Боевая Дистанция

Глава 1: Чужая кожа

22 июня 1943 год. До начала немецкого наступления десять дней.

Визг винтов я услышал раньше, чем увидел сам дрон. Тонкий, мерзкий, знакомый. Я лежал за бруствером, локти в глине, автомат теплый от долгой стрельбы. Слышал, как Гриша матерится в наушник. Передо мной сектор метров сто пятьдесят открытого поля, дальше - лес.

- Груз-двести на два часа, - сказал в наушник Гриша. - Работайте по квадрату.

Я не успел ответить. Звук изменился и стал более назойливым. Из комариного он превратился в осиный. Я поднял голову.

FPV шел низко, метрах в трех над землей, прямо на бруствер. Заметил слишком поздно. Следом тяжелый короткий удар воздуха. Земля вздыбилась и на секунду стала небом. Что-то горячее толкнуло в бок, в плечо, в голову. Совсем не больно... Словно невидимая сила одним рывком сорвала меня с места и швырнула в сторону. В нос ударило раскаленным металлом и порохом, во рту появился густой знакомый медный привкус.

Тишина. Плотная.

Я не открывал глаза, потому что не было глаз... Не было тела. Была только мысль, короткая: «Двухсотый. Я двухсотый».

Сознание вернулось не сразу.

Сначала тяжесть, будто на грудь положили мешок с песком. Потом вдох с хрипом и резкая боль в боку, ниже ребер. Ноги длинные, чужие на ощупь, будто я в костюме на два размера больше.

В ушах стоял ровный гул. Сквозь него понемногу проступали другие звуки: поскрипывало дерево, где-то капала вода - кап... кап... Доносились приглушенные голоса, но слова распадались, не доходя до сознания. Потом вернулись запахи. Карболка. Сырое дерево. Прелая солома. И едва заметный дух керосина.

Веки поднялись не сразу. Надо мной низкий темный бревенчатый потолок с потеками. Полоска света сбоку.

- Очнулся, - сказал женский голос, деловито, без удивления. - Третий за утро.

Шаги приблизились. Надо мной склонилось лицо молодой женщины лет двадцати пяти. Волосы под белой косынкой, глаза уставшие и внимательные. Она взяла меня за запястье. Прохладные пальцы легли без суеты. Движение привычное, почти машинальное.

Я скосил взгляд. Это была не моя рука.

Да, те же пять пальцев, ладонь, костяшки, та же форма. Только запястье тоньше, кожа светлее, без шрама, того самого, еще с двадцать третьего. Я перевел взгляд на указательный палец. Ноготь явно был когда-то сломан, но успел отрасти, оставив тонкую полоску. Но я никогда не ломал его.

С соседнего топчана донесся хриплый, влажный звук. Похоже кто-то раненый, замотанный до самого подбородка дышал так, будто выжимают мокрую тряпку.

- Пульс ровный, - сказала медсестра, ни к кому не обращаясь. - Товарищ старшина, вы меня слышите? Товарищ старшина?

Голова была набита ватой, мысли ворочались медленно. Это она мне?

- Слышите меня? - повторила она чуть громче, уже глядя мне прямо в глаза.

- Да, - сказал я. Голос вышел чужим. Он был низким, сиплым и с какой-то чуждой хрипотцой.

- Хорошо, - она кивнула сама себе. - Контузия у вас, товарищ старшина, и ребра. Осколком зацепило, но не глубоко. Повезло. Лежите смирно, доктор скоро подой...

Она не успела договорить до конца слова.

Знакомый звук приближался быстро. Низкий, воющий, отовсюду сразу. Тело среагировало мгновенно: я дернулся вбок, вжался в топчан, свернулся.

Удар пришелся далеко, метрах в сорока, но земля под топчаном вздрогнула. С потолка посыпалась труха, лампа на гвозде качнулась и погасла. Где-то коротко и обрыно закричали, будто крик перерубили пополам. И сразу второй.

- Воздух! Воздух! - заорал мужской голос за стеной.

Медсестра метнулась к дверному проему, упала на колено, вскочила.

- Ложись, ложись! - крикнула она в темноту соседнего топчана, где завозился замотанный.

Тот не отозвался, только бинты на его груди дрогнули и стали быстро темнеть: ударная волна, должно быть, снова разорвала едва затянувшуюся рану.

Следующий удар лег ближе. С полки слетела фарфоровая кружка и разбилась о доски. В воздухе повисла густая пыль. Кто-то снаружи выл - тонко... на одной ноте.

- Нас накрывают в квадрате! - донеслось сквозь треск. - Разведка их, сволочи, высмотрели нас, а мы прошляпили!

Следующий удар пришелся совсем рядом, часть потолка над дальним углом просела, бревна затрещали.

Что-то в теле приняло решение. Я был уже на ногах. Единственный проем без двери, служащий выходом, снесло взрывной волной. В дальнем углу под обвалами торчала чья-то рука и дергалась. Медсестра стояла у входа, оглушенная и растерянная.

- Товарищ старшина Волков! - крикнула она. В ее голубых круглых глазах читался вопрос: Что же делать?

Волков. Неужели это мое новое имя? Мысль промелькнула и сразу исчезла, сейчас не до того.

- Кто в соседних землянках? – схватил я ее за плечо.

- Т-там.. еще двое... тяжелые...

Я глянул через проем наружу, глаз сразу зацепил нужное: местность за медпунктом уходила вниз. Пологий склон в овраг оказался достаточно глубоким, чтобы осколки проходили по верху.

- Выводи всех, кто может идти, вон туда, в овраг за медпунктом. Видишь?

- Вижу…

- Беги! Сейчас же!

Она метнулась в проем. Приказ подхватил ее, как утопающий подхватывает конец Александрова.

Я бросился к дальнему углу, уперся плечом в верхнее бревно и потянул на себя. Мышцы чужого тела отозвались слабее, чем нужно, но злость и привычка вытягивать своих из-под завалов оказалась сильнее. Бревно сдвинулось. Прилет... мир на секунду стал белым шумом без звука.

Раненый под завалом больше не двигался. Я откопал лицо. Парень совсем молодой, лет двадцати. Взгляд его уже никуда не смотрел, а изо рта и носа тонкими нитями стекала кровь, смешанная с землей. В уголках рта темнела корка из той, что уже успела свернуться. Я стал раскапывать дальше. Грудь была смята, как жестяная кружка под сапогом. Я приложил пальцы к его шее. Просто не мог не проверить.

Мертв.

Я на секунду задержал взгляд на его еще детском гладком лице. Возможно, его кто-то ждет, любит, или даже прямо сейчас пишет письмо, но еще не знает, что письмо будет адресовано мертвому. Снаружи продолжались раздаваться отрывистые крики. Я осторожно закрыл ему глаза и поднялся. Для этого парня уже ничего нельзя было сделать, а там под обломками еще оставались живые.

Мир снаружи оказался куском ада, вырванным прямо из моей памяти. Форма разрывов другая, суть та же: земля на дыбы, крики, дым. Еще этот особый, ни на что не похожий запах развороченного человеческого тела, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз учуял.

Медпункт был разбросан по неглубокой лощине: три-четыре землянки и брезентовая палатка. Одна землянка горела. Из нее выволакивали раненого за подмышки. Из него рвался непрерывный, однообразный монотонный крик без слов. Когда подтащили ближе, я разглядел, что у него нет половины предплечья, обрубок замотан наспех бинтом, который уже успел пропитаться красным. Возле палатки лицом вниз лежал санитар. Под ним растекалось темное пятно неровным контуром, слишком большим.

- Слушай мою команду! - заорал я, стараясь перекричать гул. - Все, кто ходит - в овраг, бегом! Носильщики по двое, ждем паузу между разрывами.

Растерянные лица обернулись на голос. Снаряд лег с недолетом метрах в двадцати, швырнув в лицо горячим воздухом. Я досчитал и в паузу махнул рукой:

- Пошли! Живо!

Двое подхватили носилки с раненым - тот выл сквозь зубы, держась за живот. Между пальцами у него уже сочилось темное и густое. Рванули к оврагу перебежками. Следующий разрыв лег ближе. Носилки перекосились, раненый закричал уже иначе, на одной пронзительной ноте. Новый осколок вошел в его бедро, из штанины у щиколотки тут же потекло, быстро, не останавливаясь, как из открытого крана.

- Тащи! Не останавливайся! - Медсестра выводила из соседней землянки двоих. Я подхватил третьего, тяжелого, взвалил на закорки. Тут же почувствовал, как чужое тело затрещало от нагрузки и как потекло мне за шиворот что-то мокрое и горячее. Но не остановился.

Разрывы легли еще дважды, каждый раз ближе к оврагу. Санитар у палатки так и остался лежать. Последним дотащили обожженного - кожа на предплечьях и шее у него шла пузырями и клочьями, гимнастерка местами вплавилась в тело, но он все равно был жив, молчал и коротко дышал. Как загнанное животное.

Овраг принял нас глубокой тенью. Здесь собралось человек двенадцать: кто-то стонал, кто-то молча зажимал раны, кто-то сидел, обхватив колени, глядя пустой военной смотрелкой в одну точку. У кого-то на щеке черной коркой запеклась чужая кровь.

Я сел на дно оврага, чувствуя, как чужие ноги отказываются держать вес, и тело затряслось. Адреналин начал идти на спад. Руки в бурых и грязных потеках по локоть - где кровь, где земля, было уже не разобрать.

- Вон там! - крикнул боец без пилотки, тыча пальцем в редкий кустарник на краю поля, метрах в трехста. - Шевелится, товарищ старшина!

Я резко развернулся. В кустах и правда что-то двигалось: антенна от рации торчала прутом над зеленью, ниже проглядывались две фигуры. Корректировщики, понял я, те самые, что наводили огонь на квадрат.

С такой дистанции их только спугнуть. Ждать, пока сами подойдут, это терять время, которого нет. Если заметят овраг, вызовут новый обстрел уже прицельно по нам.

- Ты, ты, за мной, - бросил я двоим ближайшим. - Остальным лежать и не высовываться.

На поясе не было кобуры. Я дернул трехлинейку у солдата, который лежал на носилках.

Мы пошли низом вдоль склона короткими перебежками от воронки к воронке. Тело само выбирало, где пригнуться и где залечь. Метров за восемьдесят немцы, наконец, заметили движение. Один вскинул автомат, второй рванул рацию на плече, разворачиваясь бежать.

- Огонь!

Я стрелял на ходу, не останавливаясь. Вскинул винтовку, поймал мушку и отработал спуск на выдохе, как учили когда-то совсем другого меня, на совсем другой войне. Немец с рацией дернулся и осел. Второй развернулся, ударил короткой очередью. Пули прошли низко и вздыбили землю фонтанчиками у самых ног.

Боец рядом вскрикнул, схватился за плечо, кровь тут же потекла по рукаву.

- Задело!

- Ложись, прикрывай! - я уже перекатился на новую позицию. Немец бил экономно и грамотно. Профессионал! Но бил туда, где меня уже не было.

Поймал его в момент, когда он менял позицию точно так же, как я сам. Совпадение почерков резануло сильнее самой стрельбы. Выстрел. Немец дернулся, пополз, затих.

Тишина после показалась еще гуще прежней. Только звон в контуженых ушах и сдавленный стон раненого.

- Кость цела, потерпи, - забормотала подоспевшая медсестра, аккуратно снимая гимнастерку.

Я стоял над двумя неподвижными силуэтами в траве и ничего не чувствовал. В голове сухая мысль: разведка снята, наводить больше некому. Разрывы над полем стихли не сразу после этого, но стихли, и, кажется, не просто так.

Мы с бойцом собрали все, что могли унести: рацию, два автомата, гранату, аптечку, сигареты.

Вернулись в овраг. Отлеживались еще около получаса. Никто не рисковал высовываться, не убедившись, что обстрел закончился по-настоящему.

Рядом заворочался человек постарше, с погонами капитана. Контуженый как и я, лицо в ссадинах и бурых подтеках, один рукав темный от плеча до кисти, но взгляд уже осмысленный. Он посмотрел на меня долго, оценивающе, потом кивнул сам себе.

- Толково сработал, старшина, - сказал он хрипло. - Людей вытащил без суеты. Я такого хладнокровия под огнем даже у кадровых не часто видел. Спасибо за людей.

Я кивнул в ответ.

Только тогда медсестра поползла проверять тяжелых. Она вернулась быстро, лицо тяжелое, руки по локоть в свежем, еще не успевшем побуреть.

- Тот, с животом... и который обгорел... - не договорила, просто покачала головой.

Пошли пешком. Ходом сообщения, низиной вдоль ручья, растянувшись цепочкой. Я поддерживал бойца с перебинтованной головой, который так и не сказал ни слова. Только раз, споткнувшись, он выдохнул сквозь стиснутые зубы что-то невнятное и тут же снова замолчал.

Ход сообщения был неглубоким. Местами по колено, местами по грудь. На одном из поворотов я едва не наступил на то, что осталось от бойца, видно, угодившего под более ранний прилет. Тело вжато в стенку окопа взрывной волной, форма разодрана, а то, что осталось от лица, было обращено к небу. Никто не остановился. Некогда было, да и зачем? Тому уже никакая спешка не помогла бы.

На полпути на встречу показался грузовик - кто-то уже сообщил о разбитом медпункте. Откинули борт. Дальше все, кто валился с ног, ехали вповалку среди тех же носилок, с которых на дощатый пол капало равномерно, в такт тряске на колдобинах.

В тыловом медпункте с крышей, рядами топчанов и запахом карболки погуще прежнего, раненых развели по местам. Тяжелых сразу дальше, в госпиталь. Меня никто ни о чем не расспрашивал: контуженый старшина, вынесший половину прежнего медпункта из-под обстрела артиллерии, вызывал только уважительные кивки.

Мимо на носилках пронесли того, с оторванным предплечьем. Он больше не кричал, лежал тихо, бледный до синевы. Фельдшер на ходу командовал кому-то зажимать жгут туже. У входа в перевязочную стонал еще один, придерживая собственную челюсть ладонью. Пахло здесь не так, как в разбитом медпункте - йодом, спиртом и чем-то кисловатым, запахом большого скопления вскрытых ран, который не выветривается из таких мест никогда.

Я опустился на топчан, чувствуя, как гудит каждая мышца чужого тела, и вспомнил про планшет. Расстегнул ремешок онемевшими, все еще в бурых подтеках пальцами.

Внутри валялся карандаш, огрызок бумаги с тактическими пометками. И письмо, сложенное треугольником, чудом не помятое: «Андрею Волкову, полевая почта...». Дальше номер, который мне ничего не говорил.

Я развернул письмо. Пальцы дрогнули. Это было чужое. Но если я теперь этот человек, то, наверное, ничего чужого больше не осталось.

«Здравствуй, сынок родной...»

Я замер, не дочитав до конца строки.

Сынок.

Я никогда не был чьим-то-то сынком. Не помнил ни матери, ни отца. Детдом, потом интернат, следом армия - единственная семья, какая у меня когда-либо была. Слово «сынок» звучало так же странно, как звук моего нового голоса.

«... Пишем тебе с отцом, живы-здоровы, только тревожно очень, но ты, Андрюшенька, береги себя, помни, что мы ждем...» Дальше про хозяйство, про соседку, у которой сын пропал без вести, про носки, которые связала мать и ждет оказии передать. Обычное письмо. От обычных родителей к сыну, которого любят так просто и безусловно, что это чувствуется даже через выцветшие чернила.

Я сложил письмо обратно по линиям сгиба и долго сидел, глядя на треугольник в чужих руках.

На соседнем топчане боец, которого привезли позже нас, вдруг захрипел иначе - прерывисто, с долгими паузами между вдохами. Прибежавшая медсестра склонилась над ним, пощупала пульс, покачала головой и просто накрыла лицо простынью. Никто вокруг даже не обернулся.

У меня оказывается есть родители. И они меня любят. Совершенно конкретно, зная мое имя, ожидая моего возвращения. Только это не про меня, а про Андрея Волкова, которого больше нет. Или есть, просто где-то не здесь. А может, теперь про меня тоже.

Где-то в глубине медпункта звали фельдшера, кто-то стонал через несколько топчанов. Я привалился спиной к стене, так и не выпустив письмо из рук.

Заснул сидя, в ожидании, когда кто-нибудь подойдет и скажет, что делать дальше - с ребрами, с головой, с чужой жизнью. Треугольник остался зажат в пальцах. За стенами медпункта, где-то далеко на западе, снова начали погромыхивать. Глухо и ровно, будто война просто выжидала, пока люди внутри переведут дух, прежде чем напомнить о себе снова.

Глава 2: Свой среди чужих

26 июня 1943 года. Девять дней до начала немецкого наступления.

Жизнь в тыловом медпункте была простая: перевязки, каша, короткий сон между обходами фельдшера. Перед выпиской мне сказали, что шрам под ребрами сросся достаточно. Контузия дело такое - либо проходит, либо нет, лежать дальше смысла нет.

К вечеру за мной пришла повода. Возницей был старик в замызганном ватнике, пропахшем дымом и давно немытым телом. Он всю дорогу молчал, только изредка прикрикивал на лошадь. Дорога после недавних дождей превратилась в две глубокие колеи, залитые бурой жижей, которая чавкала под колесами и разлеталась ошметками на каждой яме. Один такой ошметок прилип к рукаву, и я не сразу решил его стряхивать. Бурое пятно напоминало подсохшую кровь. Я сидел на досках, слушал скрип колес и смотрел на поля, желтые от несжатой ржи. Воронки у самой дороги заросли бурьяном по краям и воняли сыростью и гнилой землей.

По обочине изредка попадались местные. Пыль словно сравняла их всех, покрыв серым налетом одежду, лица и усталые взгляды. Никто не удивлялся военным на дороге.

Похоже, я снова на фронте. Только этот был другим, не тем, что я знал: без генераторов и проводов. Телеги, косы, и взгляды крестьян, которые видели войну уже третий год и, кажется, привыкли считать ее нормой. Мне предстояло познакомиться с этой войной с нуля.

Возница один раз обернулся, смерил меня взглядом.

- Контуженый, значит, - сказал он. - Оно и видно. Ты, мил человек, не спеши обратно-то. Успеешь еще навоеваться.

Я не нашел, что ответить, и он, не дожидаясь, снова отвернулся к дороге, будто и не ждал ничего в ответ.

Позиции взвода начинались за третьей балкой, там, где дорога ныряла в неглубокий распадок. Часовой у поворота вскинул винтовку, но, разглядев в сумерках погоны, тут же опустил.

- Товарищ старшина! Вернулись! - В голосе читалось настоящее облегчение.

- А мы уж думали, дольше проваляетесь.

Я кивнул, не зная что ответить, не знали этого и бойцы. И самое главное, я не знал, чего от меня здесь ждут после трех дней отсутствия. Голос вышел ровным:

- Где лейтенант?

- В третьей землянке, товарищ старшина.

Я пошел в направлении, куда махнул рукой часовой.

Землянка встретила запахом каши, махорки и мокрой шерсти. Поверх этого присутствовал тяжелый дух давно немытых тел в непроветриваемом пространстве отсыревших портянок, сушившихся на веревке над печкой-буржуйкой. Еще витал запах чего-то кисло-затхлого от самих бревен наката, покрытых плесенью и потеками грунтовой воды. Полом служила утоптанная земля, на входе превратившаяся в липкую грязь, которую натаскали на сапогах. Десяток бойцов сидели на нарах и вокруг них, кто-то хлебал из котелка, кто-то чинил ремень.

- Товарищ старшина пришли!

Разговоры стихли. Задние ряды продолжали гомонить еще секунду, пока не заметили тишину впереди. Все обернулись на меня разом. В этих глазах было одновременно облегчение, любопытство, настороженность.

Из-за перегородки, разделяющей землянку пополам, вышел коренастый мужчина лет сорока с седой щетиной и шрамом через бровь. Судя по тому, как раздвинулись бойцы, уступая дорогу, это был сам лейтенант.

- Ну наконец-то, - сказал он низким голосом, оглядывая меня с ног до головы, как лошадь перед покупкой. - А то я тут один за вас отдуваюсь третий день, живой?

- Живой, - сказал я. - Контузия еще давит.

Он кивнул, будто и не сомневался, потом протянул руку. Я почувствовал крепкую, сухую ладонь, всю в мозолях.

Видимо, в моем взгляде читался вопрос.

- Забыл что ли? Луковкин, командир взвода, - сказал он.

- Контузия, товарищ лейтенант.

- Присаживайтесь, старшина, - Луковкин кивнул на свободное место у печки. - Сейчас каши дам, отощали небось на госпитальских харчах.

Я сел, чувствуя на себе десяток любопытных украдких взглядов.

Каша была пшенная, с редкими вкраплениями сала. После госпитального супа еда показалась почти роскошью. Хлеб черный, плотный, с кисловатым привкусом, который я не сразу опознал. Это была мука с примесью то ли отрубей, то ли еще чего-то такого, что в мирное время не добавляют. Я ел молча, слушая разговоры вокруг. Они текли своим чередом, не дожидаясь, пока я в них включусь. Это было хорошо: можно было слушать и собирать по крупицам то, что должен был бы знать.

- ... а я говорю, Семен, ты этот сапог сначало просуши, потом, чини, толку-то латать мокрое, - говорил кто-то немолодой, кряжистый, с трубкой в зубах.

- Дядя Кузьма все знает, - отозвался кто-то помоложе. - Дядя Кузьма и как землю пахать знает, и как сапоги сушить, и как немца бить. Жаль, не пускают его, а то сам бы показал.

Смех короткий, беззлобный. Кузьма фыркнул, но не обиделся, видно, привычная перепалка.

Рядом со мной пристроился совсем молодой боец, лет восемнадцати, не больше. Веснушчатое лицо, оттопыренные уши, гимнастерка слишком просторная в плечах.

- Товарищ старшина, а правда, что вас прямо из-под обстрела на закорках вынесли? - спросил он, глядя снизу вверх с восторгом.

Из-под обстрела вынесли не меня, я сам оттуда людей вытаскивал. Но поправлять его сейчас, разматывая всю историю, не было ни сил, ни смысла.

- Не совсем так было, - сказал я. - Долго рассказывать. Как тебя зовут?

