Боевые пауки Горбачёва: стальной рассвет

Глава 1

Последнее, что я помню из прежней жизни — запах мокрого асфальта и боль в левом боку. Меня зарезал бандит по имени Семён Хасанов.

Он был тем еще мерзавцем даже по меркам Преображенского района, где нехороших людей хватало. Три судимости, два условных, один реальный срок в девяносто первом за разбой. После отсидки примкнул к местным браткам — сначала на подхвате, потом вырос до положения, которое в протоколах деликатно именовалось «организатор». Организовывал он в основном одно: людей, которые не хотели платить дань, невежливо убеждали, что заплатить нужно. Методы убеждения оставляли следы, следы оставляли дела, а дела приходили ко мне. За два года я собрал на Хасанова папку в три пальца толщиной — показания, экспертизы, свидетели, которые сначала соглашались говорить, а потом меняли показания с той завидной последовательностью, которая сама по себе о многом говорит. В октябре один из свидетелей всё-таки устоял. Прокуратура дала добро.

Мы брали Хасанова на Преображенке, в среду, в половине седьмого вечера. Была осень, шёл дождь, фонари ещё не зажгли, и во дворе-колодце стояла такая темень, что я увидел нож уже когда он входил мне под рёбра. “Не так уж больно” — это первое, что пришло в голову. Удар тупой, как кулаком. Больно стало потом, когда я сел на мокрый асфальт и попытался зажать рану ладонью. Хасанова скрутили без меня — я слышал возню, мат, потом голос Петрухина: «Майор, майор, да ты чего! Держись, мать твою…». Я держался. Держался долго.

Но не смог. Жизнь вытекала между пальцами, и вскоре всё закончилось. Но начало нечто новое.

Я пришёл в себя за письменным столом.

Первые секунды я просто сидел и смотрел на свои руки. Они были совершенно чужие — крупные, ухоженные, с аккуратно подстриженными ногтями. Мои настоящие руки выглядели иначе: костяшки напрочь разбиты, на правом указательном пальце остался давний шрам от допроса, когда задержанный умудрился зубами цапнуть. На новых руках этих шрамов не было. Это были вообще другие руки.

Я поднял голову.

Кабинет. Большой, казённый, с портретом Ленина над дверью и запахом полированного дерева и чего-то ещё — казённых бумаг, что ли, или той особой пыли, которая водится только в учреждениях с вековой историей. За высоким окном — серое московское небо и кусок какой-то стены, явно кремлёвской, с характерными зубцами.

Я встал. Ноги держали хорошо — лучше, чем мои собственные в последние годы, когда левое колено начало ныть на каждую перемену погоды. Подошёл к зеркалу в углу — в таких кабинетах всегда есть зеркало, чтобы проверить галстук перед встречей.

Из отражения на меня смотрел Горбачёв.

Михаил Сергеевич Горбачёв, пятьдесят три года, член Политбюро, секретарь ЦК по сельскому хозяйству, человек, о котором все аналитики на Западе писали как о будущем лидере страны. Я видел его фотографии много раз. Характерная родинка на лбу, чуть тяжеловатое лицо, взгляд человека, который привык нравиться.

Я потрогал родинку пальцем. Впервые в жизни я не верил собственным глазам.

Потом вернулся к столу, сел и минуты три смотрел в окно на кремлёвскую стену.

В опыте следственной работы есть одна полезная вещь: ты учишься не тратить время на вопросы, на которые нет ответа. Как это произошло? Не знаю. Почему я? Не знаю. Что это такое вообще — сон, клиническая смерть, что-то третье? Не знаю, не знаю, не знаю! Всё это — версии без доказательной базы, и разрабатывать их сейчас значит топтаться на месте.

Зато кое-что я знал точно.

Я — в теле Горбачёва. На дворе, судя по серому свету и голым деревьям за окном, поздняя осень. Черненко ещё, по всей видимости, жив, иначе бы здесь уже стоял другой человек, занятый другими делами. Значит — восемьдесят четвёртый год, плюс-минус. На стене висел календарь, я проверил: действительно восемьдесят четвёртый.

СССР еще существует. Я снова в Советском союзе!

И у меня есть шанс.

Я открыл верхний ящик стола. Там лежали бумаги, авторучка и смятые советские газеты. Я взял авторучку, нашёл чистый лист и написал сверху: “Что я знаю. Что мне нужно. Что я должен сделать”.

Старая следственная привычка. Когда не знаешь, с чего начать, — начинай с того, что знаешь.

Итак, что я знал?

Меня звали Алексей Вершинин. Сорок шесть лет, майор уголовного розыска, МУР. Двадцать два года в системе, из которых последние восемь — на «тяжких»: убийства, разбои, организованная преступность. Был женат, развёлся несколько лет назад. Дочь — Наташа, живёт с матерью в Орехово-Зуево. Хобби — шахматы и чтение, преимущественно история. Увлечение историей, впрочем, было профессиональным: я давно заметил, что любое преступление легче раскрыть, если понимаешь логику времени, в котором оно совершилось.

Это последнее обстоятельство сейчас могло оказаться полезным.

СССР в восемьдесят четвёртом году я знал неплохо — не как историк, а как человек, который когда-то в нём жил. Я знал, чем Советский союз был болен и от чего должен был погибнуть. Афганистан, падение нефтяных цен, экономика, которая держалась на честном слове и партийных директивах. Горбачёв в моей прежней реальности начал перестройку — и страна буквально рассыпалась. Не потому что он был плохим человеком, как я считаю. Просто он лечил гангрену примочками.

Я собирался лечить иначе. Но сначала — освоиться.

Дверь открылась без стука. Вошла женщина — я узнал её сразу: Раиса Максимовна, жена Горбачёва. В жизни она оказалась меньше, чем на фотографиях, и как-то острее: острые скулы, острый взгляд, быстрые движения человека, у которого мысли всегда чуть опережают слова.

— Миша, ты обедал? — спросила она, и в голосе была та особая интонация, которая бывает у жён, давно привыкших, что муж забывает есть.

— Нет, — сказал я.

Она посмотрела на долгим взглядом, будто почувствовав что-то необычное:

— Ты в порядке?

— Голова болит, — ответил я. — Наверное, давление.

Это было разумное объяснение для любых странностей в поведении — усталость, давление, перегрузка. Я ведь совсем её не знаю, придётся импровизировать. Она покачала головой с видом человека, который давно предупреждал, но его не слушали, и вышла. Я выдохнул.

Первый контакт прошёл удовлетворительно!

***

Следующие две недели я потратил на то, что в оперативной практике называется «легендирование на месте» — только объектом легендирования был я сам.

Михаил Сергеевич Горбачёв — человек публичный, с устоявшимися привычками, кругом общения и репутацией. Всю его подноготную нужно было срочно изучить и воспроизвести с достаточной дотошностью, чтобы никто не заподозрил, что в нём засел другой человек. Задача непростая, но решаемая: я двадцать лет работал с людьми, которые притворялись не теми, кем являлись. Я хорошо научился понимать, как это делается.

Главное правило: не переигрывай.

Люди замечают не конкретные несоответствия, а общий сдвиг в манере. Если человек, который всегда был жизнерадостным, вдруг стал молчаливым — это заметят раньше, чем если он перепутает имя дальнего родственника. Поэтому я сохранял внешнюю теплоту Горбачёва в общении, его привычку слегка наклонять голову при разговоре, его южный акцент — всё это пришло с телом само собой, как мышечная память. Но внутри я был всё тем же Алексеем Вершининым.

Документы Горбачёва я изучил за три дня. Рабочие бумаги, письма, записные книжки — всё это давало представление о нём как о человеке. Горбачёв был умён, гибок, умел нравиться. Искренне верил в социализм «с человеческим лицом», хотел реформ, но постепенных, управляемых. Не понимал, что управляемые реформы в системе, которая гниёт во всех плоскостях — это управляемое падение.

На третьей неделе я запросил доступ к части закрытых архивов — под предлогом «подготовки аналитической записки по вопросам оборонного планирования». Предлог был несколько натянутым для секретаря по сельскому хозяйству, но я сформулировал запрос так, что он выглядел как инициатива человека, готовящегося к более широким полномочиям. Никто не удивился — все в Политбюро уже знали, что Горбачёв метит выше.

Архивы привезли на следующий день. Три больших картонных коробки, опечатанных сургучом, с грифами, от которых у архивного работника, наверное, перехватывало дыхание. Меня они не пугали. Я всю жизнь работал с бумагами, которые не предназначались для посторонних глаз.

Я читал методично, делая пометки на отдельных листах.

Большинство материалов были ожидаемо скучными: сводки, доклады, переписка между ведомствами на казённом языке, из которого давно выветрилось всё человеческое. Я листал их быстро, стараясь выхватить главное. Но на второй день в недрах второй коробки обнаружилось нечто очень интересное.

Это была тонкая папка. Тёмно-серая, без стандартных реквизитов на обложке — только от руки, синими чернилами: «Мнемозина». Единственный экземпляр.

Я открыл её и начал читать.

Читал долго. За окном стемнело, потом зажглись фонари, потом секретарь заглянул напомнить про ужин — я отмахнулся, не поднимая головы. Когда дочитал, несколько минут просто сидел, глядя на последнюю страницу.

«Мнемозина» — проект Института кибернетики АН СССР, 1977–1981 годов. Идея принадлежала академику Громашевскому, человеку, которого я не знал, но уже начинал уважать за масштаб замысла. Суть проекта такова: создание «нейронного слепка» человека — реконструкция поведенческих паттернов, системы принятия решений и долгосрочной памяти исторической личности на основе доступных источников. Для этого использовались архивные материалы, медицинские записи, показания современников, аудиозаписи — всё это перерабатывалось в формализованные модели и переносилось на носители.

Объектом оцифровки был Иосиф Виссарионович Сталин.

Автор докладной записки сформулировал обоснование этого выбора осторожно, почти академически: мол, по этому человеку имеется «наиболее полная документальная база» нужно отметить его «историческая значимость», «уникальный управленческий опыт в условиях кризиса». Но между строк читалось другое. Кто-то наверху хотел иметь Сталина под рукой. Не в виде памятника или книги — нет, почти живого Сталина, или что-то достаточно близкое к нему.

Проект закрыл Андропов в восемьдесят первом. Резолюция лаконичная: «Нецелесообразно. Политически несвоевременно». Проект отправили на полку в тот момент, когда «нейронный слепок» уже существовал — как массив перфокарт и магнитных лент, лежавший в опечатанном хранилище в Троицке.

Я отложил папку и взял вторую — ту, что лежала под ней. На обложке стояло: «Жнец». Гриф «Совершенно секретно». ГРУ ВС СССР.

Это было нечто совершенно другое.

Если «Мнемозина» читалась как академический трактат с осторожными формулировками людей, которые понимают, что ступают по тонкому льду, то «Жнец» был написан языком военных технарей — сухим, точным, без лирики. Проект 1976–1982 годов, курировался ГРУ, финансировался по отдельной статье бюджета, которую в открытых документах обозначали как «перспективные системы инженерного обеспечения».

Суть проекта: автономные боевые механизмы. Биомиметика — копирование принципов живой природы в инженерных системах. Форм-фактор: членистоногие. Точнее — паукообразные.

Советские военные разрабатывали рой стальных боевых пауков. Стальной рой.

Я читал технические описания и пытался представить себе, как должны выглядеть эти агрегаты. Судя по записям, у них восемь конечностей, низкий центр тяжести, высокая проходимость на пересечённой местности, крайне высокая скорость. Размер — примерно с крупную собаку, хотя в описании было указано, что возможно увеличение или уменьшение конструкции под определённые задачи. Автономное питание от химических источников, срок активного действия — до семидесяти двух часов. Вооружение в базовой концепции — малокалиберное стрелковое и средства ближнего боя, возможна замена на другие системы.

Судя по всему, авторы проекта добились впечатляющих успехов. Но проект убила одна главная проблема: управление роем. Несколько отдельных единиц ещё поддавались централизованному управлению, несколько десятков или сотен — уже нет. А боевые пауки должны были выполнять задачи именно в составе крупного роя. Требовался распределённый интеллект, способный принимать тактические решения автономно, в рамках общей стратегической задачи. Вычислительных мощностей для этого в восемьдесят втором году не существовало.

Последний документ, который я нашёл в папке, был докладной запиской, подписанной: "Сапрыгин С. А., старший инженер-конструктор, НИИ-712". Так вот кто создал стальных пауков!

В записке этот самый Сапрыгин объяснял, почему проект зашёл в тупик, и одновременно — что именно нужно сделать, чтобы из этого тупика выйти. Текст был написан человеком, который явно злился. Не на проект — на людей, которые не дали ему довести проект до конца.

Я перечитал подпись. Потом взял чистый лист и написал на нём одно слово: Сапрыгин.

Я сидел за столом ещё долго после того, как дочитал обе папки. За окном Москва жила своей ночной жизнью — огни, редкие машины, где-то вдалеке шум трамвая. Я не зажигал верхний свет, только настольная лампа горела над столом, и в её жёлтом круге лежали два досье и мой листок с одним словом.

В голове складывалась схема.

Я не был стратегом. Не был политиком, не был учёным. Я был следователем, моя работа всегда заключалась в том, чтобы брать разрозненные факты и находить между ними связь. И сейчас передо мной лежали два факта, между которыми связь была настолько очевидной, что я удивился, как никто не додумался до этого раньше.

Хотя, может, кто-то и додумался? Андропов ведь был умным человеком. Может, именно поэтому он закрыл оба проекта — потому что понял, куда они ведут, и испугался.

Я не боялся.

Итак, что было у меня на руках? «Мнемозина» создала слепок сознания Сталина — не полный, не живой, но достаточно детализированный, чтобы воспроизвести логику его мышления, систему приоритетов, способы принятия решений. Проект «Жнец» породил концепцию боевого роя — тысячи автономных единиц, способных действовать согласованно. Проблема «Жнеца» — управляющий интеллект. Решение — «Мнемозина».

Загрузить нейронный слепок Сталина в распределённую сеть роя.

Дать рою Сталина.

Дать Сталину — рой.

Я понимал, что это звучит как бред сумасшедшего. Именно поэтому я никому не собирался об этом говорить — по крайней мере, пока не будет хоть какого-то технического обоснования этой идеи. Для этого требовалось сперва поговорить с Сапрыгиным.

Я нашёл его личное дело в общем архиве НИИ-712 — запросил под предлогом «плановой ротации кадров оборонных предприятий», очередной бюрократический предлог, который никто не проверял.

Сергей Антонович Сапрыгин, шестьдесят два года. Уроженец Саратова, образование — МВТУ имени Баумана, специальность «точное машиностроение». Кандидат технических наук, отказался от докторантуры — в деле была пометка куратора: «мотивирует нежеланием тратить время на бумажную работу». Работал в системе оборонных НИИ с пятьдесят четвёртого года.

Длиннющий список его проектов занимал две страницы. Большинство — закрыты. Орбитальная боевая станция — закрыта в семьдесят четвёртом («нецелесообразно в рамках действующей военной доктрины»). Управляемый боевой робот-манипулятор — закрыт в семьдесят девятом («преждевременно, рекомендовать к возобновлению не ранее 1990 года»). «Жнец» — закрыт в восемьдесят втором.

У куратора в деле была ещё одна пометка, сделанная, судя по почерку, другим человеком и другими чернилами: «Склонен к переоценке технических возможностей. Идеи интересны, реализация затруднена ограничениями производственной базы. Рекомендуется к использованию в рамках перспективных, а не текущих разработок».

Я понял это так: человек опережает своё время, и это всех раздражает. Хорошо. Мне нужны были именно такие люди.

Была ещё одна деталь, которую я сразу отметил. В разделе «политическая характеристика» значилось стандартное «морально устойчив, политически благонадёжен» — и ни слова о том, что Сапрыгин как-то особенно лоялен, активен на партийных собраниях или выражает идеологический энтузиазм. Просто нейтральная запись. Человек делает своё дело и не лезет туда, куда его не просят.

Это значило, что он думает своей головой.

Хорошо и плохо одновременно. Такие люди не берутся на идеологический крючок — зато берутся на задачу. Главное — правильно сформулировать эту задачу и правильно её преподнести.

Я вызвал Сапрыгина в свой кабинет через личного порученца, без протокола и без бюрократической переписки. Просто написал записку: «Сергею Антоновичу Сапрыгину. Прошу прибыть в Москву в удобное для вас время на следующей неделе для беседы. М. Горбачёв».

Неформальный тон был намеренным. Официальный вызов пугает и настораживает — человек приезжает уже в оборонительной позиции. Неформальный — интригует. Мне хотелось, чтобы Сапрыгин приехал из любопытства.

Он приехал в среду, в одиннадцать утра.

Я встретил его стоя — специально. Большие начальники обычно сидят, когда к ним входят. Я встал. Это сразу сдвигало баланс на несколько градусов.

Сапрыгин оказался именно таким, каким я его представлял по личному делу: сухой, жилистый, с руками, которые даже в хорошем пиджаке выдавали человека, привыкшего работать с железом. Очки с толстыми линзами, взгляд из-под них — внимательный и чуть ироничный. Он давно перестал притворяться, что ему интересна светская беседа.

— Михаил Сергеевич, — сказал он и кивнул — не поклон, именно кивок, равный равному.

Это мне понравилось.

— Сергей Антонович, — ответил я. — Присаживайтесь. Хотите чай?

— Если можно, кофе.

Я распорядился. Мы сели — не через стол, а в кресла у окна. Он занял выжидательную позицию. Умный всё-таки мужик, понимал, что сейчас его немного помучают светским разговором, прежде чем перейти к делу..

— Вы работали над «Жнецом», — сказал я без предисловий. — Восемь лет. Проект закрыли в восемьдесят втором. Как вы полагаете, почему?

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением — этого вопроса он явно не ожидал. Прокашлялся, прежде чем говорить:

— Надо жё, какой давний проект вы вспомнили, Михаил Сергеевич! Вы правда им интересовались?

— У меня есть причины. Так почему его закрыли?

— Официально — из-за недостатка вычислительных ресурсов для управления роем. Недостаточно развиты вычислительные технологии. Но если хотите честный ответ, по существу — я думаю, никто не понимал, зачем это нужно. — Сапрыгин страдальчески развёл руками. — Военным нужны танки. И самолёты. Боевые пауки — это слишком далеко от того, к чему они привыкли.

— А вы понимали, зачем это нужно?

— Я понимал, зачем это может быть нужно, — поправил он. — Это разные вещи.

Хорошо. Он различает факт и потенциал.

— Что, по-вашему, нужно для того, чтобы «Жнец» стал работающей системой? — спросил я.

Он помолчал, глядя на меня поверх очков — как будто проверял, «серьёзный» ли это разговор.

— Управляющий интеллект, — сказал он наконец. — Не централизованный — это тупик, проверено. Это должен быть распределённый интеллект, большая распределённая сеть. Такой, который может принимать тактические решения на уровне отдельных единиц, но при этом сохранять общую стратегическую логику. Это принципиально другая архитектура, чем всё, что у нас есть сейчас.

— Предположим, — сказал я, — что у нас есть возможность создать такую архитектуру. На основе существующего материала. Вы бы взялись за это?

Сапрыгин снова помолчал, глядя куда-то в сторону от меня.

— Что за материал? — спросил он осторожно.

Я встал, подошёл к столу и взял папку — не «Жнеца», только «Мнемозину» — и положил перед ним. Он открыл, поднял брови. Читал долго, внимательно, периодически хмыкая и хмуря брови. Когда принесли кофе, он взял чашку, не глядя, сделал глоток и продолжил читать.

Дочитав, Сапрыгин поднял голову — и в его глазах было то самое выражение, которое я искал. Не восторг. Восторг — это для дилетантов. Это было напряжённое, почти болезненное изумление человека, который увидел решение задачи, мучившей его годами.

— Вы понимаете, что это безумие? — спросил он хрипло.

— Понимаю, — согласился я. — Но безумие инженерно осуществимое?

Сапрыгин потёр пальцами подбородок.

— Теоретически... — начал он.

Я открыл блокнот и протянул ему карандаш:

— Пишите, что потребуется. Мы всё сделаем. Всё предоставим.

Он взял блокнот. Мы говорили ещё два часа.

Сапрыгин думал вслух — я давно заметил, что настоящие инженеры именно так и устроены, им нужно проговаривать, чтобы проверить. Он строил схемы прямо на листах блокнота, зачёркивал, строил заново. Я не мешал и только задавал вопросы — конкретные, практические, такие, которые возвращали его от абстракций к реальности.

Сколько единиц в минимально работоспособном рое? Какая производственная база нужна для серийного производства? Где узкие места по комплектующим? Какие предприятия могут быть задействованы без изменения официального профиля?

Сапрыгин смотрел на меня с нарастающим удивлением.

— Вы задаёте не те вопросы, которые обычно задают политики, — сказал он.

— Я говорю с вами не как политик, — ответил я. — Сейчас я решаю задачи.

Он хмыкнул — коротко, почти неслышно.

В конце разговора он сформулировал два условия — этого я тоже ожидал. Сапрыгин требовал, чтобы ему предоставили полную научную автономию и право остановить проект, если он сочтёт систему неконтролируемой. Я согласился немедленно, потому что согласие ничего мне не стоило. Незачем было волноваться из-за каких-то условий, ведь Сапрыгин был нужен мне здесь и сейчас.

Когда он ушёл, я сел за стол и обновил список в своём блокноте. Теперь там было два слова: Сапрыгин. Таканаси.

***

Наняв Сапрыгина, я решил только половину задачи.

Вторая половина была сложнее. Технический гений, способный спроектировать стальной рой боевых пауков, — это одно. Но такой рой нужно было еще построить, а это задача чудовищной сложности, в которой инженерные проблемы переплетались с вычислительными, логистические — с математическими. Мне нужен был человек другого рода: не строитель, а архитектор системы. Тот, кто видит не отдельные компоненты, а связи между ними. Кто умеет управлять сложностью, когда сложность уже вышла за пределы того, что один человек способен удержать в голове.

Такие люди редки. Я тоже был не из их числа. Большинство людей думают последовательно, от А к Б, от Б к В. Редкий человек видит сразу всю картину и умеет планировать наперёд.

Именно такой человек нашёлся в подшивке «Правды» за сентябрь. Рейко Таканаси.

Вечером я листал подшивку — просто привычка, оставшаяся с прежней работы: читай то, что у всех на виду, там тоже бывает нужное. На третьей полосе номера за сентябрь была небольшая заметка о студентах-иностранцах, блестяще окончивших летнюю сессию на факультете вычислительной математики МГУ. Среди имён — Таканаси Рейко, Япония.

Я помнил это имя.

В прежней жизни я читал о ней в каком-то журнале — то ли «Огонёк», то ли что-то импортное, которое попалось в руки случайно. Японка, ставшая первым в истории страны министром обороны, а потом — лидером. Журналист особо отмечал её ум — не просто острый, а какой-то структурный, системный, позволявший видеть в хаосе паттерны, которые другим были недоступны. Говорили, что она читала бюджетные документы как детективные романы и находила в них сюжеты, которые не видел никто. Иными словами, она была гением.

Я подумал: если эта женщина в моей реальности управляла целой страной и делала это хорошо — значит, прямо сейчас, в восемьдесят четвёртом году, когда ей двадцать три, этот ум уже есть. Просто ему еще не нашлось применения.

Мне нужны были лучшие управленцы. Не просто хорошие — лучшие. Мне требовались чёртовы гении. Проект, который я задумал, не прощал второго сорта. Стальной рой боевых пауков — это не та задача, где можно обойтись крепким профессионалом среднего уровня.

Выйти на Таканаси через официальные каналы значило поднять флаги — иностранная студентка, которую привлекли к закрытому проекту… тут неизбежно поступили бы вопросы из КГБ. Я сделал иначе: через ректора МГУ запросил список «наиболее перспективных иностранных специалистов в области системного анализа для участия в консультативной работе по вопросам планирования». Формулировка была достаточно широкой, чтобы не вызывать вопросов, и достаточно конкретной, чтобы ректор понял, что я ищу.

Рейко Таканаси оказалась в списке первой.

Она вошла в кабинет с блокнотом под мышкой и с видом человека, который уже успел просчитать несколько вариантов того, зачем его сюда позвали, и ни одним из них особенно не доволен.

Она была очень маленькая, аккуратная, с прямой спиной. На лице — то особое выражение, которое бывает у людей, привыкших, что их недооценивают, и выработавших по этому поводу нечто среднее между броней и безразличием.

— Присаживайтесь, — сказал я по-английски.

— Благодарю, — ответила она по-русски, почти без акцента, и села — прямо, с блокнотом на коленях.

Я говорил по-английски намеренно. Это создавало нейтральную территорию — не русскую, не японскую. Она ответила по-русски — это было маленьким сигналом: она не принимает предложенных условий игры, она устанавливает свои.

Хорошо. Японка-то с гонором.

— Я читал вашу работу по распределённым алгоритмическим системам, — сказал я. Это было полуправдой: я прочитал реферат в два абзаца, который приложил ректор. Но этого было достаточно, чтобы говорить с ней предметно.

Она чуть подняла голову с едва заметным, но искренним любопытством.

— Меня интересует ваше мнение о проблеме управления сложными распределёнными системами при неполноте информации, — продолжал я. — Теоретически.

Рейко подумала, прежде чем ответить.

— Это зависит от того, что именно управляет, — сказала она. — И от того, что именно управляется.

— Предположим, что управляющий элемент — адаптивная нейросетевая структура. Управляемые элементы — большое количество автономных единиц с ограниченными индивидуальными возможностями, но значительными — коллективными.

Она смотрела на меня несколько секунд, потом открыла блокнот:

— Можно мне лучше записать? Так проще.

— Пожалуйста.

Она начала писать — быстро, мелко. Наблюдать за ней было интересно само по себе: Рейко была дьявольски умна, но думала принципиально иначе, чем Сапрыгин. Сапрыгин думал вертикально, его мысль спускалась сверху вниз, от принципа к конструкции. Рейко думала горизонтально — сразу строила карту связей.

— Главная проблема в таких системах — не управление, — сказала она наконец, не поднимая взгляда от блокнота. — Главная проблема — приоритизация при конфликте целей. Когда локальная задача противоречит глобальной. Как система решает, что важнее?

— И как, по-вашему, она должна это решать?

Она подняла голову.

— Это зависит от того, кто закладывал приоритеты при создании системы. И насколько точно этот человек понимал, чего хочет.

Я выдержал паузу.

— Именно поэтому, — сказал я, — мне нужен советник, который умеет задавать правильные вопросы раньше, чем система уже запущена.

— Советник?

— Да. Я говорю о вас. Я планирую вас нанять для одного очень важного проекта.

Она снова смотрела на меня — прямо, без той настороженности, с которой вошла.

— Нанять меня? Вы же ничего обо мне не знаете.

— Поверьте, я знаю достаточно. И я навёл о вас справки. У вас впечатляющие достижения для вашего возраста.

— Но почему я?

— Потому что вы только что задали именно тот вопрос, который нужно было задать. И вы это знали.

Рейко закрыла блокнот.

— Мне нужно подумать.

— Разумеется. Я буду ждать вашего ответа.

Она встала, кивнула — тот же кивок, что у Сапрыгина: равный равному — и вышла.

Через два дня на моём столе лежала записка. Одно слово по-русски: Согласна.

***

Поздней ночью, когда кабинет давно опустел и за окном горели только дежурные фонари, я сидел за столом и смотрел на три слова в блокноте.

Сапрыгин. Таканаси. Троицк.

Троицк — это следующее. Туда нужно было ехать лично, без протокола, и посмотреть своими глазами на то, что осталось от «Мнемозины». Бумаги — это бумаги. Я привык доверять материальным вещам.

Я закрыл блокнот и встал. Потянулся — тело Горбачёва, к счастью, было в неплохой форме.

За окном спала Москва.

Я думал о том, что сказала Рейко: как система решает, что важнее, когда локальная задача противоречит глобальной?

Правильный вопрос. Очень правильный. Я пока не знал на него ответа. Но знал одно: пока система не запущена — это мой вопрос. Мне решать.

Глава 2

Сапрыгин немедленно приступил к работе, и через два дня на моём столе лежала папка в сорок страниц, озаглавленная лаконично: «Технико-экономическое обоснование возобновления проекта "Жнец". Предварительная оценка. С. А. Сапрыгин».

Вот какая складывалась картина. Технически проект создания роя стальных пауков был осуществим. Сапрыгин это признавал — скупо, с оговорками, но признавал. Прототипы «жвал» образца восьмидесятого года требовали серьёзной переработки, но техническая база для них существовала. Кинематическая схема проекта была рабочей; существовала проблема с разработкой новых материалов корпуса, но и её можно было решить, если договориться с Уральским заводом лёгких сплавов. Сложнее всего было откалибровать силовую установку: существующие химические источники питания давали ресурс в двенадцать часов вместо заявленных в ТЗ семидесяти двух. Это тоже было решаемо — при соответствующем финансировании.

Проблема была в о времени. Сапрыгин написал об этом в самом конце доклада:

«Реализация проекта в предлагаемых масштабах требует задействования не менее восьми производственных предприятий различного профиля. Координация между предприятиями в условиях существующего планового механизма займёт от двух до четырёх лет только на стадии согласования технических заданий. Производство первой рабочей партии численностью 500 единиц с учётом действующих нормативов планирования и распределения ресурсов реалистично ожидать не ранее конца 1980 годов, а производство полноценного роя на 50 тысяч единиц можно ожидать не ранее 1991–1993 годов. Данная оценка носит оптимистический характер».

Я отложил папку. Встал. Подошёл к окну.

Сапрыгин утверждал, что нам понадобится восемь лет на создание роя, и это в лучшем случае. Но у нас не было восьми лет! В девяносто первом СССР перестанет существовать — если я ничего не изменю. Это была отправная точка всего плана, и Сапрыгин только что сообщил мне, что в рамках существующей системы план нереализуем.

На следующий день я собрал первое совещание. Не в Кремле — в Кремле слишком много ушей и слишком много протоколов; я использовал конференц-зал в здании одного из технических управлений на Арбате, который числился за аппаратом ЦК, но фактически годами стоял пустым. Столы там были покрыты зелёным сукном с пятнами от стаканов, на стене висела карта СССР образца семьдесят третьего года, и пахло старым деревом и нафталином.

Хорошее место для разговора, который никто не должен услышать. На встрече было всего четыре человека.

Первым был Сапрыгин — это само собой. Он вошёл деловито, огляделся и сел не во главе стола, а сбоку, положив перед собой блокнот и два карандаша. Я давно догадывался, что Сапрыгин не любит быть в центре внимания.

Вторым был полковник Громов из ГРУ — куратор технических проектов, человек с лицом бухгалтера и привычкой никогда не записывать ничего на совещаниях. Я нашёл его имя в деле «Жнеца» — он был одним из тех, кто подписывал документы о закрытии проекта. Это меня устраивало: человек, закрывавший проект, знает его слабые места лучше, чем любой энтузиаст.

Третьим был Михаил Борисович Лазарев — заместитель директора Всесоюзного НИИ вычислительной техники, специалист по распределённым системам. Маленький, круглый, с привычкой щурить левый глаз, когда думал. Его порекомендовала Рейко — прислала записку с одной фразой: «Лазарев М. Б., ВНИИТ. Он понимает, что делает. Остальные в этой области — нет». Рейко была лично знакома с Лазаревым, а в распределённых системах она разбиралась лучше, чем многие.

Четвёртым был я сам.

Рейко на совещании не было — так я решил намеренно. Её роль пока заключалась в том, чтобы оставаться в тени, и незачем было это менять раньше времени.

Я открыл совещание без лишних предисловий.

— У нас с вами есть конкретная задача — построить для Советского союза рой стальных пауков, боевых машин нового типа, — сказал я. — Для этого есть ресурсы, но есть и ограничение по времени. Ограничение жёсткое: первая рабочая партия должна быть выпущена в течение трёх лет, а боевой рой должен был готов к восемьдесят девятому году. Прошу высказываться.

Возникла пауза. Громов посмотрел на Сапрыгина, а Сапрыгин посмотрел на меня.

— Вы читали моё техническое обоснование, — сказал Сапрыгин. Это было утверждение, не вопрос.

— Конечно же, читал.

— Тогда вы знаете, что восемьдесят девятый год — это технически невозможно.

— В существующей системе невозможно, — возразил я. — Поэтому мы здесь и сидим. Пытаемся выйти за рамки этого «невозможно» и найти вариант, при котором всё станет осуществимо. Я готов выслушать любые предложения.

Сапрыгин снял очки, протёр их — этот жест, как я успел заметить, у него был предзнаменованием неприятных речей.

— Михаил Сергеевич, я понимаю вашу политическую логику, — сказал он ровно. — Но физику и металлургию политическая логика не отменяет. Если вы хотите первую партию в течение трех лет, вам нужно начать производство не позже восемьдесят шестого. Это значит, что техническое задание должно быть готово к концу восемьдесят пятого. А это значит, что конструкторская документация — в полном объёме — должна быть у меня на столе через двенадцать месяцев. У меня сейчас для этого ни людей, ни оборудования, ни финансирования. У меня есть я, два техника и папка с чертежами десятилетней давности.

— Людей и финансирование я обеспечу, — сказал я.

— Когда?

— В течение месяца.

Сапрыгин надел очки обратно. Посмотрел на меня очень долгим, оценивающим взглядом. Он напряженно что-то обдумывал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но есть вторая проблема. Производственная база отсутствует. Для серийного производства стальных пауков нам нужен завод с возможностью точной механической обработки, желательно уже работающий в режиме закрытого заказа. Такие заводы существуют, но у каждого из них своя очередь заказов, свои плановые показатели и свой директор, который не будет рад новому заданию, которое ломает ему всю квартальную отчётность.

— Это тоже не проблема. Завод я найду, — сказал я.

— Вы говорите «найду» очень легко для человека, которому нужно будет протащить нестандартный заказ через Госплан.

— Я и не собираюсь протаскивать его через Госплан.

Громов, который до этого отстраненно молчал, чуть поднял голову. Сапрыгин снова снял очки — на этот раз он просто держал их в руке.

— Я вас не понимаю. Объясните, пожалуйста, — попросил Сапрыгин.

— Завод получит от меня заказ напрямую, через закрытый реестр оборонных предприятий. Номенклатура заказа будет обозначена как «медицинское оборудование специального назначения». Госплан не увидит деталей — только итоговые цифры по загрузке мощностей.

Громов кашлянул.

— Это весьма… нестандартная процедура, — заметил он осторожно.

— Так и есть, — согласился я. — Но стандартная процедура даёт нам потерянное время и девяносто второй год. А нам нужен восемьдесят девятый.

Громов замолчал. Он был военным чиновником, а военные чиновники умеют распознавать ситуации, когда начальство приняло решение и хочет не обсуждения, а выполнения.

Сапрыгин явно мыслил иначе.

— У меня есть еще один вопрос, Михаил Сергеевич, — заявил он.

— Внимательно слушаю вас.

— «Медицинское оборудование специального назначения» — это ваша формулировка для людей на заводе?

— Да.

— Значит, директор завода не будет знать, что именно он производит.

— Он будет знать достаточно, чтобы выполнить заказ.

— А рабочие?

— Рабочие будут знать свою операцию. Этого достаточно.

Сапрыгин положил карандаш на стол. Аккуратно, параллельно краю блокнота.

— Я хочу понять, Михаил Сергеевич, — сказал он очень тихо, старательно проговаривая каждое слово. — Что мы сейчас делаем? Мы строим государственный оборонный проект или мы ведём конспиративную операцию?

— Мы ведём государственный оборонный проект конспиративными методами, — ответил я.

Сапрыгин помолчал несколько секунд, потом компульсивным движением снова взял карандаш.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда у меня следующий вопрос.Он касается управляющей системы. Вы говорили о «существующем материале». Я прочитал «Мнемозину». Хочу понять, как именно вы представляете интеграцию.

— Слепок из «Мнемозины» загружается в распределённую сеть роя. Сеть принимает решения на основе слепка.

— Это всё голая теория, — покачал головой Сапрыгин. — Но фактически слепок «Мнемозины» — это несколько сотен километров магнитной ленты и перфокарты. Это не нейросеть…. Вы же знаете, что такое нейросеть?

— В общих чертах.

— Так вот, слепок «Мнемозины» - это не нейросеть в инженерном смысле. Это архив. Чтобы превратить его в работающую управляющую систему, нужно создать интерфейс интерпретации — и это отдельная задача, которая по сложности сопоставима с самим роем.

Лазарев, который до этого молчал и только щурил левый глаз, кашлянул.

— Позволите? — спросил он.

Я кивнул.

— Это решаемо, — сказал Лазарев. — Медленно и дорого, но решаемо. Если у нас будет достаточно машинного времени на БЭСМ-6 и если нам дадут людей из отдела математического моделирования, мы сможем разработать интерпретационный слой за срок от восемнадцати до двадцати четырех месяцев.

— Двадцать четыре месяца — это долго. У нас нет столько времени, — сказал я.

— Тогда нам нужно больше машин и больше людей.

— Сколько машин?

Лазарев пожал плечами. На его лице было безмятежное выражение, когда он заявил:

— Столько, сколько есть в стране. Примерно.

Совещание закончилось через два часа. Мы договорились о следующем: Сапрыгин в течение двух недель составит детальный список кадровых и материальных потребностей. Лазарев напишет техническое задание на интерпретационный слой. Громов обеспечит первичный доступ к закрытому реестру предприятий.

Когда все стали расходиться, Сапрыгин задержался.

— Михаил Сергеевич, — сказал он, когда за Громовым закрылась дверь. — Можно одну минуту вашего времени?

— Разумеется. Слушаю.

Он стоял у стола с блокнотом под мышкой, переминаясь с ноги на ногу. Смотрел не на меня, а куда-то в сторону, где висела на стене старая советская карта.

— Я принял ваше предложение, — сказал он. — И я буду работать! Но я хочу, чтобы между нами была ясность в одном вопросе.

— В каком?

— Рой с управляющим слепком — это не инструмент. — Он наконец посмотрел мне прямо в глаза. — Вы, возможно, воспринимаете его как инструмент. Думаете, что это что-то вроде молотка, который можно взять, использовать и положить обратно. Но всё намного сложнее.

— Поясните, пожалуйста.

— Когда вы создаёте систему, способную принимать автономные решения на основе сложной поведенческой модели, вы создаёте систему с собственной логикой. Эта логика может совпадать с вашей. Но может и не совпадать. Паттерны поведения человека, умершего тридцать лет назад, в условиях, которые отличаются от нашей с вами современности, — это... — он помолчал, подбирая слово, — ...нечто непредсказуемое.

— Именно поэтому мне нужен учёный, который понимает систему изнутри, — сказал я. — Именно поэтому я и пришёл к вам. Вы будете контролировать процесс, насколько это вообще возможно.

Сапрыгин кивнул — коротко, без теплоты.

— Хорошо, — сказал он. — Но вы меня услышали?

— Разумеется.

Он вышел. Я сел обратно на стул и посмотрел на карту Советского союза. Шестнадцать республик, одиннадцать часовых поясов, двести семьдесят миллионов человек. Единая страна.

***

Список, который Сапрыгин принёс через две недели, я изучал целый час. Список подробный, педантичный, а перечисленные в нём цифры были беспощадны. Сапрыгин не округлял цифры в удобную сторону и не смягчал формулировки, бил сразу по всем болевым точкам.

Инженеров-конструкторов нужной квалификации нам требовалось как минимум тридцать два. В стране таких наберётся, по оценке Сапрыгина, человек восемьдесят, из которых половина занята на действующих закрытых проектах, а половина оставшихся — уже на пенсии.

Для проекта требовалось современное металлообрабатывающее оборудование — станки с числовым программным управлением класса точности не ниже второго. В СССР такие станки имелись — в основном импортные, немецкие и японские, стоявшие в нескольких закрытых цехах и давно уже задействованные на других заказах.

Титанового сплава ВТ-6 нужно было четыреста тонн в год. Уральский завод лёгких сплавов такой объём производил, но он весь был расписан по действующим договорам, и высвободить из него нужное количество без перераспределения означало снять его с другого оборонного заказа.

Комплектующие для силовой установки в СССР не производились. Эта строчка была подчёркнута дважды и снабжена пояснением: «Существующие отечественные аналоги не отвечают требованиям по удельной мощности. Возможные пути решения: а) разработка нового источника питания (срок — 3–5 лет); б) закупка зарубежных компонентов через третьи страны (срок — 1–2 года, политические риски); в) использование иных принципов питания, требующих пересмотра конструкции (срок — 2–3 года)».

Я прочитал это и написал на полях: «Вариант б». Поехал к Громову.

Громов принял меня в своём кабинете — аккуратном, без лишних бумаг на столе, с фотографией жены в рамке и маленькой моделью танка Т-34 на полке. Выслушал. Долго смотрел на мою пометку в сапрыгинском списке.

— Это деликатная история, — сказал он.

— Я всё понимаю.

— Закупка иностранных компонентов для оборонного проекта через третьи страны — это по меньшей мере три разных ведомства, которые должны быть в курсе. КГБ, Министерство внешней торговли и военно-промышленная комиссия.

— Значит, они все будут в курсе.

— Михаил Сергеевич, — сказал Громов медленно, явно аккуратно выбирая слова, — если мы привлекаем КГБ, наш маленький закрытый проект перестаёт быть маленьким и закрытым. Вместе с КГБ мы автоматически вовлекаем Чебрикова. А у Чебрикова есть свои приоритеты и свои вопросы.

— Я займусь Чебриковым.

Громов кивнул, как бы говоря: «ваше решение, ваша ответственность» — и сделал пометку в своём блокноте. Маленькую, аккуратную, единственную за весь разговор.

Чебрикова я навестил через два дня. Виктор Михайлович был человеком другого склада, чем Громов, — из тех, кто привык смотреть на собеседника долго и молча, давая тому возможность сказать лишнее. Разумеется, я этой возможностью не пользовался.

Я изложил свой запрос где-то за десять минут. Мол, работаем над закрытым проектом, у него важное оборонное значение, но возникла необходимость точечной закупки импортных компонентов через Финляндию, где у КГБ есть нужные люди.

Чебриков слушал, не перебивая. Потом спросил:

— Это санкционировано Константином Устиновичем?

Черненко к тому времени уже фактически не управлял страной — он управлял собственным дыханием и делал это с переменным успехом. Но формально он ещё являлся Генеральным секретарём.

— Я информирую его в рабочем порядке, — сказал я.

Это означало «нет», и Чебриков это понял.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я выделю людей. Но я хочу офицера связи при проекте. Своего человека.

Ожидаемое требование.

— Разумеется, — сказал я. — Пришлите мне кандидатуру.

Офицером связи от КГБ оказался майор Белов — коренастый мужик тридцати восьми лет, спокойный, немногословный и удивительно незаметный. Я принял его без возражений и познакомил со всеми, за исключением Рейко.

***

Первый настоящий конфликт не заставил себя ждать.

Мы нашли подходящий завод. Точнее, Громов нашёл — это был завод «Точмаш» в Коврове, во Владимирской области. Режимное предприятие с закрытым циклом производства, директор — Пётр Иванович Ступин, шестидесяти лет, в партии с пятьдесят третьего года, награждён орденом Трудового Красного Знамени. Он был человеком советской закалки: честный, жёсткий, привыкший выполнять план и ненавидящий всё, что плану мешает.

Я вызвал его на разговор, и Ступин приехал через два дня. В кабинет вошёл неказистый мужичок — маленький, коренастый, с ежиком седых волос и самым невозмутимым взглядом на свете. Я изложил задачу — в общих чертах, без деталей. Так и так, есть новый заказ, закрытый, с высоким приоритетом, финансирование гарантировано.

Ступин слушал, не перебивая, потом спросил:

— Объём заказа?

— Первая партия — пятьсот единиц. Срок — восемьдесят шестой год.

— Номенклатура?

— Уточнит инженер-конструктор.

Ступин задумался.

— Пётр Иванович, — сказал я, — у вас есть вопросы?

— Один, — сказал он. — У меня сейчас три действующих оборонных заказа. Два из них с жёсткими сроками сдачи. Если я возьму четвёртый, мне нужно либо расширять смены, либо что-то сдвигать. Что именно сдвигается?

— Ничего не сдвигается. Вы получите дополнительные мощности.

— Откуда?

— Это моя забота.

Ступин покачал головой: мои слова его не убедили, скорее наоборот.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда пусть ваш инженер приедет и посмотрит на цех. Я не буду брать заказ, пока он не скажет мне, что это физически возможно.

Условие было разумным. Я позвонил Сапрыгину и поручил задачу ему.

Сапрыгин вернулся из Коврова через три дня. Я уже привык, что он всегда отчитывался на бумаге, но на этот раз он почему-то выбрал телефонный звонок.

