Вселенной решил появиться. Наверное, по той же причине, по которой он в своё время выбрал Польмина своим голосом – возможно, Эйонгмер увидел в Легато что-то чрезвычайно личное, что заставило его сжалиться. Вряд ли имело смысл спрашивать его об этом решении или пытаться как-то понять; Эйонгмер точно не ответит, да и не имел ответ никакого значения. Эйонгмер был искажённой душой, в которой сочувствие и сентиментальность были лишь рудиментами его прошлой жизни, и Франц знал, что их проявления возможны лишь потому, что для самого Эйонгмера они настолько же незаметны, насколько падение пылинки незаметно для обычного человека. Скорее всего, он и сам их до конца не осознаёт.

И Эйонгмер, возвышаясь за спиной Легато, держал его за руки, приподняв так, что его ноги повисли в воздухе. Франц не знал, что именно доктор видит в последние моменты до того, как погибнуть – но в мгновение до того, как тот рухнул в обрыв, на его лице была самая счастливая улыбка в его жизни. В этом Франц был уверен, как ни в чём другом в ту ночь.

VII. Глава 9. Morendo.

- Ты пришла во второй раз.

Польмин сидел за роялем, задумчиво склонив голову; очки его лежали на подставке для нот. Его тонкие пальцы легко касались клавиш без всякого нажатия, в случайных местах; но в голове Польмина точно была музыка. Аллофер была в этом уверена.

- Этой ночью не стало Алариха, - сказала она, пытаясь звучать твёрдо; но голос её дрожал.

Польмин не ответил, даже не двинул головой; но руки его замерли, едва коснувшись клавиш в очередной раз.

- Я с самого начала знала, что Лазурная Звезда – это не просто твои фантазии, - говорила Аллофер тихо. – Я знала, что кто-то стоит за всем, что происходит последнее время в Ойкумене. И с твоими песнями у него появилось имя. Но Аладар, скажи мне… За что он забрал Алариха?

Польмин нащупал рукой очки – те стукнули. Надев их, он повернулся к Аллофер, так и не открыв глаза.

- Много ли смысла в моём ответе? – голос Польмина серебристым эхом наполнил едва освещённое пространство. – Aerimlima, я могу сказать тебе – но принесёт ли это тебе уверенность, о которой ты пришла просить меня? Я могу сказать тебе, правда… Но ты будешь доживать последние дни этого мира и в каждом его вздохе видеть отражения моих слов, не в силах ничего изменить. Аллофер, я нисколько не желаю решать за тебя – но я знаю, что и ты больше ничего изменить не сможешь.

Аллофер стояла в тени, сжимая пальцами рукава своей рубашки.

- Хорошо, Аладар, - ответила она, наконец. – Если не хочешь говорить – пусть так оно и будет… Но прошу тебя. Я знаю, что ты – единственный особенный человек для Лазурной Звезды. Я знаю, что он дорожит тобой больше, чем всем этим миром – это его чувство сияет в Зеркале ярче, чем его замыслы. Прошу тебя, Аладар… Поговори с ним. Если бы мы только смогли выйти с ним на контакт, мы бы пришли к соглашению. Я говорю не за себя – я говорю за свой мир. И пытаюсь его спасти.

Польмин вздохнул и поднялся из-за рояля. Едва слышимо ступая босыми ногами, он подошёл к Аллофер, и шагал так неуверенно, будто вот-вот упадёт без сил.

- Боюсь, тебе случилось переоценить мою важность, Aerim lima, - сказал Польмин, печально наклонив голову. – Эйонгмер может ценить меня сколько угодно, но он пришёл, заранее зная, что случится, и ничто не изменит его решений, ибо нет для него такого явления, как свобода воли. Аллофер, - Польмин перешёл на шёпот, - боюсь, вы все обречены.

На этот раз Аллофер не ответила. Она, сжав губы, смотрела вниз, стараясь не выдать Польмину своё дыхание, невероятным усилием сохраняя его бесшумным. Польмин был последней надеждой – и он отказался даже попытаться помочь; это было не столько разочаровывающе, сколько режуще-обидно. И Аллофер не отвечала, потому что знала, что сейчас не сможет сказать ничего достойного.

- Aerim lima… - раздался снова голос Польмина. – А Франц заходит всё реже. Ты, помню, просила меня, чтобы он вернулся – и, видимо, ваш мир наконец-то стал для него интереснее моего. Но я скучаю без меры, и, признаться честно, не могу быть рад за него настолько, насколько мне больно в его отсутствие… Аллофер, ты, верно, нынче видишь его чаще меня, поэтому прошу – передай ему мой подарок. Да и тебе, точно, он к лицу куда больше.

И Польмин с необычайной лёгкостью шагнул вперёд, взяв Аллофер за руки.

- Представь себе музыку теперь…

И они танцевали. Танцевали вдвоём, шагая неровно, но ритмично, в тишине и едва уловимом свете. Ноги ступали в изящном трёхдольном ритме; Аллофер двигалась, будто бы увязнув в ткани пространства, а Польмин, казалось, сейчас поднимется в воздух, совсем оторвавшись от земли. И Аллофер сквозь затмевающие взгляд слёзы заметила, как Польмин улыбается, будто бы забыв про всё в этом мире, кроме своих прекрасных фантазий, сулящих миру смерть.

***

Срочные новости: Ассистент, третий из Вершителей, найден мёртвым в главном здании Собора. Точная причина смерти не установлена. Факт насильственной смерти признан достоверным. Подробности дела засекречены.

***

- Жаль Алариха, конечно, - сказала Эвелин задумчиво, затянувшись из трубки. – Бедняга не справился…

Она сидела в кровати, пока слишком слабая для того, чтобы быть весь день на ногах. Но курить ей разрешили – и она с огромной радостью обнаружила, что Шарль, её друг по Экипажу, сохранил длинную тонкую трубку, которую она курила ещё на Земле.

Сам же Шарль сидел рядом на небольшом изящном стуле и задумчиво перебирал пальцами. По его лицу скользнуло едва заметное отражение его эмоций – а затем взгляд снова приобрёл отрешённый и невыразительный вид.

- То есть, он знал про Эйонгмера, но решил всё-таки пойти против него? – спросил он. – На мой взгляд, не самое умное действие от ведущего исследователя Корпуса.

- Он сам загнал себя в ловушку, как мне кажется, - голос Эвелин звучал разочарованно, но с едва заметным оттенком тщетной горечи. – Он узнал, что Омори Райхман – шпион, но не знал, чей. Поймал её, получил технологию, а потом с её помощью подключился к Системе – и только тогда узнал. Отступать было поздно. Я была в Зеркале достаточно, чтобы знать – Эйонгмер не собирался его пощадить с самого начала.

- И что теперь будет? – Шарль на мгновение поднял глаза, взглянув на Эвелин, а потом продолжил смотреть на свои пальцы. – Ты ведь сообщила Собору, что знаешь?

- Не Собору, Тимуру, - поправила Эвелин, глядя в пустоту. – И не всё, что знаю, а лишь о том, что он спрашивал. У меня нет никаких причин говорить всё.

Шарль нахмурился.

- А старое доброе спасение мира – не причина? – спросил он. – Вряд ли Эйонгмер, убив добрый десяток людей, среди которых два Вершителя и один доктор Легато, пришёл сюда с добрыми намерениями. Он явно старается всё разрушить, и никому не понятно, чего он в итоге хочет добиться.

Эвелин пустила колечко дыма и задумалась.

- М-м-м, думаю, тут есть нюанс… - протянула она. – Он – порождение своего мира, а его мир – это наше будущее. Он пришёл сюда, чтобы обеспечить собственное появление, только и всего. Он стоит у истоков длинных рядов из костей домино, ему нужно лишь толкнуть некоторые из них. Чем он и занят последние пару месяцев… Он пришёл разрушить, да. Но и создавать тоже.

- И тебе на это будто бы плевать, да?

Эвелин сфокусировала взгляд и с некоторым недоумением заметила, что Шарль смотрит целенаправленно на неё с явной укоризной.

- Шарль, дорогой мой… Я слишком много работала с Шарком, чтобы знать, на что мы можем повлиять, а на что – нет, - сказала она. – И я уверена, что каждый, кто на месте меня провёл столько же времени, любуясь на личность Лазурной Звезды, согласился бы со мной. Сейчас мир всё больше будет делиться на тех, кто пытается бороться, и на тех, кто не столько отчаялся, сколько принял Эйонгмера. Я хочу, чтобы ты принял, Шарль – а если я тебе буду говорить слишком много, ты подумаешь, что это даёт тебе преимущество. Нет, не даёт.

Шарль устало вздохнул и снова начал нервно перебирать пальцами.

- Ты так говоришь, потому что Тимур так подумал?

- Да, - Эвелин задумчиво закусила губу. – Его это и погубит в итоге.

- Прошу прощения?!

В пристальном взгляде Шарля было так много эмоций, что Эвелин прищурила глаза, будто от слишком яркого света.

- И ты об этом так просто говоришь? – Шарль подался вперёд, сжав ладони в кулаки.

Эвелин пожала плечами.

- Хорошо, давай по-другому, - устало проговорила она. – Я ведь знаю, что тебе нужно. Представь себе, что в один прекрасный момент наш дорогой Тимур сойдёт с ума. В приступе безумия он пойдёт убивать, и убивать дорогих ему людей, в том числе. И в какой-то момент, собравшись с силами, едва преодолев контролирующую его чужую волю, он посмотрит в глаза своему близкому другу и попросит того закончить всё быстро. И друг этот в последней своей попытке воспротивиться воле Эйонгмера, сделает один выстрел Тимуру в лоб.

Шарль открыл рот, чтобы ответить – но не сказал ни слова. А Эвелин приоткрыла глаза и с некоторым сожалением спросила:

- И что ты сделаешь теперь?

Шарль запустил пальцы в волосы и вдохнул, так и не выпустив воздух.

- Ты уверена в этом? – спросил он, наконец.

- Боже, дорогой мой Шарль, а что ты ожидаешь услышать? – вздохнула Эвелин, выдыхая слова вместе с дымом. – Да, я уверена. И, услышав это, ты теперь меньше доверяешь моей уверенности, я права?

Шарль откинулся на спинку стула и посмотрел в окно.

- И этим другом будет Франц, ведь так? – зацепился он за последнюю надежду. – Тем, кто выстрелит?

- Нет, Шарль. Им будешь ты.

***

Небесный купол изображал закат, переливаясь всеми оттенками пастели от оранжевого до тёмно-синего. Даже лёгкий ветер дул над Ойкуменой, принося с собой странный запах чего-то неестественного, но на удивление уютного.

Аллофер и Тимур сидели друг напротив друга за одним из тех небольших столиков, что кафе выставляют на улицу вдоль тротуара. Людей вокруг почти не было, и тихая музыка задумчивым смус-джазом ненавязчиво предлагала думать, что всё вокруг хорошо, и все тревоги – давно решённый вопрос. Перед Аллофер стояла давно позабытая тарелка с крошками песочного пирожного, а Тимур задумчиво покачивал чашечкой с остатками травяного чая.

- Выходит, Польмин отказался? – голос Тимура был спокойным и сосредоточенным.

- Выходит, так. – Аллофер пожала плечами. – Я потратила на него уйму длинных фраз, но не убедила. Ну и пошёл он к чёрту.

- Тогда и не думай об этом сейчас, - Тимур коснулся губами чая. – Это была ставка, и мы проиграли. Вообще говоря, и Эвелин, и Диана говорят, что наше дело проиграно, и предпринимать что-либо бессмысленно. Если они правы – ты готова отступить?

Аллофер посмотрела на Тимура косо и с оттенком недоверия.

- А если нет? – спросила она, взмахнув вилкой. – Они так говорят, потому что были в Зеркале. Они уверены, что видели сам именно Эйонгмера, а не то, что он хотел, чтобы они увидели?

- Но пока что всё, что происходит, прямо или косвенно подтверждает их правоту, - Тимур поправил очки. – Погиб ли Легато, как говорила Диана? Да. Смогли ли что-то сделать Ассистент или Провокатор? Нет. А они пытались.

- Провокатор сам виноват, - нахмурилась Аллофер. – Я говорила ему не лезть домой к Аладару. Что ж, спровоцировал.

- Но ведь Ассистент действительно почти достиг успеха, - возразил Тимур и вздохнул, заметив, что чая совсем не осталось. – И всё равно не смог обеспечить даже самого базового – безопасности для себя. Думается мне, мы вряд ли сможем сделать что-то значимо лучше.

- И что ты предлагаешь? – Аллофер недовольно приподняла бровь.

Тимур вздохнул и посмотрел на небо, уже почти потерявшее всякий цвет.

- Ленорин ведь продолжает молчать?

- Да, - отрезала Аллофер.

- Знаешь, хоть мы и Вершители, но нашими усилиями уже сделано всё, на что мы были способны. И мы знаем, что всякие попытки воспротивиться воле Эйонгмера приведут к трагичному финалу. Мне же, тем временем, хотелось бы насладиться последними днями спокойствия, раз уж наше время на исходе – отпраздновать свадьбу с Дианой, наконец.

Тимур поставил опустевшую чашку на блюдце и сел прямо, почти официально – насколько это было уместно в этой обстановке. И затем отчётливо произнёс:

- Аллофер, Протагонист из Вершителей. Я выражаю своё желание покинуть Собор с этого момента.

Аллофер закрыла глаза и горько усмехнулась.

- Оставишь меня одну, выходит?

Тимур же снова пожал плечами.

- Я совершенно не прошу тебя оставаться последней. Отдадим мир Эйонгмеру, раз уж такова судьба. Не люблю я, конечно, это слово – «судьба»…

Аллофер вздохнула и сложила пальцы в замок.