Он моргнул, будто удивившись вопросу.

- Митька я, товарищ старшина. Митрофанов. Вы... забыли, что ли?

- Контузия, - сказал я, коротко постучав пальцем по виску. - Голова после нее дырявая, как решето. Оклемаюсь - вспомню.

Митька закивал. Напряжение, повисшее было в воздухе, рассосалось.

- Оно и понятно, - вставил Кузьма из своего угла, не отрываясь от трубки. - У меня кум в четырнадцатом году контуженый три недели родного брата не признавал. Дело обычное.

Я мысленно поблагодарил и Кузьму, и его кума.

- Товарищ старшина, - снова подал голос Митка. Не унимается, - А гармонь-то вашу поправили? Вы ж говорили, до госпиталя еще, что лады западают, обещали Семену отдать посмотреть.

По землянке прошел легкий, почти незаметный сдвиг внимания. Несколько человек одновременно перестали жевать и покосились в мою сторону. Гармонь. Я понятия не имел ни про какую гармонь, ни про то, где она лежит, ни про то, что чинить в ней надо.

- Отдал, - сказал я после паузы. - Пусть Семен глянет, когда руки дойдут. Не к спеху.

- А то смотрите, товарищ лейтенант обещал сам взяться, если Семен замешкается, - не унимался Митка, явно довольный, что разговор клеится.

- Вот пусть и берется, - вставил Луковкин, спасая меня сам того не замечая, коротким смешком. - А ты, Митрофанов, ешь давай, а то без ужина и без гармони останешься.

Смех прокатился по землянке, разговор соскользнул на что-то другое. Я незаметно выдохнул, одними легкими, стараясь, чтобы плечи не выдали облегчения.

—

После ужина Луковкин повел меня по позициям, показать, что где, напомнить забытое. Для меня же это было знакомство.

Сверху наш тыл был виден далеко. Я засмотрелся.

Окопы тянулись в несколько рядов и уходили далеко за горизонт.

- Сколько же их всего? - спросил я.

- У нас три, - Луковкин пожал плечами, будто речь шла об очевидном. - дальше, говорят, еще столько же. Копали всем миром: бабы из деревень, старики, ребятишки. С апреля роем, старшина. Столько уже перелопатили, что той землей деревню обсыпать хватит, да еще и с огородами.

- Значит, на первой линии его удержать и не рассчитывают?

- Удержим - хорошо. А прорвется, за ней еще одна, потом другая. И каждую ему с боем брать. Пока доберется, глядишь, и танков поубавится, и пехоты.

Окопы тянулись нервной, ломанной линией по скату высоты. Там, где осыпался грунт, стенки подпирали жердями. На дне траншей, где не успели проложить дощатый настил, стояла ржавая вода, в которой что-то шевелилось. Не то жук, не то еще какая-то мелкая нечисть. Воздух в узких проходах был тяжелым и спертым, пропитанным сыростью, гнилой соломой и ни с чем не сравнимым душком отхожего места, устроенного слишком близко. На левом фланге пулеметное гнездо, отложенное мешками с землей, потемневшими и заплесневелыми снизу от постоянной сырости. Оттуда простреливалось все поле до самой лесополосы. Я машинально отметил сектор обстрела и мертвую зону за бугром справа.

У пулемета дежурили двое: один постарше, лет тридцати пяти, с усталым, вытянутым лицом. Другой - бурят, молодой, немного постарше Митьки.

- Расчет Дегтярева, товарищ старшина. Панкратов, если запамятовали, - доложил старший без насмешки. Слух про контузию облетел позиции быстрее, чем я успел до них дойти.

- Помню, помню, - соврал я. - Как боезапас?

- Три диска полных, четвертый начатый. Маловато будет, если что серьезное начнется.

- Запишу, - сказал я, и это было правдой.

Мы пошли дальше.

К воде через низину проходила тропа. Не было никаких укрытий, и каждый, кто шел по ней, оказывался на виду. В паре мест перед окопом нагребли слишком много земли. Если боец поднимался во весь рост, то отлично просматривался на фоне неба.

Ни одной запасной позиции для пулемета. Открыть огонь, значит, себя выдать. Перебраться некуда. Остается сидеть ждать, пока накроют.

Естественно, ничего такого вслух я не сказал. Что-то объяснять в первый же вечер… Не так поймут даже свои. Слушать контуженного только с медпункта никто не станет. Не, не простят.

Хуже всего было слева. Окопы уходили в лощину, и оттуда просматривалось метров сто, не больше. Дальше слепота. Немцы могли подойти по высоте справа и оказаться прямо над бойцами, прежде чем те их заметят.

Я постоял, посмотрел туда, и тоже промолчал.

У меня был один кредит доверия, выданный авансом вместе с чужим телом. Потратить его я мог ровно один раз. И тратить собирался не на лощину, приберегу для другого.

Дальше по окопу сидели еще двое бойцов, оба постарше. Чистили винтовки размеренно, без суеты. Отработанные годами движения были доведены до автоматизма: пальцы сами знали, что делать, пока взгляды были устремлены в сторону немецких позиций. Один кивнул мне молча, второй пробормотал что-то похожее на приветствие, не отрываясь от затвора.

- Это Гаврилыч с Тимохой, - пояснил Луковкин вполголоса. - Оба еще финскую захватили, старые волки, немногословные. Ты с ними особо не церемонься, они и без слов понимают, что делать.

Я кивнул, откладывая имена в памяти рядом с остальными: Митрофанов, Панкратов, Кузьма, Гаврилыч, Тимоха.

- Луковкин. Бугор справа.

Он обернулся.

- Что бугор?

- Его никто не видит. Ни отсюда, ни с пулеметного. Мертвая зона.

- Так он нам и без надобности. Немец оттуда не двинет, там же низина, техника все равно не пройдет.

- Немцу техника не нужна, по крайней мере одному человеку не нужна.

Луковкин посмотрел на бугор. Потом на меня.

- Ты к чему клонишь?

- К тому, что надо отрыть ячейку вон там, у изгиба. Хотя бы одну, чтобы бугор просматривался.

- Людей нет, - отрезал он сразу. - У меня три человека в наряде, двое больных, остальные вторые сутки не спали. Ты видел, какой тут грунт? Ячейку в полный профиль… это ж полдня на двоих.

- Знаю.

- Тогда чего просишь?

Я не ответил сразу, и он вздохнул.

- Ладно, старшина. Что тебе эта ячейка сдалась?

- Ты лучше ответь. За последний месяц потери были?

Луковкин помрачнел.

- Были. Трое. Не в бою, так, на ровном месте. Один за водой ходил, второй бруствер подсыпал, третий вообще курить вышел.

- По одному?

- По одному. - Он пожал плечами. - Шальные. На фронте, старшина, шальными больше народу выбивает, чем в атаке, ты сам знаешь.

- Знаю. Только шальных столько не бывает.

Он замолчал.

- Трое за месяц, - сказал я. - Все поодиночке, да на открытом месте. Ни одного разом, ни одного в окопе. Это не шальные, товарищ лейтенант. Это кто-то работает.

- И сидит на бугре?

- Или сидел. Я не знаю. Я знаю только, что бугор - единственное место в округе, откуда видно и тропу к воде, и высокий бруствер, и нас с тобой прямо сейчас.

Луковкин медленно повернул голову и посмотрел на бугор еще раз. Уже иначе.

- Отроем, - сказал он. - Завтра с утра. Двоих дам.

- Спасибо.

- Не благодари. - Он двинулся дальше по окопу. - Ты, старшина, сейчас у меня полдня работы забрал непонятно на что. Если там пусто, я тебе это припомню.

Мы дошли до края позиций. Оттуда открывался вид на закатное небо: оранжевое, тяжелое, с редкими перистыми облаками. Где-то там, за горизонтом, снова глухо прогромыхало. Уже привычный звук.

- Немец готовится, - сказал Луковкин, глядя в ту же сторону, что и я. - Который день гул стоит. То ближе, то дальше. Чую, бойцы, скоро полыхнет по-настоящему.

- Скоро, - согласился я.

Конец июня, где-то на подходе июль сорок третьего. Курская дуга - название, которое я помнил еще со школы и крутил в голове обрывками: что-то огромное, что-то переломное, самое большое танковое сражение в истории, которое случится совсем скоро, не то через неделю, не то через две. Даже число не держится в памяти. Про Прохоровку слышал, но не мог бы сейчас сказать, далеко до нее или нет. Что вообще будет твориться тут, на этом конкретном пятачке земли, а не в учебнике на глянцевой странице с картой и стрелками.

- Откуда так уверен? - Луковкин прищурился, разглядывая меня в сумерках.

Я знаю, потому что через восемьдесят с лишним лет об этом будут снимать фильмы. Только подробностей я не помню, потому что никогда не готовился жить внутри одной из его сцен.

- Чую, - сказал я вместо этого. - Так же, как ты чуешь. Только словами объяснить не могу.

Луковкин хмыкнул, кивнул.

- Ты как-то не по себе выглядишь, старшина. - добавил он, поворачиваясь ко мне. - Контузия еще аукается?

Аукается. Еще как аукается. Только совсем не так, как он думает.

- Аукается, - сказал я. - Пройдет.

Он кивнул, не переспрашивая.

Ночь опустилась быстро, по-южному, без долгих сумерек. В землянке зажгли коптилку, а именно гильзу с фитилем, воткнутую в консервную банку. При ее неровном, дрожащем свете лица бойцов казались старше. Одеяло, которым я укрылся, отдавало сыростью. Где-то в углу капало с потолочного наката, ровно, безостановочно, и от этого звука уснуть удавалось не сразу.

Я лежал на нарах, отведенных мне как командиру отделения чуть в стороне от общих, но не отдельно. За перегородкой кто-то тихо вполголоса напевал знакомую мелодию. Другой боец добавил пару слов про дом, про мать, про то, что где-то далеко ждут.

Землянка постепенно затихла, кто-то захрапел, кто-то заворочался, устраиваясь поудобнее. Я решился на то, что откладывал весь вечер. Под нарами, в вещмешке, оставленном здесь еще до ранения, должно было быть что-то мое. Волкова.

Вещмешок оказался легким и полупустым. Фронтовая жизнь не располагала к барахлу. Запасные портянки, кусок мыла, стертого почти до кусочка с ноготь, бритвенный набор с щербатым лезвием. На самом дне, завернутая в тряпицу, маленькая фотография, помятая по углам.

Я поднес ее ближе к коптилке, прищурившись в неровном свете.

Два пожилых человека на фоне бревенчатого дома. Мужчина в косоворотке, невысокий и крепкий, с усами. Рядом женщина в платке, с натруженными руками, сложенными на переднике. Оба смотрели в объектив с напряженным, слегка испуганным выражением. На обороте химическим карандашом неровным почерком: «Андрюшеньке. От мамы и папы. Помни нас».

Вот они какие. Мои родители, которых у меня никогда не было. С конкретными лицами, конкретными морщинами, конкретной надписью, сделанной чьей-то дрожащей от старания рукой.

Я долго смотрел на фотографию, пытаясь найти в этих лицах хоть что-то, за что могла бы зацепиться память, но не находил ничего. Просто двое немолодых, усталых, любящих людей, которые ждали письма от сына.

Рядом с фотографией в тряпице лежал еще один клочок бумаги. Список, написанный тем же почерком, что и пометки в планшете: «Купить: нитка, иголка, бумага писчая, 2 конверта, если будет». Список покупок. Обычных, бытовых, до смешного земных вещей, которые Волков собирался приобрести в следующий раз, когда представится случай добраться до полкового ларька.

Я сложил все обратно в тряпицу и аккуратно убрал в вещмешок, будто боялся, что кто-то заметит, что я рылся в чужой жизни. Хотя, наверное, уже не в такой и чужой.

За стенами землянки, далеко на западе, погромыхивало ровно, без перерыва, будто кто-то методично простукивал горизонт в поисках слабого места.

Я закрыл глаза. Но заснуть я не успел.

В дальнем конце землянки завозились, потом кто-то охнул, наткнувшись в темноте на чужие ноги.

- Товарищ старшина! Товарищ старшина, спите?

Митька. Он тащил что-то, задевая углы. Голос у него был такой, будто он нашел клад.

- Спал.

- А я вам гармонь нашел!

Кто-то заворчал на него из темноты. Митька не обратил внимания.

- Под нарами лежала, в тряпку завернутая. Я за котелком полез, а там она.

Он уже присел рядом и разворачивал сверток.

Коптилку кто-то зажег обратно. В неровном свете гармонь выглядела старой, потертой по углам. Мехи давно треснули, и кто-то уже несколько раз их подклеивал.

- Вот, - сказал Митька счастливо. - Только я не пойму…

- Чего?

- Вы ж сказали, что Семену отдали посмотреть.

В землянке стало тише. Все как будто разом перестали ворочаться и прислушались.

- Отдал, - сказал я.

- Так вот же она.

- Значит, вернул.

- Когда? - Митька искренне не понимал. - Вы ж с медпункта вот вернулись.

Я лежал и смотрел в бревенчатый потолок.

Первая настоящая ловушка от мальчишки, который просто хотел порадовать командира.

- Митрофанов, - раздался из темноты сонный голос Кузьмы. - Ты дурак или притворяешься?

- А что?

- А то. Человека контузило. Он тебе три дня назад собственного имени вспомнить не мог, а ты с него спрашиваешь, кому он гармонь отдавал месяц назад.

В землянке засмеялись. Негромко, коротко.

- А, - сказал Митька. - Точно.

Он смутился, завернул гармонь обратно в тряпку и полез с ней куда-то в темноту, извиняясь на ходу.

Коптилку погасили. Я лежал и слушал, как дышат десять человек. Фух, пронесло. Возможно, я им врал, но по-другому пока что никак.

Глава 3: Броня по соседству

27 июня 1943 года. Восемь дней до начала немецкого наступления.

Утром Луковкин отправил меня в тыловой парк забрать со склада недостающие подсумки для взвода. Оправдал он это тем, чтобы я вновь ознакомился с расположением части. Даже подготовил двух бойцов покрепче. Путь лежал мимо участка, где расположилась танковая дивизия, к которой была приписана наша рота.

Дорога вела мимо артиллерийских позиций. Я ненароком сбавил шаг и начал их разглядывать. Совсем рядом друг с другом стояло с полтора десятка пушек. Для каждой вырыли окоп и обложили дерном. За лощиной виднелась еще одна. Еще дальше - следующая.

- Чего смотришь? - окликнул меня пожилой артиллерист, сидевший на станине.

- Считаю, - сказал я честно. - Сколько у вас тут стволов?

- Двадцать без малого. - Он сплюнул шелуху. - Раньше по-другому стояли, по ниточке, вдоль всей линии. Немец клином прет: одну пушку задавит, вторую задавит, и пошел дальше, как нож в масло. Теперь вместе стоим. Пока он с одной пушкой борется, остальные его в борт бьют .

- А до соседей далеко?

- С километр будет. Меньше нельзя - накроют обе разом одним налетом. Больше нельзя - проскочит между, и не пробьешь.

Ближе к танкистам вдоль дороги пошли глубокие укрытия для машин. В каждое вел пологий съезд, а сверху сети с ветками. С полусотни шагов и не разберешь, есть там танк или только яма пустая.

Прятали здесь все: пушки, машины, кухни. Тропы и те старались прикрыть. Свежую землю у окопов не оставляли, а относили в мешках подальше и рассыпали. С воздуха такие пятна сразу выдают места, где недавно копали.

Танков здесь оказалось куда больше, чем я успел заметить за прошедшие дни. Они стояли повсюду: вдоль дороги, укрытые ветками и маскировочными сетями. Их выдавали характерные силуэты и запах солярки, въевшийся в воздух сильнее любой другой окопной вони. Т-34 стояли группами по три-четыре, экипажи копошились вокруг машин. Кто-то протирал ветошью стволы орудий, кто-то возился под открытыми люками моторных отсеков, кто-то просто дремал на броне, пользуясь редкой минутой тишины. Сегодня солнечные лучи падали и грели.

Возле одного из танков, чуть в стороне от дороги, разгорался спор. Трое танкистов о чем-то ожесточенно переговаривались, склонившись над разложенным на плащ-палатке инструментом.

- Да нет там этой шестерени, я тебе говорю, весь склад обшарил! - говорил пожилой, с черными от масла руками и такими же черными разводами на лице. - На весь батальон три исправных коробки передач осталось, остальное - сборная солянка из того, что с подбитых сняли.

- А я откуда возьму, с неба сорву? - огрызнулся второй помоложе, судя по голосу, командир машины, если судить по кубарям на петлицах, различимым даже сквозь слой машинного масла. - Мне до завтра машину на ход поставить приказано, а у меня трак левой гусеницы на честном слове держится и фрикцион сточен в ноль.

Я невольно замедлил шаг. Сцена казалась до боли узнаваема. Те же проблемы, но в других декорациях. Снабженческий бардак, нехватка запчастей и изобретательность вопреки обстоятельствам. Все это вечные спутники любой войны.

- Товарищ старшина, - окликнул меня третий танкист, - вы случайно не из хозчасти? Помощь не помешала бы.

- Пехота - подошел я ближе. - Мимо шел. А что случилось-то?

Пожилой устало махнул рукой в сторону танка, чей левый борт был приподнят на домкратах.

- Да все как обычно, - начал он. - Гусеница порвалась на марше. Трак заменить нечем, инструмент вон, разве что зубами закручивать. Ключей нужного калибра отродясь на батальон не хватало. А тут еще горючего недодали… Экономят. Говорят, перед большим делом придерживают.

- Моя фамилия Хват. Командир машины, - представился второй, что помоложе, вытер руку об комбинезон и протянул мне. Может, у пехоты какой ветошью разжиться найдется? Хоть на что сгодится. Последнюю на затирку моторного отсека извели.

Я развел руками, признавая свое бессилие в вопросах танкового снабжения. Но что-то во мне заставило задержаться подольше. То ли остаточная армейская привычка помогать соседям по оружию, то ли простое человеческое любопытство.

- А без этой шестерни совсем никак? - я кивнул на разложенные детали на плащ-палатке.

- Никак, - подтвердил пожилой. Звали его Прохор Данилович. - Можно, конечно, зуб наварить да напильником подогнать. Тогда, может, и пойдет. Да и то до первого серьезного маневра.

- А с других машин снять нельзя? - я вспомнил армейские байки про то, как техника в любую эпоху живет по принципу взаимного каннибализма.

- Отчего же, снимаем. С битых все снимаем, что годится. Если тягачом с поля выдернуть успеем, - Хват кивнул в сторону, где виднелся остов другого танка. Тому досталось куда сильнее. - Вон тот уже наполовину обобрали. Но шестерня с него не села. По бумаге деталь та же, а начнешь ставить, так посадка не та, или вал не лезет. Вот и прилаживай как знаешь.

Прохор Данилович смачно и беззлобно выругался.

- Ты бы, Хват, еще нашему пехотному товарищу старшине всю подноготную выложил, - поддел он командира. - Он пехотный. Думаешь, шестерню из рукава достанет?

- Да я не помочь прошу, а душу отвожу, - Хват усмехнулся. - Надоело с железом ругаться, оно, зараза такая, молчит. А человеку выговоришься, да и легче как-то.

Я невольно улыбнулся этой простой человеческой логике. Усталость от одиночества перед проблемой понятна в любую эпоху, что на СВО, что здесь.

- У пехоты тоже забот хватает, - сказал я, - только других. Было бы что жевать да чем стрелять.

- Так вам хорошо, - не без зависти заметил третий танкист, до этого молчавший, - вам патронов в стволе да сухарь в вещмешке, и воюй. А тут машина вроде живая. Гонору в ней иной раз побольше чем в дурном жеребце. Без запчастей эта животина никуда не поедет, сколько ее ни понукай.

- Зато вы для нас главный козырь, - сказал я без всякой лести. - На вас вся надежда, когда немец поползет.

Хват на секунду посерьезнел.

- Оттого и ковыряем эту чертову коробку вторые сутки, - сказал он. - Через день-два, слухи ходят, заваруха нешуточная намечается. У нас половина роты на честном слове бегает вместо нормального ремонта. Обидно будет, если машина посреди боя встанет не от снаряда, а из-за какой-то паршивой шестерни.

Мы поговорили еще немного. Я рассказал, что слышал про скорое немецкое наступление. Хотя знал я, разумеется, куда больше. Хват в ответ поделился какими-то техническими подробностями о разнице между немецкими и советскими танками, которые я слушал вполуха, стараясь себя не выдать.

- У нас тут слух пошел, - добавил Хват, понижая голос, - будто на севере дуги, под Орлом немец уже вовсю технику подтягивает, чуть ли не вдвое больше, чем у нас. Один из соседней роты сказывал, у них там связист поймал обрывочек разговора по трофейной рации. Не разобрал толком, но что-то про два направления удара сразу, у нас и там. Может, брехня, а может, и правда. Кто ж проверит.

- Может, и правда, - сказал я уклончиво, зная, что правда.

- Ладно, заболтался, - спохватился я, - Мне еще на склад идти за подсумками для взвода.

- Бывайте, товарищ старшина, - Хват махнул рукой. - Если вдруг найдете где ветошь или солидол лишний, не забудьте про соседей.

- Учту, - искренне пообещал я.

—

К обеду пришел приказ: выслать патруль на левый фланг, к перелеску, где ночью часовые слышали подозрительный шум. Я взял с собой троих - Митьку, Панкратова и еще одного молодого, по фамилии Еремин, которого не успел толком запомнить.

Солнце к полудню разогрело воздух до духоты. Запахи прелой и застоявшейся воды только усилились. Но больше всего выделялся сладковатый душок разложения, доносившийся со всех сторон. Будто под каждым кустом лежало что-то, чему давно следовало быть похороненным, но на это не нашлось времени. Комарье и мошка вились над лицом плотным облаком, летели в рот, в глаза. Отмахиваться от них означало демаскировать себя движением, поэтому оставалось только терпеть, щурясь и стискивая зубы.

Шли низом, вдоль кромки поля, где высокая, уже подсохшая трава скрывала силуэты по пояс. Земля здесь была суше чем в окопах, но воздух все равно стоял тяжелый. Застоявшийся дух от близкой воронки тянул гнилью, будто в ней сдохло и разлагалось что-то мелкое, а может, и не мелкое. Никто не спешил проверять.