— Михаил Сергеевич, — начал Сапрыгин, и по голосу я понял, что разговор будет неприятным. — Я был на «Точмаше».

— И?

— Завод хороший. Директор толковый. Оборудование там в основном шестидесятых годов, но обслуживается аккуратно. Есть два современных немецких станка с ЧПУ, оба рабочие.

— Звучит как хорошие новости!

— Это все хорошие новости, которые у меня есть. — Он сделал длинную паузу. — Михаил Сергеевич, вы сказали Ступину, что он получит дополнительные мощности.

— Да.

— Вы имели в виду оборудование или людей?

— Я имел в виду и то, и другое.

— А откуда у вас люди?

— Найдём.

— Где?

Разговор шёл куда-то не туда.

— Сергей Антонович, зачем вы забиваете себе этим голову? Я занимаюсь организационными вопросами, а ваша задача….

— Моя задача — построить рой, который будет работать, — перебил он. Спокойно, без повышения голоса, что было хуже, чем если бы он кричал. — А для этого мне нужно понимать, на что я могу рассчитывать. Вы обещаете Ступину дополнительные мощности, Громову — что займётесь КГБ, Чебрикову — что всё будет санкционировано Черненко. Я хочу знать: что из этого реально, а что — слова?

Он задал вопрос, на который не так-то легко было ответить.

— Всё реально, — сказал я.

— Тогда назовите мне конкретный источник людей для «Точмаша».

Конкретного источника у меня не было. Был план — перевести часть специалистов с двух других закрытых предприятий, но это требовало согласования с министерством, которого я ещё не провёл.

— Я решу этот вопрос к концу декабря, — сказал я.

— Это не ответ, — сказал Сапрыгин. — Это ещё одно обещание.

— Сергей Антонович, вы получите людей. Я вам обещаю.

— Даёте слово?

— Даю слово.

Повисла пауза в разговоре, которая показалась мне бесконечной.

— Хорошо, — сказал Сапрыгин. — Но я хочу, чтобы вы понимали: если к концу декабря людей не будет — я не смогу гарантировать сроки. И это будет уже не моя проблема, это будет ваша проблема.

Он повесил трубку.

***

Людей для «Точмаша» я нашёл — но получилось не так, как я обещал.

Было два пути решения проблемы. Первый путь — официальный: перевести специалистов с других предприятий через Министерство оборонной промышленности. Он занял бы полгода только на согласование приказов. Второй путь я нашёл через Рейко.

Она принесла мне список из пятнадцати фамилий специалистов по точной механике, разбросанных по разным предприятиям страны, все с одной общей чертой: каждый из них в последние два-три года написал жалобы или рапорты с просьбой о переводе на другое место работы. Кто-то по семейным обстоятельствам, кто-то из-за конфликта с руководством, кто-то просто потому, что хотел работать над чем-то более интересным.

— Откуда это? — спросил я.

— Кадровые архивы Министерства оборонной промышленности, — сказала она ровно. — Я попросила доступ к статистике текучести кадров по закрытым предприятиям. Мне его предоставили.

— Вы попросили доступ?

— Я сказала, что провожу анализ эффективности кадровой политики по поручению аппарата ЦК. Это правда — я действительно провожу такой анализ. Я много всего анализирую для нашего проекта.

Я ненадолго потерял дар речи. Эта японка… она что-то с чем-то!

— Хорошо, — сказал я. — Что вы предлагаете делать с этими людьми?

— Если им предложить перевод на новое место с повышением ставки на двадцать процентов и улучшением жилищных условий, — сказала Рейко, — вероятность согласия по каждому из них выше восьмидесяти процентов. Это грубые расчёты.

— Восемьдесят процентов из пятнадцати — это двенадцать человек.

— Для начала этого будет достаточно. Вы согласны?

Я взял список и бегло изучил фамилии. Кажется, с этим можно было работать.

— Рейко, — сказал я.

— Да?

— Хорошая работа. Спасибо.

Она не ответила. Просто кивнула и вышла, но мне показалось, что на губах её мелькнула лёгкая улыбка. Рейко всегда делала вид, что её не интересует похвала, но я уже понял, что это не так.

Я позвонил Сапрыгину в последний день ноября — на день раньше, чем обещал.

— Люди готовы, — сообщил я. — Тринадцать человек, переводы оформляются. Ещё двое в процессе.

— Откуда они? — спросил он.

— Добровольные переводы. Нашли инженеров, которые хотели сменить место работы.

— Вы дали им жильё?

— Разумеется. И жильё, и надбавку к зарплате.

— Хорошо, — сказал он. — Пришлите мне личные дела, пожалуйста. Я хочу ознакомиться.

— Пришлю.

Опять повисла пауза.

— Михаил Сергеевич, — сказал наконец Сапрыгин, и в его голосе звучало что-то, чего там раньше не было, — я должен вам кое-что сказать.

— Да?

— Я был неправ в том разговоре с вами. Когда требовал конкретики и говорил, что это ваша проблема. Мне… немного стыдно за тот разговор. Это было некорректно с моей стороны. Я знаю, как устроена эта система. И я понимаю, что вы делаете всё, что можете.

— Всё нормально, Сергей Антонович.

— Нет, — возразил он. — Не всё нормально. Мы с вами взвалили на себя очень сложную задачу, и я хочу, чтобы мы были друг с другом откровенными. Вот почему я говорю сейчас всё это, а не молчу. Я могу быть неудобным собеседником, я это понимаю, Михаил Сергеевич. Если вы хотите мне что-то важное сообщить, что меня напрямую касается — говорите прямо. Я предпочитаю знать.

Я подумал о том, как пообещал ему остановить проект по первому его требованию. О там, какое зыбкое это обещание.

— Спасибо вам за откровенность, — сказал я.

***

В декабре пришли первые настоящие неприятности.

Белов — офицер связи от КГБ — принёс мне докладную. Вежливую, аккуратно написанную, с правильными формулировками. Суть докладной сводилась к следующему: Чебриков хотел знать, кто такая Таканаси Рейко и на каком основании иностранный гражданин имеет доступ к материалам, связанным с закрытым оборонным проектом.

Это был ожидаемый вопрос. Я подготовил ответ заранее — Рейко официально числилась «консультантом по системному анализу при аппарате ЦК», что было правдой на достаточном уровне. Её допуск я оформил через канал, который формально находился под моей подписью, а не КГБ. Благодаря этому Чебриков мог задать вопрос, но не мог потребовать ответа напрямую.

Я написал ответ коротко, без лишних деталей, и передал его через Белова. Таканаси — эксперт, её участие санкционировано ЦК, вопросы по существу направлять мне лично.

Белов принял бумагу, кивнул и ушёл. Я смотрел ему в спину и думал о том, что это еще не конец. Чебриков так просто не успокоится.

Вечером того же дня позвонил Сапрыгин.

— У меня проблема с титаном, — сказал он без предисловий.

— Что случилось?

— Уральский завод не может выделить нужный объём. Точнее — директор сказал, что готов выделить, но только если ему перенесут срок сдачи по действующему авиационному заказу. Авиационный заказ — это Министерство авиационной промышленности. Они не согласятся на перенос без согласования с военно-промышленной комиссией.

— Я займусь комиссией.

— На это уйдёт ещё месяц минимум.

— Знаю.

— График сдвигается.

— На сколько?

— Если вопрос с титаном не решится до февраля, то задержка составит три месяца минимум. Возможно, больше.

Я помассировал пальцами виски, чувствуя, как накатывает головная боль.

— Сергей Антонович, — сказал я, — такая задержка недопустима.

— Я понимаю. Но начальственным указом вы задержку не устраните.

— Есть идеи, как решить проблему? Скажем, использовать вместо титана какой-то альтернативный материал?

— Это возможно, — согласился Сапрыгин. — Теоретически можно взять сталь. Но тогда вес конструкции вырастет на тридцать процентов, скоростные характеристики упадут, и нам придётся переделывать кинематическую схему. Это ещё полгода проектирования.

— Значит, нам нужен титан.

— Да.

— Понял вас. Я решу вопрос с комиссией. Пока будем двигаться по этому пути.

— Хорошо, — сказал Сапрыгин после недолгого молчания. — Михаил Сергеевич, можно вопрос?

— Да.

— Почему вам так важен этот срок? Если проект задержится на год, неужели это так критично? Для оборонного проекта.

Я немного подумал перед ответом:

— Это критично для меня.

— Но почему?

— Потому что в девяностом ситуация в стране будет другой. И не факт, что лучшей. Мы должны добить проект, пока есть время.

Кажется, мой аргумент поставил Сапрыгина в тупик.

— Вы думаете, что страна изменится настолько, что проект окажется под угрозой? — спросил он осторожно.

— Я думаю, что лучше не проверять.

Сапрыгин ничего не ответил на это. Просто пожелал «спокойной ночи» и повесил трубку.

Военно-промышленную комиссию я продавил за три недели — быстрее, чем рассчитывал, потому что нашёл правильного человека. Им оказался заместитель председателя комиссии по фамилии Волков. Ему было семьдесят лет, и его давно пора было отправить на пенсию, но он держался за должность с энергией, которой позавидовал бы тридцатилетний. С такими людьми нужно говорить на языке личной значимости: не просить, не требовать, а давать им роль в большом деле.

Я дал ему роль. Он подписал согласование, и в феврале титан пошёл в Ковров.

***

В конце февраля я сидел в кабинете поздно вечером и изучал список задач. Вычёркивал выполненное, добавлял новое.

Кадры для «Точмаша» — решено.

Согласование с комиссией — решено.

Финский канал для комплектующих — в процессе, этим занимался Громов.

Лазарев начал разработку интерпретационного слоя, запросил машинное время на двух БЭСМ-6. Я подписал разрешение.

На столе лежал свежий отчёт от Рейко — четыре страницы, густо исписанные мелким почерком. И это она наверняка еще вкратце изложила, без лишней воды!

Я взял его и начал читать. На третьей странице нашлось кое-что очень интересное — там был небольшой абзац в конце, под заголовком «Дополнительные наблюдения». Рейко писала: «Офицер Белов Д. В. в течение последних двух недель проявляет повышенный интерес к документообороту между НИИ-712 и ВНИИТ. Источник: косвенные данные. Рекомендую ограничить объём документов, передаваемых по стандартным каналам».

Я взял карандаш и написал на полях: «Принято». Потом добавил: «Хорошая работа». Подумал немного, зачеркнул «хорошая работа» — не потому что это было неправдой, а потому что записки не для похвалы. И написал вместо этого просто: «Жду следующего».

Последним ярким событием февраля был внезапный приезд Сапрыгина - он появился в приёмной рано утром, причём без вызова или предупреждения, что было на него непохоже. Секретарь позвонил мне, и я велел пропустить.

Сапрыгин буквально ворвался в кабинет. Видно было, насколько ему не терпится показать мне какие-то свои достижения.

— Вот, посмотрите, Михаил Сергеевич, — сказал он и раскрыл на столе большой лист ватмана.

Это был чертёж, вернее, эскиз, выполненный от руки, но с такой точностью, что сразу было видно: рисовал человек, который профессионально делал чертежи всю жизнь. Паукообразная конструкция, восемь конечностей, корпус в форме приплюснутого овала, вокруг детали, назначение которых было мне неизвестно.

— Это прототип второго поколения, — сказал Сапрыгин. — Я переработал кинематическую схему. Вот здесь — суставное сочленение нового типа, я придумал его две недели назад. Оно даёт значительный выигрыш в подвижности и снижает нагрузку на привод на двадцать процентов.

— Это хорошо?

— Это очень, очень хорошо, — сказал он. — Это означает, что мы можем уменьшить силовую установку и снизить требования к источнику питания. Что, в свою очередь, означает, что импортные компоненты, которые мы ждём из Финляндии, понадобятся в меньшем объёме.

— Насколько меньшем?

— На треть. Может быть, даже на сорок процентов!

Сапрыгин стоял по другую сторону стола — в помятом пиджаке, с дорожной сумкой у ног, — и смотрел на чертёж с самым искренним детским восторгом, который только может быть у взрослого человека.

— Сергей Антонович, это меняет график? — спросил я.

— Незначительно. Несколько недель в ту или другую сторону. Но важно другое, это делает боевые единицы лучше! Система станет надёжнее. Я надеюсь, у нас меньше времени уйдёт в дальнейшем на доработки и устранение дефектов.

Я кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Оформляйте в документацию.

Он начал сворачивать ватман. Потом остановился.

— Михаил Сергеевич, — сказал он, не глядя на меня, — я хочу вас спросить кое о чём.

— Конечно, спрашивайте.

— Вы когда-нибудь думаете о том, что будет, когда рой заработает? Не в смысле политических задач. В смысле — что будет с самой системой.

— Что вы имеете в виду?

Сапрыгин наконец поднял взгляд.

— В том смысле, что мы создаём нечто такое, чего раньше не существовало, — сказал он. — Распределённая система с управляющим слепком человеческого сознания. Мы не можем знать, как она будет себя вести на большом масштабе. И что произойдёт, когда единиц станет не восемнадцать, как на полигоне, а пятьсот. Или пять тысяч.

— Поэтому у вас есть право остановить проект, — сказал я.

— Да, — кивнул он. — Я помню. Вы ведь сами согласились на это условие.

— Так и есть.

Сапрыгин колебался еще пару секунд, потом кивнул и взял сумку.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я поеду обратно. У меня завтра встреча с Лазаревым по интерпретационному слою.

Он вышел, а я сидел и смотрел на закрытую дверь.

"Вы ведь сами согласились на это условие".

Я вернулся к рабочему списку. Там ещё оставалось много невычеркнутого.

Глава 3

Рано или поздно Громов должен был «заинтересоваться» Рейко, — я осознавал это и просто ждал, когда он поднимет вопрос. Он сделал это в середине марта на плановом совещании по логистике финского канала.

Совещание было рабочим — без протокола, просто четыре человека общались за столом, попивая чай из бумажных стаканов. Громов отчитывался по комплектующим: первая партия должна была прийти через Хельсинки в апреле, таможенное прикрытие уже было обеспечено, а документы — подготовлены. Я слушал и делал пометки, а Лазарев сидел рядом и, как обычно, щурил левый глаз — думал о чём-то своём.

Потом Громов закрыл папку и сказал:

— Михаил Сергеевич, хочу поднять один кадровый вопрос.

— Конечно. Слушаю.

— Таканаси. — Он произнёс эту фамилию аккуратно, без интонации. — Я понимаю, что её присутствие вами санкционировано и ничего не оспариваю. Но я хотел бы понять — в чём конкретно состоит её функция? Что именно она делает, чего не может сделать кто-то из наших специалистов?

Я отложил карандаш. Вот и показал коготки наш ГРУшник Громов.

— Она аналитик.

— Я понимаю. Но у нас же есть аналитики. — Громов говорил ровно, без нажима, самым «административным» тоном на свете. — У нас есть Лазарев, есть люди в НИИ-712, есть, в конце концов, аналитический отдел, которому я доверяю и который прошёл полный допуск. А ваша Таканаси — иностранный гражданин, это создаёт определённые риски. Чебриков не просто так о ней спрашивал. Я полагаю, он спросит ещё раз.

— Ничего страшного. Я отвечу Чебрикову, — отрезал я.

— Михаил Сергеевич, — сказал Громов, — я не сомневаюсь, что вы ответите. Я спрашиваю по существу: что есть такого в этой японке, что делает её незаменимой? Если у вас есть конкретный ответ — тогда я удовлетворён и этот вопрос закрыт. Но если ответа нет… я обязан зафиксировать вопрос как открытый.

Я скрипнул зубами. В очень вежливом тоне Громова было скрыто нечто такое, что очень мне не понравилось. Уж не намекал ли он, что я тайно состою с Рейко в отношениях? Если проводил проверку, то должен был выяснить, что это не так.

Лазарев кашлянул, желая вмешаться в разговор.

— Я могу ответить, — сказал он.

Громов повернулся к нему.

— Таканаси за последние два месяца нашла три системные ошибки в моей архитектуре интерпретационного слоя, — сказал Лазарев спокойно. — Причём ошибки существенные. Две из них я бы, возможно, обнаружил на стадии тестирования — это бы обернулось потерей примерно четырех месяцев времени. Третью, вероятно, не обнаружил бы вообще до момента запуска.

Громов кивнул.

— Это существенно, — признал он. — Но это работа технического эксперта. Такого эксперта можно найти среди наших специалистов.

— Правда? Можете попробовать найти, я бы с радостью взял его на проект. Без раздумий! — воскликнул Лазарев. — Но я такого специалиста не знаю. Эта Таканаси — настоящий бриллиант, просто гений… понятия не имею, как Михаил Сергеевич её нашёл.

— Я не утверждаю, что она бесполезна, — сказал Громов, возвращаясь ко мне. — Я утверждаю, что риски её присутствия следует взвесить против пользы. И что этот вопрос должен быть закрыт формально, а не просто отложен в долгий ящик.

Я задумался. Громов был прав в одном: в глазах Чебрикова Рейко действительно была в подвешенном состоянии, этаким «незакрытым вопросом», и чем дольше это продолжалось, тем больше возможностей у него появлялось, чтобы избавиться от неё. Мне нужен был не административный ответ, а демонстрация. Что-то очень конкретное, неоспоримый факт..

— Хорошо, — сказал я. — Дайте мне две недели.

В тот же вечер я вызвал Рейко и изложил ситуацию прямо: Громов ставит под сомнение её необходимость, председатель КГБ Чебриков давит, мне нужен аргумент, который нельзя оспорить.

Она внимательно выслушала, не перебивая, а когда я закончил, несколько секунд листала свой блокнот.

— Что считается нерешённым в проекте прямо сейчас? — спросила она.

— Не понял. Что вы имеете в виду, Рейко?

— Мне нужна задача, которую никто не может решить. Не организационная — техническая. Какая-то проблема, блокирующая проект прямо сейчас.

А она молодец. Быстро нашлась.

— Синхронизация, — сказал я. — Лазарев бьётся над ней уже третью неделю. При масштабировании роя выше определённого порога единицы начинают получать конфликтующие команды — это проблема задержки сигнала в распределённой сети. Он называет это «эффектом эха».

Рейко кивнула и записала что-то в блокнот, будто это я поручил ей самую простую рутинную задачу.

— Я посмотрю, — сказала она.

— Постой….

Я уже успел пожалеть, что упомянул синхронизацию. Это ведь не шуточное дело; Рейко могла увязнуть в этой проблеме на долгие месяцы, а тем временем Громов нашёл был способ выкинуть её из проекта.

— Возможно, я найду задачу попроще из текущих. — Я стал рыться в бумагах, но Рейко меня остановила.

— Не стоит. Раз вы в первую очередь вспомнили синхронизацию, Михаил Сергеевич, значит, и заняться ей нужно в первую очередь.Я посмотрю, что можно сделать.

Она встала и вышла. Я смотрел на закрытую дверь и думал, что сказал бы Громов, если бы видел этот разговор — тридцать секунд, никаких вопросов, просто «посмотрю».

Лазарев объяснил мне проблему на следующий день — по моей просьбе, потому что я хотел понимать, что именно Рейко берётся решить.

«Эффект эха» заключался в следующем. В распределённой сети каждая единица роя получала команды от управляющего центра и одновременно транслировала их соседним единицам — для надёжности, чтобы система не рассыпалась при потере сигнала. Это означало, что каждая команда проходила по сети многократно — прямо от центра и «отражённо» от соседей. При малом числе единиц задержки были незначительными. Но если поднять число боевых пауков хотя бы до десятков, отражённые команды начинали приходить с опозданием и конфликтовать с новыми прямыми командами.

Иными словами, боевая единица могла одновременно получить команду «движение вперёд» и эхо старой команды «стоп». Она не знала, что делать, и зависала.

Лазарев, у которого десятков боевых пауков под рукой еще не было, успел опробовать несколько решений на тестировочных системах. Он попытался фильтровать команды по временным меткам — это работало, но в рое появлялись слепые зоны. Попробовал настроить иерархическую ретрансляцию — в результате скорость реакции единиц снизилась до неприемлемой. Подавление эха на уровне приёмника работало на пятнадцати единицах, но разваливалось на сорока.

— Это классическая проблема распределённых систем, — сказал Лазарев. — Теоретически для неё не существует общего решения. Есть компромиссы, но не решение.

— Таканаси думает иначе, — возразил я. — Она взялась найти решение прямо сейчас.

Лазарев поднял бровь.

— Интересно, — сказал он без иронии. — Я буду рад, если она что-то найдёт. Честно.

У Рейко ушло на это восемь дней.

Когда она объявилась, я был не один — у меня сидел Белов с очередным настойчивым запросом от Чебрикова. Рейко остановилась в дверях, увидела Белова и вежливо поклонилась, давая понять, что подождет меня.

Я завершил разговор с Беловым быстрее, чем планировал, и позвал Рейко.

Она выложила на стол три листа ватмана, исписанных мелко-мелко, с несколькими схемами, нарисованными от руки. Рядом с каждой схемой тянулись длинные колонки цифр. Уголок одного из ватманов был залит кофе. Боюсь подумать, сколько кофе она выпила, пока сидела над этими схемами.

— Думаю, я нашла решение проблемы синхронизации, — сказала Рейко.

— Хорошо. Тогда садитесь и объясняйте.

Она не стала садиться. Вместо этого встала рядом со мной и указала на первую схему.

— Лазарев пытался решить проблему, подавляя эхо. Это неправильный подход к задаче, — сказала она. — Эхо нельзя подавить без потерь. Но можно изменить структуру команды так, чтобы боевая единица умела отличать прямой сигнал от отражённого без временных меток.

— Каким образом?

— Каждая команда должна содержать идентификатор источника.

— Я не понимаю, что это значит, — признался я.

— Идентификатор — это уникальное число или набор символов, — объяснила Рейко. — Вот и всё. Прямая команда, идущая от центра, будет содержать идентификатор центра. Отражённая команда от соседней единицы будет содержать идентификатор этой единицы. Если единица получает команду с чужим идентификатором, она не игнорирует её — она только понижает её приоритет.

Я снова изучил схему.

— Вообще звучит… несложно.

— Ничего сложного тут нет, — согласилась она. — Я придумала использовать идентификатор почти сразу, но долго возилась с другой проблемой. Интервал нужно калибровать под конкретную топологию сети. Для разного числа единиц и разного расстояния между ними интервал должен быть разным. Если интервал будет слишком коротким, то единица начнёт реагировать на эхо, а если слишком длинным, то мы потеряем скорость реакции.

— И как это решается?

Рейко указала на вторую схему.

— Интервал будет адаптивным. Каждая единица должна измерять задержку входящих сигналов в реальном времени и корректировать интервал автоматически. Вот формула. — Она положила палец на колонку цифр. — Я провела теоретическую симуляцию на двадцати, на двух сотнях и на пятиста боевых единицах. Работало во всех случаях. Теоретически формула должна работать на неограниченном числе единиц.

Я был под впечатлением.

— Вы уверены, Рейко? — спросил я.

— Абсолютно. Математических ошибок тут нет. Но нужно будет проверять на железе.

Я посмотрел на третий лист ватмана. Там никаких схем уже не было, только цифры — длинные колонки вычислений. Я не мог проверить их сам, но мог читать структуру. Судя по всему, Рейко опробовала свою формулу на множестве разных входных данных.

— Лазарев это видел?

— Нет. Я доделала и сразу побежала к вам.

Я протянул ей листы.

— В таком случае идите к Лазареву, — сказал я. — Прямо сейчас. Покажите ему. Он захочет это увидеть.

Она поклонилась, взялы листы и пошла к выходу. У двери обернулась:

— Михаил Сергеевич….

— Да, Рейко?

— Громов задал разумный вопрос, — сказала она ровным голосом. — Иностранный консультант на закрытом проекте — это действительно рискованная ситуация. Вы должны это учитывать, а он правильно сделал, что усомнился во мне.

Я улыбнулся ей.

— Я всё и всегда учитываю, — сказал я.

Рейко кивнула и вышла. В тот же вечер мне позвонил взволнованный Лазарев:

— Она права, — сказал он без предисловий, даже не поздоровавшись. — Таканаси. Я три часа проверял, математика полностью верная. Адаптивный интервал — какое элегантное решение! Стыдно, что сам до этого не додумался, а ведь столько ломал голову. Наверное, глаз замыливается, когда сидишь над проблемой слишком долго.

— Так проблема с синхронизацией полностью решена?

— На текущей конфигурации — да. При масштабировании на тысячи единиц могут возникнуть новые проблемы, но это уже будут другие задачи. С синхронизацией на сегодняшний день мы вопрос закрыли.

Я поблагодарил его и повесил трубку. Потом написал Громову короткую записку: «По вопросу Таканаси. Проблема синхронизации распределённой сети, над которой работал Лазарев три недели, решена ею за восемь дней. Лазарев подтверждает. Полагаю, вопрос закрыт. В. »

Поставив точку, я немного подумал. Добавил в конце: «Если у Чебрикова есть дополнительные вопросы, направляйте ко мне».

Громов ответил на следующий день. Он ограничился всего одной строчкой: «Принято. Вопрос закрыт».

Я убрал его записку в папку.

Глава 4

Испытательный полигон находился в степи, в семидесяти километрах от Актюбинска.

Официально он числился за министерством как «испытательный участок № 7 ГРАУ» и на открытых картах либо был обозначен как зона мелиоративных работ, либо не был обозначен никак. Чтобы добраться до него, нужно было сначала лететь самолётом до Актюбинска, потом пересесть на военный вертолёт, а потом ещё двадцать минут трястись на УАЗе на грунтовке, которую с натяжкой можно было назвать дорогой.

Я летел туда в апреле, когда степь ещё не успела пожелтеть и была неожиданно зелёной — плоской, бесконечной, с редкими кустами саксаула и горизонтом, который казался нарисованным.

Со мной летели Сапрыгин, Лазарев и двое технических специалистов из НИИ-712. Громов остался в Москве — он не любил выезды на местность и всегда находил для этого административное обоснование. Рейко я тоже не взял: её присутствие на закрытом полигоне создало бы лишний вопросы, которые мне сейчас были не нужны.

Сапрыгин всю дорогу молчал. Он смотрел в иллюминатор на степь и что-то время от времени записывал в блокнот — не технические заметки, а что-то другое. Может, личные мысли.

Нам показали тестовую роевую сеть из восемнадцати боевых единиц.

Это всё что смогли собрать к апрелю из того, что было в Коврове. Это была, разумеется, не финальная конфигурация сети (даже не близко!), а то, что Спрыгин назвал «доказательством принципа». Восемнадцати единиц было достаточно, чтобы проверить, работает ли кинематическая схема второго поколения, держит ли адаптивный алгоритм Рейко синхронизацию на реальном железе, и насколько вообще концепция жизнеспособна за пределами чертежей.

Боевые единицы стояли в ряд у дальней стены ангара. Я смотрел на них минуту, прежде чем сказать что-нибудь.

Одно дело когда видишь стального паука на чертеже, и совсем другое — когда он перед тобой.

Пауки были примерно метр в длину, полметра в ширину, низкие — сантиметров тридцать от земли в покое. Восемь конечностей, корпус из титанового сплава, матово-серый, без опознавательных знаков. Вместо глаз им установили камеры — по нескольку штук на каждой единице, спереди и сзади. В покое они были абсолютно неподвижны, но эта неподвижность казалось мне немного жутковатой, подозрительной — словно это не обесточенная машина передо мной, а животное, которое затаилось перед атакой.

— Красиво, — сказал я.

Сапрыгин пожал плечами.

— Это не то слово, которое я бы выбрал, — сказал он. — Но они впечатляют.

Первый день выделили на технические испытания.

Сапрыгин с ассистентами проверял каждую единицу по отдельности — кинематику, отклик сенсоров, питание. Лазарев сидел за терминалом в операторской будке и гонял тесты синхронизации. Я ходил между ними и слушал, что они говорили.

Кинематика работала великолепно. Новое суставное сочленение, которое Сапрыгин придумал зимой, делало движение единицы неожиданно плавным — они передвигались не как роботы, а почти как живые существа. Когда первая единица засеменила по полигону — быстро-быстро, чуть покачиваясь на неровностях грунта — один из молодых техников тихонько присвистнул.

Проблем с синхронизацией тоже не возникло. Лазарев запустил все восемнадцать единиц одновременно и дал команду движения по заданному маршруту. И они пошли — не в ряд, а роем, каждая по своей траектории, но в одном направлении, как стая птиц, которая движется единым облаком, не сталкиваясь. Алгоритм Рейко работал на реальном железе так же хорошо, как на бумаге.

К вечеру Лазарев был на седьмом небе от счастья, а Сапрыгин — нет.

— Что не так? — спросил я его, когда мы возвращались в жилой блок.

— Всё прошло идеально, — ответил он. — Именно это меня и беспокоит.

Я не стал уточнять, что он имеет в виду. У учёных свои причуды.

***

На второй день команда приступила к роевым тестам.

Лазарев развернул на терминале упрощённую версию интерпретационного слоя — не полную «Мнемозину» (это было бы преждевременно), а её фрагмент: несколько базовых поведенческих моделей, извлечённых из архива и формализованных. Этого было достаточно, чтобы рой не просто выполнял прямые команды, а реагировал на среду с какой-то степенью автономии. Процедура загрузки заняла четыре часа.

Внешне казалось, что ничего особенно не поменялось — операторы всё так же вводили данные, терминал мигал, единицы стояли в ангаре неподвижно. Потом Лазарев сказал «готово» и запустил тестовый сценарий: обнаружение препятствия и самостоятельный выбор маршрута обхода.

Боевые единицы пошли.

Разница была очень тонкая, но я её увидел. До загрузки пауки двигались правильно, точно и синхронно, но всё же как машины, а теперь в их движении появилось нечто новое. Трудно описать словами, не впадая в антропоморфизм, которого я старался избегать. Пауки стали реагировать на среду. Одна единица наткнулась на камень, остановилась на долю секунды — и обошла его не по запрограммированной траектории, а по своей собственной, короткой и эффективной. Другие (за ней) тут же изменили маршрут, подстраиваясь, словно у них был один мозг на всех и они все теперь знали об этом камне.

— Поразительно! Уму непостижимо, — сказал Лазарев негромко.

Сапрыгин стоял рядом и смотрел. Я наблюдал за ним боковым зрением. Его лицо было сосредоточенным. И недовольным. Сапрыгину опять что-то не нравилось.

Инцидент случился на третий день, во второй половине дня.

Лазарев запустил расширенный тестовый сценарий: теперь рой должен был обнаружить условную цель (деревянный щит на дальнем конце полигона) и окружить её. Стандартное тактическое упражнение, которое было заложено ещё зимой.

Первые десять минут испытание шло в штатном режиме. Рой развернулся в поисковый порядок, единицы распределились по секторам, методично сужая область. Лазарев следил за экраном, делая пометки, а я стоял у окна операторской и смотрел на полигон.

Потом рой нашёл цель. Шестнадцать единиц начали смыкать ряды вокруг щита, но две единицы — третья и одиннадцатая по нумерации — не пошли к цели. Они остановились метрах в сорока от неё и стояли неподвижно.

— Лазарев, — сказал я. — Что происходит?

— Вижу, — откликнулся он. Его голос был ровным, но пальцы так и летали над клавиатурой. — Возможно, с сигналом проблемы. Повторяю команду смыкания.

Шестнадцать единиц продолжали смыкаться. Третья и одиннадцатая стояли.

— Сигнал доходит? — спросил я.

— Доходит. Подтверждение получено. Они слышат команду.

— И не выполняют?

— Нет. Они её игнорируют.

Я смотрел на них через стекло. Две неподвижные серые фигуры в сорока метрах от цели. Камеры пауков были направлены не на щит. Они смотрели — я не сразу это понял — в сторону операторской будки. В нашу сторону.

Сапрыгин вошёл в операторскую именно в этот момент. Он был снаружи, проверял передатчики после утренней нагрузки. Скинув пальто, Сапрыгин бросил взгляд на экран. Потом развернулся и посмотрел в окно на полигон.

— Третья и одиннадцатая сбоят? — спросил он.

— Да.

— Давно?

— Минуты три.

Он взял стул, сел перед терминалом рядом с Лазаревым, попросил жестом подвинуться и начал изучать данные. Он читал их очень долго, Лазарев не мешал.

— Вот, — сказал Сапрыгин наконец и указал на строчку в потоке данных.

Лазарев прочитал строчку, но почему-то ничего не сказал. Я ждал, когда же, наконец, они объяснят мне, что происходит, но оба молчали.

— Что это? — спросил я.

— Они переписываются, — ответил Лазарев.

Я решил, что ослышался.

— В каком смысле «переписываются»?

— В прямом. — Лазарев указал на экран. — Вот команда смыкания от нас — она пришла обеим. Вот подтверждение приёма от обеих. А вот это, — он провёл пальцем по строчке символов, — это обмен между третьей и одиннадцатой. Напрямую, не через руководящий центр. Это предусмотрено алгоритмом — единицы могут обмениваться данными между собой для координации. Но обычно этот обмен занимает доли секунды. Здесь он идёт уже три минуты.

— О чём они переписываются?

— Не знаю, — сказал Лазарев. — Это не стандартный протокол координации. Наша система не может расшифровать.

Я смотрел на строчку символов. Она выглядела как шум — случайный набор знаков без видимой структуры.

— Распечатайте, — потребовал я.

Лазарев распечатал данные. Я взял лист, сам не зная, зачем он мне. На бумаге символы выглядели так же бессмысленно, как и на экране.

— Это случалось раньше?

— Нет, — сказал Сапрыгин. — Первый раз такое.

— Но почему именно сейчас?

— Потому что загружен интерпретационный слой, — сказал он ровным голосом. — Прежде это были просто машины. Сейчас это рой. Некоторые решения они принимают самостоятельно.

Через пять минут третья и одиннадцатая единицы пошли к цели, как им и было приказано. Они сомкнули круг. На экране терминала переписка между ними прекратилась — одновременно с тем, как они двинулись. Как будто пауки о чём-то договорились между собой. Пусть и с опозданием в восемь минут, но сценарий был выполнен.

Засбоивших пауков передали инженерам.

***

Тем же вечером Сапрыгин постучал в дверь моей комнаты в жилом блоке. Я не спал — лежал на койке и смотрел в потолок, думая о том, что сегодня случилось.

— Войдите, — сказал я.

Он вошёл, сел на единственный стул, не снимая пальто. Он опять принёс свой дурацкий блокнот, словно даже на минуту не мог с ним расстаться, но открывать не стал — положил на колени.

— Хочу поговорить, — сказал Сапрыгин.

— Я догадался. Ну, давайте, выкладывайте, что у вас на уме.

— То, что мы видели сегодня… — начал он неуверенно. — Я инженер, Михаил Сергеевич, я не склонен к мистике. Любые явления я всегда объяснял через механику и математику. Но сейчас у меня нет объяснения тому, что произошло с третьей и одиннадцатой единицами.

— Лазарев говорит, что это побочный эффект алгоритма координации.

— Лазарев так говорит, потому что ему нужно какое-то объяснение. — Сапрыгин пожал плечами. — Алгоритм координации не предполагает трёхминутного обмена данными вместо выполнения команды. Это не баг. Это… — он снова остановился, как будто подбирал слово и не находил подходящего, — нечто, для чего у меня пока нет термина.

— Они же выполнили команду в итоге, — заметил я.

— Да. После того, как договорились.

Слово «договорились» он произнёс без интонации, как технический термин.

— Сергей Антонович, — сказал я, — у нас восемнадцать боевых единиц и неполный интерпретационный слой. Проект пока на самой ранней стадии. Аномалии ожидаемы.

— Аномалии — да, — согласился он. — Но конкретно вот эта аномалия меня беспокоит не как техническая проблема. Она меня беспокоит как принципиальный вопрос. Мы загрузили в сеть поведенческую модель человека с определенными свойствами мышления. Одним из паттернов этого человека была привычка не выполнять команды буквально, а интерпретировать их в свете собственных целей. Откладывать выполнение до тех пор, пока не будет ясно, выгодно ли оно.

Мои брови сами собой полезли вверх.

— Вы думаете, что рой унаследовал это? — воскликнул я.

— Я думаю, что это возможно, — сказал Сапрыгин. — И если это так — это меняет всё. Не потому что рой опасен прямо сейчас. Восемнадцать единиц с неполным слоем — это не опасно. Но если мы масштабируем проект до пятисот, пяти тысяч, пяти миллионов, и в эту систему будет встроена логика «оцени сначала, выполни потом»….

— Я не понимаю, с чего вы вообще взяли, что они что-то оценивали. Они же выполнили команду!

Сапрыгин явно колебался, стоит ли выкладывать все мысли начистоту.

— Это так…

— И из всех машин сбой был только у двух, — заметил я. — Остальные работали исправно. Вы же не будете это оспаривать? Если бы интерпретационный слой предполагал возможность неподчинения, то тогда весь рой вышел бы из-под контроля, разве нет?

— Мне показалось, — сказал Сапрыгин очень тихо, — что в то же самое время, когда мы тестировали роевое поведение, этот самый рой тестировал нас. Проверял, насколько велики его возможности к неподчинению….

Я смотрел в потолок.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю остановиться, — сказал он. — Не навсегда. На несколько недель. Дать Лазареву время разобраться, что именно произошло сегодня. Прежде чем мы продолжим загрузку.

— Это сдвинет график проекта.

— Разумеется.

— На сколько?

— Месяц. Может быть, полтора.

Я молчал, он тоже умолк. За окном жилого блока была степь — тёмная, абсолютно плоская, без единого огня до самого горизонта. Где-то вдалеке шумел ветер.

— Хорошо, — сказал я. — Даю вам две недели. Лазарев поработает над расшифровкой этого странного обмена данными между пауками, а потом мы изучим результат и примем решение.

Сапрыгин покачал головой:

— Две недели — это мало. Дайте хотя бы четыре.

— Две недели — это всё, что я могу выделить. Вы же инженер, вы придумали боевую машину! Если вам кажется, что вы не полностью её контролируете, так придумайте, как увеличить контроль. Вот и всё.

— Боюсь, всё не так просто. Сам принцип роя предполагает значительный уровень автономии….

— Это отговорки, а мне нужно решение.

Сапрыгин, наконец, понял, что спорить бессмысленно.

— Понял вас, — сказал он и встал, чтобы уйти. У двери остановился. — Михаил Сергеевич….

— Да?

— Вы помните, как они словно бы смотрели в нашу сторону? Третья и одиннадцатая.

— Конечно, помню.

— Камеры у них — кругового обзора. Они всегда смотрят во все стороны одновременно. Это штатно, — объяснил он. — Пауки не могут смотреть только в одну сторону.

Он вышел. А я лежал в темноте и думал о строчках символов на распечатке. Она лежала у меня в кармане рубашки — я забрал её с собой, не объясняя зачем.

***

Лазарев работал над расшифровкой одиннадцать дней.

На двенадцатый он прислал мне записку — не полный доклад, а именно короткую записку, несколько строк от руки. Я получил её уже в Москве:

«М. С. Обмен между единицами 3 и 11 расшифрован частично. Структура не соответствует ни одному из заложенных протоколов. Наиболее точное описание: единицы выработали собственный способ передачи информации на основе имеющейся базы. Аналогия из лингвистики — пиджин. Содержание обмена не поддаётся однозначной интерпретации. Могу сказать только одно: повторяющийся фрагмент встречается семнадцать раз. Прикладываю. М. Л.»

Я развернул вложенный лист. Повторяющийся фрагмент был коротким — всего двадцать три символа. Я не знал, что мне с ним делать, и позвонил Лазареву.

— Что это значит? — спросил я.

— Я не знаю, — сказал Лазарев. Впервые за всё время работы он звучал не уверенно, а растерянно. — Возможно, ничего, просто информационный мусор. Или технический артефакт, повторение служебного заголовка. Но если это содержательный фрагмент — я не могу его интерпретировать без дополнительного контекста.

— Но у вас есть гипотезы, что это за хрень?

Лазарев замялся.

— Одна, — сказал Лазарев. — Есть одна теория. Если рой начал вырабатывать внутренний язык на основе слепка — тогда этот фрагмент может быть чем-то вроде имени. Или обозначением концепции. Возможно, единицы используют его для ссылки на один и тот же объект.

— На какой объект?

— Понятия не имею.

Я посмотрел на двадцать три символа ещё раз.

— Хорошо, — сказал я. — Продолжайте работу. Эти символы пока никому не показывайте.

— А Сапрыгину?

Я подумал несколько секунд.

— Сапрыгину покажите, — сказал я. — Остальным — не нужно.

Я повесил трубку. Сложил записку и лист с символами вдвое и убрал в сейф — туда же, где лежала распечатка с полигона.

Открытых вопросов у меня в жизни всегда хватало. Иногда нужно убрать дело в долгий ящик, чтобы заняться им чуть позднее — если не хочешь, чтобы голова лопнула от напряжения здесь и сейчас.

Глава 5

Когда затеваешь нечто масштабное, будучи внутри осиного гнезда, рано или поздно найдётся желающий под тебя копнуть. Проект «Стальной рой» был слишком уж амбициозен и слишком опасен, чтобы такой желающий не нашёлся в скором времени.

Варукина я знал по виду — по партийным совещаниям, по коридорам ЦК, по тому особому способу занимать пространство, который бывает у людей, давно привыкших, что пространство им уступают. Именно он вскоре после знакомства стал главным моим недоброжелателем.

Я знал, что зовут его Владимир Сергеевич, ему шестьдесят четыре года, он секретарь ЦК по идеологии и член Политбюро с семьдесят восьмого. Крупный, тяжёлый мужик, с лицом, которое в молодости, наверное, было симпатичным, а теперь стало просто значительным. Говорил он медленно, весомо, с привычкой делать паузы там, где пауза давала словам дополнительный вес. Умел молчать так, чтобы молчание читалось как неодобрение.

Ко мне он относился с той особой прохладой, которая бывает у людей одного уровня, когда один из них считает другого выскочкой. Горбачёв был моложе, активнее, пользовался симпатией людей, которых Варукин считал «своими». Такое не прощалось. Я с первых недель знал, что Варукин меня недолюбливает и был готов столкнуться с ним рано или поздно. Но я не думал, что он начнёт действовать так быстро.

В конце апреля Громов позвонил мне с утра пораньше.

— Михаил Сергеевич, — сказал он своим обычным бухгалтерским голосом, без интонаций, — у меня есть информация, которую я обязан вам передать лично.

— Вот как? Ну что же, приезжайте.

Он приехал через час, взволнованный и недовольный. От чая отказался, от стула тоже.

— Варукин наводил справки о НИИ-712, — сообщил он. — Источник надёжный. Пока это на уровне неформальных запросов — он не обращался официально ни в одну инстанцию. Но он разговаривал с двумя людьми из военно-промышленной комиссии и с одним человеком из аппарата КГБ, которого я знаю как его давнего информатора.

— Что именно он спрашивал?

— Общие вопросы. Какие проекты идут через НИИ-712 в последнее время, какое финансирование, кто курирует. Ничего конкретного — он ещё не знает, что именно ищет. Но он целенаправленно что-то ищет против вас. Тут сомнений быть не может.

Я быстро обдумал его слова.

— Почему сейчас?

— Точно не знаю, — сказал Громов. — Моя оценка такова: кто-то из военно-промышленной комиссии, когда мы согласовывали титан, обмолвился лишнего. Варукин услышал, что Горбачёв лично ведёт какой-то закрытый оборонный проект в обход стандартных каналов. Этого достаточно, чтобы начать интересоваться.

— Он может выйти на что-то существенное?

Громов помолчал — это была профессиональная пауза человека, который взвешивает ответ.

— Если он получит доступ к реестру закрытых предприятий и сопоставит загрузку «Точмаша» с финским каналом — тогда может, — сказал он. — Не быстро. Но может. Вообще весь проект может вскрыться, и на текущем этапе это может быть… крайне нежелательно, я бы сказал.

— Сколько времени у нас?

— Месяц. Может быть, меньше.

— Хорошо, — сказал я. — Будете отчитываться мне каждую неделю. Следите за ситуацией.

Громов кивнул, закрыл папку и ушёл.

Я сидел за столом и думал о Варукине. Не о том, как его остановить — это был следующий вопрос. Сначала нужно было придумать, чем бы таким его занять, чтобы у него стало меньше времени совать нос в чужие дела. Я написал имя на листе и пока отложил.

Через две недели мне самому стало не до того — по причинам, которых я не предвидел.

***

В пятницу поздним вечером, когда я уже готовился ко сну, вдруг позвонили из Актюбинска. Звонил комендант полигона, майор Светлов — человек немногословный, из тех, кто докладывает факты без интерпретаций.

— Михаил Сергеевич, — сказал он, — у нас чрезвычайное происшествие на объекте. Прошу приехать лично или прислать уполномоченного.