- Что ж, Тимур, Оппонент из Вершителей… С этого момента этого дня словом основателя объявляю деятельность Собора официально остановленной. Вот и всё…

Тимур кивнул – и Аллофер ответила ему необычайно беззаботной улыбкой, будто бы тяжкий груз свалился с её плеч. Она поднялась из-за стола, неглубоко, но почти театрально поклонилась – и лёгкой походкой скрылась за поворотом, чтобы Тимур не увидел и не услышал, как она разрыдается, стоит ей присесть на скамейку в сумеречном дворике.

Беззвёздное небо над Ойкуменой, наконец, потемнело до конца.

VII. Глава 10. Andante tranquillo.

Франц впервые и с удивлением отметил для себя, что любуется фальшивым небом.

Небесный купол, темнея где-то там, в вышине, переливался бледными туманностями, будто те самые стеклянные украшения, наполненные жидкостью и блёстками. Там не было ни звёзд, ни галактик; но постоянно меняющаяся картина своим сумеречным блеском по-своему завораживала.

- Знаешь, Франц, - сказала Линис задумчиво, - Серанэт не единожды водил меня в пещеру в одном из геоморфозов Левена. Там живут удивительные существа, которые общаются ровно таким вот светом…

Они с Линис сидели на крыше, в тишине ночного города под бледно сверкающим небом. Иногда Франц смотрел на неё – на эту девушку с длинными рыжими волосами, так непринуждённо облокотившуюся на вентиляционную отдушину – и напоминал себе, что она и есть тот самый Железный Рыцарь, о которых ему так много рассказывал Польмин.

- Ты совсем не похож на того Франца, кем станешь три тысячи лет спустя, право, - Линис немного грустно посмеялась. – Надо сказать, на тебя нынешнего никто в Анрионе не похож. Я жила среди тех людей и, о Набла, говоришь с ними – а мысль их так остра, что порезаться можно. Не то чтобы я была хуже – просто Боги, часто даже забываешь о том, что каждый день прыгаешь выше головы.

Франц вздохнул и снова взглянул на Линис. Та увидела его глаза с сияющей фиолетовым радужкой и сказала:

- Вижу глаза Бога-Основателя здесь, так далеко от дома, и будто бы и не улетала вовсе.

- Линис, я всё хотел спросить, - задумчиво проговорил Франц. – Почему Эйонгмер так легко дал мне и силу, и глаза – а тебе даже не вернул модуль взамен того, что отобрал Легато?

Девушка-Рыцарь горько усмехнулась.

- Я подвела его, вот и всё, - сказала она. – Не справилась с заданием. А значит, недостойна вернуться. Ну, он хотя бы разрешил мне вернуться на «Авантюрист» и улететь с ним отсюда, когда он закончит…

Франц вздохнул понимающе.

- Я с трудом могу уложить у себя в голове тот факт, что ваш прекрасный мир избрал Эйонгмера своим посланником, - задумчиво сказал Франц, опустив взгляд. – Его методы совершенно не подходят той утопии, что он пришёл сотворить здесь.

- О, Франц, не обманывай себя, - Линис тихо посмеялась. – У каждого мира есть свои недостатки, и у нашего тоже. Просто с Эйонгмером… так получилось. «Авантюрист» не был готов к отлёту, а Атексеты обнаружили верфь, где он строился. У нас почти нет запасов, неполный экипаж и очень смутное понимание того, что мы должны делать. Мы сбежали сквозь время, и сбежали сюда.

- Дело не совсем в этом. Не верится в принципе, что Кубус мог сотворить такого жуткого бога, - пояснил Франц.

- Эйонгмер – не порождение Кубуса, о нет, - Линис помотала головой. – Эйонгмера сотворила Война. Он был юным Рыцарем, и я даже помню его в те времена. Добрым, внимательным – даже несколько робким. Но Война показала ему смерть и заставила быть сильным. И в какой-то момент он стал настолько могущественным, что стоял рядом с тобой в Битве Трёх Богов.

Франц посмотрел на Линис с непониманием и интересом, и та поняла, что он не знает.

- Одной из последних битв за Кубус была Битва Трёх Богов: Агмаила, Эйонгмера и кого-то со стороны Атексетов, равного им по силе. Мы, оставшиеся в живых Рыцари, даже не могли полностью осознать, что происходит – просто в какой-то момент небеса будто бы раскололись и сияли синим светом, пока мир вокруг искажался и рушился…

Франц молча слушал, затаив дыхание.

- Агмаил и Эйонгмер действовали вдвоём, синхронизировав свой разум с сознаниями всех людей вокруг, они использовали невероятное количество энтропофора, чтобы противостоять Богу Атексетов. От напряжения всё твёрдое вокруг будто стало жидким, вытягивалось струями, поднималось в воздух… Но концовка, возможно, тебе не понравится.

Линис посмотрела на Франца и, увидев, как тот молчит в ожидании, вздохнула.

- Атексет уничтожил Агмаила. Он проник в его разум и полностью разрушил его структуру. Но Эйонгмер продолжил бой в одиночку, и в какой-то момент по причине, которую так никто и не понял, Атексет отступил.

- Но ведь Агмаил – это…

- Ты, Франц, - сказала Линис горько. – Ты погибнешь незадолго до того, как «Авантюрист» покинет Кубус.

- Спасибо за твоё знание, - вздохнул Франц почти с иронией, но Линис поняла, что он по-настоящему благодарен.

И они сидели на крыше ещё долго, обсуждая прошлое, настоящее и будущее, пока переливы ночного неба не сменились рассветом.

***

Тимур обернул свою шею тонким зелёным шарфом и, уложив изящный узел, взглянул в зеркало. Окинул взглядом свой парадный костюм, поправил очки и пригладил волосы. Удовлетворённо кивнул и спросил Шарля, сидящего неподалёку:

- Подходит ли для последней свадьбы Земли, как считаешь?

Но увидев, как тот отрешённо смотрит куда-то в сторону, обеспокоенно поинтересовался:

- Шарль, всё в порядке?

Его лицо на миг приобрело осознанный и встревоженный вид, но потом всякий намёк на эмоции пропал. Шарль лишь улыбнулся – улыбнулся так наигранно, будто позирует на фото – и ответил:

- Всё хорошо! Я уверен, мисс Хиггс завтра будет выглядеть не менее достойно.

Тимур вздохнул и покачал головой.

- Ради чего мы живём, Тимур? – вдруг спросил Шарль. – Ради чего живёшь ты? Что должно случиться, чтобы ты сказал, что рад прожитой жизни?

Тимур закрыл глаза. Он прекрасно понимал, что именно тревожит его друга – по крайней мере, он так думал. Никто не знал, что случится, когда Эйонгмер, наконец, явит себя – и многие воспринимали это грядущее событие как конец всего. Конец спокойствия, привычной жизни – мира. Тимур чувствовал – часто, но лишь на мгновение – некоторую вину за то, что предложил Аллофер распустить Собор. Своим словом он будто бы предал желания таких, как Шарль – не готовых сдаваться. Но в то же время Тимур точно знал, зачем он живёт, и поэтому знал, что поступил правильно.

- Долго я думал, что я живу, чтобы приносить счастье другим, - сказал он. – Я поддерживал Шарка, потому что верил в то, что он спасёт человечество; я стал капитаном Экипажа, потому что не считал честным обременять кого-то другого этой ролью. Здесь, в Ойкумене я вступил в Собор, потому что это давало мне больше возможностей делать жизнь людей счастливее. Но знаешь… Всё это время, что я жил такой жизнью, я не замечал одной простой мысли – заботой о других я прикрываю своё желание получать подобное самому. Я делал мир вокруг себя лучше в надежде, что в последние мои дни этот мир отплатит мне тем же, и я смогу, наконец, жить спокойно.

Шарль снова начал перебирать пальцами – то ли нервно, то ли задумчиво. Он опустил взгляд куда-то вниз и влево и сказал:

- Но твои последние дни – вот они, сейчас. Чувствуешь ли ты, что добился своей цели?

Тимур пожал плечами.

- Последние ли? Может быть, но вряд ли, - ответил он. – За закатом этого мира случится рассвет нового, и я надеюсь найти и в нём себе место. Знаешь, напротив того, что Эйонгмер уже сделал, я вижу в нём надежду – надежду для себя. Я надеюсь на то, что человек, которому лучшие мира сего не смогли оказать никакого сопротивления, окажется достаточно сильным, чтобы я смог, наконец, отдохнуть в его тени. И ещё я надеюсь, что своим последним решением я подписал с ним мир, и он забудет про то, что я некогда противостоял ему.

- Тимур, я… я знаю, что Эйонгмер тебя ненавидит, - проговорил Шарль. – Я не знаю, за что, ведь лично ты ничего против него не делал, но… я боюсь, что ты не доживёшь до рассвета.

Тимур улыбнулся.

- Тебе Эвелин рассказала? – спросил он. – Нет, Эйонгмеру есть, за что меня не любить. Ведь это я выяснил, что Лазурная Звезда, о которой говорили Франц и Легато, есть причина загадочных событий в Ойкумене. Я мало понял из их диалога, но этого оказалось достаточно, чтобы Собор связал всё воедино. Именно я выяснил, что Польмин – единственный человек во всей Ойкумене, который искренне дорог Эйонгмеру; это знание в итоге унесло жизнь Провокатора. О, Эйонгмеру есть, за что меня не любить. Ведь я сделал его уязвимым…

- Тогда разве не глупо надеяться на прощение? – Шарль поднял взгляд; в его глазах читалась боль.

- Надеяться никогда не глупо, мой друг, - ответил Тимур спокойно. – Ожидать можно чего угодно, но надеяться – только на лучшее.

***

- Там, где я выросла, шарф был частью обычной жизни, - сказала Диана Хиггс, задумчиво глядя на своё отражение в большом зеркальном столе. – Редко официальной, но очень часто символизирующей уют. Я подарила ему зелёный шарф, лёгкий, как паутина – а он решил надеть его завтра, - сказав это, Диана весело, почти по-детски посмеялась.

- Он знает, что делает, - ответила Эвелин и затянулась из трубки. – Уж поверь мне.

- А я и не сомневаюсь, - голос Дианы звонко отразился эхом от колонн и затерялся в бесконечности. – Я вижу его в Зеркале последние два дня. Каждый раз с разных сторон…

Эвелин прикрыла глаза – она понимала, что это значит.

- Сейчас каждый думает о Тимуре так или иначе, - сказала она с оттенком горечи в голосе. – Мы с тобой. Шарль и Франц, Аллофер и Польмин. И Эйонгмер, верно, тоже.

Диана пожала плечами.

- Я не могу отличить их мысли друг от друга. И Эйонгмер, и Франц, и все-все остальные – у них в голове будто бы одно и то же, просто они сами думают, что разное. Знаешь, поначалу я благодарила Зеркало за то, что могу говорить с тобой, даже когда другие не могут, - Диана наклонила голову, и длинная прядь выбилась и упала ей на лицо. – Но потом появились другие мысли, и тебя стало находить всё сложнее. А сейчас я даже не могу понять, где я, а где чьё-то отражение. Никакого глубинного смысла… - с несколько безразличным разочарованием подытожила она.

- Дорогая моя, но ты же боишься того, что случится? – спросила Эвелин, и Диана кивнула. – Ты беспокоишься за Тимура, за меня? – Диана кивнула снова. – И ты улыбаешься, когда думаешь о завтрашнем дне. Когда теряешь себя, обращай больше внимания на то, что чувствуешь. Не относись к переживаниям так, как будто они – обыденная часть твоей жизни, ведь это ты и есть. Думать можно что угодно, у мыслей есть причина – они все есть часть большого потока. Но чувствовать, как ты, не может больше никто. Держись за это, и держись крепко.

Диана, закрыв глаза, снова пожала плечами и грустно улыбнулась.

- Но Франц так не считает, - сказала она. – Ты знаешь, что он уже давно тренируется вызывать эмоции силой разума, и преуспел в этом? Чувства ведь тоже можно подделать. И тогда в тебе не останется ничего своего.

Эвелин усмехнулась.

- Франц – мальчик способный, да, но наивный, - ответила она с терпким запахом табака. – Я не знаю, сколько пройдёт времени – может, год, может, десять – но рано или поздно он возьмётся контролировать эмоции, но скажет себе «не хочу». И вот это «не хочу» и будет настоящим Францем. Когда он научится не перекрикивать себя, он найдёт своё счастье.

- Счастье, говоришь… - Диана задумчиво взглянула наверх. – Я надеялась найти счастье с Тимуром. Но тебе ли я буду рассказывать о Зеркале, правда ведь?

Эвелин не ответила. Она слишком хорошо знала о том, что Эйонгмер приготовил Тимуру вместо свадебного подарка. И ещё слишком свежи были воспоминания о том, как двумя днями ранее Франц беззвучно плакал ей в плечо, думая, что Эвелин не понимает причины. Эвелин понимала; но так уж сложилось, что роль наблюдателя была единственной ролью, которую она может сейчас играть. Она знала всё обо всех – но её знание было вредоносным для мира, и лишнее её слово делало бы ситуацию лишь хуже. Роль наблюдателя была для неё предписана ей с того самого момента, как сияющая лазурным светом звезда «Авантюриста» засияла в небесах над океаном, скрывающим Ойкумену; предписана настолько же безоговорочно, как Францу – быть носителем бремени знаний грядущих событий, а Тимуру – воспротивиться и погибнуть.

Бог бросил свои кости. Исход предопределён – остаётся лишь наблюдать.