- Тихо тут, - пробормотал Митька, озираясь.

- Тихо это еще не значит пусто, - глаза уже раскладывали местность по привычным полочкам: перелесок впереди, редкий, насквозь простреливаемый, но с пролеском, годным под укрытие. Овражек справа, ведущий в сторону немецких позиций, был слишком удобным для чужой разведки. Открытое поле слева, где любое движение будет видно за версту.

У самой кромки перелеска Панкратов вдруг замер и вскинул руку. Сигнал остановки. Я тоже услышал: отчетливый шорох неритмичных шагов.

Я жестом развел бойцов. Митьку налево, за куст боярышника, Еремина направо, за поваленное дерево. Сам остался в центре за неглубокой земляной складкой. Дистанция до кромки леса метров сто. Достаточно близко, чтобы что-то разглядеть, и достаточно далеко, чтобы было время среагировать.

Из-за деревьев вышли трое. Форма не наша, каски другого силуэта, автоматы на изготовку, движения настороженные. Судя по всему, немецкий разведдозор крался проверить тот же шум, что и мы. Или высматривали что-то более конкретное.

Не стрелять раньше времени. Пусть подойдут еще, пусть окажутся в мертвой зоне для их же маневра, зажатые между открытым полем и подлеском. Бежать им оттуда некуда.

Один остановился и повел стволом в сторону кустов, где залег Митька. Времени на дальнейшее ожидание не оставалось.

- Огонь!

Я стрелял первым. Тело сработало быстро: вскинул винтовку, поймал силуэт на прицел и отработал спуск. Немец, шедший первым, дернулся и упал. Панкратов рядом ударил короткой очередью. Гильзы посыпались на землю с сухим, дробным звуком. Второй немец схватился за плечо, осел на колено, но не выпустил автомат.

Третий метнулся обратно за деревья, огрызаясь беспорядочным огнем. Пули срезали ветки деревьев над головой, осыпая нас мелким мусором листвы.

Я перекатился на новую позицию. Старая привычка.

- Еремин, справа заходи! - крикнул я. Еремин метнулся в сторону, отрезая немцу пути к отступлению вглубь пролеска.

Раненый немец на колене вскинул автомат, но выстрелить не успел. Панкратов срезал его второй очередью, краткой и экономной. Третий, зажатый между Ереминым и мной, дал еще одну очередь. Одна из пуль все же нашла цель: Митька высунувшийся из-за куста раньше нужного вскрикнул и схватился за руку чуть выше локтя.

- Зацепило! Товарищ старшина, зацепило!

- Держись, прикрывай угол! - я не останавливался, ловя движение между деревьями. Когда немец мелькнул в просвете, я выстрелил снова. На этот раз наверняка.

Все резко стихло. Пахло порохом и чем-то еще, теплым и медным, что ветер не успевал развеять между стволами деревьев.

Митьку перевязывали тут же, разорвав рукав гимнастерки. Благо, пуля прошла по касательной, содрав только мясо до кости, не задев ничего важного. Крови много, боли еще больше, но жить будет.

- Терпи, - сказал я, затягивая жгут выше раны. - До медпункта дотянешь.

Митька стиснул зубы, кивнул. Глаза мокрые. Пока я подтягивал узел потуже, шипел что-то невнятное.

Еремин тем временем деловито обшаривал тела убитых немцев. Только руки слегка дрогнули, когда он расстегнул китель на груди убитого. Документы, пара гранат-лимонок непривычной формы и компас.

- Товарищ старшина, гляньте-ка, - позвал он, разворачивая какую-то бумажку, - Листовка ихняя что ли.

Я взял протянутый листок. Плотная бумага, немецкая типографская печать и картинка: изможденный красноармеец с поднятыми руками на фоне колючей проволоки. Крупными буквами русский текст, обещавший хорошее обращение и горячий обед всякому, кто перейдет на сторону германской армии добровольно. Внизу что-то вроде пропуска с печатью, якобы гарантирующего неприкосновенность предъявителю.

- У себя же и разбрасывают, что ли? Для своих же солдат мораль поднять? - Еремин хмыкнул. - Или для нас берегли, да не успели добросить.

- Может, подобрали где после сброса, да с собой таскали,- сказал я, держа листовку за уголок двумя пальцами, словно грязный бинт, снятый с чужой раны. - На самокрутку, небось, шла бы, да противно.

- Дай сюда, - Панкратов протянул руку, забрал листок, повертел, хмыкнул невесело. - Красиво рисуют, сволочи. Только я так погляжу, обед им самим сейчас не горячий обещают, судя по тому, как эти трое побежали от нас на смерть, а не сдаваться.

Мы двинули обратно к своим позициям, неся с собой Митьку, документы убитых немцев, трофейное обмундирование и ту самую листовку, которую Еремин зачем-то сложил и сунул в карман.

В землянке, пока фельдшер заново перебинтовывал Митьке руку, Луковкин молча протянул мне сложенный треугольником конверт.

- Почта пришла, пока вас не было, - сказал он.

Второе письмо. Я взял его, будто оно могло рассыпаться, и отошел к своим нарам.

Почерк был тот же. Материнский, нервный, спешащий.

“Андрюшенька, получили мы твое письмо. Слава богу, живой, а мы уж извелись все. Отец слег было с ангиной, да оклемался, пашет помаленьку. Соседка Нюра все спрашивает про тебя. Вижу, неспроста спрашивает. Ты бы ей черканул пару строк, порадовал девку. Мы молимся за тебя каждый вечер, сынок, береги себя, возвращайся”.

- Хорошие вести? - Спросил Луковкин, прислушиваясь.

- Хорошие, - сказал я, складывая письмо обратно. - Отец приболел, да оклемался.

- Оно и радость, - Луковкин кивнул сам себе. - У меня вон тоже мать пишет, что корова захромала, к весне отелиться должна. Переживает. Куда там переживать, лишь бы фронт до ее деревни не докатился.

- Кстати, - добавил я, вспомнив утренний разговор, - я сегодня на танкистов соседних набрел. У них там беда с запчастями, гусеницу починить нечем, шестерни подходящей на весь батальон не найти.

- А, это Хвата, что ли экипаж? - Луковкин понимающе кивнул. - Слыхал про них. У нас с ними еще старшина ихний вроде как ветошью да махоркой меняется, если что подходящее найдется. Ты бы у наших интендантов спросил, вдруг есть что лишнее.

- Спрошу, - сказал я, откладывая это в список дел, вместе с письмом Нюре, которое требовало ответа.

Глава 4: Бумажный снег

28-29 июня 1943 года. Шесть дней до начала немецкого наступления.

Ячейку решили вырыть в тот же вечер, для верности. Двое бойцов провозились с ней до темноты, ругаясь на грунт. Луковкин проверил работу, молча посмотрел на меня и вышел.

Ночное дежурство досталось мне вместе с Гаврилычем и Тимохой. Луковкин распределил наряды в моем отделении, не спрашивая. Я спорить не стал.

Мы сидели на дне окопа, где бруствер давал хоть какое-то укрытие от ночного ветра. Молчали. Сырость снизу тянула через шинель, через штаны и забиралась под кожу тупым, ноющим холодом. Земля здесь не просыхала никогда. Оставалось только терпеть. Из соседнего хода тянуло все тем же неистребимым душком отхожего места, смешанным с сыростью вечернего тумана.

Тимоха время от времени принюхивался, поводя носом, как охотничий пес.

— Дождь завтра будет, — сказал он уверенно. — Земля так пахнет только перед дождем, чуешь?

Я честно принюхался и, действительно, что-то почувствовал. Сырость показалась мне и правда необычной, будто земля готовилась впитать новую воду.

— Чую, — сказал я.

— Оно и хорошо, — Гаврилыч поежился, поплотнее запахивая шинель. — Дождь немцу летную погоду портит. Меньше «рам» летать будет, меньше бомбить.

— Зато грязи и так девать некуда, — махнул я рукой в сторону дна окопа, где чернела застойная жижа. — Куда уж больше.

— Ты, старшина, ушами больше слушай, чем глазами гляди, — ответил Гаврилыч, разглядывая темноту перед собой.

— Ночью глаз обманывает, а ухо нет.

— Учту, — сказал я, глядя туда же в непроглядную темноту.

— Мы с Тимохой еще в финскую этому выучились, — продолжил Гаврилыч ровным, неспешным тоном. — Там снег скрипел иначе под нашими и под ихними. То ли шаг другой, то ль обувь. Тут снега нет, зато трава есть, роса есть. Тоже своя наука, если вслушаться.

Тимоха хмыкнул.

— Ты давай ему сразу все секреты не выкладывай, а то мы с тобой без работы останемся, — подмигнул он Гаврилычу.

Странно было находиться в чужой компании ветеранов, которые держались со мной на равных. Доверие авансом перешло ко мне вместе с новым телом, но я решил заслужить его во что бы то ни стало. Бугор отсюда просматривался целиком, вплоть до последнего кустика на вершине. Я просидел целый час, всматриваясь в темноту, но так ничего и не увидел.

— Ну что? — спросил Гаврилыч.

— Пока пусто…

Он осторожно выглянул.

— Сколько тут стоим, столько на этот бугор гляжу. Ничего не заметил.

— Давай послушаем. Сам только что учил.

Гаврилыч хмыкнул.

Мы сидели минут пять. Потом он сказал, не поворачивая головы:

— Птица-то замолчала.

— Какая? — я оглянулся.

— Да в кустах там щелкала. — кивнул он в сторону бугра. — Еще когда заступал, слышно было. Теперь тишина.

Я прислушался. Шуршала трава, стрекотали кузнечики, вдалеке грохотало. Но со стороны бугра тишина.

— Может, улетела.

— Может. — Гаврилыч поерзал, устраиваясь удобнее. — А может, кто спугнул. Птицы вроде просто так с ночевки не срываются.

Около полуночи над нами загудел самолет. Высокий и надрывный, идущий на большой высоте.

— «Рама» ихняя летает, разведчик, — определил Гаврилыч по звуку, не поднимая головы. — Или легкий какой, листовки раскидывает.

Он оказался прав. Через минуту послышался тихий шелестящий звук, похожий на неровный дождь. Несколько листовок спланировали прямо в наш окоп, и Тимоха, не вставая, поймал одну рукой. Повертел в темноте, не в силах разглядеть, и сунул за пазуху. На самокрутки поди.

Остаток дежурства прошел без происшествий.

___

К рассвету все поле было усеяно мокрыми грязными клочками. Будто по какой-то ошибке в июле выпал снег.

Я дождался, когда станет совсем светло, взял бинокль и вернулся. Из нового окопа кусты были видны сбоку. Теперь удавалось разглядеть часть склона за ними. Между ветками в кустах темнело что-то прямоугольное и слишком ровное. Я долго крутил резкость и наконец рассмотрел несколько жердей, уложенных рядом. Похоже, кто-то устроил себе настил и прикрыл ветками. Такой за одну ночь не делают.

— Товарищ лейтенант, посмотрите!

Он подошел и взял бинокль. Я показал, куда смотреть. Он долго молчал.

— Твою мать… — сказал он наконец.

— Видишь?

— Вижу. — Он опустил бинокль. — Оттуда и тропа к воде как на ладони, и бруствер наш высокий, и все.

— Все, — согласился я.

Он помолчал.

— Трое, — сказал он. — А я все думал, что шальные пули…

Он говорил ровно, но бинокль так и не выпустил.

— Сейчас туда не полезем. Если сидит, заметит еще на подходе.

— Можно через лощину обойти в сумерках.

— Панкратова пошлю если что.

До вечера Луковкин приказал без нужды на этом участке не показываться. Я отправился в землянку. Жутко хотелось спать.

Митька, все еще с перевязанной рукой, но уже вполне бодрый, притащил в землянку целую охапку листовок, отряхивая от налипших комьев грязи и капель росы.

— Гляньте, товарищ старшина, опять насыпали, — сказал он, вываливая листовки на нары. — В прошлый раз, говорят, еще до вас, тоже сыпали, только я не застал.

Я взял верхнюю. Та же типографская печать, что и на той, которую мы вытащили у мертвецов, только текст другой. На этот раз обещали безопасность семье, уже без горячего обеда. С намеком, что советское командование бросает солдат умирать, а само прячется в глубоком тылу. Бумага и вправду была плотной и необычно гладкой на ощупь.

— Дядя Кузьма, а ты чего молчишь? — Митька повернулся к старику, устроившемуся в углу с самокруткой. — Тебе неинтересно, что немец пишет?

— Мне интересно, курить есть из чего или нет, — буркнул Кузьма, беря один из листков и деловито сворачивая из него самокрутку. — Вот и весь мой интерес к немецкой пропаганде. Бумага у них, надо признать, дорогая, плотная.

— У нас в роте в сорок первом такой случай был, — добавил Кузьма, раскуривая самокрутку. — Один боец, Голованов фамилия, так боялся окружения, что спал не раздеваясь, в сапогах. Ремень не снимал даже ночью. Все смеялись над ним, а потом, как немец действительно зашел, только он один и успел выскочить. Остальные-то, кто разутый спал, замешкались.

— И что с ним стало? — спросил Митька, тут же забыв про листовки.

— Дошел до Берлина, — Кузьма пожал плечами. — Последнее, что слышал, перевели его в другую часть, награжден был за храбрость. Вот и пойми после этого, где смешное, а где мудрое в человеке, пока сам не окажешься в такой же переделке.

— Мораль, значит, сапоги не снимать? — хмыкнул кто-то из бойцов.

— Мораль такая, что дурная предосторожность лучше умной беспечности, — назидательно ответил Кузьма.

По землянке прокатился смех.

— А я вот читал, — вставил Панкратов, разглядывая свою листовку куда внимательнее, чем остальные, — и вот какая мысль: раз они так стараются нас уговорить сдаться, значит, боятся чего-то. С чего им бояться, если бы у них все хорошо шло?

— Дело говоришь, — Гаврилыч одобрительно кивнул. — Пуганая ворона куста боится. А тут не ворона, тут вся ихняя армия бумагой перед нами обсыпается. От хорошей жизни так не делают.

— А у меня сосед был, еще до войны, — подал голос Тимоха, задумчиво разглядывая свою листовку на просвет, — так тот говорил: если враг с тобой ласково заговорил, значит, у него уже патроны кончаются, только признаваться не хочет. Тут вроде того же. Патроны, может, и есть, а вот уверенности, видать, поубавилось.

— Кстати, о патронах, — вставил Панкратов. — Слышал я, будто на нашем же участке соседняя дивизия вчера ночью немецкую разведгруппу целиком положила при попытке перейти нейтралку. Человек десять, не меньше. Видать, не только у нас немец землю прощупывает перед делом.

— Значит, по всей дуге шевелится, — заметил Гаврилыч мрачно. — Плохой знак, когда сразу везде беспокойно.

— Вон Стенин наш не смеется, — заметил вдруг Митька, кивая в сторону молодого бойца, сидевшего чуть поодаль. — Ты чего, поверил ихней брехне, что ли?

Стенин вскинул на него быстрый, почти испуганный взгляд, потом отвел глаза.

— Не поверил, — сказал он тихо, но не слишком убедительно. — Просто читаю.

— Читай, читай, — бросил Кузьма, продолжая сворачивать самокрутку из очередного листка. — Все равно самая от нее польза только такая и есть.

Я слушал эти разговоры и думал о том, что уже знал сам. До крайнего немецкого наступления оставалось не так много дней. Весь этот снегопад всего лишь психологическая обработка перед броском. Но, судя по реакции взвода, никто не испугался. Агитация лишь забавляла и немного злила.

И только Стенин вызывал вопросы. Я еще не успел с ним познакомиться. Он был слишком напряжен, долго держал листовку, после чего молча вышел на воздух.

___

Днем, после очередного сна, урывками добытого между дежурствами, я сидел и пытался прийти в себя. Луковкин подошел и снова протянул письмо. На этот раз без комментариев.

Почерк был не материнский. Совсем другой, более аккуратный. Кто-то явно очень сильно старался и выводил смешные завитушки, которые обычно используют девушки.

«Здравствуй, Андрюша. Пишет тебе Нюра. Чай не забыл еще, кто такая, хотя от тебя вон уж третий месяц весточки не дождешься. Все через мать твою узнаю, что жив. Обиделась было, да мать сказала, контузия у тебя была, простила. Ты уж напиши сам хоть пару строк, а то я тут сижу, гадаю. То ли ты меня забыл совсем, то ли просто писать некогда среди боев ваших. Жду очень. Целую крепко».

Я держал письмо и чувствовал, как внутри разворачивается что-то похожее на панику. К такому жизнь меня не готовила.

Судя по всему, у меня есть невеста, ну или просто девушка. Она живет и обижается, что я не пишу. И я не имею даже малейшего представления, что ей на это ответить.

Я все же попробовал написать ответ вечером, при свете коптилки. Оторвал чистый лист от казенного блокнота, который выдавали для донесений. Карандаш завис над бумагой — я не знал, что писать.

«Здравствуй, Нюра», — вывел я и становился.

Что писать дальше человеку, которого никогда не видел, но который считает тебя своим, наверное, женихом? Я перебирал в уме разные варианты: что-то нейтральное, вежливое, обтекаемо. Но каждый казался фальшивее предыдущего, будто я пытался подобрать ключ к замку, который даже не видел. Написать «скучаю», значит соврать. Написать сухо — обидеть ту, что «сидит и гадает, жив или нет». Написать честно вообще невозможно, потому что правда звучала бы как бред контуженного, а то и хуже.

Что же выбрать? Молчание или ответ. Третьего не дано. Какой же из них причинит меньше вреда человеку, который ничем его не заслуживал?

В итоге получилось коротко: «Здравствуй, Нюра. Жив, здоров, воюю. Контузия давала о себе знать, оттого и молчал так долго, прости. Как оклемаюсь совсем, напишу подробнее. Береги себя». Ни слова о чувствах, ничего лишнего. Наверное, она ждет совсем других слов, но я не смог лгать.

Я запечатал письмо в самодельный треугольник и отложил, чтобы утром отдать почтальону вместе с остальной корреспонденцией.

___

Вечером того же дня бугор обошли Панкратов с Тимохой. Рассчитывали взять на месте кого бы то ни было. Но лежак оказался пустым.

Когда он ушел, мы не знали. Может, почуял, что прознали его лежанку, а может, просто сменил место.

Панкратов притащил то, что удалось найти. Несколько жердей, помятую подстилку и одиннадцать стреляных гильз. Также валялась тряпка, обрывок немецкой газеты и консервная банка с окурками.

— Месяц он тут сидел, старшина, — сказал Панкратов, разглядывая гильзы. — Не меньше. Вон, и травой обложился, и лапником обновлял, видно же, где свежий, где старый.

Я пересчитал одиннадцать гильз. Трое наших. Остальные восемь чьи-то еще, из соседних рот. Но точно мы не знали.

— А если б окоп не вырыли? — спросил Митька. — Он бы так и сидел?

— Наверное, — сказал Луковкин.

Он не смотрел ни на кого. Смотрел на банку из-под консервов. Немец сидел, курил. А наши ходили за водой.

— Старшина, — сказал он потом, уже когда все разошлись. — Ты откуда знал?

— Не знал. Смотрел, откуда нас достать можно. Вот и решил проверить.

— Ну, хорошо. — Луковкин кивнул. — Еще что заметишь, говори.

Он ушел, а я остался стоять с этими одиннадцатью гильзами в руке.

Троих погибших я не знал. До этого мы считали, что им просто не повезло, теперь же я смотрел на вещи человека, который их выбирал и спокойно ждал, когда они окажутся у него на виду. Если бы проверили этот бугор раньше, возможно, они остались бы живы.

___

Ночью не спалось. Я вышел из землянки, чтобы побыть немного одному, и наткнулся на Стенина. Он сидел с той же скомканной листовкой в руке, которую так и не выбросил.

— Чего не спишь? — спросил я, присаживаясь рядом на корточки.

Он вздрогнул и поспешно сунул листовку в карман.

— Да так, товарищ старшина. Не спится.

— Листовку ту читаешь? — я кивнул на его карман. — Не бери в голову, брехня все это. Специально пишут так, чтобы страх нагнать.

— Я понимаю, — сказал он тихо, не глядя на меня. — Только у меня семья под Смоленском. Под немцем еще с сорок первого. Легко сказать — не бери в голову. Я бы и рад, да знаю, что они там с людьми делают. Вот и думаю, мои-то живы еще?

Он замолчал, глядя куда-то в темноту перед собой. Я видел, как у него дрожат пальцы.

— Мать у меня там, сестренка младшая, — продолжил он, не дожидаясь вопросов. — Последнее письмо было еще в сорок первом, в августе, потом фронт покатился, и все. Тишина. Может, живы, может, нет. Два года как в колодце кричишь и эха не слышишь.

Я не знал, что ответить. Да и что тут сказать?

— Мы наступать скоро будем, — выдавил я, тщательно подбирая слова. — Освободим область, сам увидишь, живы ли, целы ли. Держись до того дня.

Стенин посмотрел на меня долгим взглядом, в котором было и недоверие, и отчаянная готовность поверить.

— Откуда вам знать, что скоро, товарищ старшина? — спросил он.

— Не знаю точно, — сказал я. — Чувствую, немец слишком много сил сюда стягивает, слишком заметно готовится. Значит, и мы к этому готовы. Будет и наш черед ударить в ответ. Так всегда на войне. Маятник туда, потом обратно.

— Скоро, — повторил Стенин.

Голос у него сорвался на этом слове.

— А сколько это — скоро, товарищ старшина? Мне в сорок первом тоже говорили — скоро. И в сорок втором говорили. Два года я это «скоро» слушаю.

— Стенин.

— Что Стенин? — Он вскочил. Листовка выпала из кармана и белым пятном легла на землю между нами. — Два года! Сестренке девять было, когда я последнее письмо получил. Сейчас одиннадцать. Если живая. А я тут сижу в окопе, и жду, когда маятник ваш качнется обратно!

— Тише, — сказал я. — Люди спят.

Это было худшее, что я мог сказать.