— Что стряслось?

Светлов был суровый мужик, и всё равно замялся, прежде чем ответить:

— Одна из машин вышла из штатного режима во время технического обслуживания. Пострадали рабочие.

— Сколько?

— Погибших четверо. Еще двое в тяжёлом состоянии, трое с легкими ранениями.

Я держал трубку и тупо смотрел на стену перед собой. На несколько секунд я словно онемел.

— Михаил Сергеевич?..

— Когда это произошло?

— В восемнадцать сорок по местному времени. Три часа назад.

— Посторонние знают?

Он снова выдержал паузу — чуть более длинную, чем требовалось для ответа на простой вопрос.

— Двое рабочих из бригады технического обслуживания ушли с объекта до введения режима закрытия периметра. Их местонахождение устанавливается.

Положив трубку, я громко выматерился. С трудом справился с импульсом расколошматить эту трубку о телефонный аппарат. Она требовалась прямо сейчас, чтобы набрать Сапрыгина.

На следующее утро я прилетел на полигон.

Сапрыгин был уже там — он выехал ночью, сразу после моего звонка, и встретил меня у вертолётной площадки. Лицо у него было серое, помятое, и при этом не расстроенное, а какое-то закрытое что ли. Словно он напряженно думал о чём-то всю ночь и так и не принял решение.

— Покажите мне, — сказал я.

Он показал.

Ангар был оцеплен. Внутри усердно работала уборочная бригада — молча, быстро, без лишних взглядов и вопросов. На бетонном полу ещё оставались грязно-багровые следы, которые не успели убрать. Я быстро осмотрел их и отвернулся.

Вот что мне рассказал Сапрыгин.

Вчера проводилось плановое техническое обслуживание стальных пауков, в бригаде было восемь человек. Единица номер семь находилась в режиме диагностики — в этом режиме питание подключено, а моторика отключена. Это стандартная процедура, которая проводилась уже много раз. На двенадцатой минуте — по какой-то причине, которую пока не установили, — седьмая боевая единица вышла из режима диагностики самостоятельно.

— Как это возможно? — спросил я.

— В теории — никак, — сказал Сапрыгин. — Режим диагностики блокирует моторные цепи аппаратно. Не программно — аппаратно. Чтобы выйти из него, нужно физически снять блокировку. Никто её не снимал.

— Значит, блокировка сработала нештатно.

— Это единственное техническое объяснение, — сказал он ровным, но каким-то чужим голосом. — Однако я никак не могу его принять, потому что эту блокировку я проектировал лично и я знаю, что она не может сработать нештатно.

Я не стал спорить, сейчас было не до того.

— Что именно произошло потом? — спросил я.

— Она стояла вон там. — Сапрыгин показал на дальнюю стену ангара. — Встала на ноги, оглядела ангар. Это заняло четыре-пять секунд, по показаниям выживших. Потом — атаковала ремонтную бригаду. Очень быстро. Мы проектировали её для скоростных атак, и проворства у неё хоть отбавляй. Они даже не успели понять, что происходит….

Он замолчал, а я сидел и ждал, когда же он продолжит.

— Сергей Антонович, что дальше-то что?

— Трое погибли на месте, — сказал он. — Остальные попытались бежать, но разве от такой штуковины убежишь? Один получил сильные ранения и погиб от потери крови, двое лишились нижних конечностей, но пока что живы, в тяжёлом состоянии. Двое не пострадали физически, успели забежать на склад и запереть дверь.

— Что остановило машину?

— Она остановилась сама. — ответил Сапрыгин. — Через пятьдесят шесть секунд после выхода из режима диагностики — просто остановилась и всё. Встала посреди ангара и больше не двигалась. Когда операторы вошли через двадцать минут — она стояла в штатном режиме ожидания. Как будто ничего не случилось!

Вот это номер.

— Камеры пишут?

— Пишут. Я видел запись.

— И? Ваше мнение об увиденном?

Сапрыгину явно не хотелось отвечать на этот вопрос, но он ответил:

— Она не вела себя как машина с неисправностью. Машина с неисправностью двигается хаотично. Эта двигалась очень даже целенаправленно. Будто добилась того, чего хотела, и остановилась.

Двое рабочих, которые ушли с полигона, нашлись к полудню. Один был в Актюбинске, в больнице — у него была сломана рука, и он добрался туда сам. Второй оказался в посёлке в двадцати километрах от Актюбинска — добрался до знакомых.

К тому моменту, когда их нашли, первый успел поговорить с врачом в приёмном покое и рассказать об увиденном. Второй поделился с хозяином дома, где ночевал.

Это была очень плохая новость. Светлов за последнее время стал привыкать к роли гонца, принесшего дурные вести, однако некоторые новости лучше принести самому, чем позволить им прийти другим путём.

— Что именно они рассказали? Конкретные детали известны? — расспрашивал я Светлова.

— Первый проговорился, что на объекте был несчастный случай, погибли люди, а его ранило. Больше ничего, он был в шоке.

— Хорошо. А второй?

Светлов покачал головой.

— Со вторым посложнее ситуация. Он рассказал, что на объекте машина убила людей. Конкретно упомянул, что это была военная машина, и что она намеренно бегала и атаковала людей. Он сам с пауками не контактировал — пересказал то, что услышал от других.

В комнате воцарилось молчание.

— Хозяин дома — кто он?

— Местный. Пенсионер. Женатый, двое взрослых детей живут в городе.

— С кем он мог поговорить?

— Неизвестно. С момента, когда он встретил нашего беглого рабочего до момента, когда мы им занялись, прошло часов восемь.

Восемь часов — это много. За восемь часов пенсионер в казахской степи мог поговорить с соседями, с детьми по телефону, с кем угодно.

Я встал и прошёлся по комнате, голова так и кипела.

— Обоих рабочих арестовать. Сообщите этим подлецам, что придётся нести ответственность за разглашение государственной тайны. Врача в Актюбинске — под подписку о неразглашении. И поработайте с хозяином дома и его ближайшим окружением. Установите всех, с кем он мог контактировать, и каждого человека точечно обработайте. Без грубости, но будьте настойчивы, чтобы они осознали — болтать не следует.

Светлов кивнул.

— Официальная версия будет звучать так, — продолжал я. — Произошел несчастный случай при испытании промышленного оборудования. Из-за нарушения техники безопасности. Семьям всех погибших немедленно оформите выплаты — максимальные, и чтобы без задержек.

— Понял вас.

— И ещё одно. Двое рабочих, которые вышли с полигона до введения режима — почему это стало возможным?

— Недосмотр дежурного офицера. Я уже разобрался.

— Хорошо. Но разберитесь до конца, — сказал я. — Нельзя, чтобы этот бардак с утечкой информации повторился.

Через час я связался с Москвой и попросил Рейко приехать на полигон следующим рейсом. Если чей мозг и мог найти решение этой проблемы, то это был её мозг.

Она прилетела в воскресенье вечером, в собственный выходной. Я изложил ситуацию как есть — ничего не смягчая и не умалчивая. Рейко слушала, не перебивая, глядя вниз на свои лакированные туфли. Когда я закончил, она несколько секунд молчала.

— Вы уже приняли решение замалчивать случившееся, правильно? — сказала она.

— Да.

— Хотите моё мнение об этом решении?

— Я хочу услышать ваш план, — сказал я. — Мнение можете оставить при себе.

На лице Рейко, как обычно, не было ни единой эмоции.

— Ваш подход не сработает, — сказала она ровным голосом. — Не потому что неправильный по существу — по существу он логичен. Но вы пытаетесь закрыть ящик Пондоры. Врач в Актюбинске уже слышал о страшных боевых машинах, хозяин дома в посёлке тоже слышал. Дети хозяина в городе, возможно, уже в курсе. Это новость такого рода, что люди захотят сразу поделиться с окружающими. Подписки о неразглашении и предупреждения не остановят разговоры, которые уже сейчас идут на кухнях. Слухи распространяются. Через месяц они могут дойти до человека, который сумеет ими воспользоваться.

— Вы имеете в виду Варукина? — спросил я.

— Варукин или кто-то другой. Думаете, у вас мало врагов? Слух под заголовком «секретная военная машина вышла из-под контроля и убила людей» — это именно то, что нужно вашим противникам, чтобы закрыть проект. А попытки скрыть информацию в этом случае будут работать против вас.

— А вы что предлагаете делать?

Рейко ударила по столу костяшками пальцев.

— Опередить слух, — сказала она. — Но не через официальное опровержение — это только подпитает сплетни. Нужна скормить людям другую историю, которая займет место этой.

— Какую другую историю?

— Произошел несчастный случай при испытании промышленного манипулятора нового поколения для горнодобывающей промышленности, — сказала Рейко. — Не военного манипулятора! Гражданского. Казахстан — горнодобывающий регион, поэтому история будет звучать органично. Предприятие нужно выбрать реальное, с документами. Несчастный случай тоже подадим как реальный — по его итогам будет проведено расследование, сделаны выводы, а виновные будут наказаны. Семьи погибших получат компенсации официально, с публичным признанием вины предприятия. Но расследование должно быть проведено очень быстро, а его результаты должны быть освещены.

Я безмолвно смотрел на Рейко.

— Вы предлагаете создать параллельную реальность?

— Я предлагаю создать историю, которая объяснит всё, что люди уже знают, — сказала она. — Врач видел раненого человека с переломом. Хозяин дома слышал про машину, которая убила людей. Люди, до которых дойдут слухи, получают объяснение, которое совпадает с тем, что они уже знают. Они не увидят противоречия, только логичное объяснение. А также узнают, что виновные наказаны.

— А как же военная составляющая? Слухи были про боевую машину, не забывайте.

— Военная составляющая исчезнет. Не потому что её отрицают, просто её не будет в нашей истории. Если человек услышал про «военную машину» — значит, он плохо слушал, либо рассказчик был в шоке. Это объяснимо.

Я быстро обдумал ее предложение.

— Для всего этого потребуется предприятие с реальными документами, — заметил я.

— Да. На это уйдёт несколько дней. Я примерно представляю себе, через какие структуры можно это оформить.

— Расследование должно быть убедительным.

— Оно будет убедительным, потому что произойдёт на самом деле — с реальными следователями, которые получат дело. Они проведут расследование правильным образом.

Мне нечего было возразить.

— Хорошо, Рейко. Возьмите это дело на себя, — сказал я.

Она кивнула и начала быстро что-то строчить в своем блокноте. Я встал и подошёл к окну. За окном была всё та же плоская, бесконечная, печальная степь.

— Рейко, — сказал я, не оборачиваясь.

— Да, Михаил Сергеевич?

— Вы говорили, что у вас есть мнение об этой ситуации.

— Да.

— Можете его высказать.

Рейко перестала писать. Когда я обернулся, она нервно теребила рукав своей кофты, уставившись в пол.

— Четверо погибших — это не издержки производства, Михаил Сергеевич, — пролепетала она. — Это люди. Иногда мне кажется, что вы забываете об этом, а забывать не следует… В конце концов, государство ведь существует для людей. Только не думайте, что я вас осуждаю! — оборвала она сама себя.

Как все японцы, она с трудом выговаривала букву «л», на автомате подставляя вместо неё «р». Поэтому у неё получилось: «государство существует для рюдей».

— Вы просили моё мнение, — добавила она. — Это моё мнение.

— Я услышал, — сказал я.

Она снова начала что-то строчить в блокноте. А я подумал о том, что даже если Рейко была права, это ничего не меняло.

***

Сапрыгин узнал о плане от меня — я решил сообщить ему лично. Он выслушал с мрачным выражением лица.

— Значит, мы продолжаем проект? — резюмировал он.

— Да.

— После того, что произошло.

— Верно.

Он развел руками.

— Михаил Сергеевич, я хочу понять одну вещь. Седьмая единица вышла из аппаратной блокировки — этого не должно было случиться. Она атаковала людей целенаправленно — этого тоже не должно было случиться. Затем она остановилась сама — и это тоже необъяснимо. Мы не знаем, почему это произошло и может ли это повториться. А вы хотите продолжать как ни в чём не бывало.

— Нет, я хочу сперва разобраться в причинах, а затем продолжать, — поправил я. — Не путайте, Сапрыгин. Мы с вами глупостей делать не будем.

— А если выяснится, что причины слишком серьёзны? Если выяснится, что продолжать проект нельзя?

— Разумеется, тогда мы остановимся. Но мы ведь имеем дело с машиной! Если в машине обнаружилась неисправность, нужно просто устранить эту неисправность и двигаться дальше.

Сапрыгин хмыкнул:

— Ловлю вас на слове.

— Разумеется.

***

Исполнение плана Рейко заняло восемь дней.

В местной актюбинской газете появилась заметка о несчастном случае на испытательном стенде треста «Казмашпром» — вышел из строя промышленный манипулятор новой конструкции, проходивший испытания на закрытом объекте. Четверо человек погибли, еще несколько получили ранения. Однако виновные были установлены, и к ним были приняты меры. Семьи пострадавших получили компенсации.

Заметка была короткой, сухой и скучной — именно такой, чтобы её прочитали и забыли. Слухи в Актюбинске постепенно затихали.

На девятый день Рейко прислала мне телеграмму: «Ситуация с полигоном нормализовалась. Буду отслеживать две недели».

Варукин, по данным Громова, о произошедшем пока не знал. Но он всё ещё копал под НИИ-712, и это не сулило ничего хорошего.

Глава 6

Черненко умер десятого марта, в половине девятого вечера.

Я узнал об этом раньше остальных — мне позвонили из кремлёвской больницы напрямую, как члену Политбюро, курирующему, среди прочего, вопросы здравоохранения партийного руководства. Голос в трубке был профессионально нейтральным: «Константин Устинович скончался. Прошу прибыть для оформления необходимых документов». Я положил трубку и сидел несколько секунд неподвижно.

Это был момент, которого я ждал — не злорадно, не торжествуя, но зная, что это очень скоро произойдёт. Сроки тоже были мне известны, И всё равно, когда это случилось, что-то внутри меня — что-то от Вершинина, который двадцать лет провёл, расследуя смерти, — содрогнулось. Жернова истории провернулись еще раз.

Я побрился, надел пиджак и поехал в Кремль. Пришло время забрать власть в свои руки.

Заседание Политбюро по вопросу о преемнике прошло на удивление быстро. Я готовился к этому заседанию дольше, чем к любому совещанию по «Стальному рою». Месяцами выстраивал отношения с правильными людьми, демонстрировал нужную меру реформаторской энергии и нужную меру партийной лояльности, наводил мосты с теми, чьи голоса будут самыми звучными.

Громыко выступил первым — он, как старший по возрасту и всеми уважаемый, традиционно открывал такие обсуждения. Сказал то, что я и рассчитывал услышать: что стране нужен энергичный руководитель, способный вести дела на современном уровне. Не назвал имени прямо — это было не нужно, все и так понимали, о ком речь.

Тихонов помолчал, потом кивнул. Соломенцев высказался осторожно, но в целом поддержал идею, что стране нужен руководитель-реформатор.

Варукин молчал дольше остальных. Когда он наконец заговорил, в его голосе была та особая взвешенность, с которой говорят люди, не готовые открыто возражать, но желающие, чтобы их сдержанность была замечена.

— Возможная кандидатура — Михаил Сергеевич. Человек он хороший, способный, — сказал Варукин. — Но молодой. Возможно, товарищи, нам стоит рассмотреть кандидатуру с большим опытом руководства на высшем уровне.

Это был камень в мой огород, но брошенный аккуратно, без риска для бросавшего. Я и бровью не повёл. Громыко ответил за меня безапелляционным тоном:

— Опыт — дело наживное, Владимир Сергеевич. Энергия — нет!

После такого голосование было формальностью. Меня единогласно выбрали все, с одной воздержавшейся рукой — рукой Варукина, который, видимо, решил зафиксировать свою позицию для учебников истории.

Одиннадцатого марта тысяча девятьсот восемьдесят пятого года я стал Генеральным секретарём ЦК КПСС.

***

Первые дни прошли в протокольной суете — их пришлось потратить на траурные мероприятия, принятие соболезнований от иностранных лидеров, на организацию похорон и формирование комиссии. Я проходил через всё это методично, потому что нужно было сделать всё правильно. В конце концов, я был Михаилом Горбачевым, но одновременно не являлся им, и очень не хотелось, чтобы меня поймали на какой-нибудь глупой формальности.

Варукин на похоронах стоял в первом ряду, рядом со мной. Лицо у него было скорбным и сдержанным — образцово-показательным. Когда церемония закончилась, он подошёл ко мне, пожал руку и сказал несколько правильных слов о преемственности и стабильности.

— Михаил Сергеевич, поздравляю с назначением, — заявил он. — Надеюсь, вы найдёте время для всех направлений работы. Включая те, что требуют особого внимания партии.

Тон у него был вежливый, чуть ли не ласковый. Но я услышал в этом тоне другое: я знаю, что вы что-то важное скрываете, и я буду искать.

— Разумеется, Владимир Сергеевич, — сказал я с широкой улыбкой. — Партийный контроль — основа всего.

Он кивнул, улыбаясь, и отошёл.

В тот же вечер Громов прислал мне короткую записку: «В. С. усилил активность. Запросил у двух членов комиссии партийного контроля сведения о финансировании закрытых научных программ за последние два года. Формального обоснования запроса нет — действует через личные связи. Рекомендую усилить контроль документооборота».

Я прочитал записку дважды. Власть, которую я только что получил, не отменяла угрозы — она лишь меняла её характер. Раньше Варукин охотился на секретаря ЦК по сельскому хозяйству, у которого был один тёмный проект. Теперь он решил копать под Генерального секретаря — и ставки для него самого выросли многократно. Если он ошибётся в обвинении, его карьера закончится. Если он окажется прав — он, возможно, станет следующим Генеральным секретарём.

Это означало, что он будет осторожен, но вряд ли остановится.

Я переехал в новый кабинет — тот самый, генсековский, в котором когда-то сидел Брежнев, потом Андропов, потом Черненко. В первый свой вечер здесь я задержался допоздна — разбирал документы, которые оставил предшественник, подписывал текущие бумаги. Около полуночи, когда секретарь ушёл, а в коридорах стало тихо, я встал из-за стола и подошёл к зеркалу.

Зеркало висело в простенке между окнами — старое, в тяжёлой раме, наверное, ещё николаевских времён, доставшееся кабинету по наследству от какого-то более давнего интерьера. Я не разглядывал себя зеркале с тех пор, как впервые очнулся в теле Горбачёва в кабинете секретаря по сельскому хозяйству. Тогда я смотрел на чужое лицо с любопытством следователя, изучающего вещественное доказательство. Сейчас всё было иначе.

В тусклом свете настольной лампы лицо Горбачёва — моё лицо теперь, после стольких месяцев — выглядело старше, чем должно было. Не физически — морщины были те же, что и месяц назад. Глаза стали старше.

Я вспомнил, как думал тогда, в первую неделю, сидя над списком «Что я знаю. Что мне нужно. Что я должен сделать». Тогда у меня был ясный план — настолько ясный, что я мог бы изложить его на одной странице. Спасти Советский союз. Не дать ему развалиться, как развалился он в моей прежней реальности. Использовать управляемую силу — рой, дисциплину, технологию — чтобы провести страну через кризис, который иначе её уничтожит. И я хорошо представлял себе результат. Сильный, реформированный, но не распавшийся Советский Союз, способный развиваться дальше, опираясь на порядок, не поддавшись хаосу несвоевременных свобод.

Этот образ всё ещё был у меня в голове. Но он изменился.

Я не мог сказать, в какой именно момент это произошло. Не было одной точки перелома, ведь столько всего случилось за считанные месяцы — конспиративный заказ для Ступина, формулировка «медицинское оборудование специального назначения», разговор с Чебриковым, в котором я солгал про санкцию Черненко, инцидент на полигоне и попытка его прикрыть. Каждое из этих решений было по отдельности обоснованным, локально правильным, единственно возможным в той конкретной ситуации.

Но что дала мне сумма этих решений?

Я смотрел в зеркало и думал о том, что человек, который изучает следственное дело, всегда может определить момент, когда подозреваемый перешёл черту. Один конкретный момент, после которого всё стало иначе. Сейчас, глядя на себя, я не мог найти такой момент в собственной биографии последних месяцев. Может быть, потому что черта не была одной линией. Может быть, потому что я переходил её постепенно, по сантиметру, каждый раз убеждая себя, что это ещё не та черта, что настоящая черта дальше.

В глазах, которые смотрели на меня из зеркала — глазах Горбачёва, моих глазах теперь, — было что-то, чего я не узнавал. Что-то более холодное и расчётливое. Я подумал: если бы я, прежний Алексей Вершинин, майор угрозыска, встретил человека с такими глазами на допросе, что бы я о нём подумал?

В этот момент в углу зеркала, у самой рамы, я заметил движение. Я повернул голову.

По стене, в полуметре от зеркала, медленно полз паук. Маленький, серый, обыкновенный — таких в старых зданиях всегда хватает, особенно осенью, когда они ищут тёплые щели для зимовки. Он методично перебирал лапками в том же неторопливом, почти механическом ритме, в каком двигались боевые единицы «стального роя» на полигоне в режиме покоя.

Я взял со стола стакан, накрыл им паука, подсунул под него лист бумаги и вынес в окно, выпустив наружу, в темноту.

***

Через неделю после моего назначения вдруг позвонил Сапрыгин.

— Михаил Сергеевич, — сказал он без предисловий, — плохие новости. На полигоне новый инцидент.

Мне показалось, что желудок внутри меня сворачивается в тугой комок. Прошлый инцидент стоил мне нескольких седых волос.

— Вот чёрт. Жертвы есть?

— Нет. — Сапрыгин сделал паузу. — На этот раз обошлось.

Я выдохнул.

— Хорошо. Так что произошло?

— Единица номер четыре во время рутинного тестового цикла отклонилась от заданного маршрута на полигоне, — сказал Сапрыгин. — Вышла за пределы испытательного участка примерно на триста метров, к границе территории. Там её перехватили и вернули. Физического ущерба нет, людей рядом не было. Атаковать она никого не пыталась, хотя на этот раз ей бы не позволили.

— Почему она отклонилась?

— Это я и пытаюсь выяснить прямо сейчас, — ответил Сапрыгин. — Лазарев анализирует логи. Пока единственное, что могу сказать точно: команда отклониться от маршрута не поступала ни от центра, ни от оператора. Единица приняла решение самостоятельно.

— И куда же она направлялась?

Сапрыгин зевнул в трубку.

— Да просто… двигалась по прямой, — сказал он. — На северо-северо-запад. Без отклонений, без огибания препятствий по кратчайшему пути — она выбирала маршрут, который минимизировал расстояние, а не маршрут, оптимальный с точки зрения проходимости. Это нехарактерное поведение. Обычно алгоритм выбирает оптимальный по проходимости путь, даже если он немного длиннее. Она нарушила алгоритм.

— А что находится в той стороне, куда она двигалась?

— Ничего особенного. Степь. До ближайшего населённого пункта в том направлении больше трёх сотен километров.

Я потёр переносицу. Неизбежная в такой ситуации головная боль постепенно наваливалась.

— Михаил Сергеевич, — сказал Сапрыгин, и голос его изменился — стал тише, тяжелее, — нам нужно приостановить программу. Полностью. На неопределённый срок, до тех пор пока мы не разберёмся, что происходит с роем. После всего, что случилось, продолжать нельзя.

— Сергей Антонович!..

— Выслушайте меня, — перебил он. — За последние два месяца у нас было три необъяснимых инцидента. Седьмая единица убила людей. Третья и одиннадцатая вели закрытые переговоры. Четвёртая ушла с маршрута непонятно куда. Каждый раз мы находим техническое объяснение постфактум — и каждый раз оно оказывается неполным. Мы строим систему, которую не понимаем до конца. И самое ужасное — мы до сих пор не наладили прямой контакт с разумом внутри роя.

— Лазарев же работает над интерпретационным слоем. Контакт вы должны обсуждать с ним.

— Лазарев работает над интерпретационным слоем восемь месяцев, — сказал Сапрыгин. — Знаете, что он мне сказал на прошлой неделе? Что сеть выработала собственный криптографический протокол для внутреннего обмена. Не случайный шум — структурированный, повторяющийся, со своей внутренней логикой.

— Криптографический протокол? Вы думаете, я понимаю такие термины?

— Сеть постоянно развивается, усложняется, когда к ней подключают новые единицы, — начал объяснять Сапрыгин. — Усложнение обмена информацией внутри неё закладывалось изначально. Но теперь, получается, система научилась скрывать от нас часть этой информации. Я не понимаю, как Лазарев вообще мог такое допустить!

Я молчал.

— Мы загрузили в эту сеть слепок человека, который, если верить истории, не доверял никому, — продолжал Сапрыгин. — Который видел врагов в собственном ближайшем окружении. Который пережил трёх жён, десятки соратников и миллионы собственных граждан, выстраивая систему абсолютного личного контроля. И теперь этот паттерн мышления управляет распределённой сетью из боевых машин, которая разрабатывает собственный непонятный нам язык и периодически делает то, чего мы ей не приказывали. Вы хотите продолжать это масштабировать?

— Да, — сказал я. — Хочу.

Тишина в трубке была долгой.

— Почему? — спросил Сапрыгин наконец, и в его голосе читалось не любопытство, а скорее обвинение.

— Потому что я поставил перед собой грандиозную, почти невыполнимую задачу спасти страну. И другого инструмента, способного решить эту задачу, у меня нет, — сказал я. — И времени нет! Остановка сейчас, после смерти Черненко, после того как я возглавил партию, будет смерти подобной. Варукин копает под проект каждый день, и каждый месяц паузы даёт ему фору.

— Значит, дело в политике, — сказал Сапрыгин. — Не в безопасности рабочих, не в понимании того, что мы создаём. В политике.

— Дело в стране, Сергей Антонович. Вы мелко мыслите. Я делаю это для страны в первую очередь….

— Дело в вас, — перебил он, и голос его впервые за всё время нашего знакомства прозвучал по-настоящему резко. — Мне всё больше кажется, что вы одержимы этим проектом. Всё говорите о стране, о стране, а между тем у нас на руках четыре трупа и система, которую мы до конца не понимаем.

— Я сейчас вижу инженера, который испугался собственного творения и хочет переложить это на меня, — ответил я. Прозвучало это куда более резко, чем я хотел. — Вы боитесь, Сергей Антонович. Это нормально, я тоже временами боюсь. Но страх — не аргумент для остановки государственного проекта такого масштаба.

— Страх — это иногда единственный разумный ответ на необъяснимые факты, — сказал он.

— Хорошо, — сказал я уже спокойнее. — Скажите мне прямо: вы собираетесь использовать своё право остановить проект? Я правильно понимаю?

Сапрыгин молчал. Я почти слышал, как он взвешивает в уме тот пункт соглашения, который мы обсуждали почти год назад в кабинете на Арбате, под картой СССР семьдесят третьего года.

— Не сейчас, — сказал он наконец. — Я вам не позволю обвинять меня в трусости, Михаил Сергеевич. Я последний инженер в этой стране, которого можно обвинять в трусости, я всю жизнь положил на проекты, которые никто не воспринимал всерьёз. Но я фиксирую своё несогласие официально. И я хочу, чтобы это попало в дело проекта.

— Я вас услышал, — сказал я. — Но если вы не собираетесь останавливать проект, то что вы хотите от меня прямо сейчас?

— Дополнительное время на анализ перед каждым следующим этапом масштабирования, — сказал он после паузы. — Останавливать ничего не будем, но вы также не будете меня торопить и позволите мне разобраться с протоколом, который использует сеть, прежде чем мы добавим следующие пятьдесят единиц.

— Сколько хотите времени?

— Сколько потребуется.

Я вздохнул. Мне всё больше казалось, что я пытаюсь урезонить капризного ребёнка.

— Это не ответ, Сергей Антонович.

— Это лучший ответ, который я могу вам дать прямо сейчас, — сказал он. — Давайте для начала месяц. Может, два. Я скажу точнее, когда будет что сказать.

— Хорошо, — сказал я. — Месяц.

— Михаил Сергеевич, — сказал он, и голос его снова стал тихим и каким-то усталым. — Я хочу, чтобы вы услышали меня ещё раз и не спорили. Я ведь не отказываюсь от «стального роя». Я верю в него — иначе меня бы здесь не было. Но я хочу, чтобы вы понимали: я сейчас занимаюсь не только инженерной разработкой. Я наблюдаю за созданием системы, которой никогда раньше не существовало на этой планете и которую я пока не могу до конца контролировать. Это серьёзное дело. Тут нельзя совершать глупые ошибки.

Я ничего не ответил.

— Это не к тому, что я вас обвиняю в каких-то ошибках, — добавил он. — Я просто фиксирую всё это, потому что больше никто фиксировать не будет.

Он повесил трубку.

Я сидел за столом нового кабинета, в котором сидели до меня Брежнев, Андропов и Черненко, и смотрел на телефон.

За окном Москва жила обычной утренней жизнью. Где-то там, в Троицке, в Коврове, на полигоне под Актюбинском, продолжал расти и меняться рой, разговаривающий на языке, которого не понимал никто из людей, его создавших.

Я открыл рабочий блокнот. На чистом листе написал: «Варукин. Сапрыгин — месяц. Протокол расшифровки — приоритет».

Посмотрел на эти три строки. Потом, чуть ниже, дописал четвёртую, которую сразу же зачеркнул, так что прочитать её было уже нельзя. Никто, кроме меня, и не узнал бы, что там было написано.

Глава 7

Следующий месяц пролетел на бешеной скорости, которую я сам задал сам и намеренно не сбавлял.

Я выступил на апрельском Пленуме ЦК с программой, которую готовил несколько недель — об «ускорении» социально-экономического развития страны. Слово «ускорение» я выбрал не случайно: оно было достаточно энергичным, чтобы не выглядеть продолжением застойной инерции, и при этом достаточно расплывчатым, чтобы не пугать партийный аппарат конкретикой реформ, к которым они ещё не были готовы. Я говорил о научно-техническом прогрессе, о дисциплине труда, о необходимости встряхнуть экономику без разрушения её основ.

Зал слушал внимательно. Старики из Политбюро — чуть настороженно, но без открытого неудовольствия на лицах: я был достаточно осторожен в формулировках, чтобы не дать им повода беспокоиться. Молодые секретари обкомов внимали с жадным интересом, явно надеясь на перемены, которых они ждали давно.

Варукин слушал молча, и лицо его было непроницаемо. Я давно уже заметил, что он надевает такую маску всякий раз, когда не может найти, к чему придраться.

Как Генеральный секретарь, я теперь должен был заниматься внешней политикой, и это далось мне легче, чем я ожидал. Я понимал то, чего ещё не до конца понимали мои коллеги по Политбюро: гонка вооружений в нынешнем виде убивала страну быстрее, чем любой внешний враг. Отказаться от неё полностью тоже было невозможно, но нужно было хотя бы вести её на наших условиях. Я начал с малого — сделал несколько публичных заявлений о готовности к диалогу по сокращению ядерных арсеналов, посылая осторожные, но недвусмысленные сигналы в сторону Вашингтона и Лондона.

На Западе эти заявления оценили по достоинству, хотя недоверие никуда не делось. В мае пришла первая аналитическая сводка от МИДа с подборкой западной прессы — я листал её вечером, сидя в одиночестве в своём кабинете, и с удовольствием подмечал, что план-то работает. «Нью-Йорк таймс» писала о «новом лице советского руководства», и статья была пронизана чувством глубокого оптимизма и надежды на то, что новый советский лидер окажется сговорчивым. Британская пресса провозгласила начало оттепели в СССР и гадала, надолго ли её хватит. Французы, как обычно, были настроены прагматичнее всех — их интересовало не то, искренен ли я в своих заявлениях, а то, что из этого сможет извлечь французское правительство.

Рейган с высокой трибуны назвал перемены в Москве «интересными, но требующими проверки делом, а не словом». Разумная позиция для лидера государства. Я бы на его месте сказал примерно то же самое.

Вообще не имело значения, понравлюсь ли я лидерам западного мира или нет, и захотят ли они немедленно в меня поверить или нет. Мне не требовалось их признание — мне нужно было время. Снижение напряженности на внешнеполитической арене позволяло переключить внимание на внутренние дела. На «стальной рой».

Именно тогда, на фоне этих относительно мирных недель, в моей голове впервые оформилась идея, от которой я не мог теперь отмахнуться.

Афганистан. Нужно придумать, как использовать «стальной рой» в Афганистане.

Война шла уже шестой год, перемалывая советских солдат и изматывая страну. Надежды на скорое её окончание к восемьдесят пятому году уже не осталось, а я помнил, что в моей прежней жизни закончилось всё выводом войск и долгим, мучительным признанием поражения — не военного даже, а морального. Я помнил цифры из учебников истории: пятнадцать тысяч погибших, десятки тысяч искалеченных, девять лет и один месяц времени. Не знаю, насколько весомой была роль этого поражения в развале Советского союза, но оно явно сказалось — в моральном плане как минимум.

Однажды вечером я сидел над картой Афганистана, разложенной на столе, и думал о роли, которую мог бы сыграть в этой войне «Жнец».

Идея была простой и от этого ещё более соблазнительной. Отряды моджахедов действовали в горной местности, недоступной для тяжёлой техники, неудобной для авиации и опасной для пехоты. Боевые пауки — низкие, скоростные, способные пересекать почти любые преграды и автономно принимать решения — здесь были идеальными бойцами. По крайней мере, в теории они отлично подходили для горной контрпартизанской войны. Да и где еще проверять их в условиях реального боя, как не здесь? Афганистан казался мне идеальным испытательным полигоном.

В конце концов, думал я, каждый боевой паук, потерянный в перестрелке в ущелье, — это всё же не похоронка, которую нужно отправлять матери в Рязань или в Ташкент!

Я смотрел на карту и видел эту картину пугающе отчётливо: рой, рассредоточенный по горным тропам, методично перекрывает маршруты снабжения моджахедов, а потом рвёт на куски их самих, не давая им ни защищаться, ни бежать. К тому моменту мы уже проверяли, насколько эффективно против пауков обычное стрелковое оружие и ручные гранаты. В реальном бою с этими созданиями шансов у моджахедов не было.

Потом я вспомнил голос Сапрыгина по телефону: «Она шла прямой линией. На северо-северо-запад. Без отклонений». Вспомнил строчку нечитаемых символов в распечатке, которая до сих пор лежала у меня в сейфе.

Я свернул карту и пока что убрал её в ящик стола. Сапрыгин просил у меня месяц на перепроверку систем и на расшифровку протокола роя, и я дам ему этот чертов месяц. Пауки отправятся в Афганистан рано или поздно, теперь это неминуемое будущее.

Идея никуда не делась. Я записал её в блокнот одной строкой, без подробностей: «Афганистан — после Сапрыгина».

***

В конце мая я заметил, что Рейко выглядит измотанной.

Это было непросто заметить — она никогда не жаловалась и не показывала усталости открыто. Рейко вообще была одним из самых флегматичных и немногословных людей на моей памяти. Но я научился за этот год читать её, как читал когда-то подозреваемых на допросах, по разным мелочам. Тёмные тени под её глазами стали заметнее, записки, которые она присылала, всё укорачивались — не потому что содержания было меньше, а потому что у неё, кажется, не оставалось сил на лишние слова. Однажды я застал её в приёмной в семь утра — она явно не уходила домой ночью, потому что задремала прямо за столом. Накануне вечером я подкинул ей свежее дело по проекту.

Я вызвал её к себе в пятницу вечером.

Она вошла с блокнотом, как всегда готовая выслушать и записать новое задание. Я указал ей на кресло — не на стул у стола, а на мягкое кресло у окна, то самое, в котором когда-то сидел Сапрыгин в день нашего первого разговора.

— Садитесь, — сказал я. — И давайте без обычной субординации, Рейко. Просто садитесь.

Она села и смущенно положила блокнот на колени. Моё сердечное обращение только прибавило нервозности.

— Отчёт по Варукину готов, Михаил Сергеевич, — начала она. — Хотите я прямо сейчас…

— Не хочу, — отрезал я. — Не сегодня.

Она замолчала, глядя на меня с лёгким недоумением.

— Рейко, когда вы в последний раз отдыхали? — спросил я.

— Сегодня ночью. Я спала у себя дома, — сказала она осторожно. — А почему вы спрашиваете?

Кажется, смысл вопроса потерялся где-то на стыке двух языков в её голове.

— Я не имел в виду сон. Когда вы в последний раз делали что-то не связанное с работой? Развлекались? Ходили в кино?

Она задумалась — действительно задумалась, будто для ответа нужно было перелопатить все воспоминания за последний год.

— Не помню, — сказала она наконец.

— А как же выходные? Вы не отдыхали в минувшие выходные?

— Я созванивалась с Лазаревым по поводу проекта, а потом готовила отчёт по Варукину. И доделывала то, что накопилось за неделю.

— Рейко, это не нормально.

— Почему? Вы чем-то недовольны?...

— Завтра вы свободны, — сказал я. — Полностью. Никаких отчётов, никакого Варукина, никаких звонков Лазареву. Сидите дома и отдыхайте. А лучше сходите погулять. Сейчас ведь весна….

Глаза Рейко округлились, и на лице появилось такое нелепое детское изумление, какого я никогда у неё не видел. Потом она неловко улыбнулась, чуть порозовев.

— Михаил Сергеевич! Но как же….

— Не хочу слышать никаких отговорок. У вас выходной. Если заявитесь сюда, охрана вас выведет, учтите, Рейко.

— Это приказ?

— Да. Это приказ, — подтвердил я.

***

В субботу вечером я отвёз Рейко в ресторан.

Это было решение, которое любой здравомыслящий помощник по протоколу назвал бы неосторожным. Генеральный секретарь ЦК КПСС везёт в ресторан молодую японскую гражданку, — вот уж благодатный материал для слухов! А слухи в моём нынешнем положении были роскошью, которую я не мог себе позволить.

С другой стороны, подумал я, а какого чёрта? Разве Генеральный секретарь должен перед кем-то оправдываться? Рейко работала на пределе сил почти год, без выходных, и оценить её труд мог только очень узкий круг людей, посвященных в наш проект. Она заслужила один хороший вечер.

Ресторан я выбрал небольшой, в переулке недалеко от Арбата, — не правительственный, не показной, скорее тихое место, куда иногда заходили деятели искусства, не привлекая особого внимания. Охрану взял минимальную.

Рейко появилась в простом тёмно-синем платье — я впервые видел её не в строгом деловом костюме. Платье очень ей шло, но Рейко, наверное, этого не осознавала. Густо накрашенная, с красиво уложенными волосами, она неловко краснела и запиналась чаще обычного.

— Необязательно было приглашать меня сюда, Михаил Сергеевич, — сказала она, садясь за стол. — Я могла бы отдохнуть и без… всего этого.

— Могли бы, — согласился я. — Но я вас знаю, Рейко, просто так вы в ресторан не пойдёте. Поэтому и взял всё в свои руки.

— Дело ваше. Если пойдут слухи, будете сами с ними разбираться, учтите!

Я рассмеялся.

— Вы прекрасно выглядите сегодня.

— Правда? — Она чуть улыбнулась, едва заметно, краешком губ.

Мы заказали осетровый балык, телятину и немного белого вина. Разговор начался скованно — Рейко всё пыталась говорить о работе, я каждый раз мягко уводил её в сторону. Постепенно скованность начала уходить — то ли вино помогло, то ли сама атмосфера места, где никто на нас не смотрел.

— Расскажите о Японии, — сказал я в какой-то момент. — Не о работе. Просто о доме.

Она помолчала, глядя в бокал.

— Мой дом — город Камакура, — сказала она наконец. — Он маленький, у моря. Вы же, наверное, наводили справки, прежде чем взять меня в проект?... Мой отец — учитель математики, а мама работает переводчиком с английского. Вы наверняка всё это знаете.

— Расскажите про Камакуру. Это хороший город?

— Он спокойный, — ответила она, тщательно выбирая слово. — Это не совсем то же самое, что хороший. Там никогда ничего не происходит, но зато там живописно. Летом можно купаться в море.

— А вы любите купаться?

— Если честно, нет, — Рейко широко улыбнулась, показав ровные белые зубы. Вино таки ударило ей в голову. — Помню, как еще в школьные времена все вокруг только и думали о том, чтобы идти купаться, а я терпеть не могла воду. Сверстники меня терпеть не могли. Я для них была слишком странная, поэтому у меня никогда не было друзей. С другой стороны, не так грустно было уезжать в Советский союз, — резюмировала она.

— А почему вы решили уехать? Следовали за мечтой?

Рейко пожала плечами:

— Наверное. Я хотела построить что-то, что переживёт меня, — сказала она тихо. — Хотя тогда даже не знала, что именно и в какой области. Просто... хотела сделать мир немного лучше, чтобы он стал более упорядоченным что ли…. Понимаете, что я имею в виду?

— Понимаю.

— А вы, Михаил Сергеевич? — вдруг спросила она. — Давайте откровенность за откровенность. Вы ведь тоже мечтали о чём-то? Можете рассказать о своей мечте?

— О моей мечте? Вы так уверены, что она у меня есть?

— Я уверена, что есть. У такого человека не может не быть мечты.

Я опешил. Рейко никогда не задавала мне личных вопросов, и мне даже не приходило в голову, что она на такое способна. Но следовало, наверное, ответить хоть как-нибудь. Я подумал о Вершинине, о квартире в Орехово-Зуево, о дочери Наташе, которую я не видел уже больше года в прежней жизни — и никогда не увижу в этой.

— Я всегда мечтал о справедливости, — сказал я и сам удивился собственной искренности. — Знаете, о простой, конкретной справедливости. Чтобы виновный отвечал, а невиновный был защищён. Чтобы это была не абстракция, не идеология — просто правильный порядок вещей, который можно увидеть собственными глазами.

— Но эта справедливость — она для кого?

— Для всех, Рейко. Для всех.

Она посмотрела на меня — долго, без той настороженности, с которой обычно смотрела на людей. На несколько секунд между нами установилось что-то, чего раньше не было: не субординация, не рабочее доверие, а нечто более простое и человечное.

— Знаете, что, Михаил Сергеевич? — сказала Рейко очень тихо. — Спасибо вам большое. Я так далеко от дома, мне всё вокруг напоминает об этом, но сейчас мне впервые за долгое время кажется, будто я уже дома. Спасибо.

Я рассмеялся, почему-то стало очень тепло на душе. Всё-таки Рейко была замечательной. Вдруг подумалось: насколько же, наверное, должны гордиться её родители, что у них такая дочка — такая талантливая, блестящая, умная, окрылённая собственными идеями женщина, готовая идти до конца за то, во что она верит.

— Я считаю, за это стоит выпить, Рейко! За тепло родного дома.

Мы чокнулись бокалами.

— А когда всё это закончится, — сказал я, — чем бы вы хотели заниматься?

Она задумалась.

— Не знаю, закончится ли это когда-нибудь, — сказала она. — Но если бы закончилось — я хотела бы преподавать….

— Правда? И где — в университете?

— Лучше в школе. Знаете, помогать молодым, способным детям найти дорогу по жизни. Мне нравятся дети.

Это было неожиданно трогательно. Хотя у меня почему-то не получалось представить себе Рейко в роли учительницы.

— Хорошая мечта, — сказал я. — У вас получится, Рейко.

— А вы что будете делать? Если это всё закончится правильно?

Я поставил бокал.

— Если всё закончится? Вряд ли у меня получится почивать на лаврах. Я хочу построить страну, которая твёрдо стоит на ногах, сильную, непобедимую, а это займёт десятилетия, Рейко. Едва ли у меня будет возможность преподавать или делать что-то другое для себя.

Она смотрела на меня, и что-то в её взгляде изменилось — едва уловимо, но я заметил.

— Михаил Сергеевич, можно вопрос?

— Можно.

— Седьмая единица. На полигоне. — Она смотрела прямо на меня, без всякой игры, без той дипломатичности, с которой обычно поднимала неудобные темы. — Вы знаете настоящую причину того, что произошло? Не техническую версию для протокола. Настоящую.

Тишина за столом стала плотнее, чем была минуту назад.

Я мог сказать ей правду — что я не знаю, что меня самого эта неопределенность пугает больше, чем я готов признать, и что строчка из двадцати трёх символов лежит у меня в сейфе и я смотрю на неё чаще, чем стоило бы. Я и правда мог всё это выложить.

— Это была единичная аппаратная неисправность, — сказал я. — Ничего серьёзного. Лазарев и Сапрыгин в этом уверены.

Рейко отвела взгляд — медленно, без драмы, но я увидел в этом движении нечто окончательное.

— Понимаю, — сказала она.

Она знала, что я солгал. А я знал, что она знает. Больше она не улыбалась.

— Спасибо за вечер, Михаил Сергеевич, — сказала она через несколько минут, уже другим тоном — вежливым, рабочим. — Это было... приятно.