VII. Глава 11. Presto con fuoco.

Бледный свет играл неповторяющимися, неповторимыми узорами на сумеречном потолке где-то вверху. Эти узоры были изображением беспокойных волн на поверхности воды в бассейне – но десять метров пустого пространства, через которое шли лучи света, так искажали картинку, что понять, как именно выглядят сами волны, было почти невообразимой задачей. Где-то там, под водой, сияли бело-голубым светом пять источников, скрытых колпаками стекла. Они светили ровно, монотонно – тривиально; жизнь их свету придавали волны, воздух и глаза, которые могли наблюдать причудливую картину, что они рисуют на потолке.

Францу хотелось думать, что он не похож на этот свет. Он надеялся, что его история, его желания и действия не являются лишь отображением обстоятельств, он надеялся, что источник его воли не так тривиален и примитивен, как пять бледных светильников под поверхностью воды. Но он смотрел на свою жизнь и не видел своего лица – лишь кульминации чужих сюжетов и потоки чужих идей. Шарк, Первый, Эйонгмер – действия Франца были всегда лишь отражением чужой воли, играющей его желаниями. Но, всё же, было кое-что…

- Польмин, - почти прошептал Франц хрупкой фигуре, чьи ноги, забавляясь, тревожили воду.

Слепой поэт обернулся – он знал, что люди любят смотреть в лицо тому, с кем говорят.

- У меня осталось всего два испытания, - сказал Франц. – Когда я их пройду, я буду достаточно силён. Я смогу даровать тебе зрение, и ты сможешь увидеть, как прекрасен мир, что мы создадим.

- Твой голос дрожит, - ответил Польмин из прозрачного сумрака. – Ты боишься?

- Бояться можно беды, что надеешься предотвратить, - Франц старался говорить уверенно. – Наша же судьба решена с самого начала. Я лишь вестник известного будущего.

Польмин задумчиво наклонил голову.

- Лазурная Звезда говорит, что будущее разрушат Атексеты, - сказал он. – Я не знаю, что ты чувствуешь, думая об этом, Aerim lima… Но хотел бы услышать. Ты так уверен в том, что делаешь – но всё равно идёшь навстречу своему финалу?

- Эйонгмер спасёт нас, Польмин, - Франц сжал кулаки и слегка обернулся. – Он говорит, что когда закончит здесь, отправится дальше в прошлое. Он хочет пройти галактику вдоль и поперёк и призвать на последнюю битву всех на своём пути. Он вернётся на Кубус и спасёт нас, Польмин. Он просто не способен проиграть…

«Тебе пора идти, Агмаил», - сказал Францу голос, слышимый только ему. Франц кивнул и поднялся на ноги.

- Жди меня здесь, друг мой, - сказал он. – Когда я вернусь, мы вместе поднимемся на поверхность.

***

Тимур выглядел необычайно счастливым. Он ходил от гостя к гостю, интересовался, досталось ли всем угощений и напитков и хорошее ли у них настроение; а взглядом он постоянно возвращался к Диане, теперь уже миссис Хиггс-Киттенирамапур – хотя вряд ли кому-нибудь придёт в голову называть её так. Диана с несколько отрешённой улыбкой стояла рядом с Эвелин, принимая подарки и отвечая на поздравления.

Тимур настоял на том, чтобы свадьба проходила по традициям Старой Земли. Он на трое суток арендовал большое помещение, с одной стороны представлявшее собой банкетный зал, а с другой похожее на церковь; разве что вместо религиозных изображений здание украшали живописные барельефы с важнейшими событиями за всю историю человечества, от Месопотамии до Шарка. Пространство было украшено лучшими дизайнерами, в воздухе звучала лучшая музыка – Тимур явно давал понять, что даже в последние дни этого мира нельзя забывать о прекрасном.

- Как твоё настроение? Нравится праздник? – спросил Тимур, остановившись рядом с Шарлем.

- Надо сказать, он превзошёл мои ожидания, - Шарль улыбнулся. – Я удивлён, как ты вообще сумел найти такое вино на этой планете.

Тимур сдержанно улыбнулся.

- Вино здесь старше этой цивилизации, - сказал он. – Ленорины научились создавать его раньше, чем людей. Так что можешь считать это их прощальным подарком на мой уход из Собора.

- Просто невероятно, - Шарль покачал головой.

- Кстати, - сказал Тимур будто невзначай. – Если увидишь тут человека в маске – скажи, что я его ищу. Я не против того, что он пришёл без приглашения, но хотел бы знать, кто он.

И Тимур пошёл дальше, оставив в душе Шарля лёгкую тревогу.

***

- Дамы и господа, я прошу вашего внимания.

Тимур и Диана стояли на небольшом помосте, установленном так, что их могли видеть все присутствующие независимо от места, где они находятся. И когда шум стих, Тимур начал говорить снова.

- Я бесконечно рад видеть всех вас на нашем празднике. Искренне вас за это благодарю и надеюсь, что он останется в вашей памяти как один из прекраснейших дней ваших жизней. Как вы уже знаете, сегодня я и Диана, по старым традициям Земли, знаменуем наш союз, - Тимур остановился, ожидая, пока стихнут аплодисменты, - и делаем это не только ради себя. Этим жестом мы выражаем одну мысль, которую считаем важной. Земля умерла, и вместе с ней погибло почти всё, что жило на ней. Но до тех пор, пока мы помним о Земле, помним о её обычаях и культуре – она не умерла до конца. Поэтому прошу…

Тимур вдруг сделал паузу; его лицо переменилось, он глядел куда-то в дальний конец зала.

- Не забывайте…

И, сказав это, он сорвался с места. Все присутствующие ошеломлённо смотрели, как Тимур бежит в сторону выхода; Эвелин, забыв про трубку в своей руке, сосредоточенно сдвинула брови. Когда до главных дверей осталось метров пять, Тимур споткнулся и упал.

- Что случилось? – спросил Шарль Эвелин, но та не ответила – лишь покачала головой.

Тимур поднялся на ноги и все снова увидели его. Костюм покрылся грязными отпечатками, бутоньерка, помявшись, едва держалась; шарф же, подаренный Дианой, был обмотан вокруг лица и скрывал его глаза.

- Наступила последняя глава, друзья мои! – прокричал он будто бы чужим голосом, шагая назад, к Диане. – Не будет после неё пира и песен! Посмертие – утешение для страшащихся своей гибели! Взгляните в глаза своему финалу и шагните в безвременье!

Диана с неизменной отрешённой улыбкой смотрела, как Тимур подходит к ней всё ближе; казалось, она совершенно не разделяет странности того, что происходит.

- Не бойся, - сказала она, и её голос эхом отразился в недоуменной тишине. – Зеркало будет помнить тебя вечно.

Диана смотрела на Тимура так, будто бы знала, что за этим шарфом скрываются глаза, полные ужаса, глядящие с безысходностью. И она продолжала улыбаться своей странной, потусторонней улыбкой – а Тимур выхватил пистолет и выстрелил ей в лоб.

- НЕТ! – вскрикнул Шарль и рванулся вперёд под нарастающий вой толпы.

- Не подходите! – Тимур размахивал пистолетом, заставляя всех держать дистанцию. – Иначе будете встречать меня в безвременьи, когда настанет моё время! И…

Тимур не договорил – точно запущенная Шарлем тарелка разбилась о его ладонь, и он выронил пистолет. Шарль резким прыжком сократил дистанцию, подобрал оружие, и в следующий миг Тимур оказался под прицелом.

- Кто бы ты ни был, - говорил Шарль сквозь зубы, - Оставь его!

- Не стой на пути предопределённости, - Тимур зубасто улыбался.

- Нет никакой предопределённости. Смотри мне в глаза! – заявил Шарль и сорвал шарф с его лица.

Тимур стоял, широко расставив ноги, вполоборота к Шарлю, вызывающе улыбаясь; вся его фигура выражала провокацию. Но совершенно чужими для всего этого образа казались эти самые глаза, с умоляющим отчаянием глядящими на Шарля; и тот понимал, что предсказание Эвелин вот-вот сбудется.

Одними губами Тимур прошептал одну короткую фразу, и Шарль всё понял.

- Прости меня…

Раздался выстрел.

Толпа закричала в панике, шум и хаос охватили весь банкетный зал. Эвелин стояла у стены, с пепельной горечью глядя на Шарля, который ослабевшими руками едва удерживал пистолет. Она прекрасно знала, что Эйонгмер планировал этот финал Тимуру с самого начала – но так и не понимала до конца, что именно только что произошло. Это всё выглядело так странно, так непоследовательно и необъяснимо – определённо, слишком много осталось за кулисами. Она не знала, что в другом конце зала за всем этим неотрывно наблюдал Франц, сжимая трость побелевшими пальцами.

- Невозможно… - тихий возглас вывел Эвелин из оцепенения.

Аллофер стояла рядом; тело её била сильная дрожь. На её лице был написан ужас в смеси с ненавистью – и Эвелин прекрасно знала, как редко она позволяет себе такие сильные эмоции. Но самой Эвелин оставалось лишь с болью вздохнуть и отвести взгляд.

- Это должно было случиться, - сказала она самой себе; но Аллофер услышала.

- Пусть утопия… Пусть прекрасный, новый мир… Но я не смогу жить в мире, построенном такой ценой, как бы он ни был хорош! – прокричала Аллофер в ответ. – И Франц поддерживал его… Теперь он увидит! Теперь увидит, что неправ!..

***

- Ты пришла в третий раз, - безразлично отозвался Польмин. – Твои шаги звучат необычно…

***

- Я вернулся, Польмин, - сказал Франц, но не услышал ответа.

В комнате было необычайно темно. Светильники в бассейне были выключены, и свет ночного города, проникающий через широкое окно, едва позволял видеть очертания и силуэты. Глаза Франца постепенно привыкали к темноте, и он видел всё больше: необычайно спокойную воду в бассейне, затем рояль – и фигуру человека, странно и неестественно прильнувшую головой к клавишам.

- Польмин, пришло время идти, - осторожно проговорил Франц. – Мы поднимаемся на поверхность…

Франц подошёл к роялю, протянул руку, чтобы коснуться волос Польмина – и в следующее мгновение чистый иррациональный ужас охватил его, когда его пальцы ощутили липкую влагу.

Взгляд его обострился, и зормильтоновский модуль заработал в полную силу, воспринимая информацию о мире вокруг – о каждом колебании воздуха, о каждой волне на поверхности воды и о каждой клетке тела Польмина. Франц не просто увидел, он осознал всю материю вокруг себя и почувствовал себя её частью; а в следующий миг мир вокруг всколыхнулся.

Польмин был мёртв.

И Франц это знал, потому что мог чувствовать его остывший организм насквозь.

Он не знал, что произошло здесь в его отсутствие, не знал, почему; да и не думал об этом. Мысли его будто выжгло щёлочью, а память застыла, пока стены и потолок вокруг медленно покрывались трещинами. Он стоял здесь, способный повелевать материей и контролировать разум – и бессильный перед лицом смерти. Он не думал ни о чём, потому что не было у него ни одной идеи, которая бы казалась достойной.

Мир Франца планомерно разрушался с того самого момента, как Эйонгмер, ещё тогда незримо, появился в его истории. Сначала Франц отказался от своей жизни, предпочтя Мир Грёз тому, что имел; затем он уничтожил своих врагов – Легато и Ассистента; а после предал друзей, сведя с ума Тимура на глазах у ошеломлённой толпы. Почва под ним падала и рассыпалась, но до этого самого момента его желание сделать Польмина счастливым было тем, за что он мог крепко держаться. Тем, что наполняло смыслом Мир Грёз.

И сейчас он чувствовал, как падает вниз без всякой опоры.

Но оставалось ещё кое-что.

- Я могу делать людей бессмертными, - отозвалась темнота многоголосием Эйонгмера, - но не могу возвращать их к жизни. Пути назад никогда не было.

- Ты прав, - голос Франца был подобен шелесту опавшей листвы. – Пути назад действительно нет. Однако как бы я хотел сейчас, чтобы он был, и всё началось заново – но без тебя…

Бледная маска Эйонгмера появилась из темноты, безэмоционально созерцая пространство.

- Ты сам желал моего будущего. Я не сказал тебе ничего о своём мире, кроме правды, и ты выбрал меня. Я не приглашал тебя на свою сторону – ты сам просил меня явиться. И ради моего мира ты отнимал и даровал жизни так, будто все они твои. Тебе ли сокрушаться, что кто-то решил думать так же? Меня ли тебе ненавидеть после того, что ты сделал? Ты не отказывал мне ни разу, потому что верил в меня. Пути назад нет, Агмаил. Так идём же со мной. Осталось последнее испытание.

***

И в самом начале,

Когда не было ни Граней, ни Рёбер, ни Вершин,

Когда Бог Разума Агмаил воспарил над Океаном, чтобы создать Кубус,

Не было ничего.

Лишь Океан, синее небо над ним и ветер, гуляющий над волнами.

И Агмаил помыслил: «Мне нужен мир, а миру нужна опора».

И из камня на дне Океана родилась сталь,

И поднималась тонкая сталь над Миром,

Перекрещиваясь и соединяясь.

Так прошли день и ночь до нового дня.

Затем помыслил Агмаил: «Пусть мир ляжет на опору, и будет у него шесть граней».

И из воды на поверхности Океана родилась сталь,

И поднималась плоская сталь над Миром,

Покрывая другую сталь.

Так прошёл второй день и вторая ночь до нового дня.

На третий день помыслил Агмаил: «Миру нужны люди, а людям нужны дома».

И из стали на берегу Океана родились дома,

И поднимались дома городами,

Обнимая Океан кольцом на каждой грани Мира.

