Боевая братва: Краснолюд-edition

Глава 1

Дым, как всегда, стелился первым. Он полз по полю у Ведьминого оврага низкой, грязно-серной пеленой, цепляясь за пожухлую траву, впитывая в себя запах влажной земли, конского пота и уже – да, уже – легкое, едва уловимое пока запах крови, имеющий характерные железные нотки. Фольтест, король Темерии, Повелитель Севера и прочая, и прочая, стоял в окружении своей свиты на склоне поросшего чахлым можжевельником холма и смотрел вдаль сквозь узкую прорезь забрала своего роскошного, но чертовски неудобного парадного шлема. Смотрел и в который раз соглашался с мыслью, что война – это в первую очередь ожидание, по крайней мере для людей его благородного сословия. Томительное, высасывающее все соки ожидание, пока две громады, отлитые из плоти, стали и глупости, наконец-то сдвинутся с места и попытаются перемолоть друг друга, за интересы сильных мира сего.

Нильфгаард не заставил себя ждать. С юга, из-за складок местности, сначала поднялся гул. Густой, низкий, как отдаленный камнепад в горах. Потом на гребне показались знамена – черные, с золотым солнцем. И под ними – сталь. Целое море отполированной до зеркального блеска стали на людях и конях. Тяжелая кавалерия. Гордость Империи. Закованные в латы с ног до головы всадники на таких же закованных конях-боевиках, порода которых стоила целой деревни с жителями. Они двигались неспешно, строем, принимая боевой порядок – клин, острием направленный прямо в сердце темерских позиций. Солнце, вырвавшееся на миг из-за туч, ударило в них снопом ослепительных бликов. Это было красиво. Пафосно. И чертовски эффективно против любого пешего ополчения, против любой, кроме пожалуй самой отборной, пехоты.

— Глядите, ваше величество, — сипло проговорил рядом старый маршалл Варвик, облизнув потрескавшиеся губы. — Кого они в авангард выставили. Дороговатое удовольствие.

— Вижу, я еще не ослеп, — отозвался Фольтест, и его голос прозвучал удивительно спокойно в собственных ушах. — Ударить разом, посеять панику. Знают что не смогут пробиться во фланг, Визимир хорошо укрепил фланги, поэтому и ударят во фронт. Наша пехота на левом фланге точно выдержит. Выдержит ли правое крыло?

Правое крыло. Именно там, на каменистом, неудобном для конницы взгорье, расположились они. Прибывшие накануне, без лишнего шума, под покровом ночи. Прибывшие после десяти лет невероятных слухов, местами нелепых которые кочевали из кабака в кабачок, от купца к наемнику, обрастая дикими подробностями. Слухов о том, что в горах Махакама что-то копошится. Как будто краснолюды спокойно жившие там веками вдруг зашевелились – куют, тренируется, строят. Что горные кузнецы, знавшие толк больше в пиве и единичных дорогостоящих заказах, вдруг озаботились массовым производством. Не изящных кинжалов для вельмож, а более громоздких и смертоносных вещиц. И что сами краснолюды, приземистые, могучие дети камня, чей вековой удел – ремесло, торговля и глухое отчуждение от дел людей, всерьёз взялись за оружие, серьезнее чем раньше. И говорят что чаще сами они берутся за него чем продают кому-то, и воюют они им достаточно неплохо. Говорят, будто отряды краснолюдских воинов в тяжёлых доспехах, не уступающих самым лучшим гномьим работам, десятилетие кочуют по разным конфликтам, нанимаясь к тому, кто платит звонкой монетой, и при этом не знают поражений.

Фольтест был не глупым человеком, и по большей части относился к этим историям как к досужему преувеличению. Людская молва всегда раздувает из комариного укуса, нашествие вампиров. Но посол Махакама, суровый, с глазами, как две щели в скале, предложил «испытать товар» на поле боя. За скромнейшую предоплату. Король, отчаявшийся искать хоть какую-то соломинку против нильфгаардского катка, согласился. Из последних сил казны выскреб золото. И вот они стоят там, внизу, на правом фланге. Четыре тысячи. Небольшая, по меркам генеральных сражений, цифра. Но когда смотришь на них, цифра теряет смысл.

От обычной пехтуры они действительно отличались в выгодную для себя сторону. Как будто даже обычного слова пехота, для их обозначения было недостаточно, словно был жизненно необходим дополнительный эпитет «железная», «гранитная», «элитная», темерская? Впрочем, спешить было рановато, бой все покажет.

Стена из копий, железа и бород. Построена была не в длинную, уязвимую линию. Они сбились в глубокое, почти квадратное каре. Каждый воин – сплошной металлический монолит. Латные доспехи покрытые темной, матовой воронением краской, без единого лишнего украшения. Ни бликов, ни перьев, ни развевающихся плащей. Ничего лишнего, только все что помогает драться с более высокий эффективностью.

В руках у передних рядов – длиннющие пики, толстенные, тяжёлые копья на конце, древка толщиной в руку крупного ребенка, с длинными, широкими, похожими на наконечники алебард лезвиями. У остальных – огромные топоры, молоты, палаши. Щиты – небольшие, но толстенные. И из-под глухих, полностью закрывающих лицо шлемов с узкими Т-образными прорезями горел ровный, спокойный, лишенный всякой ярости или азарта взгляд. Хотя последнее было больше игрой фантазии короля севера.

Гул нильфгаардской кавалерии перешел в гром. Рысь сменилась галопом. Земля задрожала, сначала легко, потом все сильнее, передавая вибрацию по ногам в самое нутро. Грохот тысяч копят заглушил все остальные звуки мира. Это было страшно. Величественно и животно страшно. Фольтест, видевший десятки атак, невольно сжал рукоять меча. Никто, ни одна пехота в мире, не могла устоять перед этим. Зря он вообще поверил этим коротышкам, и золото потраченное им уйдёт коту под хвост.

Краснолюды стояли. Без единого выкрика, без постукивания оружием по щитам. Они просто вросли в землю.

И случилось то, что должно было случиться. Первый, сокрушительный удар имперской кавалерии обрушился на них. Острие стального клина, собранное из лучших бойцов на самых могучих конях, с разгона врезалось в самую середину краснолюдской шеренги.

Звук удара был чудовищным, с металлическим дребезжащим воем. Он походил на то, как будто гигантские кузнецы одновременно ударили молотами по десятку наковален. Передние ряды краснолюдов не устояли. Их снесло. Смяло. Металлические монолиты были отброшены, опрокинуты, раздавлены тоннами лошадиного мяса, стали и неумолимой кинетической ярости. Пики одновременно насаживаясь на нильфгаардских конников и их скакунов, очень часто лопались, взрываясь щепками, под ударами закованных в броню жеребцов, которые грудью расшвыривали краснолюдов. Фольтест увидел, как несколько приземистых фигур взметнулись в воздух, бессильно, как тряпичные куклы. Казалось, пробита брешь. Казалось, привычный сценарий войны вот-вот свершится – прорыв, паника, избиение.

Но этого не произошло.

Клин кавалерии, с трудом пробив первые два, от силы три ряда, уперся в следующую линию. И остановился. Резко, будто налетев на невидимую скалу. Лошади, те, что шли следом за ударной группой, наскакивали на павших и агонизирующих собратьев, на сбитых с ног, но еще живых краснолюдов, на груду тел и металла. Импульс атаки был страшен, но глубина построения краснолюдов оказалась страшнее. Они не побежали, увидев павших товарищей. Напротив. Те, кто стоял сразу за смятыми рядами, даже не дрогнули. Они вцепились в землю сапогами с железными подковами, уперлись плечом в плечо, наклонились вперед, подставив под удар копья, алебарды, собственные доспехи, щиты.

Кавалерия насадившаяся на пики и алебарды захлебнулась. Она не пробила стену – она впечаталась в нее, застряла в ней, как топор в сыром, вязком пне. Дальше проехать было невозможно. Концентрация лошадей и людей в узком пробитом коридоре стала критической. Они толпились, давили друг друга, теряли скорость, а значит, и всю свою убийственную мощь. И в этот миг, этот решающий миг замешательства, краснолюды ответили.

Из глубины строя, из-за спин товарищей, полетели первые болты. Тяжеленные на вид, с квадратным сечением, издающие в полете короткий, злобный свист. Они били не в закованных всадников, а в лошадей. В глаза, в шеи, в незащищенные животы. Животные заходились в диком, пронзительном ржании, вставали на дыбы, сбрасывая седоков, опрокидывались, создавая новые, еще более ужасные завалы.

А потом пошла в ход вторая линия. Не копья – их время прошло. В руках у этих воинов были секиры. Топоры с полулунными лезвиями на длинных, упругих древках. Подсекали ноги лошадям, сносили головы всадникам, застрявшим в давке, проламывали доспехи, рассчитанные на удар копья в лоб, но не на подлое, мощное воздействие сбоку. Следом за секирами пошли молоты. Кувалды с шипастыми бойками. Удар такой тяжести сминал стальную кирасу, ломал ребра, превращал внутренности в кровавое месиво, не оставляя шансов даже под толщей лучшей нильфгаардской стали.

Фольтест наблюдал, затаив дыхание. Первый успех кавалерии оказался пирровой победой, смертельной ловушкой. Прорвавшиеся первые ряды были уже мертвы или умирали под ногами своих же. А следующие за ними увязли, потеряли строй, скорость, инициативу. И краснолюдская стена, приняв удар, прогнувшись, но не рухнув, начала смыкаться. Воины с флангов, абсолютно нетронутые, сдвинулись, сужая коридор, в котором бились и умирали имперцы.

Слухи были правдой. Большей правдой, чем он мог представить. Они умели жертвовать частью, чтобы выиграть все. Умели превратить тактический прорыв врага в его проигрыш. Мысль резко ударила Фольтеста, как один из тех молотов. Он уже не смотрел на бой. Уже размышляя о будущем. На будущее Темерии, которая, заполучив таких солдат на постоянную службу… С ними можно было бы диктовать условия. Восстановить королевство, расширить границы, поставить на место всех этих зазнавшихся северных королей… Стоило лишь найти правильные аргументы, только что? Привилегии в торговле? Земли? Они любили землю, скалистую, с полезными ископаемыми… Нужно было думать, взвешивать, готовить предложение…

Его мысли, улетевшие уже в светлое будущее с батальонами непобедимых бородатых громил под темерскими знаменами, были грубо, резко оборваны. На поле что-то изменилось.

Краснолюдское каре, закончив методичное добивание остатков кавалерии, не застыло на месте. Оно пришло в движение. Быстро, слаженно, без суеты. Глубокое построение распалось, перестроилось в более широкий и менее глубокий прямоугольник. И эта стальная глыба, лязгая и позвякивая, но сохраняя идеальный порядок, тронулась. Не вперед, к основным силам нильфгаардской пехоты, занимавшей центр. Пошли вбок. По диагонали. Обходя основную массу врага, заходя им во фланг.

«Боги, — мелькнуло у Фольтеста. — Контратакуют. Сразу после того, как приняли на себя и смяли лобовую атаку тяжелой кавалерии, переходят в наступление. У них что, стальные не только доспехи, но и яйца?»

Нильфгаардская тяжелая пехота, увидев этот маневр, засуетилась. Командиры пытались развернуть строй, выставить копья. Но было поздно. Краснолюды, не сбавляя шага, врезались в их незащищенный фланг. Началась бойня. Если против кавалерии они работали как стена и молот, то против пехоты включилось нечто иное. Топоры и палаши описывали уже более сложные траектории, короткие подсечки, мощные удары с разворота. Не просто давили – резали. Эффективно, хладнокровно. Строй нильфов дрогнул, пополз, начал осыпаться, как песчаная дюна под напором прибоя. Паника теперь клубилась в их рядах.

И тогда с противоположного фланга, из-за холма, выдвинулись они. Не солдаты. Фигуры в длинных, темных, струящихся на ветру мантиях. Отряд нильфгаардских магов, слабаки, не идут ни в какое сравнение с северными, но тем не менее грозная сила. Их было не много, два-три десятка. Но в войне магов счет идет не на тысячи. Руки взметнулись в сложных, отточенных жестах. Воздух над полем засверкал, заискрился, наполнился запахом серы. Фольтест сплюнул, и закрыл нос платком.

Первые заклятья ударили по краснолюдам. Огненные шары, размером с бочонок, врезались в их строй. Снопы молний, с треском разрывающие воздух, били в самую гущу. Ледяные шипы, выраставшие из земли, пытались пронзить их снизу. Фольтест замер. Любая другая пехота, даже самая дисциплинированная, после такого ударилась бы в паническое бегство. Магия ломала не только тела, но и дух. Больше дух, чем тела, это было очевидно.

Краснолюды не побежали. Их строй дрогнул – это было видно. Несколько фигур в первых рядах рухнуло, охваченное пламенем или разорванное на части. Но паники не было. Очевидно, был четкий приказ, который нельзя ослушаться, отданный кем-то внутри их построения гортанным, нечеловеческим горловым криком. И строй снова перестроился. Мгновенно. Часть воинов развернулась, выставив вперед щиты. Не обычные щиты – их внутренняя поверхность заблестела тусклым свинцовым отблеском. Димеритий? Свинцовая подкладка? Против некоторых видов энергии она помогала… Другие, те, что были в глубине, отбросили топоры и молоты. В их руках появились ручные скорпионы, не те что насекомые, а те что типа арбалетов, только побольше. Тяжелые, стальные, с толстыми дугами, взводимые не руками, а системой блоков и лебедок.

И начали стрелять. Тяжеленный болт. Пауза. Еще болт. Еще. Стрельба была прицельной. Не целились в конкретного мага – дистанция была великовата для уверенного попадания в подвижную, прикрытую щитами и чарами цель. Стреляли по площади. Плотно. Создавая непрерывный, смертоносный ливень из стали.

Первые заклятья магов отразились от свинцовых щитов, рассеялись, причинив минимальный вред. А болты летели и летели. Тучей. Рой железных ос. Маги, изначально уверенные в своей неуязвимости перед простой пехотой, вначале лишь усилили барьеры. Молоты и шары пламени разбивались о невидимую стену в двух десятках шагов от строя краснолюдов. Но болтов было слишком много. Они били с упорством дятла, долбящего кору. Один, десять, пятьдесят…

И случилось неизбежное. Барьер одного из магов, вероятно, уставшего или менее опытного, дрогнул на долю секунды. Этого хватило. Болт, выпущенный, казалось, еще три секунды назад, прошил воздух и нашел щель. Раздался отдаленный, едва слышный крик. Темная фигура откинулась назад и рухнула. Затем вторая. Не погибла, но барьер погас, и следующий болт добил лежачего.

Это был перелом. Маги, видя, что их атака не только не сломила противника, но и начинает приносить потери, заколебались. Их строй потерял монолитность. А краснолюды, словно почуяв слабину, сменили тактику вновь. Несколько десятков воинов из задних рядов выхватили из-за спин нечто круглое, размером с яблоко, с коротким фитилем. Бомбочки. Кустарные, но от того не менее смертоносные. Фитили вспыхнули от тлеющих углей в специальных переносных жаровнях. И град стрел сменился гранатометным залпом.

Глиняные и железные шары, шипя, понеслись по навесной траектории к группе магов. Большинство разорвалось в воздухе или на земле, не дотянув, подорванные защитными чарами. Но грохот, дым и летящие осколки сделали свое дело. Маги, чье главное оружие – концентрация, дрогнули окончательно. Начали отступать, прикрываясь дымовой завесой и остатками щитов. Краснолюды не преследовали. Дали еще один, последний, особенно плотный залп из арбалетов по отходящим, выкосив еще пару-тройку темных фигур, а затем, по тому же непонятному сигналу, стали отходить сами. Снова сомкнувшись в каре, задом наперед, прикрываясь щитами и готовыми к выстрелу арбалетами. Отошли на первоначальную позицию на взгорье, оставив за собой поле, усеянное почти исключительно нильфгаардскими трупами. Их собственные потери, как увидел Фольтест, когда они проходили ближе, были ощутимы, но ничтожны по сравнению с масштабом содеянного. Пару сотен, не более. Для отряда, сознательно подставившего первые ряды под сокрушительный удар, перемоловшего затем застрявшую кавалерию, вырезавшую фланг пехоты и отогнавшую отряд боевых магов, это была цена смехотворная.

Фольтест стоял, не в силах оторвать глаз от этого зрелища. Шок, холодный и тошнотворный, медленно разливался по его жилам, сменяя первоначальный восторг и алчные политические расчеты. Смотрел на этих невысоких, могучих существ, сбившихся теперь в кучу, где знахарь в более богатом, но столь же практичном доспехе уже осматривал раненых. Не ликовали. Не кричали, не пили вино, не делились байками, как это по обыкновению делали воины, а уж пехтура ополченская и подавно. Молча перевязывали друг другу раны, чистили оружие, поправляли сбрую. Как механики после испытаний сложного механизма, который выполнил свою задачу, но потребовал замены нескольких шестерен.

И тут мысль, острая и неприятная, кольнула Фольтеста в самое сердце. Он только что представлял, как эти существа воюют за него. А теперь, глядя на поле, где они работали, невольно представил себя на месте нильфгаардцев. На месте тех всадников, которые, смяв первые ряды, с ликованием ринулись в прорыв – и оказались в стальной ловушке. На месте тех пехотинцев, которых хладнокровно вырезали с фланга. На месте тех магов, которых закидали болтами и бомбами, пока они в панике отступали. Представил свой строй, свою кавалерию, своих немногочисленных придворных чародеев – против этой идеально отлаженной машины войны, которая не боится ни мечей, ни заклинаний, ни собственных потерь. Желудок короля сжался в холодный комок.

Усмешка, тронула его губы под забралом. Все его планы, все эти дипломатические ходы, предложения земель и торговых путей… Они мгновенно обесценились. Такая сила не нанимается надолго. Ее можно купить на одну битву. На два. Но поставить на регулярную службу? Сделать частью своей армии? Это все равно что поселить в своих казармах спящего дракона в расчете, что он будет жечь только врагов. Рано или поздно он повернет голову. Или потребует за свою службу такую цену, что все королевство станет его данником.

Нет. Алчные расчеты сменились холодным, трезвым, почти животным опасением. С такими не воюют. С такими – дружат. Или, по крайней мере, стараются не делать врагами. Платить им нужно было исправно, щедро и без задержек. Без попыток обмануть или урезать плату. Смотреть им в узкие прорези шлемов, и понимать: цена их службы сегодня – не только золото. Это еще и гарантия, что завтра они не будут стоять на другом конце поля, методично, шаг за шагом, сперва подставив под удар, а затем уничтожив уже его, Фольтеста, короля Темерии, и все его планы о Великой Темерии.

«Дешевле будет дружить, — окончательно оформилась мысль, простая и ясная, как удар молота о наковальню. — Гораздо, несравнимо дешевле. Пусть себе сидят в своих горах в Махакаме. Занимаются своими делами.

Он снял шлем. Воздух, пахнущий дымом, кровью, горелой плотью и смертью, ударил в лицо. Но это был знакомый запах. Там, внизу, уже собирали своих убитых и раненых существа из другого мира.

Глава 2

Дым костра было первым, что я визуализировал в новом мире. Визуализировал, идентифицировал в своем заново собраном сознании, и через него же осознал. Потому что до этого несколько часов существовал в состоянии сплошного, оглушительного шока. А шок, как оказалось, отлично лечится тремя вещами: диким, животным страхом, адреналином, выжигающим всё нутро, и — как закономерный финал — внезапной, неудержимой диареей.

Так что сидел я, в кустах на корточках, со спущенными портками. Рядом, на подстилке из пожухлого папоротника, лежал мой эндгеймовый двуручный меч «Раздиратель». В игре он имел чрезмерно повышенный урон, и довольно вкусный бонус к пробиванию брони и сиял мягким голубым светом. Здесь он как будто был просто здоровенным, чертовски тяжелым куском закаленной стали, на широкой полосе клинка которого засохли бурые пятна — то ли грязь, то ли кровь. Последнее казалось более вероятным, о первом же я не хотел думать вовсе.

Да-а-а-а уж. Это явно блин не игра.

В ней диареи не было предусмотрено. Вернее, была — в виде дебаффа «Дизентерия», дававший минус двадцать к инициативе и минус пять к инициативе. Но не было этого… натурализма. И запаха. Боги, запаха. В игре после клика на иконку сортира раздавался вежливый звуковой эффект, и дебафф исчезал. Здесь же я, уже полчаса сидел в кустах, и мир вокруг не собирался перезагружаться.

Пошутил я, конечно, в конце. Про себя. Ибо говорить вслух было страшно — а вдруг голос сорвется на фальцет. А вокруг, за стеной колючего ежевичника и молодого орешника, кипела жизнь. Жизнь за которую я ответственен, судя по всему. Шумели мои ребятушки — вернее, гремели оружием, звякали доспехами и матерились на хриплом, гортанном наречии. Разжигали костер, ставили треноги для котлов, переругивались из-за места для своих задниц. И ждали меня, судя по всему. Ждали, когда их командир, великий и ужасный Солгрим Гелиомах, предводитель отряда «Боевые Кабаны», наконец-то ослабится и выползет из своего временного укрытия.

Я — Попаданец. Прямо как в дешёвых романах, которые я пролистывал на смартфоне во время своих каждодневных поездок в метро, или как в тех странных аниме... иссекай кажется? Только вот ни крутящихся во тьме цифр, ни божественного голоса, громко объясняющего правила, ни даже таблички с характеристиками перед глазами не возникло. Был лишь резкий, обжигающий все нервы разряд — то ли молния, то ли сгусток чистой боли — и… вот это. Влажная земля под сапогами. Холодный вечерний воздух, щекочущий непокрытое задницей место, комары которые кусали за тоже место. Реализм чтоб его. Чёртов, гиперреалистичный, тактильный, вонючий реализм.

Страшно? Да не то слово. Первые минуты был чистый, дикий ужас, сковывающий каждый мускул. Потом он схлынул, оставив после себя странную пустоту, и легкую нервозность. А теперь, сквозь слабость в коленях и бурчание в свежеосвободившихся кишках, пробивалось что-то другое. Не в том месте откуда можно было подумать. Просто это было любопытство. Даже, чёрт побери, азарт. Опасный азарт картёжника, поставившего всё на кон и увидевшего первые карты на столе. Мир. Новый мир. Какой он? Где мы? Что за правила в этом мире? Было очень интерестно!

Впрочем, и страх никуда не делся. Он просто замаскировался, превратился в сосущий камень под ложечкой.

Предчувствие. Предчувствие того, что «интересные приключения» здесь могут закончиться очень быстро и очень мерзко — с кишками, выпущенными на волю, или с головой, отделённой от плеч.

Вдруг кусты впереди затрещали, и сквозь листву протиснулось бородатое лицо. Физиономия, до боли знакомая по сотням часов геймплея. Широкая, как лопата, вся заросшая чёрной с проседью бородой, заплетённой в несколько неуклюжих кос. Нос, не раз бывавший в драках, напоминал перезрелую картофелину. Из-под нахмуренных бровей смотрели маленькие, пронзительно-умные глазки-щёлочки. Исиль. Мой сержант. Костыль, на котором держалась вся дисциплина в отряде. В игре у него были статы: 78 к защите, 65 к атаке, талантов так вообще не перечесть. Здесь же у него был лишь предельно тактичный, остекленевший взгляд, устремлённый куда-то в пространство над моей головой.

— Командир, — голос дворфа был низким, хриплым, как скрип несмазанных колёс. — Разрешите доложить обстановку. Лагерь разбиваем. Дозоры выставили. — Он делал вид, что не видит меня, в моём унизительном положении. Делал это нарочито грубо, на грани фола, но в этой грубости была своеобразная, солдатская чуткость. — Требуется… помощь?

Я вздохнул. Вздох получился глубоким, несколько прерывистым. От него заныли простуженные на холодной земле мышцы спины.

— Исиль.

— Командир?

— Туалетной бумаги, старший сержант, в нашем славном отряде «Боевые Кабаны» не предусмотрено?

Мгновение он молчал, переваривая. Его мозг, привыкший к прямым приказам явно буксовал на бытовухе.

— Бумаги… нету, — наконец выдавил он. — Пергамент есть. Для карт и отчётов.

— Пергамент не пойдёт, — буркнул я. — Жёсткий. Найди что-нибудь… подходящее. Тряпку. Мешковину там. Чистую.

Бородатая физиономия в практичном, помятом шлеме кивнула и скрылась в кустах. Через пару секунд донёсся его хриплый окрик, обращённый к лагерю:

— Эй, долбоклюи! У кого есть чем жопу подтереть? Бумаги нема? Командиру Гелиомаху требуется! Чего зенки вылупили, бараны! Командиру бумага треба!

Послышалось оживлённое бормотание. Кто-то что-то предлагал, кто-то тихо ржал в кулак. Я зажмурился. Вот оно, величие Солгрима Гелиомаха. Командую сотней самых отборных головорезов, а первым приказом в новом мире запрашиваю у них тряпку для подтирки. Эпично.

Не дождавшись, я, скрипя зубами, и матерясь в бороду использовал то, что предлагала природа — несколько широких, относительно мягких листьев, похожих на лопухи. Процедура была душераздирающей и окончательно добила остатки пафоса. Одевшись и водрузив двуручный меч на плечо (боги, какой же он бессмысленно ТЯЖЁЛЫЙ), я выбрался из кустов.

Лагерь предстал передо мной во всей красе. Не идеальная круговая расстановка из игры, где каждый юнит стоял на своём месте, а живой, хаотичный организм. Два больших костра пылали в специально выкопанных ямах. Вокруг них копошились коренастые фигуры. Краснолюды. Дварфы. Мои парни. Мои «Кабаны».

Их было… много. Глазомер, натренированный годами тактической игры, сразу же начал подсчёт. Броня везде разная — у кого-то практичные бригантины из стальных пластин на кожаной основе, у кого-то тяжёлые латные нагрудники, покрытые матовой воронёной краской, чтобы не демаскировать бликами. Но у всех — железные, полностью закрывающие лицо шлемы с Т-образными прорезами для глаз, бороды, торчащие из-под забрал, и целый лес оружия: двуручные топоры, боевые молоты, алебарды с крюками, фальшионы, копья, мечи. И знамя. У одного из фургонов воткнутое в землю древко, на котором висел стяг — на грязно-жёлтом поле чёрный, ощетинившийся кабан с окровавленными клыками. «Боевые Кабаны». Наша эмблема. Теперь она была не пиксельной иконкой, а настоящей тканью, трепавшейся на ветру.

Исиль, увидев меня, быстро засеменил навстречу. В руках он сжимал несколько длинных полос не самого чистого полотна. Увидев мой выразительный взгляд, он неловко кашлянул и сунул тряпки за пояс.

— Не сообразил сразу, командир, — засвистел он сквозь отсутствующие несколько зубов. Свист был его фирменной фишкой — смешной и одновременно устрашающий, странно, но факт. — Думал, может, для перевязки…

— Всё в порядке, сержант, — перебил я его, стараясь говорить твёрдо, с командными нотками. — Построй наших бойцов. Перекличка. Хочу знать, с кем и чем мы располагаем. Не потеряли ли мы кого.

— Слушаюсь! — Исиль развернулся к лагерю и, громко просвистев, проревел: — Слышали что командир сказал, подъём! Живее стройся, жалкое отребье! К ноге! Командир Гелиомах считать вас паразитов будет! А ну быстро, или я каждому его волосатое гузно оторву, а потом к его харе пришью! Быстро!

Рядом со мной, словно из-под земли, выросла ещё одна массивная фигура. Шире в два раза Исиля, на голову выше самого высокого из моих подопечных (что для дворфа означало почти гигантизм). В руках он сжимал запасное древко со знаменем — тем самым, с кабаном. Вексель, наш знаменосец. В его игровых характеристиках сила была под сотню, а интеллект едва переваливал за двадцать. Идеальный кандидат для того, чтобы нести тяжёлую палку с тряпкой и не задавать лишних вопросов. Его лицо, похожее на добродушную, но туповатую глыбу гранита, сейчас было сосредоточенным.

— Знамя на месте, тащ командыр, — буркнул он басом, от которого задрожала медная заклёпка на моём наплечнике.

— Хм-м-м, молодец, Вексель. Стой здесь.

Построение далось не сразу. Ну естественно, в нынешней ситуации я не ожидал большего, это не был чёткий щелчок мышью по иконке «Formation» с таким же четким результатом. Прозвучал протяжный рёв Исиля, пинки, которыми он подгонял разленившихся, переругивания, звон железа. Но, в конце концов, строй — вернее, некое подобие строя — выстроился. Дварфы стояли не в линию, а кучно, как и привыкли в бою, плечом к плечу.

Исиль начал перекличку, выкрикивая имена и прозвища. «Бронебрюх!», «Горлокрыш!», «Каменное Ведро!», «Гном с Сенной!». На каждый вызов раздавалось хриплое «Здесь!» или просто кивок шлема. Я мысленно ставил галочки. Большинство имён были знакомы. Это были мои ветераны, те, кого я, Солгрим, вынянчил с первого уровня, прокачал через десятки стычек.

Когда последнее «Язь!» отозвалось с дальнего фланга, Исиль повернулся ко мне:

— Все налицо, командир! Девяносто восемь бойцов в строю! Не считая маркитантов, обозных и нашей… поварихи.

Девяносто восемь. Плюс где-то два десятка небоевого состава. Ровно столько, сколько было у меня в отряде на момент… момента всего этого. Лимит в игре — двенадцать человек в ранней версии, шестнадцать — с DLC. В ваниле можно было сделать и больше, но у меня стояли модификации. Моды, ломающие баланс, позволяющие собрать целую армию. Я радовался тогда, глядя, как моя стопятидесятисильная орда «Боевых Кабанов» сносит лагеря орков. Теперь же эта орда стояла передо мной, и её нужно было кормить, поить и вести куда-то.

— Маркитанты, обоз? — спросил я.

— При повозках, — кивнул Исиль. — Две большие телеги, запряжённые парами волов. Запасы… — он замолчал, видимо, не зная точных цифр.

— Хорошо, — я сделал вид, что всё под контролем. — Отбой. Лагерь обустроить окончательно. Мне — палатку. Дозоры сменить через четыре часа. Кто сегодня в ночном карауле?

— Вторая и пятая пятёрки, командир. Горлокрыш за старшего.

— Удвоить бдительность. Мы не знаем, где мы.

— Есть!

Строй с грохотом разошёлся. Я остался стоять на небольшом пригорке, чувствуя, как наваливается усталость. Адреналин окончательно испарился. Руки дрожали от перенапряжения. Мысленно, почти по привычке, я попытался вызвать интерфейс. Инвентарь.

И… он отозвался.

Не так, как в игре. Не всплыло привычное окно с сеткой и иконками. Скорее, в сознании проявилась пустота. Чёткое, неоспоримое знание: на мне — тяжёлые латные доспехи (забрал в одном из древних курганов), на плече — «Раздиратель». В карманах, если они есть, — пусто. Ни золотых «монэт», ни лечебных трав, ни даже куска хлеба. Видимо всё имущество отряда — в тех двух повозках. И ещё одно знание, пришедшее из глубин игровой механики: у меня, есть статы. Я чувствовал их, как чувствуешь собственные конечности. Сила, выносливость, навык владения двуручным оружием, защита… Они были со мной. Но были ли они тут… реальны? Вернее как их количество отражалость в реальности? Действительно ли я становился могущественнее, если мои статы поднять? Надеюсь в будущем удастся это выяснить.

Быстро вечерело. Солнце, жёлтое и холодное, катилось за зубчатый гребень далёких лесистых холмов. Небо из сизого превратилось в свинцово-серое. Стало заметно холоднее.

Палатку мне, как и предполагалось, не поставили. Когда я подошёл к тому месту, где, по моему разумению, должен был быть мой шатёр, Исиль, виновато посвистывая через щербатые зубы, указал на расстеленный на земле толстый, потрёпанный войлочный ковёр, поверх которого был брошен овчинный тулуп.

— Идеальный спальный мешок, командир, — отрапортовал он, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость. — Не промокает, не продувается. Лучше любой палатки.

Я хотел было возмутиться, но вспомнил. В игре действительно была вкладка «Лагерные улучшения». Там можно было взять «Походные кузницы», «Алхимические столики», «Палатки для офицеров». Я, одержимый максимальной эффективностью в бою, вкладывал все очки в «Увеличение обоза» и «Дополнительных маркитантов». Чтобы больше тащить трофеев и быстрее лечиться после битв. Палатки? Нафиг не сдались. Пусть спят под открытым небом, закаляются. Ирония судьбинушки теперь щекотала мне бока холодным ветерком.

— Отличная работа, сержант, — сухо сказал я. — Действительно, лучше не придумаешь.

Лагерь потихоньку обрастал бытом. Кто-то точил оружие бруском, с тихим, мерным скрипом. Кто-то чинил порванное звено кольчуги. У костров грелись. Разговоры были негромкими, усталыми. Не было того самого разухабистого веселья, которое я ожидал услышать от толпы спасшихся от неминуемой (как они думали) гибели головорезов. Они вели себя как профессиональные солдаты после долгого перехода — молчаливо и буднично. Это обнадёживало и одновременно пугало. Они были слишком… реальными.

Пролежав на своём «идеальном» ложе с полчаса и окончательно продрогнув, я понял, что голод — чувство, ничуть не уступающее по настойчивости недавним кишечным коликам. Со вздохом поднялся и пошёл на запах.

Запах был божественным. Густой, наваристый, с дымком и пряностями. Он вёл меня к дальнему костру, где над огнём висел огромный, почерневший от копоти котёл. Вокруг него стояла толпа дворфов, давящих друг друга бородами. А перед ними, как грозный страж, с огромной поварёшкой в руке, стояла она.

Повариха. Дворфиха. Ростом чуть повыше моего пояса, но в ширину почти не уступавшая Исилю. Лицо, которое и в хорошие-то дни вряд ли было нежным, сейчас пылало гневом. Рыжие, выбивающиеся из-под грязного платка волосы, нос картошкой (фамильная дворфская черта, что ли?), глаза, сверкающие, как раскалённые угольки, но при этом никакой бороды, даже намёка на щетину. Вполне себе нежная, женская кожа.

— А ну отвалили, жлобы ненасытные! — орала она сиплым, простуженным голосом. — Всю похлёбку сожрёте, а завтра что есть будем? На подножном корму? Я вам не мамка, чтоб по пять раз на дню стряпать!

Она ловко огрела поварёшкой по шлему ближайшего дворфа. Тот только глухо ухнул и отступил на шаг, но не ушёл. Голод был сильнее страха.

Посмеявшись про себя (но только про себя — смеяться в открытую перед этой фурией было себе дороже), я, втиснулся в толпу.

— Расступитесь! Командир идёт!

Толпа замерла, затем неохотно раздалась в сторонку, пропуская меня к котлу и к разъярённой дворфихе. Она увидела меня, на мгновение её взгляд стал оценивающим, затем на лице появилось что-то вроде подобия почтительности. Не той, которую проявляют к начальнику, а той, которую выказывают хозяину, который может и зарплату задержать, и по морде дать.

— Командир Гелиомах, — крякнула она. — Объясни этим оболтусам, что припасы на дереве не растут. Земли незнаемые. Ни селений вокруг, ни дорог толком не видать. А они жрут, будто на пиру у короля! Всю овсянку за день слопают, а потом с пустыми животами воевать будем? С голодным брюхом и меч эльфийский тяжёл!

Её речь была простой, местами грубоватой, полной простонародных словечек. Но в ней чувствовался трезвый расчёт мудрого хозяйственника. За моей спиной поднялся возмущённый свист. Это был Исиль.

— Да ты что, Гретхен, язык распустила! — засвистел он, протискиваясь вперёд. — Дворфы с боем, со смертью лицом к лицу ходили! Чудесным образом целыми остались! Мораль поднять надоть, боевой дух! А ты им похлёбку экономишь! Какая к ж*опе экономья, когда неизвестность впереди, что завтра будет?

— А вдруг завтра будет бой, болван, вот что будешь делать? — парировала Гретхен, размахивая поварёшкой. — И сражаться вы будете идиоты не на сытый желудок! Не будет похлёбки — будут дохлые все, вот и весь боевой дух!

Оба замолчали и уставились на меня. На меня, смотрели и десятки глаз из толпы. Взгляды были голодными, у кого-то умоляющими, как правило у самых упитанных, впрочем были и вполне понимающие. Они ждали финального вердикта. Солдаты ждали разрешения на праздник, интендант — на жёсткую экономию. А я, их командир, до недавнего времени лишь игрок за монитором, должен был решить. От моего слова зависело не абстрактное «настроение отряда», а вполне конкретные вещи: будут ли они довольно или нет, доверят ли мне дальше или начнут роптать.

Я задумался. Но ненадолго.

— Гретхен, — сказал я тихо. Толпа затаила дыхание. — Покажи мне припасы. Все.

Она удивлённо хмыкнула, но кивнула.

— Пойдёмте, командир. Всё в повозках.

Мы двинулись к двум массивным, крытым брезентом фурам, стоявшим в стороне от костров, в кольце из нескольких воинов — караул охранял своё кровное. За нами, как стая голодных псов, поплелась и часть дворфов. Я слышал, как у них урчали животы. Звук был таким громким и дружным, что казалось, это рычит какое-то огромное, многоголовое чудище.

Гретхен откинула брезент на первой повозке. Внутри, аккуратно уложенные в деревянные ящики, лежали припасы. Мешки с овсяной крупой, с горохом, с сушёной свининой, бочонки с солониной. Была мука, соль, немного лука и чеснока. Всё это выглядело… скромно. На большую ораву «Боевых Кабанов» в сотню глоток — более чем скромно.

— На сколько? — спросил я, уже догадываясь о ответе.

— На неделю, командир, — ответила Гретхен без радости. — Если жрать как эти прожорливые свиньи. А если по нормам — дней на десять.

— А во второй?

— Во второй — пиво. И брага. И немного вина, что с последней стоянки взяли. И инструменты. И запасные детали для брони. И ткани, бинты, иглы. В общем скарб наш.

Я вздохнул. Так и есть. Я, как типичный метагеймер, максимизировал полезность. Пива и инструментов — завались, чтобы держать «боевой дух» и «готовность снаряжения» на максимуме. А еды — по минимуму, рассчитывая постоянно пополнять запасы с побеждённых врагов. Здесь же не было кнопки «автопополнение после боя». Здесь нужно было либо покупать, либо отнимать. И то, и другое требовало знаний о местности, контактов, денег. А их у нас не было в помине.

Я обернулся к толпе. К ожидающим моего решения, и от того напряжённым лицам. Они прошли через ад (пусть даже цифровой, но для них он, выходит, был самым что ни на есть реальным). Они были здесь, со мной. Они были моим единственным активом, моей силой, моей… семьёй, как ни пафосно это звучало.

— Исиль, — сказал я громко.

— Командир?

— Ты прав. Боевой дух — дело важное.

Глаза у дворфов загорелись надеждой. Гретхен угрюмо нахмурилась.

— Но, и Гретхен права.

Надежда в глазах сменилась настороженностью.

— Поэтому слушай приказ, — мой голос, набрал твёрдости, командных ноток, которых я сам от себя не ожидал. — Сегодня — тройная пайка. И по кружке пива на брата. Не больше. Празднуем наше… чудесное прибытие. Завтра — режим жёсткой экономии до выяснения обстановки. Все выдачи — только через Гретхен и с моего личного одобрения. Понятно?

Мгновение тишины. А потом лагерь взорвался громовым, раскатистым рёвом.

— УРАААААА!

— Да здравствует Гелиомах!

— Да здравствуют «Боевые Кабаны»!

— Пива! Мяса!

Толпа бросилась к повозкам, но Исиль и несколько старших солдат быстро навели порядок, выстроив очередь. Радость была грубой, простой, но искренней. Особенно радовался Вексель. Он так высоко подпрыгнул от счастья, что древко знамени с кабаном описало широкую дугу и со всего размаха приложилось по шлемам трёх ближайших товарищей. Те рухнули без чувств. На их счастье, Вексель, увидев это, немедленно забыл о пиве и бросился их поднимать, что-то мыча и извиняясь.

Я отвернулся, скрывая улыбку. Ночь обещала быть долгой, шумной и пьяной.

Глава 3

Пир, как и предсказывал Исиль, удался на славу. А если точнее — удался на дикое, горловое, пьяное гульбище, которое поставило крест на всех моих планах о режиме экономии. Увы, они продержались ровно до той минуты, когда первый глиняный кувшин с брагой пошел по кругу. Экономить можно завтра. А сегодня мы были живы. И это нужно было обмыть. Обмыть так, чтобы забыть про дрожь в коленях и холодный камень страха под ложечкой. Обмыть так, как умеют только дворфы.

Сначала всё шло чинно и «блахародно», почти по-ритуальному. Я, восседал на единственном в лагере чурбане возле своего «идеального спальника», держа в руках тяжелую оловянную кружку. Исиль, с важным видом главного распорядителя, поднес мне первую, самую густую пену с общего котла. Я поднялся. Девяносто восемь пар глаз, притушенных пивом, но всё еще зверски-внимательных, уставились на меня.

— Ребятки мои, за «Боевых Кабанов»! — хрипло гаркнул я, и голос не подвел, прозвучав нужной, командной хрипотцой. — За то, что живы! За то, что вместе!

— Ура-а-а! — грохнул в ответ хор глоток, переходящий в дружное, протяжное: — За Гелиома-а-аха!

Мы выпили. Первая порция ударила в голову не огненной волной, а теплой, тяжелой уверенностью. Хорошее пиво. Плотное, ячменное, с горьковатым послевкусием хмеля. Не то сладковатое пойло, что продавали в моей прошлой жизни. Это было… настоящее. Добротное, и качественно сделанное.

А потом понеслось. Чинность испарилась как роса на утреннем солнце. Котлы с похлебкой опустели в мгновение ока, уступив место бочонкам. Сперва их раскатывали с опаской, оглядываясь на хмурую Гретхен, но та, к моему удивлению, лишь отмахнулась и, налив себе полную чарку, уселась у огня, сурово следя, чтобы никто не разбазаривал добро почем зря. Видимо, тройная пайка и право на одну кружку касались только солдат, а она, как хозяйка запасов, имела право на личный стратегический резерв.