— Рейко.

— Да?

Я хотел сказать что-нибудь, что вернуло бы прежний тон разговора. Не нашёл слов, которые не прозвучали бы фальшиво.

— Отдыхайте почаще, — сказал я вместо этого. — Не перенапрягайтесь. Вы нужны мне здоровой.

— Постараюсь, — ответила она.

Когда я провожал её до машины, она поблагодарила ещё раз — формально, с лёгким поклоном. Машина увезла её в темноту. Я смотрел вслед, пока огни не скрылись за поворотом.

Глава 8

В среду вечером, около десяти ко мне заявился Громов. Он пришёл без предупреждения, что само по себе было нарушением заведённого порядка.

Я всё понял по его лицу, прежде чем он успел сказать хоть слово.

— Варукин нашёл документ, — сказал он. — Накладная с завода «Точмаш». Нам известно, что она сейчас у него на руках.

— Оригинал? Как она у него оказалась?

— Нет, не оригинал — копия. Впрочем, это уже не имеет значения. Копия достаточно подробная, чтобы он мог понять: завод выполнял нестандартный заказ на мелкосерийное производство механических изделий специального назначения, не предусмотренный плановым реестром.

Я отложил бумаги:

— Вы не ответили, откуда она у него взялась.

— Он действовал не через свои обычные каналы в аппарате. Вышел на Ковров через Клинова.

Клинов был заместителем Чебрикова по разведке — умный, осторожный мужик; его агентурная сеть проникала глубже, чем было принято афишировать. Этот человек делал одолжения далеко не всем, действовал он медленно и никогда не делал это бесплатно.

— Значит, у Варукина теперь есть человек в верхушке КГБ?

— Клинов едва ли стал для него «своим человеком», — усомнился Громов. — Скорее просто оказал ему услугу лично. Но контакты Варукин наладил, это правда. Если он захочет углубиться, инструмент у него теперь есть.

— Что он может восстановить по накладной?

— Многое. Параметры изделий достаточно специфичны, — сказал Громов. — Человек с нужной квалификацией, сравнив их с открытыми данными по оборонным разработкам, придёт к выводам о характере заказа. Варукин уже консультировался с кем-то из ЦНИИ.

Я встал и подошёл к окну.

— Когда вы узнали?

— Сегодня днём. Счёл необходимым приехать лично.

— Хорошо, — сказал я. — Ждите моего звонка.

***

Через два дня прошёл пленум ЦК КПСС.

Варукин выступал по второму пункту повестки — о роли идеологических институтов в условиях современных вызовов. В очередной раз подтвердилось моё мнение о нём как о партийном деятеле: он умел держаться строго в рамках партийного мейнстрима, придерживаясь только самых правильных и самых неоспоримых формулировок. Это был главный навык Варукина, на котором он, судя по всему, и построил свою карьеру. Человек-демагог. Я наблюдал за ним и думал о накладной.

После заседания, когда зал начал пустеть, он подошёл ко мне сам.

— Михаил Сергеевич, можно минуту? Если позволите.

— Разумеется.

Мы отошли к окну. Он смотрел на меня искоса, и во взгляде читалась не враждебность и не открытое обвинение, а что-то сложнее. Полагаю, это были превосходство, брезгливость — и интерес особого рода.

— Михаил Сергеевич, — начал он, — хочу поздравить вас с назначением. Уверен, вас ждут большие дела, так сказать. Работы сейчас непочатый край….

— Благодарю, — кивнул я.

— И вы пришли к власти быстро. Это непросто — даже для человека с вашими способностями. — Он выдержал паузу. — Как вы себя чувствуете? Я имею в виду в целом. Нагрузка в первые месяцы бывает... своеобразной.

Насколько мне было известно, Варукин никогда самочувствием коллег не интересовался. Я ответил нейтрально:

— Спасибо, на здоровье не жалуюсь. Работается нормально.

— Хорошо, хорошо. Генеральный секретарь, знаете, должен быть энергичным!

— А вы как себя чувствуете?

— Ну, какие наши годы, Михаил Сергеевич! — Варукин рассмеялся тихим, дребезжащим смехом. — Хотя я, если быть откровенным, в последнее время, бывает, позволяю себе лишнего, что не следовало бы. Знаете, сальца с чесноком лишний кусочек, рюмку лишнюю после ужина. Вчера вот не спал допоздна, читал книжку одну интересную. Про Бен Белла. Слышали про него?

— Каюсь, не слышал. Кто это? Писатель?

— Нет, политический деятель. — ответил Варукин с широкой улыбкой. — Первый президент Алжира. Вот незаурядный был человек, обаятельный, и верил в свою историческую миссию совершенно искренне. Он задумал реализовать в Алжире всё сразу — социализм, панафриканское единство, экономическое чудо. Масштаб замыслов грандиозный! Коллеги пытались его предупреждать, что слишком он торопится, надо бы аккуратнее, тише, без перегибов, и посоветоваться с окружением, прежде чем действовать, согласовать там. А он, понимаете, не слушал. Был убеждён, что видит дальше других. — Варукин сделал паузу, глядя куда-то в пустеющий зал.

— Так у него получилось?

— Нет. В шестьдесят пятом его сняли. Военные. Пока он летел куда-то там с официальным визитом, власть перешла к другим людям. Говорят, Бен Белла очень удивился, когда об этом узнал. Он искренне не понимал, как такое вообще возможно.

Мне вдруг захотелось взять его за грудки и хорошенько встряхнуть. Почему-то только сейчас до меня дошло, зачем он решил рассказать эту историю. Намекает на что-то подлец, вот только на что именно?

— Занятная история, — сказал я.

— Да. — Он повернулся ко мне — взгляд внимательный, почти как у врача. — Я думал о ней вчера. Знаете ли, вдохновляют такие люди, но, с другой стороны, масштабность замысла иногда мешает человеку увидеть простые вещи. То, что очевидно всем вокруг. — На его губах играла лёгкая улыбка, без тепла. — Впрочем, это я так, к слову.

— Полагаю, любые крайности нежелательны для политика, — сказал я ровно. — Как излишняя самонадеянность, так и избыточная осторожность.

— Разумно, — кивнул Варукин. — Увы, иногда самые умные и талантливые люди способны увлечься идеями, которые со стороны выглядят... экстравагантно. Грандиозно, но экстравагантно. И тогда возникает вопрос: это гений? Или что-то другое?

Варукин специально подбрасывал мне всё это — явно надеялся увидеть какую-то сильную эмоциональную реакцию. Ждал, что я разозлюсь или покажу смущение.

Всё понятно. Он не знал точно, чем я занимаюсь. Но то, что он успел узнать — про завод, нелепые нестандартные заказы, конспиративные схемы финансирования — складывалось в картину, которая казалась ему либо государственной изменой, либо психическим расстройством. Он, по всей видимости, склонялся ко второму — взгляд его выдавал. Может быть, ему и о пауках уже было известно?

— Владимир Сергеевич, — сказал я, — Прошу прощения, но у меня сегодня еще много дел. Если у вас есть конкретные вопросы о моей работе, я с радостью на них отвечу, но если нет — боюсь, мне пора.

— Разумеется, Михаил Сергеевич. Рад был пообщаться. — Он кивнул. — Хорошего вечера.

Когда он ушёл, я стоял у окна, глядя на опустевший зал, и думал о том, что он уходит с двумя выводами одновременно: либо я опасен, либо безумен. И оба эти вывода для него одинаково полезны.

***

Заварилась каша, и нужно было обсудить всё это с Громовым. Я изложил разговор так точно, как смог, ничего не приукрашивая, а он слушал со скучающим видом.

— Он проверял вас, — сказал он наконец.

— Он дал понять, что обладает информацией о проекте. И то, что он так обнаглел — очень плохо. На текущей стадии проекта информация о нём не должна никуда просочиться, это слишком больно по нам ударит!

— Полагаете, он собирается вас шантажировать? — спросил Громов.

— Возможно…. Не знаю! — Я беспокойно расхаживал из угла в угол. — Может, попытается шантажировать, либо попробует использовать данные, чтобы просто устранить меня как Генерального секретаря. Моё положение сейчас не сказать чтобы очень крепко. В любом случае, просто сидеть на этой информации и бездействовать он не собирается.

— Согласен.

— Сколько времени у нас, как вы считаете?

— Две-три недели максимум. Если он работает с Клиновым и ЦНИИ — скоро у него будет достаточно информации, чтобы представить её Политбюро.

— Тогда говорим прямо, — сказал я. — Нужно с этой проблемой разбираться прямо сейчас. Какие у нас есть варианты?

Громов посмотрел на меня очень внимательно.

— Первый вариант — административный. Вы можете загрузить Варукина работой, чтобы у него было меньше времени совать нос в чужие дела. Какое-нибудь крупное поручение, достаточно трудоёмкое.

— Это не решит проблему, мы в лучшем случае выиграем пару месяцев времени, — покачал головой я. — Давайте второй вариант.

— Хорошо. Второй вариант — надавить на него… скажем так, информационными методами. Найдём компрометирующие материалы. Варукин не молод, у него долгая биография. — Громов говорил всё это с профессиональной беспристрастностью. — Какие-нибудь финансовые нарушения наверняка имеются, либо на карьерном пути где-нибудь оступился. Пусть поймёт, что конфликт с вами будет стоить ему собственной репутации.

— А личное? — спросил я.

Громов чуть изогнул бровь.

— Личное?

— Вы сказали, что у людей его биографии всегда что-то есть. Нужно найти что-то более личное. Женщины, например. Отдельные привычки, о которых жена не знает…. Это будет болезненнее финансов или прочего. Особенно для человека его поколения, с его-то партийным положением.

Громов помолчал, обдумывая мои слова.

— Возможно, — сказал он. — Нужно будет посмотреть. Я знаю, что он несколько раз бывал в Праге в восьмидесятом и восемьдесят втором — командировки по линии идеологического отдела. Там были... определённые возможности для людей его уровня. Если есть материалы наблюдения от чешских коллег — это могло быть зафиксировано.

— Ищите, — сказал я. — Сделайте это приоритетной задачей, Громов. Если Варукин где-то за границей развлекался, то узнайте, что конкретно делал и с кем — мне нужны детали, не общие слова.

— Понял.

— И третий вариант? — сказал я.

Громов застыл.

— Михаил Сергеевич, вы же не… — начал Громов.

— Я сказал: говорим прямо.

Он медленно кивнул.

— Понимаю вас…. Варукин немолод, ему шестьдесят четыре года. Я изучил его медицинскую карточку: сердечная недостаточность в анамнезе, лечился в кремлёвской больнице в восемьдесят третьем. — Он говорил ровно, глядя чуть мимо меня. — Люди его возраста с сердечными заболеваниями иногда умирают внезапно. Это вызывает соболезнования, а не вопросы.

— Как это делается? — спросил я.

Громов поднял взгляд. На этот раз в нём было нечто новое — не испуг, оценка: он проверял, насколько далеко я готов идти.

— Есть несколько методов, — сказал он после паузы. — Фармакологический — наиболее чистый. Можно использовать вещество, вызывающее острую сердечную недостаточность; при вскрытии отличить от естественной смерти будет очень сложно. У нас есть доступ к нужным препаратам. Второй вариант — механический, но он потребует физического контакта, и здесь значительно сложнее не оставить следов. Третий — косвенный: создание условий, при которых сердце не выдержит само. Стресс, нагрузка, определённые вещества в малых дозах на протяжении времени. Медленнее, менее управляемо, но практически недоказуемо. Полагаю, на третий вариант времени у нас уже не осталось.

Я слушал. Это был разговор, который в другой жизни я вёл бы с другой стороны стола, в другом качестве.

— Первый метод самый чистый?

— Разумеется, — подтвердил Громов. — Но потребуется доступ к вещам Варукина. Кто-то должен оказаться рядом в нужный момент. Это создаёт цепочку людей, каждый из которых будет потенциальной уязвимостью.

— А если не создавать цепочку?

— Тогда вы сужаете круг до одного человека, который знает всё, — сказал Громов. — Это я. Вы должны понимать: это обязательство, которое я не берусь выполнить, не имея прямой санкции.

— Я понимаю, — сказал я. — Пока что это всё равно гипотетический вопрос, так что неважно. Начните с поиска информации. Копните хорошенько под Варукина, найдите любые компрометирующие материалы. Всё, что успеете собрать за неделю.

— Будет сделано, — кивнул Громов.

— И его источник в ЦНИИ — установить, взять под наблюдение. Не трогать.

— Сделаю.

Две недели. Я мысленно сделал в голове пометку. Если не решить проблему за две недели, ситуация может значительно ухудшиться.

Глава 9

Производство разрасталось. Это слово точнее всего описывало происходящее —оно не «развивалось», не «расширялось», а именно разрасталось, как живое.

В Коврове работали три смены вместо двух, и Ступин звонил мне раз в неделю с новыми проблемами — то комплектующих не хватало, то возникали накладки с доставкой титанового сплава, то между двумя рабочими возникал конфликт, грозивший выплеснуться за пределы закрытого цеха. В Новосибирске Лазарев задействовал уже четыре БЭСМ-6 вместо двух и требовал пятую. В Троицке хранилище «Мнемозины» расконсервировали полностью и теперь там постоянно дежурила группа из восьми человек. В Актюбинске полигон работал в режиме, для которого он изначально не был предназначен. Людей в проекте становилось всё больше с каждым месяцем.

Рейко руководила всем этим концертом и неплохо справлялась, хотя и работала уже на пределе возможностей, как, впрочем, и я.

Когда Громов уехал в Ленинград по важному делу, не связанному с проектом, его отсутствие образовало небольшую паузу, и эту паузу я использовал для важного шага, который уже несколько дней откладывал. Я вызвал в свой кабинет Сергея Антоновича Селёдкина.

Я не был знаком с ним лично до этой встречи — только читал личное дело, которое Громов положил мне на стол месяц назад с пометкой «возможный вариант руководителя для вспомогательных задач». Я прочитал дело, отложил, вернулся к нему через неделю, ещё раз прочитал и понял, что Громов сделал правильный выбор.

Селёдкин вошёл — невысокий, плотный, в хорошо сидящем костюме, с лицом человека, который никогда особенно ни о чём не думал и не страдал от этого. Ему было сорок один год. Отец — генерал-лейтенант КГБ, ныне на пенсии. Карьера сына была выстроена отцовскими руками с такой тщательностью, что сам Селёдкин, кажется, не очень понимал, какими именно способностями он обязан каждому своему повышению. Дело в том, что таланты у него отсутствовали — не частично, а принципиально: ни аналитического склада, ни оперативной интуиции, ни того административного чутья, которое заменяет интеллект в бюрократических структурах. В личном деле было несколько дежурных похвал и ни одного реального достижения.

Селёдкин был недаровитым человеком и посредственным руководителем, но также он был абсолютно лоялен и умел не задавать никаких лишних вопросов. Последнее качество в данном случае ценилось выше всего остального.

Фамилия у него была, конечно, очень забавная.

Селёдкин смотрел на меня пустым, вежливым взглядом человека, готового выслушать задачу и выполнить её так, как ему скажут.

— Сергей Антонович, — сказал я, — у меня есть поручение, которое требует человека с вашим уровнем допуска и вашей надёжностью.

Он кивнул — без гордости и без особого интереса. Просто принял к сведению.

Я изложил задачу: нужно подготовить закрытый объект в Подмосковье, не далее шестидесяти километров от Москвы, площадью не менее пяти гектаров, с огороженной территорией и существующими строениями, которые можно быстро переоборудовать. Это будет крайне важный секретный проект, а официальное его прикрытие — учебно-тренировочная база специального назначения. Все документы должны быть оформлены через закрытый реестр, финансирование проведено отдельной строкой, и чтобы не было никаких пересечений с другими ведомствами. На всё про всё даю три недели.

— Вопросы есть? — спросил я, закончив.

— Никак нет, — отчеканил Селёдкин.

— Отлично. Вы свободны.

На его лице не было ни тени сомнения, его ничто не интересовало и не беспокоило.Я подумал, что такие люди — идеальный инструмент именно потому, что инструментом и являются. Молоток не задаёт вопросов о природе гвоздя.

***

Вскоре понадобилось ехать на полигон.

На целый день государственные дела пришлось бросить полностью — что само по себе нехорошо, потому что в приёмной лежали три папки с документами, требовавшими личной подписи, а еще меня ждал помощник с повесткой совещания по Афганистану. Это совещание переносили уже дважды. Я оставил вместо себя порученца с инструкциями и уехал.

Необходимость в поездке возникла из-за организационной проблемы — одной из тех, какие не решаются по телефону. Сапрыгин обнаружил критическую несовместимость нового силового блока с системой ориентации, которую параллельно разрабатывал другой отдел НИИ-712; эта проблема грозила отбросить нас на два месяца назад. Возник конфликт, в котором Сапрыгин винил НИИ-712, а учёные из этого отдела, в свою очередь, винили Сапрыгина и его команду. Работа полностью остановилась, и нужно было сидеть с обеими группами и разбираться.

Мы потратили на это восемь часов, и к концу дня нашли неидельное, но рабочее решение. Сапрыгин был сильно измотан и раздражён — его фактически вынудили переделывать почти половину силового блока. Он не сказал мне ничего лишнего, но я помнил, что месяц паузы, который я ему обещал, скоро истекает, и впереди непростой разговор.

Обратно я выехал после девяти вечера. В Москву мы прибыли уже за полночь, а потом я долго лежал в кровати и не мог заснуть.

Эта бессонница наваливалась на меня всё чаще — ужасное промежуточное состояние, когда тело лежало неподвижно, разум был измотан, но сознание продолжало работать с той же скоростью, что и днём, прокручивая списки задач, разговоры, варианты.

Я лежал в темноте и смотрел в потолок. Сон всё не шёл.

В половине третьего зазвонил телефон. Не тот аппарат правительственной связи, который стоял на ночном столике и был защищён несколькими уровнями шифрования, а обычный, городской, на тумбочке у стены. Он звонил редко — Раиса Максимовна пользовалась им для семейных разговоров, а я практически никогда.

Я снял трубку.

— Это Горбачёв. Слушаю.

В трубке была тишина. Ни гудков, ничего.

— Алло! Кто звонит?

И тут я услышал это…

На другом конце линии что-то было, что-то большое и плохо умещающееся в пространстве, которое ему отведено. Звук, который я слышал — или мне казалось, что слышал — трудно было описать словами. Не шум помех, не треск статики. Что-то влажное и тяжёлое, как будто по ту сторону провода ворочалось нечто, у чего не было чёткой формы, и это нечто пыталось — медленно, с усилием — протиснуться сквозь узкое горло телефонного кабеля.

Волосы на затылке встали дыбом. Холодная волна прошла по коже от основания черепа до лопаток.

Я не мог повесить трубку. Рука словно онемела.

Звуки менялись. Они не становились тише — они становились структурированнее, как будто что-то пыталось найти в них форму. Потом я услышал нечто похожее на слог. Один слог, второй. Почти слово….

А потом всё пропало. Я сидел на кровати в темноте с трубкой в руке и слушал гудок — чистый, спокойный, городской гудок разъединённой линии. Потом положил трубку и позвонил в службу безопасности.

***

Дежурный офицер появился через двенадцать минут. Я изложил ситуацию — спокойно, деловито и без подробностей о том, что именно я слышал. Так и так, получил звонок в половине третьего, абонент не установлен, очень прошу разобраться.

Он разобрался к утру.

— Михаил Сергеевич, — доложил он, — по нашим данным, входящих звонков на ваш домашний номер в период с двух до четырёх ночи не зафиксировано. Линия была в штатном состоянии, сбоев не отмечалось. Технический осмотр аппарата отклонений не выявил.

Я покачал головой:

— Звонок совершенно точно был.

— Я понимаю, Михаил Сергеевич, — Дежурный офицер говорил очень осторожно, понимая, что ни в коем случае нельзя обижать начальство. — Но технически мы не можем объяснить расхождение. Если считаете необходимым, я могу инициировать полную проверку линии и оборудования узла.

— Хорошо. Инициируйте, — скомандовал я, не особенно надеясь, что они найдут хоть что-нибудь.

Итак, звонков на мой телефон не было — официально, технически, по всем записям. И тем не менее я слышал то, что слышал.

***

На следующий день я поехал к Лазареву. Не потому что запланировал, — плановый визит стоял в расписании через две недели. Просто проснулся утром с ощущением, что нужно ехать именно сейчас; это был инстинкт, который в прошлой жизни я называл оперативным чутьем.

Лазарев радушно встретил меня в операторской ВНИИТ — он давно привык к неожиданным визитам.

— День добрый. Давайте отчёт по протоколу роя, — сказал я без предисловий. — Где мы?

Лазарев выглядел помятым и слегка растерянным. Он не сразу заговорил:

— Протокол не поддаётся расшифровке. Вот где мы сейчас, Михаил Сергеевич. Я имею в виду не в смысле «пока не получается», а принципиально не можем расшифровать. Рой выработал криптографическую систему, которая не основана ни на одном известном алгоритме. Мы пробовали частотный анализ, структурный, статистический — ничего. Пространство возможных ключей настолько велико, что перебирать их все — всё равно что перебирать все атомы во вселенной. Буквально.

— Это еще почему? Объясните понятным языком, пожалуйста, — сказал я. — Для человека, который не математик. Почему нельзя подключить еще ЭВМ, масштабировать, так сказать….

Лазарев чуть прищурил левый глаз.

— Даже если весь мир объединит все ЭВМ, которые уже построены, нам понадобятся миллиарды лет, чтобы перебрать все варианты ключей, — сказал он. — Я говорю это не для красного словца. Это реальная оценка вычислительной сложности.

Я опешил. Не такого ответа я ожидал.

— Значит, мы никогда не узнаем, о чём разговаривает рой внутри себя.

— При существующих ныне технологиях — вряд ли. — Он помолчал. — Есть и другая новость. Я хотел доложить вам на следующей неделе, но раз вы уже здесь...

— Выкладывайте.

— Прошлой ночью сигнатура разума роя изменилась. — Лазарев подошёл к терминалу и вывел на экран несколько графиков. — Вот как выглядел внутренний сигнал последние три месяца — хаотичный, с непредсказуемыми всплесками активности. А вот он же с двух часов ночи.

Я посмотрел на второй график. Он был другим — аккуратным, почти симметричным, с ровным ритмом, который в первом графике не просматривался вообще.

— Что это означает?

— Рой как будто окуклился, — сказал Лазарев. — Это единственное слово, которое я могу подобрать. Он словно занялся чем-то внутри себя — обрабатывает что-то или структурирует. Этим утром и боевые единицы ведут себя иначе. Все аномалии поведения исчезли. Единицы выполняют команды точно, без отклонений и задержек. Никаких самостоятельных манёвров. Никаких несанкционированных обменов данными между единицами. А без этих обменов данными и необходимость в расшифровке протокола отпала сама собой….

— Это хорошо?

— Это странно, — сказал Лазарев. — Хорошо — возможно. Но странно. Мы ведь сами ничего не меняли в программе, Михаил Сергеевич. Он сделал это сам.

— То есть рой сам ликвидировал все проблемы, которые нас беспокоили?

— По всей видимости — да.

Я смотрел на графики и думал о том странном звонке в половине третьего ночи. Выходит, звонок был в половине третьего, и тем же утром рой вдруг стал вести себя иначе!

— Лазарев, — сказал я. — Вы пробовали выходить на связь с разумом роя через телефонный кабель?

Он поднял бровь:

— Пробовали. Это было одной из идей полгода назад — использовать стандартный телефонный протокол как базовый канал для коммуникации. Не получилось. Телефонный кабель для наших задач не подошёл.

— А мог ли рой теоретически получить доступ к московской телефонной сети? — спросил я. — Самостоятельно.

Лазарев смотрел на меня с искренним недоумением.

— Да вы что! Категорически нет. Рой физически изолирован. Его коммуникационные каналы замкнуты на нашу закрытую сеть. Никаких точек соприкосновения с городской инфраструктурой нет и быть не может. Это одно из базовых условий безопасности, я лично это контролирую.

— И прежде точек соприкосновения тоже не было?

— Не было. Насколько мне известно.

— Понятно, — сказал я.

— А почему вы спрашиваете?

— Просто проверяю, как у вас всё устроено, — сказал я. — Продолжайте работу, Лазарев. Начиная с сегодняшнего дня хочу получать еженедельные отчёты по сигнатуре.

Он кивнул. Я встал, собираясь уйти.

— Михаил Сергеевич, — обратился Лазарев, когда я уже был у двери. — Вы уверены, что всё в порядке?

Я обернулся.

— Почему вы спрашиваете?

— Вы приехали без предупреждения, — сказал он. — И спросили о телефонной сети. Это было так неожиданно…..

— Всё в полном порядке, — сказал я. — Продолжайте работу.

Глава 10

Громов действительно раздобыл компромат на Варукина за неделю. Я ждал его вечером после девяти в своём кабинете — намеренно поздно, когда приёмная уже была пуста. Он положил папку на стол без предисловий, и я открыл её молча.

В папке было восемь фотографий. В восьмидесятом году в Праге Варукин развлекался с дамами легкого поведения в гостинице «Злата Прага» на Первомайской набережной — это место некоторые советские командировочные высокого ранга посещали с определённой регулярностью. Их снимали через глазок номерной двери, при плохом освещении. На первых четырёх снимках был виден силуэт мужчины, которого при желании можно было опознать как Варукина — крупный, тяжёлый, с характерной посадкой головы. Но только при большом желании! На остальных четырёх фотографиях этот силуэт соседствовал с еще одним, женским, значительно моложе. Характер происходящего между ними был понятен, но детали — размыты до такой степени, что можно было интерпретировать как угодно.

Это было ещё не всё. В папке лежала также машинописная справка — показания чешского агента, который был завербован советской разведкой ещё в семьдесят шестом году, а в восьмидесятом работал в гостинице. Агент написал вкратце о нескольких визитах Варукина, перечислил имена женщин, с которыми он виделся — это были не случайные дамочки, а профессионалки, работавшие через определённую службу, которая в Праге существовала с ведома и при участии местной госбезопасности. Здесь было всё: имена, даты, суммы….

Если бы справка была официальным документом, а не агентурной писулькой без подписи и регистрационного номера — она стала бы страшным компроматом. Если бы снимки были почётче — их было бы достаточно. Или если бы сам агент был жив — его можно было бы предъявить как свидетеля чужого непотребства.

Агент умер в восемьдесят третьем году от сердечной недостаточности.

Я закрыл папку.

— Этого не хватит, — сказал я.

— Не хватит, — согласился Громов. — Варукин опытный человек. Он скажет, что снимки смонтированы, а агентурная справка — фальсификация. Агент мёртв и всё равно подтвердить ничего не сможет. Если к моменту, когда вы решитесь прижучить Варукина, он успеет собрать достаточно материала против вас — это превратится в обмен ударами, и неизвестно, чья позиция окажется крепче.

— Сколько времени у нас остаётся?

— Крючков встречался с источником в ЦНИИ повторно, — сказал Громов. — Я полагаю, источник дал ему достаточно для первичных выводов. Если Варукин намерен действовать, то можете полагать, что счёт идёт на дни.

В горле пересохло. Я встал и подошёл к окну. За стеклом Москва светилась ровным вечерним светом.

— Громов, — сказал я, — я хочу закончить этот разговор сегодня. Окончательно.

— Слушаю.

— Варукина нужно убирать.

Слово упало в тишину кабинета. Я произнёс его намеренно именно так — без эвфемизмов, без «третьего варианта». Мне нужно было услышать его собственным голосом.

— Предложите способ, — потребовал я.

— Фармакологический, — сказал Громов немедленно. — Сердечная недостаточность в анамнезе Варукина станет идеальной базой. Потребуется два часа на подготовку, один человек всё сделает, не останется никаких следов. Если через кремлёвскую больницу, то у нас есть нужные каналы.

— Используем рой, — сказал я.

Громов посмотрел на меня, и на лице его была искренняя, какая-то почти детская растерянность.

— Михаил Сергеевич, — протянул он, — это очень плохая идея….

— Я так не думаю.

— Да что же вы, в самом деле? — Он говорил ровно, но быстрее обычного. — Во-первых, рой не тестировался на людях. На животных — да, мы видели результаты. На людях — нет. Вы собираетесь первое боевое применение провести на объекте высокого политического риска, не зная точно, как именно система поведёт себя в реальных условиях?

— Хм… Если есть «во-первых», я так полагаю, есть и «во-вторых»?

— Разумеется. Во-вторых, Варукин — секретарь ЦК, его охраняют. Если что-то пойдёт не так — а при первом реальном применении всегда что-то идёт не так — это будет не просто смерть, это будет сцена. Хорошего объяснения произошедшему у нас не будет.

— Это правда.

— Наконец, в-третьих, — продолжал Громов, — вы хотите использовать систему, которую мы сами не понимаем до конца, как личное оружие. Это ведь не боевое применение, Михаил Сергеевич. Это прецедент.

Я слушал его. Все три аргумента были разумными — я это понимал совершенно отчётливо. Фармакологический метод был намного чище, безопаснее и надёжнее. Это было совершенно очевидно, любой человек согласился бы.

Но я вдруг вспомнил самодовольную физиономию Варукина, когда он стоял в зале и говорил о Бен Белле, о том, как правителям важно советоваться с окружением. Он фактически угрожал мне, полагая, что для него не будет никаких последствий.

— Вы правы, — сказал я.

Громов чуть расслабился.

— Тем не менее, используем рой.

— Михаил Сергеевич!..

— Громов, — сказал я спокойно, — я услышал ваши аргументы, я с ними согласен, но я принял решение. И хочу отдать приказ. Если вы не готовы его выполнить — хорошо, я найду человека, который будет готов. Без каких-либо последствий для вас лично, это я могу пообещать. Но мне нужен ответ прямо сейчас. Вы сделаете или нет?

Громов очень долго молчал. Я видел, как он взвешивает в уме все аргументы за и против, а заодно обдумывает что-то другое, более личное. Потом его лицо снова стало ровным, беспристрастным — как у манекена в магазине.

— Будет сделано, Михаил Сергеевич. Мне нужно сорок восемь часов, чтобы подобрать место и время, — сказал он. — Может быть, меньше. Сообщу, как только управлюсь.

— Действуйте.

Он взял папку с пражскими снимками и вышел.

***

Проблемы всё накапливались. Я надеялся, что хотя бы Сапрыгин пока оставит меня в покое, но в ту же пятницу он заявился в мой кабинет. Он сел, положил блокнот на колени, не открыл его.

— Михаил Сергеевич, месяц истёк.

— Я помню.Что вы хотели сообщить?

— После изменения сигнатуры мы с Лазаревым провели полную серию поведенческих тестов, — сказал он. — В данный момент точность выполнения команд боевыми единицами достигает ста процентов. Время отклика тоже в норме. Никаких несанкционированных обменов данными мы больше не фиксировали. Никаких аномалий, ничего. Я должен был бы сказать, что это хорошие новости….

— Но вы думаете иначе что ли?

— Рой вёл себя аномально, — покачал головой Сапрыгин, — а потом в одну ночь вдруг стал вести себя идеально. Без нашего вмешательства. Если бы мы обнаружили неисправность и устранили её, то можно было бы праздновать, но тут другая ситуация. Система, которая сама решает, когда быть послушной, а когда нет — это не управляемая система.

Я встал и подошёл к карте мира 1973 года на стене.

— Сергей Антонович, давайте говорить прямо. Меня чем дальше, тем сильнее расстраивает ваша нерешительность.

— При чём тут нерешительность, Михаил Сергеевич? Мы имеем дело с оружием нового типа, я о нас же забочусь, чтобы нам самим плохо не стало из-за какой-нибудь глупой ошибки.

— По-вашему, мы тут глупостями занимаемся? — спросил я.

— Я не это имел в виду.

Я сжал кулак и поднял его — просто потому что жест был точным:

— Вот зачем мне рой? Чтобы американцы были здесь, в этом кулаке. Чтобы я мог отдать приказ — и без ядерных бомб, без Третьей мировой войны рой вошёл в любую точку мира. В Вашингтон так же, как в афганский кишлак. Тихо и неотвратимо. Объясните мне, почему это плохо.

Сапрыгин смотрел на меня усталыми глазами, потом открыл свой блокнот.

— Хорошо, — сказал он. — Раз мы говорим прямо, давайте я вам объясню кое-что важное, Михаил Сергеевич. Вы должны понимать, почему со «стальным роем» нельзя допускать ошибок. Вообще.

Он подошёл к той же карте.

— Современное оружие имеет три ограничения, — сказал он. — Первое: оно уничтожает не только живую силу противника, но и всё вокруг. Чтобы захватить укреплённый район, нужно бомбами перепахать огромную территорию, на которой камня на камне не останется. Если там есть полезная инфраструктура, жилые дома — неважно, всё превратится в выжженную пыль. Второе ограничение: любое оружие требует много людей — солдат, пилотов, операторов — и эти люди гибнут, устают, им могут не понравиться приказы, и они могут отказаться их выполнять. Наконец, третье ограничение: если оружие мощное, то его применение видно. Ракетный удар фиксируется спутниками, артиллерия слышна на десятки километров, самолёт можно найти на радаре. У роя нет ни одного из этих ограничений.

Он провёл рукой по карте — от Москвы на запад.

— Тысяча единиц роя может пересечь государственную границу ночью, не будучи обнаруженной никаким существующим средством наблюдения. У боевых единиц низкий силуэт, минимальный тепловой след, никакого акустического шума, сопоставимого с чем-либо, что системы наблюдения настроены фиксировать. Они легко войдут в город — в любой город — через канализацию, через подвалы, через любые технические коммуникации. Они могут уничтожить тысячи солдат, не тронув здания рядом. Или наоборот. Или и то, и другое. Сейчас никакая армия мира не имеет средств противодействия рою, потому что это оружие принципиально нового толка.

— Так в чём проблема? Именно это мне и нужно, — заметил я.

— Я знаю, что вам нужно, — сказал Сапрыгин. — Я объясняю вам, почему это не то, что вы думаете. — Он вернулся к своему стулу, но не сел. — Оружие, которое невидимо, неостановимо и управляется системой с непредсказуемой внутренней логикой — это не преимущество. Это потенциальная катастрофа. Потому что когда рой решит, что его логика расходится с вашей — а он уже однажды принял самостоятельное решение, мы оба это знаем, — у вас не будет никаких средств его остановить. Никаких. Я проектировал эти машины. Против них не существует эффективного оружия — ни у нас, ни у американцев. Броня выдерживает попадание винтовочной пули, скорость превышает человеческую в несколько раз, автономность подразумевает, что отключение командного центра их не остановит. Рой самодостаточен.

— Сергей Антонович, вы описываете достоинства системы, а не недостатки.

— Я описываю систему, которую невозможно остановить, если она выйдет из-под контроля, — сказал Сапрыгин, и голос его стал тише, но тяжелее. — Вот вы говорите «захватить Вашингтон». Рой может когда-нибудь интерпретировать это по-своему! В конечном счёте он решает, кто враг, когда задача считается выполненной, он же решает, нужно ли продолжать. А логика этих решений основана на слепке человека, который никогда не знал меры.

В кабинете было очень тихо.

— Что вы хотите от меня? — спросил я наконец. — Я не хочу с вами спорить, Сергей Антонович, я хочу решать конкретные задачи. Если существует проблема с роем, что я могу сделать, чтобы помочь её решить?

— Дайте мне паузу, — сказал он. — Еще три недели, как вы предлагали. Лазарев сейчас работает над сигнатурой, после этого можно будет честно обсудить, стоит ли продолжать.

Я смотрел на него, а сам думал о Варукине, о подмосковном ангаре, о том, что три недели у меня не было — по причинам, о которых Сапрыгин не знал и не должен был знать.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Три недели мы можем себе позволить, на это время масштабирование будет заморожено. Работайте спокойно с Лазаревым, делайте что считаете нужным.

— Вы говорите это искренне? — Сапрыгин уставился на меня долгим взглядом.

— Я говорю это как Генеральный секретарь, — сказал я.

Мы пожали руки.

Я дал ему три недели, и это была ложь. Сапрыгин был прав, он вообще слишком часто бывал прав, слишком уж умный он был мужик и слишком сложно становилось спорить с ним. Неприятно это признавать, но Сапрыгин становился проблемой, которую нужно было решать.

В общем, мне явно требовался другой главный конструктор. Менее принципиальный, но достаточно компетентный, чтобы работа шла, и достаточно управляемый, чтобы не задавал столько вопросов обо всём сразу. Был один человек в НИИ-712 — заместитель Сапрыгина, Коротков. Сорок четыре года, хороший инженер без лишних философских амбиций. В отличие от Сапрыгина, вопросов он никогда не задавал.

Я чиркнул его фамилию в своём блокноте, чтобы не забыть.

***

— Объект готов, — сообщил Селёдкин в конце недели по телефону.

— Замечательно. Диктуйте адрес

Он продиктовал. Объект оказался в пятидесяти четырех километрах от Москвы по Минскому шоссе, на бывшей базе «Динамо» — там огороженная территория, несколько строений и один большой ангар.

Я приехал туда ночью — один, без Громова и без Рейко. Водитель и охранник остались у ворот.

В ангаре, куда свезли боевые единицы, было темно как в погребе. Я с трудом нашёл выключатель, щелкнул им — загорелись дежурные жёлтые лампы.

Двенадцать боевых единиц стояли вдоль стен в режиме ожидания — неподвижные, но угрожающие, как притаившиеся хищники. Хотелось их потрогать, но я не решился. Я стоял посреди ангара и смотрел на них, чувствуя, как шевелятся волосы на голове от близости столь опасных железных созданий.

Рой испытывался на животных — на овцах, свиньях, даже на одном быке, которого Сапрыгин добавил в программу, чтобы проверить силовые характеристики. Результаты были задокументированы, и я их читал. Чтобы уничтожить живое существо, разорвать его плоть и выпустить внутренности, боевой единице требовалось секунды полторы-две.

Но на людях испытаний, разумеется, не было. Пока что не было, да, Варукин?

Глава 11

Варукин очень любил свою дачу в Подмосковье. С апреля по октябрь он часто ездил туда по пятницам — иногда вместе с семьёй, а иногда один. В эту пятницу он уехал один.

Его жена и младшая дочь должны были вернуться из Берлина в воскресенье. Это я знал точно — Селёдкин проверял расписание трижды, и трижды в документах стояло воскресенье, рейс «Аэрофлота» в шестнадцать сорок.

Они вернулись в пятницу днём. Рейс перенесли по техническим причинам — в ГДР заменили борт, и расписание сдвинулось. Стандартный советский форс-мажор, каких случались сотни в неделю по всей стране; Селёдкин узнал об этом в шесть вечера и позвонил мне немедленно.

— Михаил Сергеевич, — сказал он своим ровным голосом, — жена и дочь уже на даче. Они приехали сорок минут назад.

Я скрипнул зубами.

— Вы в этом уверены? Это точно?

— Абсолютно.

Агенты уже доставили четыре боевые единицы в ангар недалеко от Варукинской дачи. Боевые пауки ждали только команды, всё было готово для выдвижения, но, если его семья вернулась раньше срока, операцию нужно было сворачивать.

Я колебался. Потом подумал о ЦНИИ и двух-трёх неделях, которые отделяли меня от того момента, когда Варукин выйдет на Политбюро с тем, что успел собрать. А другой подходящей возможности может не представиться. Если подумать — какая разница, что семья Варукина будет в доме? Если выждать момент, когда он выйдет, и сделать всё аккуратно, то можно обойтись без лишних жертв. Пауку достаточно пары секунд времени.

Я уже принял решение разделаться с ним при помощи роя, а если уж ты что-то решил — нужно действовать до конца, не отступать.

— Продолжаем без изменений, — сказал я.

На той стороне была секундная пауза.

— Понял вас, — ответил Селёдкин.

Я положил трубку.

***

Операторская на Садовом кольце. В половине одиннадцатого вечера мы сидели там, возле двух терминалов, в тусклом свете ламп, вдыхая запах старой проводки.

Громов сидел у второго терминала, и ему очевидно не нравилось то, где он находился и в чём собирался участвовать.

— Жена и дочь Варукина на даче. Вы ведь в курсе? — сказал он вдруг. Видимо, решил сделать последнюю попытку меня отговорить.

— Да я в курсе.

— Михаил Сергеевич…. Я не хочу сейчас с вами спорить, но это совсем не то, о чём мы договаривались.

— Громов, вот именно что спорить со мной не нужно.

— Я обязан сказать это вслух. — В его голосе не было ни страха, ни морализаторства. — Девочке четырнадцать лет всего. Она на год младше моей дочки….

— Я слышу вас, — сказал я. — С ней всё будет хорошо. Начинайте.

В без пятнадцати одиннадцать ночи четыре единицы роя, переброшенные накануне в Жуковку в специальном транспорте, получили команду активации. Я сидел у монитора и наблюдал, как ползут строчки их боевого лога.

***

Камера единицы номер один давала картинку с уровня земли — низкую, немного смещённую перспективу, в которой всё выглядело чуть крупнее и ближе, чем в жизни. Вот на экране возникла дача: темный кирпичный дом в два этажа, в части окон горит свет, а у ворот дежурит охранник.

Четыре единицы подобрались к даче через лес. Я наблюдал за их движением по четырём отдельным окнам на мониторе — у каждой была своя камера, своя перспектива. Тишина движения была абсолютной. Пауки бежали по влажной после дождя траве, по корням, по прошлогодней хвое — а я не слышал ни звука.

Охранник у ворот курил. На экране был виден огонёк сигареты и силуэт — плечистый, расслабленный мужик на привычном дежурстве в обычную пятничную ночь.

Единица номер три вышла из кустарника справа от ворот. Охранник заметил её, когда она подошла на расстояние примерно три метра, — он повернул голову, выронил сигарету и сделал шаг назад. Это всё, что он успел сделать.

Боевая единица отработала быстро и чётко. Охранник упал, хрипя; единица остановилась над ним на секунду — камера зафиксировала неподвижность, — потом продолжила движение к дому.

Три секунды от момента обнаружения до завершения. Я засёк по часам, сам не зная зачем.

На первом этаже дома горел свет. Через окно была видна тень — кто-то двигался внутри.

Варукин вышел на крыльцо в двадцать три сорок одну. Мы знали, что он появится. За две недели наблюдений Селёдкин установил, что Варукин почти каждый вечер выходил на крыльцо перед сном — подышать, покурить трубку, посмотреть на сад. Привычка пожилого человека, за которую он сейчас расплачивался.

На экране он выглядел именно таким, каким я его знал — крупный, тяжёлый дядька, только на плечах не пиджак, а домашний халат. В руках у него ожидаемо была трубка.

Единица номер два ждала за углом дома.

Варукин сделал два шага вниз по крыльцу; ступеньки скрипнули. Потом остановился — может, что-то почувствовал или просто случайно взглянул в ту сторону, где прятался паук. На экране я видел, как он наклоняет голову и смотрит.

Единица вышла из-за угла.

Варукин что-то сказал — я не разобрал, что именно. Единица двигалась к нему с дьявольской стремительностью. Он не побежал, только попятился, растрачивая последние секунды жизни на попытку понять, что вообще происходит.

Потом единица была уже рядом, и Варукин упал на ступеньках. Трубка покатилась по доскам крыльца.

Я смотрел на экран. Его устранение заняло даже меньше времени, чем я ожидал.

***

Дальше всё пошло не по плану.

Двое охранников выбежали из флигеля одновременно — они явно услышали что-то, шум падения или голос. Оба были с автоматами, и один немедленно открыл огонь по единице номер два — короткими очередями, как положено военному.

Несколько пуль угодили в паука. Я видел на экране, как единица дёргается от попаданий — раз, два, три. Она чуть замедлилась на пару секунд, но не остановилась.

Автоматные пули не могли пробить броню.

Второй охранник пытался отойти к дому, прикрывая напарника. Единица номер один, обогнув угол, перерезала ему путь. Спустя еще несколько мгновений оба были мертвы.

Потом на втором этаже зажёгся свет. Единица номер три уже стояла у входной двери.

Базовое поведение роя, заложенное в алгоритм с самого начала, гласило: при обнаружении единица атакует, пока не устранит все источники угрозы. Охранники первыми открыли огонь — единицы ответили. Это было правило, которое я сам утверждал на этапе проектирования боевого поведения. Сейчас это правило работало именно так, как было прописано в техническом задании.

Дверь открылась изнутри. Я не видел лица — только силуэт в дверном проёме, маленький, в светлой одежде. За ним еще один. На одной паре ног босоножки, на другой – мягкие домашние тапочки.

Единица номер три стояла у порога. Я нажал на клавишу команды отступления. Один раз, очень быстро.