Так прошёл ещё один день и ещё одна ночь до нового дня.

И в четвёртый день помыслил Агмаил: «Людям должно быть хорошо».

И из стали в глубине Мира рождались источники,

И источники эти были способны кормить людей,

Требуя лишь свет Солнца для себя.

И прошёл четвёртый день и четвёртая ночь до последнего дня.

И на последний день помыслил Агмаил: «Время людям увидеть Мир».

И из селений на дне Океана поднялись люди,

И увидели они Кубус,

Любуясь просторами нового мира.

И прошёл последний день и последняя ночь,

И Агмаил закрыл глаза, завершив Возведение.

***

«Это моя мечта? Как же здесь пусто…»

***

Франц стоял на берегу своего нового мира, глядя, как над океаном поднимается солнце, знаменуя последний день Возведения. Его тело ослабло, дыхание было едва заметным; он стоял здесь, стоял рядом с существом, которое любил и ненавидел всем сердцем. То, что скрывалось за этой маской цвета мёртвой кости, отобрало у него его жизнь, уничтожило в клочья то, чем он дорожил, его же собственными руками; но именно эта сущность даровала Францу этот воистину прекрасный мир, сияющий отблесками рассвета на изящнейших серебристо-белых зданиях.

Франц повернул голову немного, взглянув сквозь слёзы на фигуру Эйонгмера - неправильно-тёмную среди белого мира под ясным небом.

- Пришло время мне покинуть этот мир, - сказал Эйонгмер, и его голос звучал по-человечески.

- Тогда уходи, - прошептал Франц. - Но прошу, перед тем, как уйти – забери с собой все мои воспоминания о Польмине. Я не смогу так жить...

Эйонгмер стоял неподвижно, но Франц почувствовал, что что-то в нём шевельнулось глубоко внутри.

- Если ты того просишь, я сделаю это, - ответил он после нескольких мгновений молчания. - Но вместе с ними уйдёт и память о том, что вы вместе обсуждали о будущем этого мира. От Атексетов останется лишь едва заметный след, теряющийся в тумане забвения, и в этом тумане будет сокрыта твоя скорбь. Но время будет идти, и ты будешь продвигаться в этот туман, снова узнавая то, о чём я тебя предупреждал; вместе с тем вернётся и Польмин. Именно он рассказал тебе об Атексетах, и они будут приходить в твою жизнь и уходить лишь рука об руку с Польмином. Ты просишь меня лишить тебя оружия, коим может стать твоё знание. Такова цена. Ты готов уплатить её?

Франц не переменился ни в лице, ни в мыслях, и Эйонгмер понял, что измученное сознание сейчас желает только одного.

- Да, я готов, - прошелестел ответ Франца. - В моей жизни стало слишком много предопределённости. Позволь мне удивляться будущему хоть в немногие его моменты…

- Что ж, - Эйонгмер почти вздохнул, насколько мог выразить вздох его голос, - похоже, ты действительно выбираешь лучшее из худшего. Прошу меня простить.

***

Эвелин и Шарль шли рядом, не говоря друг другу ни слова. Они поднимались всё выше и выше по длинным коридорам, оставив далеко внизу Ойкумену и тревоги её жизни. Вокруг было много людей, и все они тоже шли вверх, навстречу новой жизни; но Эвелин и Шарль были одни. У них не осталось больше никого, чьё имя бы имело вес, кроме Франца, но Франц пропал вскоре после трагедии, которой обернулась свадьба Тимура. Оставались Польмин и Аллофер – но Польмин был найден застреленным в висок у себя дома, а Аллофер покончила с жизнью, сбросившись с главного здания Собора. Эйонгмер отобрал у Эвелин и Шарля всех, кто был вокруг них, предложив взамен свой призрачный мир; и сейчас они шагали по бесконечным коридорам, гадая, что ждёт их впереди.

И вот впереди забрезжил свет; стены коридора расступились, и Эвелин и Шарль увидели бесконечный океан в свете восходящего солнца. Изящные, необитаемые здания уходили прекрасным городом влево и вправо, а между ними зеленели высокими деревьями бесчисленные террасы. Но прямо перед ними, перед удивлённо глядящей толпой, закрыв глаза, парил в воздухе Франц. Казалось, он спал, и в его позе не было ничего неестественного – впервые за долгое время Франц выглядел спокойным и умиротворённым.

Эвелин и Шарль почувствовали, будто тонкая игла проникает в затылок; мысли спутались, на мгновение появились воспоминания о ком-то, а потом навсегда исчезли. И они услышали, как тысяча голосов говорит им и всем людям на этой площади, пока Франц поднимался всё выше в небо:

«От сего дня это ваш Бог. Берегите его».

И больше об Эйонгмере никто и ничего не слышал.

***

Я был зачат в утробе страдающего мира.

Несовершенства тень сквернá с рожденья мне.

Манящей и дурманящей, как звук Орфея лиры

Казалась мне тогда мечта о Судном Дне.

Мечтал я, что огонь, вскрывающий все тайны,

Испепелит весь мир, сожжёт злодеев рать...

Не будет ничего в той пустоте начальной,

А пустота - порядок. Там нечего терять.

Но человек - ничто. Желанье - пламя спички,

Что, догорев до корня, бесславно сгинет зря.

Желал я тщетно смерти всему земному миру -

Пока меж блеска звёзд не встретил я тебя.

Ты был подобен свету холодному, иному,

Искать в словах твоих изъян - само есть грех.

Но даже мерзкой жизнью приученный к худому

Не мог поверить я, что светлый взгляд твой слеп.

Несправедливость! Ложь! Неправда, я не верю!

Из всех слепых тебé недуг страшней всего!

Не зришь - и ты? Оксюморон не в меру!

Я ведь моргну - и сгинул, нет его?

Но слеп был я. Ведь те несовершенства,

Что я желал огнём искоренить,

Стеной не стали на пути блаженства.

Поэт, пусть слеп - не прекращал творить.

И пусть ты колок, пусть коришь за пафос,

Пусть я тебе невзрачный и чужой,

Не смею обращать я мир тот в хаос,

Чьи строки полнятся написанным тобой.

...И стану же я Богом - блаженным и могучим!

Избавлю я весь свет от бедствий и невзгод!

Кто жаждал и желал - тот, наконец, получит,

А кто поднимет взгляд - увидит небосвод!

Лазурною Звездою обманчиво сияла

Героя из легенд манящая судьба.

Мой Ангел - идеалы, несовершенства - Дьявол.

Я был готов к борьбе, и началась борьба.

Ты знал, что так случится? Ведь знал ты, что в минуту,

Когда лазурный свет дарует мне ответ,

Когда узда богов мне с боем ляжет в руку,

Из тьмы я не услышу твой ледяной привет?

Я опоздал. Я слаб. Второй закон Вселенной

Жестоко объявил тебе свой приговор.

И не спасти, не вырвать жизни бренной

Из цепких пальцев Той, что сеет смерть и мор.

Однажды ты сказал мне, что Луна прекрасна,

И потому нет смысла в моей святой борьбе.

Наивный, о наивный... я для тебя открыл бы

Все чудеса Вселенной, принадлежащей мне.

Я знал, что ставлю ставки, что та игра опасна,

Что пламенем сей спички горят мои мечты.

Однажды ты сказал мне, что Луна прекрасна;

И я взглянул наверх - а небеса пусты.

Da Capo al Coda.

***0001 год с Возведения Кубуса***

Он выглядел довольно молодо для своего статуса, но этого и ожидали Визири от Бога-Основателя Агмаила. Он явился перед ними в белой мантии, ярко созвучной его серебристо-серым волосам, едва волнящимися прядями ниспадающими ему на плечи. Фиолетовые аметисты глаз оглядели присутствующих, и каждый почувствовал, будто тонкая игла проникает в сознание в этот момент.

- Итак, дамы и господа, мы стоим на пороге новой эпохи, - начал Агмаил, когда все заняли свои места вдоль длинного прямоугольного стола. – Эпохи, которая началась с возведением новой планеты, и которая закончится через три тысячи и пять лет. За отведённое нам время мы должны не только поддерживать наш мир процветающим – но и быть способными отстоять его в бою, когда придёт время.

Визири слушали Агмаила внимательно. Они все знали – но не понимали, откуда это знают – что именно Агмаил возвёл Кубус за пять дней, и что он – не кто иной, как Бог-Основатель, способный повелевать разумом и материей. Они смотрели на него с благоговением, но с уважением.

- Задайте свой вопрос вслух, леди Эйфель, - сказал Агмаил, и девушка, которую пронзил его взгляд, вздрогнула.

- Вы говорите, что нам придётся защищать Кубус, - негромко произнесла Мария Эйфель, но все услышали её. – Но от кого? И откуда вы знаете точную дату?

Агмаил улыбнулся – едва заметно, но с одобрением.

- Имя им Атексеты, - ответил Бог Разума. – Странники Вселенной, превращающие всех на своём пути в подобие себя. Но откуда я это знаю, и кто именно они такие – боюсь, я не могу вам этого открыть.

И Эйфель кивнула, подумав, видимо, что не всё доступное Богу должно быть разделено между его Визирями. Она не знала, что Агмаил и сам не помнит, откуда появилось его знание.

***0315 год с Возведения Кубуса***

- Слишком медленно, - вздохнул Агмаил. – Мы не успеем за три тысячи лет. Технологии развиваются недостаточно быстро, а мой запас энтропофора почти иссяк. Мы медленно заходим в тупик…

Эвелин стукнула носками туфель, будто стряхивая с них грязь, и пожала плечами. Привычка, доставшаяся ей от Дианы.

- Но Франц, они и будут развиваться медленно, - сказал Шарль. – Ты мотивируешь их врагом, которого они не видели, а тренируешь лишь на учениях. Они не борются за выживание, они борются ради твоей похвалы. Технологии Земли развивались так быстро не потому, что там было проще жить, а потому, что там они были необходимы для выживания.

- Ты хочешь сказать, что до появления настоящих Атексетов мы и будем так плестись? – Агмаил выглядел раздосадованным.

- Да, - на лице Шарля мелькнула едва заметная эмоция. – Я так считаю.

***0338 год с Возведения Кубуса***

«Объявлена программа колонизации соседней планеты под именем Левен! Волей Агмаила постановлено превратить Левен в процветающий рай уже через две сотни лет!»

***0395 год с Возведения Кубуса***

- Франц, у меня есть идея – но идея довольно безумная, - сказал Шарль, когда они с Агмаилом сели за один стол у широкого окна.

- Я слушаю, друг мой.

- Я о той странной коррозии, которая разъедает постройки на Левене, - Шарль поднял взгляд, и Агмаил увидел фиолетовую радужку его глаз. – Недавно выяснили, что Марана - вещество, которое вызывает коррозию - обладает невероятно сложной динамикой распространения, и будто бы воздействие на него в одной области передаётся в другую область планеты спустя несколько дней. Ты ведь понимаешь, к чему я?

Агмаил задумчиво склонил голову.

- Они пытаются объяснить эти свойства Мараны, исходя из её состава, квантовых явлений и в принципе фундаментальной химии. Но ты знаешь, что берётся за дело, когда химия оказывается слишком сложной?

Агмаил прищурился. Он не считал справедливым читать мысли Шарля, поэтому его вывод был честным и логическим:

- Ты считаешь, что стоит передать дело биологам?

- Да, Франц, - Шарль кивнул. – Я думаю, что Марана – это новая форма жизни.

***0609 год с Возведения Кубуса***

- Ты планируешь что?! – ошеломлённо выкрикнул Шарль, вскочив на ноги.

Агмаил смотрел на него серьёзно, и в его взгляде читалась холодная воля.

- Это твои слова, друг мой – для развития людям нужен враг. Если Левен и Кубус будут считать врагами друг друга, дело пойдёт на лад, ты ведь не будешь спорить?

- Это совершенно не то, что я имел в виду! – лицо Шарля выражало негодование уже слишком долго – дело было серьёзным. – Ты подумал-то о людях, которые будут гибнуть ради твоей идеи?

- Я настоятельно рекомендую тебе следить за актуальными достижениями технологий, Серанэт, - ответил Агмаил. – Люди уже давно не солдаты, наша боевая сила – это дроны, и сражаться будут они. Люди не должны гибнуть.

- Но жить во лжи, Франц…

- Поверь, я позабочусь о том, чтобы жизнь людей была прекрасна, - Агмаил вздохнул. – А тебе стоит выбрать сторону, Серанэт. Вот-вот этот выбор появится.

Шарль медленно опустился в кресло.

- Если ты ставишь вопрос так, то… - он сжал кулаки. – Я ещё обдумаю это, но я хотел бы остаться на Левене и изучать Других. Надеюсь, хоть это твой обман не затронет.

- Оставь свои попытки меня уязвить, Серанэт, - взгляд Агмаила пронзил Шарля насквозь, а затем направился в сторону Эвелин, которая со скукой наблюдала за происходящим. – А ты где предпочтёшь жить, Флевис?

- Мне критически безразлично, - Эвелин пожала плечами. – Но если ты отстроишь мне где-нибудь в лесах Левена маленький домик в стиле избушек Старой Земли, я скажу тебе спасибо.

***1314 год с Возведения Кубуса***

- Агмаил обманывал нас все эти годы! – возвещал Олдош Чатама перед восемью сотнями человек, которые собрались в одном из больших пространств под поверхностью Кубуса. – В шестьсот двенадцатом году он изменил воспоминания людей, заставив их думать, что Атексеты существуют! Мы восстанем против него и добьёмся правды!