— Люди спят, — повторил он. — Люди спят, а я не сплю. Я вторую неделю не сплю. Закрою глаза и вижу. Каждый раз вижу.

Он дышал часто и мелко. Лицо в лунном свете было белым.

— Сядь, — сказал я, поднимаясь. — Сядь и дыши.

Я протянул руку, чтобы взять его за плечо.

Он шарахнулся, оступился на накате, съехал вниз, на дно хода сообщения, и побежал в темноту. Туда, где кончались позиции и начиналось ничто.

— Стой! — крикнул Тимоха с поста.

Выстрела не последовало. За это я ему потом буду благодарен всю оставшуюся жизнь.

Мы догнали его метрах в трехстах, за брустверами, в мелком овражке. Он не сопротивлялся и не пытался бежать дальше. Просто сидел на земле и мелко трясся.

Тимоха подошел, посмотрел сверху и ничего не сказал.

— Стенин, — позвал я. — Слышишь меня?

Он не ответил.

— Товарищ старшина, — голос сзади. Незнакомый.

Боец из соседней роты, поднятый криком Тимохи. Это был молодой суетливый, готовый вдруг оказаться полезным. Я почувствовал, что Стенин дернулся и метнулся в темноту.

— Я побегу доложу? Дезертирство ведь, по всей форме.

— Отставить.

— Так ведь положено…

— Отставить, я сказал.

Он замер. Потом покосился на Тимоху, ища поддержки.

Тимоха молчал.

— Боец не дезертировал, — сказал я. — Бойцу стало плохо, он вышел из окопа. Я его нашел. Все. Свободен.

Парень потоптался, явно не удовлетворенный, и ушел.

— Старшина, — сказал наконец Тимоха. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

— Понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь. Я на посту. Пост мой, значит, и спрос с меня. А после меня с Луковкина, он командир взвода. Про тебя и говорить нечего.

— Знаю.

— Знаешь. — Тимоха помолчал. — Тот пацан из соседней роты все равно кому-нибудь ляпнет. Не мне, так своему взводному.

Он посмотрел на светлеющую полоску неба над бруствером.

— До конца наряда могу молчать. До утра. Дальше не смогу, старшина, не проси. Придут принимать пост, спросят про ночь, соврать не смогу. У меня людей за спиной столько, сколько ты еще не хоронил.

— До утра хватит.

— Хватит ли. — Тимоха поднялся, отряхивая колени. - Ты его, главное, в строй поставь к поверке. Стоит человек в строю — значит, не бегал никуда. Не стоит — значит, бегал. Вся арифметика.

Он ушел обратно на пост.

До рассвета оставалось часа три...

Глава 5: Чужой дом

30 июня — 1 июля 1943 года. Четыре дня до начала немецкого наступления.

Благо, разговор с Тимохой занял немного времени. Как только я остался один, прошел туда, куда метнулся Стенин. Услышав шорох, я резко бросился и повалил темную фигуру на землю. Стенин не сопротивлялся. Он долго молчал, а я и не торопил.

Небо было еще черным, но уже не таким плотным, как час назад.

— Я не к ним бежал, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Вы не знаете. Все подумают, что к ним. Раз побежал, значит, туда.

— Тимоха так не подумал. Иначе стрелял бы.

Стенин поднял голову.

— А куда ты бежал? — спросил я.

Он долго смотрел куда-то в сторону, пытаясь что-то сказать, но не мог подобрать слова.

— Не знаю, — сказал он. — Просто сидеть больше не мог.

Вот это и была вся правда. Ни маршрута, ни плана, ни умысла.

— Смолещина отсюда в трехстах верстах, — сказал я. — Через фронт и через немецкий тыл. Один, без документов, без оружия, в нашей форме.

— Я знаю.

— Знаешь. А теперь считай дальше. Допустим, каким-то чудом дошел. За месяц. Что ты сделаешь, когда придешь?

Он молчал.

— Село под немцем. Комендатура, полиция, староста. Ты появляешься и тебя берут в первый же день. И твою мать с сестренкой берут вместе с тобой, потому что укрывали. Ты не спасешь их, Стенин. Ты их убьешь.

Стенин посмотрел на меня и опустил голову.

— Я понимаю, что это жестоко, — сказал я. — Но врать тебе сейчас было бы хуже.

— Тогда что? — спросил он глухо, — Сидеть и ждать?

— Нет. Идти.

Он поднял на меня взгляд.

— Туда есть одна дорога, — сказал я. — Не через нейтралку ночью и не в одиночку. Через фронт. Взводом, ротой, армией. Мы двинемся на запад, и в какой-то день в твое село. Не ты один — мы.

— А если поздно уже? — спросил он почти шепотом.

Соврать было проще всего. Можно сказать: не поздно, живы, я чувствую.

— Не знаю, — сказал я. — Может, и поздно. Я тебе этого не обещаю и обещать не стану.

Он закрыл лицо руками.

— Но если не поздно, — сказал я. — То единственный человек, который может до них дойти, это ты в строю. Не ты в овраге и не в степи под Курском с пулей в спине от своего же патруля.

Он не ответил. Я посмотрел на небо. Оно уже отдавало серым.

— Смена караула на рассвете, — сказал я. — Тимоха молчит до нее. Дальше не сможет, и просить его я не буду, он и так на себя больше взял, чем должен. К построению тебе надо стоять в строю.

— А если я не встану?

— Тогда Тимоху под трибунал. И Луковкина. И меня.

Я поднялся и отряхнул колени.

— Я за тебя поручился, Стенин. Не потому, что ты мне особенно дорог. Потому что если человека сдавать за то, что он один раз сломался, то завтра сдавать будет некого. От этого ни один боец не застрахован.

Он смотрел на меня.

— Я пошел, — сказал я. — Сам дойдешь.

Это был риск. Оставлять человека в таком состоянии одного тут глупо. Но возвращение должно стать его решением. Я шел обратно и не оборачивался.

К построению он стоял в строю. Бледный, с землей на коленях, с красными глазами. Но стоял.

Тимоха, сдавший караул, прошел мимо строя, скользнув по Стенину взглядом. Никто никому ничего больше не сказал.

—

С утра на участок пришла пушка.

Я услышал ее раньше, чем увидел. Мат катился по ходу сообщения впереди упряжки. Кто-то ругался обстоятельно и неторопливо.

— Куда правишь, сука? Правее давай, правее, там грунт тверже! Ты мне колесо в яму посадишь, я тебе самого вместо лошади запрягу!

— Так и запряжешь, Кайрат, с тебя станется, — отозвался ездовой, не оборачиваясь. — Только я овса запрошу, как положено.

— Овса ему. Ты сначала колесо довези, потом овес проси.

Расчет коротко заржал. Работали спокойно, переговариваясь вполголоса, люди ходили давно и притерлись намертво.

Орудие выкатили на гребень за нашими окопами. Длинноствольное, с приземистым щитом, колеса обляпаны свежей глиной. Рядом шел невысокий жилистый парень в выгоревшей гимнастерке. Весь мат исходил от него одного. На рукаве черный ромб со скрещенными стволами. Истребительно-противотанковая. Значит, к нам на участок надолго.

Он заметил меня, шагнул навстречу и оглядел с ног до головы. Неторопливо, бесцеремонно.

— Ты тут главный?

Не «товарищ старшина». Не представился. На «ты» с ходу.

— Старшина Волков, командир отделения. А ты кто такой?

— Байжанов. Старший сержант, командир орудия. — он кивнул за спину, не оборачиваясь. — Меня к вам ставят. Приказ есть, если читать умеешь.

— Умею.

— Хорошо. — Он сказал это так, будто и правда сомневался.

Дальше он про меня забыл. Прошел вдоль бруствера, поднялся на гребень, постоял, щурясь на поле. Спустился обратно, заглянул в ход сообщения на левом фланге. Все молча, минут пять.

Потом вернулся.

— Кто вам левый фланг нарезал? Мудак какой-то.

Митька, тащивший мимо ящик, шумно втянул воздух и остановился.

— Выбирай выражения, старший сержант.

— Я выражения выбираю, когда меня слушают. — Байжанов даже не повернул головы в его сторону. — Волков, смотри сюда. Фланг у тебя в лощине сидит. Оттуда стометровка простреливается, а дальше хер. Немец пойдет вон по тому гребню, ты его увидишь, когда он тебе на голову сядет. Я свое орудие в такую жопу не поставлю, и тебе не советую там людей держать.

Он был прав. Я даже не смог разозлиться. Сам смотрел на эту лощину и думал то же самое, только сказать еще никому не успел.

— Позиции нарезал не я, — сказал я. — Но замечание принято. Покажи, где бы поставил ты.

Он впервые посмотрел на меня прямо. Коротко, оценивающе. Будто ждал другого ответа и теперь пересчитывал что-то заново.

— Потом покажу, если не будешь мне объяснять, как стрелять. А то ходят тут, советуют.

— Не буду

— Посмотрим.

Он повернулся к расчету, и голос его поднялся на две ступени.

— Чего встали, мля? Кто вам разрешил? До темноты орудие в землю зарыть, иначе ночевать будете под ним!

— Слышь, казах, а покормят нас сегодня или как? — подал голос кто-то из-за щита.

— Покормят. Тебя последним, ты сегодня хуже всех работал.

— Я вчера хуже всех работал. Сегодня Пашка.

— Значит, обоих последними.

Я отошел. Человек мне не понравился с первой секунды, но он был прав. Это раздражало.

— Товарищ старшина, — тихо сказал Митька, подхватывая свой ящик, — а он всегда так разговаривает?

— Надеюсь, что нет… Но подозреваю, что да.

—

Приказ разместить наш взвод на постой в селе пришел неожиданно. Так называемая смена караула. Тыловые резервы иногда встают на наши позиции, чтобы бойцы могли перевести дух.

Уходили после полудня. Байжанов на нас даже не оглянулся. Сидел на станице, что-то втолковывал наводчику и тыкал пальцем в сторону немцев.

Дорога заняла около часа. Пролесок петлял между полями, рожь уже клонилась под собственной тяжестью. Жать ее в этом году будет некому.

Пахло тут иначе: теплой землей и немного грибами. Знакомый деревенский запах напоминал о мирной жизни. Только у обочины стоял обгоревший остов какой-то техники.

Село называлось Огаревка. Вдоль единственной разбитой улицы разместилось десяток изб. За ними тянулись огороды, тронутые непогодой и запустением войны. На площади стояла церковь без креста, колодец. На завалинках сидели старики и провожали нас любопытными взглядами.

Нас с Луковкиным, Митькой и еще парой бойцов определили на постой к старухе по имени Аксинья Тимофеевна. Вся она была высокая и сухая, а лицо изрезано острыми мелкими морщинами.

— Заходьте, — сказала она с порога, оглядев нас сверху вниз и задержавшись на грязных сапогах и запыленных лицах. — Только чтоб чисто было. Я не привыкши к грязи в доме, хоть и войну на нас Бог послал.

Изба была такой, какой и положено быть деревенской избе. Низкий потолок, печь на четверть помещения, стол под образами в углу, лавки вдоль стен. После землянки с ее сыростью все здесь казалось раем: пахло деревом, сушеными травами и хлебом.

— Располагайтесь, — она махнула рукой на лавки. — Только сапоги у порога, я сказала.

Мы послушно разулись.

— Баню затопим, — смилостивилась Аксинья Тимофеевна, оглядев наши обмотки в корке засохшей глины. — Сегодня поздно, а завтра с утра милости прошу. А то от вас как есть окопом пахнет, хоть святых выноси.

На утро я понял, до чего истосковался по обычной чистоте. Баня была низкая, черная от копоти. Вода в тазу потемнела почти сразу. Я разглядывал эту муть с удивлением. Вот, значит, сколько окопа накопилось на одном человеке.

— Хорошо-то как, — простонал Митька из угла, поливая себя из ковша. Такого лица я у него еще не видел.

— Не привыкай, — откликнулся Луковкин. — Обратно в окоп через день-другой, там опять зарастешь.

— Дайте хоть один день порадоваться.

—

Помимо Аксиньи в доме крутилась её двенадцатилетняя внучка — Валя. Как оказалось, отец канул на фронте под Ленинградом, мать умерла еще до войны. Про все сказали коротко, как факт.

— А вы немца видели? — спросила она, устроившись на краю лавки. — Живого, вблизи?

— Видел.

— И как он?

Я подумал, подбирая слова для девчонки.

— Обычный человек, — сказал я. — Форма другая и оружие чужое. А когда стреляют, все так же, как мы.

Валя нахмурилась, видимо, ответ ее не устроил. Ждала чего-то пострашнее или по героичнее.

— А бабушка говорит, они зверье.

— Бывают и звери, — согласился я. Спорить не хотелось. — На войне всякие бывают. Только звериное не в форме, а в том, что человек сам себе решает позволить.

Аксинья Тимофеевна хмыкнула из-за печи. Не то одобрительно, не то насмешливо.

— Мудрено говорите, товарищ старшина, для военного человека. Обычно у вас брат попроще рассуждает. Наш — хороший, немец — плохой, и весь сказ.

До ужина Валя утащила меня во двор показывать козу. Корову забрали для фронта еще в прошлом году, курей туда же. Коза осталась одна.

— Зорька ее зовут, — Валя обняла тощую пеструю козу за шею. — Она молоко дает. Немного, но дает. Бабушка говорит, без нее бы совсем плохо было.

— Хорошая коза, — улыбнулся я.

— А у вас дома какая скотина была? До войны?

Вопрос застал врасплох. Какое хозяйство было у Волкова и было ли вообще, я понятия не имел.

— Разная, — сказал я. — Плохо помню уже, давно дома не был.

— Контузия? — спросила Валя со знанием дела.

— Контузия.

Слово это выручало меня уже не первый раз.

Валя покивала и вернулась к козе, приговаривая ей что-то на ухо. Я стоял рядом и смотрел. Ребенок, животное, двор. Война сюда пока не добралась.

—

За ужином Аксинья Тимофеевна разговорилась. Похлебка была жидкая, разбавленная консервами, что принес взвод.

— Немец у нас тут не стоял, слава богу, — рассказывала она, разливая суп по глиняным мискам. — Фронт рядом прошел, а село не заняли. А вот в Прищепах, за десять верст, стояли. Люди сказывают, страху натерпелись. Кого в Германию угнали, кого просто по избам грабили.

— Откуда знаете? — спросил Луковкин.

— Люди ходят, рассказывают. Земля слухами полнится. Что при немцах, что при наших. При наших хоть похлебку последнюю не отбирают, и то ладно.

— А еще, товарищ лейтенант, — вставила Валя, — вчера через село целая колонна наших танков прошла. К Прохоровке, говорят. Новых таких машин штук двадцать, а то и больше.

Луковкин покосился на девочку с интересом

— Двадцать, говоришь? Немало… Значит, готовится кто-то серьезно.

— Целая армия, люди сказывают, — добавила Аксинья Тимофеевна. — Из-под Курска будто перебрасывают, в резерв встал не далеко. Дай бог, чтоб пригодилось. Сын у меня тоже воюет, — добавила она. — Средний, Петр. С сорок первого писем нет. Может, жив, может, нет. Не знаю уже, как и думать. То ли поминать пора, то ли ждать дальше.

Луковкин отложил ложку.

— Часть какая, знаете?

— Не знаю, товарищ лейтенант. Забрали в первые дни, письма два всего успел прислать. Из-под Смоленска, кажется. Потом тишина. Соседке вон похоронка пришла на ее сына, а мне ничего. Не знаю, что хуже. Знать, что точно или гадать без конца.

— У меня отец тоже без вести пропал, — сказал Митька тихо. — Под Вязьмой, в сорок первом. Мать до сих пор ждет, свечку в церкви ставит. Церковь уже без креста стоит, а она все равно ставит.

За столом повисла тишина. Каждый вспоминал свое и вслух не говорил.

— Вы, товарищ старшина, издалека будете? — спросила вдруг Аксинья Тимофеевна.

Тему она меняла как будто нарочно.

Откуда Волков родом, в документах было написано. А вот как об этом говорить, чтобы не попасть на первой же подробности, я не знал.

— Издалека, — сказал я. — Из-под Тамбова.

— Тамбовские они хозяйственные, — кивнула она. — У меня золовка тамбовская была, царство ей небесное. Такая же въедливая в хозяйстве, спасу нет.

Валя прыснула в кулак. Аксинья Тимофеевна беззлобно шлепнула ее полотенцем по плечу. Митька отставил миску и потер грудь ладонью. Не жаловался, просто который день ныло под ребрами от недосыпа и сырости.

— Что, давит? — Аксинья Тимофеевна заметила сразу.

— Есть немного. С позиции еще. Ничего, отойдет…

Она поднялась, не дослушав, пошла за печь и вернулась с полотняным мешочком. От него пахло кисло и остро.

— Брусника, — сказала она, высыпая пригоршню сушеных ягод в кружку и заливая кипятком. — Брусника это сердцетолкатель. Как ни устал, а попьешь — толкает, дурная кровь расходится. У меня дед на ней до девяноста дожил, а работал тяжелее вашего.

— Сердцетолкатель, — повторил Митька с удовольствием от самого слова. — Это надо запомнить.

— Пей, а не запоминай, — отрезала она с улыбкой.

—

Изба затихала к ночи. Все, кроме дежурного, улеглись вповалку на соломе. Я вышел во двор на крыльцо написать письмо, прихватив с собой коптилку.

Родителям отвечать отчего-то было тяжелее, чем Нюре. Хотя передавать было нечего.

Весь вечер, пока Аксинья Тимофеевна рассказывала про своего Петра, я примерял ее историю на себя. Не выходило. В той жизни ставить свечки за меня было некому. теперь вроде как есть. Хотелось написать что-то хорошее.

«Здравствуйте, мама и папа», — написал я и остановился. Два слова, которые я не произносил никогда в жизни по отношению к людям.

Я вспомнил фотографию в вещмешке. «Помни нас». Люди не просили ничего сложного. Только чтобы сын был жив и помнил, что его ждут. Может, для честного письма этого хватит.

«Спасибо за письмо, дошло с оказией. Рад, что отец на ноги встал, берегите себя оба, слышите. У меня все по-старому. Служба, бойцы хорошие попались, командир из меня, говорят, выходит толковый, хоть самому иногда не верится. Про Нюру не сердитесь, что редко пишу ей, обещал исправиться. Вас люблю и помню. Берегите себя, я вас берегу здесь, как умею».

Последняя фраза вышла честнее, чем я рассчитывал, Я действительно начал беречь этих людей, сам того не заметив.

Может, и не важно, чей именно сын их бережет.

Я сложил письмо треугольником и долго сидел на крыльце. Избы напротив стояли темными силуэтами. Где-то за околицей ухала ночная птица. Деревенская тишина. Далеко где-то там привычно погромыхивало. За спиной скрипнула дверь. Вышла Валя, кутаясь в шаль.

— Не спится, товарищ старшина? — спросила она серьезно, совсем не по-детски.

— Письмо писал. А тебе почему?

— Я всегда, когда военные в доме, плохо сплю, — она села рядом на ступеньку. — Боюсь, что утром вас уже не будет. Уйдете, и опять тихо станет. Тут без вас так тихо, что аж страшно.

Я подумал о том, что ребенок боится тишины сильнее шума войны. Ведь тишина означала одиночество, а одиночество в ее возрасте страшнее любых немцев.

— Мы еще побудем, — сказал я.

Сколько дней у нас в запасе, я и сам не знал.

— А потом? — спросила она тихо. — когда уйдете совсем?

Честный ответ звучал бы так: потом начнется одно из самых больших сражений этой войны. Я знал это точно и не мог объяснить откуда. И не знаю, кто из нас вернется, а кто останется лежать в поле.

— Потом придут другие, — сказал я вместо этого. — Тыл пустым не бывает, Валя. Через ваше село всегда будет кто-то идти. И не все они будут чужими.

— Но вы будете первыми, кого я запомню.

Сказано было с той детской прямотой, от которой сжимается грудь сильнее, чем от настоящего горя.

— Бабушка говорит, надо запоминать хорошее, пока оно есть. Потому что потом не всегда вспомнишь, каким оно было.

— Твоя бабушка мудрая женщина.

Валя кивнула, будто это ее и правда успокоило. Мы посидели еще немного молча. Птица за околицей продолжала свое уханье.

Посреди ночи пришла срочная разнарядка. Дежурный Митька решил дать нам поспать до пяти утра и начал поднимать. Приказ вернуться на фронт. Валя переживала не зря. Мы собрались за полчаса и вышли до ее пробуждения. Может и проснулась она от наших сборов, но виду не подала. Аксинья Тимофеевна положила Митьке еще немного брусники.

Глава 6: Старый долг

2-3 июля 1943 года. Три дня до начала немецкого наступления.

Орудие Байжанова стояло уже в другом месте.

Я заметил это еще подходя к окопам. Метрах в двухстах от лощины появилась новая насыпь — на скате горбился свежий бруствер. Все тщательно обложили дерном, что с полусотни шагов и не различишь.

Байжанов сидел у пушки и обтирал ее тряпкой. Голову поднял, только когда я подошел вплотную.

- Перекатил, — сказал я.

- Перекатил.

- Разрешения спрашивал?

- У кого? — Он даже не отложил ветошь, — У того мудака, который мне позицию в лощине назначил? Так я его не знаю. Найдешь — приходи. Поговорим.

Спорить было не о чем. Я поднялся к нему и посмотрел вперед. Хватило десяти секунд, чтобы понять, зачем он перетащил пушку. Отсюда можно было обстреливать весь гребень, тогда как из лощины его не было видно вовсе.

- Толково, — сказал я.

Он посмотрел искоса. Проверял, не издеваюсь ли.

- Толково, — повторил он. — Ну надо же. А то обычно говорят: «не положено».

- Мне тоже не положено. Я все равно скажу комбату, что перекатил по моему указанию.

Он помолчал, продолжая тереть казенник.

- Зачем?

- Чтобы тебе не влетело.

- Мне влетит, мне и отвечать. Не лезь, а?

- Влетит тебе, а орудие с моего фланга снимут. Мне это надо?

Байжанов подумал секунду и хмыкнул.