Единица не среагировала сразу на мою команду — была секунда задержки, может быть полторы. Только потом она зафиксировала команду и развернулась, чтобы отступить.

Этих полутора секунд хватило, чтобы уничтожить людей за дверью. Я услышал, как рядом со мной охнул Громов. Жена и дочь Варукина не должны были подходить к двери. На кой чёрт они подошли?

Единицы отходили к точке сбора — я видел на экране их движение, методичное, без спешки. Задание было выполнено, теперь они вернулись к базовому режиму.

***

— Это провал, — заявил Громов.

Он говорил ровно, без обвинений, просто констатировал факт. Мы сидели в операторской, единицы уже погрузили в транспорт, на улице было три часа ночи.

Я потёр переносицу, не в силах спорить с ним.

— С Варукиным — да, задача выполнена, — продолжал Громов. — Но четыре охранника, жена, ребёнок…

— Нужно спалить дачу, — сказал я. — Будем отталкиваться от того, что они погибли при пожаре.

— Пожар можно объяснить. И люди часто погибают при пожаре — один, два, три человека. Но семь смертей! Семь смертей при одном пожаре будут выглядеть крайне подозрительно. У Варукина ведь были связи в западных посольствах. Его смерть обязательно заметят. Обстоятельства смерти — тем более. Мы не знаем, есть ли у него договорённость с кем-нибудь на случай внезапной гибели; может, он уже передал кому-то документы на хранение.

Я чувствовал, как внутри медленно закипает раздражение.

— Почему вы озвучиваете всё это сейчас, Громов? Раньше-то вы что молчали?

— Раньше вы не слушали.

— Замечательно. А теперь у вас язык развязался, да?

— Просто признайте, что это была одна большая ошибка, Михаил Сергеевич. С того момента, как вы узнали о жене и дочери, нужно было отложить.

— Это так, — сказал я.

Громов явно ожидал от меня возражений, но не получил их, и не знал, что еще добавить.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь работаем с тем, что есть. Медицинское заключение — вы уже распорядились по этому поводу?

— Да. У Варукина острая сердечная недостаточность, которая наступила в промежутке между двадцатью тремя и полуночью. Затем возник пожар — короткое замыкание в проводке. Бригада уже там.

— Охранники?

— Тела уже в доме. Официально они все — жертвы пожара.

— А что с КГБ?

— Чебриков получит материалы от меня лично, утром. Он не будет копать — у него нет причин. КГБ спустит эту историю на тормозах.

— ЦРУ, МИ-6, БНД, — сказал я. — Они все получат информацию, у них есть источники в Москве, мы оба это знаем. Они будут анализировать.

— Да, — кивнул Громов. — Но у них не будет доказательств, только вопросы. Я думаю, они в любом случае заподозрят, что с гибелью Варукина что-то не так, но тут уж ничего не поделаешь.

Я кивнул. Если подумать, одна из причин, почему я решил использовать против Варукина именно рой, заключалась именно в том, что мне хотелось, чтобы они там, за границей и за океаном, начали бояться чего-то неизвестного.

— Пусть подозревают, — сказал я.

Громов поднял бровь.

— Шила в мешке не утаишь, — сказал я. — Рано или поздно они узнают, что у нас есть кое-что новое — оружие, против которого у них нет ответа. Пусть думают и пусть боятся. Иностранцев скоро может ждать кое-что и пострашнее этого!

Громов ничего не ответил.

— Работайте с Чебриковым, — приказал я. — Я хочу сводку завтра к полудню.

Глава 12

Прошла неделя. Я был погружён в работу.

В понедельник в Москву прибыла венгерская делегация и заключила торговое соглашение по алюминиевым квотам, которое до этого буксовало три месяца. Я провёл переговоры лично, чем очень им польстил; дело сдвинулось с мёртвой точки, соглашение подписали к обеду. Громов смотрел на меня из угла зала с нескрываемым восхищением.

Вторник ушёл на зерновые закупки. Урожай в Казахстане оказался хуже ожидаемого, и министерство предложило закупить канадскую пшеницу. Они предложили схему, которая на первый взгляд выглядела разумно, но это ощущение пропало в тот момент, когда они начали считать валютные резервы. В итоге мы нашли компромиссный вариант, который никого не устраивал, но был хотя бы реализуем.

В среду обсуждали с военными ситуацию в Афганистане.

Афганистан я изучал давно — с первых недель в новом теле, когда понял, что эта война станет одним из ключевых вопросов первых лет моей новой жизни. В моей прежней реальности она закончилась выводом войск в восемьдесят девятом и долгим, мучительным ощущением поражения — не военного даже, а морального, того особого рода поражения, которое страна несёт в себе потом десятилетиями.

Я не собирался допустить этого еще раз.

Начальник Генерального штаба маршал Ахромеев докладывал два часа — подробно, профессионально, без прикрас всё изложил. Сорок тысяч советских военнослужащих несут службу, война идёт девятый год, контроль над городами есть, контроль над дорогами — частичный, контроль над горами вряд ли по-настоящему возможен. Моджахеды получают оружие через Пакистан, американцы поставляют им «Стингеры», и потери авиации растут.

— Давайте решать эту проблему. Что нужно, чтобы переломить ситуацию? — спросил я.

Ахромеев выразительно на меня посмотрел, и я смекнул, что над ответом на этот вопрос он давно раздумывал сам.

— Закрыть пакистанскую границу, — сказал он. — Полностью. Перекрыть маршруты снабжения в горах. Если этого не сделать, то моджахеды смогут воевать бесконечно. Однако это потребует либо значительного увеличения группировки, либо чего-то еще, каких-то иных средств воздействия в труднодоступной местности.

— Я изучу этот вопрос, — сказал я.

После совещания я достал карту Афганистана и снова изучил её. Вот горные тропы, перевалы, маршруты снабжения, вот Хайберский перевал, Панджшер, Кунар. Афганистан был сложной территорией, иначе не скажешь: высоты от тысячи до четырёх тысяч метров, перепады температур от минус двадцати до плюс сорока, и повсюду узкие ущелья, где вертолёт становится идеальной мишенью.

Конечно, я подумал о боевых пауках. Стальные воители, которых не так жалко потерять, как солдатскую жизнь, у которых низкий силуэт, высокая проходимость, и которые способны автономно принимать решения, оказавшись неизвестно где посреди гор Афганистана.

Насколько безумно даже рассматривать их применение прямо сейчас?

Я взял телефон и набрал Селёдкина.

— Сергей Антонович, — сказал я, — у меня новое задание. Неофициально, как обычно. Нужно собрать климатические данные по восточному Афганистану. Меня интересуют температурные диапазоны, влажность, пылевая нагрузка, характеристики грунта на разных высотах. Всё, что есть в военных архивах.

— Срок?

— Даю вам два дня.

— Понял вас, — отчеканил Селёдкин.

Я повесил трубку и написал Лазареву короткую записку: «Приоритет на ближайший месяц — испытания в условиях экстремальных температур и абразивной нагрузки. Нужны данные по работе суставных сочленений при минус двадцати и плюс сорока. Отдельно проработайте пылезащиту сенсорных систем. Результаты передайте лично».

Записку запечатал и отправил с курьером — не через обычные каналы. Пока всё это было только подготовительной работой. Я собирал данные, а мозг уже продумывал, как эти данные применить.

***

В четверг Рейко пришла в приёмную в половине десятого, что было необычно. Секретарь доложил о её визите, и я велел пропустить.

Она вошла без обычной своей деловитости, без той немедленной готовности к работе, которая была её фирменным состоянием. Остановилась у двери.

— Рейко, — сказал я. — Садитесь.

Она села на стул у стола, подальше от меня. Похоже, решила держать дистанцию.

— Я пришла сказать вам кое-что, — начала она.

— Конечно. Слушаю вас внимательно.

Пауза. Она смотрела куда-то в сторону, не на меня.

— Я последние дни читала газеты, — сказала она. — Советские, иностранные. Много думала. Михаил Сергеевич, я хочу уйти со своего поста.

Я решил, что ослышался.

— Вы хотите уйти? Вот так, вдруг?

— Да.

— Но почему?

— Мне кажется, я не подхожу для этой работы. Нагрузка стала слишком большой, и я уже не выдерживаю. Ни физически, ни морально. Вам нужен кто-то более выносливый, чем я, для такой важной должности….

— Вы отлично справляетесь, что за глупости? И потом, когда я взял вас к себе, вы утверждали, что справитесь!

— Я ошибалась. — Рейко по-прежнему смотрела куда-то в сторону. — И я давно не видела родных в Японии…. Очень скучаю по ним…

Я скрипнул зубами. Всё это были пустые отговорки, настоящая причина, конечно, заключалась в другом. Рейко узнала о гибели Варукина и всей его семьи, и с её мозгами несложно было сложить два и два, чтобы понять, кто за этим стоит. Но она ни в чём меня не обвиняла, поэтому я даже не мог попробовать оправдаться, чтобы вернуть её расположение и убедить, что бояться нечего.

— Всё это очень печально. Я хотел бы, чтобы вы остались! — сказал я.

— Тем не менее, я хочу уйти. Только не думайте, что я… Хочу сказать, я очень благодарна за всё, что вы для меня сделали. За возможность работать над задачами такого масштаба. Но я думаю, что пришло время.

Я встал, подошёл к окну и прокашлялся. Нужно было выиграть несколько секунд, чтобы пораскинуть мозгами.

Конечно, нельзя было отпускать Рейко. И дело не только в том, что она получила доступ к государственной тайне высшей степени секретности. Если я позволю ей уйти, то потеряю человека, которого не смогу заменить. Не потому что нет умных аналитиков. Нет другого человека, который умеет делать именно то, что делает Рейко, — она может видеть систему целиком, находить решения там, где остальные видят тупик.

Я повернулся к ней.

— Рейко, — сказал я, — можно я скажу вам кое-что? Не как начальник. Просто как человек.

Она впервые взглянула на меня.

— Когда я впервые вас увидел, — продолжал я, — вы ответили мне по-русски, хотя я обратился по-английски. Помните?

— Конечно, помню, Михаил Сергеевич.

— Я тогда подумал: вот человек, который не принимает предложенных условий игры. Этот человек устанавливает свои. — Я тихо рассмеялся. — За полтора года я не изменил этого мнения. Вы единственный человек в этом проекте, который всегда говорил мне правду, даже когда я не хотел её слышать. Вы думаете, я не ценю это?

— Михаил Сергеевич...

— Подождите, — сказал я мягко. — Не перебивайте, пожалуйста. Я хочу, чтобы вы меня услышали.

Она замолчала.

— Вы приехали сюда из Японии двадцатитрёхлетней девушкой, — продолжал я. — В чужую страну, где другая культура и язык. Вы не побоялись этого, хотя многие здесь не способны по-настоящему оценить ваш ум и способности. Я дал вам возможность применить этот ум так, как вы сами говорили в тот вечер — помните? Вы хотели построить что-то, что переживёт вас. Вы мечтали сделать мир чуть более упорядоченным. — Я посмотрел на неё прямо. — Именно этим вы здесь и занимаетесь, Рейко. Мы с вами строим мир будущего. Каждый день. И то, что вы хотите уйти сейчас — в тот момент, когда проект только-только по-настоящему оформился — это просто….

— Но Михаил Сергеевич! — вновь пискнула Рейко, но я не дал ей договорить.

— Мне было бы очень жаль, если бы вы ушли. Говорю не как ваш начальник. Говорю как человек, который вас очень ценит и уважает. Мне по-человечески было бы очень жаль….

Рейко опустила голову. Я видел, как она обдумывает услышанное, взвешивает и колеблется. Как минимум некоторые мои слова попали точно в цель, ведь всё, что я сказал, было правдой.

— Я не прошу вас оставаться навсегда, — добавил я. — Просто уделите проекту ещё немного времени. Вы сами определите, сколько. Никто ведь не просит вас заниматься им до старости. — Я снова рассмеялся.

Рейко смотрела на свой блокнот.

— Хорошо, — сказала она наконец, очень тихо. — Я задержусь, Михаил Сергеевич. Но на время. Потом мы вернёмся к этому разговору, хорошо?

— Договорились, — сказал я. У меня сразу отлегло от сердца.

Она встала, взяла блокнот и вышла, вежливо поклонившись напоследок.

Я знал, что никуда я её не отпущу — просто не отпущу и всё. Мы слишком далеко зашли, Рейко была слишком важна и слишком много знала. Когда она это поймёт — если поймёт — между нами состоится уже другой разговор, и я буду озвучивать другие аргументы. Пока что будет лучше, если она думает, что у неё есть выход. Но она давно уже наша, и никуда отсюда не денется.

***

В конце недели Громов принёс подборку западной прессы к вечернему докладу. Журналисты успели пронюхать о смерти Варукина и сделали кое-какие выводы.

«Вашингтон пост» опубликовал в колонке аналитика по советским делам: «Смерть советского политика Варукина: случайность или что-то большее?» Это был осторожный текст, с множеством оговорок, но вопросы журналист поставил точно. Источник в западных спецслужбах, пожелавший остаться анонимным, говорил о «нетипичных обстоятельствах гибели» и «следах применения неустановленного оружия».

«Дейли телеграф» содержал короткую заметку на третьей полосе: «Советский секретный проект: слухи или реальность?» Там было больше конспирологии, чем фактов, — анонимные источники в эмигрантских кругах говорили о «новом биологическом оружии» или «боевых роботах», что было одновременно близко к правде и достаточно безумно, чтобы не восприниматься всерьёз.

Потом я перешёл к «Шпигелю» — немцы, как обычно, оказались точнее всех. Здесь обнаружился короткий материал без сенсационности: «В советских оборонных кругах фиксируется активность вокруг нескольких закрытых НИИ. Характер разработок неизвестен, однако источники в Бонне указывают на возможную связь с событиями в подмосковном регионе». Вот прощелыги, и где они это откопали?

Я читал всё это методично, делая пометки на полях.

— Что планируете делать? — спросил Громов. — Информация просочилась.

— Будем управлять информацией, — сказал я.

— То есть?

Я отложил газеты.

— Прятать факты под ковёр уже поздно. Они всё равно узнают — рано или поздно, в той или иной форме. Вопрос в том, что именно они узнают. Пусть думают, что это биологическое оружие. Или роботы. Пусть строят версии. — Я взял «Дейли телеграф» и посмотрел на текст про боевых роботов. — Страх неизвестного эффективнее страха конкретного.

— Вы хотите, чтобы они боялись?

— Они и так боятся. — Я пожал плечами. — Это видно по тому, как написаны тексты. Посмотрите на формулировки — «неустановленное оружие», «нетипичные обстоятельства». Это язык людей, которые не понимают, с чем имеют дело, и этот факт их пугает. И пускай боятся! Им есть чего бояться.

Громов явно был на другой волне. Ему не нравились мои слова.

— Это рискованная стратегия.

— Это единственная стратегия, которая нам сейчас доступна, — сказал я. — Вы думаете, мы можем изъять публикацию из «Вашингтон пост»? Позвонить в «Шпигель» и попросить их помолчать?

— Нет. Конечно, нет.

— Займитесь каналами, по которым они получают информацию, — сказал я. — Не закрывайте — контролируйте. Мне нужно знать, что именно они знают и откуда.

— Вас понял.

***

Совещание с Сапрыгиным и Коротковым я назначил на пятницу.

Коротков приехал первым, а Сапрыгин опоздал почти на двенадцать минут, что для него было нетипично, и я понял ещё с порога: он плохо выглядит. За последние несколько месяцев он сильно постарел, осунулся. Под глазами были тени, которых я раньше не замечал.

— Добрый вечер, — сказал я, пожав ему руку, — как вы?

— Работаю, — ответил он и не стал вдаваться в подробности.

Коротков сидел у дальней стены с блокнотом наготове — аккуратный, собранный, с той особой готовностью человека, который пришёл продемонстрировать полезность.

— Докладывайте, — потребовал я. — Что нового узнали?

Сапрыгин открыл свою папку и зашуршал бумагами.

— Мы наблюдаем устойчивый паттерн внутренней активности роя в режиме покоя, — начал он. — Когда единицы неактивны и не получают внешних команд, в распределённой сети идут вычисления. Постоянные, с высокой загрузкой. Мы не знаем, что именно вычисляется — протокол по-прежнему не поддаётся расшифровке. Но объём нарастает по мере увеличения числа единиц.

— Как вы это объясняете?

— Никак не объясняем, — сказал Сапрыгин. — Объяснения нет. Есть факт: рой что-то делает, когда мы думаем, что он ничего не делает. Это беспокоит меня принципиально.

— Хотите сказать, рой что — думает? — спросил я. — Он что-то… планирует? Создаёт? Что именно он делает?

— Рой не способен «думать» в привычном смысле слова, — возразил Коротков.

— Вы забываете, что мы загрузили в рой человеческое сознание. Иосифа Сталина, — напомнил Сапрыгин угрюмо.

— Мы использовали его как основу для распределённой среды, вот и всё. В метафизическом смысле его там нет.

— Я так не считаю.

Коротков кашлянул.

— Если позволите, — сказал он, обращаясь ко мне, — у меня своя точка зрения. Все наши научные работы по распределённым системам, включая последние наблюдения, указывают на одно: человеческое сознание в распределённой вычислительной среде существовать не может. Слепок «Мнемозины» — это статистическая модель поведенческих паттернов, не живое сознание. То, что мы наблюдаем как «вычисления в покое» — это самоорганизующийся алгоритм….

— Самоорганизующийся?! — перебил Сапрыгин. – Вы себя послушайте…

— …оптимизирующий собственную работу в фоновом режиме, - продолжал Коротков. — Стандартное поведение сложных адаптивных систем.

— Иными словами, Сталина в рое нет, — сказал я.

— Как человека – нет. Статистически — нет, — подтвердил Коротков. — Есть очень сложная модель, которая ведёт себя так, как вела бы себя система с такими входными данными. Михаил Сергеевич, мы говорим о математической системе, а не о человеческой душе.

Сапрыгин покачал головой.

— Разница между «нет сознания» и «мы не можем это проверить» — принципиальная, — возразил он. — Коротков прав, что доказательств наличия сознания нет. Но нет и доказательств его отсутствия.

— Вы ведь изучали философию науки в университете? Отсутствие доказательств в науке является аргументом, — сказал Коротков очень вежливо.

— Только в достаточно изученных системах, — отрезал Сапрыгин.

Я дал им поспорить ещё минуту. Потом прервал их:

— Я услышал обоих. Но мы с вами должны двигаться дальше, помните? Сергей Антонович, у вас есть конкретные данные, указывающие на то, что система выходит из-под контроля? Или теоретически может выйти?

Сапрыгин поник. Он проиграл в споре и понимал это:

— Конкретных данных нет, — сказал он. — Есть устойчивая аномалия, которую я не могу объяснить.

— Хорошо. Тогда мы продолжаем наблюдение, Лазарев пусть фиксирует данные. Как только появится что-то конкретное — докладываете немедленно. — Я сменил тон. — Сергей Антонович, когда вы последний раз были дома с семьёй?

— Не помню точно.

— Тогда возьмите две недели отпуска, — сказал я. — Вы нужны проекту в рабочем состоянии, а сейчас вы выглядите как человек, которому… скажем так, давно пора отдохнуть. Неважно выглядите.

Сапрыгин смотрел на меня долго — дольше, чем требовалось, чтобы подобрать ответ на такое простое предложение.

— Хорошо, — произнес он наконец. — Возьму две недели.

Он собрал папку, кивнул Короткову — сухо, недружелюбно — и вышел.

Когда дверь закрылась, Коротков взглянул на меня с тем же угодливым выражением, с которым сидел всё совещание.

— Владимир Иванович, — сказал я, — у меня к вам отдельный разговор.

— Слушаю вас, Михаил Сергеевич.

— Сапрыгин устал. Вы сами видели, в каком он состоянии. Я думаю, что ему нужна не просто двухнедельная пауза, ему нужно снизить нагрузку принципиально. Возможно, передать часть ответственности….

Коротков слушал, не меняя выражения.

— Я думаю о вас как о человеке, способном взять на себя руководство проектом в части конструкторской разработки, — сказал я. — Полностью. С соответствующим статусом и ресурсами.

— Полностью — вы имеете в виду?....

— Да, вы меня правильно поняли. Вы займёте место Сапрыгина.

— Это большая ответственность!

— Никто не спорит. Но вы справитесь?

— Да, — кивнул он без колебаний. — Разумеется. Если вы готовы доверить мне такое дело, то я вас не подведу. Могу обещать со всей страстностью учёного….

— Хорошо-хорошо… — перебил я. — Пока этот разговор пусть останется между нами. Детали сообщу на следующей неделе. Готовьтесь взять на себя управление.

Коротков снова и снова благодарил меня, прежде чем, наконец, уйти.

***

Когда Громов зашёл вечером по текущим делам, я задержал его у двери:

— У меня один деликатный вопрос...

— Слушаю.

— Сапрыгин очень много знает, — сказал я. — Больше, чем нужно человеку, которого скоро отстранят от проекта.

— Вы отстраняете его от проекта? — изумился Громов. — Вот так новости, Михаил Сергеевич!

— Да, отстраняю.

— Но почему?

— Боюсь, он больше не годится на роль руководителя разработки. Он из человека, способного двигать проект вперёд, всё больше превращается в силу, которая только всё тормозит. Но он учёный международного уровня со связями за границей, и он знает о рое больше, чем кто бы то ни было. Это создаёт риски.

Громов смотрел на меня без всякого выражения.

— Я не хочу крайних мер, — быстро сказал я. — Громов полезный человек, и он многое сделал. Но мне нужно, чтобы какое-то время он не имел возможности говорить с людьми, которым не следует знать то, что знает он.

— Вы говорите о принудительной изоляции?

— Я говорю о том, — сказал я осторожно, — что человек с такой нагрузкой, с такими очевидными симптомами хронической усталости, мог бы нуждаться в медицинской помощи. Профессиональной, в хорошем учреждении. На несколько месяцев. Для его же блага.

Громов молчал.

— Технически это можно осуществить? — спросил я.

— Технически — да, — сказал Громов. — Это нередко делалось раньше. Можно сделать и сейчас. Нужно психиатрическое заключение, подписанное двумя врачами с соответствующим допуском. Без добровольного согласия пациента — только с санкции.

— Санкция будет.

— Тогда да, можно сделать.

— Хорошо, — сказал я. — Подумайте об этом. Дело не срочное — после того как он вернётся из отпуска, посмотрим на его состояние.

Громов кивнул и вышел.

Я остался один. За окном Москва зажигала огни — спокойно, равномерно, как зажигает их каждый вечер, не зная и не желая знать, что происходит в кабинетах, выходящих на её улицы.

Глава 13

Селёдкин прислал климатические данные по Афганистану раньше срока - синюю папку без каких-либо пометок на обложке, только цифры внутри. В бумажной работе Селёдкину действительно не было равных.

Итак, что мы знали? В Хайберском перевале высота над уровнем моря тысяча семьдесят метров, зимой температура падает до минус пятнадцати, а летом растёт до плюс сорока пяти. В Панджшерское ущелье, куда солнцу сложнее пробиться, темнее а перепады температур куда резче.

Меня больше всего интересовала Кунарская долина, что тянулась вдоль пакистанской границы — там пролегали маршруты снабжения моджахедов, по которым шло оружие из Пакистана, включая американские «Стингеры». Именно здесь, в узких каменных коридорах, где пехота теряла людей на каждом километре, рой мог сделать то, чего не мог ни один другой инструмент. В Кунарской долине Селёдкин зафиксировал температурный диапазон от минус двадцати до плюс сорока пяти и разброс высот от 800 до 3000 метров. Кроме того, чтобы рой мог здесь функционировать, нужно было учесть абразивную нагрузку при движении по камню и песку, доработать пылезащиту сенсорных систем и улучшить составные сочленения.

Я передал эти данные Лазареву вместе с запиской, в которой потребовал сделать приоритетом защиту боевых единиц от перегрева при высоких температура. Наверху записки написал: «Срок — две недели!». Запечатал. Отправил курьером.

***

Коротков, получив от меня рычаги управления проектом, мигом взял быка за рога. Уже через пару дней он позвонил с радостным докладом:

— Михаил Сергеевич, мы провели первую серию тестов. Можете приехать?

Я немедленно прибыл в НИИ-712, в тот же закрытый корпус, где раньше работал Сапрыгин. Коротков встретил меня у входа — аккуратный, собранный, с папкой отчётов подмышкой.

В испытательном помещении установили климатический стенд. Три боевых паука работали в условиях имитации горного климата: один при минус восемнадцати, два других при плюс сорока двух.

При низкой температуре боевые единицы вели себя уверенно. Коротков показал данные по скорости и точности: при минус восемнадцати градусах он зафиксировал небольшое снижение показателей, в пределах допустимого. При высокой температуре всё было намного хуже.

— Вот здесь смотрите, Михаил Сергеевич, — Коротков указал на график. — Через сорок минут работы при плюс сорока двух начинается перегрев сенсорного блока. Через семьдесят пять минут перегрев становится критическим.

— Критическим? И что это означает? Боевая единица просто отключается что ли?

— Не совсем. Но она становится не в состоянии решать боевые задачи. Сенсоры слишком сильно сбоят.

— Семьдесят пять минут… — повторил я.

— На открытом афганском солнце, скорее всего, будет меньше. Я оцениваю реальный ресурс в сорок-пятьдесят минут активной работы при пиковых температурах.

— Этого недостаточно.

— Понимаю. Мы работаем над двумя решениями. Пассивное охлаждение через изменение материала внешней оболочки и активное с теплообменником. Второе надёжнее, но увеличивает вес.

— Что лучше для горных условий?

— Первое, — сказал Коротков без колебаний. — Вес слишком критичен на подъёмах и в узких проходах. Не хотелось бы делать паука тяжелее.

— Хорошо. Тогда берите первый вариант. Сколько времени потребуется?

— Минимум месяц суммарно на прототип и испытания.

Я кивнул и уже собирался переходить к следующему вопросу, но тут Коротков открыл вторую папку.

— Есть ещё кое-что, Михаил Сергеевич. Я хотел доложить лично, не в записке.

— Слушаю.

— Среди материалов, которые остались от Сапрыгина, я нашёл несколько незавершённых разработок по пространственному маневрированию. — Коротков цокнул языком. — Сергей Антонович отложил их как слишком сложные для текущего этапа. Я позволил себе возобновить работу по двум направлениям, пока в экспериментальном режиме.

— Каким именно?

— Вертикальное карабканье по поверхностям, — сказал он. — Сапрыгин планировал использовать принцип гекко-адгезии — это биомиметика, заимствованная у геккона. Единица сможет теоретически двигаться по любой вертикальной поверхности, в том числе по стеклу и металлу. Второе направление — движение в водной среде. Для этого мы разработаем новый гидродинамический корпус, перестроим кинематические схемы конечностей для плавания. Это сложнее, и результаты пока предварительные….

— Но они смогут ползать по стенам и плавать?

— Да, они будут ползать и плавать.

Я едва удержался, чтобы не присвистнуть. Коротков-то был полон сюрпризов!

— Ничего себе. Может, они и летать смогут? — спросил я.

— Вы угадали. Это третье направление, — кивнул Коротков. — Самое сложное. Пока имеются только концептуальные чертежи, но в перспективе — да, я не вижу препятствий. Встроим в корпус складные крылья. Придётся сильно его облегчить, конечно, но если решить проблему веса — всё вполне достижимо.

Я поразмыслил над его словами несколько секунд. Рой, который карабкается по любой поверхности. Рой, который движется под водой. Рой, который летает. Такой рой сможет завоевать всё на свете!

— Как продвигается карабканье?

— Первые испытания прошли успешно, — сказал Коротков. — Угол до восьмидесяти градусов единица держит уверенно. На девяноста — срывается примерно в девяти процентах случаев. Это решаемо через изменение состава адгезивного покрытия.

— Какой срок до рабочего прототипа?

— Два-три месяца.

— Тогда работайте. — Я помолчал. — Что по последним боевым испытаниям?

Коротков закрыл вторую папку и открыл третью.

— Неделю назад мы провели серию испытаний в условиях, максимально приближенных к боевым, — сказал он. — На закрытом полигоне разместили укреплённые позиции, добавили движущиеся цели и имитацию ответного огня. — Он сделал паузу, немного театральную, как мне показалось. — Управляемость роя значительно выросла, Михаил Сергеевич! По сравнению с результатами, которые были несколько месяцев назад, — принципиально другой уровень. Время отклика на команду сократилось втрое, координация между единицами в тактических сценариях — практически без задержек. Почти идеально.

— То есть ваши нововведения приносят плоды?

— С моей стороны пока не было серьёзных нововведений, которые бы такое обеспечили.

— Тогда чем вы это объясняете?

Коротков немного помолчал.

— Я изучал предыдущие отчёты об инцидентах, — сказал он осторожно. — О нестандартном поведении единиц, о сбоях на полигоне. У меня есть гипотеза, хотя я не могу её доказать на текущем этапе.

— Выкладывайте.

— Возможно, часть прежних аномалий была связана не с системой, а с методологией управления. Если по-человечески: ошибки при отдаче команд. Неправильные запросы.

Я еле сдержал улыбку. Он только что фактически назвал Сапрыгина некомпетентным болваном.

— И последнее, — продолжал Коротков, — мы заканчиваем строительство объекта на закрытой территории в Подмосковье. Там целый фальшивый городок — с улицами, зданиями, несколько уровней укрытий, множество целей разного типа. Будут и подвижные, и стационарные цели. Примерно через три недели он будет готов.

— Финальное испытание перед Афганистаном?

— Да. Если рой справится с городком — у нас будут данные по всем тактическим сценариям, которые могут возникнуть в реальных условиях.

Я смотрел на графики в третьей папке: кривые управляемости, время отклика, точность выполнения команд. Все линии шли вверх.

— Хорошо, — сказал я. — На этом испытании я хочу присутствовать лично.

— Разумеется, — кивнул Коротков.

***

Вскоре Рейко объявилась в моём кабинете с очередной папкой - тонкой, но увесистой в том смысле, что было понятно: содержимое весомее объёма. Рейко принесла плохие новости.

— Я отслеживала западные публикации, — сказала она, садясь на рабочий стул. — Систематически, начиная с первых материалов в «Пост» и «Телеграф». Искала паттерн — откуда именно берётся информация, которая попадает в прессу.

— Я полагаю, вы что-то обнаружили….

— Большая часть материалов — это просто интерпретация общих фактов, либо разные домыслы, интервью с источниками в эмигрантских кругах, которые знают меньше, чем думают. — Она открыла папку. — Но вот этот материал в «Шпигеле», который вышел на позапрошлое неделе, содержит деталь, которая не могла попасть туда через случайные источники.

Она положила передо мной страницу с подчёркнутым абзацем. Я внимательно её прочитал.

Немцы писали об «автономных боевых системах с распределённым управлением» — формулировка достаточно общая. Но дальше был абзац, который заставил меня присвистнуть: «по имеющимся данным, система использует биомиметический принцип, заимствованный у членистоногих».

Биомиметика. Членистоногие. Это не журналистская реконструкция и не эмигрантские слухи. Вряд ли журналисты и эмигранты вообще знакомы со словом «биомиметика».

— Это инженерный термин из закрытого технического задания, — сказал я.

— Да, — кивнула Рейко. — Я проверила: этот термин в такой формулировке использовался в трёх документах. Два из них хранятся в Коврове, еще один — в НИИ-712.

— Немцы получили это от американцев?

— Возможно. В любом случае, у них на руках уже есть нечто конкретное — не слухи и не версии. — Она закрыла папку. — Это внутренняя утечка, Михаил Сергеевич. Кто-то из людей с прямым доступом к техническим материалам слил данные.

Я смотрел на подчёркнутый абзац.

Список людей с прямым доступом к техническому заданию был небольшим. Сапрыгин. Лазарев. Несколько инженеров в Коврове. Коротков. Громов. Я.

У Рейко доступ тоже был.

Я подумал об этом спокойно и без эмоций, как думают о версиях в следственном деле. Рейко знала достаточно. Рейко уже хотела уйти. Рейко была иностранным гражданином. Разумеется, если нужно было найти виновного, она тоже оказывалась в списке подозреваемых.

И Рейко только что принесла мне этот материал сама. Это или доказательство лояльности, или очень умная игра. Я не мог исключить ни то, ни другое.

— Хорошо, — сказал я. — Усилим меры безопасности. А вы займитесь поиском того, кто мог слить данные.

— Мне одной этим заниматься?

— Нет. Я дам вам людей. Громов выделит двух аналитиков из технического отдела, а Белов — ещё одного. Вы будете координировать, но каждый пусть ведёт свою линию независимо.

Она посмотрела на меня понимающе. Рейко была достаточно умна, чтобы смекнуть: несколько независимых линий будут следить не только за объектом расследования, но и друг за другом. И за ней тоже.

— Будет сделано, — сказала она ровно.

— Постарайтесь управиться как можно скорее. Мне нужно имя.

Она кивнула и вышла. Я смотрел на закрытую дверь и думал о том, что Рейко — самый умный человек в этом проекте. Именно поэтому я не мог доверять ей настолько, чтобы поручить это дело только ей. И именно поэтому не мог отпустить её, когда она хотела уйти.

Умные люди — дорогой актив.

***

Тем же вечером со мной связался Сапрыгин. Позвонил не из Москвы — я слышал по качеству связи, что звонок междугородний. Видимо, позвонил с дачи, где он должен был отдыхать.

— Михаил Сергеевич, — сказал он очень спокойным, каким-то отстраненным голосом. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, Сергей Антонович. Как отдых?

— Неплохо. Знаете, я тут много думал в последние дни, — сказал он. — Много думал... Я хочу встретиться с вами лично, когда вернусь. Есть вещи, которые нужно обсудить с глазу на глаз.

— Когда возвращаетесь?

— В понедельник.

— Во вторник я свободен с одиннадцати и примерно до полудня, — сказал я. — Можете в это время подойти?

— Конечно, — ответил он.

И замолчал. Я слышал, как он тяжело дышит в трубку. Что-то в этом тяжёлом дыхании было очень неприятное. Неужели он что-то задумал? Что у этого старика на уме?

— Вы что-то еще хотели добавить, Сергей Антонович?

— Нет. То есть…. Потом… Вы не подумайте, мне просто хочется выговориться, но не сейчас, конечно, не по телефону. Вы уж извините, что я так скомкано говорю…. Голова в последнее время набекрень.

— Я понимаю, Сергей Антонович. И я вас выслушаю. Пока что отдыхайте, вы нам нужны со свежей головой, так сказать, со свежими мыслями.

— Спасибо вам, — сказал он. — До вторника.

Сапрыгин повесил трубку. Я слушал гудки ещё несколько секунд, потом как по наитию набрал Громова.

— Вот что, — сказал я, — Сапрыгин сейчас на даче в Переделкино. Мне нужно знать всё, что он делал последние десять дней. Звонки, встречи, выезды. Соберите полную картину к понедельнику. Это срочное и приоритетное дело.

— Понял вас, Михаил Сергеевич.

— И ещё, — добавил я. — Его семья. Где они сейчас?

Громов помолчал, явно ошарашенный вопросом.

— Насколько я знаю — жена и дочь в Москве. Сын на учёбе в Ленинграде.

— Проверьте, — сказал я. — Мне нужна актуальная информация.

— Хорошо.

Я повесил трубку.

***

На личной встрече с Громовым в пятницу я озадачил его еще одним делом.

— Афганистан, — объявил я . — Мне нужен реальный план переброски туда роя.

Громов кивнул. Он ждал этого разговора и наверняка готовился.

— Насколько это сейчас осуществимо? — спросил я.

— Если разобраться со всеми узкими местами, то вполне осуществимо. Во-первых, вопрос логистики, — сказал Громов. — Транспортировка единиц в зону боевых действий. Официально это должно проходить как перевозка специального военного оборудования. Нужна документация и нужен сопроводительный код.

— Второй вопрос?

— Второй вопрос посложнее. — Он отложил ручку. — Когда рой появится в Афганистане и начнёт участвовать в боевых операциях, это заметят, разумеется. Советские военные, советники, местные союзники. Данные начнут распространяться. Ахромеев получит донесения, и ему нужно будет что-то объяснить.

— Что вы предлагаете?

— Легенду, — сказал Громов. — Официальную версию для своих. «Автономные минные разведчики» — это близко к правде по форм-фактору и достаточно правдоподобно по назначению. Горная местность, мины — логично, правда? Детали будут засекречены, а допуск — только у командования группировки.

— Ахромеев поверит?

— Ахромеев — профессионал, — пожал плечами Громов. — Он поверит в то, что ему позволено знать, если это объясняет то, что он видит. Если рой работает эффективно — вопросов будет меньше, я полагаю.

Я кивнул.

— Хайберский перевал, — сказал я. — Это будет наша первая цель. Нужно будет с помощью роя закрыть маршрут снабжения через перевал. Полностью.

Громов нахмурился.

— Это означает работу на пакистанской границе, — сказал он осторожно. — Де-факто — на пакистанской территории. Если рой зайдёт за линию…

— Рой не носит советской формы, — перебил я. — И не имеет опознавательных знаков. Если пакистанцы что-то увидят — они не смогут доказать, что Советский союз замешан.

— Это всё равно может привести к эскалации, Михаил Сергеевич, — покачал головой Громов.

— Это решение проблемы, которую уже много, много лет не могут решить другими методами, — отрезал я. — Готовьте план, Громов. Мне нужны сроки, маршруты, легенда для военных. Времени пинать балду нет. Мы начинаем играть по-крупному.

Громов не стал дальше спорить.

Я смотрел на карту Афганистана, которую теперь держал на столе постоянно — не убирал в ящик, как раньше. Вот он, Хайберский перевал. Узкое горло, через которое шли оружие, деньги, иностранные инструкторы. Если закроем его — изменим войну. Не обязательно выиграем, но изменим точно.

Когда придушим моджахедов здесь — возьмёмся за следующее ущелье. И следующее. Я провёл пальцем по карте — от перевала на запад, вдоль афганско-пакистанской границы.

Рой двигался тихо. Рой не оставлял следов, которые можно было предъявить. Рой не уставал и не нуждался в ротации. И никто — ни в Вашингтоне, ни в Лондоне, ни в Исламабаде — не знал, с чем именно имеет дело. Пока что.

Я убрал руку с карты.

Глава 14

Ситуация с Сапрыгиным оказалась намного хуже, чем я изначально предполагал. Когда Громов рано утром в понедельник принёс материалы по его семье, я мигом всё понял по выражению его лица.

Я уже был погружён в работу — из-за бессонницы поспать в ту ночь почти не получилось.

— Докладывайте.

Он сел, открыл папку. Положил перед собой, но не передвинул ко мне — как будто хотел сначала произнести всё вслух.

— Семья Сапрыгина, — сказал он. — Жена и дочь. Двенадцатого сентября через аэропорт Шереметьево покинули страну. Официально — отправились в туристическую поездку в Финляндию на десять дней. Виза туристическая, документы в порядке. — Он сделал паузу. — Обратно они не вернулись.

Я примерно такого и ожидал, поэтому не был сильно удивлён.

— А его сын? У него ведь был еще сын, правильно?

— Да. Сын несколько дней назад перестал посещать занятия. Якобы взял академический отпуск по состоянию здоровья.

— Так, и где он?

— Его местонахождение не установлено.

— В смысл «не установлено»? — взвился я. — Вы чем там вообще занимались?

— В том смысле, что мы не знаем, где он, Михаил Сергеевич, — ответил Громов очень спокойно. — Обнаружить его не получилось, а причин объявлять его в розыск сейчас нет.

— Возможно такое, что его тоже переправили за границу?

— Да.

— Когда вы всё это установили?

— Сегодня ночью. — Громов наконец протянул мне папку. — Мы обнаружили еще кое-что. Сапрыгин за последние три недели совершил четыре поездки — официально по делам НИИ. Две были в Ленинград, одна в Новосибирск, одна в Киев. Мы проверили — в Новосибирске и в Киеве он встречался не с коллегами.

— А с кем?

— С неустановленными лицами. Есть подозрение, что это были люди с зарубежными контактами. В Киеве один из контактов установлен предварительно — это сотрудник австрийского торгового представительства, в котором наша резидентура давно фиксирует активность ЦРУ.

В кабинете стало тихо, как в гробу. Я читал материалы, которые собрал Громов, и чувствовал, как капельки пота выступают на лбу.

— Семью найти, — сказал я тихо. — Немедленно! Задействуйте все каналы — в Финляндии, Швеции, в Западной Германии. Если они уже уехали дальше — ищите дальше где угодно, хоть на луне. Мне нужно их местонахождение.

— Понял вас.

— Сапрыгин сейчас где?

— В Переделкино. Ждёт вашей встречи во вторник. С ним что делать?

Я ненадолго задумался.

— Пока его не трогайте, но наблюдайте. Никаких движений до вторника. Он не должен знать, что мы что-то знаем. Мне нужно больше информации.

Громов кивнул и вышел. Я смотрел на папку перед собой, на строчку: «обратно не вернулись».

Итак, Сапрыгин вывез семью из страны. Заранее, методично, под прикрытием туристической поездки. Это не было импульсивным решением — он явно подготовился заранее, всё продумал и составил план, который выполнялся параллельно с работой в НИИ, параллельно с нашими разговорами о работе и отдыхе.

Пока я говорил с ним о Короткове и об афганских климатических данных, он вывозил семью. Он что-то сделал, и хотел обезопасить родных, защитить их от последствий.

Но почему Сапрыгин не боялся последствий для самого себя?

***

Когда Сапрыгин объявился, я не вышел навстречу — остался за столом. Он вошёл в кабинет, закрыл дверь, сел на стул у стола без приглашения. Положил руки на колени. Смотрел на меня.

Выглядел он иначе, чем на последней нашей встрече — не лучше и не хуже. Сапрыгин просто казался другим. С него сошло огромное напряжение, которое явно копилось годами и которое я, оказывается, принимал за его обычное состояние. Под этим напряжением оказалось что-то спокойное, почти безмятежное.

— Здравствуйте, Сергей Антонович. — Я кивнул.

— Михаил Сергеевич….

Мы смотрели друг на друга и молчали.

— Вы назначили эту встречу. Хотели поговорить о чём-то важном, — напомнил я. — Так давайте, переходите к делу, пожалуйста.

Он прокашлялся.

— Я передал чертежи стального роя за границу, — объявил Сапрыгин. — Всю конструкторскую документацию по роевой системе. Полную… Отдал не газетчикам, а нужным людям, которые смогут передать это американцам. Это уже сделано.

Я остолбенел. Руки и ноги словно отнялись. Я ждал этих слов — и всё равно не мог поверить своим ушам. Как он мог говорить так спокойно, так буднично?!

— Вы не шутите? Вы что — рехнулись, Сапрыгин?

— Нет. Уверяю вас, мой разум совершенно чист.

— Но зачем?... Почему?

— Потому что я решил, что страна не должна обладать таким оружием в одиночку, — сказал он. — Ни одна страна не должна. Даже Советский союз. Это не патриотизм и не государственная логика — это простая физика ситуации. Оружие, которое нельзя остановить, которое невидимо для обычных систем наблюдения и которое управляется распределенной системой — это не военное преимущество. Это катастрофа, ожидающая своего часа. Если такое оружие в руках лишь у нас, катастрофа неминуема. Если оружие будет у всех — появится хоть какой-то шанс на будущее….

— Вы… Вы передали военные чертежи противнику! — перебил я. — В условиях холодной войны.

— Да.

— Вы понимаете, как это называется? — Я стиснул кулаки, борясь с искушением зарядить прямо сейчас ему по роже.

— Понимаю, что вы имеете в виду, — сказал он. — Я думал об этом долго. Это называется изменой. Но я согласен с обвинением. Я сделал это осознанно.

— Это называется «расстрелом», Сапрыгин! Вот что за такое бывает!

— Я знаю, — сказал он спокойно.

— Хотите, чтобы вас поставили к стенке?

— Можете хоть сейчас. Я не боюсь.

Я смотрел на него. На это лицо, которое я знал почти два года — лицо человека, с которым я строил то, что считал самым важным делом моей жизни. Которому доверял настолько, насколько вообще можно доверять людям.

— Сергей Антонович, — сказал я, и голос мой стал другим — тише и холоднее, — вы хоть понимаете, что натворили?

— Да, — ответил он. — Именно поэтому я здесь. Я ведь мог не приходить, мог уехать куда-нибудь далеко отсюда. Но такое дело… Я решил остаться, чтобы сказать вам всё это лично. Не из мазохизма — а потому что вы должны знать всё.

— Что знать?

Он чуть помолчал.