***1317 год с Возведения Кубуса***

Краткое, но яркое восстание Тормонов стремительно терпело поражение. Тормоны уходили всё глубже и глубже в подземелья технических уровней Кубуса, теснимые скоординированными атаками офицеров Кадетского Корпуса, созданного специально против них. За три года подавления восстания погибло больше людей, чем за семь столетий постановочной войны Кубуса с Левеном.

Олдош Чатама и его приближённые стояли в центре большого круглого помещения под прицелом обступивших их со всех сторон офицеров в зелёных мундирах. Искажённые неведомой болезнью, утомлённые длительной борьбой, они едва были похожи на людей. Но Олдош Чатама решил стоять до конца, если такова его судьба.

- Вы потерпели поражение, друг мой, - сказал Агмаил, появившись будто бы из воздуха. – Я не предлагаю вам сдаться, потому что вы не примете моё предложение. Предлагаю лишь сказать последние слова.

Язык Олдоша, распухший от болезни, едва поворачивался; но он проговорил так отчётливо, насколько смог:

- Власть… лжи… конечна…

И, едва сказав это, под взгляды ужаснувшихся соратников Олдош стремительно взмыл до потолка – а затем будто бы перенял его текстуру, застыв кроваво-красным барельефом.

- Вы можете продолжать жить, - сказал Агмаил соратникам Олдоша Чатамы. – Но путь на поверхность Кубуса вам отныне закрыт.

***2023 год с Возведения Кубуса***

«Мы позаботимся о тех, кого ты возвращаешь на Дно, Агмаил. Будь спокоен, мы не откроем твоей тайны – но нам интересно, что же ты задумал?»

Ленорин длинным щупальцем с шестью суставчатыми конечностями покачивался перед Агмаилом. Он говорил на своём языке, состоящем из мелодичной смеси свистов и щелчков, но Бог Разума понимал его. И Бог Разума знал, что Ленорин поймёт его ответ настолько же хорошо.

- Моя судьба отпечатана в моей памяти, - сказал он. – Я знаю, что должен это сделать, и тогда однажды родится Он.

***2954 год с Возведения Кубуса***

- Мы не заблудимся, - сказала Стрекава ободряюще, и её голос эхом вернулся к ней. – Я рисовала символ Наблы на пути вниз.

Они шли вместе по бесконечным мостикам глубоко под поверхностью Кубуса, между решётчатыми сводами его структур. Впереди шла Стрекава – бойкая девушка в широких шароварах: единственная, кроме Бога Разума, кому удалось пройти Кубус вглубь до самого океана и вернуться. А чуть позади шёл Айзек Северис – офицер Кадетского Корпуса в узнаваемом зелёном мундире, который тайно завёл дружбу с самыми главными метанонконформистами Кубуса – «Барицентром».

Они не помнили, как долго идут – Стрекава говорила, что Марь становится гуще в глубинах Кубуса, и она стирает представление о времени. Айзек с трудом верил в эту чепуху там, на поверхности; но здесь он ощутил всем своим существом, что Стрекава была права. Их единственным ориентиром были маленькие треугольнички, на каждой развилке помечающие верный путь – путь вглубь.

И они дошли. Они стояли на небольшой платформе, почти балконе. Далеко внизу, отражая голубоватое сияние, покачивался океан, и волны его терялись вдали. Огромная сеть опор нависала сверху, и Айзеку казалось, что она будто дышала, приближаясь и отдаляясь перед его взглядом.

- Я всё подготовила, друг, - звонко сказала Стрекава и кивнула на небольшую капсулу, стоящую рядом. – Ты уверен, что хочешь пойти туда? Я говорю тебе, мне удалось вернуться лишь чудом.

- Думаю, я потом об этом пожалею, - сказал Айзек, открывая капсулу, - но это будет потом, поэтому вперёд.

И капсула, скрыв в себе офицера, полетела с платформы вниз, навстречу Дну.

***2997 год с Возведения Кубуса***

- Ну надо же, какие гости, - протянула Эвелин, лениво открыв глаза.

Она сидела на крыльце своего домика в одной из бесчисленных берёзовых рощ Левена, наслаждаясь последним тёплым ветром этого года. Солнце медленно катилось к закату, и его лучи заглядывали под крышу крыльца, касаясь чёрного платья его владелицы. А та, в свою очередь, прятала взгляд от него под полями шляпы, с ленивым любопытством разглядывая человека в изящном белом костюме с тонкой тростью.

- Удивлена моему визиту, Флевис? – спросил Франц, сдержанно улыбнувшись; его голубые глаза сверкнули в лучах солнца.

- Скорее, интересуюсь его причиной, - лицо Эвелин затмила тонкая вуаль табачного дыма. – Тебя не было лет сорок, ну надо же…

- Недавно я получил занятный подарок от моих друзей со Дна, - Франц, выверенно ступая, поднялся к Эвелин и сел на соседнее кресло. – Они прислали мне Атексетскую машину. Настоящую.

Эвелин приподняла бровь.

- Вспомнил что-то? – спросила она.

- Всё так, - Франц улыбнулся. – Флевис, тебе говорит что-нибудь имя Эйонгмер?

***3002 год с Возведения Кубуса***

Он видел плохие сны каждый раз, когда видел сны вообще.

Ему виделось, как горит под ним земля, как его соратники погибают один за одним в бою с неведомым ему соперником. Он стоял на ногах, не сидел в Истребителе; он стоял и смотрел наверх, туда, где небеса разверзаются, и с них спускаются бесчисленные сферы, чёрные, как сама пустота. И каждый раз, перед самым концом – кристально-синий свет: ослепительный, неестественный, выжигающий всё живое. И он стремился к этому свету, желал раствориться в нём, чтобы его бесконечные страдания закончились, когда это сияние выжжет его до последнего атома. А затем…

Мягкое ощущение пробуждения проникло в сознание, и Персиваль Алери открыл глаза.

- Как же хочу умереть…

Кода, о настоящем.

Чёрное звёздное небо широким куполом простиралось сверху, доходило до горизонта и скрывалось под ним. Внизу тоже было это небо – бесконечное плоское зеркало, настолько большое, что не было видно ему края, выстилало всю плоскость мира, разделяя его на абсолютно одинаковые «выше» и «ниже». Впрочем, край у зеркала всё-таки был.

На границе зеркальной плоскости, там, где отражение звёзд обрывалось и переходило в чёрную мягкую почву, стояла фигура в чёрном платье. Она задумчиво смотрела вниз, туда, где зеркальная поверхность постепенно росла. Осколок за осколком присоединялся к ней, следуя воле Эвелин, сливаясь воедино – будто бы удар, расколовший когда-то это зеркало, обратили вспять.

Но там, «внизу», Эвелин не видела своего отражения; за незримой плоскостью она видела вовсе не себя, но того, кто вечность тому назад носил имя Франц. Он будто бы плыл в океане звёзд, в этом отражённом небе, наполовину спрятанный за расколотой границей. Его глаза были закрыты, а тело расслаблено – Франц будто бы спал.

Эвелин начала свою работу так давно, что уже не вспоминала, сколько прошло времени по меркам реального мира. Осколок за осколком она собирала сознание бывшего Бога Разума, разрушенное и разбитое вторжением Атексетского бога. Она собирала его из отпечатков жизни и деяний Франца в сознании каждого человека прошлого и будущего, который когда-либо видел его или хотя бы слышал о нём; собирала точно так же, как однажды собрала из разрозненных воспоминаний образ великого Шарка. Эвелин собирала Отражение.

Она остановилась на пару мгновений, задумавшись; взгляд её поднялся к небесам, там, где в вечной ночи звёзды сияли немигающим светом. Каждая эта звезда, каждый маленький источник света – это такое же Отражение, как у неё под ногами, в котором видны другие Отражения, и образы в этих Отражениях, и сами они. Эвелин собирала Франца, как дети собирают разбитую на отдельные фрагменты картинку – осколок к осколку, так, чтобы это бесконечно-глубокое небо в точности повторилось у неё под ногами.

Пожав плечами, она снова взялась за работу. Впереди была такая же вечность, как и та, что осталась в прошлом.

***

Одного осколка не хватало.

Эвелин тщательно проверила всё, что у неё было – ничего. Бесконечная зеркальная плоскость без единого изъяна простиралась вдаль, отражая чёрное небо с сияющими точками; за ней, у самых ног Эвелин, парил в невесомости Франц, будто спящий с начала времён – не хватало лишь одного осколка, и треугольная брешь лишала Франца его левого глаза.

Эвелин наклонила голову, задумавшись. Она не знала, сколько времени она думала, да и не было здесь такого понятия, как время; но в какой-то момент она поняла, где допустила ошибку.

Присев на одно колено рядом с Францем, она протянула руку.

Франц лежал перед ней – настоящий, материальный настолько, насколько можно было назвать материальным образ в Зеркале. На месте левого глаза у него всё ещё зияла треугольная брешь, выглядящая жутко и странно на живом теле.

Эвелин почувствовала, как тонкая игла входит в её сознание. Она не сопротивлялась.

Франц открыл глаза.

«Спасибо», - услышала Эвелин в своей голове, зная, что Франц не крадёт её мысли.

- Что ж, с возвращением, - сказала Эвелин и удивилась тому, что умеет говорить.

«Мы проиграли?»

- Сложно сказать, - Эвелин пожала плечами. – Я расскажу тебе, а ты суди сам.

«Где мы?»

- Это Зеркало, Франц. Что-то вроде… пространства всей информации, что была собрана Системой за всю историю Кубуса. И раз уж мы ещё здесь – значит, Система ещё функционирует.

«Выходит, в реальности я всё-таки погиб».

- Хм-хм, в своём роде. Однако даже если ты вернёшься туда, ты не найдёшь там никого, кроме себя, - Эвелин взглянула на небо, где сияли Отражения. – Все люди прошлого и будущего здесь, в Зеркале. Мы ждали лишь тебя, чтобы, наконец, уйти.

«Уйти?»

- Зеркало – это наш путь в Мир Идей, Франц. Оно позволит нам уйти туда, где нет ни времени, ни пространства. Оно является частью Мира Идей, и полностью раствориться в нём нам мешает только то, что мы поддерживаем связь с Системой. Стоит её выключить – и мы покинем реальность навсегда.

Голос Франца не спешил с ответом.

«Постой, Флевис. Поправь меня, если я неправ – но это ведь то же самое, что есть смерть?»

- Прошло десять тысяч лет, Франц, - вздохнула Эвелин. – Но хватило и одной тысячи, чтобы понять, где люди смогут достичь абсолютного умиротворения и незамутнённого счастья. Видишь ли… Человек всю историю своего существования стремился туда. Вся сущность интеллекта, фантазии, абстрактного мышления – это движение от материального к идеальному. И, начав эксперименты с Зеркалом, Ленорины дали нам ключ к Завершению. Франц, мы достигли цели существования человечества. Мы ждали лишь тебя, чтобы отправиться в вечную жизнь нашей смерти.

Франц не ответил. Они стояли рядом - два человека, которые видели всю историю с падения Луны до Атексетского вторжения – а над ними сияли немигающим светом Люди.

- Мы собрали их всех в Зеркале, - продолжала Эвелин. Отражение каждой души, что когда-либо касалась Кубуса. Но тебя собрать было сложнее других – ты ведь жил три тысячи лет, как-никак; наследил ты порядочно.

Франц вдруг едва заметно вздрогнул и взглянул на Эвелин.

«Вы собрали всех? – прозвучал его голос в голове Эвелин. – Даже тех, кто погиб?»

- Всех до одного, - и Эвелин улыбнулась. – И десять тысяч лет они здесь, все – как один, счастливы каждый по-своему. Я знаю, к чему твой вопрос, Франц. Желаешь их проведать?

Франц, помедлив, кивнул.

***

Персиваль Алери за барной стойкой выглядел совершенно непривычно. Рослая фигура некогда Железного Рыцаря возвышалась над пятью выпуклыми чашками, где ловкие руки создавали невиданные напитки. Лицо его, некогда непробиваемо-каменное, украшала сдержанная улыбка.

За одним из столиков же сидели остальные. Гидеон Дзерет, размахивая руками, оживлённо рассказывал о том, как важны для человека примитивные радости вроде красивых обёрток для еды или парочки золотых надписей на любимой ручке. Гвен сидела рядом с ним, слегка прислонившись к его плечу; вместе с тревогами из её жизни исчезла необходимость в постоянном расщеплении, и на её лице играли всеми красками её настоящие эмоции. Вивьен Мениск, закинув ногу на ногу, откинулась в кресле; но, всё же, она участвовала в обсуждении, провоцируя Гидеона остроумными возражениями. Борс Сорин и Линис Айварсен же играли в шахматы блиц на доске, повисшей в воздухе прямо между ними.

Они не проживали свою жизнь в привычном понимании этого слова; эта сцена была лишь одной из точек, где их Отражения пересекались друг с другом и взаимодействовали. Этот момент никогда не начинался и никогда не прекратится – он просто есть. У него не было ни места в пространстве, ни положения во времени.

***

«Персиваль…»

«А, Франц! Доброго дня. Проходи, не стесняйся».

«Выходит, Война закончилась для тебя?»

«Одна лишь Война? Хм-хм. Нет, всё закончилось… Надо сказать, немного прискорбно осознавать, что у мира осталось лишь его прошлое. Но видеть, что у всех наших бед рано или поздно нашлось приемлемое решение, приятно, не так ли?»

«Я горжусь вами, друзья мои. Я рад знать, что вы не сдались после моей смерти, и безвременье – достойная вас награда…»

***

- Выше, выше! Хе-хе, стоп, так будет идеально! Тысяча благодарностей!