- Вот так бы сразу и говорил. А то тоже мне… «чтобы не влетело». Жалеть меня не надо, старшина. Это оставь для тех, кто работать не умеет.

—

Взвод вернули на позиции раньше обещанного. Командованию нужно было выяснить, что делают немцы у перелеска. В разведку решено было послать нас.

После двух дней в избе в окопы возвращаться не хотелось. Только успели обсохнуть и согреться, и снова в сырость.

- Пойдешь сам, старшина. И еще трое, — сказал комбат.

Он разложил на столе потрепанную карту и придавил по углам книгами.

- Задача подобраться к их переднему краю. Посмотреть, где у них пулеметы и пушки. Если получится — возьмите пленного. Немцы там что-то подтягивают, а что, мы не знаем. Летчики из-за облаков ничего толком не разглядели.

- От соседей вести какие есть, товарищ капитан?

- Есть. — Комбат мрачно кивнул. — Севернее, под Орлом немец тоже зашевелился крепко. Танки к передовой стягивает. Похоже, с двух сторон ударить хочет, с севера и с юга. Как клещами. Так что не у нас одних жарко будет.

Я склонился над картой. Овраги, перелески, заброшенный хутор. С последнего, похоже, можно подползти незаметно.

- Возьми пулеметчика Панкратова. Он в разведке уже бывал. Остальных сам выбери.

Помимо Панкратова я взял еще Еремина и Стенина. Стенин напросился сам, едва узнав о вылазке. Думаю, ему хотелось заняться делом. Надоело возиться со своими мыслями.

Перед выходом я зашел к Байжанову.

- Ночью идем за языком. Вернемся вон оттуда, — я показал в сторону хутора. — Если немцы за нами увяжутся, сможешь по гребню ударить?

Байджанов посмотрел на гребень, потом на меня.

- Дам три снаряда, не больше. У меня их в амбаре не хранят. И не вздумай выйти правее, там у меня свои же окопы. Я в вас класть не буду.

- Не выйду.

- Все так говорят. Потом бегут, куда попало и удивляются.

Он сплюнул под ноги и отвернулся. Разговор окончен.

—

К сумеркам стали собираться.

- Орудие проверить, подсумки набить под завязку. Ничего лишнего, что звенит или блестит. — распорядился я. — Лица сажей из печки намажьте.

Митька сидел и следил за нами. Рука у него все еще на перевязке, в разведку с такой не берут. Но он все равно попытался:

- Может, и меня возьмете?

- В следующий раз, Митрофанов. Сейчас от тебя толку как от третьей ноги.

- Хоть бы разок сходить, — проворчал Митька.

Обиды в голосе не было. Все сам понимал.

Гаврилыч сидел поодаль с котелком на коленях. Он отложил ложку и посмотрел на сборы. Провожать людей в разведку ему было не впервой.

- Ты, Митрофанов, не завидуй, — сказал он. — В разведке не сладко, там иной раз на брюхе ползаешь. Обратно бы живым добраться, вот и вся радость.

- Так я тоже хочу. Сколько еще можно тут сидеть.

- Успеешь еще. Ты пока руку береги.

Он вернулся к котелку. Долго разговаривать Гаврилыч не любил. Сказал, что посчитал нужным, и хватит.

—

Вышли затемно, еще до полуночи. К нейтралке надо было успеть в самое глухое время, пока часовые по обе стороны фронта клюют носом.

Земля была мягкая и влажная от росы. Я осторожно ставил ноги, стараясь ничего не задеть. Каждый шаг приходилось выверять. В ночной тишине любой резкий звук мог нас выдать.

Панкратов шел первым, за ним я, потом Еремин. Замыкал Стенин. Двигались короткими перебежками от укрытия к укрытию, от куста к кусту, от ямы к яме. Часто останавливались и подолгу слушали. Вслушивались в темноту, как говорил Гаврилыч.

От хутора, обозначенного на карте, осталось несколько костровищ. Среди обгоревших бревен торчали печные трубы. Пахло сыростью и старой гарью.

- Тут раньше жили, — тихо сказал Еремин. — Небось, при отсуплении спалили, чтобы немцу не досталось.

- Или немец спалил, чтобы нам не досталось, — так же тихо возразил Панкратов. — Какая теперь разница.

Мы обошли пепелище по краю и двинулись к перелеску. За ним начинались немецкие позиции.

—

Последние сто метров ползли по-пластунски. Трава была высокой и влажной, лезла в лицо и за ворот. Я двигался медленно на выдохе, потом замирал и прислушивался. Так меня учили еще в прошлой жизни. У самого уха звенели комары, но отмахиваться было нельзя.

Понемногу я разобрался, что перед нами. За двумя земляными насыпями, похоже, стояли пулеметы. От окопов в глубину уходил узкий проход. Чуть дальше виднелся блиндаж под толстым слоем земли и бревен. К нему тянулись телефонные провода. Возможно, командирский.

В глубине мелькнул огонек цигарки. Часовой оказался не слишком дисциплинированный.

Панкратов лежал рядом и делал пометки на клочке бумаги. Писал медленно, почти на ощупь. В прежней жизни с нужным прибором я управился бы куда быстрее. Здесь уходил час лежания в мокрой траве. Но что толку от этих сравнений.

Мы уже собирались уходить, когда Стенин за моей спиной зацепил ногой что-то в траве. То ли корень, то ли брошенную проволоку.

Хрустнуло.

Мы замерли. Несколько секунд ничего не происходило, потом с немецкой стороны окликнули:

- Wer ist da?

Не слишком уверенный, но достаточно громкий.

Услышал.

Он был совсем близко, метрах в тридцати. Начни мы сейчас отползать, только сильнее зашумим.

Луч фонаря чиркнул по кустам левее.

- Отходим, тихо, — прошептал я.

Поздно. Луч скользнул правее и зацепил Еремина, застывшего на полпути между укрытиями.

- Da! Halt!

- Огонь и отход! — крикнул я, вскидывая винтовку.

Часовой с прожектором стал первой целью. Я стрелял на силуэт, освещенный его же собственным светом. Прожектор упал в траву, покатился и продолжал светить в никуда.

Со стороны немцев затрещал автомат. Пули прошли высоко, срезая ветки деревьев.

Панкратов открыл огонь. Экономно, по вспышкам. Цели он не видел, но знал, откуда бьют, и этого хватило, чтобы немцы прижались к земле.

- К хутору!

Я перекатился и поймал движение справа. Немец перебегал вдоль окопа, махал рукой и что-то кричал.

Я выстрелил. Немец споткнулся и пригнулся. Попал ли я, разбираться было некогда.

В глубине уже слышались новые голоса и скрежет металла. Поднимали весь дозор, а может, и что-то посерьезнее. Надо было уходить.

Добирались к пепелищу короткими перебежками, прикрывая друг друга по очереди. Прием я объяснил им еще на подходе, на случай если что-то пойдет не так. Выполняли слаженно, хотя никогда прежде не отрабатывали это в настоящем бою.

Позади кричали и стреляли. Над полем взлетела осветительная ракета и залила нейтралку мертвенным белым светом. От кустов потянулись длинные тени.

- Ложись!

Мы упали в мокрую траву и замерли. Дышали реже и тише, будто это могло помочь.

После ракеты темнота казалась совсем непроглядной. Несколько секунд я ничего не видел. Лежал, прислушивался и вспоминал, в какой стороне оставались развалины.

- Двигаемся.

Мы поползли туда, где темнели остовы изб.

—

До ближайшей обгоревшей стены осталось немного, когда Еремин охнул и осел на бок.

- Зацепило, — прохрипел он, зажимая бедро. — Терпимо вроде, идти могу.

Стенин тут же оказался рядом и подхватил его с другой стороны. Последние метры мы дотащили Еремина между собой. Он старался наступать на раненую ногу и каждый раз скрипел зубами.

За стеной мы уложили его на землю. Панкратов остался следить за немцами, а я занялся раной. Штанина пропиталась кровью. Толком в темноте рану осмотреть не удавалось. Я прижал к ней перевязочный пакет и туго закрепил бинтом. Руки работали спокойно, хотя сердце все еще колотилось.

- Держись. До своих доведем. Дотерпишь.

- Не то слово, товарищ старшина. — Еремин попытался усмехнуться сквозь боль.

- Штопаете меня. Скоро вы мне роднее полкового фельдшера станете.

Стрельба позади затихла. мы еще посидели, прислушались. Шагов не было слышно. Похоже, немцы за нами не пошли. Повезло.

—

Обратно шли в два раза дольше. Еремин хромал, приходилось часто останавливаться и прислушиваться. Вдруг кто за нами увязался.

Но позади было тихо.

К рассвету вышли к своим окопам. Нас окликнул часовой. Я ответил, и вскоре мы один за одним спустились в траншею. Грязные, вымотанные, но зато все четверо живые.

Еремин всю дорогу держался бодрячком. Сквозь зубы отпускал шутки про то, что теперь у него два шрама на память об одной недели. Если так пойдет, скоро станет похож на генерала, только без ордена.

- Может, и орден дадут, — заметил Стенин. — За вылазку-то

- Мне бы пока до санчасти доползти…

По голосу было слышно: про награду ему слушать приятно.

—

Еремина передали санитарам. Стенин добрался до нар и сразу завалился спать. Даже сапоги не снял. Панкратов задержался возле меня. Посмотрел, помолчал.

- Слушай, старшина. Ты ведь мне еще с той игры должен. В очко, помнишь? Перед твоим ранением. Двести рублей.

Я на секунду замер. Еще и карточный долг. Об этом я ничего не знал.

- Помню, — соврал я. — Ты бы еще под обстрелами напомнил.

- Под обстрелом некогда.

Панкратов усмехнулся и сел рядом.

- Ты не думай, я не требую сейчас. До получки, как условились. Просто вернулись оба, вот и вспомнил.

- А если бы не вернулись?

Он пожал плечами.

- Хватало уже таких. Вечером играет, завтра обещает отдать, а утром его убили.

Я промолчал.

- На тот свет должок с собой не заберешь. Мы у Луковкина тогда сидели. Ты еще смеялся, что за такие деньги мог бы себе новые сапоги справить. А я сказал, что тоже босой и не прочь обуться.

- Заплачу, — сказал я. — Слово даю.

- Ну и ладно

Он потер лицо руками, но вставать не спешил.

- Ты сегодня толково нас вывел, старшина.

- Все помогали.

- Все равно. Я думал, у хутора прижмут. А долги лучше перед разведкой отдавать. Примета плохая.

- Суеверный ты…

- На войне все суеверные. Кто говорит, что нет, тот врет либо себе, либо тебе.

Он отошел к своим нарам. Я остался сидеть и смотреть на потухающую коптилку. Двести рублей. Сумма подъемная, если разобраться. Только я понятия не имел, какое у меня довольствие.

За стенами светало по-настоящему. В щель пробивался серый свет. Где-то вдалеке загремели орудия. Ни долги, ни разоблачения не будут иметь никакого значения, если то, что надвигается, застанет нас неготовыми.

Я закрыл глаза на минуту, прежде чем встать.

—

Но закрыть глаза не получилось.

- Старшина! К комбату! Сейчас.

Штабной стоял в дверях, придерживая каску. Я растолкал Панкратова. Он сел, ничего не понимая. Потом выругался и полез за пазуху.

- Бумажка-то где…

Нашел. Разгладил на коленке. Клочок отсырел, один угол надорвался.

- Вставай. Со мной пойдешь.

Комбат уже ждал. На столе перед ним стояла кружка с недопитым чаем. Карту со вчерашнего так и не убрали.

- Все вернулись?

- Все четверо. Еремин ранен в бедро, передали санитарам.

- Пленного?

- Не взяли. Нас обнаружили. Пришлось отходить.

Он поставил кружку.

- Рассказывай.

Я показал на карте перелесок, потом хутор и место, где мы лежали.

- Здесь две пулеметные позиции. Одну заметили по насыпи, вторую тоже. Во время отхода оттуда не стреляли, так что наверное не скажу. Дальше блиндаж, к нему провода идут. Панкратов зарисовал.

Панкратов положил свой клочок рядом с картой. Комбат наклонился.

- Это что за черта?

- Проход от окопа, товарищ капитан.

- А здесь?

- Земля свежая. Ее вдоль кустов набросали. Там копают еще.

Капитан подвинул карту ближе к свету.

- Вчера соседи говорили, что у них за лесом моторы слышали. Вы что-нибудь заметили?

- Моторов не слышали. Люди там были, но сколько, в темноте не разобрали.

- Значит, про танки ничего?

- Ничего, товарищ капитан.

Он сделал пометку карандашом.

- Где вас засекли?

- Здесь, — я показал на карте, — часовой с фонарем вышел. Потом автомат, и мы отошли к хутору.

- До самого хутора по вам били?

- Почти. Еремина уже у развалин зацепило.

Комбат посмотрел на карту, потом на меня.

- Вы оттуда сразу сюда?

- Нет. Остановились, перевязали. Потом шли медленно, с…

Снаружи растянуто свистнуло.

Панкратов схватил меня за плечо и дернул вниз. Ударило так, что кружка подпрыгнула на ящике. С потолка посыпалась пыль. Кто-то у входа вскрикнул.

Комбат уже стоял возле двери.

- Назад! — крикнул он штабному, который сунулся было наружу.

Второй разрыв лег чуть дальше. Через несколько секунд раздался третий. Потом стало тихо.

В землянку спустился боец. Одной рукой он держал съехавшую каску.

- Возле кухни, товарищ капитан! Котел опрокинуло. Петрухе руку обожгло.

- Санитара к нему. Остальным по укрытиям! Нечего смотреть.

Боец ушел. Комбат повернулся к нам.

- Вот тебе, бабка, и Юрьев день.

Комбат позвал штабного:

- Скажи кашевару кухню свернуть.

После чего вернулся к столу.

- Не будем все к вашей вылазке привязывать. По кухне они могли и раньше присмотреться.

Он вызвал телефониста. Пока тот соединял, комбат снова склонился на бумажкой Панкратова.

- Блиндаж большой?

- Вход большой видели. Что под землей — не знаю.

- Люди около него ходили?

- Один курил. Потом когда началась стрельба, голоса оттуда слышались.

Телефонист протянул трубку. Комбат объяснил, где мы обнаружили позиции и попросил прислать наблюдателя. Панкратов переминался рядом со мной, едва держась на ногах.

Наконец капитан положил трубку.

- Панкратов, покажешь все с нашей стороны. К немцам сегодня больше не полезешь.

- Есть.

- И спать! Оба.

Я уже повернулся к выходу, когда комбат меня окликнул:

- Старшина, кто шум поднял?

Я немного замялся.

- Стенин зацепился в траве. Там не видно было, за что.

- Раньше ходил в разведку?

- Не знаю.

- А надо было узнать.

- Виноват.

Он сложил листок Панкратова и убрал в планшет.

- Пленного нет, человек ранен. Хорошего мало. Но вот это пригодится, - он похлопал себя по планшету. - В следующий раз выбирай людей повнимательнее.

Снаружи пахло дымом и разлитой кашей. Двое бойцов поднимали возле кухни котел. на земле валялись осколки, щепки и чья-то ложка.

Панкратов остановился рядом.

- Жалко… — протянул он.

- Петруху?

- Петруху само собой. Я про завтрак.

Он поднял ложку, вытер о штанину и убрал в карман.

- Пойдем наблюдателя встречать, пока я стоя не уснул.

____

Наблюдателя мы встретили у хода сообщения. Панкратов повел его к передовой, а я задержался возле саперов.

Еще ночью, когда мы возвращались с вылазки, я заметил перед окопами согнутые фигуры. Люди медленно передвигались в темноте, то и дело опускаясь. Они копошились с бесшумным терпением браконьеров.

Я вспомнил наш ночной разговор с Панкратовым. Он пояснил, что саперы уже несколько ночей ставят мины. Перед первой, второй и третьей линиями, на случай, если немец прорвется и туда.

Теперь саперы отдыхали. Я подошел к сержанту, который дремал сидя на пустом ящике.

- Сколько поставили?

Он посмотрел на меня мутно. Посчитал в уме.

- На нашу полосу тысяч пять противотанковых. И это только за неделю.

- А раньше?

- А раньше не ставили. Ждали. — Он зевнул, не прикрывая рта. — Немец-то должен был в мае ударить, потом в июне. А он все тянет и тянет. Ну, раз тянет, нам подарок. Все, что успели вырыть, теперь еще и засеяли.

Он зевнул и снова опустил голову. Я решил не мешать.

Я шел обратно и думал про немца. Он откладывал удар месяц за месяцем, дожидаясь новых машин. И каждой такой отсрочкой закапывал себя глубже.

—

Весь следующий день прошел в тяжелом сне урывками. Просыпался от жары, голосов, оттого, что затекла рука. Дежурство распределили так, чтоб дать группе отоспаться. Только Еремин оставался в санчасти.

К вечеру жара спала. Кто-то из соседней роты принес гармонь, одолженную у полкового старшины за пачку махорки. У костра в лощине собрался почти весь взвод.

Играл не молодой боец по фамилии Сидельников. Не мастерски, но с чувством. Иногда сбивался, подбирал мелодию, но никто его не перебивал и не торопил. Мехи растягивал медленно, будто разговаривал с инструментом, а не извлекал из него звук.

Сначала пошли песни про рябину, что не может к дубу перебраться. Остальные подхватили нестройно, но искренне. Когда песня стихла, Панкратов заговорил. Тихо, без перехода, продолжая смотреть в огонь.

- У меня дома, в Рязанской, тоже костры жгли на Ивана Купалу. Через него прыгали, кто смелее. Невеста моя, Настя, каждый раз прыгала выше всех. Юбку подхватит, и эх!

Он помолчал.

- Пишет теперь, что ждет живым и здоровым. А я все думаю: доживу я до следующего Купалы или нет.

- Доживешь, — уверенно сказал Митька.

- Ну раз ты говоришь… — Панкратов улыбнулся и вытянул ноги к огню.

- Товарищ старшина, а вы чего молчите? Петь умеете? — Митька толкнул меня локтем.

- Плохо. Ни слуха ни голоса.

- Как это ни слуха? Вы же вроде на гармони играть обещали, на той.

По кругу пробежал смешок. Шутка про гармонь прижилась во взводе прочно.

- Вот починю, тогда и спрашивай.

- Так мы и ждем.

- Долго ждать придется, — сказал Гаврилыч, — Он ее уже второй месяц чинит.

Снова засмеялись. Я тоже улыбнулся.

Я слушал, как затихают последние переборы. После минувшей ночи этот теплый вечер казался украденным у войны.

Глава 7: Затишье перед...

4 июля 1943 года. Вечер и ночь на 5 июля. меньше суток до….

Еремина отправили в тыловой госпиталь на попутной полуторке. Рана была неопасная, но оставлять в окопах его было нельзя.

Провожали без долгих речей. Митька сунул ему кисет с остатками табака, Кузьма буркнул что-то вроде «не возвращайся, дурак, не долечившись». Поправил мешок, на который Еремин положил свою раненую ногу, и отошел от машины.

День после его отъезда прошел тихо. Ни листовок с неба, ни стычек на патрулях. Чистили оружие, поправляли осыпавшуюся землю у окопов, спали между дежурствами. Я все ловил себя на том, что прислушиваюсь. Трудно было поверить, что к вечеру ничего не случится.

—

Вечером жара спала, и с запада потянуло прохладой. Взвод собрался у костра в неглубокой лощине за позициями. Склон закрывал огонь от немцев, а до окопов в случае тревоги считанные секунды.

Сырые дрова разгорались не сразу. Гаврилыч присел и подсунул под них пучок сухой соломы.

— Ты у Аксиньи Тимофеевны солому воровал? — поддел его Тимоха.

— Не воровал, а взял с разрешения хозяйки.

— И прям Аксинья Тимофеевна одобрила?

А я не эту хозяйку спрашивал, — ухмыльнулся Гаврилыч, — Я у козы спросил. Она промолчала, значит, согласна.

По кругу прокатился смех. Тимоха подвинулся, освобождая Гаврилычу место. Кто-то вспомнил другую историю, заговорили сразу несколько человек.

Байжанова среди них не было.

Я заметил его силуэт на скате. Сидел у орудия один. Хотя расчет его был здесь у костра, и среди нашей пехоты чувствовал себя свободно.

Я подумал, что каким бы человек не был, нам с ним воевать. Я решил наладить контакт. Хочешь — не хочешь, а во время боя понимать друг друга надо.

Когда я встал, один из артиллеристов окликнул:

— Старшина, ты к нашему? Прихвати ужин, а то опять не дождется да ругаться будет.

Он протянул мне котелок.

Байжанов услышал шаги и обернулся.

— Чего тебе?

— Посмотреть хочу. И вот, твои передали.

— Мля, ты ж вчера смотрел.

— Это я на немца смотрел, сейчас хочу твой тыл глянуть.

Я поднялся к нему.

Он смерил меня взглядом, только потом взял котелок.

— Чего один сидишь?

— А чего мне там делать? — Он кивнул вниз, на костер. — Сейчас заведут свою шарманку. Про дом, про мамку, про то, как в деревне хорошо было. Про невест своих. Каждый вечер одно и то же.

— Тебя это чем не устраивает?

— Ничем. — Он ел быстро. — Только мне рассказывать нечего, а слушать скучно. Иди, старшина. Ты мне тут, нах, не нужен.

Каша ему, значит, нужна, а я пошел к черту. Но фраза про дом не отпускала.

«Мне рассказывать нечего».

Я так же отвечал. Обычно после этого отставали. Всякий раз, когда разговор сворачивал на дом и оказывалось, что у всех он есть, а у меня вместо него пустое место.

Что там было у Байжанова, я не знал. Да и лезть к нему с такими разговорами не хотелось.

—

У костра речь зашла про деньги. Кто-то из молодых похвастался, что подкопил из довольствия и отослал матери целиком, до копейки.

— Отослал и правильно, — Кузьма выпустил дым, разглядывая огонь из-под нависших бровей. — При себе все одно не удержишь. Бог дает денежку, черт готовит дырочку. Оно завсегда так: только заведется тут же и утечет, хоть карман зашивай.

— Это у тебя, дядя Кузьма, утекает, — поддел Тимоха. — А человек бережливый и сохранит.