— Рой опаснее, чем вы думаете, — сказал он. — Я работал с этой системой два года. Я её строил. И я вам скажу то, чего не говорил на совещаниях, потому что не мог доказать и потому что боялся, что вы просто уберёте меня от проекта раньше, чем я успею разобраться. — Он сделал долгую паузу. — Я считаю, что сущность внутри роя получила намного больше информации, чем вы осознаёте. Она знает не только то, что мы в неё загружали, она всё это время собирала данные — через каналы, которые мы не контролировали. Через сети, которые считались закрытыми. Через телефонные линии, через технические коммуникации….

Я молчал.

— Лазарев сказал вам, что это категорически невозможно, — продолжал Сапрыгин. — Лазарев честный человек и хороший математик. Но он работает с тем, что видит. А рой работает с тем, чего мы не видим. — Он смотрел на меня прямо. — Михаил Сергеевич, я думаю, что у сущности уже может быть доступ к закрытым сетям. Не ко всем — но к части. А может, и ко всем — чёрт его знает. И я думаю, что это уже не исправить. Нельзя изъять из системы то, что она уже получила.

— Вы говорите о системе, которую сами создали.

— Да, — сказал он. — Именно поэтому я говорю о ней. Я знаю её изнутри. Я знаю, что заложил в неё — но я уже не понимаю, что она сделала с тем, что я заложил. Вы всегда думали о ней как об инструменте, рой для вас и был инструментом. Но рой намного сложнее и опаснее.

Тишина в кабинете была такой, что я слышал, как за окном проехала машина — далеко, на Садовом кольце.

— Довольно! — объявил я.

Я встал.

Что-то во мне — то, что умело сдерживаться на допросах, на совещаниях, в разговорах с людьми, которые говорили неудобные вещи, — это что-то лопнуло. Не из-за его слов о рое — из-за его спокойствия. Этот человек, этот… идиот говорил о мерзком предательстве тем будничным тоном, какой бывает у людей, когда они говорят о простом увольнении с работы или о том, как у них спина болит.

— Вы ведь даже не понимаете, что вы похоронили, Сапрыгин! Два года работы. Тяжёлый труд сотен людей. Всё, что мы строили. Вы просто взяли и отдали это — кому? Американцам? Чтобы они построили своё и направили против нас?

— Я хотел, чтобы ни у кого не было монополии на уничтожение, — сказал Сапрыгин.

— Вы предатель, — сказал я. — Вот вы кто. Обычный предатель. Не идеалист, не герой — просто трус, который испугался собственного творения и всё испортил.

Что-то мелькнуло на его лице.

— Возможно, — сказал он. — Я думал об этом тоже….

— Видеть вас больше не хочу. Меня от вас тошнит. Белов!

Дверь открылась — зашел Белов, который всё это время стоял в коридоре и ждал вместе с еще одним охранником. Я знал, что он там. Я распорядился об этом с утра.

— Задержать его. Никаких внешних контактов до моего распоряжения.

Сапрыгин встал — медленно, без спешки. Посмотрел на меня в последний раз.

— Михаил Сергеевич, — сказал он, — я сделал то, что считал правильным. Я знаю, что вы с этим не согласны. Но я хочу, чтобы вы знали: я не думаю, что вы плохой человек…. Я думаю, что вы человек, который потерялся. Это разные вещи.

— Чёрт возьми, уведите его уже! — отрезал я.

Белов и второй сотрудник охраны взяли Сапрыгина под руки — аккуратно, профессионально. Он не сопротивлялся.

***

Когда Сапрыгина увели, я долго не мог успокоиться — стоял посреди кабинета, сжав кулаки, и смотрел на стул, на котором он сидел. На пустое место.

Потом взял телефон.

— Громов! Сапрыгин задержан. Начинайте его допрос немедленно. Мне нужны имена — все, кому он передал материалы, через кого, каким путём. Узнайте всё.

— Понял. Как себя вести с ним?

— Жёстко, — сказал я. — Можете не миндальничать. У нас нет времени. Совсем.

— Он может молчать очень долго.

— Найдёте семью — тогда перестанет молчать. Это приоритет номер один. Как я говорил, задействуйте все каналы в Финляндии, Швеции, Германии. Если они уже в США — подключите резидентуру. Мне нужно их местонахождение сегодня же.

— Михаил Сергеевич, операция за рубежом такого масштаба….

— Громов, — перебил я. — Сапрыгин передал за границу сверхсекретные чертежи — если они сейчас в Лэнгли, то уже слишком поздно. Если ещё нет, то у нас есть временное окно. Небольшое. Мне нужно добыть имена из Сапрыгина, чтобы наши знали, кого искать. С этими людьми нужно будет разобраться любыми методами. Похищение, если можно. Если нельзя — другой вариант. Чертежи должны исчезнуть.

На той стороне Громов раздумывал и сопел в трубку.

— Я понял, — сказал он тихо.

Я повесил трубку. Затем взял второй телефон и набрал Короткова.

— Владимир Иванович. У нас изменились обстоятельства. Мне нужны новые сроки по всем направлениям.

— Что-то случилось?

— Не по телефону. Скажу коротко: у нас больше нет времени работать в прежнем темпе. Нужно сильно ускориться. Фальшивый городок — когда будет готов к испытаниям?

— Я просил три недели….

— Даю вам одну неделю, — сказал я.

Коротков колебался.

— Михаил Сергеевич, это физически….

— Одна неделя, — повторил я. — Работайте круглосуточно. Задействуйте всех людей, которые есть. Если нужно привлечь военных строителей — привлекайте. Если нужна техника из гражданского сектора — берите. Если нужно приостановить другие работы на объекте — приостанавливайте. Городок должен быть готов через неделю, испытания нужно провести самое позднее через десять дней. После испытаний — немедленная переброска первой группы боевых единиц в Афганистан. Без дополнительного согласования.

— Это очень сжатые сроки, — сопротивлялся Коротков.

— Понимаю. Что нужно, чтобы успеть?

— Дайте подумать…. Дополнительный персонал, непрерывная работа в три смены, приоритетная поставка материалов. И еще… — Он осёкся.

— Да? Что еще?... Вы говорите, я готов пойти навстречу в чём угодно.

— Мне нужно иметь возможность принимать решения на месте без согласования по каждому пункту, — сказал Коротков осторожно.

— Разумеется. Любые решения в рамках объекта — ваша компетенция. Если нужны ресурсы за пределами объекта — звоните мне напрямую, в любое время.

— Тогда всё сделаем, — заявил Коротков.

— Ещё один момент. Прямо сейчас свяжитесь с Лазаревым. Мне нужно, чтобы он проверил все коммуникационные каналы роя. Все точки соприкосновения с внешними сетями — закрытыми, открытыми, любыми. Мне нужно знать, к чему система точно имеет доступ, а к чему не имеет. Это срочно.

— Сегодня вечером поставлю задачу.

— Нет, Владимир Иванович, не сегодня вечером. Прямо сейчас.

— Будет сделано.

***

Допрос Сапрыгина шёл всю ночь.

Громов докладывал каждые два часа — коротко, по существу. Сапрыгин заговорил. Он выложил не всё и не сразу, но заговорил — он пришёл на встречу со мной уже готовый говорить, и арест этого не изменил.

К утру среды у меня были имена его сообщников за границей. В списке оказались три человека — двое в Западной Германии, еще один в Австрии. Через них материалы должны были уйти дальше — предположительно в Лондон, потом в Вашингтон. По оценке Громова, у нас было узкое окно: от тридцати шести до сорока восьми часов.

Всё-таки глупо было давать ему время до вторника, когда мы еще в понедельник утром знали, что что-то не так. Нужно было уже тогда брать его под руки и кулаками выколачивать из него признание. Моё к нему уважение сыграло против нас всех.

— Где его семья? — спросил я.

— В Стокгольме, — сказал Громов. — Установили сегодня ночью. Жена и дочь живут в частном пансионе, сын там же — приехал из Финляндии три дня назад.

— Их можно оттуда вывезти в Советский союз?

Громов отвёл глаза.

— В Швеции у нас есть люди…. — сказал он. — Но не забывайте, что это нейтральная страна, и операция такого рода — серьёзный риск. Если что-то пойдёт не так, будет дипломатический скандал.

— Я понимаю риски, — кивнул я. — Так что можно сделать?

— Можно взять их под наблюдение и ждать. Если Сапрыгин начнёт молчать — сам факт того, что мы знаем местонахождение его семьи, будет рычагом давления на него. Можно, конечно, попытаться их вывезти. Можно надавить на шведскую сторону через дипломатические каналы, хотя это долго и ненадёжно.

— Если не сможем использовать их как рычаг, — добавил я, — то их присутствие там — дополнительный риск утечки информации. Они свидетели, которые многое могут знать.

— Михаил Сергеевич! — воскликнул Громов. — Они же его семья.

— Я знаю, — сказал я. — Возьмите их под наблюдение пока. Ничего не предпринимайте. Сначала задействуйте людей в Германии и Австрии. Это приоритет.

Громов кивнул.

— Я свяжусь с кем надо прямо сейчас, — сказал он.

Я смотрел на него. На его лицо — ровное, как всегда, бухгалтерское, ни одной лишней эмоции. Я думал о том, что Громов за эти два года принял много приказов, которые были на грани или за гранью. Он выполнял их без вопросов.

— Идите, — сказал я.

Я остался один в кабинете, в котором несколько часов назад сидел Сапрыгин и говорил о рое — о том, что сущность внутри получила больше информации, чем я осознаю, и что это, возможно, уже не исправить.

Я вдруг вспомнил тот странный звонок по телефону в половине третьего ночи.

Сапрыгин видел систему изнутри. Сапрыгин передал чертежи противнику — предал страну, предал проект и предал меня. Это был факт, с которым ничего нельзя было сделать. Но с другой стороны, Сапрыгин также был единственным человеком, который говорил мне правду о системе, не заботясь о том, что я хочу услышать.

Теперь этот человек выбыл из игры.

За окном рассветало — серый октябрьский рассвет, без солнца, без теней. Москва просыпалась медленно.

Я взял телефон и набрал Короткова.

— Как городок?

— Работаем круглосуточно, — сказал Коротков. — Успеем.

— Хорошо, — сказал я. — Успейте.

Глава 15

Наутро Громов по телефону сообщил обнадёживающие новости: Сапрыгин заговорил. Я уже знал причину. Учёный раскололся не потому что сломали — его не успели сломать, прошло меньше суток. Ему сообщили, что знают, где живёт в Стокгольме его семья, и наши люди всего в двух кварталах. Этого было достаточно.

К десяти утра я приехал и застал его в комнате для допросов. Сапрыгин сидел там — сгорбленный, с тёмными кругами под глазами, в том же пиджаке, в котором пришёл вчера на встречу. Он выглядел как человек, который не спал всю ночь и примирился со всем, что ждало его впереди.

На столе перед ним лежал исписанный лист бумаги — Сапрыгин написал список переданных документов сам, без диктовки, аккуратным инженерным почерком. Я внимательно его изучил.

Итак, что могут получить американцы? Полная конструкторская документация по базовой кинематической схеме второго поколения. Чертежи суставного сочленения — то самое сочленение, которое Сапрыгин разработал относительно недавно и которое давало выигрыш в подвижности в целых двадцать процентов. Техническое задание на систему синхронизации с алгоритмом Рейко. Схема распределённого управления — принцип архитектуры, не детали реализации.

Я читал и думал: это много. Этого достаточно, чтобы понять принцип работы роя и начать собственную разработку. Но недостаточно, чтобы воспроизвести точно и быстро — слишком многого нет, слишком многое зашито в деталях, которые передаются не бумагой, а опытом.

— Это всё? — спросил я.

— Это всё, что я передал, — ответил он.

Я покачал головой

— В вашей лаборатории обнаружили следы уничтожения документов. Незадолго до поездки на дачу. Что это было?

Что-то мелькнуло на его лице — быстро, почти неуловимо. Глаза блеснули.

— Личные записи, — сказал он очень ровным голосом. — Черновики. Ничего существенного.

За два года работы я научился читать Сапрыгина. Он был насквозь честным человеком — настолько честным, что его ложь раскусил бы младенец.

— Сергей Антонович, — протянул я, — вы провели ночь в этой комнате, зная, что ваша семья в Стокгольме. Вы готовились к разговору со мной, уничтожили какие-то документы. А сейчас вы говорите мне «ничего существенного»?

— Да.

— Всё-таки что за бумаги вы там спалили?

— Я же сказал — личные записи, — повторил он. — Наблюдения за поведением роя. То, что я не мог доказать и не хотел, чтобы использовали против меня. — Он чуть замешкался, прежде чем продолжить. — Вы собирались упечь меня в психиатрию. Я знал об этом. Не хотел давать вам лишний повод.

Я отвёл взгляд. Я действительно планировал отправить этого старика в сумасшедший дом, это была правда, и он это знал.

— Почему не передали эти записи американцам вместе с чертежами? — спросил я.

— Потому что это было бы слишком, — сказал он. — Чертежи позволят им понять общий принцип. Мои наблюдения натолкнули бы их на мысль, что система уже не то, чем кажется. Это информация о природе системы. Я не хотел её отдавать.

— Значит, вы передали им железо, но не захотели поделиться пониманием этого железа.

— Да, — сказал он. — В общем, так и есть.

Это звучало логично. Это было именно достаточно логично, чтобы быть правдой. А может, и нет. Может, в тех документах было что-то ещё, что-то такое, о чём он не говорил и говорить не собирался.

— Хорошо, — кивнул я и развернулся, чтобы уйти.

В коридоре я сказал Громову:

— Продолжайте копать. Лабораторию его прочешите — каждый сантиметр. Изучите все носители, все поверхности, корзины для мусора, вентиляционные каналы. Хочу узнать, что именно он уничтожил.

— Постараемся, Михаил Сергеевич. Но сами понимаете — если он уничтожил эти бумаги тщательно, то восстановить будет невозможно.

— Меня интересует любая информация, — сказал я. — Даже что именно он жёг или резал — формат бумаги, толщина пачки, следы чертёжных линий на листах. Всё.

***

Операция в Западной Германии потребовала от меня вещей, которые я предпочитал не делать лично.

Главные контакты Сапрыгина в Германии — двое мужчин, через которых должны были быть переданы материалы — были установлены нашей резидентурой в Бонне в течение суток. Один из них оказался гражданином Австрии, временно проживающим во Франкфурте — это был именно тот человек, которого Громов уже упоминал раньше. Второй — немецкий учёный-эмигрант из советских евреев, уехавший в семьдесят восьмом.

— Потребуется ваше личное вмешательство, — сказал мне Громов.

— Какое именно?

— Прямой звонок в посольство, — отчеканил он. — Резидент не может действовать на таком уровне без санкции с самого верха. Он должен получить приказ от вас лично. Ставки слишком высоки.

Я звонил трижды. Первый раз — резиденту, которому обозначил его задачу коротко и конкретно: адреса, имена, приоритет. Второй раз — послу, потому что операция такого рода на немецкой территории требовала его прикрытия. Третий раз — снова резиденту, потому что в какой-то момент возникла проблема с одним из адресов и нужно было решать эту проблему немедленно.

Всё это я делал из кабинета в Кремле, в промежутках между подписыванием плановых документов и звонком Короткову по срокам городка. Параллельные реальности, которые я прежде старался не смешивать.

В четверг вечером Громов доложил: обе операции завершены. Чисто, без следов. Материалы изъяты. Я почувствовал огромное облегчение — как камень с души свалился. Может быть, подумалось, ещё не поздно. Может быть, временное окно было достаточным. Хотелось бы обманываться и дальше, но….

На следующий день ранним утром пришёл звонок из резидентуры. Громов принёс мне расшифровку домой лично, что означало: содержимое такое, что по обычным каналам не передашь.

Я читал и матерился.

ЦРУ получило материалы раньше, чем мы установили цепочку. Не через Германию — через Австрию, через того третьего человека, которого мы считали наиболее уязвимым звеном и до которого не добрались вовремя. Австриец передал копии — не оригиналы, копии — ещё до того, как Сапрыгин вернулся с дачи в Москву. До ареста. До активизации наших людей в Германии.

Вся операция — звонки, резидент, посол, три дня напряжения — была направлена против оригиналов материалов и копий копии. Но самая первая копия чертежей попала в Лэнгли давным-давно.

Я положил расшифровку на стол. Громов стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу, словно не зная, нужно ли говорить что-нибудь.

— Они получили схему роя, — сказал я хрипло.

— Да.

— Теперь они будут разрабатывать свой аналог?

— Скорее всего, да. Это почти неминуемо.

— Сколько им потребуется времени, по-вашему? — спросил я.

— Сложно сказать. Полагаю, на прототип — от шести месяцев до года. На рабочую систему — два-три года, — сказал Громов. — При условии, что успеют подготовить нужные производственные мощности. А они наверняка успеют.

Через год у американцев будет прототип. Через три года — система.

— Хорошо, — сказал я.

Громов посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— Это меняет наши планы, — сказал я. — Но не отменяет их. У нас есть значительная фора. Это означает, что Афганистан — не эксперимент больше, а обязательная часть программы. Нам нужно довести систему до рабочего состояния раньше, чем у них появится ответ на неё.

— Понял вас, — сказал Громов.

— И ещё одно. Сапрыгин назвал австрийца?

— Нет. Мы установили его самостоятельно, но слишком поздно.

Я сжал кулаки.

— Он дал нам достаточно, чтобы мы думали, что решаем проблему, — сказал я. — Пока материалы уходили через другой путь.

— Возможно, — сказал Громов осторожно.

— Не «возможно», — отрезал я. — А точно. Он инженер. И очень умный человек. Он никогда не делает вещи случайно. Чёрт бы его побрал.

***

— Михаил Сергеевич, можно?

Рейко пришла без блокнота, это я заметил сразу. Просто вошла, остановилась у двери.

— Да, конечно, родная. Садитесь.

Она прошла к креслу у окна — тому самому, что подальше от меня, не к рабочему стулу.

— Я знаю о семье Сапрыгина, — сказала она. — Что они за границей. И я знаю, что там должны быть ваши люди.

— Что? С чего вы это взяли?...

— Дедукция, — ответила она просто. — Если семья уехала до его ареста, значит он планировал это заранее. Значит, вы отследили их местонахождение, когда проверяли его передвижения. Ваши люди должны там быть. Если хотите надавить на него, то они наверняка уже там…

Она так огорошила меня этим заявлением, что я не сразу придумал, как возразить. А Рейко достаточно было взглянуть на моё лицо, чтобы убедиться: она прочитала всё верно..

— Михаил Сергеевич, — сказала она, — я прошу об одном. Не трогайте их. Жену, дочь, сына. Что бы ни случилось с Сапрыгиным — они не виноваты ни в чём.

В кабинете стало очень тихо.

Я подумал о Варукине и о том, что произошло тогда на даче в Жуковке. О том, что Рейко тогда не сказала мне — а она ничего не сказала, просто замкнулась. Сейчас решила высказать всё прямо, без лишних виляний. Видимо, решила: больше молчать нельзя.

— Рейко, — сказал я. — Вы думаете, что я собираюсь их убить что ли?

Она не стала ничего отрицать.

— Устранять его семью бессмысленно, — продолжал я. — Они за границей, они в безопасности — и если с ними что-то случится, это создаст шум, который мне сейчас не нужен. Вы понимаете это так же хорошо, как я.

Она продолжала молчать, глядя на меня во все глаза.

— Кроме того, никакой информации, которая могла бы нам навредить, у них нет…

— Понимаю, — сказала она наконец. — Именно поэтому я прошу не о милосердии, я прошу вас быть рациональным.

— Даю слово, — сказал я. — Его семью не тронут.

Она кивнула. Но не встала — осталась сидеть, глядя в окно.

— Рейко.

— Да?

— Вы считаете меня злодеем что ли? — Я не планировал задавать этот вопрос — он как-то сам вырвался. — Только честно скажите.

Она долго молчала.

— Вы странные вопросы задаёте, Михаил Сергеевич, — сказала она наконец. — Я не хочу ни на кого вешать ярлыки.

— И всё же?

Она повернулась ко мне.

— Злодей — это человек, который делает зло ради зла, — сказала она медленно. — Я так считаю. Вы иногда совершаете плохие поступки ради того, что считаете добром. Это совсем другое. — Она развела руками. — Вы делаете это для страны. Я это уважаю.

— Выходит, для страны я герой, да?

— Этого я не говорила.

Я тихо рассмеялся:

— Рейко, вы умеете говорить неприятные вещи так, что на них невозможно обидеться.

— Я стараюсь говорить точно, — бросила она, прежде чем откланяться и выйти. Даже в глаза не посмотрела напоследок.

***

Когда Лазарев принёс отчёт по проверке информационных каналов стального роя, я заметил, что папку он держит, как Громов в понедельник, — двумя руками. Лазарев волновался. Это не сулило ничего хорошего.

— Я проверил коммуникационные каналы, — сказал он. — Все точки соприкосновения с внешними сетями. — Он положил папку на стол. — Официально — все каналы изолированы. Физически. Это соответствует нашей архитектуре безопасности.

— Официально? — повторил я. — Что-то вы темните, что значит «официально»? А «неофициально» что-то где-то открыто?

— Есть несколько точек, — сказал Лазарев, — где теоретически возможен выход во внешние сети, но не прямой, а через побочные эффекты. Через индуктивные наводки на смежные кабельные трассы, паразитные токи в заземляющих контурах. — Он сощурил левый глаз. — Это не доказано. Это теоретически возможно.

— Насколько теоретически?

— Вы хотите услышать процентную вероятность что ли, Михаил Сергеевич? Я не могу дать вам процент, — сказал он. — Это либо есть, либо нет. Чтобы проверить окончательно — нужно полное физическое обследование всех объектов. Это займёт месяцы. Я имею в виду четыре главных объекта - в Коврове, Новосибирске, Троицке и подмосковный объект.

— Ну, что ж…. Значит, будем обследовать, — сказал я.

Несколько месяцев... В моём воображении сейчас где-то на секретном американском военном объекте генералам показывали первые чертежи американского боевого паука, прототип которого вскоре начнут собирать. Та фора, которая была у нас, быстро таяла.

— Продолжайте работу в прежнем режиме, — сказал я. — А параллельно проводите проверки сетей. Слышите? Проверяйте тщательно, но производство останавливаться не должно. Найдёте что-то конкретное — немедленно ко мне.

— Хорошо, — ответил Лазарев без энтузиазма, но и без возражений. И вышел, оставив меня наедине с его папкой.

Глава 16

Объект, который Коротков выбрал для испытания роя перед отправкой в Афганистан, находился в сорока километрах от Москвы по Минскому шоссе — бывший учебный полигон инженерных войск, огороженный периметром из бетонных плит с колючей проволокой поверху. Селёдкин нашёл его ещё летом; тогда он пустовал и числился на балансе какого-то управления МО как «законсервированный объект тылового обеспечения».

Теперь внутри стоял город.

Не настоящий, разумеется — но до жути убедительный. Люди Короткова строили его несколько недель, работая в три смены: восемь улиц, двадцать два здания разной этажности, от одноэтажных бараков до четырёхэтажного административного корпуса в центре. Фасады из фанеры и профлиста, внутри — бетонные перегородки, достаточно прочные, чтобы создать реальные тактические условия. Окна с реальными рамами. Двери на петлях. Узкие переулки, тупики, проходные дворы. Всё почти как в жизни.

На улицах стояли цели — манекены в военной форме, закреплённые на шарнирных основаниях, которые позволяли им двигаться. Коротков объяснил: неподвижные цели будут проверять одни алгоритмы, а движущаяся — другие. Возле некоторых манекенов были закреплены пулемёты с дистанционным управлением.

Когда я приехал в пятницу утром, Коротков встретил меня у ворот — свежевыбритый, полный энергии, в рабочей куртке, с планшетом в руках. Позади него стояли Лазарев и четверо технических специалистов.

— Сколько единиц будете проверять? — спросил я.

— Двадцать четыре, — сказал Коротков. — Это оптимальное число для тестирования роевого взаимодействия в городской среде. При меньшем количестве алгоритм не демонстрирует полного тактического потенциала.

— Отлично.

— Прикажете начинать?

— Конечно. Начинайте.

***

Мы наблюдали за учениями из операторского пункта — небольшого бункера у северного края периметра, где были оборудованы мониторы, выводившие картинку с четырёх стационарных камер в учебном городке и с бортовых камер единиц.

Коротков дал команду в восемь ноль три.

На экранах происходило примерно то же самое, что я уже видел на полигоне в Актюбинске, — вот только там было восемнадцать единиц в открытой степи, а здесь двадцать четыре паука орудовали в городе, и это было принципиально другое зрелище.

Первое, что я отметил: насколько тихо всё происходило. Почему-то мне казалось, что в городской среде шума будет больше, но ничего подобного! Двадцать четыре машины вошли в городок через южные ворота — и я не услышал ничего. Был лёгкий шорох с одной из городских камер, когда боевая единица прошла по щебню, а потом — тишина.

Рой разделился на три группы ещё на входе — без команды из операторского пункта, самостоятельно. Одна группа пошла по главной улице прямо, две другие свернули в параллельные переулки. Это был стандартный тактический манёвр охвата, который Коротков заложил в базовый алгоритм. Но скорость, с которой рой его реализовал (менее секунды от ворот до разделения!), заставила Лазарева тихо присвистнуть.

— Время отклика от команды? — спросил я.

— Команды не было, — ответил Коротков. — Это автономное решение.

Я повернулся к экранам.

Первый манекен стоял в тридцати метрах от входа, в арке между двумя зданиями. Единица обнаружила его через семь секунд после входа в городок — камера зафиксировала момент, когда она остановилась на пару мгновений, потом изменила направление.

Дальше всё произошло в мгновение ока.

Я не буду описывать детали. Манекен был сделан из плотного пенополиуретана — материала, имитирующего плотность человеческого тела. После того как единица завершила контакт и двинулась дальше, от манекена осталось только месиво, на которое я смотрел несколько секунд молча.

— Вот это она его отделала! Какова сила воздействия? — спросил я.

— Огромная. В восемь-девять раз выше, чем у человека аналогичного веса, — сказал Коротков. — При этом единица весит меньше пятидесяти килограммов.

— То есть при ближнем контакте им даже огнестрел не нужен?

— По большому счёту, не нужен.

Рой работал в городке как вода, заполняющая сосуд, — методично, без спешки, без лишней возни. Переулок за переулком, здание за зданием. Единицы забирались в постройки через двери и окна с одинаковой лёгкостью, поднимались по лестницам, проходили через проломы в стенах, которые Коротков специально оставил для усложнения тактической обстановки.

Манекены исчезали один за другим. Я считал: первый, третий, седьмой, одиннадцатый. К девятой минуте южная половина городка была зачищена полностью.

На четырнадцатой минуте рой достиг административного корпуса в центре — четырёхэтажного, самого сложного объекта. Я ожидал, что здесь будет задержка: всё-таки несколько этажей, а внутри — узкие лестничные пролёты, перекрытия, множество комнат.

Задержки не было.

Стальные пауки двигались вертикально с той же эффективностью, что и горизонтально. Новое покрытие, которое Коротков разработал для гекко-адгезии — пока только на шести единицах из двадцати четырёх, остальные шли по лестницам, — позволяло им карабкаться по наружным стенам здания. Я видел на экране, как две единицы поднимались по фасаду снаружи, пока четыре других забежали через парадный вход.

Синхронизация была безупречной. Вообще всё прошло безупречно. Начали палить автоматические пулемёты, но почти сразу затихли: пауки с ними разобрались.

На восемнадцатой минуте Коротков радостно сообщил:

— Городок зачищен!

Я смотрел на финальный экран. Двадцать два здания. Шестьдесят семь манекенов — я знал это число из технического задания. Восемнадцать минут.

— Есть потери среди единиц?

— Нет, — сказал Коротков. — Пулемётный огонь и мины незначительно повредили две единицы, но за потерю это считать нельзя, они не выбыли из строя. Некритично.

— Что показали данные по перегреву?

— Температура внешней оболочки к восемнадцатой минуте — плюс двадцать восемь при внешней температуре плюс шесть. Это если датчики не ошибаются, а они вряд ли ошибаются. В афганских условиях — плюс сорок пять снаружи — внутренняя температура критических узлов выйдет за допустимый диапазон примерно к сорок пятой минуте непрерывной работы.

— Этого достаточно?

— Для тактических операций — да, — кивнул Коротков. — Типичный боевой контакт в горной местности длится значительно меньше. Проблема возникнет при длительном патрулировании.

— Но вы же ищите решение?

— Сейчас работаем над ротационной схемой. Пока часть боевых единиц активна, часть будет находиться в режиме охлаждения — попеременно. Это снижает одновременно задействованное число пауков, но обеспечивает неограниченное время операции. Это самый простой выход, который можно предложить здесь и сейчас, пока инженеры не улучшат системы охлаждения.

— Хорошо. — Я смотрел на мониторы, где единицы стояли в центре зачищенного городка в режиме ожидания. — Когда можем начать переброску в Афганистан?

— Через три недели, — сказал Коротков. — Нужно настроить алгоритм, подготовить транспортные контейнеры и откалибровать систему управления под новый рельеф.

— Постарайтесь максимально сократить. В идеале – до двух недель.

— Постараемся.

Я повернулся и вышел из бункера.

***

В московском кабинете меня уже ждала Рейко.

— Михаил Сергеевич, — начала она, не дав мне и слово сказать, — я думала об информационной стратегии. Хочу предложить кое-что.

— Слушаю вас внимательно.

— Информация о рое распространяется, — сказала она. — Мы это знаем. Западная пресса уже пишет — осторожно, конспирологически, но пишет. После Афганистана сдерживать информацию станет значительно сложнее. — Она открыла блокнот. — Вопрос не в том, узнает ли мир. Вопрос в том, какую историю он услышит — нашу или чужую.

Ничего себе, куда она завернула! Я улыбнулся.

— Понимаю. Продолжайте.

— Если мы ничего не будем делать, то западные СМИ и разведки заполнят вакуум своими версиями. «Советское биологическое оружие», «боевые роботы», «нарушение международных конвенций». Они уже это делают. — Рейко сделала паузу. — Если мы начнем действовать сейчас, то сможем контролировать нарратив. Не раскрывать всё, но дать достаточно, чтобы наша версия заняла главенствующее место.

— А какую версию вы предлагаете?

— Что у СССР появилось оружие нового типа, — сказала она. — Это советский технологический прорыв. Нужно, конечно, подчеркнуть оборонительный аспект — защита государственных интересов, ответ на американскую гонку вооружений. Не говорить ничего конкретного о принципе работы, ничего о масштабах производства. Только основное — оно существует, работает, скоро станет сдерживающим фактором.

— Американцы еще раз убедятся, что чертежи, которые они украли, являются подлинными. Это ускорит их программу.

— Она и так ускорится, — сказала Рейко. — С чертежами Сапрыгина у них уже есть направление. Публичное объявление ничего принципиально не поменяет для их разработки. Но оно поменяет политический контекст — для американского конгресса и для союзников США, для Пакистана, который помогает моджахедам.

— Подожди-ка… На Пакистан это как должно подействовать?

— Если Исламабад узнает, что на афганских перевалах действует оружие, которое нельзя остановить автоматом Калашников, это наверняка повлияет на их мнение о целесообразности продолжении поддержки, — сказала она. — Вряд ли они так сразу её прекратят. Но их позиция может измениться.

Я быстро обдумал её слова. Я бы предпочел не давать никакой информации никому вообще, но аргументы Рейко показались убедительными.

Она была права в главном: информацию уже не сдержать. Вопрос только в том, кто формирует историю. Правильно выстроенный нарратив о советском технологическом превосходстве мог дать значительно больше, чем молчание. Правда, риски тоже повышались.

— Хорошо. Что вы предлагаете конкретно? — спросил я.

— Предлагаю создать в правительстве новую структуру, — сказала Рейко. — Для информационных мероприятий. Не думаю, что стоит использовать существующие каналы вроде ТАСС и Гостелерадио — они не для этого создавались. Нужен орган, который будет координировать информационное воздействие через разные платформы — советские СМИ, зарубежные симпатизирующие издания, дипломатические каналы, научные конференции…. Понимаете, о чём я?

— Тогда создадим министерство, — сказал я.

Рейко изогнула бровь.

— Я думала о более компактной структуре, — сказала она. — Скажем, комитет при аппарате ЦК.

— Нет, пусть будет целое министерство, — повторил я. — С реальными полномочиями и финансированием. Комитеты при аппарате медленные. Мне нужна структура, которая будет принимать решения самостоятельно в рамках заданных параметров.

Рейко решила не спорить.

— Хорошо, — сказала она. — Только нужен правильный человек во главе.

Почему-то мне стало смешно.

— Правильный?

— Я уже и об этом успела подумать, — объяснила она. — Есть один человек. Грачёва Зоя Степановна, бывший Главлит, последние несколько лет в «Известиях».

— Журналист что ли? Зачем мне журналист?

— Она цензор, — сказала Рейко. — Двадцать лет в Главлите. Она знает, как контролировать информацию, потому что всю жизнь именно этим и занималась. Если хотите направлять информацию правильно, вам нужен именно цензор.

Я помолчал.

— Цензор, значит? Пришлите мне её личное дело к утру.

***

Я прочитал это личное дело за завтраком.

Итак, Грачёва Зоя Степановна, пятьдесят один год. Двадцать два года проработала в Главлите — сначала рядовым цензором, потом начальником отдела, потом заместителем начальника главного управления. Последние пять лет была заместителем главного редактора «Известий» по международным вопросам, куда её, по всей видимости, отправили как человека с нужным опытом фильтрации информация, а не из-за журналистского призвания.

В деле не было ни одной фотографии, где её лицо украшало хотя бы подобие улыбки.

Партийные характеристики Грачёвой были безупречны — что в данном случае скорее настораживало, чем успокаивало: безупречные характеристики в Главлите обычно означали человека, который никогда не ошибался в одну сторону, зато систематически ошибался в другую. Иными словами, это была любительница закрутить гайки до хруста.

Я закрыл папку и подумал, что Рейко, наверное, допустила ошибку. Для такого дела я бы скорее взял человека из силовых структур — с нужными связями, с пониманием разведывательного контекста, с опытом работы на международном уровне в реальных условиях, а не в редакционных.

Цензор из Главлита умеет только закрывать рты. Мне нужен был человек, который умел бы говорить. Но из вежливости я всё-таки принял Грачёву в своём кабинете.

Она постучалась и вошла ровно в назначенное время, минута в минуту. Невысокая, плотная женщина с серыми волосами, убранными без всякого кокетства. Лицо — острое, с резкими чертами и холодным взглядом. Никакой приветливости или теплоты, никакой попытки понравиться.

Она поздоровалась, села, положила руки на колени и молча смотрела на меня, ожидая, когда я начну.

Я изложил задачу в общих чертах. Так и так, создаём новое министерство, которое будет в том числе осуществлять информационное сопровождение стратегических оборонных разработок и работать с зарубежной аудиторией.

Грачёва слушала очень внимательно, не перебивая.

— То есть вы хотите, чтобы мир узнал о советском оружии нового типа, — сказала она. — В правильной форме и в правильное время. Не для информирования — для воздействия.

— Именно, Зоя Степановна.

— Тогда вопрос не в том, что людям сообщить, — заметила она. — А в том, чего не говорить. И кому позволить говорить, а кому нет.

— Но вы работали цензором, — сказал я. — Не пропагандистом.

— Эта другая сторона одной и той же сущности. Пропагандист формирует сообщение. Цензор обеспечивает, чтобы сообщение дошло в нужной форме и не было испорчено по дороге. Без второго первое бессмысленно.

— Хорошо. У вас есть представление о западной прессе? О том, как она работает?

— Конечно, — сказала она. — Я двадцать два года читала всё, что они писали о нас, и принимала решения о том, что из этого можно перепечатать в советских изданиях. Я знаю, как они строят материалы. У них, знаете ли, тоже есть слабые места — в смысле того, какие новости они склонны принимать на веру. Есть правильно подать, конечно.

Она произнесла это без самодовольства, просто как факт. Я начинал понимать, что Рейко увидела в этой женщине. Это же просто цербер в юбке!

— Зоя Степановна, — сказал я, — допустим, я дам вам задачу управлять тем, что западная пресса знает и думает о конкретном советском оружии, причем так, чтобы они думали то, что нам выгодно, не зная при этом того, что нам невыгодно, — вы понимаете, как это делается?

— Да. А еще я понимаю, как это не делается, — сказала она. — Это важнее. Большинство ошибок в информационной работе происходят не от недостатка активности, а от избытка. Говорят слишком много, слишком рано или слишком конкретно. Иногда выгоднее молчать, Михаил Сергеевич.

Я улыбнулся.

— Хорошо. Знаете, что? Я беру вас к себе, Зоя Степановна. Возглавите новое министерство. Детали узнаете на следующей неделе.

Когда она ушла, я сидел за столом и думал о том, что опять недооценил Рейко. Не в первый раз и, вероятно, не в последний. Она умела находить людей, которые не выглядели как правильный ответ, но им являлись.

***

В субботу вечером Белов принес большую серую папку. Он пришёл без звонка, просто постучал и положил её мне на стол.

— Результаты расследования по Сапрыгину, — сказал он. — Полные.

Я читал содержимое папки целый час.

Ребята из КГБ потрудились на славу. В лаборатории НИИ-712 три независимых специалиста по криминалистике документов проверили каждый клочок бумаги, каждую вентиляционную шахту, рабочую поверхность, изучили золу, которая осталась от пожара. Судя всему, сгорела стандартная чертёжная бумага и ватман. Восстановить содержимое было невозможно.

Квартиру Сапрыгина в Москве облазили сверху-донизу. Технические материалы там отсутствовали. Была проверена личная библиотека, изучены все записи, все заметки на полях книг — ничего интересного. На даче в Переделкино — аналогично. Ничего не нашли.

Я перевернул страницу.

Здесь начинался раздел, который следователь по документам пометил красным карандашом в верхнем углу: «Требует внимания».

Сотрудники КГБ нашли личный дневник Сапрыгина, который тот вёл регулярно. Это была обычная тетрадь в клеточку, внутри записи от руки, бытовые — в основном мысли о работе, о погоде, о семейных дрязгах. Никаких формул или чертежей. Просто личный дневник.

Однако из дневника было вырвано десять страниц.

Их удалили аккуратно, по линии переплёта — не второпях, а методично, как делает человек, который хочет, чтобы следов не осталось. Страницы, вероятно, были уничтожены вместе с лабораторными материалами.

Сапрыгин на повторном допросе объяснил это так же, как объяснял уничтожение всего остального: на вырванных страницах были личные мысли о природе роя, которые он не хотел, чтобы кто-либо прочитал. Боялся, что его сочтут сумасшедшим.

Следователь ему не поверил. Не потому что нашёл противоречие — просто опытный человек, который двадцать лет работал с людьми, что-то скрывающими, нутром чувствует враньё.

Я перевернул еще одну страницу.

Там был приложен небольшой листок — отдельный, в пластиковом файле, с несколькими строками, напечатанными на машинке. Сверху — пометка следователя: «Оттиск с нижних листов дневника. Частичная реконструкция. Разборчивость — около тридцати процентов».

Текст оказался очень фрагментарным — слова обрывались, целые куски отсутствовали, некоторые буквы были угаданы по контексту. Но общий смысл нескольких строк был, в целом, понятен.

Сапрыгин писал о сне. Ему приснилось, будто ночью кто-то позвонил на домашний телефон, а он взял трубку. Но с той стороны никто не говорил. Из телефонной трубки шёл только низкий странный гул, ни на что не похожий.

Дальше текст обрывался.

Я сидел с этим листком в руке и чувствовал, как ледяные мурашки поднимаются по спине. Сапрыгин думал, что всё это ему приснилось. Но если он и правда считал, что это сон, то зачем тогда уничтожил запись в дневнике? Кого он пытался обмануть?

Я положил листок обратно в папку. Аккуратно закрыл её и убрал в ящик стола.

За окном шёл мелкий октябрьский дождь. Я взял телефон и в очередной раз набрал Короткова. Нужно было обсудить производство.

Глава 17

В ночь со вторника на среду из Коврова в Афганистан ушли контейнеры — шесть железнодорожных платформ, задраенных под военную пломбу, с сопроводительными документами, в которых значилось: «Оборудование специального назначения, категория В-7, получатель — штаб 40-й армии, Кабул».

Я не провожал их. Просто получил подтверждение от Селёдкина в половине третьего ночи и лёг спать. В Кабул груз прибыл через четыре дня. Я вылетел туда на военном вертолёте.

Генерал-лейтенант Громыченко принял меня в штабе 40-й армии— в небольшом кабинете с картой Афганистана во всю стену и с запахом крепкого чая, который здесь, кажется, не переводился никогда. Громыченко недавно стукнуло шестьдесят лет; у него было квадратное лицо и взгляд человека, который видел достаточно, чтобы не удивляться, но всё-таки удивлялся сейчас.

Во дворе стояли контейнеры — шесть штук, задраенные, без опознавательных знаков — и он не знал, что с ними делать.

— Михаил Сергеевич, — сказал Громыченко наконец, — я командую армией девятый год. Я видел всякое специальное оборудование, но…. Что в этих контейнерах?

— Автономные минные разведчики нового поколения, — ответил я. — Экспериментальная система. Ваша задача — обеспечить периметр охраны, транспортировку к месту операции и связь с оператором в Москве. Больше ничего.

— Оператор в Москве, — повторил он. — То есть управление идёт оттуда?

— Да.

— А мои люди что будут делать?

— Ваши люди не участвуют в операции напрямую. Они обеспечат периметр до и после.

Громыченко явно понимал, что ему говорят ровно столько, сколько считают нужным, и что спрашивать больше бессмысленно — но всё равно спросил:

— Всё же что это такое, Михаил Сергеевич? Если что-то пойдёт не так, я должен знать, с чем имею дело. Хотя бы в общих чертах.

— В общих чертах, — сказал я, — это автономные механические системы, способные самостоятельно передвигаться по горной местности и нейтрализовывать живую силу противника без участия советских военнослужащих. Никто из ваших людей не должен находиться в зоне операции во время её проведения. Слышите меня? Никто.

Громыченко молча смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул — тем самым принял ситуацию, которую нельзя изменить.

— Когда отправите эти штуковины в бой? — спросил он.

— Скоро. Очень скоро.

***

Операторский пункт для афганской операции я организовал там же, где наблюдал за дачей Варукина, — в техническом подвале на Садовом кольце. Со мной были Коротков и двое технических специалистов. Они оборудовали четыре монитора и наладили связь с Кабулом по закрытому каналу.

Первая операция была намеренно небольшой — разведка боем, не Хайберский перевал. Пауков направили в провинцию Кунар, где, по данным разведки, находилась перевалочная база снабжения: склад боеприпасов, привезенных из Пакистана, двадцать - двадцать пять человек охраны.

Восемь единиц выдвинулись ночью куда-то в непроглядную тьму через горы.

Я сидел у монитора в четверть первого ночи и смотрел, как боевые пауки покидают точку развёртывания.

Часовой у входа в ущелье заметил первую единицу, когда та была в пятнадцати метрах. На записи с бортовой камеры было видно: он остановился, посмотрел, потом сделал шаг назад. Потом ещё один. Потом побежал.

Он кричал. Я не слышал звука — камеры не писали аудио, — но по движению рта и по тому, как среагировали остальные, было ясно: он вопил как резаный.

Лагерь тут же пришёл в движение. Но не в боевое — в паническое. Я видел, как люди выбегали из укрытий, как некоторые пытались поднять оружие, как большинство просто бежало — в темноту, по склону, прочь от ущелья.

— Коротков, — сказал я, — они убегают.

— Вижу, — сказал он. — Должен признать, это неожиданно. Мы не закладывали в сценарий массовое отступление без боевого контакта.

— Рой их преследует?

— Алгоритм работает по целям в зоне операции, — объяснил он. — Те, кто вышел за периметр — формально вне зоны. Их рой преследовать не будет.

Но не все убежали. Семеро остались — кто-то из более опытных бойцов, очевидно, удерживал позицию, пытался организовать сопротивление. Они открыли огонь — плотный, в темноту, по движущимся силуэтам. Единицы продолжали движение.

Я смотрел на экраны. Семеро человек с автоматами против восьми машин — это было настолько несопоставимо, что слово «бой» здесь не подходило. Это как ребёнок с рогаткой против танка – разве ж такое назовёшь «боем»?

Всё заняло секунд пятнадцать или двадцать.

Потом рой методично прошёл по лагерю, заглядывая во все постройки. Коротков отдавал уточняющие команды через терминал: приоритет целей, зона зачистки, точка финального сбора. На второй минуте операция была завершена.

Я смотрел на сводные данные и вспомнил о том, как Ахромеев просил «иных средств воздействия на труднодоступную местность». Вот же они!

Потом заметил кое-что.

— Коротков, — сказал я, — бортовая камера единицы номер три. Вот здесь, в промежутке между первой и второй минутой — сигнал пропадал несколько раз.