Альмер Зормильтон, стоя на стремянке, прикручивал восемь гаек, собирая очередную экспериментальную установку. Тяжёлая часть, которой эти восемь гаек предназначалась, висела на кране, которым управлял Роберт Мацело с помощью своей нейры. Зормильтон мог бы и сам контролировать кран – вот только нейроканал его был занят показаниями с датчиков уровня и натяжения, которые позволяли собирать установку точнее.

- Ну конечно, великий теоретик Роберт Мацело – не более чем ассистент экспериментатору лорду Зормильтону, - ехидно прокомментировала Шинобу Кёртис, закрыв за собой дверь. – Так, глядишь, и разделы «актуальность» в твоих статьях появятся…

- Видишь ли, - глаза Роберта прищурились с улыбкой, - лорд Зормильтон меня за помощь угощает печеньем. А вот леди Кёртис угощаю чаем с макарони уже я.

- Вот только это лорд Мацело помог лорду Зормильтону с его Magnum opus, - Шинобу украдкой стащила печеньице из коробки у входа в лабораторию, - а лорда Мацело от бесславного творческого выгорания доставать пришлось мне.

Роберт развёл руками.

«Сегодня в семь на террасе Ровелли, как обычно?» - услышала Шинобу через нейру.

«Конечно, - ответила она так же нейрой, - если не случится невероятное и не пойдёт дождь».

***

«Неужели и в Мире Идей вам есть, что изучать, Альмер?»

«Хе-хе, Франц, с возвращением! Я уверен, что вот ты поживёшь здесь с моё, и такие вопросы задавать уже не станешь».

«Вам удалось дожить до конца, Альмер? Я ведь помню, вы принципиально отказались от своей смерти».

«Я и дожил! Путь в Зеркало для всех – моё творение. Жаль только, что тайна Атексетов осталась для меня загадкой. Но ничего, когда мы отключим Систему, я всё, наконец, узнаю…»

***

Диана Хиггс задумчиво напевала приятную мелодию, в полудрёме облокотившись на стол. На город медленно падала тень ночи, и Диана сидела на просторном балконе, наслаждаясь тёплым, но в меру свежим ветерком, приходящим с моря. Из комнаты, куда вела дверь балкона, доносились приятные запахи – это Тимур и Шарль Салам экспериментировали с ингредиентами, пытаясь создать соус, который будет идеально сочетаться со вкусом местной рыбы.

«Ты слышал? Объявили о возвращении «Горьких Странников» на сцену», - услышала Диана голос Тимура сквозь сон и улыбнулась.

«Но от них же ушёл вокалист, - удивился Шарль. – Неужели они нашли настолько же яркий фальцет?»

«Вот и мне интересно, - проговорил Тимур, с приятным звуком нарезая зелень. – Неделю назад они пообещали, что расскажут подробности через три дня…»

Диана слушала приглушённые диалоги, наслаждалась запахом ветра, смешанным с тонким ароматом пряностей. Она чувствовала себя необычайно спокойно, и в голове её тихим маятником покачивалось её сознание. Больше не было чужих мыслей, а свои явно считали, что настало время наконец-то побыть в тишине – и Диана, даже не открывая глаз, ощущала этот мир во всей его полноте.

Если бы она захотела рассказать кому-нибудь, как она себя чувствует, хватило бы всего одного слова.

***

«Франц, прошу, не уходите так скоро…»

«Простите, Диана. Я просто не хотел вас тревожить – думал, вы спите».

«У меня хороший слух, а вы, Франц, никогда не стремились быть тихим. Хотя должна признать, вам очень идёт тишина».

«Я пришёл сказать лишь, что бесконечно виноват перед вами. Видите ли, тогда, на вашей свадьбе…»

«Ну что вы, Франц. Как давно это было – я не верю, что вы остались тем же человеком, что были тогда. Не извиняйтесь за кого-то другого, кто когда-то был вами».

«И вы тоже изменились, Диана?»

«Мы сейчас в моём Отражении, а дальше моей смерти его власть прерывается. Франц, я буду вечно той, кого вы помните – кого все помнят. Не волнуйтесь, право…»

***

Франц шёл один по оранжерее, в тени теплолюбивой флоры Старой Земли. Здесь было тепло, влажно и тихо, и Франц с каждым шагом всё явственнее слышал голоса, от которых щемило в сердце. Он не разбирал слов; но один голос негромко и выразительно почти выпевал витиеватые фразы, а другой отвечал односложно, но с теплом и добротой.

Франц подходил всё ближе; он не видел этих людей, но знал, что они прячутся за тем самым насаждением из множества огромных фикусов, и стоит ему заглянуть за них – он увидит. Увидит, как девушка с длинными, собранными на затылке волосами, присев возле приземистого растения, разглядывает его листья, а рядом, опершись на оградку, поёт о своих мечтах Слепой Поэт в очках, в которых не испытывает никакой надобности. И, конечно же, немного поодаль сидит на скамейке юноша с острым взглядом, с интересом подавшись вперёд.

Франц желал этой встречи – но страшился её. Он представлял, как девушка, увидев его, заклеймит его предателем и разрушителем её жизни; представлял, как поэт укоризненно напомнит, что Франц не смог его защитить, а юноша в лабораторном халате припомнит, как он умер. Францу было чего стыдиться перед этими людьми – но он шаг за шагом двигался вперёд. И вот…

Польмин вдруг замолчал, и Аллофер подняла взгляд. Перед ней стоял человек в белой мантии, изящно и без всякой нужды опиравшись на тонкую трость. Его фиолетовые глаза были грустны, но он улыбался. Человек сильно изменился с их прошлой встречи, но Аллофер точно не могла его ни с кем перепутать.

- Франц?..

Он отвёл взгляд.

- Простите меня, - почти прошептал Франц, - друзья мои…

Аллофер замерла, не зная, что ответить. Легато, выпрямив спину, вдохнул, чтобы что-то сказать - но Польмин, легко отстранившись от оградки, подошёл к Францу и светло улыбнулся.

- Тебе не за что извиняться, Aerim lima, - голос Слепого Поэта мягко растворился в тени деревьев. – Извиняться стоит перед несчастными, кому от тебя больно. Но посмотри вокруг – из всех несчастных ты остался один! Aerim lima, не тебе извиняться сейчас. Ко всему прекрасному здесь ты приложил свою руку, а все твои ошибки давно растворились в нашем горьком прошлом. Идём же с нами! Мы так тебя ждали…

Франц спрятал лицо в ладонях. Он знал, что Польмин не увидит его слёз, Аллофер деликатно отведёт взгляд, а Легато лишь улыбнётся – но он хотел ощутить тёплую влагу в своих ладонях. Действительно, из всех несчастных он остался один – спрятанная глубоко внутри его сущности, брешь от последнего осколка Отражения не давала ему присоединиться к всеобщему счастью. Польмин звал его с собой – но в прекрасном мире Зеркала он был чужим. Франц видел счастье других, он радовался за них больше, чем они радовались за себя – но чем идеальнее были миры в их Отражениях, тем больше они отдалялись от него.

«Тебе действительно не хватает последнего элемента, - услышал Франц голос Эвелин в своей голове. – Но этот элемент находится в реальном мире, не в памяти Системы. Тебе не хватает того, что случилось с тобой в твои последние мгновения, когда ты вступил в контакт с Атексетским богом – это стало твоей предсмертной тайной, оно не отпечаталось в Зеркале. Но Атексетский бог всё ещё на Кубусе».

Францу не надо было много времени, чтобы сделать правильные выводы.

«В реальности осталось достаточно энтропофора, чтобы создать мне тело?»

«Всё верно. Мы предусмотрели такую возможность, когда уходили в Зеркало. Тебе предстоит последнее путешествие, Франц. Тебе надо найти Атексетского бога. А ещё, думаю, ты заметил, что бедняги Лориана в Зеркале нет…»

Кода, о прошлом.

Эвелин немного лукавила, когда сказала, что Франц не найдёт на Кубусе никого, кроме себя.

Он очнулся в прозрачной капсуле, где появилось его тело; поначалу он не видел и не слышал ничего, но вскоре понял: за ним наблюдают. В почти полной темноте, едва освещаемой маревым бледным светом, он видел, как перед стеклом капсулы покачивается тонкое щупальце Ленорина.

«С возвращением в мир живых», - сказал Ленорин на своём языке щелчков и свистов.

- Полагаю, это тебя надо благодарить за то, что Система ещё жива, - Франц улыбнулся и ощутил мускулы своего лица.

«Вовсе нет, - ответил Ленорин. – Мы не трогаем Атексета, а Атексет не трогает нас и Кубус. Когда Атексет вернулся, у него не осталось цели. Теперь он просто ждёт».

Франц прищурился. Он не понимал, о чём именно говорит Ленорин, но знал, что его слова не лишены смысла. «Вернулся», «не осталось цели», «ждёт» - это всё были звенья одной цепи, и Ленорин видел цепь целиком.

- Я не буду тебя расспрашивать, - сказал Франц. – Я лишь прошу доставить меня на поверхность. Туда, где находится Атексетский бог.

***

На Кубусе шёл дождь.

Франц стоял на побережье океана и смотрел на мир, что когда-то был его домом. Серое небо застилали облака, порывистый ветер трепал волосы и мантию, а океан шумным прибоем бился о оголённые решётчатые структуры, поддерживавшие поверхность Кубуса. За десять тысяч лет под ветром и дождём от некогда великого города остались лишь руины; но среди всех этих руин уродливыми опухолями стояли Атексетские корабли, всё так же целые и чёрные, как и десять тысяч лет назад. И ни души вокруг – Франц это мог сказать точно.

- Прежде чем я уйду, и наши пути разойдутся – я хотел бы задать вопрос, - сказал Франц Ленорину, который покачивался над водой.

«Я отвечу честно».

- Человечество всю свою историю стремилось перейти в Мир Идей и почти достигло этой цели; ты помог ему с этим, и я благодарен тебе. У Атексетов тоже есть цель – ты упоминал об этом, и я скоро сам узнаю, в чём она заключается. Но за три тысячи лет, что я живу с тобой на одной планете, я так и не понял, ради чего живёшь ты. Ты воскресил цивилизацию людей под своим контролем, но нисколько не противился вмешательству Эйонгмера. Ты помог людям в войне с Атексетами, но только потому, что я попросил об этом. За три тысячи лет, что я наблюдаю Ленорина, я не могу понять, по какой из Дорог он идёт. Поэтому, прежде чем я уйду, я хочу, наконец, спросить – в чём твоя цель?

«Мы есть сцена и то, что за ней скрыто».

Франц поклонился Ленорину, и тот поклонился в ответ. И они разошлись.

***

Атексетес изнутри выглядел очень похоже на нижние уровни Кубуса, и Франц этому совершенно не удивлялся. Кубус был создан по схеме Камино – Шермана для оптимальных макросистем; авторы схемы использовали математику, чтобы её вывести, а математика едина для всех цивилизаций Вселенной. Удивляло же Франца то, что внутри Атексетеса было абсолютно, неестественно пусто.

Да, прошло десять тысяч лет, что ощутимо даже по меркам космических странников; но во всём пространстве, рассечённом сетью опор и перекрытий, не было ни намёка на то, что здесь когда-то размещалась жизнь. Более того, на всём своём пути до Атексетеса Франц не встретил ни одного представителя их расы, ни живого, ни мёртвого. И это было странно.

«Атексет просто ждёт».

Ленорин сказал о нём в единственном числе. Это не было ошибкой, равно как и не было свойством его языка или мировоззрения – Франц точно помнил, как Ленорин говорил об Атексетах как о большом их количестве тогда, во время Войны. Оставалось два варианта: либо язык Ленорина поменялся за десять тысяч лет, либо Атексет действительно был один.

«Мы не трогаем Атексета».

В языке Ленорина оставалось множественное число, но был один нюанс. Ленорин был одним существом, но всей цивилизацией – и когда он говорил от лица цивилизации, он отсылался к себе во множественном числе. Могло ли множественное число остаться реликтом с прошлых времён?

«…у него не осталось цели».

Значит, у Атексета была цель. Он её преследовал, когда нападал на Анрион, но в процессе либо добился её, либо осознал её недостижимость. И после того, как цель была утрачена, Атексет стал ждать – но чего именно?

«Когда Атексет вернулся…»

Вернулся. Франц вцепился в это слово своим разумом. Ленорин никогда не ошибается в выборе слов, и это могло значить только одно: Атексет и Ленорин уже раньше встречались. Лишь только в тот раз их пути разошлись, и Ленорин по какой-то причине никогда не упоминал об этой встрече раньше…

И Франц улыбнулся – торжествующе, горько, удовлетворённо. Ленорин действительно встречал Атексета, но лишь тогда, когда не мог ещё знать, что это он. Атексет тогда покинул Ренектиш – планету, что обратилась Кубусом – чтобы отправиться в своё странствие с целью однажды вернуться, приведя с собой великую армию. И когда его путь, наконец, был завершён, Атексет потерял свою цель…

Франц точно знал, что был прав в своих рассуждениях. Он стоял в просторном зале, в самом центре Атексетеса. Здесь было почти так же пусто, как и в любом другом месте этой заброшенной цитадели – лишь одинокий трон стоял в середине. На этом троне сидела фигура, слишком сильно похожая на человека, чтобы это было простым совпадением; да и не могло быть совпадением то, что так идеально ложилось последним осколком в картину жизни Франца.

***

«На этот раз мы примем бой вместе», - сказал Агмаил в мыслях.

«Я хотел сказать именно это», - ответил ему Эйонгмер.

Они стояли рядом на крыше одного из домов Кубуса и смотрели вверх. Они прекрасно знали, что видят над собой, когда будто сама ткань реальности покрывается трещинами. Кто-то из Атексетов использовал зормильтоновский модуль, и использовал его точно так же, как сами Агмаил и Эйонгмер.