— Бережливый. — Кузьма фыркнул. — Я до войны тоже бережливый был. Избу ставил, деньгу копил, все как у людей. А теперь избы нет, деньги те сгорели вместе с ней, и я сижу тут с вами, дурнями, махорку курю. Вот тебе и бережливость.

Смех вышел короткий. Песни стихли, разговор рассыпался на тихие беседы по двое-трое. Ко мне подсел Луковкин.

— Хорошо, что вернулись все, — сказал он, глядя на огонь. — И что Еремин цел, и что вы вышли.

Он помолчал.

— Взвод, знаешь, старшина, это ведь не про службу только. Это про то, чтобы вот так вечером все живые у костра сидели, а не половина в списках потерь.

— Знаю.

— Немец, говорят, здорово силы копит. — Луковкин понизил голос, хотя чужих рядом не было. — Павел Андреич, комбат то наш, вчера обмолвился: то ли завтра, то ли через пару дней быть большому делу. Не знаю, откуда сведения. Но раз он такое говорит, значит, не с потолка взял.

Внутри у меня похолодело. Я знал, к чему все шло. Но до сих пор оставалось ощущение, что еще есть время.

— Готовы будем, — сказал я.

— Готовы понятие растяжимое. — Луковкин невесело усмехнулся. — Я вон в сорок первом тоже думал, что готов. И люди обучены, и винтовки начищены. А потом три месяца драпал от границы, пока фронт не устаканился.

— Где тебя начало застало?

Луковкин помолчал, разглядывая огонь. Решал, стоит ли ворошить.

— Двадцать второго июня мы стояли в казармах под Брестом, — сказал он наконец. — Утром грохот такой, что все повскакивали. Думали, учения, кто-то напутал с расписанием. А это уже бомбили.

Он затянулся самокруткой.

— За десять минут я потерял из виду весь свой взвод. Метался среди горящих бараков, как слепой щенок. Стрелял неизвестно куда, лишь бы стрелять. Только к вечеру собрал вокруг себя человек пять. Остальные кто где: кто убит, кто отошел, кто на другой стороне остался. Неделю пробирались на восток, обходя немецкие колонны. Ели что придется, спали по очереди в канавах.

Он замолчал ненадолго.

— Страшнее всего было не то, что стреляют. А то, что не понимаешь, где свои, где чужие и где фронт вообще. И есть ли он еще. Вот тогда я и понял, что значит готовность. Она не в уставе прописана. Она в том, способен ли ты, потеряв все вокруг, делать свое дело и не бросить тех, кто рядом остался.

— И ты не бросил.

— Не бросил. — Луковкин кивнул. — Хотя мыслишка проскакивала, чего греха таить. Бросить все и просто выжить в одиночку было бы проще. Но тогда какой из меня, к черту, лейтенант.

Я посмотрел на него. Последние недели я прикидывал, что сказать человеку, где промолчать, чем объяснить очередную дыру в памяти. А он сейчас рассказал мне то, что тяжело было вспоминать ему самому.

—

Ответить я не успел.

Новость принес связной из соседнего батальона, забежавший на огонёк за махоркой.

— Слыхали? Перебежчик у соседей, — сказал он, присаживаясь на корточки. — Сегодня днем перешел. Сам, с поднятыми руками, через нейтралку.

— Немец? — не поверил Митька.

— Немец. Саперный, вроде. Послали проход в минах делать, а он к нам рванул.

По кругу прошло движение.

— Сам видел? — спросил Лутовкин.

— Нет, товарищ лейтенант. У нас в штабе говорили.

— Ну так и говори, а то как будто сам допрашивал. Так и чего сказал немец?

— А вот того и сказал. — Связной понизил голос. — Что начнется вот-вот. В ближайшие сутки, говорит. Им еще вчера объявили и паек выдали на три дня вперед.

Кузьма выпустил дым и покачал головой.

— Врет, поди. Специально подослали.

— Может, и врет, — согласился связной. — Только он же не просто пришел. Он помощи просил. Говорит, не хочу под это попасть, возьмите живым, пока не началось.

Я слушал и складывал в голове.

Будет ли врать человек, который бежит к врагу до собственного наступления? Вряд ли… С другой стороны, если ему не поверят, то поставят к стенке как провокатора. Думаю, им движет только страх.

— Начальство-то что? — спросил Тимоха.

— А начальство, говорят, всю ночь на телефонах сидит. Проверяют. Меня вот третий раз гоняют.

Он докурил и ушел. Все остались молчать у костра, разговор не клеился. Тимоха что-то было начал рассказывать, да оборвал на полуслове. Митька поправил повязку на руке. Кузьма долго выбивал трубку о каблук, хотя пепла в ней уже давно не было.

Каждый прикидывал про себя, сколько осталось.

По крайней мере, предупреждение дошло до командования. Где-то сейчас сопоставляли показания немца с донесениями разведки. Может, рядом лежал рисунок Панкратова.

Костер еще горел, когда из темноты вынырнул связной с планшетом на груди.

— Товарищ старшина, комбат вызывает. Срочно.

— Один? — я встал.

— Сейчас один. Велено еще троих помимо вас надежных бойцов подобрать. Чтобы готовы были.

Луковкин тоже поднялся.

— Иди. Я пока людей соберу.

___

В штабной землянке горела лампа. Телефонист сидел с трубкой у уха. Комбат стоял над картой и водил по ней тупым концом карандаша.

— Старшина, помнишь участок за перелеском? Куда проход от немецких окопов уходит?

— Помню.

— Есть сведения, что они там людей собирают. Возможно, технику. Готовят удар. — сказал он, не поднимая головы от карты. — Знаем примерно где. Знаем примерно когда. Не спрашивайте откуда, старшина. Я и сам не знаю, да знать не хочу.

Он все-таки поднял глаза.

— Только «примерно» не то слово, с которым артиллерию на упреждение выводят. За «примерно» нам голову снимут, и правильно сделают. Мне нужна «точка» сегодня ночью.

Я наклонился над картой.

— Когда выходить?

— Как соберетесь. Участок ты уже видел, поэтому тебя и посылаю. Еще троих возьми, понадежнее.

Телефонист поднял руку, привлекая его внимание. Капитан взял трубку, выслушал, коротко ответил и положил на стол. Потом снова повернулся ко мне.

— Немцы могут начать еще до вашего возвращения. Это тоже имей ввиду.

Я слушал и вспоминал разговоры последних дней. Саперы, артиллеристы, танкисты — каждый что-нибудь знал. Один слышал про немецкие танки, другой про сроки наступления. Картинка начала вырисовываться.

— В общем, по последним сведениям, немец подтягивает резервы к переднему краю — сказал он, разворачивая карту на столе. — В штабе ждут начало в ближайшие сутки. Нам нужно кое-что проверить. Сегодня.

Он ткнул карандашом в карту у знакомого мне перелеска.

— Первое. Авиаразведка засекла что-то похожее на новую батарею вот здесь. Снимок смазан, координаты приблизительные. Подберитесь и подтвердите точно. Иначе наши артиллеристы впустую снаряды положат.

Я склонился над картой.

— Второе. Нужен язык или хотя бы документы. Нужен тот, кто знает, когда им приказано начинать. Косвенные сведения у нас есть, но чем больше подтверждений, тем увереннее командование сработает.

— А если выбирать придется?

— Сначала батарея. За пленным через весь немецкий тыл гоняться не надо.

Комбат помедлил.

Я еще раз посмотрел на карту. Проверить батарею. Взять пленного, если получится. Вернуться до начала наступления. Все задачи выполнимы по-раздельности, но сделать их за одну ночь будет проблемно.

— И вот еще, старшина. Если обнаружат — отходи. Что успеешь узнать, то и приноси. Вы мне нужны живые, а не еще пять фамилий в списке потерь.

—

Я взял Панкратова, Стенина и Гаврилыча. Старик был немногословен, зато слушал ночь не первую войну.

Митька подскочил с нар, как только услышал о вылазке.

— Митрофанов, даже не просись, — сказал я. — Сначала руку вылечи.

Он опустил глаза и сел обратно.

— Сидельников, проверь у всех фляги, — бросил я на ходу.

Никто не двинулся.

— Я Стенин, товарищ старшина,.

Я замолчал. Сидельников — это гармонист из соседней роты. Вчера у костра сидел.

— Виноват. Проверь фляги.

Стенин отвернулся и занялся делом. Панкратов задержал на мне взгляд, но ничего не сказал.

Спишут на контузию. Или на усталость. Сколько дней я нормально не спал?

Луковкин стоял у входа. Он все слышал. Я встретился с ним глазами, но лейтенант промолчал.

— Все задачу поняли? — спросил я, пока проверяли снаряжение.

— Батарею засечь, — ответил Гаврилыч. — Если повезет, немца прихватить. Дело нехитрое, было бы времени побольше, да риска поменьше.

— Времени нет. Риск придется принять.

Стенин молчал и поправлял подсумки. Для него эта вылазка значила больше приказа. Еще один шаг к дому.

—

Вышли знакомым маршрутом. Через ход сообщения, дальше низиной вдоль ручья, потом через поле.

Заморосило. Вскоре промокли рукава и плечи. Но нам оно на руку: в темноте нас труднее увидеть, а звуки дождя скрывали шорох травы.

К перелеску добрались около часа ночи.

Батарея стояла восточнее того места, что предполагала авиаразведка. Мы различили три выкопанных для них укрытия с земляными насыпями по краям. Возле орудий двигались люди. Сколько из всего, понять трудно. Остальные могли спать под брезентом или в землянках.

Палатка командного пункта в стороне. Двое часовых, один обходит периметр по не слишком регулярному маршруту.

— Первое сделано, — прошептал Панкратов, делая пометки. — Теперь найдут.

Можно было уходить. Основную часть задачи мы выполнили.

Я еще раз посмотрел на палатку. Из нее вышел немец с планшетом через плечо. Остановился у входа, что-то сказал оставшемуся внутри и направился к мотоциклу, стоявшему ближе к кустам.

Я тронул Панкратова за рукав. Тот тоже его видел.

До немца было далеко. Он шел в нашу сторону, и я решил подождать.

Потом не раз вспоминал эти секунды. У нас уже были сведения о батарее. Можно было вернуться с ними. Но человек с планшетом приближался, и мне казалось, что такой шанс упускать нельзя.

Я приказал всем оставаться на месте и двинулся вперед. Немец остановился возле мотоцикла. Наклонился к нему, загородив собой руль.

В этот момент со стороны ящиков закричали:

— Alarm! Da drüben!

Послышались выстрелы. Я бросился к немцу. Он обернулся, потянулся к оружию, но я налетел на него и свалил на землю. Под нами захрустели ветки. Он вцепился мне в ворот и попытался закричать. Я ударил его прикладом. Немец обмяк.

Рядом ударили пули. Я пригнулся, нащупал ремень планшета и стянул его через голову лежавшего. Стенин полз в мою сторону.

— Немца берем? — услышал я его шепот.

— Не, держи автомат, — я бросил ему оружие.

— Назад! — крикнул Панкратов.

Немца я решил не брать. Схватил планшет и отполз за мотоцикл.

Возле орудий кричали. Кто-то бежал к палатке, кто-то, наоборот, выскакивал из нее. Часовой у палатки упал или залег — я не разобрал. Второй скрылся за земляной насыпью и продолжал стрелять.

Я добрался до ближайших кустов. Рядом оказался Стенин. Он крепко держал трофейный автомат и смотрел в сторону палатки.

— Уходим! — сказал я. — Все назад!

Гаврилыч начал отходить первым. Мы со Стениным двинулись за ним. Панкратов еще немного задержался, прикрывая нас.

Мы отходили тем же путем. Позади разгоралась суматоха. Крики, беспорядочная стрельба. Кто-то запустил ракету, и перелесок залило светом.

— Ложись!

Мы прижались к земле. Белый свет проникал между ветками. Совсем рядом я видел лицо Стенина.

Едва ракета погасла, мы снова двинулись.

Позади послышались треск кустов и голоса. За нами шли.

— Гаврилыч, командуй направление!

— К ручью, — отозвался он без колебаний. — Дальше по руслу. Брод там мелкий, немец не полезет через воду ночью, если не совсем безголовый.

Мы петляли между кустами, путая след. Звуки погони еще оставались, но становились тише. Потом стихли совсем.

Брод оказался мелким. После бега холод свел ноги, мокрые штанины тянули вниз. Я поднялся на другой берег, ухватился за мокрую траву и помог подняться Стенину.

Тишина держалась. Немцы все-таки не рискнули соваться на нашу сторону. Я пересчитал своих: Панкратов, Стенин, Гаврилыч. Планшет с документами за пазухой, координаты в кармане у Панкратова.

Все, что просил Павел Андреевич.

— Раненые есть?

— Цел, — отозвался Панкратов.

Гаврилыч покачал головой. Стенин ощупал рукав и тоже ответил:

— Цел.

Мы прислушались. Только вода шумела рядом да дождь шуршал листьями. Погоня, похоже отстала, но задерживаться не хотелось.

— Взял? — Панкратов кивнул на планшет.

— Взял.

— Не зря хоть полез?

— В штабе посмотрят.

Он вытер лицо рукавом.

— Я уж думал, останешься там.

Я ничего не ответил. Сам успел так подумать.

За деревьями поднялась еще одна ракета. Немцы знали, что возле батареи побывала разведка. Теперь могли все и перетащить. Чем дольше мы шли, тем меньше пользы могло остаться от наших заметок.

Я поправил ремень планшета.

До своих добрались перед рассветом.

Успели.

Глава 8: До восхода

5 июля 1943 года. Ночь, несколько часов до немецкого наступления.

К позициям вернулись перед самым рассветом. Мокрые, вымотанные, но зато целые.

Комбат, разбуженный ради доклада, вышел к нам, застегивая на ходу гимнастерку.

Сначала посмотрел на каждого из нас по очереди. Медленно оглядел меня, Панкратова, Стенина, Гаврилыча.

— Все целы?

— Все, Павел Андреевич.

Только тогда он протянул руку за планшетом.

Под светом коптилки комбат вынул бумаги и разложил на столе. На одном листе задержался. Немецкий заголовок, ниже таблица с цифрами и какие-то пометки.

— Сегодняшнее число, — сказал он.

— Мы тоже заметили. Но что написано, не разобрали.

— Разберут. — Он сложил лист отдельно. — Где взяли?

— У немца возле батареи. Шел к мотоциклу. Планшет при нем был.

— Орудие видели?

Панкратов достал свои записи.

— Три, товарищ капитан, отметили. Батарея находится чуть восточнее, чем нам показывали.

Комбат придвинул карту, выслушал пояснения и позвал связного.

— Документы немедленно в штаб полка. Пусть передадут в разведотдел дивизии, там разберутся. Доложи: взяли у немецкой батареи, на одной из бумаг сегодняшняя дата.

Когда связной ушел, комбат еще раз посмотрел на нашу схему.

— Теперь есть, что проверять. Сверим с авиаснимком, дождемся перевода. Если подтвердится, передадим артиллеристам.

Он поднял голову.

— Молодцы. Идите отдыхать. Пока можно.

___

В землянке Луковкин, поднявшийся раньше обычного, посмотрел на нас и все понял.

— Как оно там? — спросил он тихо, протягивая кружку с чем-то горячим.

— Живы, — я взял кружку замерзшими пальцами. — Задание выполнили. Немец погнался было следом, да не догнал.

— Не догнали, потому что вы толковые. — Луковкин кивнул на Панкратова и Гаврилыча. — Или потому что не рискнули соваться в темноте на чужую сторону. Тоже бывает.

— И то, и другое, наверное.

Ничего героического этой ночью не было. Была череда решений, принятых на грани.

— Тяжелее всего было подобраться близко, пока не заметили. Там уже свои правила начинаются.

— Какие правила? — спросил Стенин с нар.

Дышал он еще тяжело, но уже позволил себе усталую улыбку.

Я посмотрел на него, потом на Панкратова.

— Простые, — сказал я. — Кто раньше начал, тот и прав.

—

Я даже не успел стянуть мокрые сапоги. Снаружи послышался топот, и в проем землянки просунулась голова Тимохи.

— Товарищ старшина, там на поле движение, — сказал он. — Не наши. Ползет кто-то.

Сон как рукой сняло.

Я оказался с винтовкой в руках снаружи — у бруствера.

Как я это сделал, помню смутно. Кажется, был еще ремень, который я застегнул на ходу. Кто-то посторонился в проходе.

Небо на востоке только начинало сереть. Стояла полутьма, когда еще ничерта не видно. В ней можно различить движение, только если знать, куда смотреть.

Панкратов появился следом, на ходу поправляя каску.

— Продыху не дали, падлы, — пробормотал он.

Тимоха указал в сторону нейтралки, чуть левее того направления, откуда мы сами вернулись час назад.

— Вон там, у воронки. Дважды видел, как трава колыхнулась не по ветру.

Я вгляделся, дожидаясь пока глаза привыкнут к скудному свету. Ветра почти не было. Листья замерли.

И трава, действительно, колыхнулась. Неровно, точечно. Будто что-то живое медленно продвигалось сквозь нее, прижимаясь к земле.

Один? Дистанция метров триста, силуэта не разобрать. Движется к нашим позициям.

На скате у орудия тоже не спали. Две фигуры у щита снимали маскировку с казенника. Молча и быстро.

Байжанов заметил меня и спустился сам.

— Что там?

— Одиночный. Ползет к воронке.

— Не трогай артиллерией, спугнешь все поле. Бери руками.

— Так и собираюсь.

Он кивнул и, уходя, бросил через плечо:

— Возьмешь — сразу к комбату веди. Не тяни.

Ни одного мата…

— Лазутчик, — сказал я тихо. — Или сигнальщик, разметку перед атакой ставит.

Если немцы посылают одиночку прямо сейчас, время на исходе.

Сегодня.

—

Панкратова отправил за еще одним бойцом.

Он вернулся с Кутеповым. Тот на ходу застегивал ворот гимнастерки. Лет ему было вряд ли больше девятнадцати. Открытое лицо, выгоревшие брови, руки в мозолях. Судя по ним, к косе и вилам они привыкли куда больше, чем к винтовке.

— Остальные на постах, — негромко сказал Панкратов. — Этот вроде не робеет.

— Товарищ старшина, я готов. — сказал он. — Только третий день как в роте. Вы уж извините если чего сделаю не так.

— Делай, что скажу, и все будет так.

Это его, кажется успокоило.

— Задача простая. Перехватить, не спугнув раньше времени. Если это корректировщик, надо знать, что он высматривает и куда собирается сигнались.

— А если просто разведчик, ищет подход?

В голосе было напряжение.

— Тогда возьмем живым. Язык сейчас нужнее, чем труп.

Я снова выглянул за бруствер. Возле воронки ничего не двигалось.

— Куда делся?

— Туда спустился, — ответил Тимоха, — обратно не выползал.

Луковкин подошел, когда мы уже собирались выходить. Я коротко ему все объяснил.

— Может, не один, — предположил он.

— Может.

Лейтенант посмотрел на поле.

— Своих предупрежу, чтобы по вам не ударили.

Мы выбрались из окопа. Панкратов остался прикрывать с фланга. Впереди мокрая трава, а за ней воронка. Из-за нее немец и наши позиции мог видеть, и оставаться незаметным. Мы с Кутеповым поползли в его сторону.

Кутепов старательно двигался рядом. Копировал каждое мое движение. Один раз задел винтовкой землю, замер и виновато покосился.

— Дыши ровнее, — прошептал я одними губами. — Паника выдает быстрее шума.

Он кивнул и пополз увереннее. Сто метров. Потом пятьдесят. Ближе к воронке пришлось остановиться. Над ее краем на мгновение появилась голова в каске. Он посмотрел в сторону наших окопов и сразу же исчез.

Мы лежали и ждали.

Где-то справа негромко кашлянули. Я повернул голову. Панкратов замер в траве и смотрел туда же.

Один немец перед нами. А сколько их еще может лежать в поле?

Кутепов придвинулся ближе.

— Он там? — спросил он одними губами.

Я кивнул.

Из воронки послышалось короткое звяканье. Немец что-то делал. Потом зашуршала трава.

Он выползал.

Появилась рука, потом плечи. За спиной сумка. Немец подтянул колено, остановился и посмотрел прямо на меня.

Несколько секунд никто не двигался.

Нас что-то выдало. То ли Кутепов шевельнулся, то ли я высоко высунул голову.

Немец резко подался назад.

Медлить нельзя.

— Хальт! — крикнул я. — Хенде хох!

Он метнулся к воронке.

Кутепов налетел на него сбоку. Они повалились на край воронки. Раздался хлопок снайперской винтовки.

Немец оказался внизу. Кутепов вцепился ему в руку, прижимая к земле.

Я уже спускался к ним, когда услышал еще один хлопок.

Кутепов дернулся и тяжело осел на бок. Я подумал, что немец его ударил. Но потом я увидел кровь.

Я схватил Кутепова за ворот и стащил глубже в воронку. Над самым краем прошла еще одна пуля, обсыпав нас землей.

Откуда стреляли, я так и не понял.

— Лежать! — услышал я крик Панкратова.

Немец перевернулся на живот и попытался отползти. Панкратов взял его на прицел раньше, чем тот успел что-то сделать.

Я держал Кутепова. Кровь шла из-под уха, пропитывая воротник. Я достал и прижал к ране перевязочный пакет, который почти сразу намок.

— Кутепов. Держись. Слышишь? Смотри на меня.

Кутепов смотрел широко открытыми глазами. Он попытался вдохнуть, потом еще раз.

Я услышал, как за спиной ругнулся Панкратов. Следом удар. Немец вскрикнул.

Я не обернулся.

— Сейчас, парень, держись.

Кутепов что-то попытался сказать. Я не понял ни слова. Его рука скользнула по моей гимнастерке, как будто он попытался ухватиться за меня. Я сжал её. Пальцы перестали двигаться.

Я смотрел на него и ждал следующего вдоха.

— Старшина, — послышался голос Панкратова.

Он стоял на коленях рядом с немцем. Тот лежал лицом вниз с заведенной за спину рукой и тяжело дышал.

— Помоги, — сказал Панкратов.

Я осторожно опустил руку Кутепова.