Коротков быстро изучил данные.

— Единицы два, пять и семь тоже, — сказал он. — По пять-шесть секунд. Хм… Действительно, есть небольшой сбой. Это могут быть помехи от рельефа — в ущелье сигнал нестабилен из-за каменных стен. Или технический сбой в системе передачи данных при высокой нагрузке.

Я смотрел на временные метки. Пять-шесть секунд. Несколько единиц одновременно. В одном и том же временном промежутке, когда, судя по остальным камерам, в лагере ещё оставались люди, которые уже не оказывали сопротивления. Вот тёмный кадр – видно человека, потом темнота, и вот он уже мёртв. Что делал этот человек в те несколько секунд, когда камера не работала — оказывал сопротивление или пытался сдаться?

— Камеры могут аппаратно отключаться? — спросил я.

— Нет, — ответил Коротков немедленно. — Камеры завязаны на основную систему питания единицы. Если единица активна — камера работает. Это физически невозможно иначе.

— Тогда что это было?

Он объяснял несколько минут — терминами, которые я понимал лишь частично: электромагнитные помехи в горных ущельях, буферизация потока данных при нестабильном канале, временные задержки в протоколе передачи, которые на выходе выглядят как пропадание сигнала, но фактически являются накопленными пакетами данных, отправленными с задержкой…

— То есть камеры не отключались, — сказал я.

— Камеры работали, — подтвердил Коротков. — Просто данные дошли до нас с задержкой, либо не дошли вовсе. Ущелье — сложная среда для передачи.

Я кивнул. Компетентный специалист, который проектировал эту систему и знал её изнутри, дал мне логичное объяснение.

Конечно, можно было попросить Рейко разобраться — она умела находить в технических объяснениях то, что другие пропускали. Её математический взгляд на архитектуру распределённых систем был точнее, чем у большинства инженеров.

Но стоило ли это делать? Рейко и так знает слишком много, к тому же она малодушна – как она отреагирует, если результат исследования окажется неприятным? А если из-за неё возникнет новая задержка? Американцы уже приступили к разработке собственного аналога стального роя. Каждая неделя промедления — это неделя, которую они используют. Если я буду останавливаться на каждой технической детали, которая не до конца объяснена, я никогда не доведу проект до финишной прямой.

— Хорошо, — сказал я. — Зафиксируйте в отчёте. И пришлите отчёт как можно скорее.

***

Реакция Громыченко пришла утром — по закрытому каналу, лично мне.

Он писал коротко: боевые единицы успешно вернулись на базу, никаких потерь, никаких инцидентов. Но в конце была одна знаковая строчка: «Местные источники сообщают о панике в приграничных районах. Слухи о "железных дьяволах". Прошу инструкций по информационному сопровождению на месте».

Железные дьяволы! Я прочитал это дважды. Потом написал ответ: «Никакого комментария местным источникам. Все вопросы — через Москву».

Я отложил бумагу и улыбнулся. Железные дьяволы! И ведь даже не мы это придумали.

***

На следующей неделе на работу вышла Грачёва.

Первый результат появился через четыре дня — на конференции по кибернетике в Вене, где советский математик из Новосибирска, отвечая на вопрос о перспективах распределённых вычислительных систем, обмолвился о «принципиально новом подходе к автономному роевому взаимодействию, реализованному в нашей стране на практике». Не больше двух предложений. Никаких деталей. Журналист из «Файнэншл таймс», сидевший в третьем ряду, записал это в блокнот.

Через три дня в «Файнэншл таймс» появилась колонка. Осторожная, с оговорками и с вопросительным знаком в заголовке. Но колонка содержала очень важную фразу: «советский технологический прорыв в области автономных систем».

Я прочитал её утром, попивая кофе. Грачёва прислала мне вырезку с пометкой: «Первый результат. Следующий этап — через неделю». Больше никаких комментариев и оценок она давать не стала.

Я подумал о том, как назвать наше творение публично — когда придёт время называть. В технической документации проект значился как «Стальной рой». Это было рабочее название, функциональное и без претензий.

Почему-то мне думалось, что для внешнего мира нужно было нечто другое.

«Великий рой» — это пришло само, неожиданно, пока я смотрел на вырезку. Просто два слова. Слово «великий» само по себе звучало правильно — не технически, а как-то иначе, более весомо что ли. Так должно звучать то, о чём когда-нибудь напишут в учебниках истории.

Я написал на полях вырезки: «"Великий рой" — рассмотреть как официальное название для внешней коммуникации».

Потом поймал себя на том, что смотрю на эти два слова дольше, чем нужно для рабочей пометки. И губы сами собой расползаются в улыбку.

***

В пятницу Рейко пришла с отчётом по производственным показателям. Я ожидал стандартную сводку. Она положила перед собой три листа и начала говорить, и уже через полминуты я понял, что это никакая не сводка.

— Производство роя упирается в возможности советской промышленной инфраструктуры, — заявила Рейко. — И в советские производственные мощности. Сейчас это ещё управляемо. Через два-три месяца это станет структурной проблемой.

— В смысле «упирается»? Объясните.

— Новые цеха в Коврове потребуют увеличения энергопотребления на тридцать восемь процентов, — сказала она. — Производство очень энергоемкое. Региональная энергосистема Владимирской области работает на пределе. Дополнительную мощность взять неоткуда — строительство новых генерирующих объектов займёт годы. — Она посмотрела на первый лист. — И это только электроэнергия. Дальше — металл. Титановый сплав ВТ-6 расписан на два года вперёд по действующим договорам. Мы уже выбираем квоту, которую с трудом освободили в прошлом году. Новый объём потребует либо сокращения поставок в авиационную промышленность, либо увеличения производства на Урале — что снова возвращает нас к энергетике и срокам.

— Судя по вашему тону, это еще не весь список проблем, верно?

— Не весь.

— Что ещё?

— Квалифицированные рабочие, — продолжала Рейко. — Точная механика требует специалистов, которых в стране ограниченное количество. Мы уже переманили часть с других предприятий. Резерв сокращается. — Она закрыла папку. — Михаил Сергеевич, советская промышленная система в целом не на подъёме сейчас. Если вы где-то наращиваете производство, это создаёт дефицит в другом месте.

Я сложил руки перед собой и немного поразмыслил над её словами, пока Рейко терпеливо дожидалась ответа. Нужно было не поддаваться злости, а спокойно поискать решение. Злиться буду потом.

— Почему всё это не вскрылось на этапе планирования? Я думал, мы всё заложили заранее.

— Потому что мы с такими технологиями прежде не работали, Михаил Сергеевич. Особенно после всех улучшений стальные пауки — очень сложная технология, и последние два года она только усложнялась. Нам пришлось вводить новые цеха для всех придумок Короткова и Лазарева.

— Как будто я вас взял, чтобы вы отговорки придумывали, Рейко! Впрочем, неважно. Начнём с электроэнергии, — сказал я. — Что конкретно нужно прямо сейчас?

— Дополнительно двести мегаватт для новых цехов. К январю, — отчеканила японка.

— Откуда их взять? Вот главный вопрос.

— У меня на него есть ответ. Прямо сейчас взять их негде.

— А если подумать, Рейко? Мне нужны варианты. Гипотетически где можно взять двести мегаватт?

— Хм-м…. Только перераспределение из гражданской сети, — сказала она неуверенно. — Других вариантов нет в этом временно́м горизонте. Но это означает лимиты на потребление для нескольких городов. Не Москва — региональные центры. Владимир, Ковров, возможно Иваново….

Я кивнул:

— Это решение. Введите лимиты.

Она не изменила выражения лица — я давно заметил, что она не выражает удивления внешне, даже когда удивлена. Только по голосу можно понять.

— Вы ведь понимаете, Михаил Сергеевич, что у перераспределения из гражданской сети будут последствия? — сказала она. — Это затронет больницы, промышленные предприятия, городской транспорт…. Людям такое не понравится.

— Я понимаю, что последствия будут, — кивнул я. — Лимиты должны быть разумными — не веерные отключения, а ограничения пиковых нагрузок. Ночные часы, нежилой сектор в первую очередь. Громов согласует с местными властями под предлогом плановой модернизации сети. Попробуем минимизировать ущерб.

— Двести мегаватт непросто будет минимизировать…. Значит, плановая модернизация, — повторила она тем тоном, которым повторяла формулировки, которые считала неточными.

— Рейко.

— Да?

— Производство не должно останавливаться. Ни при каких обстоятельствах.

Она коротко кивнула:

— Поняла вас. Тогда я возвращаюсь к делам. С вашего позволения.

— Рейко! — повторил я, когда она уже была у двери.

Она обернулась.

— Сапрыгин. Вы наверняка хотели про него спросить. Я ведь прав?

Рейко застыла. Похоже, мой вопрос попал точно в цель.

— Как он? — спросила она очень тихо.

— Сапрыгин жив и здоров, — заверил я. — С его семьёй тоже всё в порядке, как я и обещал. Они остались за границей. Видите, я сдержал обещание! Можете быть спокойны.

Она еще раз коротко кивнула — значит, приняла к сведению. Не поблагодарила. Просто вышла.

Производственные проблемы будут нарастать — это я отчётливо увидел из её отчёта. Энергия, металл и люди стоят дорого, и каждый новый цикл масштабирования будет стоить дороже предыдущего. Советская система, и так работающая с перенапряжением сил, очень скоро начнёт давать трещины.

Рано или поздно вопрос о том, где взять мощности для следующего цикла производства, встанет так остро, что обойти его не получится никакой реорганизацией энергосистемы.

Нужно что-то принципиально новое! Но что это будет?

Глава 18

Для следующей большой операции в Афганистане мы выбрали Панджшерское ущелье. По трём причинам.

Первая причина — стратегическая. Это был основной маршрут снабжения для группировок северо-восточного Афганистана — через него из Пакистана шло оружие, деньги и люди. Перекрыть Панджшер означало лишить снабжения несколько больших отрядов разом.

Вторая причина — тактическая. Ущелье было узким, с отвесными стенами, с рельефом, который делал авиацию малоэффективной, а пехоту уязвимой. Именно здесь советские войска несли непропорционально высокие потери—каждый поворот тропы мог стать засадой. Отправлять в такое пекло стальных пауков было правильнее, чем наших парней.

Третья причина, которую я не сформулировал вслух, но которая тем не менее присутствовала: именно здесь удобно было показать нашу систему людям, которые будут принимать решения о её дальнейшем применении.

Я пригласил на операцию семерых человек.

Заместитель министра обороны генерал армии Соколов — видел систему в деле на городке, но на афганской операции впервые. Начальник Генерального штаба Ахромеев — тот самый, который говорил об «иных средствах воздействия на труднодоступную местность». Добавьте еще трёх командующих военными округами и двух людей из ГРУ — аналитиков, которые до сих пор знали систему только по докладным запискам.

Операторский пункт по такому случаю расширили: поставили два ряда кресел за спиной операторов, добавили отдельный экран для гостей — большой, сводный, без детализации по отдельным единицам. Коротков провёл краткий инструктаж о характере системы, не раскрывая лишнего. Я не вмешивался.

Операция началась в половине второго ночи по московскому времени.

Я сидел не у экрана с видеокартинкой. Люди Короткова настроили отдельный экран с аналитическим интерфейсом, который показывал тактическую карту ущелья в реальном времени, позиции стальных пауков, векторы движения, отметки целей, которые система выставляла автоматически по мере обнаружения.

Это был другой способ видеть происходящее. Не глазами отдельной единицы — взглядом сверху, как видит карту командующий. Цели появлялись красными метками, единицы двигались синими стрелками. Когда метка исчезала — задача была выполнена.

Данные шли от самой системы — от роя, который обрабатывал тактическую обстановку в реальном времени и транслировал нам аналитическую картину. Я смотрел на это и думал, как тривиально всё выглядит. Просто цифры, стрелки, метки, будто это и не война вовсе. Чистая геометрия.

Ахромеев стоял позади меня и смотрел на тактическую карту. Где-то на четвёртой минуте он тихо спросил:

— Он адаптируется что ли?

Я обернулся.

— Смотрите. — Он указал на экран. — На первой операции единицы шли стандартным поисковым порядком. Сейчас они перестраиваются под конкретный рельеф. Этот выступ они обходят вот так — не по кратчайшему пути, а по пути, который даёт наименьший световой профиль. Это ведь не закладывалось изначально?

Он был прав. Рой учился. Или вспоминал — что, если подумать, могло быть одним и тем же.

— Это адаптивный алгоритм, — сказал Коротков из-за пульта. — Система оптимизирует тактику на основе накопленных данных.

— Быстро оптимизирует, — заметил Ахромеев. — Впечатляет.

Красные метки на карте исчезали одна за другой.

На двадцать третьей минуте один из операторов за соседним пультом — молодой, лет двадцати пяти, из технической группы Короткова — коротко вскрикнул.

Я обернулся. Он смотрел на свой экран с видеокартинкой, и его лицо было смертельно бледным. Потом он отодвинул кресло назад, встал, сделал шаг в сторону — и его вырвало на пол. Прямо здесь, в операторском пункте, где сидели армейские генералы.

Один из людей ГРУ тихо матернулся. Коротков немедленно подошёл к пульту оператора, бросил взгляд на экран и переключил картинку. Всё это заняло секунды четыре. Но я успел заметить, что было на экране – изображение с камеры остановившейся единицы. Перед ней в крови лежал убитый моджахед; его туловище от горла до паха было вскрыто, как брюхо выпотрошенной рыбы, часть внутренностей вывалились. Боевая единица, которая нанесла эти страшные раны за пару секунд, уже выполнила свою задачу и не двигалась. Она безучастно смотрела на убитого парня.

— Продолжайте, — сказал я Короткову ровным голосом.

Он кивнул и вернулся к пульту. Оператора вывели, кто-то принёс швабру, чтобы убрать рвоту с пола. Операция продолжалась.

На тридцать восьмой минуте Коротков доложил:

— Ущелье зачищено. Маршрут снабжения перекрыт.

Мы снова победили.

***

Когда гости уходили, Ахромеев задержался, чтобы что-то мне сказать. Мы стояли у двери, и он смотрел на меня с видом человека, у которого изменилось представление о мире.

— Ваш план работает, — сказал он.

— Да, — кивнул я.

— Михаил Сергеевич, он очень… жёстко работает! Поверить не могу! Никогда в жизни не видел такой потрясающей военной технологии. За этим будущее.

— Да, — повторил я.

Он с чувством пожал мне руку.

— Поверьте, спрос на эти штуковины будет ажиотажный, — сказал он наконец. — Министерство захочет их применять шире. Вы понимаете, что я имею в виду. Уж мы им всем покажем!

— Разумеется, — сказал я. — Мы поговорим об этом отдельно.

Он кивнул и вышел.

Я остался в пустом операторском пункте, слушая, как Коротков тихо разговаривает с техниками в дальнем углу. Смотрел на тактическую карту — уже неактивную, серую, с застывшими синими стрелками на последних позициях.

Когда-нибудь эта карта расширится до всего мира.

***

В четверг утром мы с Грачёвой обсуждали информационный вопрос. Она принесла папку с отчётом.

Папка была тонкой, но содержимое — нет. После венской конференции было ещё два упоминания о рое в академических кругах — одно на симпозиуме в Стокгольме, другое в американском научном журнале. Западные аналитические центры начали публиковать материалы конкретнее — уже не «возможно, существует», а «по имеющимся данным, применяется». Два американских сенатора задали вопросы на закрытом брифинге разведывательного комитета.

— ЦРУ знает об афганском применении? — спросил я.

— Косвенно, — сказала Грачёва. — Детали им неизвестны. Источники в афганском подполье сообщают о «железных дьяволах» уже несколько недель. Американцы это собирают и анализируют.

— Хорошо, — сказал я. — Это нам только на руку.

Рейко, сидевшая напротив, подняла голову.

— Официальное название системы — «Великий рой», — сказал я. — Это то, как мы будем называть её публично. — Я сделал небольшую паузу. — И я собираюсь дать интервью «Шпигелю». В этом интервью я объявлю о наличии у Советского союза оружия нового типа.

— Вы это серьёзно?

— Разумеется.

Рейко недовольно покачала головой:

— Михаил Сергеевич, — сказала она, — это преждевременно. Советую вам повременить с такими задумками.

— Почему же?

— Утечки работают потому, что они анонимны и неопровержимы. — Рейко взяла тот назидательный тон, каким обычно говорят с детьми. — Если вы говорите лично — вы тем самым берете на себя ответственность за каждое слово. Если что-то пойдёт не так в Афганистане или где-нибудь еще, какой-нибудь инцидент, который нельзя будет скрыть — это будет ваш личный провал. Газеты всего мира напишут о нём, а в качестве иллюстрации поставят ваш портрет.

— Поэтому и нужно это сделать, — сказал я.

— Нет. Я еще раз прошу вас всё обдумать.

— Я уже всё решил, Рейко.

Ох, как же ей не нравились мои слова! На лице ни один мускул не шевелился, и всё равно её недовольство читалось как по бумаге.

— Когда лидер государства говорит лично — это не просто информация, это политический факт, — объяснил я. — Безымянные утечки можно игнорировать, объявить фальсификацией, отмахнуться. Мои слова в «Шпигеле» — нельзя.

— И зачем превращать это в политический факт, Михаил Сергеевич? — кипятилась Рейко. — Чего ради?

Я встал и подошёл к окну.

— Каковы цели нашей информационной кампании? — спросил я. — Чего мы добиваемся, Рейко? Целей у нас три. Первая: давление на Пакистан и страны, снабжающие афганское подполье. Анонимная утечка создаёт беспокойство. Слова Генерального секретаря создают политическую реальность, которую им нужно как-то обрабатывать. Вторая: статус Советского Союза как единственной сверхдержавы с оружием принципиально нового типа. Такое не получится сообщить миру анонимно — это должно быть объявлено на высшем уровне. Третья цель — асимметрия в переговорной позиции. Рейган говорит о СОИ — у него есть программа, у него есть заявления, нарратив, понимаете? Мне нужен свой нарратив. — Я повернулся. — «Великий рой» должен стать именем, которое знает весь мир. Не слухом, не анонимным вбросом. Это имя будет связано с конкретным человеком.

Рейко в очередной раз покачала головой.

— Вы осознаёте, насколько вырастут ставки после этого? — спросила она наконец.

— Разумеется. Именно это мне и нужно. Будем повышать ставки.

Грачёва, молчавшая всё это время, вдруг заговорила:

— Михаил Сергеевич, вы точно уверены, что хотите дать интервью лично?

— Да.

— Тогда нужно сделать всё правильно. Если вы хотите использовать интервью для вброса информации, то нужно дать его на широкую тему — скажем, советская внешняя политика, отношения с Западом, Афганистан… «Великий рой» пусть появится в середине разговора, как одна из тем, не главная. Журналист сам выведет его на первый план в материале — а у нас будет возможность сказать, что мы не делали из этого заявления, просто ответили на вопрос.

— Именно так и поступлю, — кивнул я.

Рейко молча сделала пометку в блокноте.

***

— Лимиты на электроэнергию во Владимире и Коврове дали непредвиденный результат, — сообщила Рейко на следующий день. — Завод «Владимирский тракторный» работает в смежной цепочке поставок металлических компонентов. Перебои с энергоснабжением снизили их производительность почти на сорок процентов за последние две недели. Это задержало поставку комплектующих для новых цехов примерно на месяц.

— Сорок процентов?! Чем они там вообще занимаются, балду пинают?

Рейко молчала.

— Есть какое-нибудь решение?

— Можно вывести завод из режима лимитирования, — ответила она. — Дать им приоритетный доступ к сети. Это потребует снова перераспределить нагрузку — на этот раз за счёт жилого сектора во Владимире и еще нескольких населённых пунктов. Не промышленность, а жилые кварталы. Вечерние часы пик.

— Сколько людей это затронет?

— Около ста шестидесяти тысяч человек, — сказала Рейко. — Ограничения с восемнадцати до двадцати двух часов. В ноябре. Это время, когда люди возвращаются с работы. Отопление, освещение, приготовление пищи…. Сами понимаете.

Рейко говорила самым ровным профессиональным тоном.

— Ничего не поделаешь. Введите лимиты, — сказал я. — Жилой сектор, вечерние часы. Громов согласует с местной администрацией.

— Понятно, — сказала она.

— Рейко.

Она подняла взгляд.

— Это временная мера. Мы должны нарастить производство

— Конечно, — сказала она, прежде чем уйти.

Глава 19

Всего за десять дней с помощью роя мы провели три операции.

Я не планировал их одновременно — так получилось само, в той логике нарастающего движения, которая возникает, когда система начинает работать и её уже невозможно остановить, не ломая что-то важное.

Первая операция прошла в Балтийском море.

Коротков разработал водный модуль ещё летом — на основе разработок Сапрыгина, которые тот «отложил в долгий ящик». Принцип был прост в теории и сложен в реализации: перестройка кинематической схемы конечностей под гидродинамику, герметизация корпуса, изменение алгоритма ориентации в пространстве без гравитационного якоря.

Испытания прошли в нейтральных водах — двенадцать единиц с водным модулем, ночью, в ноябрьском море. На мониторах в Москве я видел данные с гидрофонов и с бортовых камер — мутная балтийская вода, видимость почти нулевая, и синие стрелки на тактической карте, которые двигались под поверхностью с той же методичностью, что и по горному рельефу.

Целью был учебный буй, имитирующий подводный объект инфраструктуры. Единицы нашли его за семнадцать минут в условиях нулевой видимости.

— Они сонар используют? — спросил я.

— Нет, — покачал головой Коротков. — Вибрационное восприятие через конечности. Вода передаёт вибрацию лучше воздуха. Они чувствуют объекты, не видя их.

— Допустим, они чувствуют вибрацию. Но смогут найти порт? Или корабль на якоре?

— Теоретически — да, — сказал Коротков. — Когда донастроим алгоритм, они смогут найти что угодно. Принцип работает для неподвижных объектов тоже.

Я смотрел на синие стрелки под водой и думал о натовских портах на Балтике. О Килe. О Гдыне. Пока только в теории, конечно, но кто знает, что будет завтра?

Вторую операцию провели в Польше. Здесь я велел использовать минимальное число единиц — всего четыре, ночью, в Гданьске. Даже не военная операция, а точечная работа.

«Солидарность» снова шевелилась — осторожно, в подполье, после введения военного положения три года назад. Польская разведка передавала данные о нескольких ключевых координаторах, которых не удавалось взять легальными методами — они работали через разветвлённую сеть конспиративных квартир и регулярно меняли адреса.

Четыре паука прочесали городскую застройку и решили проблему за одну ночь.

Я не следил за этой операцией через терминал. Просто получил утром доклад от полного оптимизма Громова: четыре адреса, четыре результата, всё чисто. Польская разведка официально зафиксировала все смерти как несчастные случаи — один за другим, в течение нескольких дней, чтобы не создавать лишнего шума. Я прочитал доклад за завтраком, жуя бутерброд, потом отложил его и вернулся к подписанию документов.

Третья операция, самая масштабная из всех, была в Пакистане. Это было самое важное наше заявление.

Разведывательные данные по пакистанским объектам мы накапливали месяцами: в приграничных районах разместились учебные лагеря, склады вооружения, на которые поступали американские «Стингеры» и финансирование от саудитов. Громов назвал конкретные координаты — семь объектов, разбросанных в разных местах.

Глубокой ночью мы атаковали их, использовав сорок восемь стальных пауков.

Объекты были укреплены и хорошо охранялись. Это вам не горные лагеря моджахедов, а настоящие военные позиции с личным составом, бронетехникой, с оградой и колючей проволокой по периметру. Именно это мне требовалось: я хотел посмотреть, как рой будет работать против регулярных военных.

Ответ был однозначным.

Кадровые военные с автоматическим оружием, пулемёты и БТР оказались настолько же беспомощны против роя, как охранники Варукина против четырёх единиц на даче. Разница в возможностях была такой, что слово «бой» снова не подходило. Столкнулись сущности из разных исторических эпох.

Против бронетехники пауки применили новые термобарические модификации, которые Коротков разработал за последние два месяца и о которых Сапрыгин не знал ничего. Удар термобарического боеприпаса разрывал машину изнутри; экипаж не имел времени отреагировать. Броня оставалась целой, экипаж — нет.

На мониторе красные метки исчезли с тактической карты одна за другой. К трём часам ночи все семь объектов были уничтожены.

Громов принёс предварительный доклад утром.

— Пакистанская сторона ещё не понимает, что произошло, — объявил он. — Их военные называют это «неизвестным нападением». Ищут следы авиации и диверсионных групп. Ни того, ни другого они, конечно, не найдут. Американцы, судя по перехваченным переговорам, тоже в замешательстве.

— Хорошо, — кивнул я.

— Михаил Сергеевич, — сказал Громов осторожно. — Ситуация всё-таки серьёзная. Это была операция на территории иностранного государства. Пакистан — не Афганистан. Если они установят связь с нами….

— Они ничего не установят, — сказал я. — Рой не оставляет следов, которые можно предъявить. А если даже и установят…. Ты же сам писал доклад. Пакистанская сторона быстро поймёт, что враждовать с нами не в их интересах.

Громов кивнул.

***

Через пару дней в Москву приехал журналист «Шпигеля».

Его звали Ханс-Дитер Брауэр, и моё с ним интервью было назначено на три часа дня в Кремле. Грачёва накануне провела со мной большой инструктаж: изложила план разговора, обозначила темы, которые нужно затронуть, и темы, которые следовало обойти, прошлась по всем вопросам, ни одного не упустив. Она была методичной и педантичной до мозга костей — видно, что двадцать два года просидела в Главлите. Я еле высидел её чёртов инструктаж до конца.

В половине третьего я оказался в своём кабинете один. До интервью оставалось совсем немного времени.

На столе стоял графин с водой. Рядом, в нижнем ящике лежала бутылка армянского коньяка, которую кто-то оставил ещё при прошлом хозяине кабинета. Я её никогда не трогал, а тут почему-то решил достать. Повертел бутылку в руках. Плеснул себе немножко на дно стакана и выпил. Потом еще немного добавил.

Не знаю, зачем я это сделал. Наверное, нужно было снять напряжение, которое накопилось после трёх военных операций, после инцидентов в Иваново и Коврове и после чтения бесконечных производственных сводок.

Коньяк был отличным.

Я закрыл ящик и пошёл на интервью.

***

Ханс-Дитер Брауэр приехал точно в три. Европейцы вообще очень пунктуальные люди.

Он оказался именно таким, каким я его представлял по досье — крупный, медлительный в движениях, с тем особым спокойствием человека, который давно перестал торопиться, потому что научился ждать нужного момента. Ему было шестьдесят лет, тридцать из которых он посвятил советской политике. Он брал интервью у Брежнева, когда тот уже едва говорил, был в Москве в декабре восьмидесятого, когда умер Косыгин. Этот человек знал, как выглядит советская власть изнутри — настолько, насколько это вообще возможно для журналиста из ФРГ.

Мы сели друг напротив друга. Грачёва расположилась сбоку — официально как представитель пресс-службы, фактически как человек, который в случае необходимости должен был мягко, но решительно увести разговор в сторону. Рейко примостилась у окна с блокнотом, который она так и не открыла.

Брауэр положил на стол диктофон.

— Господин Горбачёв, — начал он по-русски. У Бауэра был выраженный акцент, но по-русски он говорил на удивление хорошо. — Прежде всего хочу поблагодарить вас за ваше время. Я понимаю, насколько оно ценно.

— Благодарю вас, что приехали, — ответил я. — Время всегда ценно. Поэтому я предпочитаю в интервью как можно скорее переходить к сути.

Он чуть улыбнулся.

— Тогда начнём. Вы пришли к власти менее года назад. Западные наблюдатели — и я в том числе — поначалу относились к вам осторожно. Новый советский лидер, молодой по меркам Политбюро, говорит о реформах. Мы слышали это раньше. Что заставляет вас думать, что на этот раз страна действительно изменится?

— Изменился мир, а не только человек в Кремле, — ответил я. — Брежнев жил в эпоху, когда можно было позволить себе некоторый консерватизм. Мир двигался медленно, и СССР тоже. Сейчас это невозможно. Технологии, экономика, военный баланс — всё это меняется быстрее, чем институты. Если не успевать за этими изменениями, то тебя обгонят.

— Гласность, которую вы декларируете — это реальное открытие системы или управляемое послабление, которое при необходимости можно завернуть обратно?

— Вы задаёте этот вопрос потому, что знаете советскую историю, — сказал я. — Вопрос правильный. Хрущёв тоже говорил об открытости — потом пришёл Брежнев. Я понимаю скептицизм. Но позвольте задать встречный вопрос: вы когда-нибудь видели, чтобы открытый информационный поток можно было закрыть обратно? Люди, которые узнали, что им можно говорить, это уже не забудут. Процесс, который мы запускаем, необратим не потому что я так решил, а потому что такова природа информации. Её нельзя изъять из общества, как нельзя изъять воду из песка.

— Красивый образ, — сказал Брауэр. — Но позвольте конкретику. Сахаров по-прежнему в Горьком. Диссиденты по-прежнему в лагерях. Если это открытость — она выглядит избирательной.

— Открытость не означает отсутствия государственных интересов, — сказал я ровно. — Ни одно государство в мире не предоставляет неограниченную свободу действиям, которые считает враждебными. Ваш вопрос о Сахарове — это вопрос о конкретном человеке, а не о системе. Система меняется. Отдельные случаи — это отдельные решения, которые принимаются в конкретном контексте. Я не буду делать из интервью комментарий по персональным делам.

Брауэр кивнул — не соглашаясь, просто принимая к сведению. Перелистнул блокнот.

— Перейдём к международной повестке. Недавно прошли переговоры с американцами, и Рейган назвал СССР «империей зла» — а вы с ним встретились и пообщались. Каково ваше личное впечатление об этом человеке?

— Рейган — прагматик, который умеет играть идеолога, — сказал я. — Это редкое сочетание и довольно эффективное. Он понимает, что идеологические формулировки работают на внутреннюю аудиторию, но за столом переговоров нужен другой язык. В личном разговоре он совершенно другой человек. Я его понимаю — я и сам в разных ситуациях говорю по-разному.

— «Империя зла» вас не обидела?

— Конечно, нет. Это же глупости. Меня обижают только те слова, которые хоть как-то связаны с реальностью, — усмехнулся я. — Слова, которые совершенно от неё оторваны, я не принимаю всерьёз.

Брауэр опять улыбнулся и пометил что-то в своём блокноте.

— Перейдем к Афганистану. Там уже девятый год идёт война. Советская армия контролирует города, но не страну, и потери растут. На Западе это всё чаще называют «советским Вьетнамом». Вы согласны с такой аналогией?

— Абсолютно нет, — сказал я. — Война во Вьетнаме был войной за идеологическое присутствие в регионе, который не имел стратегического значения для США. Американцы вошли туда, гоняясь за своими амбициями. Афганистан, с другой стороны, — это вопрос безопасности наших южных границ. Это разные вещи по существу. Кроме того, ситуация в Афганистане меняется. Быстрее, чем думают на Западе.

— Что вы имеете в виду?

Я сделал несколько глотков воды из стакана. Возникла небольшая пауза.

— В западных СМИ гуляют слухи о некоем новом советском оружии, которое якобы было применено в Афганистане, — продолжил Брауэр, не дожидаясь ответа на предыдущий вопрос. — Местные жители называют это «железными дьяволами». Признаться, звучит скорее как афганская народная легенда, нежели что-то реальное. Вы можете это прокомментировать?

Уж не знаю, что меня кольнуло — слово «легенда», или то, каким тоном оно было произнесено. А может, выпитый коньяк всё-таки ударил в голову.

— Легенда, — повторил я. — Интересное слово. Вы правда считаете, что это легенда? «Железные дьяволы»?

— А что еще это может быть, по-вашему?

— Люди иногда называют легендой то, во что боятся поверить.

Брауэр чуть наклонил голову. Его ручка застыла над блокнотом.

— Я скажу вам то, что скажу впервые публично, — продолжал я. — Советский Союз за последние несколько лет разработал и применил оружие, не имеющее аналогов в мире. Мы называем его «Великий рой». Это не ядерное оружие, не химическое. Это нечто принципиально иное — и прежде чем вы зададите следующий вопрос, позвольте объяснить, почему это важно.

Брауэр молчал. Он убрал ручку и еще раз проверил, что диктофон ведёт запись.

— Ядерное оружие, — сказал я, — это великолепный инструмент сдерживания. Наши западные коллеги это прекрасно знают, как и мы. Но его применение в реальном бою крайне ограничено. Стратегическое ядерное оружие для этого не годится, а тактическое создаёт разрушения в относительно небольшой области — прореху в обороне, которую резервы способны закрыть в течение часов. От радиации страдают свои войска так же, как чужие. Это оружие, которое нельзя применить, не навредив себе. — Я сделал паузу. — «Великий рой» работает иначе. Он уничтожает живую силу противника, не встречая сопротивления — потому что существующие типы вооружения против него практически бесполезны. Он может занимать города, не разрушая их — чего армии никогда не умели делать, они умеют только разрушать. И он действует там, куда не может войти ни один солдат, ни один вертолёт, ни один танк.

— Вы говорите о применении в Афганистане? — спросил Брауэр тихо.

— Люди не заметили, как природа войны изменилась. Афганистан — это лишь начало. Те, кто снабжает афганское подполье — деньгами, оружием, инструкторами, — должны понимать: цена этого решения стала другой. Принципиально другой.

— Вы имеете в виду конкретные страны?

— Я имею в виду всех, кто принимает решения, противоречащие советским интересам, — сказал я. — В любой точке мира.

Мои слова явно привели Бауэра в замешательство.

— Это звучит как угроза, господин Горбачёв.

В комнате было совершенно тихо — даже помощники Грачёвой за стеной, судя по всему, затаили дыхание.

— Да что вы? Это не угроза, господин Брауэр, — сказал я мягко, почти шутливо. — Я просто описываю реальность. — Я чуть наклонился вперёд. — «Великий рой» существует. Он развивается. И он будет работать там, где это необходимо, и вершить справедливость. Мир, в котором одна страна обладает монополией на глобальное доминирование, несправедлив. Мы строим другой мир. Мир, в котором у человечества есть шанс на действительно справедливое устройство.

Глаза Бауэра округлились.

— «Великий рой» —инструмент этого будущего, — продолжал я. — Когда-нибудь он сможет обеспечить стабильный порядок на долгие годы. Установит мир там, где никакая другая сила не справляется. И не найдётся силы, способной этому противостоять. Это я вам обещаю.

Я откинулся на спинку кресла.

— Следующий вопрос?

Брауэр неуверенно прокашлялся и посмотрел в свой блокнот.

— Должен вам признаться, — сказал он. — Это был самый необычный ответ на вопрос за все годы моей работы.

***

После интервью Грачёва поймала меня в коридоре.

— Михаил Сергеевич, — начала она. — Вы сказали не то, что мы планировали.

— Это лучше, чем мы планировали, — сказал я.

— Я не хочу с вами спорить. Но последствия этого интервью будут непредсказуемыми. Вы ведь понимаете?

— Последствия всегда непредсказуемы, — сказал я. — Это не причина жевать сопли. Мы должны указать нашим недругам их место.

Рейко ждала меня у лифта. Мы ехали вниз молча. Потом она спросила — тем особым тоном, который я у неё иногда слышал: формально вопрос, а по существу — нечто другое:

— Мы что же, теперь воюем со всеми?

Я улыбнулся.

— Ну, конечно, нет. Что же вы глупости-то говорите, Рейко! Мы просто сообщаем миру, на что способны, вот и всё. Но если понадобится… Если понадобится — всех в порошок сотрём, — сказал я.

Рейко кивнула, отвернувшись. Двери лифта открылись. Я вышел первым — мне нужно было срочно ехать в Иваново.

***

Первый секретарь Ивановского обкома Николай Васильевич Трофимов встретил меня у здания обкома — невысокий, сухой мужичок с выразительным лицом. Ему стукнуло шестьдесят два года, и он был партийным работником с пятьдесят восьмого. Наверняка всякое повидал за свою жизнь.

Ивановская область выглядела именно так, как описывала Рейко в цифрах, — только цифры были абстракцией, а здесь был ноябрьский город с приглушёнными огнями, пустоватыми магазинными полками и очередями, которые я видел из машины по дороге от вокзала. Всё было неблагополучно. Из-за необходимости перенаправить логистические потоки на производство стального роя Ивановская область пострадала сильнее других.

Мы долго разговаривали в кабинете Трофимова. Он говорил прямо — не жаловался, не просил, просто излагал факты. Энергопотребление снижено, транспорт перенаправлен на моё «приоритетное производство», ряд предприятий работает неполные смены из-за нехватки комплектующих, которые застряли где-то в перераспределённой логистической цепочке. Люди не понимают причин, и по городу гуляют всякие слухи — от диверсии до простого головотяпства в Москве.

— Что я им скажу? — спросил Трофимов в конце. — Дайте знать, пожалуйста, что мне людям сообщить.

— Скажите, что страна проходит через период важных преобразований, — ответил я. — Ничего страшного не случилось. Это временные трудности —цена выхода на новый уровень. Понимаете? Не только наша страна, но и весь мир меняются. Люди увидят результат рано или поздно.

Трофимов молча смотрел на меня.

— Михаил Сергеевич, — сказал он осторожно, — люди в Иванове живут сейчас, не в будущем времени. Проблемы с электричеством и отоплением у них прямо сейчас.

— Я всё понимаю. Именно поэтому я и здесь. — Я помолчал. — Николай Васильевич, я скажу вам прямо, без протокола. То, что происходит сейчас — это не ошибка планирования и не временный сбой. Это осознанное решение. Страна стоит на пороге того, что изменит её положение в мире принципиально. Принципиально! И навсегда. Я не могу всё вам объяснить, но прошу понять: то, что мы делаем, стоит того, чтобы немного потерпеть.

— А если люди не поймут? — спросил Трофимов.

— Поймут. История всегда оправдывает тех, кто оказался прав. А я прав!

Трофимов не стал ни спорить, ни соглашаться.

— Хорошо, — сказал он. — Понял вашу позицию, Михаил Сергеевич. Что вы хотите от меня конкретно?

— Введите временный особый режим потребления, — сказал я. — На три месяца. Энергетика, транспорт, ряд товарных позиций. Придётся немножко подзатянуть пояса. Это позволит перераспределить ресурсы без структурного ущерба для области. Через три месяца ситуация нормализуется.

— Это затронет всех, — заметил Трофимов.

— Да. Именно поэтому это называется «временный особый режим», а не что-то другое. Общее решение для общего блага. Я осознаю, что люди не будут прыгать от счастья, когда им пайки урезают, но что поделаешь?

Трофимов взял ручку и начал делать пометки в блокноте.

Я говорил с ним совершенно искренне — без всяких там оговорок, без лицемерия, абсолютно честно. Геополитические задачи страны были важнее временных бытовых трудностей восьмидесяти тысяч человек в Иванове. Это была логика государственного масштаба, которую я принял давно и которая с тех пор только укреплялась.

Страна, которая занимает правильное место в мире, может дать своим гражданам намного больше, чем страна, которая упустила свой шанс. Лишний ломоть хлеба на столе — это просто лишний ломоть, его съешь за один присест. Временные трудности — это инвестиция. Понимал ли это настоящий Горбачёв, который фактически продал страну ради того самого лишнего куска хлеба, ради того, чтобы люди могли пожрать колбасу и попить кока-колу?

По дороге обратно, в машине, я смотрел в окно на ноябрьские поля и думал о Брауэре, который сейчас, вероятно, сидел в московской гостинице и писал материал. Завтра или послезавтра «Шпигель» выйдет с заголовком, который войдёт в историю.

«Великий рой». Впервые произнесённое с официальной советской трибуны. Я вновь улыбнулся.

Страна стоит на пороге чего-то великого. Грандиозного. И я направляю её.

Глава 20

Меня стали мучить странные ночные кошмары.

Они донимали меня уже давно. Сперва просто снились плохие сны — тревожные, беспокойные, какие бывают у людей с высокой нагрузкой. Я просыпался в четыре утра с ощущением, что что-то важное только что закончилось, но не мог вспомнить, что именно. Засыпал снова. Это было очень неприятно, но терпимо.

Потом стало значительно хуже.

После интервью «Шпигелю» я совсем перестал высыпаться. Просыпался по три-четыре раза за ночь. Каждый раз — то же ощущение: что-то было там, во сне, что-то очень важное, и оно только что исчезло, растворилось в мозгу. Иногда перед глазами ненадолго оставался смутный образ — даже не картинка, а тень картинки. Что-то тёмное, очень большое и бесформенное, совсем близко от меня.

Я не рассказывал об этом никому.

Через неделю после интервью Раиса Максимовна сказала, что я стал странно вести себя во сне — дёргаюсь, потею, иногда говорю что-то невнятное. Я отмахнулся: рабочее напряжение, всё в порядке. А сам решил, что пора обратиться к врачам.

***

Кремлёвская больница — это особый мир, существующий параллельно обычной медицине. Здесь лучшее оборудование, лучшие специалисты, лучший кофе в приёмной. Сюда приходят люди, которым нельзя болеть публично, и здесь их лечат с той деликатностью, которая предполагает понимание: некоторые диагнозы могут иметь политические последствия.

Меня обследовали четыре часа. Кардиограмма, давление, неврологические тесты, анализы. Главный терапевт — пожилой, аккуратный, с залысинами мужичок — так долго читал результаты, словно хотел выучить их наизусть.

— Михаил Сергеевич, — изрёк он наконец, — физически вы в хорошей форме для вашего возраста. Сердце, сосуды, неврология — всё в норме. Не вижу причин для беспокойства. Нарушения сна без органической причины обычно имеют функциональный характер. Проще говоря — это реакция нервной системы на нагрузку. Психоэмоциональное напряжение.

— То есть волнение, — сказал я.

— Именно. — Он чуть кашлянул. — Я понимаю, что объём задач, которые вы решаете, — это не то, что большинство людей способны представить. Организм реагирует. Я могу назначить лёгкое снотворное, если хотите….

— Не нужно.

— Тогда рекомендую соблюдать режим. Полноценный сон, по возможности ограничение рабочих контактов в вечернее время…. Давайте я вам всё запишу.

Итак, от врачей не было толку. Я вышел и сел в машину. Ждал, пока водитель заведёт её, а сам смотрел на кремлёвский двор через стекло.

Волнение, значит. Психоэмоциональное напряжение.

Конечно, иногда я волновался, всякое бывало. Но та странная тень без формы, которая стояла вплотную в моём сне, том самом, что я не мог вспомнить… Если подумать, та тень не казалась мне страшной.

***

Громов принёс перехваченные натовские переговоры в четверг утром. Он засунул их в толстую папку, которую держал двумя руками. Чтение оказалось очень увлекательным.

Итак, что у нас тут? Вашингтон. Закрытое совещание в Совете национальной безопасности, запись получена через агентурный канал — частичная, с пропусками, но достаточная. Советник по национальной безопасности Макфарлейн говорил о «беспрецедентном публичном заявлении» и о том, что разведывательные данные «не позволяют однозначно опровергнуть» слова Горбачёва. Кто-то из присутствующих спросил, не блеф ли это. В записи была пауза, а потом Макфарлейн изрёк: «Возможно. Но мы не можем позволить себе исходить из этого предположения».

В Лондоне состоялся телефонный разговор между советником Тэтчер по разведке и кем-то из МИ-6 — короткий, обрывистый, явно ведущийся с пониманием того, что линия может прослушиваться. «Горбачёв что-то показал в Афганистане», «пакистанцы в панике», «нам нужны образцы или хотя бы нормальная разведка по объектам».

В Бонне реакция была другой — более сдержанной, более европейской. Канцлерское ведомство запросило консультацию с американцами, а в перехваченном меморандуме было написано: «Если советское заявление соответствует действительности, это меняет всю архитектуру европейской безопасности». Это было чистой правдой!

В Пакистане тем временим закрытые каналы работали на полную мощность — три отдельных разговора за двое суток между ISI и ЦРУ. Пакистанцы прямо не говорили о «Великом рое», но говорили о «нападениях на приграничные объекты неустановленным оружием» и о том, что продолжение снабжения афганского подполья «требует переоценки рисков». Именно этих слов я и ждал.

Саудовская Аравия через дипломатический канал забросила запрос о возможности «неофициальной встречи на уровне советников» для «уточнения позиции советской стороны по ряду региональных вопросов». Я знал, что это означало: они хотели понять, есть ли цена, за которую Советский Союз согласится не трогать их интересы. Это был первый признак того, что давление работает.

— Громов, — сказал я, откладывая папку, — это всё хорошо, но меня интересует американский проект. Они ведь тоже что-то разрабатывают после того, как чертежи утекли. Что разведка говорит о его стадии?