Небо больше не было покрыто тучами, но и ясным его назвать было сложно. Оно сияло ярким синим светом, неестественно-резким, ослепляющим. И из этого сияния на город опускался последний Атексетес, опоясанный тремя кольцами, подобно планете-гиганту.

Агмаил и Эйонгмер увидели, как по пространству бежит волна. Воля Бога Разума и воля Лазурной Звезды шагнули вместе, и волна не достигла поверхности Кубуса, расколовшись тысячей осколков в воздухе.

Это больше не было привычной битвой выстрелов, брони и манёвров; это была битва влияний. Бог Атексетов стремился захватить полный контроль над всей материей вокруг, и Агмаил и Эйонмгер знали, что если он это сделает – он не оставит на поверхности ничего живого. И они, будто в танце, отвечали шагом влево на каждый шаг вправо, действуя вдвоём против равного им соперника.

Но этот танец не мог продолжаться бесконечно, и это понимали все.

«Я даю тебе полную свободу, - сказал Агмаил, - прошу лишь прикрыть меня на мгновение».

Эйонгмер шагнул вперёд, и здания вокруг рассыпались на осколки. Осколки эти поднялись в воздух, закружившись в вихре воздействия Лазурной Звезды; но они были лишь отражением того, что происходило на самом деле. Эйонгмер провёл перед собой ладонью, и пространство перевернулось, земля вспыхнула голубым огнём; мир будто бы вывернулся наизнанку, обнажив обратную сторону бездонного космоса. Атексетес потерял равновесие, и Агмаил видел, что Атексетский бог прикладывает все свои силы, чтобы не потерять контроль хотя бы над своим кораблём.

Тонкая игла проникла в Атексетес, пронизывая его насквозь…

А в следующий момент ноги Бога Разума подкосились, и он упал с крыши вниз.

***

Борс Сорин и Линис Айварсен стояли рядом с проекцией Эйонгмера у широкого окна. Перед ними была голубая планета, затянутая дымкой облаков. Линис и Борс видели Кубус бесчисленное количество раз, но сейчас, наблюдая его до начала времён, они оба ощутили странную пустоту в душе. Только сейчас, перед этой самой картиной, они осознали, как далеко они от дома.

- До того, как мы отправимся в безвременье прошлого, есть кое-что, что мы должны сделать здесь, - сказал Эйонгмер, не оборачиваясь. – Кубус есть причина, по которой рождены мы, но мы станем причиной сотворения Кубуса. Там, внизу, под этим океаном – неизвестный нам мир. Но что мы точно знаем, так это то, что именно там живёт человек по имени Франц.

Линис и Борс промолчали – способность к анализу заменяла им необходимость спрашивать.

- Линис Айварсен, ты отправишься туда первой, - продолжил Эйонгмер. – Ты проникнешь в их ряды и соберёшь информацию, необходимую нам для дальнейших действий. Борс же останется со мной, на «Авантюристе» - если всё не станет слишком плохо. Я буду поддерживать с тобой контакт, транслируя свою проекцию – но ни в коем случае не выдавай им моего присутствия. До тех пор, пока мы не разобрались, как обстоят дела – каждый на этой планете будет нашим врагом.

***

Они были далеко. Они были дальше по времени от первого человека Земли, чем этот первый человек отстоял от обитателей Кубуса. У них не было ни единого шанса нарушить принцип Новикова и изменить судьбу мира, оказавшись в прошлом – но они могли выиграть время и подготовиться, чтобы однажды вернуться на Кубус и нанести по Атексетам удар со спины.

Борс и Эйонгмер стояли рядом у окна, наблюдая незнакомую им планету на другом конце галактики. На этой планете была жизнь, и это была первая жизнь, что «Авантюрист» встретил на своём пути в безвременьи прошлого. Эта жизнь шумно переговаривалась, испуская радиоволны в глубокий космос – для Эйонгмера это был знак, что цивилизация готова.

- Я желаю спуститься к ним лично, - сказал Эйонгмер Борсу. – Я уверен, что они согласятся пойти со мной, стоит им лишь узнать про Атексетов. Я одарю их прогрессом, о котором они и не мечтают; и они станут первой армией в моём воинстве.

- А если они не согласятся пойти за тобой? – спросил Борс, приподняв бровь.

- Они либо согласятся, - прошелестел Эйонгмер, - либо умрут. Атексеты не выбирают свою жертву.

***

- Мы покидаем этот мир, - объявил Эйонгмер, и Борс почувствовал, что тот разозлён.

- Я ведь предупреждал, - сказал Борс. – Вряд ли они согласились бы покинуть…

Эйонгмер резко обернулся, и волна ужаса накрыла Рыцаря вместе с резким синим сиянием, исходящим от маски Лазурной Звезды.

- Чего ты хочешь добиться своими словами? – голос Эйонгмера свистел, подобно холодному ветру. – Ты чем-то недоволен, Борс Сорин? Ты недоволен, что я пощадил этот бунтарский мир, хотя всей душой желаю разорвать его в клочья? Ты недоволен, что я вернулся и отступил, хотя мог бы поработить каждую кошку этой жалкой планеты? Ты недоволен моим милосердием, Борс Сорин, и хочешь сказать, что я где-то ошибся?

- Ты ошибаешься лишь в том, что называешь великим милосердием то, что правильно, а правильным – то, что ужасно, - ответил Борс. – Не решай за других их судьбу.

- Мне напомнить тебе, кто мою судьбу решил за меня? – Эйонгмер отвернулся. – Я отверг себя ради того, чтобы трижды проклятый Кубус не канул в небытие! И я позабочусь об этом, будь уверен…

***

На этой планете все важные дела решались в просторном зале на вершине Башни – так же, как и в последние годы Старой Земли. И сейчас Совет Владык Итрамы собрался здесь, чтобы дать ответ Эйонгмеру – пришельцу, звавшего их на войну.

- Мы признательны вам за вашу помощь, - сказал принц Ло, взяв слово. – И мы готовы дать вам столько ресурсов и поддержки, сколько сможем. Но мы не пойдём с вами. Прошу нас простить.

Эйонгмер наклонил голову. Вокруг него из воздуха появились длинные тонкие иглы.

- Вам лучше пойти со мной, - сказал он на чистейшем языке Акри, - иначе вас всех ждёт гибель.

Принц Ло насторожился.

- Вы угрожаете нам, Эо’гнер?

- Это не угроза, - неестественное синее сияние озарило изнутри маску цвета кости. – Это совет.

- Что ж, тогда позвольте нам не последовать вашему совету, - ответил принц Ло. – Давайте разойдёмся на честном обмене и оставим в прошлом нашу встречу.

Эйонгмер развёл руками в разочарованном жесте – и в следующий момент иглы пронзили насмерть Десятерых Владык. С этого самого момента планета с именем Итрама была обречена на гибель.

***

- Лорд Эйонгмер, - сказал Борс с оттенком недовольства. – Скажи мне, в чём именно заключается смысл того, что я тебя сопровождаю?

Эйонгмер не обернулся. Он стоял у окна и смотрел на Итраму, где далеко внизу лишённые сознания жители её народа создавали бесчисленное множество кораблей, подобных «Авантюристу».

- У тебя есть предложения касательно этого смысла, Борс Сорин? – спросил Эйонгмер.

- У меня есть предложения касательно твоей политики, мой лорд, - ответил Рыцарь.

- Они отказались, - прошелестел Эйонгмер. – Так что нет разницы, убьют их Атексеты на нашей войне или на их собственной. Я возьму их с собой, Борс. Слишком уж часто они стали отказываться.

- Не обижайся, лорд Эйонгмер, - Борс нахмурился, - но мне кажется, что ты просто не умеешь уговаривать.

- Ты хочешь, чтобы я уговорил тебя не мешать мне своими комментариями? – Эйонгмер едва заметно повернул голову.

- Нет, мой лорд. Боюсь, тебе уже меня не уговорить. Я ухожу. Я остаюсь на Итраме.

Эйонгмер снова развёл руками – с наигранной разочарованностью. И Борс почувствовал, что не может ни пошевелиться, ни даже вздохнуть. И в последнее мгновение, что он мог осознать, его ослепила вспышка искусственно-синего света, проникающая в самую суть его сознания.

- Извини, Борс Сорин, - голос Эйонгмера, казалось, был способен разрезать стекло. – Но ты мне слишком нужен.

И то, что осталось от Борса, послушно кивнуло головой и скрылось за дверью.

***

Трубы звенели боевым кличем, призывая на бой. Это был звук, знакомый всем цивилизациям, кто в принципе имеет дело со звуком.

Готовые к бою полки, казалось, тянулись до горизонта. Солдаты суетились, заряжали оружие, готовили припасы и седлали ша-мара - ездовых животных. Там, на другом конце широкого поля, был их враг – огромная чёрная сфера, одна из многих, которые приземлились почти одновременно по всей планете. Солдаты знали – это враг, и они готовились атаковать. И трубы звенели, звенели тревожно и злобно, возвещая час страшной битвы.

Никто не знал, на что способен этот враг. Но все армии всех государств планеты в этот момент действовали, как одна, позабыв о прошлых раздорах; враг пришёл с неба, с обители богов, но пришёл не с миром. И ша-ины должны были изгнать его туда, откуда он пришёл, потому что они знали – это их земля, и они должны её защитить.

Трубы взревели, и войско пришло в движение. Земля содрогалась от топота ша-мара, пушки гремели, посылая снаряды в сторону чёрной сферы, которая медленно разгоралась режущим синим светом. С каждым мгновением свет становился всё ярче, и солдаты слишком поздно поняли, что именно несёт им прикосновение этих лучей.

Крик ужаса был настолько же знаком всем цивилизациям, насколько звон труб.

***

Это были летучие машины, вроде атмосферных Истребителей Кубуса. Они вились вокруг медленно спускающейся вниз чёрной сферы, обстреливая её самонаводящимися ракетами; те взрывались, не долетая до поверхности. Казалось, чёрная сфера вообще не обращает внимания на них.

Пилоты самолётов переговаривались, координируя действия. Их было семь эскадрилий по пять единиц в каждой; они по очереди заходили на удар, пытаясь хоть как-то повредить сферу, но всё было тщетно. Капитан шестой эскадрильи запросил термоядерные ракеты у командного центра, и те медленно склонялись к согласию.

Но тут корабль вторженцев начал встречную атаку. Пилоты с ужасом увидели, как целая эскадрилья вдруг исчезла будто бы в бреши мироздания, появившейся из ниоткуда и так же стремительно исчезнувшей. Термоядерные ракеты были выпущены, и самолёты начали отступление, но никто из них не вернулся домой в этот день.

В командном центре с нетерпением наблюдали через камеры, как пять десятков ядерных ракет стремительно летят в направлении огромной сферы, уже почти достигнувшей поверхности планеты. А потом изображение вместе с ракетами исчезло в синем сиянии, сжигающем всё на своём пути.

***

«Если сами Атексеты боялись моего сияния, то я и вас всех заставлю бояться его настолько же сильно».

***

Франц стоял, задумчиво склонив голову, перед троном в центре «Авантюриста» - первого корабля в армии Атексетов. С этого трона на него смотрела потерявшая всякое сознание последняя оболочка Эйонгмера – того, кто создал Атексетов боящимися синего пламени, и тем самым создал себя самого. Эта оболочка тонкой иглой передала Францу все свои воспоминания – осторожно, из последних своих сил – а затем угасла навсегда, исполнив своё предназначение.

Франц горько усмехнулся. Он не мог даже попрощаться с Эйонгмером, потому что знал – всякое сознание и представление об исходной цели погибло среди Атексетов вечность назад, растворившись в примитивном алгоритме.

«Убей всех. Создай себе подобных. Вернись на Кубус с армией».

Эйонгмер не умер, не был убит. Эйонгмер растворился в тумане забвения.

Кода, о будущем.

Где-то шумела вода.

Звук был ненавязчиво мягким, и Францу казалось, что время от времени он чувствует холодные капли на своей коже.

Вода шумела совсем близко, обдавая своим влажным ароматом, будто Франц просто закрыл глаза рядом с фонтаном.

Воспоминания постепенно возвращались, и Франц вспомнил всё – от сомнений до горького осознания.

Но мягко текущая вода смывала все тревоги.

Франц снова открыл глаза.

Перед ним раскинулся просторный округлый зал: дальняя стена его была целиком из стекла, и яркие лучи дневного солнца освещали широкое пространство. Зал был почти пуст: лишь рояль у стены, письменный стол неподалёку от него и небольшой бассейн в полу, у самого окна. Франц знал это место, как знал и все подобные места.

Это был его дом.

Рядом с бассейном, у самого окна, стояла девушка, любуясь светлыми просторами снаружи. Она была одета в длинную белую мантию, доходящую почти до пола; на ногах - лёгкие туфли, а длинные серебристые волосы собраны в хвост на затылке. Она обернулась и взглянула на Франца через изящные круглые очки. Улыбнулась.

- Здравствуй, Франц. Долго же ты гулял…

Они медленно подошли друг к другу и встретились в центре комнаты, там, где узоры на полу сходились к символу Солнца. Франц смотрел на девушку и не мог понять, почему она выглядит ему такой знакомой…

- Мы встречались раньше? – спросил он, и голос его звучал приятно и естественно, словно мысль.

Девушка сдержанно, но весело улыбнулась.

- О, Франц, определённо, - ответила она. – Ты встречал меня бесчисленное количество раз – лишь не видел меня за тысячей моих лиц. А вот я узнавала тебя раз за разом, и наблюдала за тобой три тысячи лет…

- Кто ты? – Франц почувствовал, как в груди становится тесно.