Чуть опосля все запели. Сперва неуверенно, сбиваясь. Потом — громче, все размашистее, с душой. Песни были разные и были застольные, и походные тоже. Хриплые глотки пели протяжные и очень грустные куплеты о дальних дорогах, черной земле под ногтями, блеске стали и тумане в горах. Песни были не очень-то веселые, полные грусти, и тоски, тем не менее оставляли какое-то парадоксальное жизнеутверждающее послевкусие. Я подхватил знакомый мотив — что звучал фоновой музыкой в игре после удачного контракта. Слова всплывали сами собой, будто я знал их всегда. И это было страннее всего.

Пили много. Гораздо больше, чем я изначально позволял. Одна кружка на брата превратилась в две, потом в три. Бочонки с легким летним элем опустели, принялись за тяжелую, как сироп, брагу, а затем и за кисловатое, терпкое вино с юга. Я следил за этим со смешанным чувством ужаса и научного интереса. Потому что в конце концов я решил для себя, что это был не просто разгул.

Я заодно решил проверить свою давнюю теорию.

В игре у дворфов был расовый бафф — «Пьяная ярость предков». Чем больше алкоголя в крови, тем выше становились показатели силы, выносливости, сопротивления урону. Была и своя, очень глубокая механика: небольшая выпивка давала небольшой бонус. Серьезное возлияние — серьёзное усиление. Но существовал предел, невидимая черта, после которой персонаж «перепивал». Тогда все баффы сбрасывало, а дворф впадал в неконтролируемое «пьяное бешенство» — бил всех подряд, а после, очухавшись, получал жесточайшие штрафы ко всем характеристикам на полсуток. Я десятки раз использовал эту механику в сложных боях, тонко балансируя на грани. Но то была игра. Цифры. Абстракция.

Теперь же я наблюдал за этим вживую. И это работало. Сначала незаметно. Потом — всё явственнее. Дворфы, ещё час назад сидевшие устало и молча, теперь галдели, смеялись, их движения, и без того уверенные, стали еще более точными, лишенными суеты. В их глазах, мелькавших в прорезях шлемов, горел не просто хмельной огонек, а ровное, уверенное пламя. Они не глупели от выпивки. Они… сосредотачивались. Становились более собой. Более жесткими, более несгибаемыми, более чертовски уверенными в том, что их кулак снесет любую стену.

Особенно показателен был Вексель. Огромный знаменосец, выпив свою норму, стал тише и спокойнее. Он просто сидел, обняв древко с кабаном, как дитя обнимает любимую игрушку, и блаженно улыбался. Пока к нему не подвалил «Горлокрыш», жестикулируя и что-то доказывая. Вексель молча встал. Один удар. Аккуратный, словно рассчитанный. «Горлокрыш», не издав ни звука, сложился на землю. Вексель снова сел, не прерывая улыбки. Потом были еще двое, решивших помериться с титаном силой. Исход был тем же. К концу вечера вокруг Векселя лежало пять тел. Он выпил свою вторую кружку и погладил знамя, как собаку.

Ни один не впал в бешенство. Бафф работал. Мы, точнее они, держались в оптимальной зоне. И я чувствовал это на себе. Тяжесть в конечностях исчезла. Тревога отступила, превратившись в холодную, ясную готовность. Мир стал четче, контрастнее. Я чувствовал каждую мышцу, каждый сустав. Это было похоже на идеально рассчитанный допинг.

Под конец пира стало даже немного жалко тех несчастных, кто тянул лямку ночного караула. Я видел их мрачные силуэты на фоне темнеющего леса, слышал редкие переклички. Они не пили. Они охраняли наш праздник. Чтобы, если что, дать нам время схватиться за оружие и встать в строй. В игре я бы назвал это нерациональной тратой ресурса — зачем держать трезвых, если все боеспособны? Здесь же это был простой, суровый закон выживания: кто-то всегда должен стоять на краю света и смотреть в темноту.

Когда луна поднялась высоко, а голоса стали сиплыми, я поднялся, пошатываясь лишь для виду — внутри я был по большей части трезв, как сталь. Пора было отлить. Отделавшись от попыток Исиля сопроводить меня («Командир, в темноте, мало ли!»), я побрел к знакомым кустам на опушке.

Здесь было тихо, и приятно. Приглушенной гулким рокотом. Я расстегнул портки. Струя зазвенела по сухим листьям. И вот тогда я их увидел.

Две точки. Алые, как раскаленные угольки, в кромешной тьме за кустами. Они не мигали. Они смотрели на меня. Пристально, без тени мысли, с чистой, неразбавленной хищной концентрацией.

Ледяная игла пронзила меня насквозь хмель выветрился за секунду.

Я даже не успел крикнуть. Тварь выскочила из темноты. Что-то низкое, поджарое, на кривых, мускулистых лапах. Шерсть или чешуя — не разглядеть. И эти два кровавых фонаря вместо глаз.

Я отскочил. Инстинктивно, используя «прокачанную» ловкость. Но споткнулся о корень и грохнулся на спину. Не на твердую землю, а во что-то мягкое, холодное и отвратительно склизкое. Мозг, работая с чудовищной скоростью, тут же выдал диагноз: дерьмо. Моё же, с вечера. Ирония судьбы была бы убийственно смешной, если бы не длинные, похожие на стилеты когти, которые тварь вогнала в землю по бокам от моей головы. Пасть, черная и зубатая как у акулы, разверзлась в сантиметре от моего лица. Пахло гнилым мясом и сырой прелостью.

Я вцепился ей в горло. Руки в стальных перчатках встретили сопротивление сухой, жилистой шеи. Тварь была чудовищно сильна. Она не рычала, не пыталась вырваться — она методично, с тупым напором, давила вниз, пытаясь дотянуться до моего горла. Я упирался изо всех сил. Мышцы горели. Статы, все эти цифры силы и выносливости, больше не были абстракцией. Это был конкретный, изматывающий ресурс, который таял с каждой секундой. Я чувствовал, как усталость, которую прогнал алкоголь, возвращается сторицей, гонимая адреналином. Я проигрывал. В голове мелькнула дикая мысль: «Вот так и заканчивается эпическое попаданство — с мордой в собственных экскрементах».

И тут над нами возникла тень. Кривая, широкая, увенчанная острым шипом. Копье. Оно на мгновение замерло в воздухе, а потом со свистом вонзилось в бок твари. Не глухой удар, а резкий, пронзительный скрежет, будто били не по плоти, а по кованому железу. Тварь взвыла — впервые издала звук, тонкий, пронзительный, как скрип ржавых петель.

— Отдыхай, командир, — прозвучал над моим ухом хриплый, спокойный голос, заглушаемый привычным свистом.

Исиль. Он не тянул копье на себя. Он рванул его вверх, поднимая извивающуюся тварь, словно нанизанную на вертел, и отшвырнул в сторону. Я быстро выкатился из-под неё, отползая в ужасе — на всякий, а ну как её кровь едкая? Чумой какой-нибудь напитана?

Рядом с Исилем, словно вырастая из земли, возникли еще двое дворфов из караула. Молча, без паники. Один пырнул тварь алебардой в шею, другой добил тяжелым топором, отрубив переднюю лапу. Конвульсии, и тишина.

Я вскочил на ноги, сердце колотилось где-то в горле.

— Фальшион мне быстро! — прохрипел я. Кто-то сунул мне в руку широкий, короткий меч. Я подошел к обездвиженной, но еще дышащей твари. Эти алые глаза всё ещё смотрели на меня с тупой ненавистью. Я занес меч. И просто ударил. Вспоминая анимации, угол удара, прицеливание. Удар в шею. Хрящ хрустнул, но голова не отлетела. Второй удар, третий. Наконец, что-то поддалось, и мерзкая голова откатилась в сторону. Всё. Тишина.

Я обернулся, чтобы сказать Исилю что-то… А его уже не было. Вернее, он был, но уже в двадцати шагах, бежал к лагерю, откуда донесся нарастающий шум — не пьяный гул, а металлический лязг, крики и тонкие, скрипучие вопли.

Я выскочил на опушку, и картина открылась сразу, целиком. Лагерь кипел. Атака была не фронтальной. Твари — их я насчитал сходу штук десять — просочились с разных сторон, видимо, привлеченные светом и шумом. И они нарвались не на спящих пьяниц, а на воинов готовых к бою, так мало того у каждого был максимально работающий расовый бафф, монстры пришли в самый для себя, именно для себя, неудачный момент.

Сражение распалось на несколько очагов. У повозок трое дворфов, спина к спине, отбивались от двух тварей, методично подрубая им лапы. У потухающего костра «Каменное Ведро», размахивая двуручником как тростью, загнал одну тварь под телегу и теперь долбил по ней, будто забивал сваю.

И тут я увидел Векселя. Знаменосец стоял в центре небольшой поляны, как скала. В одной руке он, как всегда, сжимал древко. Но теперь на конце его, поверх знамени, безжизненно болталось тело одной из тварей, насаженное на острие. Вексель работал древком как гигантской дубиной, описывая страшные круги, вместе с другими удерживая на расстоянии еще двух чудовищ. Его лицо под шлемом было спокойным, даже задумчивым.

Раненых было мало. Я заметил одного дворфа, прижимающего руку к груди, откуда сочилась кровь. Он орал, не от боли, а от бешенства: «Рука! С*ка, е*ливая меня ранили! Руку чуть не отгрызли, падла з*батая! Чтоб её палкой д*али!»

И к нему, с истинной, простодушной заботой на лице, подошел Вексель. Он аккуратно поставил древко со своей жуткой добычей, присел рядом.

— Давай пошмотрым, — сказал он участливо. — Хочешь, я покажу, как забыть про боль в ране? Проверенное средство. Дай руку.

Дворф, доверчиво, сквозь боль, протянул ему здоровую, левую руку. Вексель взял её своими огромными лапищами, ласково улыбнулся и с мягким хрустом сломал мизинец.

Раздался новый, еще более оглушительный вопль:

— ПАЛЕЦ! Мой ПАЛЕЦ, Вексель, бл*ть портовая! Я же про РАНЕНУЮ руку, идиот с*ка!

— А… — озадаченно протянул Вексель, глядя на искривленный палец. — Ну, теперь болит палец. Забыл про рану? Работаыт ведь.

Я отвёл глаза. Понял, что командовать здесь, в эпицентре этой мясорубки, бесполезно. Они и так всё делали правильно. Но можно было поддержать. Собрать. Я вышел на открытое место, поднял фальшион.

— Копья! Живо чтоб вас, — заорал я, и голос, к моему удивлению, прозвучал властно и громко. — Древковое на них! Окружай, но не ломись! Пятёрками!

Я не столько отдавал приказы, сколько озвучивал очевидное. Но в этом был смысл. Мой голос стал точкой сборки. Исиль, уже крутившийся как волчок и заколовший вторую тварь, тут же подхватил, просипел команды, разнося их свистом по всему лагерю.

И тут случилось странное. Я стоял, просто стоял с мечом в руке, не атакуя, лишь указывая направление. И почувствовал… волну. Она шла прямо от меня. Как аура в игре с названием «Боевой клич» или «Присутствие командира». Бафф, повышающий боевой дух и устойчивость. Я видел, как ближайшие дворфы, услышав меня, буквально расправляли плечи. Их движения становились ещё чётче, ещё безжалостнее. Страх, который все таки должен был быть, хотя бы минимально, испарился. Это работало. В самом прямом, физиологическом смысле.

Тварей теснили. Пять, шесть, семь… Окружали, тыкали копьями, отрезали пути к отступлению. Я видел, как одна, загнанная в угол, попыталась прыгнуть на Исиля. Тот даже не стал уворачиваться. Принял удар на щит, а его сосед, словно они тренировались этому сто лет, всадил алебарду ей под ребро. Слаженность была идеальной.

Последнюю тварь затравили уже на рассвете, когда небо на востоке стало сизо-серым. Её загнали в ручей и закидали камнями, пока она не перестала шевелиться. Для надёжности ей по итогу перерубили башку.

Тишина, наступившая после, была неизбежной, она была вымученной, и честно говоря все время меня не покидал лёгкий свист в ушах, как будто меня слегка контузило, или около того. В воздухе висели запахи крови, гари и чего-то кислого, что шло от тварей. Мы стояли, опираясь на оружие, переводя дух. Раненых оказалось всего двое, не считая того, кому Вексель сломал палец. Удивительно малые потери.

— В строй! — снова скомандовал я, и голос уже звучал нормально, без надрыва. — Трупы — в кучу у ручья. Раненых к прислуге, пусть перевяжет. Исиль, осмотр периметра! Кто стоял на той стороне?

Работа закипела. Туши тварей, похожих на гибрид волка и ящерицы с этими алыми глазами, сгребли в кучу. Головы и лапы с устрашающими когтями отрубили — вдруг пригодятся как трофеи или для опознания. Остальное обложили хворостом и подожгли. Горело они плохо, с едким черным дымом и треском лопающихся пузырей. Красиво не было. Было отвратительно. И пахло примерно так же.

Я отдавал распоряжения, Исиль их дублировал, бегая по лагерю и раздавая тумаки самым медлительным. Наконец, когда солнце показалось над холмами, а дым от костра потянул в лес, я почувствовал, что могу на секунду остановиться. Адреналин ушёл, оставив после себя пустоту и дрожь в ногах. Все баффы, и алкогольный, и мой собственный, «командирский», кончились. Наступила расплата.

Я побрёл к своему спальному мешку. Единственному месту в этом лагере, которое хоть как-то могло считаться моим. Всё, что я хотел, — рухнуть и не двигаться.

Я развернулся и плюхнулся на спину.

Раздалось сочное, недвусмысленное хлюпанье. Холодная, мерзкая влага мгновенно просочилась через сталь и войлок. Мозг, уже отключившийся, сработал с задержкой. Потом выдал осознание. Я лежу в том, от чего пытался отползти несколько часов назад. В своём же дерьме. И я лежу в этом уже, наверное, с момента той первой схватки, с тех пор как упал на спину. Всё это время я раздавал приказы, ходил по лагерю, смотрел на дым костра… с огромной коричневой кляксой на спине.

Я медленно поднял голову. Лагерь вокруг затих. Дворфы, уставшие, но бодро приводившие всё в порядок, застыли в самых неловких позах. Исиль, поправлявший упряжь на волах, замер, глядя в небо. Вексель, пытавшийся привязать отрубленную голову твари к своему поясу, сделал вид, что ничего не замечает. Даже Гретхен, перевязывавшая раненого, уткнулась лицом в рулон бинтов, но её плечи предательски подрагивали.

Все. Абсолютно все это видели. И все молчали. Из солидарности? Из страха? Из чёрного, исконно солдатского, дворфского юмора, понимания, что сегодня командир выиграл бой, но проиграл войну личному достоинству?

Я опустил голову обратно на… на мягкое. Закрыл глаза. Со стороны это, наверное, выглядело как жест величайшей усталости и мудрого принятия. На самом деле, мне было просто все равно. Проклятый мир. Проклятые твари. Проклятое, гиперреалистичное попадание.

Из темноты за моими веками донесся тихий, сдавленный звук. Кто-то не выдержал. Кто-то фыркнул. Потом еще один. И вот уже по всему лагерю, сдержанно, в кулак, покатывались десятки глоток. Абсурд. Я не стал их останавливать. Пусть посмеются. Завтра, когда баффы окончательно спадут, а реальность в виде пустых мешков с овсянкой навалится со всей силой, смеяться будет нечем.

А сегодня мы были живы.

Глава 4

Лес не кончался. Он был как будто бесконечным, сырое, неприветливое место, которое хотелось покинуть как можно скорее. Не то чтобы угроза таилась за каждым деревом или в кустах таились демоны — нет.

Мы шли уже цельный день, и было немного безответственно, потому что я так загонял своих ребят в потугах отыскать следы цивилизации, что даже у меня каждый шаг отзывался глухой болью в мышцах ног и спины. Реальность, чёрт её дери, не предусматривала кнопки «автоматическое передвижение к точке интереса». И это было очень большое упущение «местных разработчиков» хе-хе.

Я шёл в середине колонны, ощущая себя не авторитетным командиром, а чем-то вроде мокрой, недовольной курицы. Мои латные доспехи, были сняты. Как сейчас помню, как Гретхен, ворча что-то про «ржавчину и вонючюю железку», забрала их отмывать в мокром песке у ближайшего ручья. Теперь они, поблёскивая сырой сталью, висели на длинной, прочной жерди, которую как почётное знамя нёс Вексель. Знаменосец сиял, будто ему вручили не все еще вонючую металлическую ношу, а великую реликвию, и ценность, наподобие скипетра короля. Его широкая физиономия под простым открытым шлемом расплывалась в блаженной улыбке. Он вышагивал важно, грациозно обходя кочки, и, кажется, даже не замечал веса. Впрочем с чего бы ему замечать вес? С его статами силы и выносливости, он наверное был единственный кто толком не устал.

Я же, в простом походном кафтане и тулупе поверх, чувствовал себя раздетым и уязвимым. Холодный ветерок пробирался под одежду, и каждый шорох в лесу заставлял меня очень крепко сжимать рукоять моего меча. Без уже такой привычной тяжести на плечах я будто снова стал прежним собой, человеком так сказать, а не Солгрим Гелиомах, хорошим дварфам и предводителем компании «Боевых Кабанов». Разница конечно была огромной, впрочем речь тут больше шла о внутреннем ощущении.

Позади, растянувшись по узкой, едва угадывающейся тропе, гремел отряд. Явно не напоминая собой рендерные ролики, или себя самого в те дни когда мы были так сказать в цифровом формате. Это был усталый, но не сломленный изнуряющим походом батальон. Звякали подвески, поскрипывали кожаные ремни, хрустел под сапогами хворост, засохшая трава. Разговоры почти не велись — экономили силы. Лишь изредка кто-то хрипло матерился, спотыкаясь о корень, камень, или еще какое-то препятствие. Ещё дальше в тылу, издавая скрип несмазанных колёс и отборное ругательство погонщиков, тащился наш обоз — две огромные фуры, запряжённые унылыми волами. Там, среди ящиков и бочонков, ютились маркитанты и прочая нестроевая братия. Наш тыл.

Лес начал редеть. Сосны и ели уступали место чахлым берёзкам и ольхе. Воздух, всё ещё влажный, приобрёл иной оттенок — к сожалению он не стал свежее, а только более затхлым запах гниения древесины и чего-то ещё, едва уловимого. Как будто пахло пеплом, гарью, и тем чем пахнет после серьёзного пожара. Я уже собирался окликнуть Исиля, чтобы сменить головной дозор, когда из чащи впереди, словно тень, отделилась и замерла фигура. Низкая, приземистая, в потрёпанном плаще с капюшоном. Кундер Скраут. Один из моих компаньонов которого я когда-то нанял после поварихи, мой следопыт. Лучший, несмотря на свой весомый недостаток.

Он подождал, пока колонна приблизится, и, увидев меня, быстрым, крадущимся шагом подбежал. Его лицо, испещрённое шрамами и поросшее рыжей, неровной щетиной, было напряжённо. Глаза, маленькие и острые, как у лесной куницы, метнулись в сторону, куда он пришёл.

— К-к-командир, — начал он, и губы его уже приготовились к привычной борьбе. Я молча кивнул, давая время. — Я н-н-нашёл. П-поселение. К-километра п-полтора, н-не больше.

В груди что-то ёкнуло — не радость, а скорее осторожная надежда. Следы цивилизации. Пусть заброшенной, пусть нищей деревушки. Это означало наличие дорог, по которым можно было бы выйти куда угодно. Это означало, что мы не в самом сердце диких, нехоженых земель. Глядишь, найдём и другую, живую. Надеюсь, мирную деревушку. Надеюсь.

— Заброшенная? — уточнил я, стараясь говорить медленно и чётко, как с ребёнком.

Кундер энергично закивал.

— Д-д-да, к-командир. Д-д-д… — он замер, собрался с духом, выпалил: — Домики в-видны. Люди н-н-ет.

— Веди, — скомандовал я, и по колонне пробежала оживлённая волна. Слово «поселение», даже заброшенное, действовало лучше самого крепкого пива. Я был слегка возбужден, и в предвкушении от новой встречи.

Мы свернули с тропы, двинувшись за следопытом через подлесок. Деревья окончательно расступились, открыв пологий склон, спускавшийся к неглубокой лощине. И там, у изгиба заросшего тиной ручья, она была.

Деревушка.

Или то, что от неё осталось.

Чёрные, обугленные скелеты домов, похожие на рёбра мёртвого великана. Заросшие бурьяном и крапивой пепелища. Кривая, покосившаяся колокольня над каменной, полуразрушенной часовенкой — единственное строение, в котором ещё угадывалась форма. Ветер гулял между почерневших балок, издавая тонкий, скорбный свист. Запах. Не просто запах старого пепла. Это была тяжёлая, въедливая смесь гари, тления и чего-то сладковато-противного, что я не мог и не хотел идентифицировать.

Я долго смотрел на эту картину. Никто не говорил ни слова. Потом я повернулся к Кундеру.

— Заброшенная, говоришь? — спросил я, и в голосе моём зазвучала плохо скрываемая ирония. — Сгоревшая нахрен дотла и заброшенная, Скраут, это, понимаешь ли, немного разные вещи.

Следопыт смущённо поёрзал на месте. Его глаза снова забегали.

— Я… я с д-далека, к-командир. П-подумал… — он запнулся, собрал волю в кулак. — П-подумал, м-может, т-такой д-дизайн.

Сзади, из рядов дворфов, донёсся резкий, непроизвольный звук — нечто среднее между хрюканьем и смешком. Кто-то не сдержался. Я не стал оборачиваться. Поднял руку, потирая переносицу.

— Исиль! — позвал я, и мой сержант тут же материализовался рядом, как по вызову. — Возьми пятёрку. Проверь, что там. Осторожно. Если чисто — даём сигнал. Будем ночевать в уцелевших зданиях.

— Есть! — Исиль щёлкнул каской о латную перчатку — странный, привычный ему жест — и, тыкая пальцем в ближайших дворфов, бесшумно исчез с ними в серой мгле приближающихся сумерек.

Мы ждали, прислушиваясь к свисту ветра и далёкому карканью воронья. Через десять минут с края деревни донесся протяжный, модулированный свист характерный для Исиля, только он мог так свистеть из-за своих выбитых зубов — всё чисто. Ещё один сигнал, и мы начали спускаться в лощину.

Деревня внутри была ещё печальнее. Пепел хрустел под сапогами. Попадались обгоревшие, почерневшие предметы быта — раздавленный котёл, сломанная соха. Ни тел, ни костей — кто бы здесь ни хозяйничал, трупы прибрал. Или они сгорели дотла. Мы шли по улице-призраку, и даже мои бесстрашные «кабаны» притихли, ощущая гнетущую атмосферу места.

— Разбиваем лагерь! — скомандовал я, и замеревшие дворфы словно отмерли после моего окрика и стали активничать, тишина взорвалась деловым гомоном. — Используем что цело. Часовню под штаб и лазарет. Периметр укрепить — завалы из обгорелых балок, ямы, что есть. Поставить караул!

Дворфы засуетились. Я подозвал Кундера, который мрачно копался ногой в пепле.

— Охоту организовать надо. Возьми трёх арбалетчиков. Дичи, судя по лесу, должно быть много. Только, ради всего святого, не притащите опять каких-нибудь вонючих тварей.

Следопыт кивнул и, свистнув, увёл за собой троих дворфов с лёгкими арбалетами за спиной.

Я обходил лагерь, наблюдая, как хаос превращается в подобие порядка. Два уцелевших, хотя и полуобгоревших, дома расчищали под жильё. У часовни уже разгружали повозки. Двое дворфов у самого въезда в деревню, матерясь и потея, волокли огромную чёрную балку, чтобы сделать баррикаду. Я проходил мимо них, и краем уха уловил обрывок разговора.

— …ну и вонь тут, прямо как от тебя после той браги.

— Молчи уж. Эй, слышал новый анекдот?

— Какой?

— Про нашего Скраута.

Я приостановился, делая вид, что поправляю портупею. Второй дворф, разжигая растопкой уже почти разгоревшийся костёр, охотно отозвался:

— Давай.

Первый, широко ухмыляясь, начал, стараясь подражать заиканию:

— Идёт по дороге мужик. К нему другой подходит и спрашивает: «С-с-с-кажите, п-п-жалуйста, к-к-к-как пр-р-ойти в ц-ц-ерковную богадельню для з-заик?»

Он сделал театральную паузу. Его напарник перестал дуть на огонь.

— А первый ему и отвечает: «А нахер тебе богадельня для заик? Ты и так ништяк заикаешься!»

Оба дворфа разразились грубым, раскатистым хохотом. К ним тут же присоединились ещё несколько, работавших неподалёку. Смех был снимающим напряжение. Я лишь поднял глаза к небу, делая вид, что поражаюсь такому «хорошему» чувству юмора. Внутри же, вопреки всему, теплело. Они шутили. Значит, они не унывали, и моральный дух был на высоте. Это было очень хорошо.

К вечеру лагерь, хоть и выглядел как временное пристанище мрачных упырей среди руин, был обустроен. Костры пылали, отгоняя осеннюю сырость и, как мне хотелось верить, диких зверей. И вот к центральному костру, ведомые Кундером, вернулись охотники. Несли они добычу. Добыча была… специфическая.

Три тушки, размером с крупную кошку, с шикарными пушистыми хвостами. И с нестерпимой, едкой, режущей глаза вонью, которая ударила по лагерю за десять шагов. Скунсы. Чёрно-белые, наглые твари успели выпустить всё содержимое своих ароматических желёз.

Всеобщее веселье было мгновенным и истерическим. Дварфы, давясь от смеха, одновременно зажимали носы платками, рукавицами, чем попало.

— Боги, Скраут, ты что их, по запаху нашёл?! — орал кто-то.

— Это не дичь, это алхимическое оружие! Удушливое!

— Гретхен! Гретхен, смотри, что тебе гостинчик принесли!

Повариха, как коршун, вылетела из-за повозки. Увидев «добычу», её лицо, и без того не отличавшееся нежностью, исказилось такой немой яростью, что даже Вексель невольно отступил на шаг.

— Мать вашу в горшке варили! — завопила она, хватая ближайшую поварёшку. — Это как жрать вы прикажете?! Этой хренью можно нечисть отгонять, а не для готовки пользовать! Я вам, кретинам, сейчас головы откручу и в котёл брошу, будет похлёбка из долбоёбов!

Она погналась за смущённым Кундером и его спутниками, размахивая утварью и осыпая их таким потоком отборнейшего простонародного мата, что я, казалось, узнал несколько новых слов. В конце концов, отобрав тушки и продолжая бормотать проклятия, она удалилась к ручью, таща «дичь» за хвосты, как осадные ядра с чумной начинкой.

Удивительно, но ужин, когда его раздали, оказался вполне съедобным. Более того — приятным. Гретхен, скрипя зубами и непрестанно ворча, каким-то непостижимым образом сумела вымочить и приготовить мяско так, что от знаменитой вони остался лишь лёгкий, пикантный душек. Мы ели густую похлёбку с этим мясом и кореньями, и она была на удивление хороша. Я поймал взгляд Гретхен, сурово наблюдающей за трапезой, и кивнул ей в знак одобрения. Она фыркнула и отвернулась, но уголок её рта дёрнулся. Хорошая женщина, повезло нам с ней.

После ужина я сидел на скрипучем топчане, сколоченном из старых досок уцелевшим плотником, и смотрел, как один из молодых дворфов, которого все звали Щербатый, натирал мою вымытую броню. Он делал это с почти религиозным рвением, втирая в сталь густое, пахучее масло, смешанное с травами.

— Спину посильнее, — посоветовал я. — Там, где пластины соединяются. Я не хочу чтобы они начали ржаветь после постирки Гретхен. Увижу бурые следы голову тебе откручу.

— Есть, командир, — буркнул Щербатый, удвоив усилия.

— Как закончишь, заверни их в промасленную ткань...

Ко мне, нарушая эту почти идиллическую картину, подошёл Кундер. Отрывать командира от созерцания начищаемых доспехов было, видимо, выше его сил, поэтому он просто стоял в почтительной, но напряжённой позе, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что ещё Кундер? — спросил я, отрывая взгляд от блестящей кирасы.

— Д-дым, к-командир, — выдавил он. — Я в-видел, к-когда на о-охоту ходил. Н-на юг. П-полдня пути, м-может, больше. Д-дыма много. К-как от… к-костров. Б-больших.

Я фыркнул.

— Это, скорее всего, от нашего костра с теми тварями ещё тлеет. Или ветер разносит.

Кундер покачал головой, его глаза стали упрямыми.

— Н-нет. Н-не т-тот дым. Э-это дым из т-труб. М-много труб. Д-деревни, к-командир. Или г-город. С-следы видны. П-по дороге.

В голове что-то щёлкнуло. Город. Или хотя бы крупное село. Дорога. Цивилизация. Контракты. Еда. Информация. Опасность. Всё сразу.

Я немного помолчал, обдумывая.

— Хорошо, — наконец сказал я. — С рассветом поведешь. А теперь отдыхай… Ты заслужил.

Следопыт, выглядевший удовлетворённым, скрылся в темноте. Я остался сидеть, прислушиваясь к звукам лагеря. Где-то за повозками слышался тихий, но виртуозный перебор струн. Кто-то играл на лютне. Мелодия была грустной, задумчивой, странно гармонирующей с окружающими руинами. Бард. Барт Зенгер. Единственный человек в отряде, чьё присутствие оправдывалось не умением рубить, колоть или какими-то физическими дефинициями хотя дратья он умел и любил, а умением талантливо играть на струнах своей лютни и, видимо, на струнах души. Я не стал вмешиваться, прошел мимо, оставив его и собравшийся вокруг него кружок слушателей.

Мой путь лежал к обозу, где среди ящиков с надписями «Осторожно!» и «Не кантовать!» копошился наш алхимик. Транкенбрауэр. Имя, которое с трудом выговаривали даже свои. Дворф с бородой цвета пепла и мудрыми, уставшими глазами. Его голос всегда был тихим, хрипловатым, как у человека, который долго дышал разными, и подозрительными дымами — что, в общем-то, было правдой. Он дышал парами своих зелий и отваров годами, и это наложило отпечаток. Но ум, что удивительно, оставался острым, как бритва. Острее чем у многих.

— Транкенбрауэр, — окликнул я его, подходя.

Он оторвался от ящика, в котором аккуратно перекладывал свёртки с сушёными растениями, и кивнул мне. Его взгляд был спокойным, оценивающим.

— Командир. Не ждали вас здесь.

— Всё в порядке с ингредиентами? — спросил я, оглядывая ящики. — Можешь делать то, что нужно? Бомбы? Порох? Средства против… ну, разных тварей? Монстров?

Алхимик медленно выпрямился, потирая поясницу.

— Запасы есть. Дымный порох, гремучая смесь, гранаты простые и шрапнельные… — он перечислил это так же буднично, как Гретхен могла бы перечислить список съестных припасов. — Против нежити — порошок осины и серебряная крошка. Противоядья, кислоты, горючие масла… Всё в порядке, командир. Всё на месте.

Я кивнул, облегчённо вздохнув. Хоть что-то в этом мире было стабильным. Потом щёлкнул пальцами, вспомнив.

— А огнестрел? Пищали, ручницы… есть?

Транкенбрауэр не ответил сразу. Вместо этого его лицо озарила медленная, заговорщическая улыбка. Он оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто, затем наклонился к одному из более массивных, окованных железом ящиков. Отщёлкнул массивные засовы, открыл крышку. Внутри, на мягкой подстилке из войлока, лежало несколько предметов, отдалённо напоминавших ружья.

Он извлёк один, самый длинный, и с нежностью, как ребёнка, подал мне.

— Ручница, — сказал он почти шёпотом. — Ствол из бронзы, тончайшей южной работы, тончайше-ей. Замок фитильный, но я его… модифицировал. Надёжнее. Дальность прицельная — шагов семьдесят. Рыцарскую броню не пробьет, но внутри все будет всмятку. Крупного зверя останавливает, в том числе всяких монстров.

Я взял оружие. Оно было тяжёлым, холодным, смертельно-уравновешенным в руке. Древесина приклада была отполирована до блеска. Я щупал его, разглядывал, поворачивал к свету костра. В жизни это конечно ощущалось совершенно иначе чем в игре, реальная мощь, заключённая в дерево и металл. И все так было, как будто я вспоминал как управляться с ней, как будто воспоминания оживают в моей памяти.

— И много их?

— Штук десять, — кивнул алхимик. — Боеприпасы, затравочный порох…

— Испытать надо, — решил я. — Здесь и сейчас. Найдём что-нибудь подходящее?

Транкенбрауэр согласился. Весть о том, что командир будет пробовать огнестрельное оружие, мгновенно облетела лагерь. Когда мы с алхимиком направились к дальнему, полуразрушенному амбару, чьи стены ещё кое-как стояли, за нами увязалась добрая половина отряда. Ажиотаж был заметным.

Процесс заряжания занял вечность. Минута, если не больше. Транкенбрауэр, с сосредоточенным видом хирурга, отмерял порох из рога, забивал его шомполом, затем пулю, затем пыж. Потом насыпал тонкую струйку затравочного пороха на полку замка. Всё это время дворфы стояли в почтительном молчании, нарушаемом лишь их тяжёлым дыханием, и легким покашливанием.

Наконец, он кивнул. Взяв ручницу я приложил тяжёлый приклад к плечу, прицелился в относительно целую часть каменной стены амбара, метров с тридцати. Транкенбрауэр поднёс к фитилю горящую лучину.

Раздался громкий выстрел. Через мгновение пространство вокруг нас заполнил грохот, от которого кажется содрогнулась земля под ногами, и еще куча дыма. Огненный язык вырвался из ствола на полтора метра. В ушах зазвенело, потом наступила лёгкая глухота. Я видел, как алхимик что-то говорит, но лёгкий звон мешал его нормально слышать, я нормально различал предложения только через слово. Видел, как дворфы вокруг, открыв рты, ревут от восторга, но звук доносился как из-под толстой ваты. На стене амбара зияла свежая, глубокая выбоина, из которой сыпалась каменная крошка.

Звон в ушах и легкая глухота медленно проходили, сопровождаясь высоким, назойливым писком. Я покачал головой, пытаясь прочистить уши.

— Дальность! — крикнул я Транкенбрауэру, плохо слыша собственный голос. — Сила… пробивная есть! Шум, отдача конечно… Но годится!

Он что-то ответил, я разобрал лишь «…лучникам… арбалетчикам…»

— Верно! — заорал я в ответ. — Распределить по метким стрелкам! И научи их пользоваться! Ты, Транкенбрауэр, отвечаешь!

Алхимик кивнул и, бережно приняв из моих рук ручницу, побежал обратно к своим ящикам, уже облепленный толпой любопытных.

Я, всё ещё слегка пришибленный пошёл делать последний обход лагеря перед сном. У самой часовни меня встретил Исиль. Он стоял возле неказистой, но основательной постройки из тёмного дерева — деревенской уборной, которую наши «реквизировали» для нужд отряда.

— Вот, командир, — с гордостью показал он рукой. — Сортир. Со всеми удобствами.

Я посмотрел на него, потом на строение.

— А где же новая яма? Приказывал же выкопать, чтобы такого… — я махнул рукой, не желая вспоминать прошлый инцидент, — …не повторилось.

Исиль смущённо почесал затылок.

— Так оно, командир, понятное дело… Но копать — время. А народ, простите, уже начал по кустам. Я и придумал: сгонял всех сюда. Раз сходили — считай, место пометили. Теперь тут сортир. Народ доволен.

Я посмотрел на его простодушное, практичное лицо и махнул рукой. Солдатская логика была железной.

— Ладно, пусть будет так. Только следи, чтобы…

Мой приказ оборвал дикий, пронзительный вопль. Он донёсся изнутри того самого сортира. Дверь с треском распахнулась, и оттуда, спотыкаясь и на ходу натягивая портки, вывалился один из молодых дворфов, Безусый. Лицо его было белым от ужаса.

— Призрак! — заорал он, тыча пальцем в тёмный проём. — Там призрак! С г… с дерьмом на голове! А-а-а-а-а! Дерьмодемон! Братцы!

И тут же из двери, плавно и бесшумно, выплыло нечто. Полупрозрачное, мерцающее тусклым болотным светом. Очертаниями напоминало человека, но искажённого, словно отражённого в кривом зеркале. И да, на его макушке, столь же призрачной, но оттого не менее отвратительной, красовалась бесформенная коричневая масса. Дух деревни. Обиженный дух. И, судя по всему, обиженный конкретно на состояние своего «места силы».

Лагерь взорвался. Но никто особо не паниковал, больше занятые действиями, привыкшие давно к таким столкновениям. Исиль, не успевший даже рта раскрыть, уже ревел: «Щиты! Копья! В круг! Окружай его! Бери в круг падлу!» Дварфы, ещё секунду назад копошившиеся у костров, срывались с мест, хватая оружие. За считанные мгновения вокруг призрака и испуганного Безусого сомкнулось плотное кольцо из щитов. Копья, сверкая сталью, выдвинулись вперёд, образовав смертельный частокол.

Призрак зашипел, звук напоминал выходящий из дымохода воздух, и поплыл вперёд. Но копья, мои эндгеймовые копья из особого сплава с примесью серебра и арканита, рассчитанные много на что, в том числе как раз на такую нежить, так что встретили его вполне спокойно. Они не проходили навылет, но где сталь касалась призрачной субстанции, та вспыхивала холодным синим пламенем и отступала с шипением. Духу причиняли боль. Тем самым держали его.

Я, стоя за стеной щитов, уже орал:

— Транкенбрауэр! Ручницу! Ту, что против нежити! Быстро!

Алхимик, будто ждал этого, уже бежал, прижимая к груди другую ручницу, ствол которой был испещрён странными гравировками. Он швырнул её мне через головы товарищей. Я поймал на лето. Оружие было уже заряжено. Я видел, как Транкенбрауэр кивает мне, показывая на фитиль.

— Раздвинуть строй! — закричал я и, не дожидаясь, пока щиты расступятся, перепрыгнул через них, приземлившись во внутреннем круге, прямо перед шипящим призраком.

Тот, почуяв новую угрозу, ринулся на меня. Я не целился. Приложил тяжёлый приклад к плечу, нащупал курок. И выстрелил почти в упор.

Грохот в замкнутом пространстве круга из щитов был оглушительным. Но выстрел в отличие от прошлого выстрела из другой ручницы, в этот раз извергнулся снопом ослепительного белого света, смешанного с мириадами серебряных блёсток. Свет ударил в призрака, окутал его, проник внутрь. Дух замер, его очертания поплыли, заколебались. Раздался не крик, а тихий, жалобный вздох, полный бесконечной тоски и облегчения. И он начал таять. Распадаться на сверкающие пылинки, которые тут же гасли, словно искры. Через секунду от него не осталось ничего, кроме лёгкого запаха металла да коричневого пятна на земле, которое тоже быстро исчезло.

Наступила тишина после грохота. Потом её прорвал победный рёв девяноста восьми глоток. Дварфы стучали копьями о щиты, орали, смеялись, хлопали друг друга по спинам. Даже Исиль, обычно сдержанный, скалил свои редкие зубы в щербатой ухмылке. Я стоял среди этого безумия, с дымящейся ручницей в руках, и смеялся вместе с ними. Смеялся от нахлынувшего адреналина, от абсурда ситуации.

На следующий день, едва забрезжил рассвет, мы покидали проклятую деревню. Кундер вёл колонну на юг, к дымам. Перед уходом я отдал приказ Исилю. Никто не спрашивал, зачем. Солдаты понимали. Мёртвые места должны оставаться мёртвыми. Особенно те, где водятся обиженные призраки.

Когда мы уже скрылись в лесу, оглянувшись, я увидел на месте деревушки невысокий столб чёрного, густого дыма, поднимающийся к серому небу. Кто сжёг её в первый раз, мы так и не узнали. Но мы сделали это во второй. Для надёжности.

Глава 5

Дым от сожжённой деревни несмотря на то что мы прошли достаточно много ещё тянулся за нами чёрной, низкой косой, цепляясь за верхушки сосен.

У безымянной опушки, Кундер, шедший впереди, замер как вкопанный и резко поднял руку. Весь отряд, давно привыкший воспринимать подобные сигналы как обычную речь, мгновенно остановился. Тишина навалилась на лесную тропу, нарушаемая лишь хриплым дыханием волов да треском веотк под железными сапогами.

— Что? — тихо спросил я, подходя к следопыту.

Он не ответил, лишь мотнул головой вперёд. Его нос, похожий на картофелину, вздрагивал, втягивая воздух. Я тоже принюхался. Сквозь запах сырой хвои, земли и нашего пота пробивалось иное. Сладковато-приторное, тяжёлое, с железным, знакомым до оскомины подтоном. Запах крови, смешанной с содержимым разорванных кишок. И палёного мяса.

— С-ст-т-тража, — выдавил Кундер, поборов спазм. Его заикание в такие моменты возвращалось.

Исиль, уже стоявший рядом, беззвучно выдохнул свист сквозь щербатые дёсны и сделал несколько быстрых жестов. Десяток дворфов рассыпался в подлеске, исчезая в серо-зелёной мгле. Остальные сгрудились, щиты придвинулись к щитам, образуя живую стену. Мы ждали. Минуту. Две. Потом с левой стороны раздался короткий, отрывистый птичий крик — условный сигнал. Опасности в засаде нет.

Мы двинулись вперёд, медленно, в полной боевой готовности. Тропа сделала поворот, и картина открылась вся, разом, без прикрас и церемоний.

Обоз. Вернее, то, что от него осталось. Две грузовые телеги, опрокинутые набок, с вывернутыми колёсами, похожими на скрюченные конечности мёртвого жука. Третья горела ещё, низкое пламя лизало почерневшие доски, и именно от неё шёл тот едкий чад. Вокруг — тела. Много тел.

Я видел смерть. Видел в игре сотни раз — аккуратные пиксельные трупики, исчезающие после лута. Видел её три дня назад, когда наши топоры крушили тварей. Но то была смерть в бою. Это было иное.

Мужики, ещё вчера, наверное, крепко державшие вожжи, лежали в грязи, искажённые гримасой последнего ужаса. У одного не было головы — лишь кровавый обрубок шеи с торчащими ошмётками позвонков. Другого кто-то, обладающий чудовищной силой или яростным желанием, буквально разорвал пополам от ключицы до паха, и внутренности, синие, багровые, вывалились наружу, спутавшись с обрывками одежды. Женщины… О женщинах лучше не думать. Но взгляд цеплялся за детали: отрубленная кисть в грубом, домотканом платье; спутанные волосы, прилипшие к вспоротому животу; пустое, безвозвратно пустое лицо девочки лет десяти, смотрящее в серое небо одним уцелевшим, широко раскрытым глазом.