Немец повернул голову. На лице у него была запекшаяся кровь вперемешку с землей. Он посмотрел на меня, на неподвижного бойца.

— Руки. — сказал я.

Он не понимал или делал вид. Панкратов дернул его за плечо. Немец вскрикнул и перестал сопротивляться.

Мы связали ему руки. Панкратов забрал автомат пленного, снял с него сумку, проверил карманы.

Я повернулся к Кутепову.

Лицо его изменилось. Только выгоревшие брови остались такими же.

— Живой? — спросил Панкратов.

Я отрицательно покачал головой.

Пленный вдруг сбивчиво заговорил. Я ничего не смог разобрать. Он кивал в сторону позиций, потом на нас.

— Молчи, — сказал Панкратов.

Немец продолжал.

— Да заткнись ты! — ударил его он.

— Панкратов!

Он посмотрел на меня. Я увидел, с какой силой он сжимал плечо немца.

— Надо к нашим, — сказал я.

Выбраться сразу не удалось. Стоило мне чуть высунуть голову, как над краем воронки снова щелкнуло. Земля ударила в лицо.

Нас держали под прицелом. Мы пригнулись.

С нашей стороны ответил пулемет несколькими очередями, стрелок с той стороны вроде умолк.

Панкратов посмотрел на Кутепова.

— Как потащим?

Я достал плащ-палатку. Пришлось поднимать Кутепова, придерживая голову. Я подобрал его винтовку. На ней оставались мокрые следы от его пальцев.

Немного выждав, я снова высунулся. Между воронкой и нашими окопами тянулась небольшая ложбина. До нее оставалось несколько метров открытого места.

— Через нижний край, — сказал я. — Доберемся до ложбины.

Панкратов кивнул и подтолкнул пленного. Немец замотал головой.

— Давай, давай!

Панкратов приподнял его, толкнул к краю и приказал лежать. Тот замер, прижавшись к земле. Мы взялись за края плащ-палатки. Панкратов сделал три ритмичных выстрела в воздух. Наш пулемет ожил одиночными выстрелами в сторону снайпера.

— В диске сорок семь патронов. Считай, — сказал Панкратов. Я первым выбрался наружу и потянул на себя. Панкратов снизу приподнимал Кутепова. Вытащив его, мы на несколько секунд распластались на склоне.

Десятый выстрел, одиннадцатый, двенадцатый.

Панкратов подполз к немцу.

— Туда. Ползем.

Если немец ничего и не понимал, то, как минимум, не сопротивлялся. Панкратов полз впереди, подтаскивая пленного, который двигался на коленях с завязанными руками, то и время теряя равновесие. Но Панкратов подхватывал его под локоть. Я подтягивал плащ-палатку за собой, прижимаясь как можно ближе к земле.

Двадцать четвертый, двадцать пятый, двадцать шестой.

Благо, до ложбины было всего несколько метров. Когда плащ-палатка наконец сползла на дно, я спустился следом и перевел дыхание.

Тридцать седьмой, тридцать восьмой…. пулемет заглох.

Здесь склон закрывал нас, можно было подняться на колени и идти пригнувшись.

Добравшись до окопов, встретили Луковкина.

— Кто? — кивнул он на плащ-палатку.

— Кутепов.

— Как?

— Пока брали немца, стреляли со стороны их позиций. Похоже, его кто-то прикрывал.

Луковкин присел рядом с убитым, поправил край ткани.

— Молодой совсем был, — сказал он тихо. — Успел хоть письмо домой написать?

— Не знаю.

— У него мать где-то под Тамбовом, — вставил Панкратов. — Вчера обмолвился, пока я его с позициями знакомил. Все хотел ей написать, что тут кормят получше, чем дома, чтобы не переживала. Не успел, видать.

Луковкин поднялся.

Панкратов протянул автомат и сумку немца.

— Это при нем было.

Луковкин кивнул на пленного:

— В штаб. И вещи его туда же.

Немец с трудом встал. Обычный человек: мокрые волосы под каской, грязь, кровь на лице, дрожащие колени.

— Старшина, ты тоже к комбату. Я тут останусь, — сказал Луковкин.

Панкратов уже повел немца к комбату по ходу сообщения. Я поправил винтовку на плече и пошел следом.

—

Восход в то утро случился невероятно красивым. Край неба очистился от ночных туч и окрасился в персиковый оттенок.

Комбата снова разбудили. Дежурного послали за переводчиком в штаб.

Пока ждали, Павел Андреевич слушал доклад, жадно втягивая сигарету и выдыхая дым. Лицо его оставалось сосредоточенным и мрачным.

Переводить пришел молодой старшина, знавший язык по институтской подготовке.

По снаряжению и документам выходило, что пленный — корректировщик, посланный обозначить точку атаки для передовых групп.

Немца привели в чувства и усадили напротив. Он упрямо молчал, переводя взгляд с одного на другого.

— Спроси его, когда начало, — сказал комбат переводчику.

Немец долго молчал, разглядывая нас исподлобья, потом ответил коротко и презрительно.

— Говорит, что не обязан отвечать. Ссылается на Женевскую конвенцию.

Я стиснул зубы.

Эту конвенцию подписала его страна, наша — нет. И на этом основании там, у них, решили, что к нашим пленным она не относится.

Что делали с нашими пленными в немецких лагерях, я знал. По документам, цифрам и воспоминаниям, которые опубликуют много лет спустя.

А этот сидел на ящике и требовал соблюдать его права. Перед глазами встало застывшее лицо Кутепова. Я отвернулся, заставляя себя промолчать.

По Панкратову было видно, как ему тяжело сдерживать злость. Все время с возвращения он молчал, и не выдержал.

— Конвенция ему, — проговорил он негромко. — Он мальчишку моего положил. Теперь про конвенцию вспомнил. Дайте мне с ним полчаса, я ему покажу кузькину мать. Он у меня и про наступление, и про деда своего расскажет.

— Отставить, — сказал я.

— Есть отставить.

Панкратов помолчал.

— Я ж не всерьез, старшина. Так, со злости.

Он врал, мы оба это знали. Но от своих слов отступил, что было правильно. Я не стал продолжать.

— Конвенция, — Павел Андреевич невесело усмехнулся. — Скажи ему, что он сам себя выдал. И что здесь делал, мы тоже выясним. Пусть подумает, есть ли смысл молчать.

Пока старшина переводил, немец смотрел на комбата. Опустил глаза. Потом снова поднял.

— Какие сведения должен был собрать?

Немец сжал губы и отвернулся.

— Значит, точно сегодня, — сказал комбат. — Увести. Отправим в штаб вместе с документами.

Панкратов шагнул в сторону, пропуская конвойного. На пленного больше не смотрел.

Когда немца вывели, комбат склонился над картой.

— Похоже и правда сегодня. Раз лазутчиков перед рассветом посылают, время на исходе. Надо доложить.

Я кивнул. Я знал это яснее всех в землянке. Только Кутепов ушел с нами живым, а вернулся в плащ-палатке. Пленного отправят дальше, документы переведут, сведения проверят. Мне же предстояло вернуться во взвод, где одного человека уже не хватало.

—

Кутепова похоронили тут же, за позициями. Торопились: вырыли наспех могилу, засыпали землей, воткнули в изголовье колышек. Сверху повесили каску.

Луковкин сказал несколько слов:

— Хороший был боец. Жаль, мало с нами пробыл.

Митька узнал о случившемся последним. Стоял бледный чуть в стороне. Это была первая смерть с тех пор, как он сам попал на фронт.

Он не плакал. Только губы подрагивали. Когда закапывали, долго смотрел на холмик.

— Такое дело, парни, — сказал Луковкин уже ко всем. — Сегодня, видать, будет жарко. Проверьте патроны, оружие. И друг за другом смотрите. Помните, кого сейчас в землю положили. Деритесь так, чтобы его смерть не за просто так была.

Кузьма провел ладонью по лицу и надел каску. Тимоха молча кивнул и поправил ремень винтовки.

Уже было совсем светло. Теплым и ярким светом залило поле, на котором свежий холмик выглядел невыносимо неуместным. Рядом с ним стрекотал кузнечик.

— Занять позиции, — сказал Луковкин. — Немец сегодня придет. Мы будем готовы.

Бойцы разошлись молча. Митька было задержался, но Гаврилыч тронул плечо, и они вместе пошли к окопам.

Я смотрел вслед на сутулые спины, на винтовки за плечами. Панкратов на ходу открыл подсумок, проверил патроны и снова застегнул.

—

По дороге я шел мимо пустых учебных окопов и вспомнил обкатку.

За последние дни нас несколько раз сюда водили. Разводили по открытым и узким окопам, которые находились в стороне от позиций. Потом на нас шли две тридцатьчетверки.

— Голову ниже! Руки к себе! Лопату на дно! — орал инструктор, немолодой сержант. — Кто дернется, сам виноват!

Я помнил, как первый танк прошел надо мной в первый раз. Сначала задрожала земля. Гул нарастал и оставался в ногах, груди, в зубах. Со стенок ячейки посыпались комья земли и труха. Сверху потемнело, я втянул голову в плечи и прижался к стенке. Пахнуло выхлопом и горелым маслом.

Танк прошел за несколько секунд. Мне показалось, что все длилось намного дольше. Мы вылезали, отплевываясь и вытрехая землю из-за ворота. И тут же лезли обратно.

— По местам! — командовал сержант.

Второй заход, потом третий, четвертый.

— Часто вас так? — спросил я тогда у Гаврилыча.

— Как сюда встали, так и водят. — Он расстегнул ворот и потряс гимнастерку. — Нас свои же тридцатьчетверки утюжат с самой весны. Привыкай.

Теперь же в этих дополнительных ячейках хоронят солдат.

Глава 9: Гром на упреждение

5 июля 1943 года, утро. День наступления.

Взвод занял позиции за полчаса. Быстрее, чем когда-либо на моей памяти.

Двигались молча, без обычных шуток. После утренних похорон никто никого не подгонял. Винтовка в руках, окоп под ногами, враг впереди.

Комбат обошел позиции лично. Присел рядом со мной. Лицо серое после бессонной ночи, но взгляд внимательный. Он то и дело прислушивался к тому, что происходило вокруг.

— Данные подтвердились, — сказал он тихо. — И документы с той ночи, и показания пленного. Все сходится. Артиллерия готовит контрподготовку. Ударим первыми, пока немец сам не изготовился.

— Когда, Павел Андреевич?

— Скоро. — Комбат глянул на часы. — Держи людей в укрытии. Предупреди, как загремит, это наши начнут. Не высовывайтесь.

Он поднялся, отряхнул колени, но уходить не спешил.

— Хорошо сработали, старшина. И с документами, и сегодня. Кутепова только жаль.

— Жаль…

Больше мы ничего не сказали.

Комбат кивнул и двинулся по цепи окопов.

Шел он медленно и на полсекунды задерживал взгляд на каждом бойце. Всматривался в лица, будто запоминал. Или пересчитывал заранее, чтобы знать, кого не хватает.

Ждать пришлось минут двадцать. Я несколько раз смотрел на часы и удивлялся, что время движется так медленно.

Небо над головой было светлым и безоблачным.

Я подумал о письмах. О тех, что могли бы писать мне прямо сейчас. Мать с отцом, наверное, уже встали и хлопочут по хозяйству. Нюра, может, еще спит. Никто из них не знает, что вот-вот здесь начнется.

От этой мысли стало немного легче. Где-то далеко продолжалась обычная жизнь. Можно было выйти во двор, набрать воды, затопить печь. Хотелось когда-нибудь увидеть это самому.

Панкратов молча курил, пряча огонек в кулаке. Стенин смотрел в одну точку, и губы его беззвучно двигались. Я не стал спрашивать, что он повторяет.

Митька, все еще бледный после похорон, в очередной раз проверял затвор винтовки.

— Хватит, Митрофанов. Проверил уже.

Он посмотрел на меня и опустил винтовку на колени.

По цепи шепотом передавали: на северном участке под Орлом уже началось. Кто принес весть и что там именно происходило, толком никто не знал. Говорили вполголоса, переспрашивали, но вскоре и эти разговоры смолкли.

Вся дуга ожила в одно мгновенье.

___

Гул пришел сразу с нескольких сторон. Будто небо и земля одновременно заговорили одним голосом.

Земля мелко задрожала. Со стороны немцев поднялось зарево. Один за одним стали вздыматься столбы дыма и земли.

Со стенок окопа сыпалась пыль. Скрипела на зубах, забивалась за ворот. Мы сидели, втянув голову в плечи.

— Началось, — выдохнул Панкратов.

Била наша артиллерия. По немецким батареям, по местам, где собирались войска перед атакой. Где-то среди этих целей была и та, которую мы нашли во время нашей вылазки.

Я не мог видеть, что там происходило. Не знал, попали ли орудия, успели ли немецкие расчеты укрыться. Но представлял, как теперь тем, кто остался под разрывами.

Боевая дистанция. Только не расстояние, а время, украденное у врага на подготовку.

Внутри шевельнулось горькое, злое удовлетворение. Только это была не радость, а облегчение. Облегчение человека, успевшего выстрелить первым.

Там тоже были люди, сейчас они умирали, прижимались к земле, кричали, ждали конца обстрела. Я знал это, но перед глазами стояла плащ-палатка с телом Кутепова.

___

Наши били около получаса. Залпы стали реже. Прогремели последние разрывы, и я услышал, как рядом кто-то кашляет. В ушах все еще звенело. Я сглотнул, но звон не проходил.

— Сработало? — тихо спросил Стенин.

— Скоро узнаем. — Сказал я слишком громко.

Ответ пришел быстро.

Из-за немецких позиций донесся глухой грохот. Первые разряды разорвались на нейтралке. Следующие легли ближе.

— Ложись! Всем лежать!

Большинство и без команды вжалось в дно окопа.

Я ждал удары по нам, но первые разрывы сгрудились впереди, у противотанкового рва.

Его копали еще весной. Те же бабы и старики, о которых говорил Луковкин. Широкие, в полтора человеческих роста, с отвесной дальней стенкой. Танк туда исчезает и больше не выезжает.

Теперь над ним вставали столбы земли. За дымом уже не было видно ни края, ни проходившей вдоль него тропы.

— Ров обваливают, — сказал Гаврилыч. — Проход машинам делают.

Огонь переполз ближе. Вскоре прибавился шум самолетов. Я услышал нарастающий вой и вжался в землю. Удары пошли один за одним. Трясло так, что я уперся ладонями в стенку окопа, сам не понимая зачем.

Над полем висел дым. Справа рвалось возле артиллерийских позиций, тех самых, которые я рассматривал в первый свой выход к танкистам. Теперь туда невозможно было подступиться даже взглядом. Дым и пыль закрыли весь склон.

До этого оттуда слышались выстрелы, теперь я их не различал. Замолчала батарея или ее просто заглушили разрывы, понять было сложно.

Я снова опустился на дно.

Немцы расчищали себе дорогу, следом должна пойти броня, а уже потом пехота. «Пантеры», про которые я слышал только в игре, пойдут по перепаханному.

Немцы били минут пятнадцать. Разрывы ложились неровно, то ближе, то дальше. Хотелось верить, что наша артиллерия сбила им подготовку и нарушила связь. Но по одним разрывам этого не определишь.

Очередной снаряд лег совсем рядом. Меня качнуло в стенку. Землю трухануло, с бруствера посыпались комья. Все заволокло пылью. На секунду я потерял из вида даже Панкратова, который сидел в двух шагах.

По каске Тимохи звякнуло. Он дернулся и пригнулся ниже.

— Тимоха!

Тот поднял руку.

— Живой!

Митька закашлялся, закрыв рукой лицо. Но тут же вскинул винтовку обратно.

— Остальные как? — крикнул я, пересчитывая лица.

Отклики пришли один за другим. Пыльные силуэты: Панкратов с Доржиевым, Стенин, Митька, Гаврилыч, Тимоха. Все на месте.

Пронесло.

Тимоха потрогал вмятину на каске, присвистнул.

— Еще послужит. Хозяин целее металла оказался, и то радость.

Огонь на секунду стих. Я услышал то, чего ждал и боялся одновременно.

Низкий, неровный гул. Он шел со стороны немцев, постепенно усиливался, перекрывая отдельные выстрелы.

Гаврилыч поднял голову и прислушался.

— Танки.

Мы замерли.

Эти звуки сложно с чем-то спутать. Наползали волнами, то усиливаясь, то проваливаясь. Они приближались, еще скрытые дымом и складками местности.

— Много, — добавил Гаврилыч. — Идут.

Я крепче взялся за винтовку и посмотрел вдоль окопа.

___

Я увидел то, что раньше видел только на экране компьютера, сидя в квартире. Теперь они дошли до нас.

Из дыма выползали цепи немецких танков.

Темные угловатые машины растянулись по всему видимому фронту. За ними поднималась пыль, золотистая в лучах солнца. Я зачем-то было начал считать, но сбился.

— Приготовиться! — крикнул я.

Собственный голос прозвучал на удивление спокойно.

— Расчету дегтярева — следить за пехотой! Огонь по готовности! Остальным держать рубеж. Без приказа не отступать.

Панкратов устроился у пулеметного гнезда. Доржиев, его второй номер, положил рядом запасные диски и повернулся к полю.

Стенин сжимал винтовку так, что побелели костяшки. Митька ощупывал подсумки, проверял гранаты. Если танки доберутся до окопов, придется подпускать их почти вплотную.

Связка гранат — единственный настоящий аргумент против брони, если подпустить достаточно близко.

— По гребню пойдут, — сказал я Панкратову. — Там грунт тверже, техника не завязнет. Пулемет разверни правее.

Он переложил пулемет и поправил сошки.

Но головные машины начали подниматься из лощины.

Я несколько секунд смотрел на них и не верил собственной ошибке. Не по гребню…, а через низину, где сыро и где их не ждали, потому что оттуда до наших окопов было на двести метров ближе.

Я считал по грунту. Они считали по дистанции.

— Левее! — крикнул я. — Панкратов, обратно!

Панкратов уже матерился и волок станок в прежний выступ. Доржиев пытался под него подстроиться. Они мешали друг другу в тесноте. Панкратов ругнулся, снова поставил сошки. Диск слетел, пришлось поправить и закрепить заново.

Я смотрел на поле. Минута. Может, полторы.

Пока они устраивались, немецкая пехота спустилась ниже и почти скрылась за танками. Мы могли встретить ее на открытом участке. Но момент был упущен. За эту минуту немецкая пехота прошла те двести метров, которые я им подарил.

До головных танков оставался примерно километр. Дистанция сокращалась. Я пытался прикинуть, сколько еще ждать нашим артиллеристам, когда те откроют огонь. Наша противотанковая артиллерия достанет их с пятисот. Пехотное оружие и того меньше.

Позади ударило орудие. Потом еще одно.

Я снова выглянул.

Один из танков остановился. Через несколько мгновений над ним поднялся густой черный дым.

— Есть один! — крикнули по цепи.

Кто-то радостно выругался. В голосе было столько неприкрытой радости, что на секунду показалось, будто мы на футбольном матче. Я и сам почувствовал облегчение.

Но остальные машины продолжали идти. Ближайшая обогнула подбитую, за ней показалась следующая. Теперь я насчитал около тридцати танков. Дальние то появлялись, то исчезали в пыли. Сколько было за дымом, я не знал.

— Без команды не стрелять! — крикнул я вдоль окопа. — Подпустим ближе! Их броня нам сейчас не по зубам. Пехоту достанем!

Панкратов прижался к прикладу. Доржиев лежал рядом, положив ладонь на запасной диск. Гул моторов становился громче. Земля уже дрожала от гусениц.

Я посмотрел на Стенина, на Митьку, потом снова на поле.

Танки шли прямо к нам.

___

Луковкин обходил позиции и ненадолго остановился рядом. Посмотрел на приближающиеся танки.

— Ну вот, старшина, дождались, — он помолчал. — Ты говорил, чуешь, что выстоим. Все еще чуешь?

Я не знал ответа. Знал, чем закончится сражение, но кто доживет до конца — неизвестно.

— Чую. Выстоим.

— Уверен?

— Удержим дугу. А потом и сами пойдем вперед.

Луковкин повернулся ко мне. Несколько секунд смотрел в лицо, потом кивнул.

— Ловлю на слове.

Он поправил ремень винтовки.

— И вот что, старшина. Отделение твое, это само собой. Но если меня зацепит или к комбату уведут, взвод твой. Весь. Без разговора.

— Понял.

— Ты и так ими командуешь, — сказал Луковкин без всякой обиды. — Я не слепой. Просто теперь чтобы по-честному.

Он хлопнул меня по плечу и пошел дальше.

___

Оружие на скате молчало.

До танков оставалось метров восемьсот. Потом семьсот. Я поймал себя на том, что оборачиваюсь к Байжанову чаще, чем смотрю вперед. Он стоял у щита, положив ладонь на спину заряжающего, и не отдавал команду.

— Чего тянет? — пробормотал Митька. — Уже ж достанет.

— Достать мало. Надо пробить.

Накануне Байжанов объяснил мне, что задумал.

___

Накануне я услышал Байжанова еще на подходе к его позиции.

Возле орудия собрались командиры сорокопяток. Байжанов чертил прутиком на земле. Они смотрели ему под ноги.

— Вот моя, вот ваши, — говорил он. — Мля, если каждый по первому танку палить начнет, все пушки разом и обнаружим. А толку? В лоб постучим, немец нас заметит и начнет давить.

— Можно подумать, без стрельбы не заметит, — отозвался сидевший на пригорке.

— Ну ты шланг что ли? Может, и заметит. Только помогать ему нахрена?

Я остановился рядом. Байжанов мельком глянул и снова ткнул прутиком в землю.

— В огневой мешок его, нах, брать. Я первым откроюсь. Довернет ко мне — вам борт подставит.

Один из командиров присел возле рисунка, что-то показал пальцем. Они заговорили тише. Я подождал, пока закончат.

Когда артиллеристы разошлись по своим позициям, Байжанов стер ногой рисунок.

— Чего стоишь, старшина? Слышал, поди, все?

— Не все понял. Ты первым собрался стрелять? Прямо в лоб?

— Ясен пень.

— Не пробьешь же.