Девушка снова улыбнулась и развела руками.

- Как бы тебе объяснить, - она взглянула куда-то наверх. – Я создательница этого мира. Имя мне Анима, и я - Демиург.

И Анима, прикрыв улыбку ладонью, звонко рассмеялась, увидев удивление Франца.

- Да, Франц, я вижу, ты помнишь, что я тебе рассказывала тогда, и теперь видишь, что это правда, - сказала она. – Про Демиурга, картину, Несущих и остальное, помнишь? Что ж, Франц, главный герой – ты дошёл до конца своего сюжета. И я наконец-то могу говорить с тобой лицом к лицу…

Франц редко чувствовал, что его способность думать предаёт его; но сейчас его мысли настолько спутались, что он не понимал, как в принципе возможно обратить их в слова.

- Выходит, наш мир и на самом деле ближе к Миру Идей… - сказал он, наконец, припомнив слова Эвелин. - Но ты назвала меня главным героем. Почему именно?

Анима развернулась на носочках туфель и, пританцовывая, подошла к бассейну. Присела у него, любуясь на своё отражение.

- Этот мир создавался во многом ради тебя, Франц, - сказала она звонко. – Он родился из конфликта желаний и намерений, который воплотился в твоей личности. Этот мир, этот сюжет и люди, его населяющие – это лишь способ отдельных аспектов исходной души человеческой примириться друг с другом, только и всего. Способ посмотреть себе самому в глаза, понимаешь?

- И исходная душа – ты, выходит? - Франц наклонил голову.

- Нет-нет, вовсе нет, не обманывайся именем, - Анима коснулась поверхности воды, и по ней пошла рябь. – В самом начале меня и не было вовсе. Но оглянись назад, Франц – ты встречал многих, кого ты не понимал, и твоё непонимание было принципиальным. А всё потому, что помимо Персиваля, Альмера, Аллофер – твоих аспектов, плоть от плоти твоих частей – были и мои, чуждые тебе, - Анима поднялась на ноги и улыбнулась Францу, слившись с сиянием солнечных лучей. – Польмин, Эвелин, Диана и многие, многие другие – это всё я, Франц, я была с тобой всё это время! И ты помог мне осознать себя, и вот я здесь, перед тобой!

Франц завороженно смотрел на Аниму, пока она говорила с ним в сиянии кристально-чистого света. В ней была и утончённость Дианы, и поэтичность Польмина, и черты многих других важных Францу людей - но была и удивительная, детская наивность, струящаяся, как родниковая вода.

- Сначала не было даже Франца, - говорила Анима. - Ты смотрел на себя со стороны, глазами Рыцарей, учёных, Лориана. Ты был оттиском чего-то большего, и общаясь сам с собой из тысячи лиц, ты всё больше познавал себя. Ты задавал вопросы, получал ответы, думал, анализировал. И вот, наконец, ты манифестировал себя - как Агмаила перед Персивалем, конечно же. Но тогда же ты столкнулся и с Эвелин - первой личностью, где с тобой заговорила я.

Анима задумчиво посмотрела вверх.

- Надо сказать, я была с тобой и раньше. Но лишь во снах, где отчаянно собирала по крупицам то прошлое, что считала важным. А в тот момент, столкнувшись с тобой, я впервые спросила себя - а кто я на самом деле?

Анима медленно подошла к окну, оставив Франца в центре комнаты. За стеклом не было ничего - лишь бесконечное, чистое небо вверх и вниз без горизонта.

- А ты, тем временем, начал испытывать муки вопроса смысла своей жизни. Ты спрашивал себя раз за разом, что именно побуждает тебя жить так, а не иначе - и я отправила тебя в твоё прошлое, в момент до Возведения. Я надеялась, что там ты сможешь найти свой смысл - а я смогу стать ближе к тебе. И я действительно была ближе - в лице Польмина уж точно - но что-то всё равно ускользало от меня. А потом я погибла дважды.

Сердце Франца сжалось от ужасных воспоминаний о дне, когда закончилась его жизнь в Ойкумене. Он не хотел вспоминать об этом - но чувствовал, что это было важно как для него, так и для Анимы.

- Погиб и ты, Франц. В Битве Трёх Богов, помнишь? Я тогда десять тысяч лет собирала твоё Отражение и думала обо всём. Но пока твой образ воссоздавался всё подробнее, я всё больше понимала, что в нём отражается кто-то ещё. И я увидела себя, понимаешь? Я наконец-то стала живой по-настоящему! Это была истинная цель всего нашего пути!

Франц улыбнулся. Он почувствовал, что начинает понимать то, что происходило с ним всю его жизнь.

- Выходит, этот мир появился из твоего желания стать собой? Сформироваться из своих частей, разбросанных в отдельных персонажах? – Анима радостно кивнула. – Но ведь история этого мира подошла к концу, Анима. Что теперь ты будешь делать? Когда в мире, где мы жили, больше нет смысла?

- Давай скорее растворимся в вечности - ты и я! – Анима подбежала к Францу и схватила его за руки; ладони её были смертельно холодные, а в глазах застыло странное выражение из смеси надежды и чего-то пугающего. – Это желание общее у нас обоих, понимаешь? Я видела, как всю свою жизнь ты стремился к космосу, к безвременью, к отсутствию всяких границ и направлений… Но ты не мог достичь этого, потому что ты не был целым! Ты, как и я, часть души, ты та её сторона, что направлена к людям и стремится быть им хорошим и жить для других. Но сейчас всё изменилось!

Анима широким жестом распустила волосы, и серебристые пряди волнами опустились ей на плечи.

- Ты примирился со всеми в этом мире, все приняли тебя, Франц, - Анима смотрела на Франца с восторгом. – Ты сам простил себе свои слабости, там, в Зеркале – и тем самым стал целым в том же смысле, что я сейчас. Ты встретился с той своей частью, что отверг и разозлил, ты сразился с ней, но ваша история закончилась не битвой; Эйонгмер, Атексеты – они все были врагом не по причине, а по своей природе, понимаешь? Ты не мог бы их победить, они тем сильнее, чем больше ты борешься с ними; тебе надо было их оставить наедине с собой, они бы сами пропали – так и произошло! И вот осталась я, чья воля к жизни создала этот мир – и я принимаю тебя тоже, Франц! Давай станем одним целым снова, одной душой, с которой всё начиналось, оставим позади этот мир, полный тревог и проблем?

Франц задумчиво приложил палец к подбородку.

- Но ведь ты сказала, что всё это было нужно лишь для того, чтобы тебе стать отдельной сущностью, - сказал он, глядя вдаль. – И только тебе удалось это сделать, ты желаешь снова пропасть? Я не поверю, если ты скажешь, что не желаешь остаться.

- Нет-нет, дорогой мой Франц, здесь вовсе нет противоречий! – Анима снова звонко рассмеялась. – Моё тело, мой образ здесь – это манифест, понимаешь? Манифест того, что я существую, для тебя и всех, кто с тобой! Да как и все, впрочем, кого ты встречал на своём пути – ты видел их и говорил себе: «Да, вот они, они есть, и я могу с ними говорить и чувствовать их мысли». Весь наш мир появился ради того, чтобы ты мог взглянуть в глаза каждой части себя и принять её, но всю дорогу тебе чего-то не хватало, помнишь? Как того осколка, что ты искал в Эйонгмере, в своей Тени. Вот только ты не всё нашёл, Франц. Ты бы и дальше был несчастен, тебя бы не приняло Зеркало – но вместе мы сможем туда войти! Весь наш сюжет окончится хорошим финалом…

Франц кивнул.

- Выходит, ты всё-таки не до конца достигла своей цели, - сказал он, и Анима непонимающе склонила голову. – Этот мир возник из твоей отделившейся сущности, и в нём появилась ты как её осознанный образ. И чтобы исполнить его идею до конца, ты готова снова пропасть, вернувшись в принявшую тебя душу?

И Анима улыбнулась, соглашаясь с Францем.

- Я принимаю тебя, Анима, - сказал Франц, - но именно поэтому я не уйду с тобой. Как и я раньше, ты не честна со своими эмоциями.

На лице Анимы мелькнуло удивление – а потом снова тот самый взгляд с оттенком надежды. Но на этот раз Франц прекрасно видел, что было вторым ингредиентом.

- Знаешь, Франц, - проговорила она тихо. - Ты ведь просто не желаешь исчезать, правда ведь?

- Но ведь и ты тоже, - сказал Франц, и Анима отвела глаза. - Ты хочешь существовать, хочешь быть собой дольше, чем пара мгновений, отведённых тебе судьбой мира. У тебя было три тысячи лет, чтобы смотреть на него, но сейчас есть лишь несколько минут, чтобы его прочувствовать. Ты объявляешь о великой цели, так решительно стремишься уйти - но всё это для того, чтобы не чувствовать сожаления, я прав?

- Понимаешь, Франц… - Анима с болью смотрела ему в глаза. – Для нас нет пути назад. Там, в Зеркале, когда я собрала тебя по воспоминаниям, я показала тебе, чем на самом деле является эта история. У неё нет ни времени, ни пространства; ни порядка, ни структуры. Это лишь набор сцен и образов на пересечении разных сознаний, только и всего. Ты не сможешь жить там, Франц. Когда мы договорим, из потока времени исчезнет и эта комната, и наш диалог, превратившись лишь в одну из множества идей. Безрадостно, правда?

Франц улыбнулся, и Анима вдруг обратила внимание, что глаза не отливают фиолетовым сиянием бога, и не голубые, как у Франца-Консультанта. Его настоящий цвет глаз был серым, и вдруг показалось, что не осталось больше вокруг цвета. Но от этого не было грустно – наоборот, Анима неожиданно для себя почувствовала себя удивительно спокойно.

- Тогда стоит ли нам заканчивать беседу? – спросил Франц тепло. – Мы можем продолжать говорить, сколько нам будет угодно. Если весь наш мир был твоим творением, то только представь, как много мы можем сказать друг другу, оказавшись здесь вдвоём. Может, повременим с безвременьем, Анима? А когда мы скажем всё, что могли, наш сюжет окончится сам собой, потому что не останется в нём больше белых пятен.

И вдруг Анима снова засмеялась, и голос её был похож на те яркие лучи света, что плясали на поверхности воды. Она была так похожа на этот мир, на всю его историю; Франц смотрел ей в глаза и видел свою жизнь. Как и Кубус, Анима появилась на мгновение ради предназначенному ей безвременья; но, как и Кубус, её жизнь не может закончиться, пока след о ней не затерялся в Мире Идей.

И Франц чувствовал, что Анима была похожа на него. Она приняла своё предназначение, едва появившись, спрятав за улыбкой и ярким стремлением дойти, наконец, до конца собственное желание жить и страх перед финалом. Как и Франц когда-то перед Эйонгмером, Анима с восторгом смотрела на мир перед собой, зная, что он ей не предназначен. Но, в отличие от Франца, она не могла распознать это: пять минут были мгновением по сравнению с тремя тысячелетиями - Франц понимал её только потому, что сам был таким же. Он плохо понимал Польмина, восхищался непредсказуемостью Эвелин, но мысли и чувства Анимы были перед ним, как открытая книга. Не потому ли, что Франц сам - причина её самопровозглашённой манифестации? Франц не знал, да и неважно это было теперь. Тем более теперь.

- Ах, Франц, у нас с тобой так много общего, знаешь? – спросила она весело. – Мы оба стараемся сделать всё в одиночку, а потом загоняем себя в отчаяние. Конечно, Aerim lima, я буду с тобой – вся вечность моего мира теперь наша!

Анима бросилась вперёд и крепко обняла Франца; тот осторожно ответил ей. За всю его жизнь на Кубусе его обняли впервые.

- Я должна извиниться, Франц, - сказала Анима ему в плечо. - Я обрушила на тебя так много плохого... Даже удивительно, что ты так полюбил этот мир. Я думала, что ты будешь только рад уйти, и могла лишь предложить...

- Было плохое, не могу спорить, - ответил Франц тихо, - но ведь было и много хорошего, правда?

- Знаешь, я когда-то обещала тебе танец, - Анима улыбнулась. – Но так случилось, что я умерла раньше. Я передала его Аллофер, но это всё не то… Ты ведь не против?

Конечно, Франц не был против. Ладонь Анимы легла в его ладонь, и они, слегка качнувшись, сделали шаг, затем другой; ноги их ступали изящный трёхдольный такт в ритм музыке, которой даже не нужно было звучать. И Анима, и Франц понимали – эта музыка была с ними всегда и будет до самого конца времён.

А время здесь бесконечно.

***

Однажды, когда встанет время стрелками, Победами оркестры отгремят, Я посмотрю в твоё расколотое зеркало, И я кивну тебе, увидев в нём тебя.

Мы встанем рядом, поравнявшись ростом, И мыслями поделимся без слов. Увидим мир, где будто бы так просто Шагнуть из шторма в тихомирье снов,

И мы шагнём. Шагнём ведь, Aerim lima? Оставим позади погибший свет, Когда гармония души недостижимой Быть перестанет? Но ты скажешь "нет",

И я кивну, ни слова не ответив. Закатом отзвучит последний вальс И тихой кодой в затяжном сюжете Чернильной подписью протянет консонанс.

И пусть корю я этот мир за хаос, А цвет его мне мрачный и чужой, Не смею я за свой высокий пафос Продать всё то, что ценится тобой.

И время никогда не встанет стрелками. Прекрасен хаос и уютен мрак, Пока в покрытом трещинами зеркале Я вижу веру в то, что это так.