И тишина. Её нарушали лишь потрескивание огня, назойливое жужжание первых мух, уже слетевшихся на пир, и тяжёлое, свистящее дыхание кого-то из моих дворфов за спиной.

Никто не сказал ни слова. Никто не ругнулся, не сплюнул. Они, мои «Боевые Кабаны», видавшие на своём веку десятки стычек, стояли и смотрели, в отличие от меня по настоящему пережившие страшные стычки, и сражения, от которых у обычного человека давно ничего бы не осталось внутри в душе. Их шлемы с узкими Т-образными прорезями были повёрнуты к полю бойни. Я видел, как сжимаются кулаки на древках алебард, как белеют костяшки на рукояти топора у Векселя. Это не был страх. Это было нечто глубже, первобытнее. Они были в ярости, не понимая к чему такая жестокость.

Я подошёл к ближайшей телеге, стараясь не наступать в тёмные, липкие лужи. Грабеж был проведён тщательно, но небрежно. Ящики с товаром — какой-то утварью, тканями — перевёрнуты, содержимое растаскано. В разбросанной соломе валялись детские игрушки: грубая тряпичная кукла с вышитым лицом, деревянная лошадка на колёсиках. Кто-то наступил на неё, и у лошадки отломилась голова.

— Исиль, — сказал я, и голос мой прозвучал странно глухо в этой тишине.

— Командир, — он подошёл, его обычно насмешливо-сосредоточенные глаза сейчас были пусты и жестки, как кремень.

— Осмотреть. Искать живых… возможно следы. Кто, куда, сколько.

Он кивнул и засвистел — на этот раз тихо, без привычного разухабистого надрыва. Дворфы хоть и было не видно с первого взгляда, были на самом деле довольно эмпатичны.

Дворфы приступили к работе с мрачной решимостью. Они не брезговали, не морщились — они делали то, что умели лучше всего: анализировали поле боя. Переворачивали тела, осматривали раны, тыкали пальцами в землю, читая следы, как открытую книгу.

Я стоял над телом старого крестьянина. Он лежал на спине, и его седая борода была запёкшейся коркой крови. Глаза закрыты. Кто-то, может быть, он сам перед концом, прикрыл ему веки. Небольшая, тщательно заштопанная дыра на локте рубахи. Простая, бедная жизнь, оборванная на этой грязной лесной тропе. Зачем? Ради пары мешков муки и медного котла?

Ко мне подошёл Кундер. Он был бледен, но собран.

— С-следы к-конные. Ш-шесть, м-может, в-восемь. Н-не тяжёлые. У-ушли н-на юго-запад. Ч-часа п-полтора н-назад.

— Оружие?

— Д-дубины, н-ножи. Т-топоры. У н-некоторых — л-луки. П-профессионалов н-нет. Б-быдло, — он выдохнул последнее слово с таким презрением, что даже то что следопыт заика не играло роли и не делало его менее убедительным.

Исиль вернулся, неся в руках свёрток. Развернул. Пара ржавых серпов, поломанная прялка, горсть медных монет местной, незнакомой мне чеканки, и — маленькая, деревянная, грубо вырезанная фигурка какого-то домашнего божка.

— Всё, что не взяли, командир. Хлам. Даже зерно вытрясли из мешков. — Он бросил взгляд на тела. — И живых нет. Добили раненых. Чисто работали.

«Чисто работали». Это предложение в оконцовке. Злость, и ярость, наконец вытеснила мое задумчивость. Свинство. Тупая, подлая жестокость ради жестокости. Мои ребята, были головорезами. Наёмниками. Они убивали за деньги, за славу, за выполнение контракта. Но они не резали детей. Не насиловали женщин у дороги. В них, в этих приземистых, бородачах была своя, и не то чтобы сильно сложная система чести, его четкое понимание. И то, что они видели сейчас, оскорбляло её.

Я обернулся к отряду. Девяносто восемь пар глаз, скрытых за прорезями шлемов, смотрели на меня. Ждали. Вопрос висел в воздухе, неозвученный: «Что прикажете, командир?»

Мы могли уйти. Просто обойти это место, как обходят лужу с дерьмом. У нас не было контракта, защищающего этих людей. Не было причин, кроме одной. Самой непрактичной, самой глупой в этом мире.

— Вексель, — сказал я.

Знаменосец сделал шаг вперёд.

— Воткни знамя. Здесь.

Он посмотрел на меня с немым вопросом, но повиновался. Древко с чёрным кабаном глухо ткнулось в землю у края поляны, тряпка знамени безвольно обвисла. Символический жест. Граница. Отныне это место было под нашей охраной. Хотя бы на время.

— Мы их похороним, — объявил я громко, так, чтобы слышали все. — Всех. И приберем то, что не удосужились утащить эти… свиньи. Кто возражает, выскажитесь прямо сейчас мне в лицо!

Никто не возразил. Ни один голос не прозвучал в знак протеста. Исиль лишь кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.

— Горлокрыш, Каменное Ведро — искать лопаты в обозе или мастерить из того, что есть. Остальные — готовить места. И — я сделал паузу, — осторожно. Видите же, как они лежат. Не таскать, как мешки.

Работа закипела. Дворфы, обычно такие шумные и грубые, теперь трудились почти молча, нарушаемым лишь скрипом железа, хрустом земли под заступами и редкими, отрывистыми командами. Они обращались с мёртвыми крестьянами с неожиданной, почти неловкой бережностью. Двое огромных бородачей аккуратно, как хрустальную вазу, подняли тело той самой девочки и отнесли к свежевыкопанной братской могиле, что росла на опушке. Один даже попытался пригладить её спутанные волосы своей грубой, покрытой шрамами рукой, а потом отдернул её, словно обжёгшись.

Я сам помогал, ощущая каждым нервом противоестественность происходящего. Мои руки в стальных перчатках, созданные для того, чтобы держать меч и наносить удары, теперь сгребали землю. Запах смерти и гари въелся в одежду, в волосы, в самое нутро. Но была в этой работе и странная, очищающая тяжесть, как будто мы делали все правильно, пр крайней мере хотелось надеется на это. Мы не могли их оживить. Не могли отомстить за них — пока. Но мы могли дать им последнее, самое простое право любого когда-то живого существа: не стать пищей для воронья и волков. Не быть брошенным на дороге, как падаль.

Когда последний, безымянный холм был утоптан, а наше импровизированное кладбище вытянулось ровным рядом из десяти свежих насыпей, я приказал Исилю собрать то немногое, что осталось от обоза. Получилась жалкая кучка: те самые серпы, прялка, немного посуды, несколько обгоревших, но ещё целых мешков с зерном, пропитанным запахом дыма, да несколько тулупов, пробитых клинками, но ещё способных согреть.

— В повозки, — приказал я. — Это теперь наше… компенсация. За работу. Они не ничего не должны. Хорошие клиенты.

Исиль, обычно язвительный в вопросах добычи, на этот раз лишь молча кивнул. Он понимал. Все понимали.

Перед уходом я ещё раз обернулся. Серая земля, чёрные обгорелые скелеты телег, ровные ряды могил без имён, и над ними — наше знамя, одинокое и гордое. Чёрный кабан на жёлтом поле казался здесь не символом наёмничьей алчности, а неким стражем, мрачным обещанием. По крайний мере мы все видели.

— Следы вели на юго-запад? — тихо спросил я у Кундера.

— Т-точно т-так, к-командир.

— Хорошо.

Мы двинулись дальше, оставив позади тишину кладбища. Настроение в отряде было не похоже ни на усталую апатию после долгого перехода, ни на возбуждённое ожидание перед битвой. Оно было сосредоточенным, тяжёлым, как металл наковальни перед ударом молота, если бы конечно она лы была живой. Даже Вексель шёл не сияя, все же даже на своём простодушном лице, добрый здоровяк не мог ничего изобразить кроме грусти. Бородатые головорезы не галдели, не смеялись, не пели. Но в их молчании теперь как будто зрело что-то. Не просто желание выжить или заработать. Зрела ярость.

***

Рассвет застал нас уже на ногах. Лагерь у опушки свернули с той же молчаливой, будничной эффективностью, с какой разбивали. Пепел наших кострищ висел над лагерем, и по воздушным потокам тянулась за ними метр за метр, в конце концов растворяясь в влажном воздухе.

Колонна снова потянулась в лес. Мы шли к дымам. К людям.

Вексель, нёс впереди наш флаг, легко и непринуждённо. Я шёл следом, снова в латах. Тяжесть на плечах была непривычной и в то же время успокаивающей. Тулуп, пропахший дымом и потом, болтался в свёртке у одного из обозных. Я снова был Солгрим Гелиомах. Или, по крайней мере, старался им быть.

Кундер шёл в двадцати шагах впереди, его приземистая фигура мелькала между деревьями. Он не оборачивался, лишь изредка поднимал руку, предупреждая о крутом спуске, топком месте или поваленном буреломом стволе. Его заикание в лесу пропадало. Здесь он был королём, и язык его слушался.

Лес медленно менялся. Сосны и ели окончательно остались позади. Теперь это был смешанный, но явно обжитый лес: попадались покосившиеся затеси на деревьях, старая, полузаросшая волока, а потом и вовсе — натоптанная тропа. Не тропа звериная, а людская. Следы подков, полозья, давно высохший, но ещё угадывающийся конский навоз. Сердце забилось чаще. Мы на правильном пути.

К полудню лес расступился окончательно. Мы вышли на совсем прореженную опушку, а дальше — открытое пространство, холмистое, поросшее жухлой осенней травой и редкими кустами. И дорога. Настоящая, грунтовая, шириной в две телеги. Она вилась между холмами, теряясь в дымке на юге. И там, в этой дымке, у горизонта, лежала та самая пелена. Не сплошная, а состоящая из отдельных, тонких столбиков, поднимающихся к небу и растекающихся в высоте серой вуалью. Кундер оказался прав. Это не тлеющий лес. Это дымы из труб. Много труб.

— Остановка, — скомандовал я, негромко. По колонне пробежала волна — не облегчения, а скорее собранности. Привал был коротким, на ходу. Раздавали воду и вяленое мясо из скудных запасов. Я вызвал к себе Исиля, Векселя и Кундера.

— Расстояние?

Кундер прищурился, оценивая.

— Немного, к-командир. Е-если б-быстро. М-можно быстро д-дойти. И-изначально я-я п-п-лохо подсчитал, п-поэтому так долго шли

— Что за поселение? Видел что-нибудь?

— С-стены, — уверенно сказал следопыт. — Ч-частокол и б-башни. Н-не город, н-но и н-не д-деревня. У-укреплённый п-посад.

— Чьи знамёна? — спросил Исиль, и в его голосе впервые за много дней прозвучала не усталость, а профессиональный интерес.

— Н-не разглядел. Н-не наши, т-точно. — Кундер имел в виду дворфийские. — С-сторожевые в-вышки е-есть. И п-по д-дороге… л-люди шли. В-военные.

В военные я уже готов был поверить. В этом мире, судя по всему, мирных углов осталось мало. Мысль работала лихорадочно. Укреплённый посад. Значит, есть местный властитель, гарнизон, возможно — наёмники. Значит, есть работа. Или, как минимум, рынок, где можно продать трофеи (головы тех тварей мы тащили с собой, упакованные в мешковину и обильно пересыпанные травами Гретхен). Или купить еду. Но в первую очередь — информация. Где мы? Какая сейчас власть? Кто воюет с кем? И главное — как нам вписаться в эту картину, чтобы не оказаться по ту сторону частокола в роли осаждённых.

— План такой, — сказал я, глядя на их бородатые, внимательные лица. — Подходим на расстояние видимости. Останавливаемся в лесу, в укрытии. Кундер идёт на разведку в одиночку. Узнать всё: чьи знамёна, сколько войска у ворот, каково настроение. Можно ли пройти просто так, или нужен пропуск. Исиль — готовь отряд. Привести в порядок, выстроить. Мы идём не как банда оборванцев, а как наёмная компания. Со знаменем, в доспехах, строем. Вексель — ты знамя несёшь впереди. Высоко. Пусть видят.

Они кивнули, понимая. Репутация начиналась здесь, у этой лесной опушки. Мы могли внушить уважение. Или страх. Первое, конечно, предпочтительнее.

— А если нападут? — хрипло спросил Исиль.

— Тогда покажем, почему нас зовут «Боевыми Кабанами», — ответил я. — Но только если нападут первыми. Никакой самодеятельности. Мы пришли работать, а не завоёвывать. Пока что.

Последние слова я добавил больше для себя. В этом мире аппетиты, как я подозревал, имели свойство расти.

Дальше мы шли уже по дороге. Отряд, по команде Исиля, перестроился из походной колонны в нечто более представительное. Впереди — Вексель со знаменем, за ним — я, за мной — плотный строй из трёх шеренг. Броня блестела, топоры и алебарды лежали на плечах. Мы не пытались идти в ногу — это выглядело бы нелепо. Мы просто шли. Тяжело, громко, уверенно. Гул десятков пар сапог по утрамбованной земле, лязг железа, глухой топот. Это был звук силы. И, надеюсь, звук денег.

Кундер исчез в придорожных кустах ещё за версту до первых всадников, которых мы вскоре увидели у дальнего поворота. Патруль. Четверо конных, в добротных, но не богатых кольчугах, с копьями и щитами. Увидев нас, они замерли, затем один отъехал вперёд, подняв руку в жесте «стой». Остальные развернулись, готовые к отступлению или к атаке.

Мы остановились в ста шагах. Я сделал шаг вперёд, рядом с Векселем.

— Жди, — бросил я ему, и сам двинулся навстречу всаднику, оставив меч в руках оруженосца, руки — по швам. Жест мирный, но не покорный.

Всадник был мужчиной лет сорока, с усталым, обветренным лицом и умными, внимательными глазами. Он окинул взглядом наш строй, задержался на знамени, на мне, потом вернулся ко мне.

— Кто такие? — спросил он без предисловий. Голос был хрипловатый, но твёрдый. Командный. — И куда путь держите?

— Солгрим Гелиомах, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и громко. — Командир компании «Боевые Кабаны». Держим путь в ваш посад. В поисках контракта. Или, на худой конец, рынка.

— Наёмники? — В голосе всадника не было ни радости, ни разочарования. Констатация факта. — Откуда?

Вот это был скользкий вопрос.

— С севера, — сказал я уклончиво. — Из-за гор. Долго шли.

Он кивнул, как будто таких ответов слышал множество.

— Оружие при вас есть. И дисциплина видна. Но в Посадке сейчас… напряжённо. Комендант новых лиц не жалует. Особенно таких многочисленных.

— Наша многочисленность — гарантия выполнения контракта, — парировал я. — Мы не разбойники. Мы профессионалы. Можем показать трофеи.

Я махнул рукой назад. Исиль, стоявший в строю, понял без слов. Через мгновение два дворфа вынесли вперёд и бросили на землю у дороги тот самый мешок. Он развязался, и из него вывалились несколько уродливых голов с алыми, уже потухшими глазами. Всадник вздрогнул, его конь беспокойно замотал головой.

— Трупоеды? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме настороженности. Уважение? — Откуда?

— Нас атаковали три дня назад, в лесу, — сказал я. — Ну мы и успокоили их.

Он долго смотрел на головы, потом на меня, потом снова на строй

— Подождите здесь, — решил он наконец. — Я доложу. Войти в посад можете максимум пятеро. Безоружные. Остальные — лагерем за стенами ставить можете, там, где все ставят. За попытку самовольно войти — будут стрелять.

— Справедливо, — кивнул я. — Будем ждать.

Патруль развернулся и ускакал обратно. Я вернулся к своим.

— Слышали? — спросил я у Исиля. — Лагерь. Вне стен. Обычная практика.

— Обычная, — хрипло согласился сержант. — Значит, город на осадном положении. Или готовится. Ничего хорошего.

— Или много хорошего для нас, — возразил я. — Если ждут врага, им нужны штыки. Наши штыки. Можем озолотиться.

Пока мы ждали, разбили временный лагерь прямо у дороги, в поле, в сотне шагов от леса. Выставили караулы. Дворфы, хоть и усталые, действовали чётко. Через час вернулся Кундер, выскользнув из-за холма.

— П-посад Т-трефот, — доложил он. — З-здешнего б-барона. Г-гарнизон — д-двести, м-может, триста. Н-на стенах — н-народное о-ополчение. В-внутри — б-беженцы. М-много. С-с юга, г-говорят, ж-жут и р-разоряют. П-посад — к-крайний у-узел обороны.

— Значит, работа есть, — заключил Исиль.

— Значит, есть, — согласился я. — Слушай Кундер, узнай цены, пойми что сколько стоит, и вообще попытайся разобраться в экономической ситуации.

Ещё через час с дороги показался отряд: тот же всадник и с ним ещё десять пехотинцев в более добротных доспехах, а в центре — человек в шлеме с плюмажем и в нагруднике с гербом (скрещённые мечи над волной). Офицер. Или сам комендант.

Мы вышли навстречу. Я — снова в одиночку.

— Комендант Посадка Трефот, рыцарь Людвиг фон Ангрен, — отрекомендовался человек с плюмажем. Голос у него был молодой, но с привычкой командовать. — Вы — глава наёмников?

— Солгрим Гелиомах. Да.

— Ваши люди… они не люди, — констатировал фон Ангрен, глядя за мою спину на бородатые лица и приземистые фигуры.

— А это проблема? Будьте уверены, мы лучшие пехотинцы, которых вы видели.

— С краснолюдами у меня прольем нет, а видел ли я их — вопрос, — сухо парировал комендант. — Но трофеи впечатляют. Трупоедов обычно отгоняют факелами и стрелами. Рубить их в ближнем бою… рискованно.

— Для нас — нет, — сказал я просто. Тем временем пробуя у себя в голове слово «краснолюд», кажется я теперь начал смутно понимать где я нахожусь, слово это мне было знакомо, как и много кому.

Он изучающе посмотрел на меня, потом снова на отряд.

— У меня есть работа. Но не та, о которой вы, возможно, думаете. Не оборона стен. Мне нужен ударный отряд. Для вылазки. Быстрой, жёсткой и без вопросов.

— Это наша специализация, — сказал я. — Каковы условия?

В голове, отдельно от голоса, зашевелился холодный, геймерский расчёт. Условия. Цена. В этом мире, пахнущем кровью и пеплом, цена всего обрела вдруг кристальную, пугающую ясность. Сколько стоит жизнь моих девяноста восьми дворфов? Сколько стоит мешок овса, банка мази, пачка стрел? Мы шли от сожжённой деревни, хоронили растерзанных крестьян, и единственной валютой, которая имела значение там, была только сталь и воля. Но здесь, в этих каменных стенах, мир снова сжимался до звонкой монеты. Даже поверхностная информация полученная от моего следопыта мало помогала, цены могли быть так же и звышены, или так же и занижены. Нормально определить курс не получилось. От того, насколько правильно мы оценим этот курс, зависело, будем ли мы завтра есть кашу или глодать ремни. Впрочем, задача по цене висела на моем сержанте, который одновременно работал агентом, так что Исиль должен был выбить максимум. Не просто справедливую плату — жирную, сочную сумму, которая заставила бы даже этого напыщенного рыцаря задохнуться. Каждая выжатая из него монета будет вырвана с мясом. И это было правильно. Это и было правилом игры.

— Обсудим в стенах, — кивнул он. — Вы и двое ваших. Остальные — здесь. Им привезут провизию и эль. За мой счёт. Как знак добрых намерений.

— Щедро, — заметил я.

— Не щедро, — поправил он. — Практично. Сытый солдат думает о еде, а не о бунте. Выбирайте, кого взять.

Щедрость, значит действительно иу них все плохо. Они в отчаянии. А отчаявшийся платит лучше.

Я, не оборачиваясь, поднял руку.

— Исиль! Вексель! Со мной!

Исиль подошёл быстро, его глаза уже вычисляли угрозы. Вексель — медленнее, не выпуская из рук знамени.

— Знамя оставить, — приказал я ему. Он сокрушённо вздохнул, но воткнул древко в землю рядом с лагерем.

Мы прошли за частокол Посадка Трефот под пристальными, полными страха, ненависти и надежды взглядами. Городок внутри был похож на разворошённый муравейник. Узкие улочки забиты телегами, скотом, людьми. Дети плакали, женщины суетились у костров, мужчины с вилами и старыми топорами мрачно стояли у складов. Запах — немытых тел, дыма, навоза и страха.

Комендант привёл нас в каменную башню у главных ворот — его штаб. В небольшой, душной комнате с потрёпанной картой на столе он изложил суть, его лицо было напряжённым.

— В тридцати верстах отсюда, в Чёрной Чаще, есть лагерь. Банда. Не просто шайка деревенских дураков с вилами. Это отбросы, дезертиры, головорезы со всей округи. Конные, с луками и стальным оружием. Они стали наглеть. Режут мои обозы, жгут хутора, которые мы ещё не успели эвакуировать, насилуют и вешают людей у всех на виду. Мне нужен ударный отряд. Чтобы выкурили их из той чащобы и переломали хребты. Быстро, жёстко и без лишних вопросов.

— Разведка есть? Численность? — спросил я, чувствуя, как внутри всё замирает в привычном, рабочем ритме. Не армия, не монстры — бандиты. Это мы умеем. Любим. И практикуем.

— Шаек несколько, но главный лагерь — человек сорок, не больше. Но они знают местность как свои пять пальцев. Мои солдаты в том лесу — как слепые котята. А ополченцев туда и загонять нельзя, разбегутся при первой же стычке. Я даю вам проводника и пять своих конных в качестве поддержки. Остальное — ваша задача. Цена — пятьсот крон. Двести — сейчас, остальное — после.

— Мало, — сказал Исиль, даже не моргнув. — За сорок отморозков в ихнем лесу, где они знают каждую тропочку, и каждое дерево, тысяча. Аванс — половина.

Фон Ангрен покраснел.

— У казны нет таких денег!

«Врёшь», — подумал я, наблюдая за ним. Не то чтобы совсем нет. Но ему жалко. Он хочет купить элитный товар по цене деревенского ополчения. Исиль, чувствуя это всем своим сержантским нутром, давил безжалостно. И я молчал, давая ему вести эту маленькую войну. Потому что эти восемьсот, семьсот, даже пятьсот крон — это не просто цифры. Это дни нашего комфортного существования. Это возможность не грабить следующий обоз, а купить хлеб. Это цена на то, чтобы не стать теми, кого мы только что похоронили, или теми кто их убил. Исиль был нашим копьём, и я надеялся, что он пронзит кошелёк коменданта насквозь.

— Тогда ищите других дураков, — пожал плечами Исиль. — Наши головы дороже.

Я молчал, давая сержанту вести торг. Это его работа.

— Семьсот, — сквозь зуба сказал комендант. — Триста — сейчас.

— Восемьсот. И четыреста — сейчас, — стоял на своём Исиль. — Плюс полное обеспечение провиантом на время операции и лечение раненых.

Фон Ангрен смерил его взглядом, полным ярости и расчёта. Потом кивнул.

— По рукам. Но если провалитесь или сбежите — я объявлю за ваши головы такую цену, что вас найдут даже в ваших горах Махакама.

— Мы не сбегаем, — впервые вступил я в разговор. — Мы выполняем контракт. Когда вылазка?

— Завтра на рассвете. Проводник будет у вашего лагеря.

— Хорошо, — я поднялся. — Ждите результатов.

На выходе из посада я столкнулся с Кундером. Он ждал в тени, незаметный, как тень.

— Н-ну что? — спросил он.

— Работа есть, — коротко сказал я. — Банда в лесу. Завтра на рассвете.

Его глаза блеснули в полумраке. Не страхом, а азартом. Наконец-то дело, которое он понимал.

— Я г-готов, к-командир.

— Я знаю, — кивнул я. — Иди, отдохни. Завтра ты наши глаза и уши.

Мы вышли за ворота, к своему лагерю. Уже вечерело. Над Посадком стлались дымы — те самые, что привели нас сюда. Теперь они пахли не надеждой, а войной. И деньгами.

У наших палаток пахло жареным мясом и пивом — комендант сдержал слово, прислал провизию. Дворфы ужинали, и на этот раз смех был уже не нервным, а деловым, предбоевым. Они почуяли работу. Почему-то в тот момент, глядя на их бородатые, освещённые пламенем костров лица, я вспомнил того призрака с дерьмом на голове. Абсурд. Этот мир был полон абсурда и смерти. Но в нём были и контракты. Что подтверждали восемьсот крон которые нам посулили. И шанс выжить ещё один день.

Я взял кружку тёмного эля, поданную Гретхен (она на этот раз не ворчала), и поднял её.

— За «Боевых Кабанов»! — сказал я негромко, но так, чтобы слышали ближайшие. — И за удачную охоту завтра!

В ответ прогремело нестройное, но мощное: «Ура!»

Мы пили. И лес впереди, где ждал враг, казался уже не бесконечным и враждебным, а просто рабочим местом.

Глава 6

Стоило только получить в руки живые деньги, как мир вокруг мгновенно переменил свои очертания. Перестал быть таким уж абстрактным враждебным, наполненным тенями и злобными хмырями-врагами. Он сжался, стал конкретным, осязаемым и меркантильным. Четыреста крон, полученных от фон Ангрена, лежали в небольшой, потёртой дубовой шкатулке с тусклой железной застёжкой. Монеты были разного чекана и достоинства – тяжёлые широченные кругляшки, были так же более лёгкие и изящные похожие на приглаженные леденцы только из желтого металла, и слегка квадратные деньги с небольшим отверстием по середине. Я пересыпал их из ладони в ладонь, слушая сухой, звенящий шорох. Этот звук был очень причине моему слуху, словно рядом с ухом перешивали медовуху из одного горшка в другой.

Я отложил триста крон обратно в шкатулку – неприкосновенный запас, стратегический резерв на случай, если всё пойдёт к чертям. Оставшуюся сотню, сгрудившуюся в бесформенную, увесистую массу, засыпал в простой кожаный мешочек, стянутый сыромятным ремешком. Вес его в руке был обнадёживающим.

Именно этот мешочек и стал причиной всего последующего бардака, по крайней мере опосредовано.

За идеей сходить в Посад и закупить припасов в первую очередь взвыла Гретхен. Она ворвалась ко мне, когда я ещё разглядывал карту Чёрной Чащи, выслушанную от коменданта. Её лицо, вечно красное от жара походных котлов, сейчас было цвета перезревшей свёклы.

— Командир! — её голос сорвался на визгливую, негодующую ноту. — Это ж невозможно! Они прислали провизию называется! А я ведь обрадовалась по началу, как дура, обрадовалась! А это… это даже свиньям в помой нести страшно!

— Успокойся, Гретхен. Что именно?

— Солонина, которая пахнет как нога старого тролля после дождя! И не спрашивайте откуда я знаю! Крупа, в которой больше песка и червей, чем съедобных зёрнышек! Хлеб, которым можно подковы прибивать! — Она трясла перед моим носом куском тёмно-серого, пористого вещества, действительно напоминавшего плохой пенопласт. — После такого пайка, командир, дух боевой упадёт ниже плинтуса. И животы у всех скрутит так, что они в кустах концерт будут давать, а не с бандитами воевать! Надо нормальную еду купить! Свежей! Хоть немного!

Она была права. Чёрт возьми, она была абсолютно права. Солдат сыт – солдат доволен. Солдат доволен – солдат эффективен. И наоборот. Простая арифметика, которую я, увлечённый тактикой, чуть не упустил.

— Хорошо, — кивнул я, вставая. — Берём двух обозных, и тележку собой возьмём. Идём закупаться.

Вместо обозных, однако, она упросила взять пару крепких, туповатых, но грозных бородачей из основного состава – им и тащить тяжести будет легче и чтоб воришки боялись подойти к нам, боясь что их эти удавят без шанса чем-то поживиться. Я позвал Исиля – без него в этом человеческом муравейнике я чувствовал бы себя некомфортно. Он, услышав цель, лишь хмыкнул и степенно поправил шлем.

— Не бойся командир, на рынке никто не посмеет стрельнут твой кошель. Я впереди пойду, в е будет в лучшем виде.

— Я не ребенок, Исиль.

— Ага-ага, — охотно согласился, и его фирменный свист сквозь щербатые дёсны прозвучал как приговор. — Так я же так, на всякий случай, не беспокойся командир!

Мы вышли из лагеря небольшой группой: я, Исиль, Гретхен и два молчаливых громилы, чьи имена я вечно путал – то ли Бруно, то ли Бромир. Лагерь наш стоял в паре сотен шагов от частокола Посада Трефот, на специально отведённом пустыре, где уже ютились другие пришлые – бродячие торговцы, беженцы с юга, пара тощих шатров каких-то лирников. Дым от наших костров смешивался с общим смрадом, образуя над прикрепостном поселением низкую, грязно-серую пелену.

Сама процедура входа в Посад стала нашей первой оперативной задачей. У ворот, сложенных из толстых, заострённых брёвен, копилась очередь: телеги с немудрёным товаром, крестьяне с корзинами, какие-то мастеровые. Движение регулировали четверо стражников в потёртых кожаных дублетах и простых железных шлемах. Они что-то проверяли, копались в возах, отпускали грубые шуточки. Дело шло медленно, но мы терпеливо ждали своей очереди. Я в этот момент был занят внутренними расчётами: на что хватит сотни крон? На хлеб, мясо, крупу? На овощи? Может, на соль, на специи? Гретхен что-то бормотала себе под нос, составляя список.

Когда, наконец, подошла наша очередь, я сделал шаг вперёд, собираясь просто пройти внутрь. И тут один из стражников, широкоплечий детина с лицом, покрытым оспинами и рыжей щетиной, резко выставил передо мной древко своей алебарды. Он даже не посмотрел на меня. Его взгляд был прикован к табличке, прибитой на воротах справа.

— Стой, — буркнул он, и его голос был густым, хриплым, как будто он только что откашлялся. — Не видишь, что ли?

Я посмотрел на табличку. На ней были аккуратно выведены строгие, угловатые буквы. Я не понял ни единого слова. Язык устной речи, на котором мы – чудесным, необъяснимым образом – изъяснялись с местными, был для меня родным. Но письменность… письменность была иной. Чужой. Неизвестной. Этот прокол чуть не сорвал подписание контракта с фон Ангреном. Тогда нас выручил гном-нотариус который томился в приемной коменданта по каким-то торговым вопросам, мелкий, юркий человечек в богатом, но практичном камзоле, с тщательно расчёсанной бородой. Он любезно помог состряпать договор, вчитавшись в первоначальный, составленный писарём коменданта, и закатив глаза: «Ох, уж эти людишки, вечно норовят в мелкий шрифт такую ахинею вписать, что потом и сам чёрт ногу сломит». Он сделал всё честно, за умеренную плату, и лицо фон Ангрена, когда он увидел новую редакцию, стало напоминать лимон. Гном, представившийся Герибертом из Ривии, потом горячо жал нам руки, тараторил, что в Махакаме у него полно родственников-краснолюдов, и он всегда рад помочь «братьям по росту». Сунул мне в ладонь визитную карточку с адресом своей конторы в том самом городе Ривия, настоятельно рекомендовал заглянуть – и растворился в толпе, оставив после себя лёгкий запах дорогих духов и пергамента. Названия «Махакам» и «Ривия» отозвались во мне тревожным эхом. Я что-то слышал о них. Где-то. В другой жизни. Воспоминания вертелись на подкорке.

И вот теперь эта дурацкая табличка, вернее незнание письменного языка, снова встала на моём пути.

— Я не понимаю, что там написано, — честно сказал я, стараясь, чтобы в голосе звучала не враждебность, а деловое недоумение. — Мы к коменданту по делу. И на рынок. Мы уже заходили, хотя тогда наверное другая смена стояла.

Стражи обменялись взглядами. Оспины на лице первого расплылись в широкой, неприятной ухмылке. Он медленно, с преувеличенным интересом, оглядел меня с ног до головы, потом перевёл взгляд на Исиля, на Гретхен, на двух наших молчаливых громил.

— О-о-о, — протянул он сладостным, ядовитым тоном. — Братья-краснолюды. Из диких гор, поди? Чтению-письму не обучены?

Его напарники, стоявшие у створов ворот, фыркнули. Очередь за нашей спиной затихла. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страха. Предвидения.

— Почему не пускаете? — спросил я ровно, игнорируя издевку.

— Да ты посмотри на табличку, дружок! — завопил стражник, уже явно играя на публику. Он повернулся к своим: — Слышите, братцы? Тупая горная обезьяна не умеет читать! Ха!

Его «братцы» захохотали громко, придурковато. Звук был таким же неприятным, как скрежет железа по стеклу.

— Там чётко написано, — оспинистый подошёл ко мне вплотную, тыча толстым, грязным пальцем в текст. Его дыхание пахло луком и плохим пивом. — «Вход в Посад Трефот категорически воспрещается…» Ну, там много чего. Собакам. Скотине непродажной. И… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, — «тупорылым краснолюдам». А, простите, — он фальшиво захихикал, — «ёбаным тупорылым краснолюдам»!

Второй взрыв хохота. Крестьяне и купцы за нашей спиной отпрянули, сбились в кучку. Они чувствовали, как воздух наливается свинцом. Исиль, стоявший чуть сзади и слева от меня, тихо, без движения губ, прошипел:

— Командир. Давай назад. Не надо. Хрен с ним.

Я его слышал. Но я уже не слушал. Во мне бушевал шторм. Я взвешивал. Анализировал. За и против. Что мне было нужно? Пройти на рынок. Что мне мешало? Оскорблённое самолюбие пары деревенских охранников. Что я мог сделать? Уйти – и потерять лицо перед своими, перед всем этим Посадом, перед самим собой. Пробиться силой – и поставить крест на контракте, превратиться в бандитов. Заплатить взятку? Это было бы худшим из унижений. Это означало бы, что они правы. Что мы – бродячие псы, которых можно безнаказанно ткнуть палкой и обобрать.

Стражник, видя моё молчание, решил, что я стушевался. Его ухмылка стала ещё шире, наглой.

— Ну что, кабанчик? Понял теперь? А за нарушение общественного порядка, за бродяжничество и за… за безграмотность, штраф положен! — Он оглянулся на своих. — Верно, братцы? Штраф!

— Штраф! Штраф! — подхватили те, как дрессированные псы.

— Вот и давай, болван, свою мошну сюда, — он протянул ладонь, пошевелив жирными пальцами. — А то сами найдём. У вас, карликов, всё в поясных мешочках, мы знаем…

Это было последней каплей. Не оскорбление. Не угроза. Эта жадная, самоуверенная, ждущая лёгкой добычи ладонь.

Я не занёсся для удара. Не сгруппировался. Я просто резко, с короткого замаха, всадил ему кулаком в пах. Со всей силы, на которую был способен. Удар получился не столько сильным, сколько идеально точным. Раздался глухой, сочный хлюп, похожий на звук лопающегося перезрелого плода.

Время замедлилось. Рыжая щетинистая морда передо мной исказилась маской абсолютного, немого изумления. Глаза вылезли из орбит. Рот беззвучно открылся. Затем из него вырвался тонкий, писклявый, совершенно не мужественный визг. Стражник подпрыгнул на месте, инстинктивно схватившись обеими руками за пострадавшее достоинство. И, скрестив ноги, медленно, как подкошенный, начал оседать, уже не в силах сдерживать естественные реакции организма. Тёмное, отвратительное пятно быстро расползалось по его потертым штанам.

Он наклонился. Ровно настолько, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Его нос, красный, покрытый чёрными порами, был теперь в сантиметре от моего лба.

Я не стал упускать такой подарок. Резко, как таран, бросил голову вперёд.

Раздался хруст – не громкий, но отчётливый, как щелчок пальцамми. Мой лоб встретил что-то мягкое и хрупкое. По коже разлилось тепло. Я отстранился. Передо мной был уже другой человек. Вернее, его подобие. Он сидел в грязи, зажав одной рукой пах, другой – лицо, из-под пальцев которой сочилась алая, густая кровь, смешиваясь с желтизной мочи. Он не кричал. Он хрипел, захлёбывался, плакал.

Всё это заняло три секунды.

Исиль не стал ждать команд. Он быстро двинулся. Его удар кулаком в железной перчатке пришёлся под дых второму стражнику. Тот сложился, словно подкошенный, пытаясь вдохнуть и не могу. Третий получил от одного из наших громил древком алебарды по шлему – глухой, металлический лязг, и тело безвольно поползло вниз. Четвёртый, самый молодой, с перекошенным от ужаса лицом, попытался выхватить меч. Гретхен, которая оказалась проворнее любого бойца, ловко подставила ему подножку, а когда он шлёпнулся в ту же самую вонючую лужу, наступила ему тяжёлым, подбитым железом сапогом на кисть руки. Хрустнули пальцы. Меч выпал. Она пнула его в сторону, фыркнув: «Мразь!»

Сверху, с помоста над воротами, раздался крик тревоги. Там были ещё двое. Один уже натягивал лук. Из тени между брёвнами частокола, прямо у него за спиной, материализовалась небольшая, приземистая фигура в камуфляжном плаще. Кундер. Его удар был стремителен и жесток. Обушком небольшого топорика по затылку, затем, когда тот начал падать, – короткий, точный удар по макушке. Второй стражник наверху обернулся, но Кундер был уже рядом. Прямой удар в солнечное сплетение, затем захват и бросок через перила. Человек с тихим воплем полетел вниз, на мостовую, и остался лежать подвывая, не в состоянии встать.

Наверху Кундер махнул нам рукой. Его лицо было спокойным, будничным.

Тем временем из нашего лагеря, поднятые гвалтом, уже бежали остальные. Не строем, нет. Они высыпали как разъярённый рой, хватая на ходу оружие, щиты. Звон железа, тяжёлый топот десятков сапог. Зрелище было настолько внушительным и диким, что очередь у ворот просто разбежалась, попряталась за телегами.

Ворота Посада Трефот были открыты. Я подошёл к первому стражнику, тому, с разбитым носом. Схватил его за волосы – грязные, сальные – и потащил за собой. Он не сопротивлялся. Он хныкал, пуская пузыри крови и соплей. Мы вошли. Я, таща за собой эту обмякшую, вонючую тушку. За мной – Исиль, Гретхен, два громилы. А следом, гремя железом, вкатывалась в узкие улочки моя сотня. Чёрный кабан на жёлтом поле трепетал над их головами.

Мы шли по главной, если её можно было так назвать, улице. Люди шарахались, прятались в домах, выглядывали из-за ставень с лицами, искажёнными страхом. Дети плакали. Кто-то кричал. Мы не обращали внимания. Мы шли к каменной башне у площади – штабу, где сидел фон Ангрен.

Он уже ждал. Его вывели на шум. Он стоял на деревянных ступенях крыльца, бледный как смерть, с двумя офицерами позади. Его глаза, широко раскрытые, метались от меня к моим дворфам, заполнившим всю площадь перед штабом, к тому, что я тащил за собой.

— Что… что здесь происходит?! — его голос сорвался на фальцет, петушиный, беспомощный крик. — Гелиомах, вы с ума сошли?!

Я не ответил. Я дошёл до самых ступеней, разжал пальцы. Стражник с булькающим звуком рухнул к его ногам, облив грязью и кровью опрятные сапоги коменданта.

— Вот, — сказал я громко, так, чтобы слышали не только он, но и его люди, и мои, и все, кто прятался за дверями. — Ваш стражник. Очень красноречивый. Объяснил нам, что на табличке у ворот написано. Оказывается, вход в Посад запрещён собакам, скотине и… тупорылым краснолюдам. Ёбаным тупорылым краснолюдам, если точно. Забавно, да? Ещё веселее было, когда он потребовал с нас штраф. За бродяжничество. И за безграмотность. Особенно за бродяжничество понравилось.

Я сделал паузу, давая словам висеть в воздухе. Фон Ангрен смотрел на стражника, потом на меня. Его лицо стало серым.

— И знаете что, герр комендант? — продолжал я, и мой голос стал тише, но от этого только опаснее. — Я подумал. И решил, что работать на того, чьи люди считают меня и моих бойцов животными, я не буду. Не буду терпеть, когда моим ребятам вместо провизии сгружают гнилые помои. Всему есть предел. Даже моему терпению.

Я вынул из-за пояса тот самый кожаный мешочек. Потряс им. Золото звонко зашелестело внутри. Затем я швырнул его фон Ангрену прямо в грудь. Он инстинктивно поймал. Рука его дёрнулась вниз под весом.

— Это ваш аванс, — сказал я, затем вспомнив что в мешке только сто крон, неловко почесал затылок. — Точнее, часть его. Сто крон. Остальное, считайте, компенсация за моральный ущерб и потраченные нервы. Контракт аннулирован. Мы уходим.

Я развернулся к своим.

— Исиль! Приказ по отряду! Свернуть лагерь! Всё, что наше, грузить! Через полчаса выступаем! Куда? Пока е*** его мать, лишь бы подальше от этого гостеприимного места!

Я видел, как у Гретхен задрожала нижняя губа. Она уже мысленно выбирала на рынке туши, мешки с мукой, бочки с солониной. Я слышал, как заскрипели зубами мои дворфы. Они ждали работу. Ждали бой.

— Стойте! — крикнул фон Ангрен. Его голос окреп. В нём слышалась уже не паника, а отчаянная решимость. Он спустился на одну ступеньку, наступил сапогом на руку стражника, валявшегося у его ног. Тот слабо застонал. — Я сказал, стойте, чёрт вас побери!

Я медленно обернулся.

Фон Ангрен подошёл ко мне вплотную. Всунул мне обратно в руки мешочек с золотом. Его пальцы были холодными и влажными.

— Это недоразумение, капитан Гелиомах, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. Его голос был теперь тихим, но чётким. — Грубое, непростительное недоразумение. На той табличке написано, что вход в Посад с оружием запрещён. Всё. Никаких упоминаний о… о вашей расе. Этот ублюдок, — он пнул ногой стражника, — соврал. Он будет наказан. Жёстко. Сейчас же.

Он обернулся к своим офицерам.

— Убрать это дерьмо с моих глаз. В карцер. А потом – на виселицу, за превышение полномочий и попытку саботировать оборону Посада!