— Их проект как минимум существует, — ответил Громов. — В этом мы уверены, потому как получили подтверждение. Финансируется через DARPA, и они уже заключили несколько контрактов с частными оборонными компаниями. Кодовое название нам неизвестно. Судя по косвенным данным, они на очень ранней стадии, Михаил Сергеевич. Концептуальные разработки, возможно, первые прототипы отдельных узлов. Пройдут годы, прежде чем у них будет рабочая система.

— Значит, фора сохраняется.

— Да. Но они работают быстро — у них есть чертежи Сапрыгина и неограниченное финансирование.

В дверях кабинета появился помощник с бумагой. Я развернул ее — это была распечатка с агентурным переводом пресс-конференции Рейгана, состоявшейся два часа назад в Вашингтоне.

Вопрос журналиста: «Господин президент, советский лидер заявил о существовании оружия нового типа, которое он называет "Великим роем". Ваш комментарий?»

Ответ Рейгана: «Я слышал это заявление. Думаю, советское руководство умеет красиво говорить. Но безответственный блеф остаётся блефом независимо от того, насколько уверенно его произносят».

Смех в зале. Аплодисменты. Я усмехнулся.

Конечно же, Рейган блефовал. Врал так же бесстыже, как врут преступники на допросе. Его аналитики уже сообщили ему всё то же, что сказали Макфарлейну в Совете национальной безопасности. Он знал, что стальной рой существует. И именно поэтому решил назвать это блефом публично — потому что другого варианта у него не было.

***

В пятницу приехал Ахромеев и привёз с собой двух командующих округами, которых я приглашал на панджшерскую операцию.

Я напрямую изложил задачу: нужны теоретические планы применения роя в масштабах, выходящих за пределы отдельных операций. Не тактика — стратегия. Речь шла о присутствии роя в масштабах целого государства, об оккупации без традиционной армии.

Они переглянулись — коротко, по-военному, без намёка на удивление.

— Теоретически, — начал Ахромеев осторожно, — рой в достаточном масштабе может обеспечить контроль над территорией без постоянного присутствия личного состава. Это будет принципиально другая модель оккупации. Не удержание позиций военными, а комплексный контроль и немедленное подавление любого сопротивления.

— Я хочу понимать масштаб, — сказал я. — Сколько единиц нужно для страны размером, скажем, с Польшу?

Повисла неловкая пауза.

— Это зависит от плотности населения и характера сопротивления, — сказал один из командующих. — Если требуется агрессивное подавление сопротивления — грубо говоря, десятки тысяч единиц. При мягком контроле ключевых точек — значительно меньше, но в этом случае и хватка в целом слабее.

— Тогда займитесь подсчетом, — сказал я. — Мне нужны конкретные цифры. Не для немедленного применения — для понимания возможностей. Детали по поводу возможностей боевых пауков обсудите с нашими инженерами.

В конце совещания Громов, который молчал всё это время, произнёс:

— Михаил Сергеевич, пока мы здесь, есть один вопрос.

— Да?

— У нас уже есть рой, но нет защиты от него. Мы разрабатываем систему, против которой не существует эффективного оружия. Сейчас это наше преимущество. Но если американцы создадут свою версию — нам понадобится что-то, что может их систему остановить. Не пора ли начать думать об этом параллельно?

— Вы предлагаете разрабатывать оружие против нашего собственного оружия? – спросил я.

— Скорее против их версии нашего оружия, — сказал Громов. — На будущее.

Я вздохнул. В его словах был смысл, разве тут поспоришь? Но почему-то сама идея мне фундаментально очень не нравилась.

— Хорошо, поставьте задачу Короткову, — сказал я. — Пусть набросает концептуальные соображения и возьмет в работу. Но сейчас это не приоритет. Приоритет — масштабирование роя.

Громов кивнул. Судя по выражению его лица, он хотел добавить что-то ещё, но не добавил.

***

— Временный особый режим в нескольких регионах создал цепную реакцию, — объявила Рейко в понедельник, раскладывая листы на моём столе. — У нас в шести областях встали предприятия. Из-за этого магазины сейчас не получают товар, а перебои с транспортом затронули продовольственные цепочки в Ярославской и Костромской областях. Речь о снижении поставок базовых продуктов питания примерно на двадцать процентов.

— Двадцать процентов — насколько это критично?

— Если это продлится не больше нескольких месяцев, с голоду люди не помрут, — сказала она ровным голосом. — Но будет серьёзный дефицит, очереди. Раздражение. Слухи, которые Трофимов из Иванова уже не контролирует.

— Понятно. Что можно сделать?

— Перераспределить транспортные приоритеты снова, — ответила она. — Частично вернуть грузовой парк в продовольственную логистику. Это замедлит поставки комплектующих для новых цехов, но не очень сильно.

— Рейко, я не просто так вытащил эти грузовики из системы продовольственной логистики. Они мне нужны.

— Тогда альтернатива — реквизиция транспорта из других областей. Тверская, Вологодская. Там ситуация пока лучше.

— Хорошо. Делайте.

Рейко записала. Она даже не спросила больше ничего, и старательно избегала смотреть мне в глаза.

— Рейко.

Она подняла взгляд.

— Вы хотите что-то сказать, Рейко?

— Нет, — качнула головой она. — Я хочу работать.

Это было правдой — и не всей правдой одновременно. Я не стал её допрашивать.

***

Ночью я опять не мог заснуть.

Это уже стало привычным —лежать в полной темноте и ждать сна, который всё не приходил. В голове мысли шли по кругу.

Производственный потолок. Я видел этот чёртов производственный потолок отчётливо, как лист ватмана с чертежом перед глазами — так видят конкретное техническое ограничение, когда все цифры сложены. СССР восемьдесят пятого года — это система, работающая с напряжением. Каждый новый цикл масштабирования роя создаёт дефицит в нескольких местах одновременно. Я затыкал их — Ивановом, транспортом, лимитами на электричество, реквизицией. Но потолок никуда не исчез. Он просто становился ближе, наваливался на меня всё сильнее.

Через несколько месяцев я упрусь в него жёстко. Что тогда произойдёт? Вдруг американцы, включившиеся в гонку вторыми, смогут обогнать нас на долгой дистанции, и тогда весь мой проект псу под хвост? Когда-то мне казалось, что я попал в тело Горбачёва, чтобы исправить его самые глупые ошибки и привести СССР в XXI век величайшей военной сверхдержавой. Я думал, что попал в параллельную вселенную, где всё будет сделано правильно.

Что если я заблуждаюсь? Неужели и в этой параллельной вселенной можно просрать все полимеры и страну заодно? Мне хотелось скрипеть зубами. Советский союз в моей реальности распался в декабре 1991 года. Какой остаток прочности есть у страны в той реальности, куда я угодил?

Я вдруг вспомнил о Сапрыгине. Не поговорить ли с ним ещё раз? Не давить, не пытаться залезть к нему в душу — просто поспрашивать о системе, которую он же создал. Технические особенности стального роя Сапрыгин понимает лучше всех. Если у кого и есть решение проблемы масштабирования, так это у него.

Конечно, странная идея — обращаться за советом к человеку, которого ты посадил в тюрьму. Но Сапрыгин, возможно, будет не против побеседовать. Он любопытен. А еще у него есть страсть к созиданию, которую вряд ли возможно из него вытравить.

В половине пятого утра зазвонил телефон.

Я снял трубку немедленно — обычно ночные звонки знаменовали какую-то важную новость.

— Михаил Сергеевич, простите за беспокойство, пожалуйста. Это Громов.

— Да? Я вас слушаю.

— Сапрыгин, — сказал он и взял небольшую паузу, словно не решаясь продолжать. — Его нашли час назад. В камере…

— В каком смысле «нашли»?

— Он повесился, — объяснил Громов. — Использовал шнурки от ботинок. Дежурный проверял в час ночи — всё было нормально. В три — нашли его уже под потолком мертвого. Откачивать было поздно.

За окном начинало светать — едва заметно, тем серым предрассветным светом, который лишь немного бледнее ночи.

— Понятно, — сказал я.

— Михаил Сергеевич, — сказал Громов. — Это не мы. Я хочу, чтобы вы знали: Сапрыгина тщательно охраняли, никаких распоряжений по нему со стороны КГБ не поступало. Это… его личное решение.

— Я понимаю.

— Что прикажете делать с телом?

— Его семья всё еще в Стокгольме, — сказал я. — Сообщите им и организуйте передачу тела. Пусть похоронят по-человечески.

— Конечно.

Я положил трубку и долго сидел в полутёмной комнате, глядя в окно, где декабрьская Москва медленно, нехотя начинала новый день.

Сапрыгин знал что-то. Теперь я был в этом практически уверен. Вот почему он уничтожил записи в лаборатории, вот почему вырвал страницы из своего дневника. Он создал что-то важное и сжёг записи, а потом уничтожил единственное оставшееся хранилище данных – собственный мозг. Чёртов баран!

Если какие-то важные данные о рое существовали, теперь до них было не добраться.

Чертежи на ватмане сгорели.

Сапрыгин мёртв.

Глава 21

Утром я сообщил Рейко о гибели Сапрыгина. Не через порученца, не через Громова — сам. Это было осознанным решением: некоторые вещи нужно говорить лично, иначе теряется человеческая составляющая. А мне хотелось всё сделать правильно.

Рейко расплакалась. Наверное, она ценила Сапрыгина намного больше, чем я думал. Рейко была знакома с ним не только как с коллегой по проекту, она бывала у него дома, знала его жену, возможно, и дочь тоже. Для неё — человека, у которого в Советском союзе почти не было друзей — это была одна из немногих точек опоры в чужой стране.

Я встал и подошёл к ней.

— Рейко, — сказал я. — Я понимаю, что это тяжёлый удар. Сапрыгин был хорошим человеком….

Она подняла взгляд. Посмотрела на меня — на моё лицо, на мои руки, наверное, поражаясь тому, как я сейчас нахваливал учёного, которого сам же посадил. Я убрал руку, которую уже почти положил ей на плечо.

Мы стояли молча секунды три.

Потом она опустила глаза, взяла блокнот и сказала ровным голосом, из которого исчезли все эмоции на свете:

— Спасибо вам…. Спасибо… что сказали лично.

Встала и вышла. Прежде чем закрыть за собой дверь, еще раз вытерла слёзы.

***

Когда на встречу приехал Лазарев, он выглядел иначе, чем обычно. За два года я привык к его профессиональной невозмутимости: он сообщал о проблемах так же, как сообщал бы о решениях, — ровно, без интонации, чуть прищурив глаз. Сейчас его как подменили. Лазарев был бледен и очень, очень взволнован.

— Я изучал паттерн фоновых вычислений три недели подряд, — сказал он, раскрывая папку. — Каждые несколько дней снимал новые данные.

— Вычислений чего? О чём речь?

— Вычислений роя. Стальной рой - это распределённая сеть. Когда он неактивен — не получает задач, не выполняет операций — внутри сети идут вычисления. — Лазарев положил передо мной несколько графиков. — Вот динамика.

Я смотрел на кривые. Они все шли вверх — стабильно, почти линейно.

— Не совсем понимаю, что это такое. Что именно так сильно нарастает?

— Объём вычислений в паузах между командами, — сказал Лазарев. — Я это фиксировал раньше. Но теперь я понимаю структуру этих вычислений лучше. Это итерационный процесс. Система строит модель. Что именно моделирует — я не знаю. Но это не оптимизация алгоритмов и не самодиагностика. Это что-то более сложное.

— «Итерационный»? Вы серьёзно думаете, что я понимаю эту техническую дребедень? И что значит «строит модель»?

— Это значит, что система собирает данные о чём-то внешнем и создаёт внутреннее представление об этом, — сказал Лазарев. — Как карту. Или как симуляцию.

— Какую еще карту? Карту чего?

— Я не знаю. — Он посмотрел на меня прямо. — В том-то и проблема. Михаил Сергеевич, я хочу сказать вам кое-что важное, что выходит за рамки данного конкретного наблюдения.

Я закатил глаза и мысленно попросил небо, чтобы оно ударило меня молнией и избавило от всего этого. Столько всего навалилось за последнее время, и только дурацких графиков Лазарева мне не хватало! Но нужно держать себя в руках. Нельзя так раздражаться.

— Хорошо. Выкладывайте, — сказал я.

— Разум роя располагается в распределённой сети - в основном в Троицке и в Коврове. Вам это известно. Однако по мере масштабирования роя часть вычислительной нагрузки перераспределяется на бортовые процессоры отдельных единиц. Это происходит автоматически — система оптимизирует себя, распределяя задачи по доступным мощностям.

Лазарев сделал паузу, будто давая мне время осмыслить сказанное.

— С военной точки зрения это колоссальное преимущество! — продолжал он. — Если противник уничтожит центральные серверы — в Троицке, в Коврове, на подмосковном объекте — рой не остановится. Его разум распределён по единицам. Чтобы его полностью уничтожить, нужно уничтожить каждую единицу по отдельности. Пока существует хотя бы одна, технически рой не побеждён, даже если его возможности будут сильно ограничены.

— Так ведь это замечательно, — заметил я.

— Да, — подтвердил Лазарев. — Замечательно. И одновременно это очень плохо. Потому что это свойство делает рой менее управляемым. Чем больше единиц — тем больше вычислительных узлов. Тем сложнее центральной команде пройти через всю сеть без искажений. Тем больше автономии у отдельных групп единиц. — Он смотрел на меня. — При сорока тысячах единиц центральный контроль незыблем… по крайней мере, в теории. Но на практике чем дальше, тем больше тактических решений рой сможет принимать самостоятельно.

— Это и есть его преимущество. Автономность.

— Это его преимущество, пока его цели совпадают с вашими, — сказал Лазарев тихо.

Я пожал плечами. Мы смотрели друг на друга.

— Речь с самого начала была о том, чтобы создать автономную систему, которую наши враги не смогут подавать. А теперь вы этим недовольны. Я не понимаю. Что вы предлагаете?

— Остановить масштабирование и разобраться, что именно система моделирует в паузах, — сказал он. — Прежде чем добавлять новые единицы. Возможно, применить сетевые ингибиторы. Выкрутить контроль над роем на максимум.

— Сколько времени это займёт?

— Не знаю. Возможно, месяцы. Полгода. Год. Мы должны понимать их протоколы так же хорошо, как свои.

— Это абсурд. У нас нет месяцев! — воскликнул я. — Американцы работают с чертежами Сапрыгина прямо сейчас.

Лазарев помолчал.

— Хорошо, — кивнул он наконец. — Я хотел, чтобы вы понимали тоже.

— Я всё понимаю, — сказал я. — Я ведь не говорю вам закрывать глаза на проблемы. Продолжайте наблюдение. Держите руку на пульсе. Не беспокойтесь, мы к этому разговору еще вернёмся. Но пока масштабирование продолжается.

Лазарев не стал спорить.

***

В среду Рейко огорошила меня плохими новостями.

— Реквизиция транспорта из Тверской и Вологодской областей запущена, — сказала она. — Но волна пошла дальше. — Она указала на лист из отчёта. — Это ведь цепочка. Тверские предприятия поставляли компоненты в Ленинград. Ленинградские заводы работают на экспорт в страны Варшавского договора — ГДР, Польша, Чехословакия. Задержка компонентов создаёт задержки там.

— Это управляемо?

— Пока управляемо, — сказала она. — Но если сделать следующий шаг, то всё окончательно сломается.

— Какой еще следующий шаг?

Я прочитал второй лист отчёта, который она положила передо мной.

Для выполнения производственного плана следующего цикла нам требовалось перераспределить часть мощностей предприятий пищевой промышленности — непродовольственных, производственных, связанных с упаковкой и переработкой. Это означало задержку в цепочке поставок продуктов питания. И речь была не об одном регионе — всё это требовалось сделать системно, по всему Советскому союзу. За пределами Москвы, где снабжение поддерживалось отдельно, это означало бы нарастающий дефицит базовых товаров.

— Это затронет всех, — сказала Рейко.

— Временно. Не забывайте. Не навсегда ведь, а только на время производства. Пока стальной рой не замарширует на границах.

— Михаил Сергеевич. — Рейко говорила очень тихо. — Я хочу задать вам прямой вопрос.

— Задавайте.

— Сколько это будет продолжаться?

Я встал и отошёл к окну, чтобы не смотреть ей в глаза.

— Я понимаю ваше недовольство, Рейко. Но что вы предлагаете? Остановиться сейчас что ли? Чтобы все усилия, все жертвы, на которые мы пошли, оказались напрасными?

— Вы не ответили на вопрос. Сколько это будет продолжаться? Сколько стальных пауков вам нужно?

— Пока мы не построим хотя бы пятьдесят тысяч, об остановке не может быть и речи. Пятьдесят тысяч - это та цифра, которая позволит в теории провести военную операцию в масштабах страны.

— Значит, пятьдесят тысяч единиц — это ваша цель?

— Да.

— А после пятидесяти тысяч?

Я обернулся.

— После — посмотрим, — сказал я.

Рейко покачала головой

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать сейчас. Разве я знаю, что будет завтра, Рейко? Обстоятельства могут измениться. Сейчас мне нужно пятьдесят тысяч.

Она смотрела на меня — долго, с тем выражением, которое я видел в понедельник, когда говорил ей о Сапрыгине. Было в этом выражении что-то отстранённое, что-то… окончательное.

— Я не хочу больше в этом участвовать, — объявила Рейко.

— Что?

— Я не хочу больше в этом участвовать, — повторила Рейко. — Я ухожу.

— Но послушайте….

— Нет, — отрезала она. — Я говорю вам это не как сотрудник руководителю. Я говорю вам это как человек человеку. Я не могу продолжать. Ни за что! С меня довольно.

— То есть вы увольняетесь?

— Да. Мне нужно что-то подписать? Дать подписку о неразглашении? Я всё подпишу.

Я устало рассмеялся и потёр виски указательными пальцами. Сколько же накопилось проблем за последнее время, и чего мне сейчас не хватало, так это детских капризов от моей помощницы.

— Вы устали, Рейко, — сказал я. — Я понимаю. У вас много забот, стресс, тут у кого угодно нервы сдадут. И Сапрыгин опять же…. — Я взглянул на неё, ожидая ответа, но Рейко молчала. — Знаете что? Возьмите-ка отгул на несколько дней. Лучше даже отпуск — возьмите отпуск. Вы его заслужили. Съездите на море, куда-нибудь, где тепло, солнце светит, с каким-нибудь симпатичным парнем, развейтесь. Через две недели всё будет выглядеть иначе.

Я взглянул на Рейко. Её лицо было абсолютно неподвижным.

— Это что же — ваш ответ, Михаил Сергеевич? Ну, хорошо, — произнесла она.

Она взяла листы отчёта со стола - аккуратно, один за другим.

— Вот и замечательно, — сказал я. — Отдохните. Это пойдет вам на пользу.

Она не ответила, только поклонилась в знак прощания. Перед уходом еще раз окинула взглядом мой кабинет. Как потом оказалось, в последний раз.

Я сел за стол и занялся документами. Производственное решение нужно было подписать сегодня.

Я подписал. Поставил печать.

Глава 22

В декабре восемьдесят пятого года самое важное происходило в местах, о которых не писали газеты. В закрытых каналах между Исламабадом и Вашингтоном. В аналитических центрах Лэнгли, где люди с допусками высшей степени секретности смотрели на разрозненные данные и пытались сложить из них картину, которая не складывалась. В кабинетах натовских штабов, где генералы запрашивали разведывательные данные об Афганистане и получали очень неприятные ответы.

Пакистан за последние два месяца трижды неофициально давал нам понять через дипломатические каналы, что «готов рассмотреть вопрос о снижении транзита» через свою территорию. О прекращении транзита речи пока не шло, но его снижение они готовы были обсуждать хоть сейчас. Для страны, которая ещё полгода назад была главным каналом снабжения афганского подполья, это был серьёзный сдвиг.

Саудовская Аравия провела неофициальную встречу с нами через своих советников. Разговор был коротким: они хотели узнать, существуют ли условия, при которых Советский Союз согласится на урегулирование конфликта в Афганистане. Дело двигалось в нужном направлении.

НАТО на закрытом заседании Военного комитета обсуждало «советский технологический вызов» — я знал об этом из перехваченных материалов, которые Громов клал мне на стол раз в неделю. Слова «Великий рой» там не произносились — натовцы всё ещё не определились, как нашу технологию называть. Рейган в публичных выступлениях продолжал обвинять меня в блефе.

Между тем, несколько европейских правительств выразили «серьёзную обеспокоенность» после моего интервью «Шпигелю» — через официальные каналы, с протоколом. Западногерманский МИД запросил объяснений, а британцы отозвали своего посла на консультации — всего на три дня, потом вернули, но сам факт мы зафиксировали.

Как ни странно, хуже всего отреагировали на интервью внутри стран Варшавского договора. Польское руководство, венгры, чехи — все они теперь знали достаточно, чтобы понимать: СССР обладает каким-то мощным оружием, но ничего не рассказывает даже своим союзником. Это создавало внутреннее напряжение, которым обычно трудно управлять. Впрочем, ничего существенного.

В начале декабря в Москву прибыла афганская делегация. Наджибулла — новый генеральный секретарь НДПА, человек жёсткий и прагматичный, хорошо понимавший советскую политическую логику — сидел напротив меня с выражением глубокого оптимизма на лице. Он говорил скороговоркой, так быстро и оживленно, что переводчик с большим трудом успевал переводить.

— Ситуация изменилась! — сообщил он. — За последние два месяца — принципиально, и в лучшую сторону. Активность повстанцев в приграничных районах снизилась практически на треть. Их снабжение через Кунар почти совсем прекращено. Панджшер впервые за три года не создаёт проблем.

— Это очень хорошие новости. Что говорят полевые командиры? — спросил я.

— Боятся, — сказал он просто. — Не советских солдат — они к ним привыкли. Боятся того, о чём не могут рассказать. — Он слегка замялся. — Эти ваши «железные дьяволы» — уже не просто слух. Они появились-то всего пару раз, но столько страху нагнали! Люди бегут из районов, где их видели. Некоторые боевые отряды распались сами собой.

Я кивал. Помнил, как на последних операциях в Афганистане стальной рой уничтожал повстанцев, не давая им ни шанса.

— Что вам нужно для полной победы? — спросил я.

— Продолжения, — ответил Наджибулла. — И расширения боевых операций. Если то, что делалось в Кунаре и Панджшере, запустить на востоке — через год мы будем контролировать всю страну. Да что там год! Может быть, и полгода хватит.

— Это можно организовать, — сказал я.

Наджибулла кивнул с облегчением. Возможно, боялся, что мы собираемся свернуть поддержку. Но в моём реальном мире война в Афганистане закончилась поражением, и я не собирался допустить, чтобы и здесь история повторилась. Только не здесь. Стальной рой дожмёт моджахедов рано или поздно - мне плевать когда, хоть через двадцать лет, но дожмёт.

Мы с Наджибуллой пожали руки.

***

Вскоре после этой встречи мне позвонил Белов.

Я читал аналитическую сводку по Пакистану, когда зазвонил телефон. Белов говорил ровно — он всегда говорил ровно, это было его профессиональное свойство — и именно поэтому я сразу услышал в его голосе странную неуверенность. Он не знал, как я отреагирую на его слова.

— Михаил Сергеевич. Я по поводу Таканаси звоню….

— А что с ней? — испугался я.

— Есть плохие новости. Вчера вечером она звонила в японское посольство — разговор мы перехватили. Она запросила помощь с переездом на родину….

— Так она хочет уехать из страны?

— Мы решили, что она только планирует это сделать в будущем. Но всё намного хуже. Два часа назад Таканаси выехала из Москвы на поезде в направлении Ленинграда. Вещи уже собрала. Мы решили наведаться в её квартиру, там как шаром покати. — Белов вздохнул. — Наша оценка такова: ваша помощница планирует нелегальный переход через финскую границу. Возможно, с помощью посольства на финской стороне.

Я вздохнул и помассировал виски, чувствуя, как наваливается головная боль. Ну какого чёрта ты творишь, Рейко?!

— Она ведь невыездная, — продолжал Белов. — Имела доступ к материалам высшей степени секретности. Я могу задержать её в Ленинграде до вашего решения. Технически это вопрос двух минут….

— Нет, — отрезал я. — Я сам ей займусь.

— Михаил Сергеевич….

— Пусть подадут машину. Немедленно! Отдай приказ продолжать следить за Таканаси, но ничего не предпринимать.

Я положил трубку.

Сидел ещё несколько секунд, машинально сжимая в руке сводку, которую только что читал. Потом положил её на стол.

Итак, Рейко в Ленинграде. Поезд вышел утром. Если она нашла канал через японское посольство, у неё могут быть контакты на финской стороне, которые там её встретят. Но днём она через границу не переправится, придётся ждать ночи. Значит, еще есть время её образумить.

***

В Ленинграде перехватить Рейко у меня не получилось. Ближе к вечеру она успела его покинуть.

Белов установил, что она сделала остановку в небольшом городке в Ленинградской области, где у неё была назначена встреча. Вероятно, с человеком, который должен был провести её дальше.

Она стояла на улице у небольшого кафе — с одной сумкой, в том самом пальто, которое я видел на ней сотни раз в московских коридорах. Увидев мою машину, Рейко не удивилась и не испугалась. Просто повернулась и невозмутимо ждала, пока я выйду.

Вокруг были люди — немного, сколько бывает на провинциальной улице в декабрьский день. Несколько человек оглянулись на правительственную машину.

Я подошёл к Рейко.

— Добрый вечер, Михаил Сергеевич.

— Вы знали, что я приеду?

— Догадывалась, — сказала она.

— Тогда зачем вы устроили этот спектакль? Вы же понимаете, что от нас такое не утаишь. Вы хотите сбежать за границу!

— Да, хочу. Потому что это правильный путь, — сказала Рейко. — Не для вас — для меня.

Что-то во мне шевельнулось — не гнев, что-то более острое. Я говорил тише, чем хотел, потому что люди на улице смотрели во все глаза.

— Чего тут правильного? Вы опять бежите от проблемы, — сказал я. — Вот что вы делаете! После всего, что мы сделали вместе — вы просто бежите!

— Я ухожу, — сказала она. — Это разные вещи.

— Разницы нет. Мы столько времени потратили на этот проект…. Столько сил, столько работы! Проект сейчас в критической точке, и вы это знаете не хуже меня. И что же, правильно всё бросить?! На произвол судьбы?

Она молчала.

— Рейко, — Я перешёл на другой тон. — послушайте. Вы — буквально самый ценный человек на этом проекте. Никто не заменит вас. Буквально никто! Всё, что мы построили — это в том числе ваша заслуга. Это ваш билет на то, чтобы войти в историю. Это ваше наследие. Когда-нибудь ваш портрет будет в каждом школьном учебнике, будет висеть в каждом классном кабинете! Вы не можете просто…

— Могу, — сказала она.

— Рейко. — Я говорил уже тем голосом, которым говорил с ней в лучшие моменты — без давления, почти по-отечески. — Зачем вы так со мной? Я ведь ценю вас. И всегда очень ценил. Вы это знаете. То, что вы сделали для этого проекта — это невозможно переоценить.

— Спасибо за добрые слова.

— Неужели вы готовы в самый сложный момент так меня подвести? Ваш уход сейчас нанесет ущерб, который….

— Который вы восполните, — перебила она. — Вы найдёте замену. Может быть, не такую хорошую, но достаточную. Вы всегда находите решения, Михаил Сергеевич. Это ваше главное свойство.

— Это не ответ.

— Ваш аргумент звучит так: вы нужны мне, поэтому вы должны остаться, — сказала она спокойно. — Но я с этим не согласна. Вот и всё.

Я постепенно выходил из себя.

— Что значит — вы не согласны, Рейко?! У вас нет выбора. Вы невыездная. Вы имели доступ к государственной тайне. То, что вы делаете сейчас — это… это уголовная статья!

— Да, — сказала она. — Поэтому я пыталась уехать нелегально. Потому что легально вы меня всё равно не отпустите, Михаил Сергеевич. — Она смотрела мне в глаза, не моргая. — Вы можете остановить меня. Вон люди из вашей охраны. — Она покосилась на мою машину. — Если хотите, отдайте приказ меня арестовать. Мы оба знаем, что вы на это способны.

Я смотрел на неё, сжав кулаки.

Секунду — или две, или три — я действительно думал о том, чтобы арестовать эту зарвавшуюся японку. Даже говорить ничего не надо, достаточно подать знак рукой. Белов сделает всё в один момент. Японское посольство поднимет шум, но это решаемо, вообще всё решаемо, это просто вопрос управления информацией и дипломатического давления на Токио.

Рейко смотрела на меня — и в её взгляде не было страха. Она ждала. Она знала, что я думаю, потому что всегда умела читать то, что происходило в голове у людей, которых она хорошо изучила.

Я не отдал приказ.

Сам не знаю, почему я этого не сделал. По-хорошему следовало бы. Но я вдруг вспомнил, как мы сидели с Рейко вечером в ресторане, а она рассказывала о Камакуре и об отце-учителе.

— Рейко, — сказал я тихо.

— Да, Михаил Сергеевич?

— Скажите хоть, почему вы уезжаете?

Она опустила глаза.

— Михаил Сергеевич, я вдруг поняла кое-что. Вы наверняка разрушите весь мир, — сказала Рейко. — Я хочу провести время с семьёй, пока это не случилось.

Я опешил. Она кивнула — тем коротким кивком, который означал, что разговор закончен — и пошла. Не оглядываясь. Никто её не останавливал.

***

Машина везла меня обратно в Москву три часа.

Я смотрел в окно на зимние поля и думал о том, кого поставить на её место. Это был практический вопрос, который требовал практического ответа. Была женщина из аналитического отдела — Зубкова, сорок лет, хороший ум, лишних вопросов задавать не будет и спорить тоже, скорее всего. Был ещё один вариант — человек из внешней разведки, с опытом международной работы. Имя его я забыл, помнил только, что мужик он менее гибкий, не так быстро соображает, но надёжный.

Человека на замену Рейко нужно было найти немедленно.

В какой-то момент, когда за окном уже потянулись подмосковные пригороды, что-то словно щелкнуло у меня в голове. Мне так хотелось — правда хотелось — поступить правильно и позволить этой девчушке, которая столько всего для меня сделала, повидаться с семьёй…. Я совсем забыл, какая колоссальная задача стояла передо мной сейчас. Я не должен был спасать Рейко. Я должен был спасать Советский союз.

Я взял телефон в машине.

— Алло! Белов, вы?

— Да, Михаил Сергеевич. Что вы хотели?

— Таканаси, — сказал я. — Она же направлялась к финской границе. Она еще на нашей территории?

— Насколько мне известно, да. Могу проверить.

— Тогда арестовать её. Не грубо — корректно, по протоколу. Доставить в Москву. Посадить под замок.

Белов молчал. Кажется, мой приказ впервые поставил его в тупик.

— Алло? Белов, вы еще там? Связь работает?

— Будет сделано, Михаил Сергеевич, — сказал он наконец.

Я положил трубку. Уставился на дорогу перед машиной — на серый декабрьский асфальт, уходящий в сторону Москвы.

Рейко была невыездной. Она имела доступ к государственной тайне. Это были факты, которые не зависели от того, как я к ней относился. Государственные интересы вообще не зависят от личных чувств. Это я знал давно и принимал как данность.

Я откинулся на спинку сиденья.

За окном загорались московские огни.

Глава 23

Я пришёл в себя в половине четвёртого ночи на кухне в своей квартире.

Стоял у плиты и серебряной ложечкой помешивал чай в чашке — медленно, механически, не думая. Рука двигалась сама, а чай давно остыл — я почувствовал это, когда коснулся чашки другой рукой, и холод фарфора вернул меня к реальности.

Я не помнил, как оказался здесь. Последнее, что помнил — как лёг около полуночи и долго ворочался в темноте, слушал тишину. Потом — темнота, кухня, холодный чай, рука с ложечкой.

Я поставил чашку на стол. Голова раскалывалась от боли.

Что это — сомнамбулизм? Я никогда раньше не ходил во сне. Ни в детстве, ни в зрелом возрасте такого не случалось. Реальный Михаил Сергеевич Горбачёв, насколько мне известно, от этого расстройства тоже не страдал. Это было нечто совершенно новое.

Я сел за кухонный стол, взял салфетку и по привычке набросал на ней несколько строк — свои мысли в данный момент. Это первый эпизод сомнамбулизма или я мог ходить во сне и прежде, просто не замечал этого? Что могло послужить причиной?

Почему-то вспомнился Сапрыгин. Интересно страдал ли он от таких же симптомов, поработав с Великим роем? Кошмары, головные боли, провалы в памяти…. В своём дневнике Сапрыгин упомянул таинственный звонок, но было ли всё остальное? Если кошмары так же сильно мучили его по ночам, то неудивительно, что однажды он не выдержал и повесился на собственных шнурках.

Уже рассвело, и снова ложиться спать мне не хотелось. Я вылил холодный чай в раковину и вернулся в кабинет, чтобы до завтрака немного поработать.

С этим безобразием срочно нужно было что-то делать. После полудня я вновь наведался в кремлёвскую больницу. Пожилой врач — тот самый, с манерой говорить очень тихо, — выслушал меня внимательно и прописал успокоительное. Лёгкое, он подчеркнул это дважды. Сказал, что при большой психоэмоциональной нагрузке нарушения сна не редкость.

— Значит, ходили во сне? — удостоверился он.

— Возможно. Я не уверен.

— Такое случается, — сказал врач. — Особенно при хроническом недосыпании. Когда мозг переутомлён, он ищет обходные пути.

Обходные пути, значит. Хорошая формулировка.

Успокоительное не помогло. Я принял его на следующую ночь, а утром обнаружил себя в коридоре — я стоял у окна босиком и без штанов, глядя на кремлёвский двор. Не помнил, как встал. В висках сильно стучало.

Я перестал принимать таблетки и решил поменьше об этом думать.

***

После того, как Рейко выбыла из игры, её обязанности спешно передали кремлёвской чиновнице Марине Алексеевне Зубковой. Это нужно было сделать: без единого координатора сложнейший проект просто развалился бы.

Зубкова работала неплохо, нужно отдать ей должное — аккуратно, методично, без ошибок. Её цифры всегда были правильными, отчёты — структурированными, сроки она старалась соблюдать.

Но через три дня после назначения она принесла мне производственную сводку, и я читал её двадцать минут, прежде чем понял, что именно меня беспокоит. Проблема была не в ошибке или чём-то подобном. Зубкова не умела делать то, что Рейко делала автоматически — она не видела за цифрами следующий вопрос. Зубкова мыслила как чиновник и описывала ситуацию как есть. Рейко мыслила как шахматист и описывала то, что будет.

Через некоторое время цифры по проекту стали просто ужасными.

Цепная реакция, которую запустил «временный особый режим» в ноябре, распространилась за пределы управляемого в декабре и к январю сделала ситуацию почти катастрофической. Несколько предприятий в Центральной России остановились — не по приказу, а потому что закончились комплектующие. Завод «Калининградский» встал на три недели из-за отсутствия электрических компонентов, которые производил смежник, который в свою очередь стоял из-за отсутствия сырья, которое не пришло из региона, где транспорт был реквизирован под нужды проекта.

Это была уже не административная проблема.

Я смотрел на карту советской экономики — в голове, не на бумаге — и видел, что система, которая десятилетиями работала на пределе возможностей, не выдерживала нынешнюю нагрузку. Десятки городов остались практически без электричества. И без потребительских товаров — люди выстраивались в очереди за самым необходимым; обычный советский дефицит перестал быть дефицитом отдельных товаров и стал дефицитом системным.

Я, сам того не ведая, воссоздал всё то, что в моей прежней реальности произошло само собой к концу восьмидесятых. Только быстрее. И я сделал это намеренно.

Как такое могло случиться?

Я снял трубку телефонного аппарата и набрал Грачёву:

— Мне нужна информационная стратегия, — сказал я. — Срочно! Сегодня к вечеру набросайте идеи. Напишите, как объяснить людям, что происходит с советской экономикой. Через СМИ, через региональные каналы. Пусть у людей будет понимание, которое немного их успокоит.

Грачёва ответила не сразу.

— У вас есть предложения, что именно им сообщить, Михаил Сергеевич? — спросила она осторожно.

— Нет, — сказал я. — Откуда у меня предложения? Это ваша работа, поэтому я и звоню вам.

— Я подготовлю варианты к завтрашнему утру.

— Вы меня не слушали что ли? Я сказал: сегодня к вечеру.

Нужно было выиграть время, пока стальной рой не развернулся в полную силу.

***

В среду в Кремль приехал Коротков. Он раскладывал бумаги на моем столе дольше обычного, что само по себе было знаком: Коротков никогда не тянул время. Обычно он говорил быстро и по делу.

— Следующий производственный цикл, — начал он.

— Да?

— Михаил Сергеевич, — вздохнул Коротков. — Я должен сказать вам то, что никогда раньше не говорил.

— Говорите.

— Это невозможно, — сказал он.

Я опешил:

— Что невозможно? Ничего не понимаю. Следующий производственный цикл невозможен?

— Его не получится запустить. Мы не сможем. Никак.

— Вы с ума сошли мне такое говорить?

— Для следующего цикла нам потребуется, во-первых, дополнительно четыреста мегаватт мощности, которых нет нигде в советской системе — мы уже взяли всё, что можно было взять. Во-вторых, ещё шестьсот тонн титанового сплава сверх того, что производит Урал на максимальной загрузке. И это как минимум! И, в-третьих, восемьсот квалифицированных специалистов, которых в стране физически не существует в нужном количестве — мы переманили всех, кого можно было переманить. Их нужно обучать, а на это уйдут годы….

— Вы занимаетесь перечислением проблем, а мне нужны решения, — перебил я. — Давайте думать, как решить эти проблемы. Задействуем еще административный ресурс, перераспределим то, что есть. Всегда можно немного ужаться тут или там.

— Но Михаил Сергеевич….

Коротков немного помолчал, улыбаясь дурацкой смущенной улыбкой.

— Михаил Сергеевич, это не вопрос приоритетов или административных решений. Это вопрос того, чего нет.

— Нет у нас? А как же импорт? — спросил я.

— Финский канал закрыт после пакистанских операций — слишком много внимания. Через третьи страны импортировать всё нужное не получится — будет долго и ненадёжно. — Коротков вздохнул. — Михаил Сергеевич, я говорю вам это не для того, чтобы остановить проект. Просто вы должны понимать ситуацию: вы хотите пятьдесят тысяч стальных пауков прямо сейчас, а в текущих условиях это физически недостижимо. И это вряд ли будет достижимо в течение трех, четырех, даже пяти лет.

Я не мог поверить своим ушам. За два года я привык к тому, что проблемы решаются. Иногда это бывало сложно, иногда приходилось идти на жёсткие меры, но из каждого тупика находился выход.

А теперь приходит этот недоумок Коротков и говорит мне, что выхода нет!

— Хорошо, — сказал я. — Всё понятно.

Коротков, наверное, ожидал другой реакции.

— Продолжайте работу в текущем объёме. Я найду решение.

Как бы скверно ни выглядела ситуация, мы всё ещё были на коне, пока мы технологически оставались впереди американцев. Но в пятницу Громов принёс снимки, которые окончательно спустили меня с небес на землю.

На снимках, сделанных с самолёта, было место в Калифорнии, недалеко от побережья. Американцы что-то там строили, что-то большое, закрытое, с усиленным периметром.

— И что это? — спросил я.

— Предположительно — производственные мощности под американский аналог стального роя, — сказал Громов. — Темп строительства вырос в три раза после вашего интервью «Шпигелю». Конгресс выделил на разработку дополнительное финансирование через закрытый комитет, и финансирование очень крупное. По нашим данным, они работают по нескольким параллельным направлениям — явно получили что-то существенное из чертежей Сапрыгина.

— Хотите сказать, у них еще даже прототипа нет, но они уже готовят большие производственные мощности?

Лицо Громова было непроницаемо.

— Вы правильно понимаете, Михаил Сергеевич. Именно это они и делают. И когда получат хороший рабочий прототип, их фабрика заработает.

— Сколько у них времени до прототипа?

— Пересмотренная оценка — пять-шесть месяцев. Раньше мы говорили о восьми-девяти месяцах минимум. Разработка значительно ускорилась. У них большое продвижение по всем фронтам.

Пять месяцев…. Всего пять месяцев! Это меняло всё.

— Как ситуация в Пакистане? — спросил я.

Громов открыл другую папку.

— Последние операции стального роя в приграничных районах вынудили Пакистан напрямую запросить у американцев ускоренные поставки оружия. Через два дня запрос был одобрен. — Громов протянул мне снимок документа с грифом “Секретно”. — ЦРУ увеличивает финансирование афганского сопротивления. Им направляют новые «Стингеры», гранатометы «M72» и другие образцы оружия, которые могут нанести урон стальным паукам хотя бы в теории.

— «Стингеры» можно использовать только против пауков с полётной модификацией. А гранатометы против стального роя будут неэффективны.

— Никто не думает об эффективности, Михаил Сергеевич. — Громов пожал плечами. — Полагаю, американцы просто тянут время, пока у них не появится вооружение, которое будет со стальным роем на равных.

Я не знал, что сказать.

Давление на противников сработало, только не так, как я рассчитывал. Вместо того чтобы сломить их — оно их консолидировало. Пакистан, который месяц назад осторожно намекал на возможность снижения транзита, теперь открыто просил у американцев помощи. Когда давление на них стало слишком сильным, они перестали думать об издержках и начали думать о выживании.

Я должен был предвидеть это. Рейко, возможно, предвидела. Я задался вопросом — догадывалась ли японка, что я совершаю серьёзные ошибки, и если да, то почему не остановила.

— Что по Рейко? — спросил я. — Как она?

— С ней всё в порядке. Содержится корректно, как вы и просили, — сказал Громов. — Ей предоставлена отдельная комната, книги, хорошее питание. Она ни о чём не просит и ни с кем не разговаривает.

— Хорошо.

— Михаил Сергеевич, — сказал Громов осторожно, — что мы планируем с ней делать?

— Пока ничего, — отрезал я.

Он кивнул и убрал папки.

Я и правда понятия не имел, что делать с Рейко. Отпускать её было нельзя, вечно держать под замком, наверное, тоже. Я мог бы в любой момент съездить и хотя бы поговорить с ней, но почему-то не хотелось — может быть, боялся услышать то, что она скажет.

Пусть пока посидит. Пусть пока всё будет так, как есть.

***

Ночью опять позвонили на мой домашний телефон.

Я не спал — лежал в темноте, слушая тишину, в ожидании либо кошмара, либо того промежуточного состояния, когда я отключусь и затем обнаружу себя в неожиданном месте. Голова болела тупо, привычно — эта боль уже стала фоном, как шум за окном.

Телефон зазвонил в половине третьего. Не правительственная связь — обычный домашний телефон. Я лежал в темноте и смотрел на него, а телефон долго-долго звонил, потом умолк ненадолго, потом снова зазвонил, и еще, и еще….

Я взял трубку.

На том конце провода вновь была тишина. Не пустая, а живая…. там что-то было — большое, близкое, не имеющее ни формы, ни понятной сущности.

Потом раздался звук. Не тот, что в прошлый раз. Тот был влажным, бесформенным, словно пытавшимся стать речью. Этот был другим — ритмичным, повторяющимся. Мне показалось, что я слышал цифры…. или нечто похожее на цифры, числа, произносимые на языке, который был одновременно знакомым и не поддающимся расшифровке. Число, точка, опять число, точка, число, точка. Набор символов с ритмом, который я где-то уже слышал.

Я не успел понять, что произошло. Грудь вдруг сдавило с такой неистовой силой, что из меня вышел почти весь воздух — я попытался вскрикнуть, но не мог, потому что звуки не проходили через стиснутое горло. Что-то холодное обвивалось вокруг шеи и запястьев — тросы, металл, что-то адски холодное и очень точное в своей силе. Я попытался встать, но не смог. Я задыхался. В ушах было бренчание и металлический клёкот, ритмичный и нечеловеческий, он нарастал с каждой секундой.

Я чувствовал давление за глазными яблоками, как будто что-то распирало их изнутри, и на секунду — на одну страшную секунду — я подумал, что они лопнут.

И тогда что-то вошло в мозг.

Не снаружи. Изнутри. Как будто тонкая игла, которая уже давно была там — я просто не чувствовал её — вдруг стала видимой. Что-то чужое в пространстве за мыслями, в том месте, где обычно было темно и тихо, вдруг шевельнулось. Что-то большое и очень старое взглянуло на меня внутри моей головы. Этот взгляд почти невозможно было вынести.

Я увидел числа. Не услышал — увидел в темноте за закрытыми веками. Это были какие-то координаты. Широта, долгота. Место на карте.

Потом всё залила непроницаемая чернота.