— Издалека хрен там. Смотря что полезет, конечно.

— Тогда зачем?

Байжанов покосился на меня, бросил прутик и сел на станину.

— А затем, чтобы он меня заметил. Начнет разворачиваться к моей пушке, соседям борт откроет. Мля, я ж только что объяснил.

— А если тебя издалека снесет?

— Значит, снесет. Ты еще доброго чего-нибудь спросить хочешь?

Я посмотрел на щит. Вблизи он казался совсем небольшим. За ним предстояло сидеть людям, пока танк будет разворачивать в их сторону ствол.

— Спокойно ты об этом говоришь.

— А надо орать? — Он взял ветошь и принялся вытирать руки. — Думаешь, мне охото подыхать? Я еще пожить хочу, старшина.

— Тогда зачем самому подставляться?

— Потому что кто-то первым выстрелит в любом случае. Только, мля, лучше, чтоб остальные знали, что делать, нах. А не каждый сам по себе воевал.

Он потер костяшку пальца.

— Ты все спрашиваешь, а если это, а если то. Да хрен его знает, как выйдет. Может, дымом все закроет. Может, связь пропадет или снаряд заклинит.

— Но рассчитываешь, что повернет к тебе.

— Рассчитываю. Не обещаю.

С соседней позиции окликнули кого-то из расчета. Байжанов поднял голову, проводил взглядом бойца с ящиком.

— Ладно бы я здесь один сидел, мля, — сказал он тише.

Я не ответил.

Он бросил ветошь на станину и встал.

— Ты, сачек, лучше за пехотой смотри. Чтоб моим в спину не зашли, пока мы с танками возимся.

— Присмотрю.

— Вот и договорились.

___

Байжанов подпустил их до пятисот.

— Не спеши, — донеслось со ската.

Я едва узнал его голос. Обычно он огрызается, ругается, а сейчас говорил спокойно и коротко.

Три немецкие машины шли клином. Орудие Байжанова молчало. Время от времени за щитом мелькали головы бойцов.

— Четыреста пятьдесят. Держим.

Я видел, как у второго номера дрожали руки на затворе.

— Головной! Огонь!

Выстрел резко ударил по ушам.

Снаряд ушел в лоб ближней машины. Я видел вспышку рикошета, искры брызнули от брони.

Танк дрогнул.

Башня начала разворачиваться. Медленно, тяжело, нехотя.

— Довернул, — прошептал я, не сумев сдержаться. — Довернул, сволочь! Именно как ты говорил.

Танк выстрелил. Возле орудия взметнулась земля, расчет скрылся в пыли. Я невольно подался вперед, пытаясь разглядеть, целы ли они.

— Заряжай! — донеслось оттуда тем же ровным голосом.

Машина начала доворачивать корпус к орудию. Ее борт открылся для наших пушек, они стояли в засаде по флангам.

Почти одновременно прогремели два выстрела.

Один снаряд угодил в ходовую, сорвав трак. Повисла сорванная лента.

Второй вошел в бок танка. Несколько секунд ничего не происходило, потом из люка вырвалось пламя. Внутри глухо рвануло, дым закрыл башню.

— Вот это красиво, — выдохнул Тимоха. — Слажено.

Но справа от горящей машины выходила следующая.

За дымом уже проступали новые силуэты. Пехота рассыпалась цепью, готовясь к броску на последних сотнях метров.

— Триста! — крикнул Панкратов.

— Вижу! Пока ждать! — рявкнул я.

Рядом Стенин весь напрягся. Палец на спуске подрагивал.

Я тронул его за локоть.

— Не торопись. Выбери цель.

Двести пятьдесят… Двести…. Немецкая пехота приближалась, залегая и снова поднимаясь. Теперь я различал отдельные лица под касками, лопаты за поясами. Один боец перебежал к воронке и махнул остальным. Следом за ним поднялись еще несколько.

Сто пятьдесят…

Я дождался, пока они выйдут на открытое место.

— Огонь!

Пулемет Панкратова ударил длинной, не экономной очередью. Беречь патроны незачем.

Следом открыла огонь вся линия разом. Винтовки, еще один ручной пулемет с соседнего участка. Россыпь коротких злых хлопков слилась в один сплошной звон.

Я выцеливал фигуры одну за другой, без суеты. Стенин рядом бил часто.

Позиция Доржиева была как с учебника. Локти уперты, дыхание ровное, будто не немцы шли, а мишени стояли.

Немецкая цепь залегла. Несколько человек остались на открытом месте, остальные расползлись.

Но за первой шла вторая. А танки, продолжали ползти сквозь огонь.

Одна из машин выбралась из низины.

— «Тигр»! — крик справа.

Танк замер и начал разворачивать башню в нашу сторону.

— Ложись! Всем вниз!

Я схватил Стенина и потянул на дно окопа за собой.

— Держаться, — сказал я.

Грохнул выстрел.

Спасибо за интерес к книге. Прошу отметить том лайком. Мне это важно, благодарю!

Глава 10: Первый день

Где-то слева раздался разрыв. Земля дрогнула, по каске застучали ошметки земли. Несколько секунд я прикрывал голову рукой, потом осторожно поднялся.

Соседний участок скрылся в пыли. Оттуда кричали, но слов разобрать я не смог.

Рядом шевелился Стенин. Митька в очередной раз вытер лицо рукавом и потянулся к винтовке. Панкратов поправлял пулемет, Доржиев помогал, поддерживая за ремень.

«Тигр» выстрелил в сторону соседей. Теперь он медленно поворачивал и, тяжело урча, уходил вдоль нашей линии. Башня оставалась развернутой к окопам.

Пока мы прятались, немецкая пехота успела перебежать ближе.

— По пехоте, — крикнул я. — Не дайте подойти!

Панкратов открыл огонь, за ним ударили винтовки.

Немцы легли. Кто-то успел скрыться в воронке, другие падали и ползли в укрытия. Я перевел прицел дальше, где из травы показалась каска.

Выстрелил, передернул затвор.

Земля вокруг была перепахана свежими котловинами. В воздухе висели плотные облака пыли и порохового дыма. Солнце пыталось пробиться сквозь них мутным желтоватым пятном.

— Второй заход! — крикнул Панкратов.

Я увидел то же, что и он. Несколько немцев перебегали к воронкам. До них оставалось метров сто. Пулемет повернулся навстречу и дал очередь. Несколько солдат рухнуло, другие скрылись за выбросом земли.

Я потерял их из виду.

Справа зачастили выстрелы. Стенин что-то выкрикнул, но я не услышал. Впереди взметнулась пыль, и из нее выскочили двое.

Для гранаты уже рабочая дистанция.

— Митька, гранату!

Он пригнулся и полез к поясу. Я тоже достал.

Немец выглянул из-за насыпи, вскинул оружие. Над бруствером хлестнула очередь. Мы отшатнулись.

— Бросай!

Митька бросил и нырнул вниз. Я бросил следом в ту же сторону и присел рядом. Два разрыва почти слились. Я услышал крики.

Выглянул. Фонтан земли поднялся посреди наступающей цепи. Возле рытвины кто-то лежал, еще один немец пригнувшись бежал назад.

— Не давай подняться!

Панкратов ударил короткими очередями. Пехота перед нами залегла. Те, кто двигался сзади, начали искать укрытие.

Я перевел дыхание и почувствовал, как сильно сжимаю винтовку.

Доржиев тронул Панкратова за плечо и показал рукой левее. Я посмотрел в ту сторону и ничего не увидел.

— Чего?

Доржиев не ответил, взял свою винтовку, лег поудобнее и выстрелил один раз.

Метрах в двухста в высокой траве кто-то дернулся и больше не поднялся.

— Твою мать, — сказал Панкратов с уважением. — Ты его как разглядел?

Доржиев подумал, подбирая слова.

— Трава не так, — сказал он наконец.

— Чего не так?

— Ветер туда. Трава сюда.

Панкратов открыл рот, закрыл и повернулся обратно к пулемету.

Раньше Панкратов любил передразнивать короткие фразы Доржиева. «Твоя моя не понимать». Сейчас даже не улыбнулся. Подвинулся, давая ему больше места, и снова взялся за пулемет.

— Слышь, Баир, — сказал кто-то из молодых. — Ты еще смотри, ладно? А мы постреляем.

Доржиев кивнул. По его лицу было ничего непонятно. Но я заметил, что после этого он стал держаться чуть увереннее.

___

Кузьма стрелял рядом со мной. Без суеты выбирал цель, нажимал на курок, передергивал затвор. Глядя на него, я сам наполнился спокойствием.

Перед нами пока никто не высовывался. Главный грохот шел от соседей. У них творилось что-то непонятное.

Сразу заходили самолеты. После них продолжала артиллерия. То и дело за дымом взлетали новые столбы земли.

Постепенно обстрел стал стихать.

— Это что за хрень? — спросил Митька.

Я поднял бинокль. Из дыма поползли маленькие гусеничные коробки размером с легковушку. Они двигались к полосе перед соседними позициями, где лежали мины. Одна остановилась, другая прошла немного дальше.

Резкая вспышка заставила меня опустить бинокль. Через мгновенье дошел и звук грохота. Земля поднялась выше деревьев. Машины взрывались по-очереди.

И до меня дошло.

— Там никого нет, — сказал я.

— Как это нет?

— Так. Пустые они. Начинены взрывчаткой и идут сами.

Митька уставился на меня.

— А кто ими правит?

— Издалека. По радио.

Он помолчал, переваривая.

— Ловко, — сказал он угрюмо.

Расчет у немцев был простой и грамотный. Они подрывали мины, чтобы провести по расчищенному тяжелые машины.

За дымом уже действительно двигались танки. Я различил приземистые машины с длинными стволами и покатой лобовой броней. Похоже, «Пантеры». Они шли к тому месту, где только что подорвались легковушки.

— Панкратов, не отвлекайся, — крикнул я. — За нашим полем смотри.

Он повернулся к пулемету обратно.

Я еще несколько минут смотрел на соседний участок. Поле стало чередой воронок, налегающих одна на другую. Тяжелая машина в такое влезает и садится на брюхо.

Я смотрел в бинокль. Зрелище было почти жалкое.

Сорокапятитонные туши ползли на первой передаче, переваливаясь из ямы в яму. Одна встала, задрав ствол в небо. Другая начала обходить ее справа, но резко накренилась и и тоже завязла. Третья остановилась сама, не рискнув лезть дальше.

Пехота их отстала сразу. По такому грунту не побежишь.

— Чего это они? — не понял Панкратов.

— Дорогу себе испортили.

— Как испортили? Сами же и чистили.

— Вот и чистили. Слишком хорошо почистили.

Панкратов хмыкнул и вернулся к пулемету.

С соседнего участка ударило наше орудие. Возле неподвижного танка вспухла земля.

— Достают их, — сказал Митька.

Я опустил бинокль. Очень хотелось посмотреть, чем закончится, но перед нашими окопами снова зашевелилась трава.

— Справа! — крикнул Доржиев.

Панкратов повернул пулемет.

___

Бой рассыпался на отдельные схватки. Я успевал увидеть только обрывки: танк между воронками, перебегающих пехотинцев, вспышку возле орудия. Стоило отвернуться и уже не знаешь, чем все закончилось.

Слева, у соседней роты, из укрытия вышел Т-34. Пошел навстречу немецкой машине. На короткой остановке выстрелил и пошел дальше.

Немец ответил.

Оба танка почти скрылись в пыли. Когда ее развеяло, немец дымился.

Наш танк тоже замер. Возле катков лежала разорванная гусеница.

Из-за него показался человек. Пригнулся и бросился к воронке. Следом пополз второй.

Я подумал про Хвата и Прохора Даниловича. Не их ли это машина. Номер на башне отсюда было не разглядеть.

Чуть дальше другой Т-34 маневрировал между воронками, сближаясь с крупным немецким танком и уходя от его снарядов.

Остановился, выстрелил. Снаряд поднял землю рядом с гусеницей.

Ответное попадание пришлось в корпус. Через секунду из него повалил густой черный дым.

Я отвернулся. Смотреть на то, что происходило, мне не хотелось то.

— Старшина, слева! — крикнул Стенин.

Я развернулся. Группа немцев, прикрываясь дымом подбитого танка, обходила нас с фланга. Они шли мимо нашего участка к скату, где стояло орудие Байжанова.

Расчет их не видел. Артиллеристы смотрели вперед, на танки. Байжанов нагнулся к наводчику, что-то показывал рукой.

Он просил прикрывать его от пехоты. Но я их пропустил, пока смотрел на чужие танки.

— Стенин, за мной! Остальным смотреть прямо!

Мы бросились по окопу к левому краю, затем выбрались в ложбину. Отсюда до немцев было ближе, но выступ земли еще закрывал их от нас.

Я добрался до него первым и лег. Стенин упал рядом.

Впереди были трое. Один сразу нас заметил и вскинул винтовку. Пули просвистели над ушами.

Я прижался к склону, потом осторожно подтащил винтовку.

Ближайший немец оказался совсем молодым. Худое грязное лицо, белокурые торчащие из-под каски волосы.

Он снова поднял оружие.

— Огонь!

Выстрел. Еще один. Белокурый упал, не успев выстрелить в ответ…

Стенин рядом бил торопливо, но достаточно точно. Двое оставшихся залегли за неровностью земли.

Мы потеряли их из виду.

Я немного сместился в сторону, пытаясь разглядеть, куда они отползли. Рядом приподнялся Стенин.

Со стороны немцев коротко застрочило.

Стенина ударило в плечо и развернуло в бок. Он вскрикнул сдавленно, и повалился, зажимая рану.

— Стенин!

Я откатился к нему, оценивая ранение на ходу. Пуля вошла выше ключицы. Крови много.

— Держись до медпункта. Слышишь?

Он пытался прижать ладонь к плечу. Между пальцами текла кровь. Я сдвинул ворот гимнастерки и достал перевязочный пакет.

— Лежи. Не поднимайся.

Я прижал перевязочный пакет к ране. Потом заметил, как сбоку, выше пояса, расползается еще одно темное пятно.

Значит, попало еще и туда.

— Семья, — прошептал он. — Товарищ старшина, если что…

— Погоди, сейчас тебя вынесем.

Над нами еще раз свистнуло.

Я пригнулся, закрывая Стенина собой. Поднял глаза: один из немцев перебегал ближе, второй прикрывал его.

Сзади ударил Дегтярев.

Панкратов оценил обстановку и перебросил пулемет на нас.

Перебегающий исчез за бугром. Панкратов дал еще очередь, потом еще одну. Немцы отползали назад.

— Панкратов, прикрой! — крикнул я.

Закрепил повязку как сумел, убрал винтовку за спину.

— За шею держаться сможешь? — спросил я.

Стенин ушел в себя, корчился от боли и строил гримасы.

— Мы наступать будем, помнишь? Ты сам говорил, важно, чтобы время двигалось. Вот и двигай его. Живым.

Стенин едва заметно кивнул.

Поднять его оказалось трудно. Он пытался помочь, упирался ногами, но оседал. Я присел спиной к нему, подхватил под бедра и с усилием встал.

Он вскрикнул мне в самое ухо.

— Потерпи. Сейчас.

До ложбины я добрался, пригнувшись почти до земли. Там нас прикрывал склон. Стенин тяжело висел на спине. Его рука то сжималась у меня на груди, то слабла.

— Не отпускай, — повторил я. — Слышишь? Держись.

У окопа навстречу попался связной. Я велел передать Луковкину, что несу Стенина к санитарам, а за старшего остался Панкратов.

Потом пошел дальше. Пункт сбора раненых устроили в овраге.

Бой продолжался, но основная волна выдыхалась. Немецкая пехота отходила и перегруппировывалась для следующего броска. Он еще будет.

По дороге я миновал еще одну группу раненых. Кто-то стонал. Кто-то молчал.

Земля ближе к оврагу была утоптана десятками ног. В примятой траве уже собирались первые мухи. Быстрые, неуместные вестники смерти.

При каждом новом шаге Стенин стонал. Я старался идти мягче, выбирал место для шага, хотя хотелось просто бежать.

— Почти дошли.

Не знаю, услышал ли он.

Санитары меня заметили сразу.

— Сюда, осторожнее, опускай!

Двое подхватили Стенина. Я помог уложить его на носилки и несколько секунд не мог разогнуться.

— Плечо, живот, пулевое. Кровь не остановил.

Пожилой санитар уже разрезал гимнастерку.

— Понял, отойди немного.

Я отступил, но остался рядом.

Мимо пронесли носилки. На дне оврага их подхватили другие бойцы и понесли дальше к дороге. Там сквозь пыль виднелись грузовики. Раненых осторожно поднимали в кузова, передавали с рук на руки.

Левее соорудили навес из плащ-палаток, там поместилось еще человек десять.

Под навесом работала молодая медсестра. Под глазами выделялись темные круги, из-под косынки торчали кудри. Она переходила от одного ранненого к другому, коротко переговаривалась с санитарами.

Возле одного задержалась, наклонилась к его лицу. Проверила пульс, потом подозвала санитара и что-то тихо сказала. Тот натянул простыню на голову лежавшему.

Медсестра уже шла дальше.

— Зоя! Сюда!

— Она подошла к Стенину, присела возле носилок. Спросила, куда попало. Я повторил.

Она осмотрела повязки, позвала помощника.

Я шагнул ближе.

— Товарищ старшина, не стойте над ним, — сказала она. — Дайте пройти.

Голос ее был очень усталым. Я посторонился.

Стенин повернул голову, нашел меня глазами.

— Вы идите, — прошептал он.

— Сдайте раненого и возвращайтесь на позиции. У нас тут своя работа.

— Понимаю.

Но отошел не сразу.

— Держите рубеж, товарищ старшина, — сказал он слабеющим голосом. — Я вернусь. Мне еще домой с вами идти.

— Вернешься.

Зоя подняла на меня глаза.

Сколько таких обещаний она услышала за одно это утро, я не знал. Сколько из них сбылось тем более.

— Сделаем что сможем, — сказала она. — Идите. Виши люди сейчас нуждаются в вас.

И добавила, уже вдогонку:

— А вы приходите. Узнать. Не все приходят.

Я обернулся.

Она уже шла к следующим носилкам и на меня не смотрела.

Я кивнул в пустоту и ушел.

___

Обратный путь дался тяжелее.

Я ощутил острую усталость. Уже и забыл, когда последний раз спал. Ноги были ватные и тяжелые, легкие горели.

Справа слышалась стрельба. Немцы пока где-то на другом участке.

Когда волна подстихла, я поднялся к Байжанову.

Он курил, привалившись к колесу. Его лицо было покрыто толстым слоем пыли.

Два бойца лежали плашмя на траве рядом, пытаясь отдохнуть каждую свободную секунду.

— Четверо шли ко мне с фланга, — сказал он, не поворачивая головы. — Я их не видел.

— Знаю.

— Знаешь. — Он затянулся. — Ты их убрал.

— Мы со Стениным.

— Стенин это тот, который молодой?

— Который сейчас в медсанбате.

Байжанов помолчал. Потом коротко кивнул. Я так и не понял, был ли это знак благодарности.

— Ладно. Я запомнил.

Наверное, если бы он сказал спасибо, я бы решил, что он контужен.

___

Панкратов встретил меня коротким докладом.

— Пока отбились. Двоих наших еще зацепило. На ногах держатся. У пулемета диски кончились, надо еще подкинуть. Патроны тоже.

— Передам по цепи.

Я оглядел позиции. На дне окопа раскинулся металлический ковер из гильз.

Поле изменилось. Дымились остовы танков, повсюду валялись неподвижные фигуры. Дымились новые воронки.

Солнце стояло высоко. Тени превратились в сжатые черные пятна. Я насчитал пять подбитых немецких машин. Наших было в два раза больше. За каждой из них стоял экипаж. Так же как и Хвату им не хватало запчастей, но они готовы были стоять до конца.

Дым сливался на высоте в одно плоское облако и уплывал в сторону немецких позиций.

— Первая волна, — сказал я вслух. — Дальше будет еще.

Гаврилыч мрачно кивнул и вытер пот со лба, оставив на коже пороховой след.

— Будет. Только мы тоже никуда не денемся, старшина. Стояли и стоять будем. Я еще в сорок первом понял: этот немец силен, да не бессмертен. Подловить его на нужной дистанции, и порядок.

Тимоха считал оставшиеся патроны и невесело хмыкнул.

— Хоть бы патронов подкинули, пока затишье. А то стоять-то мы постоим. Да чем стрелять будем, если так дальше пойдет.

— Передам, — повторил я.

Вторая заявка на боеприпасы за час. Времени мало.

Митька перезаряжал винтовки. Его руки подрагивали от нервного истощения после первого долгого боя.

— Ты как, Митрофанов?

— Живой, товарищ старшина, — он попытался улыбнуться, вышло криво. — Даже не зацепило.

— Повезло, — я положил ему руку на плечо. — Передохни немного.

— А правда, что на соседнем участке кто-то из наших танк голыми руками подбил гранатой в моторное отделение? — спросил Митька.

— Может, и правда. В такой день чего только не бывает. Главное, что танк тот больше не поедет. А как именно его остановили — дело десятое.

— Все равно интересно.

Митька покачал головой. Вид у него был уже не такой затравленный.

Я посмотрел на бойцов. Панкратов проверял пулемет, Гаврилыч помогал расчищать обвалившийся участок. Тимоха собирал сведения о патронах. Все были уставшими, но занимались делом.

Наверное, тысячи таких же взводов и отделений переживали сейчас ровно то же. Перевязывали раненых, считали патроны и ждали.

Со стороны оврага застрочил мотор санитарного грузовика. Может быть, Стенина уже погрузили, а Зоя склонилась над ним.

Я снова вспомнил ее слова: «А вы приходите узнать. Не все приходят». Потом поймал себя на том, что вспоминаю ее голос и усталое лицо.

Я отмахнулся от этих мыслей. Не время.

Отвернулся и пошел считать, сколько у нас осталось ящиков с патронами.

Затишье наступило ближе к полудню.

Стрельба еще слышалась. Но немцы больше не шли вперед.Комбат предупредил: передышка ненадолго. Противник готовит резервы и перегруппировываются войска.

Отдыхать решили по очереди. Я оставил за себя Панкратова на час.