Офицеры бросились исполнять, с видимым облегчением отвлекаясь от нашей угрожающей массы. Двух других стражников уже подхватили и потащили прочь.

Фон Ангрен снова повернулся ко мне.

— Я прошу прощения. От имени Посада Трефот. Припасы вам будут доставлены качественные. Те, что положены по контракту. И сверх того. В счёт… в счёт компенсации. — Он сделал глубокий вдох. — Но прошу вас. Уберите ваших людей за стены. Сейчас. И… и больше не делайте подобных демонстраций. Пожалуйста. Мы все поняли. Впредь таких эксцессов не повторится.

Он умолк, ожидая. В его глазах читалась мольба, прикрытая достоинством. Он балансировал на лезвии. С одной стороны – мы, дикие, непредсказуемые, только что показавшие, на что способны. С другой – его власть, его авторитет, который уже трещал по швам. Ему нужны были мы. Но и боялся он нас теперь смертельно.

Я долго смотрел ему в глаза. Потом медленно кивнул. На моём лице появилось что-то вроде улыбки. Не дружелюбной. Сделанной.

— Рад, что недопонимание устранено, герр комендант, — сказал я громко, хлопнув его по плечу. Он вздрогнул от удара. — Я всегда предпочитаю честный диалог.

Я обернулся к отряду.

— Ребята! Погуляли и хватит! Возвращаемся в лагерь! Ждём провизию! А ты, Исиль, с Гретхен и ещё парой – со мной. Сходим на рынок, потратим эти сто крон, пока они ещё не жгут карман.

Разочарованный вздох, почти стон, пронёсся по рядам дворфов. Они начали нестройно, но быстро разворачиваться и уходить обратно к воротам, громко переговариваясь, уже со смехом обсуждая произошедшее. Авторитет мой, что бы там ни было, только вырос. Непомерно.

На рынок мы пошли уже почти что мирно. Я, Исиль, Гретхен и те же два молчаливых громилы, выполнявших теперь роль носильщиков и устрашителей. По пути нам повстречался любопытный случай. Мимо нас, из дверей одной из самых грязных и шумных корчем, вылетела знакомая фигура. Барт Зенгер, наш единственный человек, неунывающий бард и, как выяснилось, любитель крепких напитков и сомнительных знакомств. Он шлёпнулся в лужу, откашлялся, поднялся, отряхивая свой пёстрый, уже испачканный камзол.

— А, друзья мои! — радостно воскликнул он, нимало не смущённый. — Идёте повышать культурный уровень этого замечательного города?

— Скорее, провиантом запасаться, — буркнул Исиль. — А ты что здесь делаешь?

— О, пытался найти вдохновение, дорогой мой! — Зенгер широко улыбнулся, демонстрируя ослепительно белые зубы. — И, кажется, нашёл! В лице одной прелестной особы, сестры местного… гм… хлебопёка. Правда, братья её, почему-то, вдохновения не оценили. Совсем.

Как бы в подтверждение его слов, из дверей корчмы высыпали трое здоровенных детин с покрасневшими лицами и ножами за поясом. Увидев нас – а особенно увидев каменные, бесстрастные лица двух моих бородачей и холодные глаза Исиля, – они резко затормозили. Побарахтались на месте, что-то невнятно пробормотали и, стараясь не смотреть в нашу сторону, ретировались обратно в заведение.

— Вот видите, — вздохнул Зенгер, — гостеприимство – не их конёк. Ну, я, пожалуй, к вам в лагерь. Там хоть слушатели адекватные попадаются.

Он поклонился и зашагал прочь, напевая что-то весёлое под нос.

Рынок Посада Трефот был тем, чем и должен был быть: шумным, грязным, пахнущим дешёвыми специями, тухлой рыбой, кожей и потом. Гретхен тут же ожила, превратившись в грозного торгаша. Она торговалась тыкала пальцами в товар, нюхала, щупала, бранила продавцов на их же диалекте. Исиль бдительно следил за окружением, его рука не отпускала рукоять меча. Я же наблюдал и слушал.

Именно здесь, среди криков, споров за цену и простонародной брани, мир окончательно сложился в узнаваемую, пугающую картину. Монеты, которые я отсчитывал, были кронами. Мы были в Ривии. Говорили о Махакаме как о далёкой, но реальной горной стране краснолюдов. Я узнавал названия – Лирия, Редания, Темерия. Король, правящий этой землёй, звался Регинальд Могучий, и был он, по слухам, мужем королевы Мэвы Лирийской. Эти имена били в память, как обухом. Я знал их. Не как историк – как игрок. Как читатель. Как зритель. Отрицать было бессмысленно. Мы были в мире Ведьмака. Год, насколько удалось понять из обрывков разговоров, был 1253-й от рождения Белого Хлада. Что это значило в хронологии войн, магии и вторжений, я не знал. Но факт, что в Ривии не было чёрно-золотых нильфгаардских штандартов и не слышно было о войне с Севером, говорил о многом. Война ещё впереди. Или уже позади? Головоломка.

Эйфории не было. Был холодный, тяжёлый ком осознания в груди. Страх? Да. Но и азарт. Дикий, опасный азарт человека, увидевшего карты на столе и понявшего, что он знает их краплёную колоду лучше, чем крупье.

Сотня крон, подкреплённая угрожающим видом моих спутников и, вероятно, уже пронёсшимися слухами о происшествии у ворот, превратилась в гору припасов. Мы купили муку, крупу, соль, копчёное и свежее мясо, немного овощей, твёрдый сыр, бочонок добротного, не разбавленного эля. Гретхен сияла, как будто в выиграла войну. Мы наняли полдюжины городских служек с тележками, и эта вереница, возглавляемая нами, потянулась обратно к воротам, вызывая завистливые и испуганные взгляды.

Вернувшись в лагерь, я отдал распоряжения по распределению провианта и подготовке к завтрашнему выступлению. Вечер был тихим, но насыщенным деловой суетой. Запах свежего хлеба и жареного мяса смешивался с привычным дымом костров. Дворфы ужинали уже с другим настроением.

Я сидел у своего походного стола, снова глядя на карту Чёрной Чащи.

Затем, потушил свечу. В лагере затихали. Только где-то у повозок тихо перебирал струны Барт Зенгер, наигрывая грустную, задумчивую мелодию. Она странно гармонировала со скрипом деревьев на ветру и далёким, тоскливым воем волка.

Глава 7

Утро начиналось не всегда с крика петухов – тем более их в нашем лагере не водилось – а с привычного шума характерного для любого места в котором есть большое скопление людей, где каждый занят своим делом, в таком месте петуха скорее будут жарить на костре, чем слушать как он вопит. Лагерь сворачивался. Более сотни существ, даже если каждый из них умудренный жизнью краснолюд, не растворяются в воздухе по мановению волшебной палочки. Они гремят, скрипят, бранятся и создают естественным образом гвалт, который только, и только для опытного уха звучит как отлаженный механизм, если он таковым конечно являлся.

Я наблюдал за этим, стоя поодаль и потягивая из жестяной кружки крепкий, почти чёрный отвар, который Гретхен с гордостью называла «утренним кофе», именно что в кавычках, потому что на кофе это было похоже в последнюю очередь. На вкус он напоминал жидкую сажу с примесью коры дуба, но надо честно признать бодрил не хуже пинка от Векселя. Предстоящий день требовал ясной головы.

Основной проблемой, вылезшей, как гнойник, с восходом солнца, стали припасы, вернее где их хранить, и как перевозить? Вчерашняя щедрая закупка на рыночной площади Посада Трефот обернулась логистическим кошмаром. Две наши повозки, и без того забитые до отказа инструментом, запасными частями для доспехов, бочонками с пивом и скарбом нестроевиков, физически не могли вместить ещё и гору муки, крупы, солонины и прочей снеди. Ящики и мешки громоздились рядом, образуя импровизированный памятник нашей алчности, и как говорили мимо проходящие нищие людские купцы – «непрактичности».

— Всё, командир, — доложила Гретхен, уперев руки в бока. Её лицо выражало некую эмоцию, чем-то напоминающее отчаяние, по крайней мере мне показалось, что я идентифицировал именно эту эмоцию. — Или бросаем половину, или покупаем ещё одну повозку. Третью. Бросать – грех. И глупо.

«Грех и глупо» – два аргумента, против которых в этом мире не попрёшь. Я мрачно кивнул, мысленно прощаясь с несколькими лишними кронами из нашего стратегического запаса. К счастью, лагерь беженцев и маркитантов у стен Посада был готов к любым сделкам. Через полчаса к нашему каравану прибавилась ещё одна, видавшая виды, но крепкая повозка на дубовых осях, запряжённая парой низкорослых, коренастых пони с умными и печальными глазами, словно это была парочка философов, а не две тупые, вьючные клячи. Они смотрели на суетящихся вокруг дворфов с высокомерным стоицизмом, будто видели уже всё на свете. В их взгляде читалось: «Тащите, карлики, тащите свои мешки. Нам всё равно».

Именно в момент, когда последний ящик с грохотом водрузили на новую повозку и принялись увязывать верёвками, с дороги от Посада к нам подкатила группа всадников. Пятеро. Впереди – офицер в добротной, но без изысков кольчуге, с коротким плащом и шлемом, украшенным пером цапли. Он легко соскочил с коня, отдал поводья одному из своих людей и направился ко мне. Его движение было чёткими, видно прирожденный кавалерист. Лицо – умное, уставшее, с проницательными карими глазами и аккуратно подстриженными чёрными усами. Когда он снял шлем, стало видно что наш друг лысоват.

— Капитан Гелиомах, — произнёс он, слегка кивая. Голос был ровным, вежливым, но без подобострастия. — Кавалерийский лейтенант Кларенин, из Ольгерда. Комендант фон Ангрен приказал мне сопровождать вас к месту операции и оказать всяческое содействие. При первой вашей готовности.

«Из Ольгерда». Значит, не местный. Интересно. Да еще и Кларенин, забавно. Созвучно с Лениным. Да еще и совокупно с внешностью забавнее в двойне.

— Мы готовы, лейтенант, — ответил я, окидывая взглядом выстраивающуюся колонну. — Ведите.

Построение заняло ещё несколько минут. Впереди – Кларенин-Ленин и его четверо всадников, но они, к моему удивлению, предпочли идти пешими, ведя коней в поводу. Позади них – я, Исиль и Вексель со знаменем. Дальше – растянувшаяся на добрых полсотни саженей колонна моих «Кабанов», и в хвосте – три повозки, возле которых суетились маркитанты и обозные. Обозный строй был не таким чётким, как боевой, но в нём чувствовался свой порядок.

Мы тронулись. Дорога вилась сначала полями, ещё хранившими жёлто-бурые следы недавней уборки урожая. Воздух пахнет прелой соломой, дымом далёких очагов. Какая же услада для глаз современного городского жителя, особенно для моих глазенок которые быстро привыкли к местной яркой природе, и быстро отвыкшие от современного урбанизма, так же быстро устали от тесноты лагеря и давящих стен Посада, эти просторы были истинно бальзамом. Попадались деревни – аккуратные, с дымящимися трубами, окружённые частоколами пониже, чем в Трефоте. Жизнь в них, судя по всему, текла пока ещё мирно. Дважды мы видели вдали, на холмах, укрепления – так называемые «грады», земляные валы, увенчанные деревянными стенами и башнями. Неприступными они не выглядели, но для защиты от разбойничьих шаек или небольшого отряда вполне сгодились бы. Местные феодалы, блюдущие сохранность своих клочков землицы были готовы драться до последней капли крови, и рвать любому глотку за возможность эксплуатировать своих крестьян. Я мысленно отмечал их расположение.

Лейтенант Кларенин шёл рядом, изредка покрикивая на своих людей. Он оказался разговорчивым, и его болтовня была далеко не бессмысленной, а насыщенной нужными для меня деталями.

— Не ожидали, признаться, что комендант наймёт такую крупную наемничью компанию, — начал он, будто между делом. — Думали, обойдётся своими силами или парой десятков головорезов из города.

— Значит, проблема серьёзнее, чем пара деревенских дураков с вилами? — уточнил я.

Кларенин поморщился, как от зубной боли.

— Дураки с вилами… они бы давно уже висели на придорожных дубах. Нет, капитан. Там, в Чаще, засели не дураки. И не только люди. И немного больше чем парочка.

Он сделал паузу, будто собираясь с мыслями. Позади нас его люди шли, нервно поглядывая на моих дворфов. А те, в свою очередь, не упускали случая позубоскалить. Кто-то из моих бородачей громко сморкался, пародируя ржание лошадей. Другой демонстративно чесал в неудобном месте, ухмыляясь в сторону людей. Исиль шипел на них, как разъярённый гусь, но это мало помогало – стоило ему отвернуться, как из рядов снова доносился сдержанный хохоток или неприличный жест, понятный в любой культуре. Это была своеобразная разрядка, проверка границ. Мои «кабаны» изучали новых «союзников».

— Основная масса – это отребье, да, — продолжил Кларенин, снисходительно игнорируя эти культурные обмены. — Дезертиры, воры, беглые каторжники. Но есть среди них… ядро. Организаторы, провокаторы, прочая мразь. И они – не люди.

Я поднял бровь.

— Не люди? В смысле… настолько мерзкие?

— Эльфы, — коротко выпалил лейтенант, и в его голосе прозвучало нечто среднее между презрением и усталой досадой. — Остроухие. Бунтовщики, смутьяны. Ну, или те, кто всегда был готов взбунтоваться, а теперь нашёл такой «хороший» повод.

— Повод? — переспросил я, хотя догадывался.

Кларенин скрипнул зубами.

— Вы, наверное, не в курсе местных дел. Год-полтора назад со стороны Нильфгаарда, с юга, просочились группы эльфийских диверсантов. Сеяли панику, травили скот, жгли амбары. Их, в конце концов, переловили. Но после этого… — он махнул рукой, — после этого у людей, особенно у солдат и у некоторых баронов, руки зачесались. Начались самосуды. Обвинили местных эльфов в пособничестве. Несколько общин разогнали, пару сотен повесили без суда. Ну, а остроухие, что остались, видимо, решили, что терять им больше нечего. Подались в разбойники. Самые умные и самые злые из них теперь руководят этими шайками.

Я кивнул, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Внутри же всё похолодело. Политика. Расовые чистки. Порочный круг насилия. Классика жанра, ставшая вдруг такой близкой, как бы став «моей» реальностью. Понятно что все подобное было и в моём старом мире, но здесь в силу именно видовых тёрок, все было намного хуже, мерзее и кровавее, уступая моему старому миру лишь в количестве, но это пока, чувствую в будущем этот мир увидит и не такую грязь. Моим «Кабанам» предстояло ввязаться не просто в зачистку леса, а в застарелый, кровавый этнический конфликт. И ладно бы по разные стороны баррикад – мы были третьей стороной, наёмниками, которых наняли одни, чтобы убивать других. Прагматично. Цинично. И чертовски опасно.

— И много этих… организованных шаек? — спросил я, отгоняя мрачные мысли.

— Шаек с десяток по всему лесному массиву, — ответил Кларенин, явно приуменьшая. — Но самых крупных и опасных – две. В каждой человек по пятьдесят, не меньше. Хорошо вооружены, знают лес как свои пять пальцев. Они и режут обозы, и на мелкие деревни нападают.

«Сотня дисциплинированных бойцов-эльфов плюс неопределённое количество человеческого отребья», — пронеслось у меня в голове. Комендант явно слукавил, говоря о сорока разбойниках. И цена в восемьсот крон, которую выбил Исиль, уже не казалась такой астрономической. Она начинала выглядеть справедливой оплатой за серьёзные риски. Вслух же я бодро сказал:

— Сотня? Не проблема. Мои ребята слопают такую ораву на завтрак.

Исиль, шагавший рядом, поддержал, его хриплый голос прозвучал нарочито грубо:

— Правильно, командир. Им, остроухим, только дай повод. Нервы у них, поди, ни к чёрту. От вина, что ли, или от того, что пива нормального не пьют. Вот и злые такие.

Я фыркнул, а Кларенин неожиданно улыбнулся, и в его улыбке промелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Глубокая мысль, сержант. Возможно, вы правы. В вине истины нет, а в пиве – сила.

После сказанного, как будто плотину прорвало, потому что мой сержант, и комендантский лейтенант зацепились языками, и начали болтать без умолку.

Дальше дорога пошла в гору, поля сменились перелесками, а потом и стеной старого, сумрачного леса – той самой Чёрной Чащи. К вечеру мы достигли её опушки, там, где кончалась более-менее наезженная дорога и начинались лесные тропы. Место для лагеря было неплохим: относительно ровная поляна, прикрытая с севера скальным выступом, источник воды ручьём стекал неподалёку.

Пока отряд с привычной скоростью разбивал лагерь, ставил повозки треугольником, рыл отхожие рвы и разводил костры, я вызвал к себе Кундера.

— Возьми двух лучников из числа самых зорких. Тихих. Обойди район в радиусе двух-трёх миль. Ищи следы, дым костров, шум. Ни в какие стычки не вступать. Через три часа – назад. Понятно?

Следопыт кивнул, его глаза уже горели холодным азартом охотника. Он махнул рукой, и двое дворфов с лёгкими арбалетами за спинами бесшумно растворились в серых сумерках леса.

Кларенин наблюдал за этой операцией с нескрываемым интересом.

— Профессионально, — отметил он.

— Так и есть, — коротко согласился я. — А теперь, лейтенант, приглашаю вас и ваших людей разделить с нами ужин. Скромный, походный, но повариха наша отменно готовит, а еще учитывя что продукты свежие, то вообще не оторваться.

Отказаться он не мог – это было бы оскорблением. Да и не хотел, судя по всему. Его люди, скинувшие доспехи, смотрели на моих дворфов уже не так настороженно, а с любопытством. Атмосфера у общего костра, где Гретхен и её помощники разливали по мискам густое, дымное варево с мясом и кореньями, способствовала сближению.

Именно здесь, когда миски опустели, а в кружки налилось свежее, ещё не отстоявшееся пиво из наших запасов, на сцену вышел он – Барт Зенгер. Он пристроился на ящике у края света, достал свою лютню, бренчал струнами, настраивая. Кто-то из толпы, уже изрядно захмелевший, гаркнул:

— Бард! Давай что-нибудь этакое! Не эту унылую тягомотину!

Зенгер оскалился в улыбке, и его лицо, обычно насмешливое, стало вдруг озорным.

— Для моих братьев-краснолюдов? Да я душу продам, лишь бы угодить! Знаю одну песню. Старую, как эти горы, и дикую, как холодненькое пиво в жаркий день! Услышал я её от одного моего друга, звали его Странник, бард, как и я. Пути наши разошлись, но песня осталась! — Он громко тряхнул головой, взял мощный, бодрый аккорд и запел сильным, немного гнусавым, но чистым голосом:

Мы забрались в жуфбарские дали,

Где не очень-то и дойдёшь.

Орков мы в тех ущельях искали,

Невзирая на снег и дождь.

Мы в тоннелях глубоких не плачем,

В гирокоптерах мы не горим.

Мы – охотники за варбоссом,

Что записан в Книгу обид.

Голос барда нёсся над притихшим лагерем, и странные, диковинные слова падали в тишину, рождая у слушателей самые фантастические картины. Мои дворфы слушали, раскрыв рты, кто-то невольно покачивался в такт. Люди Кларенина смотрели с изумлением, пытаясь понять, о чём речь. А я прикрыл лицо, вспоминая откуда мой юард мог знать эту песню?

Мы – охотники за варбоссом,

Что записан в Книгу обид...

Зенгер закончил на высокой ноте, и лагерь взорвался рёвом одобрения. Сотня глоток орала «Ура!», «Ещё!», стучали кружками о щиты, топали ногами. Бард сиял, кланяясь.

Кларенин, сидевший рядом со мной, наклонился и тихо, с искренним любопытством спросил:

— Капитан, а… кто такие орки? И что за «Жуффбар»? И… что такое «гирокоптер»?

Я замер. Внутри меня всё оборвалось от дикого, истерического хохота. Как объяснить человеку из мира магии и мечей понятия из вселенной Warhammer? Я посмотрел на его серьёзное, заинтересованное лицо и понял, что нужно что-то сказать. Что-то правдоподобное и внушительное.

— Орки… — начал я с видом знатока, — это древний, свирепый народ. Живут далеко, очень далеко отсюда. Чудовищно сильные, кровожадные, их орды неисчислимы. — Я сделал паузу для драматизма. — Мой отряд сражался с ними. Мы положили их немыслимое количество. Подай-ка сюда, — кивнул я одному из ближайших дворфов, — тот сувенир, что в третьем ящике от повозки с инструментами.

Дворф кивнул и через минуту вернулся, неся что-то завёрнутое в промасленную тряпицу. Я развернул. На моих ладонях лежал массивный, тяжёлый череп. В два раза больше человеческого, с мощными надбровными дугами, клыками, сращёнными на нижней челюсти. Череп орка из моей коллекции игровых трофеев. Я протянул его Кларенину.

— Дарю. На память. Таких у нас, как сорняков, навалом.

Лейтенант осторожно взял череп. Его пальцы обхватили толстую кость. Он перевернул тяжёлый трофей, разглядывая пустые глазницы, массивные зубы. Его люди столпились вокруг, трогали кость, перешёптывались с лицами, полными суеверного страха и уважения.

— А Жуффбар? — не унимался Кларенин, уже явно впечатлённый.

— Краснолюдская твердыня. На севере. Мои ребята помогали её отбивать, когда орки шли на приступ, — солгал я с невозмутимым видом.

В глазах лейтенанта и его солдат читался неподдельный шок. Они смотрели на нас, на этих приземистых бородачей, уже не как на странных наёмников, а как на ветеранов невероятных, эпических войн с чудовищами из кошмаров. Мои же дворфы, отлично знавшие, что «орки» и «Жуффбар», едва сдерживали ржание, прикрываясь кружками и кашлем. Исиль отвернулся, и его плечи странно дёргались.

После этого ледок непонимания растаял окончательно. Разговоры у костра пошли живее, теплее. Кларенин и Исиль, оба профессиональные солдаты, быстро нашли общий язык, обсуждая достоинства и недостатки разного оружия, тяготы походной жизни. Люди и краснолюды начали общаться, сперва робко, потом всё смелее. А когда вскрыли ещё несколько бочонков, границы стёрлись полностью. В лагере стоял ровный, довольный гул.

Только не все участвовали в этом пиршестве. Дозорные как всегда на окраинах лагеря бодрствовали, следопыты ещё не вернулись. И ещё – из глубины лагеря, от третьей повозки, доносился ровный, методичный звон. Удар молота о железо. Тяжёлый, ритмичный, деловой.

Меня это заинтересовало. Я оторвался от костра и пошёл на звук.

За повозкой, в свете развешенной на шесте масляной лампы, работал наш кузнец. Ковальд Дурингар. В свои сто двадцать – возраст для дворфа в самом расцвете сил, за это время он приборел мастерство от бронного жела, до оружейного – он был шире Векселя, казался высеченным из цельной скалы. Его борода, заплетённая в сложные косы с вплетёнными стальными кольцами, отливала медью в свете пламени. Мускулы на его руках играли, как живые существа, с каждым ударом огромного молота по заготовке, раскалённой докрасна в переносном горне. Он не пил, не веселился. Предпочитая делать своё дело.

Я постоял, наблюдая, как искры разлетаются в ночь. Потом негромко кашлянул. Кузнец не обернулся. Его молот завис в воздухе на мгновение, а затем со свистом рванулся не по наковальне, а в мою сторону! Молниеносный бросок, рефлекс, застигнутого врасплох воина.

Моя рука взметнулась навстречу почти сама собой. Я поймал молот за рукоять на лету. Удар отозвался лёгким онемением в пальцах, но не болью. «Статы», – мелькнуло у меня в голове. Мы стояли так секунду – я с молотом в руке, он с внезапно обострившимся, хищным взглядом. Потом его лицо смягчилось, в глазах мелькнуло смущение, а затем и тепло.

— Командир, — прохрипел он голосом, похожим на перекатывающиеся камни. — Извиняюсь. Старая привычка… всегда бывать начеку…

— Ничего, — отмахнулся я, возвращая ему инструмент. — Бдительность – дело хорошее. А чего не отдыхаешь? Пиво, говорят, отличное сегодня.

Кузнец широко ухмыльнулся и ткнул большим пальцем в сторону стоявшей рядом небольшой бочки. Я думал, это вода для закалки. Присмотрелся – в бочке плавал деревянный ковш, и от неё исходил сладковатый хмельной запах.

— Ага, — усмехнулся я. — Работа с огнём да под пиво… опасное сочетание.

— Да какое-то там, пусть поучат меня сопляки, технике безопасноти, — просто ответил Дурингар.

Разговор не клеился, и я решил перейти к делу.

— Скажи, Ковальд, можешь мне найти что нибудь стоящее из оружия, или доспехов? В твоих загашниках припрятано что-то… особенное?

Кузнец задумался. Его взгляд стал отрешённым, будто он листал в памяти каталог своих творений. Потом что-то вспомнил. Он отложил молот, кряхтя, наклонился под повозку и вытащил оттуда длинный, узкий свёрток, перевязаный ремнями. Что-то внутри звенело и глухо булькало.

— Доспехи, — сказал он просто, вручая свёрток мне.

Я развернул. То, что я увидел, заставило меня присвистнуть. Набор лат. Но не стальных, а из какого-то странного материала – толстого, жилистого, покрытого причудливым узором, напоминающим потрескавшуюся землю. Пластины были спаяны между собой не заклёпками, а каким-то органическим, похожим на сухожилия швом. Доспехи выглядели дико, первобытно и чертовски внушительно. Они были лёгкими, гибкими и… странно пахли. Запах был густым, животным, с оттенком влажной земли и чего-то острого, почти химического. Даже было приятно.

— Красивая работа, — выдохнул я искренне. — Из чего?

Гордость, смешанная с хитрецой, проступила на лице кузнеца.

— Из шкуры, — сказал он. — Точнее, из особой её части. Горный тролль. Самая крепкая шкура у него… на заднице. Вернее в области копчика, и немного ниже, там природный панцирь, благодаря которому они могут сутками сидеть на холодном камне или земле, во время долгих полярных ночей. Вот из неё и сделал.

Я замер. Потом медленно опустил доспехи. «Из задницы тролля». Эпитет «первобытный» приобрёл буквальное значение. Запах теперь казался мне ещё более… специфическим. Все еще запах не был отвратительным, нет, как будто она была сильно надушена, пропитана маслами, и травами, видимо чтобы как раз отбить специфический запах тролля. Ведь живые, они очень сильно воняли, и модно только представить, как воняет к них копчик, и вокруг.

— И… что, защищает хорошо? — с трудом выдавил я, стараясь не думать о происхождении материала.

— Практически от всего, — уверенно заявил Дурингар. — Меч тупится, стрела ломается. Только коготь другого горного тролля, ну или драконий коготь, может пропороть. Другого не знаю. И по поводу запаха не беспокойтесь, это пахучие масла, и результат работы кожевника, то есть меня, так что пахнет это не от тролля. — Словно прочитав мои мысли, он решил меня успокоить.

Я кивнул, но меня поразило сказанное в начале. В игровой механике не было «абсолютной» брони, всегда находился урон, который её игнорировал. Но если кузнец говорил правду, а у меня не было причин ему не верить, то эти латы из тролльей пятой точки были бесценным артефактом. Я снова поднял доспехи, уже оценивающе. Лёгкость, обещанная прочность… Да чёрт с ним, с запахом! На войне не до эстетики.

Я красноречиво посмотрел на кузнеца. Тот понял без слов и кивнул, широко ухмыляясь:

— Бери, командир. Тебе наверняка пригодиться. Носи на здоровье.

— Спасибо, — сказал я просто и от всей души. — А насчёт оружия?

Кузнец развёл руками.

— Твой меч и так вещь мощная. Редкая. Но… я подумаю. Может, что и придумаю.

Я кивнул, взял свой новый, душистый доспех под мышку и пошёл к своему шалашу. По пути мимо одного из костров мне открылась картина, объяснявшая, отчего стоял такой раскатистый хохот. В центре круга, на обрубке дерева, сидел Вексель. Его огромная рука, сжатую в кулак, упиралась локтём в колено. Пять человек из отряда Кларенина, красные от натуги, потели, упираясь все сразу в его ладонь, пытаясь побороть знаменосца в армрестлинге. Вексель сидел невозмутимо, с блаженной улыбкой на простодушном лице, будто его не пятеро взрослых мужиков пытались одолеть, а бабочка села на руку. В какой-то момент ему, видимо, это наскучило. Он легко, почти небрежно, дернул рукой вверх. Пятеро людей взмыли в воздух и с разными возгласами шлёпнулись на землю, в грязь. Лагерь взревел от восторга.

Я постоял, посмеялся про себя, но потом свистнул, привлекая внимание.

— Всё! Разборки закончились! Кто не в карауле – на отдых! Завтра ранний подъём и тяжёлый день! Исиль, проследи, чтобы все, включая наших гостей, были в своих постелях через полчаса! Пиво убрать!

Послышались недовольные, но покорные возгласы. Веселье стало затихать, переходя в деловой шум подготовки ко сну. Я забрался в свой шалаш, положил новые доспехи рядом. Запах от них был стойкий, но к нему, как ни странно, быстро начал привыкать. Сквозь стенку из плащей доносился голос Исиля, раздающего последние указания по караулам, и сдержанный перезвон оружия, чистимого перед сном.

Глава 8

Утро после попойки разделило мир на два шуточных лагеря. На наших в «доску», и тех кто «не очень». Эти в «свои в доску» и те кто «не очень», в основном касались тех кто был силен в попойках, или безнадёжно в них слаб.

«Наши» – это мы, краснолюды. Головы которых, может, и гудели слегка, но не более чем от привычного, доброго угара. Тело слушалось, в глазах стояла ясная, холодная собранность. Алкоголь сделал своё дело – и отступил, не оставив после себя ничего, кроме лёгкой уверенности в мышцах и спокойной готовности к работе. Пива вчера было ровно столько, чтобы бафф заработал, но не настолько, чтобы перейти в дебафф. Золотая середина. Идеальный расчёт, даже если он вышел случайно.

«Их» – это люди. Лейтенант Кларенин и его четверо всадников. Они представляли собой жалкое, отвратительное зрелище. Их не было видно в строю. Их нашли спустя полчаса после подъёма, в одной из повозок, куда они завалились, видимо, под утро. Трое храпели, разметавшись среди мешков с крупой, словно убитые. Один сидел, свесив голову между колен, и тихо, но душераздирающе стонал, держась за виски руками серого, землистого цвета. Сам Кларенин, пытавшийся сохранить остатки достоинства, стоял на коленях у колеса и тщетно пытался вызвать у себя рвоту, судорожно кряхтя и давясь пустым воздухом. От него, как и от его людей, исходил тяжёлый, кислый запах перегара, пота и немощной человеческой плоти. Снаружи от повщок стояла Гретхен и материла их на чем белый свет стоит, используя такие слова, что у самых суровых дварфов вяли уши.

На них было больно, и жалко смотреть. И смешно. Мои дворфы, проходя мимо повозки, притормаживали, разглядывая страдальцев с искренним, неподдельным удивлением.

— И как они так, а? — хрипел один, почесывая бороду. — Всего-то восемь бочонков пива, три бочонка эля, десять бочонков…

— Хлипкие они, — философски отвечал другой. — Конституция слабая. Им бы не пить вообще, видно что нашей закалки у них нет. Что с них взять, люди.

Я не стал их будить и строить. Бесполезно. Приказал грузить в ту же повозку, как балласт. Пусть отлёживаются. Наш следопыт Кундер вернулся с ночной разведки как раз в тот момент, когда колонна была почти готова к выступлению. Он подошёл ко мне, его глаза, острые и ясные, не выдавали ни капли усталости.

— Н-ничего, к-командир, — доложил он без предисловий. — Ч-чисто. Н-ни костров, н-ни шума. Л-лес в-в-округ во-о-обще н-н-икем о-опасным н-н-не посещался.

— Ничего? — переспросил я. — Совсем?

Кундер вздохнул, снова набирая воздуха, помялся, затем махнул рукой. Один из его лучников подошёл и бросил к моим ногам два тела. Не человеческих. Чёрно-белые, с пушистыми хвостами. Скунсы. И ещё… что-то третье. Поменьше, тёмно-серое, это была вытянутая морда, чья-то башка с мелкими, острыми зубами.

— А-а-а э-это? — спросил я растягивая слова, тыча ногой в голову монстра.

Кундер пожал плечами, его лицо выражало лёгкое смущение.

— Н-не знаю. П-пахло… сильно. К-как от с-скуна, д-д-даже сильнее. П-подумал, м-может, ещё кто. Н-ну и с-стрельнул. Н-н-надо Г-гретхен п-показать, может н-на похлёбку сгодится.

В этот момент к нам, шатаясь, как пьяный матрос на палубе во время десятибалльного шторма, подобрался Кларенин. Он был бледен, как белое полотно, его аккуратные усы казались наклеенными на восковое лицо. Он посмотрел на скунсов, и его скулы заиграли. Потом взгляд упал на третью тварь. Лейтенант наклонился, скривился, и его рука невольно потянулась к эфесу меча.

— Чёрт… Это… это ж трупоед! Малый, подвид… пещерный, что ли? — Он отпрянул, пошатнулся, и я его едва удержал от падения. — Точнее не скажу… Голова… раскалывается. Но если отнести голову в Посад… там алхимик есть, или возможно ведьмак какой на постое может стоять… они определят точнее.

Я вздохнул, глядя на Кундера. Тот стоял, опустив глаза, виновато переминаясь с ноги на ногу.

— Ты молодец Кундер, но как ты его ухлопал стрелой? Мы же еле их убили в прошлый раз хотя орудовали чем потяжелее чем стрелы, или болты, — спросил я без особого упрёка.

Следопыт пожал плечами ещё раз, уже откровенно сконфуженно.

— П-пахло… я и п-подумал… н-ну, скунс. Или кто из их р-родни. Ч-чтобы н-не обделал потом всё вокруг. Л-лучше уж д-до. А с-стрелял п-по затылку, т-там с-слабое м-место у него.

Едва он это произнёс, как громовой, раскатистый хохот прорвал утреннюю тишину. Дворфы, уже построенные и ждущие приказа, услышали слова Кундера. Сперва прысканье в кулак, потом гогот, и вот уже пол-отряда давилось от смеха, хрюкало, топало ногами. «Чтобы не обделал!» — орал кто-то, и смех накатывал новой волной. Люди, те немногие из обоза, что были на ногах, и сам Кларенин с товарищами, лишь тупо хлопали глазами, водя вокруг серыми, похмельными рожами. Они не понимали юмора. Они вообще в тот момент мало что понимали.

Именно этот утренний эпизод всплыл в моей памяти, когда мы уже шли по лесной тропе, углубляясь в Чёрную Чащу. Я не сдержался и хмыкнул. Исиль, шагавший рядом в своей неизменной, чуть сгорбленной, готовой к броску позе, повернул ко мне голову.

— Чего это, командир? — спросил он вежливо, с лёгкими нотками заботы в голосе, смешанный тихим свистом. Он знал, о чём я.

— Да так… Пиво вчерашнее вспомнил, — ответил я, отмахиваясь.

— Пиво ничёшное было, — охотно поддержал Исиль, но тут же сморщился. — Для людского, конечно. Сравнить с настоящим, дворфским… даже грех. Пока свою пивоварню не поставим, будем эту жижу пить. Желудок портить.

Мы шли. Лес сгущался вокруг, свет просеивался сквозь плотный полог листвы редкими, пыльными столбами. Воздух стал влажным, тяжёлым, пахло прелой листвой, сырой землёй и чем-то ещё… едва уловимым, металлическим. Тишина была странной ни единого звука природы, это настораживало. Даже птицы не пели. Колонна растянулась, но дисциплина не страдала. Все были были наготове, внимательные взгляды метались по сторонам, выискивая движение в подлеске. Обоз с маркитантами и храпящими людьми трясся посередине.

Так прошло полдня. И тогда тропа упёрлась в препятствие.

Огромный, старый дуб, толщиной в два обхвата, лежал поперёк пути. Он был перерублен топорами, и ствол полностью преграждал дорогу. Очевидно если это приготовили не лично для нас, то точно для любого врага, который явился бы в эти края.

Я поднял руку. Весь отряд замер. Тишина стала абсолютной.

— Стоп! — скомандовал я негромко, но так, чтобы услышали сзади. — Щиты в круг! Обоз в центр! Черепаху! Быстро!

Команды Исиля, отрывистые, как выстрелы, понеслись по рядам. Дворфы среагировали молниеносно. Загремели, звякнули щиты, сомкнулись в сплошную стену по внешнему периметру. Второй ряд накрыл этот круг своими щитам сверху, образовав покатую крышу. Третий, с копьями и алебардами, встал внутри, готовый колоть всех кто побежит к нам. Обоз вкатили в середину этого стального кокона. Получилась идеальная, римская «черепаха». Неподвижная, неуязвимая для стрел крепость.

Я не полез внутрь. Я остался снаружи. В своих новых доспехах из тролльей задницы. Двуручный меч «Раздиратель» лежал на моём плече, холодная и знакомая сталь.

Мы ждали. Секунду. Десять. Полминуты.

И тогда лес зашевелился, ох как же зашевелился. Сперва послышался шелест, будто ветер пробежал по кронам, но ветра не было. Потом – короткий, резкий свист.

Первая стрела вонзилась в землю передо мной с глухим стуком. Потом ещё. И ещё. Дождь. Не такой плотный, как в кино, как мы привыкли, менее впечатляющий. Стрелы, дротики, даже пару лёгких копьев. Они сыпались на «черепаху» с двух сторон, из-за дуба и из чащи справа. Звук был оглушительным – словно десяток безумных дятлов принялись долбить по листу жести. Стрелы впивались в дерево щитов, отскакивали от стальных умбонов, застревали в стыках. Лишь парочка стрел, пущенных по высокой траектории, с глухим стуком вонзились в деревянные борта повозок внутри круга.

Несколько стрел прилетело и в меня. Одна чиркнула по шлему, отскочила с пронзительным визгом. Другая ударила в кирасу, прямо в грудь. Удар был чувствительным, как удар палкой. Но сталь – вернее, то, из чего были сделаны мои доспехи – даже не помялась. Стрела сломалась, и её обломок упал к моим ногам. Я даже не пошатнулся. Внутри что-то ликующе крикнуло: «Бафф брони работает!»

Этот обстрел длился несколько минут. Не долго. И в этом была ключевая деталь. Я слушал, считал в уме сколько длился обстрел. Сперва часто, потом реже, потом – отрывисто, по одной. У них кончались боеприпасы. Смешно, это ведь были не солдаты с обозом. Бандиты, что с них взять. Живущие тем, что отнимут или сделают кустарно. Централизованного снабжения, кузниц, мастерских у них не было. Им хватило бы на пару залпов, чтобы обратить в бегство ополченцев или неустойчивый отряд. Но против дисциплинированной, закованной в сталь пехоты, вставшей в глухую оборону, эта тактика была бесполезной. Они тратили последние стрелы.

И вот, когда звуки метательного боя почти стихли, на поваленном дубе показалась фигура. Он встал на ствол, прямо над нами, величественно, как актёр на сцене. Эльф. Высокий, стройный, в потрёпанной, но качественной кожаной куртке, с длинными, белокурыми волосами, развевающимися на несуществующем ветру. Лицо его было исполнено ледяного, нечеловеческого высокомерия. Он открыл рот, чтобы произнести речь. Видимо, что-то пафосное, про «детей земли» и «проклятых узурпаторов».

Его никто не услышал. Раздался короткий, сухой щелчок арбалетной тетивы. Свист тяжёлого болта. И хлопок – тупой, мокрый, как удар ладонью по сырому мясу.

У эльфа на переносице, прямо между надменных глаз, врезалась толстая деревяшка с железным наконечником срывая куски плоти. Его выражение не успело даже смениться на удивление. Он просто откинулся назад, как марионетка с обрезанными нитями, и исчез за стволом дерева.

На мгновение воцарилась тишина. Потом из-за дуба взметнулся дикий, нестройный рёв. Вопль ярости, отчаяния и мести.

— Убили! Кенни убили! Людские шлюхи! Краснолюдская мразь! Пропади все пропадом!

Я успел крикнуть своим: «Не стрелять! Береги болты!» Но было уже поздно. Лес взорвался.

Они высыпали из-за укрытий. Не десяток, не сорок. Их было много. Очень много. Сотни полторы, наверное, а может, и все двести. Человеческие рожи, искажённые ненавистью, мелькали меж деревьев рядом с бледными, аристократическими лицами эльфов с горящими от бешенства глазами. Они шли, точнее, бежали на нас, этот разъярённый, нестройный поток. Топоры, мечи, косы, вилы. Без всякого порядка, но с чудовищным отчаяннием. Их и правда было очень, очень много.

Я крепче сжал рукоять «Раздирателя». Адреналин ударил в голову, холодный и ясный. Я сделал шаг вперёд, навстречу этой лавине. Моей целью был тот дуб. Там, за ним, должны были быть их командиры, те, кто организовал эту засаду, заместители того дохлого эльфа. Убрать голову – и тело ослабнет.

Я сделал второй шаг. И тут земля ушла у меня из-под ног.

Не провалилась. Ушла. Исчезла. Это было так стремительно и неожиданно, что у меня даже не сработал инстинкт – выбросить руки вперёд или схватиться за что-то. Я просто полетел вниз, в чёрную, разверзнутую пасть, что мгновение назад была покрыта искусным слоем дерна, веток и палой листвы.

Падение было недолгим, но достаточным, чтобы осознать всю глубину идиотизма происходящего. Метра четыре, не больше. Я шлёпнулся во что-то мягкое, тёплое и невероятно вонючее. Удар пришёлся на ноги, я согнул колени, провалился по грудь. Запах ударил в нос, в мозг, пропитал всё существо. Густой, сладковато-приторный, отвратительный запах разложившейся органики, экскрементов и чего-то ещё, химически едкого. Дерьмо. Навоз. И не только коровий, судя по всему. Я оказался в яме-ловушке, и дно её было густо, щедро выстлано содержимым всех окрестных отхожих мест, а, возможно, и загонов для скота.

Первым делом я вскинул голову. Сверху, через грубое квадратное отверстие, лился серый свет и доносился адский грохот битвы. Рёв, звон стали, крики. Всё шло по плану, просто без меня. Я попытался выбраться. Упираясь руками в скользкие, обмазанные нечистотами стенки ямы. Они были почти вертикальными, выкопанными старательно, и выложенными, чтобы не осыпаться, досками. Гладкими. Как назло не за что зацепиться.

Сверху в яму, фонтаном брызгая вокруг меня тем же месивом, шлёпнулось тело. Потом ещё одно. Мертвые разбойники, сброшенные в яму в суматохе боя или сбитые с края. Я, скрипя зубами от брезгливости, но понимая, что другого выхода нет, начал стаскивать трупы в одну кучу, пытаясь соорудить из них нечто вроде трамплина или ступеней. Тащил тушы дохлых эльфов, и людей, которые как куклы волочились по бурому мессиву. Но это было безнадёжно. Мокрые, скользкие тела, проваливающиеся подо мной в ту же жижу, не давали никакой опоры. Я лишь ещё больше измазался.

Оставалось одно – ждать. Сидеть в этой вонище по грудь и ждать, пока мои «Кабаны» закончат работу. В победу я не сомневался. Ни на секунду. Двести разбойников против сотни лучшей тяжёлой пехоты, которую только можно себе представить, да ещё и в строю? Это была бойня. Просто вопрос времени.

Крики сверху действительно скоро начали стихать. Отчаянные вопли сменились хриплыми командными окриками Исиля, привычным лязгом железа и тяжёлым, усталым дыханием. Потом наступила тишина. Тяжёлая, звенящая, нарушаемая лишь стонами раненых.

И тогда над краем ямы показалось лицо. Исиля. Его шлем был сдвинут на затылок, лицо, испачканное брызгами чужой крови и сажей, выражало такое отчаянное, животное беспокойство, что мне стало почти неловко. Его маленькие глазки-щёлочки метались по яме, не находя меня в полумраке.

— К-командир?! — его голос сорвался на визгливую, почти плачущую ноту, смешанную с яростным свистом который лился из его выбитых межзубных промежутков. — Командир, вы где?! Гелиомах! Родненький! На кого же ты нас оставил!?

Я не сдержался. Всё, что копилось во мне за эти минуты – унижение, злость, брезгливость, абсурдность ситуации – вырвалось наружу громким, истерическим хохотом. Я залился смехом, стоя по грудь в дерьме, задыхаясь от вони и своего же хохота.

Исиль услышал. Он увидел меня. Его лицо сначала исказилось облегчением, а потом, видя мою реакцию, – неподдельным ужасом.

— Командир! Да вы… вы с ума сошли! — завопил он, свешиваясь с края. — От запаха, наверное! Эльфячье дерьмо, оно, поди, ядовитое! Держитесь! Сейчас вытащим! Я знал что у блядских эльфов нет чести, нет уважения, нет ПИВА!

Вокруг ямы, как грибы после дождя, начали появляться другие лица. Мои дворфы. Их доспехи были заляпаны кровью, грязью, кто-то перевязывал товарища. Все они смотрели вниз, и на их бородатых, суровых физиономиях происходила сложная борьба эмоций: облегчение, что командир жив, и дикое, неудержимое желание рассмеяться. Они давились, кашляли, отворачивались.

Кто-то скинул вниз верёвку. Я ухватился, и несколько пар рук вытащили меня на белый свет, как какую-то редкостную, вонючую рыбу. Я выполз на край, обливаясь потоками бурой жижи, и повалился на спину, на влажную, чистую землю. Я лежал, задрав лицо к серому небу, и дышал. Воздух пах лесом, кровью и потом. Он казался нектаром.

А потом во мне что-то сорвалось. Я вскинулся на локтях, весь в этом высыхающем, липком месиве, и заорал. Не приказ. Не ругань. Чистый, животный вопль ярости и абсурда, вырывающийся из самой глубины глотки:

— ПОЧЕМУ Я ОПЯТЬ В ДЕРЬМЕ?! ПОЧЕМУ?! КАЖДЫЙ РАЗ! КАЖДЫЙ ЧЁРТОВ РАЗ!

Мой рёв прокатился по лесу, спугнув воронья. Дворфы стояли вокруг, потупясь. Никто не смеялся. Теперь им было не до смеха. Они видели не комичную ситуацию, а ярость своего командира. Ярость, смешанную с отчаянием. Исиль первым спохватился. Он подскочил ко мне, начал помогать снимать залипшие, смердящие доспехи. Ему начали помогать другие.

— Всё, командир, всё… Вылезем… Отмоем… — бормотал он, и в его голосе звучала несвойственная ему, почти материнская забота.

Но я уже не слушал. Я лежал и смотрел в небо, чувствуя, как липкая, тёплая грязь затекает за шею, под одежду. В голове стучала одна мысль, чёткая, как удар молота: этот мир не просто жестокий и несправедливый. Он был лично ко мне неприязнен. И с этим надо было что-то делать.

Глава 9

Пахло дымом, кровью и дерьмом. Последнее — в самом прямом смысле. Я сидел на пне, спиленном кем-то из моих же бородачей для костра, которого так и не разожгли, и тёр кожу тряпицей до красноты. Ткань, когда-то серая, а теперь быстро буреющая, скребла по щекам, по шее, сдирая с волос засохшие комья той самой жижи, что на какое-то время стала моей второй кожей. Я был в одних штанах, голый по пояс. Воздух, холодный и влажный, щипал кожу, но это было лучше, чем та липкая, вонючая плёнка, что покрывала меня с головы до ног. Доспехи из тролльей шкуры, от которых теперь исходило устойчивое амбре смешанной гари, человеческих испражнений и чего-то звериного, я скинул к ногам Гретхен.

— Вычисть, — буркнул я, даже не глядя на неё. — Вычисть так, чтобы хоть немного напоминало доспехи, а не выгребную яму.

Она посмотрела на эту груду пахнущего загаженного сыромятника, потом на меня, и её лицо, вечно красное от походной кухни, исказилось гримасой глубочайшего, почти физиологического отвращения. Но спорить не стала. Взяла доспехи кончиками пальцев, как берут дохлую крысу, и потащила к обозу, бормоча под нос что-то невероятно изобретательное даже по её меркам про «командирское счастье» и «убогие замашки».

Я не слушал, спокойно поднялся и подошёл к одной из бочек с водой, что мы по дороге набрали из лесного ручья. Чистой, питьевой. Ресурс стратегический. Но в тот момент мне было плевать что там было стратегическое, или нет, мои ребята все равно одно пиво хлебали, воду как будто набирали чисто по привычке. Я взял черпак, зачерпнул, и вылил себе на голову. Холодный шок заставил вздрогнуть, перехватить дыхание. Потом ещё, и ещё. Я тер кожу ладонями, смывая с себя основную грязь, чувствуя, как под ногтями забивается холодная жижа. Бочка опустела на треть, прежде чем я удовлетворился. Вода в бочке почернела.

Потом снова сел на пень, взял свежую, относительно чистую тряпку и начал методично, с каменным выражением на лице, вытираться. Лицо. Шея. Руки, на которых засохла чужая кровь, смешанная с моей вонью. Грудь. Спину тер через плечо, движения резкие, злые. Я был как машина по очистке.

На фоне этой моей чистки кипела другая работа. Деловая, шумная, кровавая. Отряд «Боевых Кабанов» работал как слаженный механизм, разбитый на звенья.

Первое звено — сапёры, или те, кого я так назначил. Пятеро дворфов с двуручными топорами и здоровенной пилой, чьи зубья сверкали жирным блеском свежей смазки, методично, с мерным скрежетом, вгрызались в ствол поваленного дуба. Звук был ровным. Раз-два, раз-два. Щепки летели веером. Они не спешили, но и не мешкали. Работа для сильных рук, и руки у них были действительно сильными. Впрочем, у кого из наших они не были сильными?

Второе звено — похоронная команда. Вернее, команда по обращению с трофеями и отходами. Трупы бандитов стаскивали в большую кучу на опушке, подальше от лагеря. Делали это без особого пиетета, волоком, за ноги или за руки. Металлический лязг, глухие удары тел о землю, редкие, деловые окрики: «Тащи ещё того, с синим капюшоном!», «Голову не забудь отхватить, командир приказал!». Головы отделяли от туловищ тем же рабочим инструментом — топорами, алебардами, иногда просто мощным ударом меча по шее. Отрубленные башки складывали в отдельные мешки из грубой рогожи. Мешки быстро отяжелели и заскорузли от крови. Потом это всё пригодится фон Ангрену в качестве доказательства, а может, и для устрашения. Я уже считал не убитых, а потраченные на них стрелы и потраченное время.

Третье звено работало тише, но куда выразительнее. Это были допросчики. Пленных, уцелевших после бойни в засаде, оказалось с десяток. Людей и эльфов. Их привязали к деревьям на окраине поляны, подальше от общей суеты, но так, чтобы всё было видно. Руководил процессом Исиль. Его методы не отличались изысками.

Я не особо не следил за процессом, доверяя своему сержанту. Поэтому спокойно вытирал предплечье и больше слушал. Иногда вырывались чёткие, жёсткие выкрики.

Сперва — вопрос. Короткий, рубленый. Его задавал Исиль своим хриплым, бесстрастным голосом.

— Где логово?

Молчание. Потом удар. Не звонкий, а глухой, тяжёлый, как удар поленом по мокрому мясу. Стон, сдавленный, полный боли и страха.

— Где. Логово.

— Я… я не знаю…

Второй удар. Треск. Хруст. Кто-то из пленных, эльф, закричал пронзительно, по-женски. Его тут же оборвали. Раздался звук рвущейся ткани и новый удар, теперь уже сочное шлёпанье по голой плоти.

— Имя главаря. Назови.

— Не… Я не знаю, правда, знаю что он из долины Сарнат…

— Сколько их?

— Не знаю… много… сотни…

Удар. Вопль.

— Конкретней, сучонок!

— Двести… может, триста… Эльфов голов сто… остальные люди… Есть краснолюды… душ сорок… Они за запасы отвечают… Не знаю больше... Больно!

— Схроны. Где?

— Не знаю, клянусь…

Звук металла о камень. Знакомый скрежет точила. Потом короткий, отрывистый визг, мгновенно переходящий в булькающий хрип. И тишина. На пару секунд. Потом — новый голос, уже срывающийся на истерику.

— Я скажу! Я всё скажу! Только не… В старом руднике, к востоку от холма с дубом-великаном! Там вход в штольню завален бревнами! И в деревне Узкое, у старосты в погребе! И ещё…

Голос захлёбывался словами, выплёскивая информацию, как воду из пробитого бурдюка. Исиль слушал, изредка задавая уточняющие вопросы. Его голос был всё так же спокоен.

Я закончил вытирать грудь. Кожа горела от трения, но хотя бы пахла теперь просто мной, потом и лесом, а не тем, что было в яме. Вопли и приглушённые стоны допрашиваемых были частью пейзажа, как стук топоров или ржание лошадей. В этом не было личной жестокости, нет конечно. Воспринималась мной больше как обычная процедура. Экспресс-допрос, как верно заметил мой внутренний голос. Время — ресурс. Узнать всё сейчас, пока в голове у пленных шок, пока они не успокоились, и не додумались соврать, не договорились между собой. Потом будет поздно.

Я подозвал Векселя. Он стоял неподалёку, опершись на своё знамя, и наблюдал за работой топоров с видом простодушного любопытства.

— Воды, — сказал я. — Чистой. Принеси.

Он кивнул с той серьёзностью, с какой всегда выполнял поручения, и засеменил к повозкам. Вернулся через минуту. Но в руках у него была не фляга и не черпак. Он тащил небольшой, но увесистый бочонок. Поставил его передо мной с глухим стуком.

— Воды нет, командир, — отрапортовал Вексель своим басом. — Всю чистую Гретхен под замком держит. Говорит, на готовку и на обработку ран. А ту бочку ты, командир, почти всю извёл. — В его голосе не было упрёка, лишь констатация факта. — А это — вино. Молодое, лёгонькое. Нашли в обозе у этих. Пиво, эль — всё на счету, наши уже прибрали. А вино… — Он пожал могучими плечами. — Вино — не пиво. Его не жалко. Ублюдки эльфовские его любят. Может, искупаешься? Вонь смоет точно.

Я посмотрел на бочонок, потом на Векселя. Его лицо было искренним. В его простой, прямой логике это был разумный выход: раз вода ценный ресурс, а вино — нет, и раз ты воняешь, то мойся тем, что не жалко. Более того, в его голове, вероятно, возникла ещё и идея оскорбить эльфов опосредованно — искупаться в том, что они ценят.

Я хмыкнул. Пожалуй, в его бесхитростности была своя гениальность. Я достал нож, поддел обруч, вогнал клинок в щель и, налегая всем весом, сорвал крышку. Резкий, терпкий, чуть кисловатый запах ударил в нос. Вино было тёмно-рубиновым, почти непрозрачным. Я забрался в бочку ногами. Дерево было прохладным. Я присел, потом опустился на корточки, чтобы вино покрыло меня по плечи. Холодная жидкость обняла тело, странным образом щекоча кожу. Я зачерпнул пригоршнями, стал умывать лицо, тереть бороду. Вино пахло забродившим виноградом и дубом. Оно отлично замещало один запах другим. Лучше уж пахнуть винищем, чем дерьмецом. Процесс был психологически важнее результата. Я делал что-то, чтобы вернуть себе контроль. Хоть над этим.

Именно так, сидя по грудь в дешёвом молодом вине, я и услышал приближающиеся шаги. Быстрые, чёткие. Исиль. Его лицо было сосредоточенным, в уголках глаз залегли жёсткие морщины. Он даже не обратил внимания на моё новое местоположение.

— Командир. Выложили всё, — он начал без предисловий, понизив голос. — Логово — деревянный форт в чащобе, в пяти-шести часах быстрым маршем отсюда. Старая застава, которую они укрепили. Гарнизон — от двухсот до трёхсот. Ядра — эльфы, человек сто. Людей — остальное. Есть наши, краснолюды, где-то под полусотню молодцов, отвечают за кузню и запасы. — Он сделал паузу, вытирая ладонью брызги чужой крови с щеки. — Схроны с награбленным: старый медный рудник к востоку и погреб в деревне Узкое, что в семи милях отсюда. Деревня их кормит, поставляет провизию. Страха ради, понятное дело.

Я кивнул, продолжая тереть вином предплечье. Информация была богатой.

— И последнее, — Исиль нахмурился. — Часть бандитов, те, что в засаде не участвовали, ушли ещё до боя. На задание или за добычей. Значит, в логове уже могут знать, что засада провалилась. Или скоро узнают.

Это меняло дело. Элемент внезапности таял на глазах.

Я резко поднялся из бочки. Вино хлынуло с меня ручьями, окрашивая землю в тёмно-багровый цвет. Холодный воздух снова обжёг кожу.

— Всем построиться! — рявкнул я, и голос, сорванный адреналином и злостью, прозвучал металлически. — Прекратить всё, кроме рубки дуба! Носилки раненым! Пленных — в обоз, связать крепче! Гретхен, раздай сухой паёк на ходу! На марш! Через полчаса выдвигаемся!

Суета, и без того кипевшая, вспыхнула с новой силой. Дворфы бросили обезглавленные трупы, допросчики быстро добили или перевязали пленных, те, кто рубил дуб, удвоили усилия. Звук топоров участился, стал яростным.

Я вытерся наскоро той же тряпкой, которая теперь пахла вином, кровью и потом, и закричал:

— Мой старый доспех! Сюда! Быстро!

Пока ко мне бежал один из обозных с моими латами, которые я носил до тролльей шкуры, на поляне появилась ещё одна фигура. Кларенин. Он шёл, пошатываясь, будто плыл против сильного течения. Его лицо было землистого, болезненного оттенка, глаза мутные, влажные. Он оглядел поляну, усеянную трупами, тёмными пятнами крови, брошенным оружием. Увидел связанных пленных, у некоторых из которых лица были превращены в кровавое месиво. Его взгляд скользнул по мешкам с отрубленными головами, от которых ещё капало красным. Он сглотнул, и его горло заметно сжалось. Но лейтенант был профессионалом. Он нашёл в себе силы выпрямиться и кивнуть мне, пытаясь изобразить нечто похожее на воинское приветствие.

— Капитан… — начал он, и голос его прозвучал хрипло и тихо. — Я вижу, работа… кипит.

Потом его взгляд упал на бочку с вином. На багровые лужицы вокруг. И в его воспалённых, похмельных глазах вспыхнул какой-то нездоровый, жадный огонёк. Он неуверенно шагнул к бочке, наклонился, понюхал. И улыбнулся. Улыбка была кривой, пьяной ещё от вчерашнего, но искренней.

— Вино… — прошептал он. — А у нас… вода кончилась.

И, прежде чем я или кто-либо из стоявших рядом дворфов успел что-либо сказать или сделать, Кларенин опустил голову прямо в бочку. Раздалось громкое, жадное хлюпанье. Он пил огромными глотками, задрав лицо к небу, так что вино текло по его щекам, подбородку, заливаясь за воротник кольчуги. Он оторвался на секунду, чтобы перевести дух, лицо его было мокрым и сияющим.

— Пряное! — выдохнул он с искренним восторгом. — Сильное! Терпкое, с перцем и… и можжевельником! Никогда такого не пил!

Он снова окунулся в бочку, уже не столько пил, сколько упивался самим процессом, смакуя момент облегчения после кошмарного похмелья. Вынырнув во второй раз, он вытер лицо рукавом и обвёл нас сияющим взглядом.

— Отменное вино, капитан! Надо будет узнать, у кого они его взяли… Для отчёта, конечно.

Я не сдержался. Сперва хриплый хохоток вырвался у меня самого. Потом захихикал Исиль, стоявший рядом, и его свист прозвучал особенно пронзительно. Потом смех, сперва сдержанный, а потом всё более громкий, покатился по всей поляне. Дворфы, занятые делом, оборачивались, указывали на Кларенина, на бочку, и давились от хохота. Кто-то упал на колени, стуча кулаком по земле.

Кларенин стоял, моргая, с выражением полного, неподдельного недоумения на своём мокром, покрасневшем лице.

— Что? Что смешного? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая обида.

Бард Зенгер, этот вездесущий гремучий сплав таланта и нахальства, уже стоял на облучке одной из повозок. Он брякнул по струнам лютни и, не дожидаясь приглашения, залихватски пропел:

«Лейтенант храбрый, не знавший преград,

Нашёл себе страждущим нёбам отраду!

Окунулся с головой, был очень рад

В вине, где мыл свою жопу когда-то командир Гелиомах, чёрт возьми, да!»

Наступила тишина. Короткая, напряжённая. Потом понимание, медленное и неотвратимое, как сползание ледника, поползло по лицу Кларенина. Его глаза округлились. Щёки, только что красные, стали белыми, потом зеленоватыми. Он закашлялся. Потом его тело согнулось в судороге, и всё, что он с таким наслаждением проглотил, фонтаном вырвалось обратно, прямо в ту же бочку, добавив к аромату вина новые, отчётливые ноты.

Лавина смеха обрушилась с новой силой. Это был уже не просто смех, а какой-то языческий, очищающий хохот, в котором звучало и злорадство, и солидарность, и дикое веселье от абсурда всего сущего.

— Подарить его эльфам! — завопил кто-то из толпы, давясь слезами. — Пусть нашу командирскую ванну оценят на вкус! И закуску в придачу из той ямы!

Кларенин, бледный, дрожащий, вытер рот и смотрел на нас с таким выражением, будто ему только что открыли страшную тайну мироздания. Он не злился.

Час спустя мы прорубили в дубе проход, достаточный для повозок. Колонна, ставшая длиннее и тяжелее, двинулась дальше по раннее перекрытой дороге. Впереди снова шли Кларенин и его люди, но теперь они походили на призраков. Позади тащили пленных, связанных одной длинной цепью, — жалкую, перемазанную кровью и страхом вереницу. В мешках, нагруженных на наших повозках, взятых у бандитов, болтались тяжёлые, страшные трофеи — головы. Более сотни.

Рядом с Кларенином, который временами отхлёбывал из бурдюка с чистой водой и страдальчески улыбался в ответ на каждую новую шутку, шагал Исиль, что-то ему объясняя, тыча пальцем в карту. Поход занял весь остаток дня. Лес сгущался, тропа становилась едва заметной, потом исчезла совсем, и мы шли по приметам, которые указывал Кларенин и находил Кундер. К вечеру, когда солнце уже коснулось верхушек елей, мы вышли на опушку перед неглубокой, но широкой долиной.

И там она была. Как и сказали под пытками.

Посреди долины, на естественном холме, стояла деревянная крепость прямо к которой и вела дорога. Вернее, бывшая лесная застава, обнесённая частоколом из заострённых брёвен, с двумя башнями по углам и тяжёлыми воротами. Из-за стен доносился смутный гул голосов, звон кузнечного молота, ржание лошадей. И главное — над воротами, на самодельном флагштоке, трепался на ветру тряпичный стяг. На нём была криво нарисована рука, сжимающая сломанную цепь. Символично. Но наивно.

Я поднял руку. Колонна замерла. Тишина, наступившая с нашей стороны, казалось, донеслась и до крепости. Гул за стенами стих. На бревенчатых стенах одна за другой начали появляться фигуры. Люди в разномастной одежде, с луками и копьями. Эльфы, бледные, с длинными волосами, в потрёпанных, но качественных кожаных доспехах. И… краснолюды. Их было видно сразу — приземистые, широкоплечие силуэты, в рогатых шлемах или простых железных горшках. Увидев их, мои дворфы зашептались. Не со страхом. С досадой.

Я вышел вперёд, на расстояние слышимости голоса, но так чтобы стрела меня не достала. Мои новые доспехи, грубо вычищенные Гретхен, всё ещё пахли дымом и щёлоком, но это был приемлемый запах.

— Краснолюды на стенах! — крикнул я, и мой голос, низкий и резкий, отчётливо понёсся по долине. — Вы слышите меня? Вы не должны здесь быть! Вы не должны драться за эльфийские склоки! Сойдите со стен, сложите оружие, и вам будет позволено уйти! Слово командира «Боевых Кабанов»! Мы краснолюды, друг друга не обманываем!

Мои слова повисли в воздухе. На стенах зашевелились. Люди и эльфы смотрели на краснолюдов-бунтовщиков. Те перешёптывались. Я видел, как один, самый крупный, в шлеме с опущенным забралом, что-то резко сказал своему соседу-эльфу. Тот отпрянул. На мгновение в рядах защитников возник разлад, лёгкая, но заметная трещина.

Исиль, стоявший рядом, одобрительно хмыкнул. А вот Кларенин, который к этому моменту немного пришёл в себя, нахмурился.

— Капитан… — начал он тихо. — Они же бандиты. Соучастники. Их по закону…

— По вашему закону, — не оборачиваясь, оборвал я его. — Не мешай мне делать работу лейтенант. Молчи и смотри.

Но моя уловка не сработала до конца. Потому что на стену, на самую высокую точку над воротами, поднялся он. Лидер. Эльф. Относительно молодой, с лицом, иссечённым шрамами и непогодой, с редкими седыми прядями в тёмных волосах, собранных под красной банданой. В его руке был не лук, а длинная, изящная эльфийская сабля, наверное очень древнюю. Он посмотрел на нас, на моих выстроившихся в боевую линию дворфов, и его взгляд был полон не страха, а холодной, накопленной ненависти. Он видел в нас цепных псов своих обидчиков.

— Наёмники! — прокричал он, и его голос, высокий и пронзительный, резал воздух. — Сволочь продажная! Вы пришли на нашу землю, чтобы служить нашим палачам! Убирайтесь, пока живы! Или мы сотрём вас в порошок, не оставив камня на камне! Никто из вас не уйдёт!

Угроза была пафосной, голословной и оттого особенно жалкой. Я хмыкнул, достаточно громко, чтобы это услышали свои.

— Хорошо! — крикнул я в ответ. — Вижу, ты храбр! Хочешь решить спор, как воин? Выйди. Поединок. Ты и я. Если победишь ты — мы уходим. Если я — вы сдаётесь. Или ты такой храбрый только с высокой стены? Боишься меня остроухий?

Он замер. Я видел, как его пальцы сжались на рукояти сабли до побеления костяшек. Он хотел сказать что-то, но страх, холодный, животный, сковал его горло. Он боялся. Боялся потерять лицо перед своими, но боялся и выйти. Этот страх был виден всем. Особенно — краснолюдам на стенах. Их ропот стал громче. Один из них, тот самый крупный, сделал шаг вперёд, к краю стены, и что-то крикнул своему вожаку. Тот в ответ замахал руками, его голос сорвался на визг.

Моя цель была достигнута. Сомнение посеяно. Теперь — время для решительных действий.

Я негромко, не оборачиваясь, сказал:

— Кундер. Как только этот шут начнёт давать приказ атаковать или что-то в этом духе — стреляй.

Следопыт, затаившийся где-то в кустах слева от нас, не ответил. Но я знал, он услышал.

Потом я повернулся к Векселю и кивнул в сторону кузнеца Ковальда, который стоял неподалёку в доспехах, поглаживающего рукоять своего боевого молота.

— Ворота. По моему сигналу.

Вексель кивнул, его простое лицо стало сосредоточенным, каким оно бывало только перед самой тяжёлой работой.

Я снова повернулся к крепости.

— Последнее предложение! — гаркнул я. — Не только краснолюды! Все, кто сложит оружие и выйдет сейчас, получат пощаду! Мы отпустим вас безоружными! Слово командира компании «Боевые Кабаны»! Выбирайте — жизнь или смерть!

Это было уже слишком. Ропот стал почти гулом. Люди смотрели на эльфов, эльфы — на краснолюдов, краснолюды — на главаря, который метался на стене, чувствуя, как власть утекает сквозь пальцы. Он завопил, пытаясь перекричать шум:

— Не слушайте его! Он лжёт! Это уловка! Стреляй…

Он не закончил. Раздался сухой, короткий щелчок. Свист. И тихий, но отчётливый звук — как будто хлопнули по мокрому полотенцу. Эльф в красной бандане схватился за лицо. Из-под его пальцев брызнула алая струйка. Стрела Кундера прошла навылет, распоров ему щеку от уголка рта почти до уха. Он захрипел, отшатнулся и исчез за парапетом.

Этого было достаточно.

— ВЕКСЕЛЬ! КОВАЛЬД! — рявкнул я.

Два исполинских силуэта сорвались с места. Они бежали не быстро, но с такой неумолимой, сокрушительной силой, что казалось, движутся не люди, а элементы. Вексель тащил на плече огромную кувалду, Ковальд — свой боевой молот с шипастым бойком. Стрелы с крепостных стен полетели им навстречу, но большая часть застряла в их толстых доспехах или отскочила. Они добежали до ворот. Размахнулись. Раз-два!

Грохот ударов был оглушительным. Деревянные створки, скреплённые железными полосами, затрещали, согнулись внутрь. Ещё два удара — и массивные засовы лопнули. Ворота распахнулись с воплем рвущегося дерева.

— ВПЕРЁД! — заорал я, выхватывая «Раздиратель». — КАБАНЫ, ЗА МНОЙ!

Мы рванулись в пролом, как стальной таран. Бой закипел сразу — жестокий, хаотичный, в тесноте ворот и узкого двора. Но в этой жестокости был и неожиданный момент. Группа краснолюдов-бунтовщиков, человек тридцать, те самые, что стояли на стене, не стали нас атаковать. Они сбились в круг, спинами друг к другу, и подняли оружие… но не на нас. Они обрушились на тех эльфов и людей, которые пытались контратаковать нас с флангов. Их тяжёлые топоры и молоты обрушились на спины своих бывших соратников.

— Не трогать краснолюдов! — проревел я, прорубая мечом дорогу к центру двора. — Бей только тех, кто лезет сам!

Бой длился недолго. Может, двадцать минут. Против дисциплины, брони и ярости моих ветеранов, да ещё при измене части гарнизона, у бандитов не было шансов. Часть сдалась сразу, увидев, как рушатся ворота и как их собственные краснолюды перешли на другую сторону. Часть была вырезана в узких проходах. Лидер, эльф с рассечённой щекой, так и не появился — сбежал через чёрный ход или сгинул в давке.

Когда последние клинки затихли, двор крепости представлял собой жуткое зрелище. Трупы, лужи крови, стоны раненых. Пленных было много — почти двести человек, сломленных, испуганных. Убитых — больше сотни. И отдельно стояли те пятьдесят краснолюдов-бунтовщиков. Они сгрудились вокруг своего предводителя — того самого крупного в шлеме. Он снял шлем. Под ним оказалось широкое, обветренное лицо с седой бородой и умными, усталыми глазами. В его руке был топор, но он держал его опущенным.

Я подошёл к ним, отряхивая с клинка кровь. Мои дворфы окружили их полукольцом, молча, без явной угрозы, но и без дружелюбия.

— Мы видели, — сказал я просто, обращаясь к их предводителю. — Вы сделали выбор. Теперь говорите.

Он глубоко вздохнул, положил топор на землю и сделал шаг вперёд.

— Меня зовут Грюндер Баррик, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, но твёрдым. — Мы… не хотели этой драки. Мы пришли сторожить склады, чинить оружие. За обещания свободы. Обещания оказались говном. — Он плюнул. — Мы видели, как вы подошли. Услышали твои слова. Решили, что лучше драться за своих, чем за чужие ложные идеалы. В обмен на обещание жизни. Так было сказано. Можем ли мы теперь уйти?

Я выдержал паузу. Длинную. Заставил всех — и его людей, и своих — напрячься. Потом медленно кивнул.

— Слово — слово. Можете. Но дам и второй выбор. — Я обвёл взглядом его отряд. — Присоединиться. К нам. К «Боевым Кабанам». На правах бойцов компании. Я отпущу вас сейчас, но комендант или власти Ривии могут объявить на вас охоту. Со мной — вы будете под моей защитой. Решайте.

Мои слова повисли в воздухе. Я видел, как в глазах у многих бунтовщиков мелькнула надежда, у других — сомнение. Грюндер обернулся к своим. Просто кивнул. Они сбились в тесный круг, начали быстро, гортанно переговариваться. Я махнул рукой Исилю, который тут же подскочил.

— Обыскать всё. Каждый сундук, каждую щель. Золото, серебро, оружие, припасы — всё на повозки. Пленных — к остальным, связать. Трупам — стандартная процедура. Головы в мешки.

Исиль кивнул и бросился исполнять, раздавая приказы своим сержантам.

Через несколько минут круг краснолюдов-бунтовщиков разомкнулся. Грюндер снова вышел вперёд.

— Мы решили. Двадцать молодых идут с тобой. Опыта нет, но руки крепкие, учиться готовы. Я и ещё тридцать — уходим. У нас семьи, мы не можем их бросить, поэтому отправимся в Махакам к родне. Надо вернуться.

Я снова кивнул. Без комментариев.

— Принято. Грюндеру и уходящим — дать провианта на дорогу. Новобранцев — ветеранам. Пусть присмотрятза пополнением.

Грюндер коротко поклонился, что-то похожее на уважение мелькнуло в его взгляде. Его людей быстро окружили мои бородачи. Те, кто уходил, получили от Гретхен мешки с сухарями и вяленым мясом и, не оглядываясь, ушли в лес, в сторону гор. Новобранцев, молодых, испуганных, но старающихся выглядеть стойко, повели к обозу. Мои ветераны смотрели на них с суровым, оценивающим безразличием.

Час спустя мы вышли из крепости, оставив за спиной дымящиеся развалины — я приказал поджечь то, что не могли увезти. Наш обоз разросся до невероятных размеров. Появилась ещё одна большая повозка, гружёная сундуками, бочками, рулонами тканей. Её тащили крепкие лошади, конфискованные из крепостной конюшни. Цепь пленных растянулась теперь на добрых пятьдесят метров — больше двухсот человек. На повозках болтались тяжёлые, страшные мешки. Мы выполнили контракт. И вышли за его рамки.

Рядом с головной группой, стараясь не смотреть на пленных и мешки, шагал Кларенин. Он был всё ещё бледен, но уже держался прямо. Иногда он отпивал из своего бурдюка, и на его лице появлялась страдальческая улыбка в ответ на очередную, уже ставшую классикой, шутку про «командирскую ванну». Дело было сделано. Оставалось только вернуться и получить оплату. И решить, что делать со всем этим грузом — и материальным, и живым.

Глава 10

Обратный путь к Посаду вопреки ожиданиям не был похож на залихватский победный марш после славной победы, напротив никто не горланил помпезные строевые марши, все что я слышал это гулкий звон железа, приглушённые стоны раненных, и громкие приказы Исиля на кхуздуле. Мы шли медленнее, чем наступали — обоз разбух, пленных тянули за собой, словно длинный, извивающийся хвост уставшего дракона. Воздух пах не лесом, а потом, кровью, конским навозом и страхом. Страхом пленных, которые шли, спотыкаясь о корни, и тихой, злой усталостью моих дворфов, уже отвыкших от многодневных переходов с таким обозом.

Солнце, бледное и осеннее, ещё не начало клониться к горизонту, когда мы миновали место утренней бойни. Я отдав короткое распоряжение послал вперёд Кундера и десяток ветеранов с тяжёлыми арбалетами. Без лишних слов, просто кивнув на восток, к складкам местности, что он отмечал вчера. Следопыт всегда понимал меня с полуслова — старый рудник. Схрон. Его глаза, всегда острые, загорелись холодным, деловым азартом. Он махнул рукой, и отряд растворился в подлеске бесшумно, будто их и не было. В деревню Узкое, к старосте-укрывателю, мы не пошли. Не сейчас. Не с Кларенином на хвосте.

Лейтенант, надо отдать ему должное, держался стойко. Его люди, окончательно протрезвев, шли с каменными лицами, поглядывая на наш караван с трудно скрываемым смешанным чувством — уважение граничило с суеверным страхом, а страх — с откровенной завистью. Особенно Кларенин пялился на новую, гружёную доверху повозку, натянутые мешки с добром, на бочки, окованные железом. Он не говорил ничего. Но по его лицу, по тому, как он избегал смотреть прямо на меня, как сжимались его губы, когда мимо проходили дворфы с особенно увесистыми сундучками, — всё было ясно. Он видел в этом мародёрство. Видел нарушение какого-то их, местного воинского устава, или закона который, вероятно, предписывал сдавать награбленное бандитами в казну. Его коменданту. В его казну.

Я ловил эти взгляды и игнорировал их. Его право — судить. Моё право — выживать и содержать свой отряд. Контракт говорил об уничтожении банды. Ни слова о трофеях. Всё, что было закреплено за конкретным убитым бандитом как его личное имущество, по негласному, вечному закону наёмников и солдат всех миров, принадлежало тому, кто его нашёл. А мы нашли. Мы и нашли. Какие к нам вопросы.

К вечеру ночи мы добрались до того самого места — до поваленного дуба, что когда-то перекрыл нам дорогу. Проход, прорубленный нашими топорами, зиял, как тёмный рот. Возле него, на обочине, земля ещё хранила тёмные, липкие пятна и обломки стрел. За день пути скончалось человек десять из числа раненых пленных. От раннений — от потери крови, от шока, от того, что их организм просто сдался не в силах пережить столько всего за день. К их удивлению мы не стали бросать их тела на растерзание лесной твари. Я приказал снять с них оковы и передать тела их же товарищам. Пусть несут. До лагеря. Похороним.

Именно тогда Кларенин не выдержал. Он подошёл ко мне, пока я проверял упряжь на одной из лошадей, и спросил тихо, без предисловий:

— Зачем, капитан? Зачем вы возитесь с ними? Они бы ваших не похоронили. К сожалению они давно доказали это. — Он кивнул в сторону леса, где, как мы знали, ещё лежали неубранные, изуродованные трупы солдат фон Ангрена и лояльных крестьян. — Они оставляют тела гнить под открытым небом, на поживу стервятникам, или трупоедам.

Я отложил уздечку, выпрямился и посмотрел на него.

— Лейтенант, — сказал я ровно. — То, что наши враги — скоты, ещё не даёт нам право оскотиниваться самим. Или вы хотите, чтобы я и мои люди уподобились этой швали, обрадуетесь ли вы этому, что-то мне подсказывает что нет? Мы хороним их не ради них. Мы делаем это ради себя. Чтобы помнить, кто мы. Чтобы линия между нами и ими оставалась, пусть тонкой, но линией. А не стиралась в грязи и безнаказанности. Моральное разложение последнее что я могу допустить у себя в компании.

Я говорил искренне. И это была правда. Часть правды. Другую часть я тактично умалчивал. О том, что пока Кларенин был в отключке бандитов, напавших на нас у этого дуба, мы не хоронили вовсе. Их обезглавленные трупы скинули в ту самую вонючую яму-ловушку, ставшую для них братской могилой и отхожим местом одновременно. А их головы, упакованные в мешки из-под овса, сейчас болтались на бортах наших повозок, глухо постукивая друг о друга на ухабах. Когда лейтенант проснулся он видел лишь малую часть того что сделали.

Так что в каком-то смысле мы хоронили сегодняшних пленных не из благородства. Мы хоронили их как часть сделки — с самими собой, с призрачной тенью той морали, что родилась у разграбленного обоза крестьян, которых мы нашли еще до того как вышли к Посаду. И как способ держать в узде живых — покажем им, что даже к мёртвым врагам есть ритуал что к ним относятся с уважением, и они, живые, будут ценить свою жизнь больше.

Кларенин промолчал. Кивнул, не в силах ничего возразить, и отошёл. Его лицо выражало не столько несогласие, сколько глубокую усталость, и растерянность. Он был солдатом в армии, где правила писали не его командиры, а какие-то дикие, пахнущие пивом и сталью карлики с чуждыми и непонятными ему принципами.

Когда совсем стемнело, мы добрались до знакомой опушки, где ночевали накануне штурма. Лагерь встал быстро, по отработанной схеме, но на сей раз в его центре, внутри кольца из повозок и щитов, оказался не костёр, а живой, дрожащий от страха и холода круг — пленные. Их поставили на колени, связали попарно за запястья, и лишь потом дали команду. Рыть. Рыть ямы для своих умерших в пути.

Они копали молча, под присмотром дворфов с алебардами. Звук заступов, вгрызающихся в холодную землю, был монотонным и зловещим. Потом были похороны. Короткие. Без слов. Тела опустили в ямы. Кто-то из пленных, старый уже человек с седой щетиной, пытался что-то пробормотать, Исиль и остальные не препятствовали им хоронить убитых по их обычаям. Я решил что мы не будем им мешать прощаться так как они хотят. Но и не позволяли устраивать представление.

Затем подошли мои. Сперва дворфы. Они, не снимая шлемов, бросили в каждую могилы тех того не кому было оплакать по горсти земли, взятой у костра, — древний, простой обряд детей камня: верни плоть земле, пусть твой дух идёт к предкам. Потом, после минутного молчания, вперёд шагнули люди Кларенина. Лейтенант, бледный, но твёрдый, бросил свою горсть. Не понятно почему он это делал, либо мои слова оказали на него такой эффект, либо у них было так принято, мне было не досуг пытаться разобраться в его резонах. Я стоял в стороне и наблюдал. Мне бросать было нечего. Я уже отдал им всё, что мог — шанс умереть не под ножом как скот, а в бою, и шанс лечь в землю, а не в помойную яму. Большего они не заслужили.

Пир, начавшийся после похорон, был странным, приглушённым. Тень двухсот пар глаз, смотревших на нас из темноты, омрачала любую радость. Дворфы пытались гульнуть, поднимали кружки, пели, но песни звучали тише, обрывистей. Пленные сидели скученно, получая свою порцию простой, но горячей похлёбки и чистую воду из принесённых вёдер. Мы же ели мясо, жаренное на углях, ароматную кашу с луком и салом, пили пенное, свежее пиво и тяжёлый эль.

Я устроился на опрокинутой бочке, отгрызая куски от зажаренной до хрустящей корочки куриной ножки и запивая густым, тёмным пивом. Рядом, на расстеленном брезенте, снова молодой дворф по кличке Щербатый — один из тех, кто пришел вместе с нами в этом мир, — с сосредоточенным видом натирал мои доспехи. Но теперь не стальную кирасу, а пахучий доспех из тролльей задницы. Он втирал в потресканную, жилистую кожу специальное масло с запахом смолы и дыма, пытаясь перебить стойкое амбре дерьма. Работал тщательно, любовно, будто ухаживал за любовницей. От доспехов теперь пахло, как от прогоревшего костра в смеси с хлевом — не лучше, но и не хуже. Своеобразно.

Именно в этот момент из темноты, со стороны леса, вернулся Кундер. Он вёл под уздцы упирающегося ослика. На спине у животного болтались два туго набитых, бесформенных мешка, звонко позванивавших при каждом шаге. А к боковой поклаже, словно трофеи, были привязаны за лапы три тушки скунсов. На этот раз, судя по всему, невонючих — Кундер явно сделал свой выстрел аккуратно. Я даже не удивился. Охота на скунсов, видимо, была его личным, непонятным ритуалом, способом доказать себе, что он всё ещё лучший следопыт, или просто бзиком. Я уже привык и лишь кивнул ему, отвлекаясь от курицы.

Он подвёл осла к костру, где сидел я с Исилем, и молча развязал один мешок. Скупой свет пламени ударил в содержимое, и даже бывалые дворфы вокруг ахнули. Золото. Не только монеты — тяжёлые, широкие ривийские кроны, более лёгкие темерские орены, потёртые нильфгаардские флорины. Были там и мелкие, неровные слиточки серебра, явно выплавленные кустарно из украденной церковной утвари или столового сервиза. Горсть неогранённых, но явно ценных камней — тёмных гранатов, синеватых сапфиров. Несколько серебряных амулетов с чужими богами. Горка зубов, явно не человеческих — возможно, тролльих или василисковых, ценных для алхимиков.

— Ру-рудник. За-завален был, — отчеканил Кундер, его заикание почти пропало от сосредоточенности. — Н-но мы р-разобрали. Э-это не всё. Ещё я-ящик с к-кожами. Д-дорогие. И ш-шёлк. О-оставил там, если н-нужно з-заберут с п-повозкой.

Я свистнул, уже мысленно прикидывая суммы. Чтобы оценить всё точно, нужен был специалист. Я позвал Транкенбрауэра. Наш алхимик, насквозь пропахший серой и травами, был ещё и нашим казначеем — его педантичный, аналитический ум идеально подходил для подсчётов. Он подошёл, хмуро кивнул, и мы уединились в моей походной палатке — вернее, под навесом из шкур, что служил мне штабом.

Оставшийся вечер мы потратили на опись. Транкенбрауэр достал толстую, потрёпанную книгу учёта, гусиное перо, чернильницу и с видом судьи, вершащего высшую справедливость, начал взвешивать, сортировать и оценивать. Какое-то время спустя нам принесли весы, для взвешивания золота.

— Золотые монеты, различный чекан, — бормотал он хриплым голосом, записывая. — Общий вес… приблизительно двадцать пять фунтов. По текущему курсу в Ривии… это около тысячи семисот крон, если сдавать не скупщикам, а через меня, в лицензированную меняльную лавку. Серебро, сырое и в монетах… фунтов десять. Ещё триста пятьдесят. Камни… гранаты, сапфиры низкого качества, но на огранку пойдут… триста, не меньше. Зубы чудовищ… алхимический сырец. Сто пятьдесят. Амулеты… переплавка… семьдесят.

Он отложил перо, потер виски.

— Это только из рудника, командир. Не считая того, что в крепости. Там, по предварительной описи Исиля: оружие — пятьдесят единиц, от посредственного до хорошего. Его можно сдать или перековать. Броня — двадцать комплектов. Ткани, кожи, шёлк — груз на полторы повозки. Провиант — ещё на две. И главное — наличные из казны логова. Ещё около тысячи крон в разной монете.

Он умолк, давая цифрам осесть в моей голове.

Итог был ошеломляющим. Даже приблизительно, даже с учётом того, что часть придётся продавать с дисконтом, мы выгребли из этого похода ценностей на три с половиной, а то и на четыре тысячи крон. Это была не баснословная, королевская сумма, но для частного отряда — состояние. На эти деньги можно было содержать «Боевых Кабанов» — все сто двадцать ртов, включая новобранцев, маркитантов и обозных — на очень, очень хорошем уровне целый год. С качественным провиантом, ремонтом снаряжения, лечением и, что важно, регулярной, достойной оплатой.

Мысль об оплате вернула меня к другой, не менее важной части хозяйства. Ещё до возвращения Кундера, я распорядился выстроить новобранцев. Тех двадцать молодых краснолюдов, что решили остаться. Они стояли теперь передо мной в шеренгу, а вокруг полукругом встали мои ветераны. Молча. С оценивающими взглядами.

Я прошёлся перед строем, глядя каждому в глаза.

— Вы теперь здесь, — начал я без предисловий. — Вы сделали правильный выбор. Поздравляю. Когда-то вас довели до того что вы были вынуждены присоединится к бандитам, в надежде что вместе с ними вы сможете жить как люди, конечно же это все оказалось ложью. С нами вам подобное не грозит. С нами у вас будет того чего не было до этого, деньги и достоинство!

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— Ваша обязанность — служить. Мне. Отряду. Тому, кто стоит рядом. Драться, когда прикажут. Не драться, когда скажут не лезть. Слушаться своих старших, своих пятёрок и десяток. Беречь своё оружие, доспехи и товарища. Не воровать. Не позорить имя «Боевых Кабанов». За злостное нарушение —суровая кара. Вплоть до изгнания или смерти. Зависит от проступка. Понятно?

Они молча кивали, широко раскрыв глаза.

— А теперь — что вы получаете, — продолжил я, и голос мой стал чуть твёрже. — Исправную службу в нашей дружной корпорации, чёткие приказы и полную ясность в своей службе, и своем будущем. И главное, вы получаете хорошее жалование. Регулярное. Каждую луну. Без задержек, без обмана. Ветераны подтвердят.

Рядом Исиль хрипло крякнул, и несколько бородачей одобрительно загрохотали.

— Вы получаете долю с добычи. Не такую, как ветераны, но получите. Лечение, если будете ранены. Провиант наравне со всеми. И премии — за особое рвение, за успешное дело. Медалей не будет. Только звонкая монета. Золото. Серебро. Оно никогда не подведёт.

В их глазах загорелся огонёк. Понятный каждому мужчине здоровый интерес. Обманываться конечно не надо было, их мотивировало не «доброе имя», а конкретика, в этом мире моя компания пока еще не была известной. Поэтому деньги, деньги, и еще раз деньги. Этот язык понятнее лучше всего.

— Есть вопросы? — спросил я в завершение.

Молчание.

— Хорошо. Теперь — контракт.

Мы устроили импровизированную писарскую. Исиль и Транкенбрауэр, как свидетели, уселись за походный столик. Я диктовал текст, который Транкенбрауэр заносил на пергамент чётким, угловатым почерком. Суть: имя, срок службы, обязанности, размер жалования (я назначил сумму вдвое меньшую, чем у ветеранов, но всё равно щедрую), условия выплаты доли, наказания за нарушения. Никаких юридических лазеек. Все по честному, эти ребята шли на большой риск, и возможно смерть, так что хитрить было бы свинством. К таким вещам я относился весьма серьёзно, и с пониманием.

Потом каждый новобранец по очереди подходил, и Транкенбрауэр водил его рукой, выводя грубую, неловкую подпись или просто крест, если краснолюд был неграмотен. Исиль ставил рядом свою закорючку как свидетель. Я скреплял каждый лист своим знаком — стилизованным кабаньим клыком, выдавленным в сургуче.

И вот, когда последний контракт лег в деревянный ларец с железными углами, со мной случилось нечто странное. Никакого звона, никаких всплывающих окон, как в игре. Но внутри, в самой глубине сознания, возникло чёткое ощущение. Тяжести. Ответственности. И… силы. Как будто каждый подписанный лист, каждый новый человек, вступающий под наше знамя, делал не просто отряд больше. Он делал его… весомее. Реальнее. И с каждым новым членом компания обретала больше плоти, больше прав на существование в этом мире. Это было смутное, почти мистическое чувство, но оно было таким же реальным, как запах дыма или тяжесть меча на плече. И его никто не ощущал в этом мире, ВООБЩЕ НИКТО, кроме меня одного. Я не мог этого никак доказать, просто знал.

После церемонии новобранцев отпустили к пиру. Сперва они держались отдельно, сбившись в кучку, стушеванные и скованные. Но градус всеобщего веселья, подогреваемого пивом и великолепным элем, сделал своё дело. Кто-то из ветеранов подозвал их к костру, сунул в руки кружку. Потом другую. И тут случилось то, чего я, честно говоря, не ожидал так скоро.

Я наблюдал, как один из молодых, румяный парень с едва пробивающейся бородкой, осушив свою вторую кружку, вдруг распрямил плечи. Его движения, до того робкие, стали увереннее. Он громче засмеялся, вступил в спор о достоинствах разных секир. И это был не просто хмель. Я знал этот признак. Знакомая собранность, фокусировка. «Пьяная ярость предков». Бафф. Он работал. И не только на нём. Я видел, как и у других новичков в глазах загорался тот же ровный, уверенный огонь, что и у моих ветеранов.

Меня это ошеломило. Получалось навык каким-то образом активировался у тех ребят что недавно стали частью отряда? Не важно, откуда краснолюд — из Махакама или из разбойничьего логова. Каждый мог стать таким же как типичный боец из боевой братвы? Да еще и прокачанный на максимум? Это открывало потрясающие перспективы. Пополнение отряда не было просто набором пушечного мяса. Это было получение потенциальных бойцов, который мог повторить тот же пыть что и мои оригинальные дворфы, с крирыми я явился в этот мир?

Позже, когда пир пошёл на спад, я отдал крайние приказы на ночь: удвоить дозор, выставить дополнительную охрану к пленным. Мир вокруг спал. Лес шумел. Я забрался под свой навес, на постель из овечьих шкур, положив рядом меч. Запах дыма, пива, жареного мяса и тролльей кожи смешивался в странный, но уже привычный аромат. Завтра предстояло вернуться в Посад. К фон Ангрену.

Глава 11

Утро настало, наступил уже пятый день в этом новом, и интересном мире, который ни на минуту не оставлял меня в спокойствии. Звук, который я не мог ни с чем перепутать, ни с чем: скрип кожаных ремней, позвякивание пряжек, тяжёлое сопение и отрывистые, хриплые команды. Воздух пах дымом, потом и влажной шерстью одеял. Я проснулся ещё до того, как первые лучи солнца пробились сквозь плотный полог леса, и лежал, слушая этот шум. Он был успокаивающим. Уже таким знакомым. Признаком того, что механизм, который я завёл, исправно работает.

Мой собственный подъём был не героическим — я просто сел на своей походной лежанке, потёр глаза, ощущая, как по спине пробегает знакомая ломота. Спал я в своей импровизированной палатке..

Первым делом я позвал к себе Кундера и Зенгера. Они явились быстро: следопыт — тихий, сосредоточенный, в своём вечном камуфляжном плаще, бард — ещё заспанный, но с привычной игривой искоркой в глазах.

— Вот что ребятки, задание у меня для вас, — сказал я без предисловий, разворачивая на коленях грубую карту окрестностей. — Нужно прощупать Посад. Тихо. Без лишнего шума. Мне нужно знать всё, что там говорят. О нас. А главное о коменданте. О его людях. Всё грязное бельё, которое можно накопать. Особенно — что шепчут за спиной у фон Ангрена. И кто эти шептуны. Все грязное белье.

Кундер кивнул один раз, коротко и чётко. Его глаза, острые и холодные, уже изучали карту, прокладывая маршрут. Он ничего не сказал — просто развернулся и ушёл в сторону своей палатки. Через минуту он вышел оттуда, подпоясанный, с небольшим мешком за плечом, в котором угадывались припасы и, вероятно, пара ловушек на всякий случай. Он был готов.

Зенгер задержался. Он почесал щетинистый подбородок, и на его лице появилась та самая, слегка нахальная улыбка.

— Позвольте десять минут, капитан, — попросил он. — Для вдохновения. И для… э-э-э… соответствующего образа.

Я махнул рукой. Десять минут — не срок. Бард, расплывшись в благодарной ухмылке, скрылся между повозками, направляясь, судя по всему, к обозу маркитантов, где хранилась его нехитрая поклажа.

Пока я ждал, наблюдал, как лагерь по-настоящему оживает. Это было похоже на раскрывающийся бутон какого-то железного цветка. Дворфы, потягиваясь и кряхтя, вылезали из-под шкур и плащей. Первым делом — к кострам, где уже булькали походные котлы с утренней похлёбкой. Запах каши, густой и мучнистый, смешивался с дымом и бодрил лучше любого кофе. Кофе здесь, кстати, не было. Только этот отвар из обжаренных зёрен и кореньев, который Гретхен с гордостью называла «утренним взбадривателем». Несмотря на мои рекомендации и советы, на вкус все ещё — как жидкая гарь, но надо признать действовал безотказно, пробуждая очень хорошо. Хотя до конца было непонятно взбадривало это от отвратного вкуса, или же благодаря действительным свойствам этого странного напитка.

Мое внимание привлекло движение у дальнего конца лагеря, там, где разместились новобранцы. Туда, с невозмутимым видом пастуха, идущего к своему стаду, направился Гватисиль. Старый дворф, заместитель Исиля, ходячая гора мышц с длиннющей седой бородой. Борода у него, и правда, была местной достопримечательностью — густая, седая, заплетённая в сложные косы, она доходила ему почти до колен и была усеяна вплетёнными стальными кольцами — символами побед и долгой службы. Он был шире самого крупного новичка раза в два, и двигался с тяжёлой, неторопливой грацией медведя.

Новобранцы, увидев его, инстинктивно выстроились в подобие шеренги. Гватисиль молча обошёл их, его каменные глаза изучали каждую деталь: как застёгнут ремень, как висит меч, чисто ли лицо. Никакой суеты. Никакого крика. Только тихий, мерный гул его баса, похожий на перекатывающиеся в бочке камни.

— Не ты выбираешь наёмничью компанию, — начал он, и его голос, без особого усилия, разнёсся по всему лагерю, заглушая утренний гам. — А компания выбирает тебя. Если хотите, запишите эти простые, но в то же время великие слова. Если умеете писать. Если не умеете — можете попросить товарища сделать это за вас.

Он сделал паузу, дав словам осесть. Новобранцы слушали, затаив дыхание.

— Так же в краснолюде, — продолжил Гватисиль, прохаживаясь перед шеренгой, — всё должно быть прекрасно: шлем, доспехи, исподнее. Иначе это не краснолюд, а жалкий, винопийствующий эльф.

Последнее слово он произнёс с таким ледяным, беспримесным презрением, что у нескольких новичков дёрнулись плечи, вспоминая были ли они замешаны в дружбе с длинноухими. Один из них, самый юный, с едва пробивающейся бородкой, робко поднял руку.

Гватисиль благосклонно кивнул, не переставая оглажить свою бороду.

— Товарищ десятник, — срывающимся голосом спросил новобранец. — А когда нам выдадут тяжёлые доспехи и тяжёлые алебарды?

Гватисиль вздохнул. Вздох был глубоким, полным вселенской усталости.

— Обязательно выдадим, сынок, — сказал он с неподражаемой серьёзностью. — Всю нечисть в труху. Но потом…

Я не сдержался. Тихий, хриплый смешок вырвался у меня из груди. Я прикрыл рот кулаком, чувствуя, как дрожат плечи. «Но потом…» Боже мой. Эти знакомые до боли, вырванные из другого контекста цитаты, звучали здесь, в этом сумрачном лесу, абсолютно органично и чертовски смешно. Гватисиль, сам того не ведая, оказался гением абсурда.

Именно в этот момент ко мне подошёл Зенгер. Вернее, ко мне приблизилось нечто, лишь отдалённо напоминавшее нашего блестящего, пахнущего дешёвым парфюмом барда. Передо мной стоял замызганный, усталый путник в потрёпанном, выцветшем от солнца и дождей плаще. Лицо покрывала густая, неопрятная щетина, волосы были спутаны и присыпаны дорожной пылью. В глазах, однако, всё так же играл озорной огонёк. Он даже походку изменил — шаркающую, усталую, без намёка на артистическую грацию.

— Ну как? — спросил он, и голос его звучал хриплее, грубее. — Проходится за бродячего музыканта, которого уже лет пять как никто не звал на пир?

Я осмотрел его с ног до головы и рассмеялся уже открыто. Рядом стоявшие дворфы присоединились — тихим, одобрительным рокотом.

— Идеально, — сказал я. — Тебя самого мать не узнает. Только лютню куда дел?

Зенгер хитро подмигнул и приоткрыл плащ. Под ним, в самодельном чехле из грубой ткани, угадывались очертания инструмента.

— Не беспокойтесь, капитан. Без неё никуда. Иной раз песня — лучший пропуск, чем любая поддельная грамота.

Я кивнул. Кундер, появившийся словно из-под земли, стоял рядом, готовый. Они были полными противоположностями: один — молчаливая тень которая может тебя укокошить, другой — говорящая, меняющая маски тень. Идеальная пара для такой работы.

— Обернитесь за сутки, — сказал я им обоим. — Выдвигайтесь разными тропами. Встреча — здесь, на старом месте. Никаких контактов с нашими, если не будет критической необходимости. Удачи.

Они кивнули — один молча, другой с напускной важностью — и растворились в лесу каждый в свою сторону. Я проводил их взглядом, чувствуя лёгкий укол беспокойства. Риск был. Но и информация могла оказаться бесценной.

Пока они уходили, лагерь окончательно проснулся и начал сворачиваться. Процесс был отлажен до автоматизма. Ветераны, покончив с завтраком, взялись за новобранцев, но уже без философских тирад Гватисиля. Теперь была жёсткая, практическая муштра. Как правильно свернуть плащ, чтобы он не натирал в походе. Как упаковать сухой паёк. Как проверить натяжение тетивы на арбалете под дождём. Никакой лирики — только выживание.

Мы позавтракали плотно — густая перловая каша с салом и луком, чёрный хлеб, кружка того самого «взбадривателя». Пленным, которых сторожили у дальних повозок передали воду и хлеб — чёрствый, но съедобный. Никакой жестокости, но и никаких излишеств.

Ко мне, вытирая руки о промасленный фартук, подошёл Транкенбрауэр. Его лицо, вечно пропахшее серой и травами, было серьёзным.

— Командир, — сказал он хрипло. — Ручницы готовы. Отобрал десять самых надёжных. И… ваша.

Он протянул мне ту самую, особенную ручницу. Ту, из которой я уложил «дерьмового призрака» у сожжённой деревни. Я взял её. Она была прохладной и непривычно лёгкой. При дневном свете я рассмотрел её лучше. С первого взгляда — серебро. Но при ближайшем рассмотрении — нет. Металл был матовым, с лёгким внутренним свечением, как у перламутра. На стволе и прикладе были выгравированы тончайшие символы — не руны, а что-то более сложное, переплетающиеся линии, напоминавшие то ли ветви, то ли нервную систему.

— Это не серебро, — констатировал я, поворачивая оружие в руках. — Что это?

Транкенбрауэр кивнул, явно довольный моей внимательностью.

— Заговорённое серебро, — пояснил он. — Хотя с обычным серебром его роднит только название и цвет. Сплав древний, секрет его изготовления почти утерян. Делают его на юге, мастера-алхимики. Используют для оружия против… определённых видов нежити и тварей, чья природа близка к магической. Вампиры, призраки, вурдалаки, — такая пуля их останавливает лучше освящённого серебра.

Я свистнул. Артефакт.

— И откуда у нас такое сокровище? — спросил я, хотя в глубине памяти уже шевельнулось смутное воспоминание. — Это ведь не что-то рядовое, и обычное, где можно купить на любом рынке.

Транкенбрауэр улыбнулся, обнажив жёлтые, крепкие зубы.

— Вы её заработали, командир. Лет… э-э-э… пять назад, если на человеческий манер считать. В южном городе-государстве, что у самого моря. Вы спасли дочь тамошнего восточного сатрапа из лап огненного ифрита. Чудовище держало её в заброшенной пещере, среди раскалённых углей. Вы вошли туда в полном доспехе, вытащили девчонку, а потом ваши ребята… э-э-э… уговорили ифрита покинуть этот мир. В награду сатрап осыпал нас золотом с ного до головы, и вручил вам это. Говорил, оно может пригодиться.

Память наконец выдала картинку: дым, жар, красные отсветы на стальных латах, искажённое ужасом лицо девушки… и потом — тяжёлый, красивый футляр в руках у толстяка в бархатном камзоле. Да. Было. В самом начале моей партии за краснолюдов, один из первых же серьёзных квестов. Мир упрямо напоминал, что я здесь не случайный гость. Что у «Солгрима Гелиомаха» есть история. Пусть и написанная кем-то другим. Хотя почему кем-то другим? Я же и писал… вроде как.

— Спасибо, — сказал я искренне. — А остальные десять?

— Простые, фитильные, — пожал плечами алхимик. — Но надёжные. Порох мой, лучшего качества. Раздам тем, у кого руки растут откуда надо. Если надо будет — обучу.

— Сделай, — кивнул я. — Это может стать нашим козырем.

После завтрака и разговора с Транкенбрауэром я отправился к Ковальду Дурингару. Кузнец, как всегда, был занят — стоял у переносного горна, правил какую-то секиру. Увидев меня, он лишь кивнул, не отрываясь от работы.

— Ковальд, — сказал я, показывая ему ручницу. — Нужны ремни. Чтобы можно было носить её через плечо, как лук или арбалет. И чтобы быстро скинуть, если понадобится.

Кузнец отложил молот, вытер пот со лба грязной тряпицей и взял оружие. Он повертел его в своих огромных, покрытых шрамами и мозолями руках, оценивающе постучал пальцем по стволу.

— Хрупкая штука, — проворчал он. — Не для ближнего боя. Ладно. К вечеру сделаю. Кожа будет, мягкие вставки, чтобы не натирало. Сможешь и носить, и стрелять быстро.

Я поблагодарил его. С этим краснолюдом никогда не было лишних слов.

Через час лагерь был свёрнут. Отряд, растянувшись в длинную, тяжеловооружённую колонну, двинулся в путь. Обратная дорога. Но теперь мы шли не как просители или наёмники на задании за золото. Мы шли как сила. С пленными, с трофеями, с новыми людьми под знаменем. И с растущим в груди чувством, что контракт коменданта — это только начало.

К полудню мы миновали знакомые места. Лес постепенно редел, уступая место перелескам и, наконец, открытым пространствам. На горизонте замаячили укрепления — деревянно-земляные грады, мимо которых проходили совсем недавно. Небольшие замки местных феодалов, блюдущих свои клочки земли.

Именно от одного из таких градов, что стоял на холме у развилки дорог, к нам вынеслась группа всадников. Десять человек, в смешанных доспехах, но с одинаковыми нашивками на плащах — чёрный вепрь на жёлтом поле.

Я поднял руку. Колонна замерла с привычной, отработанной чёткостью. Всадники приблизились, но остановились на почтительном расстоянии. Их предводитель, мужчина в добротной кольчуге и открытом шлеме, приподнялся на стременах.

— Капитан Солгрим Гелиомах? — крикнул он. Голос был громким, без признаков враждебности.

— Он самый, — ответил я, делая шаг вперёд. — Чем обязан?

— Барон Отто фон Марчак просит вас о чести принять его гостеприимство, — объявил всадник. — Он приглашает вас и ваших людей в свой замок. У него есть к вам разговор.

В голове мгновенно заработал аналитический механизм. Барон. Не комендант. Значит, другая сила в регионе. Интерес. Опасность? Возможно. Но и возможность.

— Моим людям нужен отдых и вода, — сказал я, глядя на замок, чьи деревянные стены и земляные валы выглядели солидно, но не неприступно. — Мы примем приглашение.

Я повернулся и незаметно подал Исилю сигнал — сжал кулак и коснулся пальцем виска. «Будь готов. Бди.» Исиль, стоявший в строю, едва заметно кивнул. Он всегда все понимал все четко в подобных ситуациях.

С собой я взял Векселя — как живой символ и самую грозную силу — и трёх ветеранов, проверенных в десятках стычек. Остальные под командованием Исиля остались в полуверсте от замка, разбив временный лагерь у ручья. Хорошая позиция — и отдохнуть, и в случае чего быстро прийти на выручку.

Всадники, из уважения спешились и повели своих коней в поводу. Мы двинулись к замку. Вблизи он впечатлял больше, чем издали. Не высотой — стены были не выше четырёх-пяти человеческих ростов, — а толщиной и продуманностью. Частокол из заострённых брёвен, усиленный земляным валом, глубокий ров, заполненный водой, подъёмный мост. Взять его с ходу, без потерь, было бы непросто. Мне пришлось мысленно скорректировать свою первоначальную оценку.

Нас провели через мост во внутренний двор. Пространство было тесным, заставленным бочками, дровницами, коновязями. Люди — солдаты, слуги, конюхи — останавливались и смотрели на нас с нескрываемым любопытством, смешанным со страхом. Краснолюды, да ещё и такие, были здесь редкостью.

Поднялись по лестнице на второй этаж главной башни, прошли по узкому, пропахшему дымом и воском коридору. У тяжёлой дубовой двери, украшенной кованым вепрем, нас остановили.

— Барон примет только вас, капитан, — вежливо, но твёрдо сказал офицер, сопровождавший нас. — Ваши люди… то есть краснолюды могут подождать здесь. Им принесут пива.

Я обменялся взглядами с Векселем. Тот стоял, невозмутимо опираясь на древко знамени, его каменное лицо не выражало ничего. Три ветерана заняли позиции у стены, положив руки на эфесы мечей. Я кивнул им — «всё в порядке» — и вошёл.

Приёмная была невелика, но обставлена с претензией на роскошь. Дубовая мебель, шкуры на стенах, гобелен с охотничьей сценой. За столом у камина сидел человек. Он поднялся мне навстречу.

Барон Отто фон Марчак оказался мужчиной на вид лет пятидесяти, может, под шестьдесят. Не старик, но уже не молод. Плечистый, с грузной фигурой человека, знающего вкус хорошей еды и вина, но не растерявшего силу. Лицо — жёсткое, обветренное, с пронзительными серыми глазами и крупным носом. Но самой примечательной деталью было отсутствие левого уха. На его месте зияла дыра, обрамлённая грубыми, стянутыми шрамами. Знак старой, жестокой схватки.

Он какое-то время молча разглядывал меня, его взгляд скользил по моим доспехам, лицу, оружию. Потом он улыбнулся. Улыбка была кривой, из-за шрамов, но в ней читалась не злоба, а скорее… удовлетворение.

— Капитан Гелиомах, — сказал он, и голос его был низким, хрипловатым, как будто подорванным криком в бою. — Наконец-то. Я хотел взглянуть на человека… вернее, краснолюда, который заставил просраться со страху слугу короля Регинальда.

Я приподнял бровь.

— Если вы удовлетворены, барон, могу сразу уходить?

Он рассмеялся. Смех был громким, искренним.

— Впервые вижу краснолюда с чувством юмора! Обычно вы, ребята, серьёзны, как гробовая плита, и говорите меньше, чем монахи-молчальники.

Я пожал плечами.

— Будучи командиром наёмной компании, вынужден развивать ораторские качества. Иначе клиенты не поймут, за что платят.

Барон коротко кивнул, указывая рукой на кресло напротив.

— Садитесь. И, конечно, я позвал вас не только полюбоваться на диковинку. По делу.

Я сел. Слуги, словно по сигналу, вошли и начали накрывать на стол. Хлеб, сыры, копчёное мясо, жареная птица, овощи. И напитки: кувшины с вином, графин с чем-то крепким, кружка с тёмным, пенным пивом. Барон налил себе вина.

— Что вы вообще знаете о Ривии, капитан? — спросил он, отпив.

Я сделал вид, что раздумываю.

— Поверхностные вещи. Король — Регинальд Могучий. Столица — город Ривия. Граничит с Темерией и Лирией. Ещё есть Махакам — горы, где живут краснолюды. Вроде всё.

Барон кивнул, отрезая кусок сыра.

— Верно. Но есть вещи поважнее. — Он жестом пригласил меня к еде. — Перекусим. Разговор может затянуться.

Я не стал церемониться. Взял кружку с пивом — тёмным, горьковатым, очень достойным — и отхлебнул. Затем наложил себе мяса и хлеба. Барон наблюдал за мной.

— Пиво предпочитаете вину? — поинтересовался он. — Нечастое явление среди наёмников вашего… калибра. Обычно всё, что горит, идёт в ход. И чем крепче тем лучше…

— Люблю пиво, — просто сказал я. — Эль, портер, стаут, ламбик, витбир… Вино — это хорошо, но пиво — выбор мастеров.

Барон снова рассмеялся, чуть не поперхнувшись вином.

— Вы прямо энциклопедист! Ладно, к делу. Возможно вы не знали, но для образованного человека ситуация в стране… сложная. Король Регинальд укрепляет власть. Давит старые вольности, ставит своих людей в ключевые крепости. И пытается подчинить мою Ривию Лирии. Проводит унию. Никому не нужную, кроме него да лирийской королевы, королевы Мэвы.

Я хмыкнул, разжёвывая сочный кусок свинины.

— Очевидно, вы против?

Барон хитро улыбнулся, поправляясь в кресле.

— Я? Не подумайте чего кривого, я горячий поклонник нашего короля. Всегда его поддержу. Но… в позиции тех, кто против нынешней политики, есть зёрна здравого смысла. И лично я — за справедливость. За справедливость, понимаете? И повторюсь, я строго говоря, за короля, всегда поддержу правящую династию. Просто с… нюансами.

Я отпил пива. Политика. Уже тошнило. Но слушать надо.

— А при чём здесь я и мой отряд?

Улыбка барона стала ещё шире.

— А вот это — ключевое. Ваш инцидент с комендантом. Весть разнеслась по округе. Все видели: власть короля, его личного ставленника, пошатнулась. Он не может справиться даже с наёмниками. И наёмники эти ничего не боятся. Думаете, это понравилось фон Ангрену? Или его ставленнику в столице?

Я пожал плечами.

— Всякое возможно. Вы к чему ведёте?

Барон отложил вино, сложил руки на столе.

— Я предлагаю дружбу. Я представляю знать северо-запада Ривии. Приграничье с Махакамом. Рудодобывающий регион. Через Посад идёт вся торговля с краснолюдами. Это даёт моим землям и мне лично… определённый вес.

Я допил кружку и налил ещё. Пиво действительно было хорошим.

— В чём заключается дружба?

— Во взаимных услугах, — сказал барон просто. — И я чувствую, что помощь вам скоро очень понадобится. Комендант подобное унижение не забудет. Он найдёт способ отомстить. Вам. И вашим людям… то есть краснолюдам.

— Почему вы так в этом уверены? — спросил я. — И почему вас это беспокоит?

Барон вздохнул, впервые за весь разговор выглядев усталым.

— Потому что, капитан, я реалист. У меня в подчинении — около двух тысяч человек, которых я могу поднять, если мобилизую всех крестьян и призову своих вассалов. Но это — мобилизация, время, шум. Постоянная дружина у меня — человек сто. И она… оставляет желать лучшего. До вашей краснолюдской пехоты ей как до неба. У коменданта же в Посаде — три сотни бойцов. Да, сброд. Но он их может бросить в бой сразу. И если он решит, что я… ну, скажем, нелоялен, и решит преподать мне урок от имени короля, то штурмовать этот замок он способен. А я ему быстро ничего не смогу противопоставить. Вы же и ваш отряд — самая грозная военная сила в регионе сейчас. Не по численности. По качеству.

В его словах была горькая правда. Я переваривал их вместе с пивом.

— А разве это не опасно? — спросил я. — Если вы начнёте открыто противодействовать коменданту, король может прислать войска из столицы и подавить ваш… «бунт».

Барон махнул рукой.

— Король знает, что на этой земле Я барон и в своём праве. И совет аристократов не усмотрит в моих действиях ничего зазорного. Я имею право на Посад. Историческое право. Но не могу реализовать это право своей собственной силой.

Я задал вопрос, который крутился у меня в голове с момента, как услышал его титул.

— В таком случае, почему вы барон, а не граф? Посад — серьёзная торговая точка.

Барон усмехнулся, явно впечатлённый.

— Вы знакомы с феодальным правом? Для краснолюда это… неожиданно. Объясняю. Ривия — очень маленькое королевство. По международным меркам Регинальд — герцог. Более ста лет назад настоящим, полноценным королём был Беррик. После его смерти Лирия и Ривия, бывшие герцогства, внезапно стали королевствами. Как — история умалчивает. Так что всё сложно. Регинальд и Мэва — не короли, а герцоги. Соответственно, мне, барону, затруднительно стать графом в таком… ничтожном королевстве-герцогстве.

Я усмехнулся, опустошая уже пятую кружку. Пиво шло на ура. Слухи продолжали мне его охотно наливать. На удивление оно было хорошо.

— Как у вас всё запутано.

— Любое королевство — клубок противоречий, — философски заметил барон. — И чем оно больше, тем больше в нём грязи под ковром.

Я громко, не стесняясь, рыгнул, поставив пустую кружку на стол.

— Понял вас, барон. И клянусь честью — ни одного слова, сказанного здесь, я не выдам. Никому. Даже своим. Но помогать вам прямо сейчас я не могу. Я здесь новенький. Раскладов не знаю. Прошу дать мне время. На раздумья… И скажете откуда у вас это пиво? Оно мне очень сильно понравилось.

Барон смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Справедливо. Время вам дам. Но помните — в случае чего вы можете рассчитывать на меня. Комендант — наш общий враг. Мы — естественные союзники, поймите это. — Затем чуть помолчав добавил это Махакамский Стаут, менее прославленный кузен всемирно известной Медовухи-Махакам. Мое любимое кстати.

Разговор был окончен. Я поднялся, чувствуя приятную тяжесть в желудке от хорошей еды и пива, и лёгкое головокружение от информации. Барон проводил меня до двери.

Мои ребята ждали в коридоре. По их лицам было видно — беспокоились. Я кивнул: «Всё в порядке. Идём.»

Мы вышли из замка тем же путём. Нас провожали взглядами — любопытными, настороженными, враждебными. Но никто не сделал ни одного враждебного жеста.

Вернувшись к отряду, я сразу собрал совет — Исиля, Гватисиля, Транкенбрауэра, Ковальда. Усадил их у своего походного столика, налил всем по кружке воды — трезвость сейчас была важнее.

— Была встреча, — начал я без предисловий. — С бароном Отто фон Марчаком. И у нас, похоже, появились политические проблемы. Серьёзные.

Я пересказал суть разговора, опуская только самые откровенные признания барона в его «нюансах». Но суть передал точно: комендант — враг, который затаил злобу. Барон — потенциальный союзник, но со своими интересами. И мы, сами того не желая, оказались разменной монетой в их игре.

Совет выслушал молча. Потом Исиль хрипло выругался.

— Значит, так. Деньги ещё не получили, а нас уже в грязь втянуть хотят.

— Не просто в грязь, — мрачно добавил Гватисиль. — В дерьмо. По уши. Политическое.

Транкенбрауэр постучал пальцами по столу.

— Нам нужна информация. О Посаде. О коменданте. О его связях. Без этого мы слепые.

— Кундер и Зенгер уже в работе, — сказал я. — Они будут через сутки. До тех пор — повышенная бдительность. Лагерь на ночь — в оборонительном каре. Дозоры удвоить. Исиль, проработай с новобранцами действия по тревоге. Чтобы не растерялись, если что.

Сержант кивнул. Его лицо стало каменным, профессиональным.

— Сделаем, командир. Научим. Если что — будут драться.

Совещание закончилось. Я остался один, глядя на потухающие угли костра. В голове крутились обрывки фраз, лица, цифры. Триста бойцов коменданта. Сто барона. Наша сотня с хвостиком. Плюс неизвестное количество солдат, которых король может прислать из столицы.

Я чувствовал знакомое напряжение — то самое, что бывало в игре, когда на карту ставилось слишком много, а сохранение было только одно. Только здесь не было кнопки «загрузить». Здесь был только холодный металл меча, запах дыма и тяжёлая ответственность за тех, кто поверил в тебя.

Завтра мы снова выдвинемся. К Посаду. К фон Ангрену. За деньгами. И, возможно, к новой западне. Но теперь у нас за спиной был не просто лес. Теперь за спиной были каменные стены замка барона Отто. И его двусмысленная улыбка, и двусмысленные обещания.

Тень над нами сгущалась. И пахла не лесом и кровью, а дорогим вином и пергаментом политических сделок. От которых смердело хуже чем из выгребной ямы.

Глава 12

Утро пришло холодное и сырое. Туман стлался по низинам, цеплялся за вершины повозок, оседал на доспехах каплями ледяной росы. Лагерь просыпался медленно, нехотя — не от усталости, а от тяжёлого предчувствия. Все знали, куда мы идём. И все понимали, что это может быть дорогой в один конец.

Я проснулся раньше всех. Не отдохнувшим — сон был коротким и тревожным, полным обрывков разговоров с бароном и тенистых улиц Посада. Вылез из палатки, потянулся, чувствуя, как хрустит позвоночник. Воздух пах дымом от ночных костров, влажной шерстью и холодной сталью. И ещё чем-то… металлическим. Предгрозовым.

Лагерь сворачивался с привычной, мрачной эффективностью. Никакой суеты. Тихие, отрывистые команды. Скрип колёс, когда повозки выстраивались в колонну. Ржание лошадей, которым натягивали упряжь. И постоянный, низкий гул голосов — как у потревоженного улья.

Мы двинулись в путь на рассвете, когда солнце было лишь бледным пятном за плотной пеленой облаков. Дорога вилась среди полей, уже убранных, серых и безжизненных. Изредка попадались хутора, но они выглядели заброшенными — двери заколочены, в окнах пустота. Люди прятались. Чуяли, что пахнет жареным. И не ошибались.

Шли молча. Даже новобранцы, которых Гватисиль и его ветераны вчера муштровали до седьмого пота, не смели перешептываться. Они шагали, напряжённые, сжимая древки своих алебард. Ветераны же шли с каменными лицами, поглядывая по сторонам оценивающим, профессиональным взглядом. Исиль, как всегда, возглавлял колонну, его невысокая, коренастая фигура казалась центром тяжести всего отряда.

Через несколько часов, когда солнце уже поднялось выше, но не стало теплее, мы добрались до небольшого лесочка в пяти километрах от Посада. Место было неплохое — с одной стороны прикрыто деревьями, с другой — открытый обзор на дорогу. Я поднял руку.

— Привал. На час. Не разбивать лагерь. Отдохнуть, попить, проверить снаряжение. Не расслабляемся.

Колонна остановилась. Дворфы рассредоточились по опушке, но дисциплина не нарушалась. Никто не снимал шлемов, не отходил далеко. Щиты оставались за спинами, оружие — в руках или в шаге доступности. Мы ждали.

И дождались.

Сперва из чащи, бесшумно, как тень, вышел Кундер. Его камуфляжный плащ был покрыт лесным сором, лицо — спокойным и усталым. Он лишь кивнул мне и стал в стороне, выжидающе.

Через десять минут появился Зенгер. Совсем иной — запыхавшийся, с грязными подошвами сапог, но с тем же огнём в глазах. Он шёл не скрываясь, даже насвистывал какую-то бесшабашную мелодию, но, увидев лагерь, умолк и ускорил шаг.

Я собрал совет. Кивком подозвал Исиля, Транкенбрауэра и Ковальда. Показал глазами на густой подлесок в стороне от дороги.

— С нами. И десяток ветеранов в охрану. Никого не подпускать.

Мы углубились в лес, достаточно, чтобы нас не было слышно с дороги. Ветераны встали широким кольцом, спинами к нам, лицом к возможной угрозе. Я обернулся к разведчикам.

— Что видели?

Они переглянулись. Первым заговорил Зенгер — быстро, эмоционально, с присущей ему театральностью.

— Люди, капитан, народ — он как грязь после дождя. Сверху — одна корка, а под ней — всё кипит. Отношение к коменданту… специфическое. Половина его ненавидит — за поборы, за произвол, за то, что он чужак, поставленный столицей. Другая половина… уважает. Боится, но уважает. Он держит в узде маргиналов, не даёт разбойникам разгуляться под самым носом. Остальным — просто плевать. Сидят по своим лачугам, молчат и терпят.

Кундер, не глядя ни на кого, добавил своим тихим, чётким голосом, заикание почти пропало от сосредоточенности:

— С-слухи. Про деньги. Те, что на н-нас, комендант выбил у местных. Дополнительный н-налог. И сумма… больше. Значительно больше, чем наши восемьсот крон. П-плюс… королевский пансион. Из с-столицы прислали субсидию на борьбу с разбойниками и… бунтовщиками.

Последнее слово он произнёс с особой весомостью. В воздухе повисло молчание.

— Ещё, — продолжил Зенгер, понизив голос, — видели, как сразу после нашего ухода из Посада в сторону столицы умчались несколько вестовых. С письмами. О чём — можно только гадать. Но скорость, с которой они скакали… не сулит ничего хорошего.

Я переваривал информацию. Политическая карта обрастала мясом и костями. Но самое интересное было впереди.

— А что с бароном Марчаком? — спросил я. — Что про него говорят?

Зенгер усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— А вот это, капитан, настоящая драма. Посад несколько лет назад, до прихода к власти Регинальда, принадлежал сыну, нашего Отто фон Марчака. Молодому барону. Отец Регинальда, старый король чувствуя свою кончину захотел упростить своему сыну приход к власти, поэтому решил ослабить сильные аристократические дома и для начала отобрал Посад — самый жирный кусок в регионе — у Марчаков. Отдали наместнику короля, предшественнику нашего милейшего коменданта. Марчаки, естественно, взвыли.

Исиль, стоявший рядом, хрипло крякнул:

— Слабое государство, Ривия. Удивительно как у них война не вспыхнула.

— Она и здесь началась, — мрачно сказал Зенгер. — Были стычки. Мелкие, но кровь лилась. И в одной из таких стычек… погиб сын Отто фон Марчака. Молодой наследник.

Лесной воздух словно стал гуще. Ковальд, обычно невозмутимый, глухо выругался, сплюнув под ноги.

— Это была последняя капля, — тихо продолжил бард. — Вся знать королевства встала на дыбы. Убили наследника благородного дома! Где это видано? Целое сословие вынудило короля, ещё не Регинальда, а его отца, прекратить этот беспредел. Пришлось идти на попятную. Боялись раскола страны.

— И теперь Регинальд, — медленно произнёс я, собирая пазл в голове, — хочет унию с Лирией. Чтобы усилить центральную власть за счёт внешней силы. Давить свою знать с помощью лирийцев.

— Именно, — кивнул Зенгер. — Хотя Лирия сама по себе — не великая военная держава. Но вместе они становятся сильнее. Правда, и проблем приобретают вдвое больше. В Лирии своя знать, свои распри.

Транкенбрауэр, до сих пор молчавший, хрипло прокашлялся:

— Вывод, командир, прост. Комендант — ставленник короля, который ненавидит местную знать. Барон Марчак — глава этой самой знати, у которого с комендантом личные счёты, замешанные на крови сына. Мы оказались между жерновами.

— И ещё, — добавил Кундер, — о нас говорят. Боятся. Наша бронированная пехтура… впечатляет. Одних пугает до усрачки, других… восхищает.

Мы стояли, переваривая услышанное. Лес шумел над головой, где-то далеко каркала ворона. Ветер доносил запах прелой листвы и… чего-то горького. Беды.

Именно в этот момент когда мы выходили из укрытия к нам подошёл Кларенин. Не один — с тремя своими людьми. Лицо его было напряжённым, но решительным.

— Капитан, — сказал он без предисловий. — Я не могу больше ждать. Мне нужно ехать в Посад. К коменданту. Сдавать рапорт. Вы подойдете позже, на это воля ваша, а мы пожалуй сейчас пойдём.

Меня это напрягло. Как гвоздём по стеклу. Я видел, как у Исиля дрогнула рука на эфесе меча. У Транкенбрауэра сузились глаза. Все поняли одно: Кларенин — человек коменданта. И если он уедет сейчас, то расскажет всё. О нашем разговоре с бароном. О наших силах. О пленных и трофеях. Комендант будет предупреждён. А нам ещё нужно было получить деньги. Без лишних проблем.

— Лейтенант, — сказал я ровно, глядя ему прямо в глаза. — Вы останетесь с нами. Ненадолго.

Кларенин побледнел. Его люди инстинктивно сгруппировались.

— Это… приказ? — спросил он, и в его голосе прозвучала металлическая нота. — Я подчиняюсь коменданту. И королю. Не вам, при всем уважении.

— В данной ситуации, — тихо произнёс Исиль, сделав шаг вперёд, — вы подчиняетесь здравому смыслу. Это в ваших же интересах.

Напряжение нарастало, как тугая струна. Кларенин выпрямился, его рука медленно поползла к рукояти меча.

— Я не хочу драться, капитан. Но если придётся — буду сопротивляться.

Я вздохнул. Глубоко. Устало. Опять эта хреновина. Опять нужно принимать решение, неприятные для меня, но нужные.

— Жаль, — сказал я просто. — Взять.

Движение было молниеносным. Мои ветераны, стоявшие в карауле, не ждали отдельного приказа. Они действовали как один организм. Трое набросились на людей Кларенина. Не с оружием — с кулаками в железных перчатках, с подсечками, с точными, жёсткими ударами в солнечное сплетение. Те рухнули, захрипев, не успев даже выхватить клинки.

Сам Кларенин попытался было обнажить меч, но Исиль был уже рядом. Короткий, страшной силы удар кулаком под дых — и лейтенант сложился пополам, лицо его исказила гримаса немой агонии. Второй удар — ребром ладони по шее сзади — и он рухнул на землю, без сознания.

Всё заняло несколько секунд. Тишина, наступившая после, была оглушительной.

— Обыскать, — приказал я, чувствуя кислый привкус во рту. — Связать. Заткнуть рты. И найти пятого. Их было пятеро.

Но пятого не нашли. Один из людей Кларенина, видимо, самый сообразительный или самый трусливый, ещё до начала разговора улизнул. Пропал. Это было плохо. Очень плохо. Теперь у коменданта будет как минимум один свидетель, который расскажет, что его людей атаковали. Или, что ещё хуже, он мог уже быть в Посаде.

— Меняем планы, — сказал я, глядя на связанные тела. — Времени у нас нет. Обсуждать будем на ходу.

Мы вышли из леса. Лагерь уже был на ногах — все слышали шум, видели, как уволокли связанных. Вопросов не задавали. Ждали приказа.

— Выслушайте все! — крикнул я, поднимаясь на облучок ближайшей повозки. — Ситуация изменилась. Комендант, скорее всего, уже знает, что мы идём. И знает, что мы не друзья. У нас два пути: уйти сейчас, бросив всё. Или идти в Посад, получить то, что нам должны, и быть готовыми ко всему.

Я обвёл взглядом бородатые, суровые лица. Видел в них не страх, а расчёт. Они были профессионалами. Они понимали цену.

— И я как командир принял решение: мы идём за нашими деньгами. Мы их заработали. Мы отдали за них кровь. Но будем готовы к тому, что их придётся брать силой. Вопросы?

Вопросов не было. Был лишь тихий, одобрительный гул. Исиль хрипло крикнул:

— Слышали командира? Готовиться! Проверить оружие! Щиты наготове! Новобранцы — в центре колонны! Не отставать!

Суета стала деловой, быстрой. Я собрал ядро отряда — Исиля, Гватисиля, Транкенбрауэра, Ковальда — уже на ходу, пока колонна строилась.

— Мнения? — коротко спросил я. — Уйти? Взять деньги и уйти? Остаться и помочь барону? Или попытаться договориться с комендантом?

Исиль выругался:

— Договариваться с этой змеёй? Он уже один раз обманул с провиантом. С деньгами тоже. В горло вцепится, но не отдаст.

Гватисиль провёл ладонью по своей длинной бороде:

— Контракт нужно выполнить. Без контракта мы — просто банда. С контрактом — всё ещё наёмная компания. Репутация нашей корпорации, понимаете?

Транкенбрауэр хмыкнул:

— Помогать барону — значит ввязываться в гражданскую войну. Несмотря на посулы барона, нас тогда точно сотрут в порошок, как только из столицы подойдут регулярные части.

Ковальд просто бросил:

— Работа сделана. Они должны заплатить.

Я слушал и кивал. Все были по-своему правы. Но решение было за мной. И я его принял.

— Значит так, деньги мы все равно заберём. Трофеи продаём, что не нужно. Головы сдаём как доказательство. Пленных… с пленными посмотрим. Но из Посада мы уходим с полными мошнами.

Все кивнули, скрипя сердцем.

Отряд двинулся к Посаду. Уже не скрываясь. Шли строем, гремя железом, под развёрнутым знаменем с чёрным кабаном. Пленные шли в хвосте, окружённые кольцом копий. На краях повозок висели страшные мешки — те самые, с головами. Запах стоял такой, что вороны кружили над нами целой стаей.

Через полчаса показались стены Посада. Деревянные, невысокие, но теперь на них кипела жизнь. Люди бегали, суетились. Над воротами… над воротами качались тела. Несколько тел. Виселицы. Я присмотрелся и узнал одного — того самого оспинистого урода, который в первый день обозвал нас тупорылыми краснолюдами и требовал штраф. Его всё-таки повесили. Для вида. Чтобы показать, что справедливость торжествует. Или чтобы мне угодить, неважно.

Мы остановились в полуверсте от стен. Я приказал разбить лагерь в боевом порядке — повозки треугольником, щиты по периметру.

— Исиль, — сказал я тихо. — Готовь людей к бою. К любому развитию событий.

Он кивнул, и его свист, резкий и пронзительный, разнёсся над лагерем, разнося короткие, чёткие команды.

Я отобрал с собой пятьдесят дворфов — самых внушительных, в лучших доспехах. И велел вести пленных и подвозить те самые мешки. Зрелище должно было быть… убедительным.

Мы подошли к воротам. На стенах, как грибы после дождя, выросли люди. Не только стража в потрёпанных дублетах. Были и горожане — с вилами, топорами, даже с охотничьими луками. Комендант мобилизовал кого мог. Теперь у него было человек пятьсот. Отребье, да. Но пятьсот — это много.

Сам он стоял на помосте над воротами. Бледный, как полотно, но с выпрямленной спиной. Его глаза, огромные от напряжения, метались от нас к огромной толпе пленных, а потом к тем самым мешкам, которые мои дворфы сгрузили перед воротами в отвратительную, сочащуюся мерзостью гору.

Я сделал шаг вперёд. В руке у меня была связка — не голов, нет. Ушей. Отборный сувенир. Я раскрутил её и метким броском швырнул коменданту прямо под ноги. Связка шлёпнулась о дерево помоста с глухим, влажным звуком.

Фон Ангрен вздрогнул, отпрянул. Потом застыл, глядя на эту отвратительную добычу. Потом медленно поднял на меня глаза. В них читалась смесь ужаса, ненависти и… расчёта.

Я широко, совсем недружелюбно улыбнулся.

— Работа сделана, герр комендант. Банда в Чёрной Чаще ликвидирована. Явка налицо. Жду оплаты.

Он молча кивнул. Сделал знак рукой. С ворот спустили на верёвке небольшой, но крепкий деревянный ларец. Один из моих дворфов подошёл, взял его, отнёс в сторону. Другие остались стоять стеной, их стальные латы и безмолвные, бородатые лица действовали на горожан гипнотически. Не каждый день увидишь сотню говорящих, ходящих крепостей закованных в сталь.

Я не сводил глаз с коменданта, пока мои люди вскрывали ларец и начинали пересчёт. Тишина вокруг была звенящей. Слышно было, как шелестят монеты, пересыпаемые из руки в руку.

Через минуту ко мне подбежал один из счетоводов, молодой дворф с умными глазами. Он наклонился и прошептал прямо в ухо:

— Двести, командир. Только двести. Остального нет.

Предсказуемо. О, как предсказуемо. Я поднял голову, поймал взгляд фон Ангрена.

— Объясните, — сказал я громко, ровно. — В ларце двести крон. Где остальные двести?

Комендант, кажется, уже приготовился к этому вопросу. Он выпрямился, и в его голосе зазвучали фальшивые, напыщенные нотки.

— Вы и так неплохо наварились на военных трофеях! — прокричал он, обращаясь не только ко мне, но и к своим людям на стенах. — Вы разграбили логово бандитов! Золото, серебро, оружие! По всем законам, трофеи подлежат сдаче в королевскую казну! Сдайте награбленное — и получите полную оплату! И свою законную долю от продажи трофеев, разумеется!

Я рассмеялся. Коротко, жёстко.

— По каким законам, комендант? Я — не солдат вашего короля. Я — частное лицо. Наёмник. Со мной заключён контракт на уничтожение банды за оговорённую сумму. Всё, что я отнял у бандитов силой оружия, принадлежит мне и моим людям. Это закон войны. Он везде одинаковый. Тем более в нашем договоре это было заранее оговорено, в нашу пользу.

На стенах зашептались. Кто-то из горожан крикнул что-то неразборчивое, но его быстро заткнули.

Лицо фон Ангрена покраснело.

— Вы держите моих людей! — завопил он, тряся кулаком. — Лейтенанта Кларенина и его солдат! Это похищение! Это акт войны!

— Они живы и невредимы, — холодно парировал я. — И будут возвращены вам в обмен на оставшиеся кроны. Немедленно.

Комендант застыл. Потом вдруг рассмеялся. Смех был истерическим, визгливым.

— Типичный краснолюд! Готов удавиться за каждую монету! Нет у меня для вас больше денег! Берите свои двести и проваливайте! А трофеи и пленных оставьте! Они собственность короны!

Я больше не слушал. Повернулся к Исилю, который стоял в двух шагах, его рука уже лежала на рукояти меча.

— Готовь штурм. Полная боевая готовность. Жди моего сигнала.

Исиль кивнул, и его глаза загорелись холодным, профессиональным азартом. Он развернулся и побежал к лагерю, его свист разрезал воздух, разнося тревожные, отрывистые команды.

Я подозвал к себе Зенгера. Бард подбежал, его лицо было серьёзным, без намёка на привычную шутовскую ухмылку.

— На коня. Скачи к барону Марчаку. Скажи ему: Гелиомах принимает его предложение. И просит поднимать ополчение. Мы начинаем. И возьми с собой Векселя.

Зенгер лишь кивнул, развернулся и помчался к коновязи. Через минуту он уже выносился из лагеря на одном из наших крепких пони, пришпоривая его в сторону владений барона, с верзилой дворфом за спиной.

Я подошёл к толпе пленных. Они стояли, сбившись в кучу, испуганные, грязные, с пустыми глазами. Я выбрал самого крепкого на вид, человека с умным, хоть и измождённым лицом.

— Слушай все! — крикнул я. — Вам выпал шанс. Кто сейчас будет драться на моей стороне — получит свободу. И деньги. Кто откажется — останется здесь. И решайте, что для вас лучше: смерть от руки палача или шанс выжить и уйти.

В толпе поднялся ропот. Половина, а может и больше, сразу закричали о согласии. Другая часть молчала, опустив головы.

— Согласные — шаг вперёд! — скомандовал я.

Вышло человек сто двадцать, может, полтораста. В основном люди. Эльфов среди них было мало — те упрямо молчали.

— Хорошо, — сказал я. — Вам не дадут оружия. Пока. Ваша задача — копать. Ров вокруг лагеря. Вал. Укрепления. Работайте — и останетесь живы. Отказывающихся — увести в лес под охраной. Пусть там валят деревья, делают лестницы, тараны, большие щиты от стрел.

Мои дворфы уже двигались, организуя эту новую, странную рабочую силу. Одних повели копать, других под конвоем повели к ближайшему перелеску.

Я снова подошёл к воротам. Комендант всё ещё стоял наверху, его лицо было искажено злобой и страхом.

— Последний раз спрашиваю, фон Ангрен, — сказал я, и мой голос звучал спокойно, почти устало. — Мои честно заработанные кроны. И мы уходим. Трофеи — наши. Пленных — забирайте, если хотите. Или не забирайте. Мне всё равно.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом плюнул вниз. Прямо перед моими ногами.

— Иди к чёрту, ублюдок. И забирай своих вонючих карликов. Больше вы отсюда не уйдёте.

Я кивнул. Без эмоций. Просто констатировал факт. Он сделал свой выбор. Я сделал свой.

Развернувшись, я пошёл к лагерю. К шуму, который уже нарастал — лязг железа, крики команд, стук топоров. Мы готовились к осаде. К битве, которую нам навязали.

Оглядев лагерь, я увидел, что всё уже кипит. Исиль раздавал указания командирам пятёрок и десяток. Транкенбрауэр с помощниками раскладывал на брезенте бочонки с порохом, фитили, гранаты. Ковальд и его подмастерья точили лезвии, правили вмятины на доспехах.

На краю поляны, под присмотром десятка ветеранов, пленные уже вгрызались заступами в холодную землю. Ров начинал обретать очертания. Из леса доносился стук топоров — там другие пленные под надзором валили деревья для осадных орудий.

Я подошёл к своей палатке, достал карту местности, разложил её на походном столике. Нужно было думать. Планировать. Осада — дело не быстрое. У нас был шанс, пока комендант не получил подкреплений из столицы. И пока барон Марчак собирал своё ополчение.

Из кармана я вынул ту самую серебряную ручницу, подарок от кузнеца. Прохладная, весомая. Артефакт. Вещь. Она точно мне пригодится в ближайшее время.

Глава 13

Солнце, алая, воспалённая рана на краю неба, медленно сползало за холмы, увлекая за собой последние полосы света. Сумерки наступали вязким мраком, который, казалось, сочился из самой земли, пропитанной кровью и страхом. Воздух над лагерем гудел от напряжения, как струна перед разрывом. Он был тяжёлым, насыщенным запахами горящей на факелах смолы, конского пота, влажной шерсти и немытого тела.

Мои дворфы не суетились. Они стояли у позиций у первых линий только что возведённых баррикад. Эти укрепления, наспех сколоченные из жердей, мешков с землёй и брёвен, были жалкой преградой для полноценной вылазки, но как временное решение могло сгодится. Особенно если понимать что за баррикадами стояли тяжелые пехотинцы.

В нескольких шагах от частокола, под бдительными взглядами десятков ветеранов, копошились пленные. Вчерашние бандиты и дезертиры, а ныне — живой инструмент. Они рыли траншею, первую линию подступа к стенам Посада. Работали с отчаяннием, из-за этого довольно споро понимая, что эта земля может стать их последним укрытием или братской могилой, если они будут медлить слишком долго. Эльфов среди них было мало, душ десять от силы. Остальные по неволе батрачили в лесу клепая из местного леса все что нужно для осады. Люди же, видимо надеясь на лучшую долю, с потными, перекошенными лицами, вгрызались заступами в холодную осеннюю землю. Часа два назад лучники коменданта попытались обстрелять наши позиции. Стрелы с шипением впивались в щиты, с глухим стуком — в землю, с противным чавкающим звуком — в тела. Погибло около тридцати пленных. Мы ответили своим градом болтов и стрел, выбив с бойниц почти полусотню стрелков.

После этого активность со стен сошла на нет, сменившись зловещим, выжидательным затишьем. Комендант копил силы.

Я стоял у входа в свою походную палатку. Лагерь жил, дышал, готовился. С другого края поляны, из чащи леса, выползали новые группы пленных — они тащили на плечах и волоком на верёвках ростовые щиты из свежесрубленных досок, тяжёлые, неуклюжие лестницы, толстые брёвна. Всё это сгружалось у строящихся осадных туров — деревянных щитов на колёсах.

Исиль был везде. Точнее, он был там, где что-то могло пойти не так. Воплощённая предосторожность. Я увидел его у самой траншеи. Он не кричал, не размахивал руками. Стоял и смотрел на одного пленного, тщедушного человечишку с грязной повязкой на голове. Тот, обливаясь потом, таскал вёдра с землёй и вываливал её… в пяти шагах от края рва, создавая бесполезный, жалкий холмик.

Сержант подошёл к нему не спеша. Не закричал.

— Ты куда насыпаешь? — тихо спросил Исиль, и его привычный свист сквозь выбитые зубы прозвучал почти ласково.

Человек вздрогнул, выронил ведро. Земля бессмысленно расползлась у его ног.

— З-землю, господин краснолюд… Ров копаю.

— Ров, — повторил Исиль, кивнув. — Для чего ров?

— Чтоб… чтобы можно было спрятаться.

— Верно. А теперь посмотри. — Исиль взял его за плечо, развернул к лагерю. Его хватка была твёрдой, но не жесткой. — Видишь наш лагерь? Видишь стену? Теперь представь, что с той стены летит стрела. Или камень. Где ты спрячешься? За этой кучей? — Он ткнул пальцем в жалкий холмик. — Она тебя прикроет? Нет. Она только скажет им: «Стреляй сюда, тут кто-то есть». Ты роешь могилу. Себе и тому, кто будет рядом. Ты это понимаешь?

Глаза человека округлились.

— К-куда же… куда сыпать?

Исиль вздохнул. Вздох усталого, вечно невысыпающегося учителя, в тысячный раз объясняющего азы глупому, но не злобному ученику.

— Землю — за спину. Между нами и лагерем. Чтобы холм прикрывал нас от обзора со стен, мы потом воткнём туда брёвна, создадим частокол. И копай не прямо, а зигзагом, как твои товарищи. Чтобы если в траншею ворвутся, их можно было отсечь и перебить по частям. Понял?

— Понял! Понял, господин!

Исиль похлопал его по плечу. В этом жесте не было ни насмешки, ни снисхождения. Он отвернулся, и его цепкий взгляд сразу выхватил двух молодых дворфов-новобранцев. Те, стараясь выглядеть бывалыми, слишком громко, почти истерично спорили у щита-павезы.

— Под сорок пять градусов, стрела соскользнет, я тебе говорю!

— Дурак! Нужно врыть прямо, под девяносто, чтобы удар держал!

Исиль подошёл, и спор стих, сменившись смущённым молчанием.

— Думаете, как лучше? — спросил он, и в его голосе не было ни яда, ни раздражения.

— Да, сержант! — бодро, но неуверенно отрапортовал первый.

— Покажи.

Новобранец, смущённо кряхтя, воткнул щит в землю под углом. Исиль молча взял его меч.

— Держи.

Он ударил. Несильно, но точно. Меч со звоном соскользнул по поверхности щита.

— Видишь? Работает. — Потом Исиль выдернул щит и с силой всадил его прямо, глубоко забив нижний шип в плотный грунт. — А теперь попробуй сбить ударом сверху. Порази так будто бы ты в него попал стрелой сверху.

Дворф ударил, изо всех сил. Щит дрогнул, прогнулся, но выстоял.

— И это работает. Запомни: нет одного правильного ответа на все случаи. Есть — правильный для этой конкретной минуты. Если они будут стрелять сверху — одна защита. Если пойдут врукопашную — то другая. Твоя задача — думать головой, что будет уместно в каждый отдельный момент.

Он встал, отряхнул колени.

Позже, когда основные земляные работы были закончены, упрямые люди и уставшие до полусмерти эльфы, получив свои скудные пайки, сидели в оцеплении, жуя похлёбку, я нашёл сержанта у дальнего вала. Он сидел на перевёрнутом ящике из-под арбалетных болтов, одетого в свою кирасу. Он смотрел вдаль. В руке он держал сухарь и медленно, с тщательностью, размачивал его в кружке с водой. Потом отламывал размокший кусок и грыз своими боковыми зубами, методично размалывая деснами там, где когда-то были передние зубы. Его нехитрый, унылый ужин.

— Что думаешь? — спросил я, садясь рядом на холодную, влажную землю.

Он отломил очередной кусок, прожевал, не торопясь.

— Думаю… что они попытаются сжечь туры. У них на складах полно смолы и масла. Дешевле, чем рисковать людьми в вылазке.

— И?

— И то, что наши траншеи зигзагом, — это хорошо. Огонь по прямой бежит быстро, а по зигзагу — затухнет в поворотах. Если, конечно, мы вовремя завалим горящие участки песком. Гретхен уже распорядилась насобирать его у ручья.

— Запасной план?

— Если огонь перекинется на сами туры… так что было бы неплохо заране залить их водой. Бочки уже катят к передовой. Потеряем время, но сохраним эти штуки, построенные с таким трудом. И главное — не дадим пламени осветить нас как на ладони для их лучников.

Он говорил тихо, монотонно, как будто зачитывал скучный, но необходимый список. В его словах не было ни капли драмы или пафоса. Чистая, прикладная логика окопной крысы, которая выжила там, где другие сходили с ума от страха и неопределённости.

— А моральный дух? — спросил я, глядя на его профиль, резко очерченный в свете только что взошедшей ущербной луны.

Исиль повернул ко мне голову. Его маленькие, глубоко посаженные глаза в тени были нечитаемы.

— Моральный дух… Дух держится на трёх вещах, командир. На сытом желудке, на вере в командира и на уверенности, что за твоей спиной — свой, который не кинет. С желудком у Гретхен порядок, похлёбкой она нас обеспечит. В вас… — он сделал едва заметную паузу, выискивая не льстивые, а точные слова, — мы верим. Вы уже не раз вытаскивали нас из дерьма, мы вас — тоже… Этого пока хватает. А что касается своих… — Он мотнул головой в сторону лагеря, где у костров, не громко, но и не уныло, переговаривались кучки дворфов. — Они видят, что мы готовимся. Что не лезем на стены сломя голову. Что копаем, строим, думаем. Для солдата это важнее громких речей. Значит, его жизнь ценят. Значит, есть план. А план — это уже половина победы.

Он снова замолчал, допивая свою бурду. Потом добавил уже совсем тихо, будто себе:

— Хуже всего — эта тишина. Когда ждёшь и не знаешь, с какой стороны ждать. А шум, лязг, работа… они убаюкивают. Создают иллюзию контроля. А иллюзия контроля — уже полдела против страха.

В его словах не было никакой поэзии. Лишь практичность.

— Ты боишься? — спросил я, понимая всю глупость вопроса, но желая услышать ответ именно от него.

Исиль усмехнулся. Коротко, беззвучно, лишь дрогнули усы его густой бороды.

— Боюсь глупых потерь. Боюсь, что из-за спешки забудем что-то важное. Боюсь, что новички в азарте побегут вперёд без прикрытия больших щитов и подставят себя, и других. Боюсь за Векселя — он такой сильный и прямой, что может в одиночку вломиться в ворота и остаться там один против всей стражи. — Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде впервые за вечер мелькнуло что-то, кроме усталости. — А умереть? Нет. Умирать не боюсь. Это дело простое, быстрое. А вот подвести… подвести из-за ошибки, из-за недосмотра — это страшно. Потому что мёртвым тебе будет всё равно, а если ты облажаешься и останешься живым… то тебе остаётся весь остаток жизни пережовывать эту мысль, что это ты их, своих же, подвёл. Вот этого я боюсь.

В этот момент с другого конца лагеря, от скопления новобранцев, донёсся приглушённый, сдавленный стон, потом всхлип. Мы оба вздрогнули, рука потянулась к оружию. Но это был не крик атаки. Исиль встал, как по пружине.

— Опять этот сопляк. Щербатый, — отрывисто сказал он, уже двигаясь на звук. — У него перед каждой серьёзной дракой живот крутит. Болезнь у него какая-то, на нервной почве. Врождённая.

Я пошёл за ним. Мы подошли к группе дворфов, столпившихся вокруг молодого воина. Тот сидел на земле, сжавшись в комок, лицо было зелёно-бледным, он обхватил живот руками и тихо стонал. Его товарищи стояли вокруг, беспомощно переминаясь — ободрить не знали как, отойти считали за подлость.

Исиль раздвинул их без церемоний. Не стал тянуть на ноги. Просто присел перед Щербатым на корточки, почти наравне.

— Болит? — спросил он ровно.

Тот кивнул, не поднимая головы, полный стыда.

— Сильно?

Ещё кивок.

— Хорошо, — сказал Исиль. Никаких «соберись, тряпка». — Знаешь, у меня перед первой в жизни осадой не живот болел. Меня три дня рвало. Прямо перед строем. Пока не понял одну вещь.

Щербатый медленно, с трудом поднял глаза, полные страдания и немого вопроса.

— Какую?

— Что всем страшно. И тому усатому ветерану на стене, который сейчас, может, тоже давится желчью, думая о наших арбалетах. И этому коменданту в его каменной коробке. Страх — вещь справедливая, он вездесущ. Он как осенний дождь. А ты можешь выбрать: либо дрожать и мокнуть под ним, либо надеть плащ и делать своё дело. Твоё дело сейчас — слушать меня и Гватисиля. А наше дело — сделать так, чтобы ты точно знал, что делать, когда начнётся. Понимаешь?

Щербатый вытер лицо грязным рукавом, кивнул, дыхание его стало чуть ровнее.

— Встань. Иди к Гретхен. Скажи, что я велел дать тебе двойную порцию сала и хлеба. Жир успокаивает нервы. И не стыдись. Стыдно — быть трусом и прикидываться храбрецом. А ты — не трус.

Щербатый поднялся, всё ещё бледный, но уже не сжатый в тугую, болезненную пружину. Он побрёл, пошатываясь, в сторону походной кухни, где уже светился жаркий огонь и стоял знакомый запах варёной крупы. Исиль посмотрел ему вслед, потом обвёл взглядом остальных, застывших в неловкости.

— Чего встали? — хрипло бросил он. — У вас все доспехи проверены? Кольчуги под мышками не перетёрты? Лучше сейчас все потёртости укрепить, чем завтра товарищу искать твою оторванную башку. Двинулись!

Они разошлись, не сломя голову, а быстро и деловито. Я подозвал к себе Кундера. Следопыт возник из темноты бесшумно, как призрак.

— Вот какое у меня задание, — сказал я тихо. — До рассвета — найти лаз. Не в ворота. Слив, подкоп, трещину в частоколе, старый канализационный сток. Что-то, куда можно просочиться одному-двум. И остаться там, не обнаруживая себя. Когда начнём штурм — твоя задача создать хаус изнутри. Поджечь что-нибудь, перерезать верёвки у подъёмного моста, если сможешь до него добраться, или просто начать резать горло часовым с тыла. Лишь бы отвлекли внимание от главного удара.

Кундер кивнул, его глаза в тени капюшона блеснули холодным азартом охотника.

— Б-будет сделано, к-командир.

— Возьми кого надо из своих. И помни — если что, уходи. Твоя жизнь дороже.

Он кивнул ещё раз и растворился в ночи, бесшумно, как и появился.

Я сделал круг по дальним постам. Они были расставлены по периметру, не только напротив ворот. Глупо было бы думать, что у Посада, даже такого неказистого, нет чёрного хода или что комендант не попытается вывести ударный отряд в наш тыл. Дворфы на постах не дремали, стоя в полной темноте, без костров, прислушиваясь к ночным шорохам.

Позже ко мне подошёл один из «торговых офицеров» — так я мысленно называл дворфов, оставленных блокировать дорогу. Они не грабили караваны, просто не пускали их в Посад, ведя странные, напряжённые переговоры. Иногда покупали провиант, иногда продавали какую-нибудь безделушку из трофеев, чтобы не выглядеть чистыми разбойниками.

— Командир, сегодня задержали два обоза. Один с зерном из поместья на севере, другой с железными заготовками. Купцы ругались, но после того как показали им мешки с… головами, — дворф поморщился, — стали сговорчивее. Зерно купили по сходной цене. Железо отпустили назад, взяв лишь небольшой налог «за охрану тракта от остатков банд». Они уехали, но я уверен, понесут весть.

— И правильно, — сказал я. — Пусть несут, что поделать. Молодцы. Продолжайте в том же духе. Никакого насилия без крайней нужды. Но, в случае чего бейте без страха.

— Так точно.

Наступила глубокая ночь. Луна, прячась за рваными облаками, бросала на землю беспокойные, пляшущие тени. В лагере воцарилась тревожная, тягучая тишина, прерываемая лишь храпом уставших, да редкими шагами дозорных. Ждать — самое тяжёлое. И именно сейчас, в этом зыбком промежутке между действиями, ко мне вернулись мысли о Кларенине. Офицере, который предпочёл плен и возможную смерть — предательству. Глупец? Фанатик? Или единственный по-настоящему честный человек во всей этой пахнущей дерьмом истории?

Я велел привести его ко мне, к своему костру. Не для допроса. Для разговора. Последней попытки, которая, как я уже чувствовал, была обречена.

Костёр у моего шалаша потрескивал, отбрасывая дёрганые, неуверенные тени на грязный брезент. Кларенина привели под конвоем двух ветеранов. Его руки были связаны за спиной, лицо — землистого оттенка, глаза ввалились, но в них всё ещё теплился тот самый упрямый, вымороженный огонёк долга. Он сел на предложенное бревно, не глядя на меня, уставившись в пламя.

Я отпустил охрану, оставшись с ним один на один.

— Лейтенант, — начал я, и мой голос в тишине прозвучал чужим, слишком громким.

Он медленно поднял взгляд.

— Капитан Гелиомах, — произнёс он ровно. Без «господина», без интонации. э

Внутри меня что-то ёкнуло. Не гнев, а усталое раздражение от этой безнадёжной игры.

— Не буду тратить время на уговоры и запугивания, лейтенант, — сказал я, отламывая кусок чёрствого хлеба из своего пайка и протягивая ему. Он не пошевелился. Я положил хлеб на землю между нами. Жест. Пустой, но необходимый. — Ты не слепой. Ты видел, что творится. Твой комендант — трус и вор. Он кинул тебя с нами, как расходный материал. Он обманул нас с оплатой, нарушив своё же слово. Он повесил своих солдат для показухи, чтобы задобрить меня. И сейчас, за этими стенами, он дрожит не за город, а за свой сундук и свою шкуру. Он предал всех и вся, как можно быть на стороне такого человека?

Кларенин молчал. Только его скула чуть дрогнула, будто от внезапной зубной боли.

— Я знаю, что ты думаешь, — продолжал я, и в голос моё прокралась знакомая, ехидная усталость. — Думаешь: «Этот уродливый карлик, наёмник, что он понимает в долге? В присяге?». И ты будешь прав. Я, оттуда, откуда я родом… мы там давно разучились верить в такие высокие материи. У нас долг — это деньги, а честь — то, насколько ты популярен. Здесь же всё по-настоящему. И поэтому я и говорю с тобой не как с досадным препятствием, а как с живым человеком, который выбрал себе смерть из-за пустого звука.

Я сделал паузу, давая словам осесть. Он не шелохнулся.

— Он тебя предал, — повторил я, уже без ехидцы, с плохо скрываемым сожалением. — Людвиг фон Ангрен. Он послал тебя с нами, зная, что может получить обратно только труп. Он бросил тебя, когда ты попытался выполнить свой долг. Ему не нужны верные офицеры. Ему нужны послушные тени. Ты для него — расходный материал. Как и те несчастные, что рыли траншеи.

— Он комендант, — наконец выдавил Кларенин. Голос был хриплым, сухим, как шелест листьев. — Его назначил король. Его власть — закон. Я присягал короне. Я служу законному порядку!

— Закон? — я не сдержал короткого, горького смешка. — Закон, который он сам нарушает, когда ему выгодно? Который использует как дубину против тех, кого должен защищать? Это не закон, Кларенин. Это фарс. А ты в нём — трагический дурак, который умрёт за не понять что. Он не имеет права требовать твоей верности. Он её не заслужил.

Кларенин вздрогнул, словно я плеснул ему в лицо ледяной водой. Глаза на миг вспыхнули, но не гневом, а болью. Болью от того, что кто-то назвал вслух то, о чём он, возможно, боялся думать все эти часы плена.

— Я принёс присягу, — сказал он уже твёрже, глядя прямо на меня. — Не ему. Короне. Если каждый начнёт судить, хорош ли тот, кому он служит… наступит хаос. Вы, наёмники, этого не понимаете. Для вас всё — сделка. У вас нет чести. Как может быть честь у того, чью верность можно купить за мешок золота?

Вот оно. Самое ядро. Он цеплялся не за фон Ангрена, а за свои принципы. За последний столб, который рушился у него на глазах. Его верность сомнительным личностям была формой отчаяния, броней против ужасающей мысли, что всё, чему он служил, — это ложь, и фикция.

— Порядок… — я протянул слово, чувствуя, как ехидство окончательно тает, сменяясь усталым, почти отцовским сожалением. — Порядок, который позволяет вешать невинных для показухи? Который обрекает город на резню из-за скупости одного человека? Ты поддерживаешь не порядок, лейтенант. Это все плохо закончится, для всех нас, в первую очередь для тебя. И ты знаешь это. Я вижу это в твоих глазах.

Он отвернулся, уставившись снова в костёр. Его связанные за спиной руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Долгая, тягучая пауза повисла между нами, наполненная лишь треском поленьев и далёким окриком дозорного.

— Даже если бы он был последним подлецом на земле, — прошептал он так тихо, что я едва расслышал. — Он — законный наместник моего короля. Я вёл его солдат. Я отдавал им приказы. Если я предам его сейчас… что я скажу тем, кто уже лёг в землю, выполняя мои же распоряжения? Что их смерть была ошибкой? Что они умерли за бессмысленную формальность? Я не могу. Я должен… я должен хотя бы доказать, что не все мы такие. Что честь — не просто слово для галочки. Даже если она бессмысленна. Даже если она сведёт меня в могилу. Впрочем, как я уже сказал, тебе, наёмнику, этого не понять. Оставь меня в покое, Гелиомах. Или прикажи своему палачу сделать своё дело.

В его словах не было пафоса. Только доведённый до смешного фатализм. Выбирая смерть не из любви к коменданту, а из ненависти к хаосу, который видел во мне, в ситуации, в самом мире. Его верность была последней точкой кристаллизации его собственного «я». Снести его — значило уничтожить самого Кларенина. И в этот момент я понял, что проиграл эту битву. Одержу ли я победу, заставив его на словах сдаться, или казню — он умрёт в любом случае. В первом варианте — умрёт внутри, перестав быть собой. Во втором — падёт как солдат, сохранив лицо.

Я поднялся. Колени затрещали от усталости и долгого сидения на корточках.

— Я предлагал тебе более лучший вариант, — сказал я.

— Я не предам своему слову, — покачал головой Кларенин, не глядя на меня.

Больше говорить было не о чем. Диалог исчерпан до дна. Дерево его характера оказалось слишком крепким, чтобы его согнуть. И слишком ценным, чтобы срубить просто так, из злости.

— Пожалуйста, тогда я оставлю тебя с ней, — тихо произнёс я. — С твоей ебаной присягой. Надеюсь, она согреет тебя, когда фон Ангрен, спасая свою шкуру, будет бежать через чёрный ход, бросив тебя и твоих людей на произвол судьбы или на мою милость.

Я развернулся и пошёл прочь, к шуму и свету главного лагеря, оставив его у потухающего костра. За спиной не последовало ни зова, ни упрёка. Только тишина, да лёгкий скрип верёвок, когда Кларенина подняли и унесли прочь.

Проходя мимо своих ветеранов, стоявших в отдалении на страже, я встретился взглядом с Горлокрышем. Тот, выпуская колечко дыма из своей вечно дымящейся трубки, смотрел на меня умными, старыми глазами, видевшими много таких разговоров.

— Не вышло, командир? — хрипло спросил он.

— Не вышло, — просто подтвердил я.

— Упрямые они, люди, — философски заметил Горлокрыш. — Как и мы, впрочем. Но у нас упрямство — от гордости за ремесло. А у них… от идей в голове. С идеями бороться бесполезно. Их можно только переждать, пока жизнь сама не выбьет их дурацкие мысли.

Я вернулся к картам и отчётам, к бесконечным подсчётам сил и припасов. А на рассвете, когда небо на востоке только начало сереть, с запада, со стороны владений барона, донесся отдалённый, но ясный звук рога. Потом ещё, и ещё. Вскоре на дороге показалась знакомая фигура Зенгера на своём пони, а за ним — исполинский силуэт Векселя, несущего знамя. Они мчались во весь опор.

Бард, едва осадив коня, выпалил, запыхавшись:

— Командир! Войска барона Марчака выступили! Авангард его рыцарей и пехоты будет здесь к полудню! Основные силы стягиваются, подойдут в течение двух суток! Барон передаёт: держитесь, помощь близко!

По лагерю пробежал сдержанный, но ощутимый ропот. Не ликование — слишком рано для этого. Но тяжёлый камень неопределённости сдвинулся с места. Теперь у нас был срок. Двое суток. Сорок восемь часов, чтобы продержаться, чтобы закончить приготовления, чтобы заставить коменданта дрогнуть или выманить его на бой.

Глава 14

Вторые сутки осады выдались на удивление продуктивными. Солнце, бледное и холодное, поднялось над лесом, осветив не хаотичное скопище повозок и палаток, а почти полноценный военный лагерь. Траншеи змеились перед частоколом, образуя три линии зигзагов, способных задержать и пехоту, и огонь. За ними, в пятнадцати шагах от первой линии, вырос невысокий, но плотный земляной вал, утыканный кольями и увенчанный ростовыми щитами. Осадные туры — две низенькие деревянные башни на колёсах — стояли в центре лагеря, как спящие гиганты. Их обшивали сырыми воловьими шкурами, которые мы купили у одной из групп торговцев которых мы не пустили к Посаду, чтобы противостоять огню. Воздух гудел от стука молотков, скрипа пил и хриплых окриков. Работали в основном пленные.

Я стоял на краю вала и смотрел на них. Люди и эльфы, вчерашние бандиты и дезертиры, превратились в невольных землекопов. Страх — отличный мотиватор. Страх перед стрелами со стен, страх перед молчаливыми, бдительными дворфами с алебардами и, что, пожалуй, главное, страх перед тем, что будет, если лагерь падёт. Они работали с той лихорадочной энергичностью, которая появляется у загнанного зверя, когда он роет углубление в норе, в то время как за ним следом рыхлит землю охотничья собака, грозно полязгивая клыками.

Кто-то из пленных мог пригодиться в дальнейшем. Не как рабская сила, а как пополнение в основным силам. Пушечное мясо? Возможно. Но даже пушечное мясо нужно уметь правильно расходовать. Да и дорого это на самом деле. В нашем деле одноразовые отряды, это нечто невообразимо дорогое.

Спустившись с вала, я медленно прошёлся вдоль оцепления, за которым копошились пленные. Взгляд мой был не праздным. Я искал признаки иерархии, возможно неформального лидера, который даже в этой разношёрстной толпе должен был быть. Кто-то, к кому прислушиваются, на кого оглядываются, чьё многозначительное молчание значимее криков многих других. Гватисиль, его седая борода, заплетённая в сложные косы, колыхнулась на ветру, когда он, словно тень, возник рядом со мной.

— Прицениваешься, командир? — спросил он, не глядя на пленных, а уставясь куда-то в сторону стен Посада. Голос его был низким, похожим на перекатывание камней в бочке.

— Прицениваюсь, — кивнул я. — Некоторые выглядят крепче других. Я еще у лесной крепости приметил что некоторые люди, дрались не хуже иных солдат. Понятно дело что отчаяние сыграло большую роль, но и сноровка у некоторых определённо была.

Гватисиль медленно, с неодобрением, повернул ко мне голову. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, сверкающие нарастающим недовольством, были полны житейской мудроты, что приходит после сотен лет жизни и десятков войн. Но так же с этой мудротой к любому дворфу приходит, и ослиное упрямство.

— Плохая мысль, командир. Брать в ряды «Кабанов» бандитский сброд? Мы — наемная компания, с высокими стандартами. Мы должны работать над репутацией. Нас должны знать. Люди нанимают тех кто предсказуем. Мы держим слово в миру, так же как держим строй в бою, мы не грабим своих,и не грабим чужих... без особой нужды. — Он плюнул под ноги. — А это… сброд. Людишки, которых золото или страх загнали в лес. Эльфы, тоскующие по своим рощам, да мстящие всем подряд, без раздумья, и головы, дикие твари. Они подведут в первую же трудную минуту. Предадут. Дезертируют. Грязь, и мразь на сапогах.

Я не успел ответить. С другой стороны, бесшумно, как всегда, подошёл Исиль. Он слышал последние слова.

— Мы уже взяли сброд в свои ряды, — хрипло, со свистом, сказал сержант. Он не смотрел на Гватисиля, а кивнул в сторону строя, где под присмотром ветерана десяток молодых краснолюдов отрабатывали приёмы с алебардой. — Двадцать штук. Из той же банды. Те же бандиты. Только наши.

Гватисиль гулко фыркнул, провёл ладонью по своей роскошной бороде.

— Те — краснолюды. Это другое дело. В них хоть камень предков есть. Из них можно выковать что-то толковое. А эти… — он мотнул головой в сторону пленных, — тряпки человечьи да стройные прутики эльфийские. Не воины.

— Люди воюют не хуже нас, — парировал Исиль, и в его голосе впервые прозвучали нотки раздражения. — Просто живут меньше, вот и торопятся. И глупее чаще. Но когда припирает…

Я поднял руку, резко, одним движением, пресекая начинающийся спор. Потом провёл ладонью по собственной, внушительной бороде, ощущая жёсткость.

— Тише. Спорить будете потом. Сейчас мне нужны бойцы. Стены высокие, людей у коменданта всё ещё больше, очевидно он отряжает горожан на защиту. Каждый клинок на счету. — Я посмотрел на Исиля. — Как там наши новобранцы? Та двадцатка?

— Мы их обучили основам, драться могут, — коротко отчеканил Исиль. — Грубовато, но злости хватает. Уже понимают, что значит щит соседа. «Пьяная ярость» у них просыпается после второй кружки, как и положено. Костяк из них выйдет порядочный, главное их пока не пускать на рожон.

— Вот и хорошо, — сказал я. — А теперь помогите мне найти среди этого сброда, с кем я могу поговорить. Среди них. Среди людей и эльфов. Кто здесь главный? Кто их всех вязал в кучу, пока не попал к нам? Не может быть что у них был только главарь в авторитете.

Гватисиль снова заворчал, но уже тише, в бороду:

— Искать… Хотя бы эльфов не трожь, командир. Неженки они, ветреные. В строю не устоят. Людей ещё куда ни шло, из людей всегда можно выбить солдата палкой да страхом. А эльф… он сломается. Или сбежит. Или кинет в спину из-за какой-нибудь своей обидки.

В этот момент к нашему тихому совещанию присоединился Транкенбрауэр. Алхимик пах, как всегда, серой, дымом и травами. Он вытер руки о промасленный фартук, внимательно посмотрел на пленных, потом на нас.

— Юридический казус, — произнёс он хрипло, как будто прочитал диагноз. — Если берёте их в «Кабаны» — будет скандал. Репутация, как верно заметил Гватисиль, пострадает. Но можно создать вторую компанию. Формально независимую. «Вольные Копья», «Серые Псы», как угодно. Устав простейший, контракты на одну операцию. Мы — головная организация, они — субподрядчики. Им платим процент от добычи, мы обеспечиваем командованием, снаряжением, тылом. В случае чего — они крайние. Юридически все чисто. Если заказчик будет нам пенять что мы наняли разбойников, мы можем сослаться на этот казус.

Исиль резко обернулся к нему, и на его обычно бесстрастном лице отразилось редкое для него раздражение.

— Бред. Какой в этом смысл, кроме бумажной возни? Какая разница, в каком отряде числиться человеку или эльфу? Главное — чтобы в бою стоял, где приказано, и стрелял, куда велено. Главное — эффективность. И верность. А верность не в контракте прописывается. Тем более заказчику будет насрать на эту проволочку, для него все одно.

— Верность покупается, — мрачно проворчал Гватисиль. — Или выбивается.

Я уже почти перестал их слушать. Мой взгляд скользил по толпе пленных, ища ту самую нить. И нашёл. Не в передних рядах, не среди самых здоровых и злых. Сбоку, стоял эльф. Вернее, не стоял — он ковылял, опираясь на плечо молодого человека с перевязанной головой, и что-то тихо говорил другому, пожилому, с седой щетиной. Потом медленно, превозмогая боль, присел на корточки, чтобы поправить окровавленную повязку на ноге у какого-то юнца. Его самого было не узнать — лицо превратилось в сплошной сине-багровый синяк, один глаз заплыл полностью, из щели виднелся лишь крошечный зрачок. Одежда висела лохмотьями. Но в его движениях, несмотря на боль, была властность. Не та, что исходит от существа облеченого силой, а та, тут речь шла о более духовных материях. В конце концов у духовных лидеров можно было проследить нечто подобное. Люди и эльфы вокруг него не суетились, не спорили. Они слушали. И когда он, закончив, попытался встать, ему тут же подали руку — и человек, и другой эльф, почти одновременно.

— Прекратите, — сказал я, и мой голос, низкий и резкий, перебил спор. Я негромко указал подбородком на того эльфа. — Вон того. Притащите ко мне.

Исиль, не задавая вопросов, жестом подозвал двух ветеранов, стоявших неподалёку. Те, щиты на спине, направились к группе. Наблюдать было интересно. Эльф, увидев приближающихся дворфов, не отпрянул. Он что-то коротко сказал своим, и те, заволновавшись, попытались встать стеной. Глупо, бесполезно, но показательно. Мои дворфы действовали без суеты: один отпихнул самого рьяного человека ударом щита в грудь, второй, не торопясь, взял эльфа под локоть. Тот не сопротивлялся, лишь обернулся, ещё раз что-то крикнул своим — видимо, «успокоиться». Его потащили. Некоторые пленные рванулись было за ним, но получили удары древками алебард и отступили, заворчав.

Странного эльфа приволокли и поставили на колени в грязь передо мной. Он тяжело дышал, но спину держал прямо. Я подбоченился, смотрел сверху вниз. Он медленно поднял голову и уставился на меня своим единственным видимым глазом. Взгляд был не испуганным, не ненавидящим. Спокойным, изучающим, почти… дружелюбным? Нет, не то. Заинтересованным.

Мы молчали. Минута. Ещё. Глаза в глаза. Вокруг затихли даже мои офицеры. Это был поединок, кто кого переглядит. По крайней мере мне так казалось. Эльф же как будто пытался что-то разглядеть в моих глазах. И в какой-то момент уголки его разбитых, опухших губ дрогнули и поползли вверх, складываясь в улыбку. Широкую, открытую, без тени злорадства или безумия. На удивление, все зубы были на месте, белые и ровные. Вид этого избитого лица с такой улыбкой был откровенно жутковатым.

Гватисиль, наблюдавший за этим, не выдержал. В его понятиях пленный, да ещё эльф, не имел права так смотреть на командира.

— Смотри, гадёныш! — рявкнул он и, не сдерживаясь, с размаху всадил тяжёлый сапог эльфу в плечо.

Тот рухнул в грязь набок, улыбка не слетела с его лица. Среди пленных поднялся ропот, тут же подавленный грубыми окриками и тычками.

— Молчать! — гаркнул я, поднимая руку. И, не глядя на Гватисиля, кивнул стоявшим рядом ветеранам: — Поднимите.

Его снова поставили на колени. Он откашлялся, выплюнув комок грязи, и снова уставился на меня, будто ничего не произошло. Я окинул взглядом своих. Гватисиль смотрел на эльфа с плохо скрываемым презрением. Для него это был не воин, не лидер — наглый раб, не знающий своего места. Транкенбрауэр наблюдал с холодным, научным любопытством, как на редкий, неопасный экземпляр. А вот Исиль… Исиль смотрел на эльфа пристально, но без злобы. С тем же практическим интересом, с каким он изучал недостроенный тур или новую партию арбалетных болтов. Он ждал, что скажет этот человек. Вернее, эльф.

— Как зовут? — спросил я ровно.

Эльф молчал, продолжая смотреть и улыбаться. Гватисиль зарычал, делая шаг вперёд.

— Да я те…

— Стоять! — отрезал я, не повышая голоса. Гватисиль замер. Я снова перевёл взгляд на эльфа. — Как зовут?

Тот медленно, с трудом разжал губы. Голос был хриплым, шепелявящим, будто ему повредили челюсть или язык.

— Анор… Анорборн.

— Кто ты?

Улыбка эльфа стала ещё шире, почти блаженной.

— Я слуга. Слуга Даны Мэдб. Люди зовут её… Мелителе.

В голове что-то щёлкнуло. Да, слышал. Эльфийская богиня. В играх, в книгах — покровительница природы, плодородия, знахарок. Что-то вроде матери-земли. Интересный поворот.

— Главный ты тут? — спросил я напрямую, кивнув в сторону пленных. — К тебе прислушиваются. И люди, и эльфы.

Анорборн покачал головой, но не в знак отрицания, а словно отгоняя назойливую муху.

— Не главный. Я… принимаю. Принимаю всех. Человек, эльф, гном, краснолюд, низушка… Каждый заслуживает света Отца.

Я нахмурился.

— Отца? Мелителе — богиня. Женское божество.

Эльф оживился. Его единственный глаз загорелся внутренним, фанатичным огнём, который не смогли погасить даже побои.

— Нет! Нет! Это ложь! Благая весть моя именно в этом! Дана Мэдб — не богиня! Он — Бог-Отец! Великое Солнце! Ведьмы, жрецы старого культа… они исказили правду! Они сделали из Отца — мать, из Солнца — землю! Мелителе — не бог урожая! Он — бог света, тепла, жизни, что нисходит с небес! Отец всех!

Он говорил с такой искренней, горячей убеждённостью, что на мгновение я забыл, где нахожусь. Передо мной был не просто пленный. Передо мной был пророк. Сектант. Фанатик. И, возможно, гениальный манипулятор. Я промолчал, давая его словам осесть. Потом, выждав, сказал нейтрально:

— Солнце… да, солнце заслуживает почитания. Греет, светит. Без него — всем нам смерть. Да-а, да-а-а-а.

Это была приманка, брошенная наугад. Но она на удивление сработала. Лицо Анорборна осветилось восторгом, будто он нашёл родственную душу.

— Да! Да! Именно! Ты понимаешь! Благочестивая душа, даже под личиной воина-карлика! Солнце — это Отец! Его свет — это любовь!

«Личина карлика». Вежливо, чёрт возьми. Я сдержал усмешку.

— Золото, — сказал я вдруг, глядя ему прямо в глаз. — Оно того же цвета, что и солнце. Ты золото любишь?

Анорборн замер на секунду, его глаз сузился, изучая меня. Потом он медленно, преувеличенно понимающе кивнул.

— Золото… это металл солнца. Земное воплощение его лучей. Да, я… уважаю его.

Отлично. Значит, не совсем святой. Или святой в своем каком-то странном изводе. Впрочем, не то чтобы другие культы не любили золото… Хотя бы не так откровенно, как этот добрый малый заявляет, но тем не менее...

— Слушай, Анорборн, — начал я, копируя тон человека, делающего выгодное предложение. — Я вижу, ты человек… то есть, эльф убеждённый, можно сказать принципиальный. У тебя есть паства. — Я кивнул на пленных. — А мне нужны хорошие бойцы. Чтобы взять этот Посад. Там, за стенами, сидят люди, которые не признают твоего Бога-Отца. Которые, наверное, поклоняются ложным идолам. Если ты убедишь своих последователей работать на меня, воевать под моим началом… я не только заплачу тебе золотом… солнечным металлом. Я… помогу распространить твоё слово. Да что там, одна весть о твоей победе, прибавит тебе же паствы, ведь у победы много ушей. Подумай.

Я видел, как в его единственном глазу борются фанатизм, расчёт и жажда выживания. Расчёт победил. Или фанатизм принял удобную форму. Кто знает?

— Ты… ты дашь возможность нести Слово об Отце? — прошептал он с новой надеждой.

— Даже больше. Среди моих людей есть бард. Он сочиняет песни. Может сочинить и о новом пророке. Если пророк проявит себя.

Это была уже откровенная ложь, но ложь красивая. Анорборн закивал с такой силой, что, казалось, вот-вот сломает шею.

— Да! Да! Я сделаю! Они послушают! Они увидят путь!

— Отлично. Иди. Убеждай.

Его отпустили. Он, пошатываясь, побрёл назад к толпе пленных. И началось самое интересное. Он не кричал, не метался. Он подходил к малым группам, говорил тихо, жадно, страстно. Показывал на меня, на солнце, на стены Посада. И люди — сначала эльфы, потом и люди — начинали слушать. Потом кивать. Через полчаса вокруг него столпилось уже человек шестьдесят — поровну людей и эльфов. Они стояли отдельно от остальных, сбившись в тесную, воодушевлённую кучку, поглядывая на остальных пленных с каким-то новым, превосходным состраданием. Остальные сотня с лишним смотрели на них и на нас с настороженностью, страхом и непониманием.

— Фанатики, — констатировал Транкенбрауэр без эмоций. — Интересный социальный эксперимент. На них можно попробовать первую атаку. Смертники по убеждению.

— Сволочь, — буркнул Гватисиль, но уже без прежней ярости. Он видел результат. — Ладно. Хоть польза какая-то.

Исиль молча наблюдал, потом сказал:

— Остальных можно будет использовать на черновой работе. Или обменять. После взятия Посада.

В этот момент с западной стороны, со стороны дороги, послышался гул. Топот множества ног, ржание коней, скрип повозок. Наши дозорные на валах напряглись, замерли. Я взглянул туда и увидел над деревьями поднимающуюся пыль. Колонна. Большая.

— К оружию! По местам! Без команды не стрелять! — рявкнул я, и мои приказы тут же, эхом, понесли Исиль и Гватисиль.

Лагерь «Кабанов» в мгновение ока превратился из стройплощадки в крепость. Дворфы, будто по мановению волшебной палочки, заняли позиции за валом и щитами. Защёлкнули замки у арбалетов, взяли наизготовку алебарды. Тишина наступила.

Из-за поворота дороги выползли первые всадники. Баннеры. Чёрный вепрь на жёлтом поле. Барон. За рыцарями в добротных латах потянулись ряды пехотинцев — лучше экипированных, чем ополчение коменданта, но далёких от вышколенной дисциплины моих дворфов. Обоз с припасами растянулся на добрую сотню саженей.

Отто фон Марчак во главе своего рыцарского десятка подъехал к самому краю наших укреплений. Он поднял забрало, оглядел лагерь, траншеи, туры, и в его глазах мелькнуло неподдельное, профессиональное удивление, смешанное с уважением. Затем он спешился, бросил поводья оруженосцу и, один, прошёл через наш незаконченный проход в валу. Мои воины не двигались, лишь следили за ним холодными глазами.

Барон остановился передо мной, окинул меня взглядом с ног до головы, и его лицо, иссечённое шрамами, расплылось в кривой, но искренней улыбке. Он протянул руку для рукопожатия — жест скорее ритуальный, чем дружеский. Я ответил тем же. Его хватка была железной, как и моя.

— Капитан Гелиомах, — произнёс он, и в голосе его звучала лёгкая, одобрительная ирония. — Вы, я вижу, человек… краснолюд слова. И решения принимаете быстро. Я предполагал, что вы подумаете день-другой. А вы уже лагерь разбили и траншеи выкопали. Коменданту в окно теперь срать страшно выглянуть, небось.

— Он сам ускорил моё решение, — парировал я, отпуская его руку. — Оказался настолько глуп, что решил кинуть меня на оплате. Меня кидают только один раз.

Барон рассмеялся — громко, хрипло, по-солдатски.

— Ха! Так и есть! В пасть такому, как вы, палец совать — всю руку по локоть оттяпаете. Учту. — Он ещё раз окинул взглядом наши укрепления, кивнул в сторону туров. — За двое суток такое возвести… Да с такой аккуратностью зигзагов… Я впечатлён, честно. Мои инженеры будут учиться.

— Помогали пленные, — сухо заметил я.

— Значит эффективно их используете. — Его взгляд скользнул по сгрудившимся фанатикам Анорборна, по остальным пленным. — Я разобью лагерь в полуверсте к западу, перекрою дорогу из Посада на Темерию полностью. А вас приглашаю после полудня к себе. Обсудим, как будем эту крепостишку брать. И что потом. Договорились?

— Договорились.

Он ещё раз кивнул, развернулся и, не торопясь, пошёл назад к своим коням, отдавая на ходу короткие, чёткие приказания своим капитанам. Его люди начали отходить, разворачиваясь для лагеря.

Я стоял и смотрел, как две армии — моя, маленькая, и его, более многочисленная, шумная и пестрая, — начинают занимать позиции вокруг общего врага. Теперь игра шла по-крупному.

Глава 15

Дым от лагерных костров стелился низко, цепляясь за влажную землю и перемешиваясь с запахом хвои, пота и железа. Я отправился смотреть, чего за эти двое суток добились Исиль, Гватисиль и остальные ветераны с той двадцаткой новобранцев-краснолюдов. Нужно было знать, на что я могу рассчитывать со стороны новичков, во время штурма.

Мы подошли к расчищенной площадке на краю лагеря. Место выбрали удачно — относительно ровное, без коряг и крупных камней, укрытое от посторонних глаз и, что важнее, от выстрелов со стен высокой стеной сосен. Двадцать молодых краснолюдов стояли там, закованные в добротные, хоть и поношенные кольчуги, в тяжёлых шлемах-горшках, с закрытыми стальными пластинами на ногах и руках. В их руках — длинные копья и большие, овальные щиты, окрашенные в наш чёрный цвет с грубо намалёванным кабаньим клыком. Они не топтались, не переминались. Стояли вполне уверенно.

Исиль, увидев меня, не стал прерывать занятие. Он просто продолжил отдавать приказы, но теперь его хриплый голос звучал чуть громче, будто специально для меня.

— Стену! Щит к щиту! Нет, ты, левый фланг, прижмись крепче! Не оставляй щели, через щель вас холодной сталью в глотку пощекочат!

Дворфы зашевелились, сдвинулись, лязгнув железом. Сформировали плотный ряд — первая шеренга опустила большие щиты, вторая замерла с копьями поверх плеч впередистоящих. Формация была простейшей, «стена пик», но исполненной с такой отточенной чёткостью, будто они тренировались не два дня, а месяцев восемь. Я прищурился. Внутренний голос, тот самый, что шептал о «статах» и «баффах», зашевелился. Раньше я думал, что ускоренный рост навыков касался только «пьяной ярости» — расового дара моих дворфов, из игровой вселенной. Но видимо… тут оно работало иначе. Местные краснолюды/дворфы, которые вступили в отряд тоже ускоренно впитывали военные премудрости как губка, с каждой правильно выполненной командой становясь чуть увереннее, чуть сплочённее. Словно сама принадлежность к отряду «Боевых Кабанов», к нашей сложившейся военной машине, давала им скрытый, но мощный бонус к обучению. Если это правда так работало, возможности открывались действительно головокружительные. Из любого сброда, если он был хоть немного дисциплинирован, можно было за короткий срок выковать крепкую строевую пехоту, и не только строевую, возможно мы так же быстро могли бы обучить лучников, и конницу. Пока, конечно, это лишь теория. Но теория, которая начинала обретать плоть и кровь прямо у меня на глазах.

Пока я размышлял, Исиль перешёл к следующему упражнению. Чтобы показать твёрдость новобранцев, он выстроил их в ту же стену щитов, но теперь уже без копий, только щиты, плотно сомкнутые.

— Громило! — крикнул сержант.

Из-за спины ветеранов вышел один из старых бородачей по прозвищу Громило, настоящая ходячая гора мышц в латах. В его руках был не тренировочный, а самый настоящий боевой молот с массивным бойком. Он подошёл к строю, плюнул в ладони хорошенько их растер, взял молот двумя руками. И встал в грозную стойку. Он напрягся всеми мышцами, и как будто стал чуть больше.

— Держать строй! — рявкнул Исиль.

Молот взмыл в воздух и обрушился на центр стены щитов с глухим гулом. Удар был чудовищной силы. Щиты прогнулись, задрожали, несколько новобранцев отшатнулись, едва удержав строй. Но стену удержали. Ни один щит не выпал из рук. Молодые краснолюды, стиснув зубы, вправили щиты на место, снова сомкнули ряды. Исиль кивнул, и Громило нанёс ещё два десятка размашистых ударов, уже с разной силой и в разные точки. Стенка держалась. Не идеально, но держалась. За два дня — это был прорыв.

Затем была демонстрация иного свойства. Исиль махнул рукой, и к строю подошла Гретхен с двумя бочонками и охапкой глиняных кружек. Без лишних слов она начала наливать — каждому по полной кружке, в которую легко помещался литр тёмного, густого пива.

— Выпить! — скомандовал Исиль. — Залпом!

Двадцать глотков дрогнули разом. Кружки опустели за несколько секунд. Потом Гретхен, не меняясь в лице, налила вторую. И снова — команда, и снова пустые кружки. На лицах новобранцев появился знакомый, ровный румянец, глаза загорелись спокойным огнём. «Пьяная ярость предков». Бафф на удивление сработал. Моя теория становилась все более осязаемой.

Исиль, не давая эффекту рассеяться, снова построил их.

— Всё сначала! Стену! Копья!

На этот раз движения были идеальными. Чёткими, быстрыми, слаженными. Они двигались как один организм. А когда Громило снова взялся за молот, результат был уже иным. Удары, от которых прежде строй дрожал, теперь воспринимались стоически — щиты даже не шатались. Краснолюды стояли, будто вросли в землю, их взгляды из-под шлемов были устремлены в одну точку, полные пьяной ярости, что не туманит разум, а точит его до бритвенной остроты.

Я вышел вперёд. Обошёл строй, заглядывая в лица. Усталости в них не было, ни капли, напротив бородатые рожи источали уверенность. Они уже не были шайков жалких бандитов. Новичков уже были не отличить от типичного представителя, тяжёлой дворфской пехоты.

— Молодцы парни, — сказал я громко, без пафоса. — Вижу поработали вы славно. По результатам видать. Поздравляю. С сегодняшнего дня вы — не новобранцы. Вы — полноценные рядовые бойцы компании «Боевые Кабаны», и перед вами открывается длинная карьерная лестница, в нашей славной организации, отныне вам доступная, если вы себя проявите. Повышение прямой путь к богатству и почету. Ваши имена будут вписаны в постоянный реестр. Доля с добычи, жалованье, лечение — как у всех. Службу несите честно. Если будете стараться будете как те парни позади меня, все в серебре и злате. — Я выдержал паузу. — Компания приняла вас. Примите и вы её.

Они замерли на секунду, потом самый крупный из них, парень с бородой, едва тронутой сединой, ударил копьём о щит. Раз. Потом ещё один. Потом все двадцать, как по команде, трижды гаркнули: «Ура! Ура! Ура!» Голоса были хриплыми, басистыми, но в них звучала неподдельная, искренняя гордость. Они обрели не просто кров и пищу, этого у них думаю было предостаточно и в бандитской шайке. Прямо сейчас они обрели достойное имя, принадлежность к нашей компании, которая их не бросит, и позаботится на них, в отличие от гнусной ОПГ, для они очевидно были расходным материалом.

Довольный, я покинул площадку и направился к кузнецу Ковальду. Пора было забрать своё ружьё и поинтересоваться теми десятью стрелками, которым раздали ручницы. Кузница, вернее, навес с переносным горном и наковальней, располагалась в самом центре лагеря, под защитой вала. Ковальд, как всегда, был занят — правил наконечник алебарды, но, увидев меня, отложил молот.

— Командир, — кивнул он, вытирая пот со лба чёрной от копоти тряпицей. — Как ты и просил. Готово.

Он протянул мне мою серебряную ручницу. Теперь к ней был прикреплен прочный, и довольно широкий кожаный ремень, украшенный такими же замысловатыми, тонкими символами, что и на прикладе и стволе. Ремень можно было носить через плечо, как арбалет, а специальная застёжка позволяла в мгновение ока скинуть его и привести оружие в боевое положение. Работа была безупречной — ни одной лишней детали, всё продумано для удобства и скорости.

— Спасибо, Ковальд. Идеально.

Кузнец сдержано хмыкнул, но в его глазах мелькнуло одобрение. В это время к нам подошёл Транкенбрауэр, ведя за собой десять дворфов. Как я и предполагал, это были наши лучшие арбалетчики — души с зорким глазом, твёрдой рукой и холодной головой. В их руках были фитильные ручницы выданные Транкенбрауэром, простые, но надёжные. На лицах — сосредоточенное любопытство и лёгкое напряжение. Новое оружие всегда вызывает и азарт, и робость.

— Вот они, — весело сказал алхимик. — Уже попробовали на мишенях. Приноровились, и скажу вам довольно метко стреляют. Отдачу держат хорошо. Порох мой, лучшего качества.

Я осмотрел стрелков. Знакомые, проверенные лица.

— Хорошо. Ребята! С этого момента вы — отдельный отряд. Огнестрельные стрелки «Боевых Кабанов». Берегите порох, цельтесь наверняка в любого нашего супостата! Транкенбрауэр постарался, обучил вас обращению и обслуживанию ручниц. Теперь это ваше оружие, держите его в исправности. На вас будет особая ставка во время штурма. Понятно?

Они кивнули, суровые и серьёзные. Введение нового типа войск всегда было риском, но и могло стать сюрпризом для защитников Посада. Сюрпризом смертоносным.

В этот момент ко мне подошёл Исиль.

— Командир, тот остроухий … Анур-порн, кажется. Просит встречи, короче. Настойчиво.

Я кивнул, раздавая на ходу последние указания Транкенбрауэру относительно размещения стрелков, и направился обратно к загону с пленными. По дороге отдавал попутные распоряжения: усилить дозор на восточном фланге, проверить запасы воды, подготовить к вечеру отчёт о состоянии осадных туров.

У загона уже царило необычное оживление. Анорборн стоял впереди, и за его спиной теперь теснилось уже не шестьдесят, а около ста фанатиков. Он успел перетянуть на свою сторону всех оставшихся эльфов из числа неприсоединившихся ранее и ещё людей. Теперь среди оставшихся «нейтральных» пленных были только люди, смотревшие на эту кипящую толпу с опаской и непониманием. Увидев меня, Анорборн весь расплылся в своей жутковатой, радостной улыбке.

— Избранный! — воскликнул он, и его шёпелявящий голос прозвучал удивительно громко. — Паства, верная Богу-Отцу, Солнцу Великому, готова! Готова влиться в твоё войско, дабы сражаться во славу Его и утвердить истинную веру на этой земле, осквернённой ложью!

Его последователи, люди и эльфы, дружно, хотя и нестройно, гаркнули в ответ, подняв вверх кулаки. Зрелище было одновременно и впечатляющим, и отталкивающим. Гватисиль, стоявший рядом со мной, не выдержал.

— Командир, это же… — он замялся, ища слово, — Безумие! Ненадёжно! Они же с цепи сорвутся, только оружие в руки дай!

Я поднял руку, останавливая его. Затем, убедившись, что меня слышат и Исиль, и Гватисиль, и несколько стоявших рядом седобородых, сказал тихо, но очень чётко:

— Я не совсем доверяю барону. Через день-другой здесь будет больше тысячи его людей. Наши «Кабаны» — стальная кость, но мяса вокруг неё должно быть больше. Мы справимся и с двумя тысячами, если что, но потери будут. А если нас, боеспособных, будет больше, на переговорах с бароном мы будем чувствовать себя увереннее. А он — менее уверенно. Это расчёт, Гватисиль. Не вера в эльфов. Они будут на подхвате лучники, лёгкая пехота, конная разведка там, и точно не будут в нашем костяке, элитной пехоте.

Я посмотрел на старого воина. Тот нахмурился, его борода затрепетала, но в глазах мелькнуло понимание. Он не любил это, но логику признавал. Он нехотя кивнул, принимая мою волю.

— Впредь подобным заниматься не будем, — пообещал я ему. — Но сейчас — нужно.

— Как скажешь, командир.

Анорборн, наблюдавший за этим обменом репликами, глубоко поклонился. За ним, как колосья под ветром, склонились и сто его фанатиков. Жуткая картина.

Я подошёл к эльфу вплотную, заставив его поднять голову.

— Анорборн. Клянёшься ли ты своим Богом-Отцом служить мне верой и правдой, пока длится наш договор? Готовы ли твои люди принять мою команду и сражаться по моим правилам?

Эльф заглянул мне в глаза своим единственным не заплывшим глазом. И крикнул так, что, казалось, эхо понеслось к самым стенам Посада:

— Клянусь Солнцем! Клянусь Отцом! Я и моя паства — твои слуги в этом святом деле!

Затем он сделал нечто, от чего даже у меня, видавшего виды, ёкнуло внутри. Он резко поднёс собственную руку ко рту и вцепился зубами себе в запястье, в место, где синела вена. Раздался отвратительный, влажный хруст. Он не просто укусил — он разгрыз кожу и плоть. Тёмная, почти чёрная в этом свете кровь хлынула ручьём, заливая его руку, капая на землю. Он протянул окровавленную руку ко мне, словно предлагая пожать её.

— Кровь как клятва! Кровь для Солнца!

И тогда остальные, все сто человек и эльфов, как по команде сумасшедшего дирижёра, повторили этот жест. Звук был тихим, но оттого ещё более леденящим — сотня одновременных, сдавленных вскриков, хруст рвущейся плоти. Воздух мгновенно наполнился медным, тошнотворным запахом свежей крови. Они стояли, истекая кровью из запястий, с лицами, искажёнными не болью, а экстазом. Под их ногами быстро растекалась огромная, липкая лужа. Крови было много.

Мои дворфы, наблюдавшие за этим, одобрительно закивали. В их культуре клятва кровью — дело серьёзное, почти священное. Они видели не психопатию, а силу духа, пусть и в столь отвратительной форме. А вот оставшиеся в стороне «нейтральные» пленные смотрели на фанатиков с открытым ужасом, отшатываясь, как от прокажённых. Для них это было чистое, немыслимое безумие.

Я обернулся к десятнику, командовавшему охраной этого сектора.

— Слышал, что они кричали в мое отсутствие? Всё?

Десятник, старый дворф с бородой, заплетённой в десяток тонких косичек, хитро ухмыльнулся в усы.

— Вопили, командир. Громко. Про Бога-Отца, про Солнце, про избранного — это, видимо, значиться про тебя. Про святое воинство, истинную веру… И что-то там про «верного Богу-Отцу краснолюда». Ничего прямо уж подозрительного. Обычный фанатичный бред.

Я кивнул. «Верный Богу-Отцу краснолюд» — это уже интересно. Анорборн явно встраивал меня в свою мифологию. Опасно, но пока полезно.

— Вызовите ко мне Транкенбрауэра с контрактами. И запасом бумаги. Будем возиться.

С заключением контрактов мы провозились дотемна, далеко за обед. Хорошо, что наш алхимик, с его педантичностью, заранее позаботился о материале. Бумагу закупили у тех самых торговцев, которых мы не пустили в Посад, часть контрактов написали на грубо выделанных коровьих шкурах, купленных у окрестных селян. Использовали всё, что было под рукой, даже мелкие, рваные листики дешёвой бумаги —лишь бы зафиксировать соглашение. Пока мы занимались фанатиками, к ним начали присоединяться и остальные «нейтральные» люди. Вид сплочённой, хоть и безумной, массы, да ещё и получившей некий статус, видимо, подействовал. Цепная реакция. В какой-то момент пленных у нас не осталось вовсе. Все стали «союзниками». Оружие, разумеется, им пока никто не выдавал. Ими занялись ветераны-инструкторы во главе с тем же Гватисилем, чьё лицо выражало теперь глубочайшее, почти комическое отвращение к происходящему. Я попросил Анорборна посодействовать, замотивировать своих людей слушаться и учиться. Тот охотно согласился, начав обходить ряды и что-то шептать своим последователям, которые слушали его с благоговением.

Именно в этот момент, отвлекаясь от бумажной волокиты, я заметил на одной из дальних крыш внутри Посада, на высоком здании, возможно, старой ратуше, едва заметное движение. Там висело, трепыхаясь на ветру, полосатое полотно — жёлтое и чёрное. Знак. Мой разведчик, Кундер, давал знать: он внутри, на позиции. Значит, план с диверсией жив. Небольшое, но важное облегчение.

Со стороны лагеря барона прискакал гонец, молодой парень в лёгкой кольчуге.

— Господин капитан! Барон фон Марчак готов принять вас для совета! — выпалил он, едва осадив коня.

— Скажи, буду, — кивнул я. Отправив гонца обратно, я велел Исилю оставаться в лагере, быть начеку, и взял с собой десяток самых внушительных ветеранов.

Лагерь барона, раскинувшийся в полуверсте к западу, был больше нашего, но выглядел куда менее организованно. Палатки стояли кое-как, повозки образовывали не укреплённый периметр, а хаотичную свалку, люди сновали бестолково. Но людей было много — уже под тысячу, и продолжали подтягиваться новые отряды. Нас пропустили без задержек и проводили к большому походному шатру, над которым развевался тот самый стяг с чёрным вепрем.

Воздух в шатре Отто фон Марчака был густым, пропитанным запахом дорогого воска, выдержанного вина и влажной шерсти ковирских ковров, брошенных на земляной пол. Контраст с запахом дыма, пота и крови нашего лагеря был разительным. Барон сидел за массивным походным столом, на котором лежала развёрнутая карта окрестностей, но он на неё не смотрел. Он смотрел на меня. Его единственное ухо, казалось, было напряжено, ловя каждый звук снаружи — возможно, панические крики из Посада или звон оружия против собственных горожан, пытающихся бежать. В его взгляде не было сегодняшней утренней, почти игривой иронии. Был холодный, профессиональный интерес, смешанный с откровенным, нескрываемым изумлением.

— Двое суток, — произнёс он наконец, отставив в сторону серебряный кубок с вином. Голос был низким, лишённым привычной театральности. — Всего двое суток. За это время вы превратили лесную опушку в осадный лагерь, который мои лучшие инженеры не построили бы и за неделю.

— Работа есть работа, главное чтобы она была сделана, — ответил я просто, снимая перчатки и чувствуя, как заскорузлая, потрескавшаяся кожа на ладонях ноет. — Теперь он в клетке. Вопрос — насколько прочной и как долго она его сдержит.

— Именно, — кивнул барон, и его палец с тяжёлым фамильным перстнем беспокойно забарабанил по твёрдому дубу стола. — Это, капитан, и есть самый главный вопрос. Вы создали прецедент. Вы ясно показали всем — ему, его солдатам, горожанам за стенами, даже моим собственным вассалам, особенно из числа колеблющихся, — что старый порядок, порядок, где слово коменданта было законом, рухнул. Теперь здесь новые правила. И пишут их… — он сделал искусную паузу, подбирая слово, — мы с вами. Вместе.

— Не стали бы мы при этом главными мишенями, — возразил я, наливая себе из стоявшего на столе глиняного кувшина тёмного, почти чёрного пива. Вино я проигнорировал. — Ваш комендант уже отправил гонцов. Следующими на горизонте будут не его оборванные головорезы, а королевские штандарты. И придут они не как каратели для вас, барон. По крайней мере по началу. Они придут как «восстановители порядка» против «буйных иноземных наёмников, осадивших верный короне город». Нас выставят козлами отпущения, перебьют или изгонят. А потом, на волне праведного гнева, займутся вами, объявив мятежным вассалом, и наконец-то придушат надоевшего, слишком могущественного подданного. Звучит знакомо?

Отто фон Марчак усмехнулся, и в этой усмешке была вся горечь его прожитых лет и потерянного сына.

— До боли знакомо, капитан. Очень типичное поведение для королевской власти. Но вы упускаете одну важную деталь. — Он привстал, облокотившись на стол ладонями. — Этот сценарий сработал бы, если бы вы были просто ордой диких варваров, которая всё крушит и грабит. Но ваши люди… вернее ваши краснолюды — не таковы. Вы, и я представляем собой очевидную, и вполне трезвую альтернативу, неудачному правлению фон Ангрена. И это в тысячу раз опаснее для Короля Регинальда, чем простая резня. Потому что это показывает — его порядок не единственно возможный. А значит, его можно заменить.

Вот он, истинный корень. Барон боялся не столько королевских войск, сколько (и одновременно на это надеялся) того, что мы становимся предвестником нового уклада. Мы для него не были наёмными мечами, хотя и это тоже, а инструментом для слома местной системы, перевернуть сложившуюся в этой части королевства не выгодную для себя реальность.

— Мне не нужно заменять чьи-то порядки, — сказал я устало, потирая переносицу. Внутри всё кричало от абсурда ситуации: вчерашний офисный работник из другого мира теперь ведёт переговоры с феодальным бароном о смене политических парадигм в отдельно взятом королевстве. — Мне нужно получить то, что мне должны, и гарантировать, что завтра на нас не натравят целую королевскую армию. Что вы можете предложить конкретно, барон? Не абстрактные «новые правила». Гарантии. Будущее, в котором мои ребята не будут вынуждены каждую неделю отбиваться от очередного королевского отряда. Землю, легитимность, безопасность.

Барон откинулся в своём кресле, его лицо стало серьёзным, чисто деловым. Театральность исчезла.

— Хорошо. Говорим начистоту. Гарантии. Их три. Первое — земля и легитимность. После падения Посада, я, как законный сюзерен этих земель по историческому праву, оформляю на вашу компанию королевский патент и земельный надел. Не здесь, — к северу отсюда, в горной долине, на границе с горами Махакама, рядом с единственной старой дорогой, ведущей вглубь гор. Там стоит заброшенный каменный хутор с чистым источником и полуразрушенной, но восстановимой кузницей. Вы становитесь не бандой, а «Вольной пограничной ротой барона фон Марчака, несущей стражу на рубежах». У вас появляется законная база, свой угол, свой дом. Король не сможет тронуть вас, не объявив войну мне и не нарушив феодальных прав. Формальность? Да. Но в этой формальности — наша броня. Регинальд сейчас не захочет раскачивать лодку и злить всю знать новой внутренней войной. Второе — правосудие. Дело о «нападении наёмников на верный Посад» будет рассмотрено в моём суде, как местного сюзерена. Я представлю свидетельства, контракт, доказательства вымогательства и вероломства коменданта. Вы будете официально оправданы как сторона, исполнившая условия договора и подвергшаяся нападению. Это снимет с вас клеймо мятежников в глазах остальной аристократии. Что минус для короля. Третье — информация. У меня есть люди при дворе в Ривии и связь с недовольной знатью. Если из столицы повеет реальной, а не показной угрозой конкретно в ваш адрес — вы узнаете об этом первыми. У вас будет время уйти. Или подготовиться.

Он выложил всё на стол, как игральные карты. Земля. Законность. Информация. Пакет был серьёзным, продуманным. Слишком продуманным для спонтанного союза.

— А что получаете вы? — спросил я, глядя не на него, а на мерцание пламени в масляном светильнике, подвешенном к шесту шатра. — Кроме, разумеется, самого грозного военного отряда в регионе у своего порога, который в любой момент может стать и самой грозной проблемой? Чего вы хотите на самом деле, барон? Не просто вернуть Посад. Это, как вы говорите, уже почти свершилось. Что дальше?

Отто фон Марчак долго молчал. Потом медленно встал и подошёл к выходу из шатра, приподнял полог. В щель был виден тёмный, зловещий силуэт Посада, утыканный редкими, тревожными огоньками сторожевых факелов.

— Этот частокол, капитан… он как трамплин. Трамплин между прошлым и будущим. Моё прошлое — это чрезмерно могущественный на моей земле король, который считает, что может отнять у меня сына, а потом и кусок земли, просто потому что на его голове железная безделушка. И длинный список таких же недоумков которые думали так же как и он. В конце концов есть люди достойнее этой власти. Будущее… — Он обернулся ко мне. Его лицо в полумраке шатра, освещённое снизу пламенем светильника, было похоже на старую, изъеденную ветрами и горем скалу. — Будущее — это сила. Не та, что происходит из титулов и хартий, пылящихся в архивах. А сила, которая зиждется на деньгах, на верности, скреплённой золотом, на умении быстро и жёстко отвечать на любой вызов. Сила, где договор значит больше, чем присяга в верности какому-то далёкому ублюдку. Вы, и ваши «Кабаны»… вы и есть это будущее. Я не хочу строить своё наследие на одних лишь древних грамотах, они не спасли моего сына от произвола коронованной мрази. Мне нужен фундамент. Прочный, м незыблемый. Вы — часть этого фундамента. И я готов платить. Платить очень щедро. Потому что альтернатива… — он махнул рукой в сторону невидимой столицы, — альтернатива — это медленное, мучительное удушение в объятиях короны, которая видит в тебе не вассала, а расходный материал.

В шатре воцарилась тяжёлая, густая тишина. Снаружи доносился лишь далёкий, тоскливый лай собаки да скрип тележных колёс где-то в лагере.

— Вы просите нас не просто о наёмничьем контракте на одну операцию, — сказал я наконец, и мой голос прозвучал удивительно спокойно в этой тишине. — Вы просите о долгосрочном союзе. О взаимном обязательстве. Где наша сила становится продолжением вашей воли.

— Всё в этом мире держится на взаимных обязательствах и угрозах, капитан, — тихо ответил барон. — Корона держится на угрозе палача и тюрьмы. Вера — на угрозе вечного ада и божественной кары. Я лишь предлагаю сделать наши с вами обязательства и угрозы… осязаемыми. И взаимовыгодными. Ваши люди получат дом, легитимность, поток ресурсов из моих рудников и торговли. Вы — влияние, богатство и тыл, на который можно опереться. А я… — он снова повернулся к щели в пологе, к тёмному силуэту вражеских стен, — я хочу средство. Пока что — чтобы крушить щупальца короля, и его прихлебал которую тянуться сюда. Чтобы написать следующую страницу истории этого края, так как Я захочу. Вы понимаете о чем? Не разочаровывайте меня Гелиомах, скажите что понимаете о чем я. И пожмите мою руку.

Он протянул руку. Для рукопожатия. Для скрепления не только устной договорённости. Вполне возможно этот человек действительно мог дать мне, то о чем говорил.

Я смотрел на его руку — крупную, покрытую сетью старых шрамов и морщин, украшенную перстнем с фамильным гербом. А в голове, поверх усталости, напряжения и вечного беспокойства, зазвучал внутренний голос, последний якорь в этом безумии: «Ну вот и всё, герой. Поздравляю с повышением. Ты только что получил предложение стать не просто наёмником, а тенью при троне местного феодала-революционера. Режиссёр — барон с комплексом мести и жаждой власти, сценарий пишется кровью, а гарантийный срок твоего персонажа… дай бог, чтобы он истёк позже, чем у его предшественников».

Но под этой скорлупой цинизма было другое понимание. Более неприятное, давившее ответственностью. Знание о том, что эти души — Исиль, Гретхен, Вексель, — не пиксели на экране. Они живые. Им, каждому из них, нужен этот шанс. Нужна эта земля, безопасность, это будущее, пусть мрачное, и кто-то бы сказал, что довольно неопределённое. Но тем не менее, это лучше чем сейчас убежать, гонимые пинками людей короля.

Решившись, я пожал его руку. Хватка была твёрдой, без лишнего театрального нажима. Рукопожатие равных существ.

— Я понимаю, — сказал я. И в голосе уже не было ни пафоса, ни особой какой-то радости, ни страха.

Барон кивнул, и в его глазу, отразившем блик пламени, вспыхнуло что-то похожее на облегчение. Похоже он изначально не был уверен в моём ответе.

— Честь наёмника — в соблюдении контракта, — произнёс он. — Ваш контракт теперь — со мной. Остальное… технические детали. Завтра мои писцы приступят к составлению бумаг.

Он отпустил мою руку и снова повернулся к столу с картами. Переговоры были окончены. Теперь начиналась работа.

Глава 16

Ночь после переговоров с бароном была короткой и тревожной. В ушах ещё стоял его голос, низкий и убедительный, а перед глазами плавали контуры карты с намеченными ударами.

Утром все начиналось. Разведку боем, и пробную вылазку решили не проводить — перейдя сразу к полномасштабному штурму, времени у нас не было, войска короля могли прибыть в любую минуту.

План, выработанный за кубком вина, был прост: лучники барона с рассветом начнут массированный обстрел стен, отвлекая и изматывая защитников. Затем его легкая пехота, используя наши лестницы и две низкие, но крепкие осадные башни, пойдет на приступ, цепляясь за частокол, чтобы создать видимость главной угрозы. В этот момент мои «Кабаны» подойдут к воротам под прикрытием щитов и арбалетчиков, выбьют их тяжёлым тараном и ворвутся в город, расчищая плацдарм. После этого в проломленные ворота ударит тяжёлая конница барона и его личная дружина — добивать и преследовать. Арифметика проста. Вернувшись в свой лагерь глубокой ночью, я странным образом не чувствовал возбуждение, мое тело было напитано холодной усталостью, будто на плечи медленно насыпали мешок с мокрым песком.

У входа в мою палатку, сколоченную из жердей и покрытую воловьими шкурами, в полосе света от тлеющего костра ждали двое: Транкенбрауэр и Гватисиль. Алхимик, стоял, засунув руки в карманы своего промасленного фартука, его лицо в тени было нечитаемым. Гватисиль опирался на древко алебарды, и его седая, роскошная борода, заплетённая в сложные косы, казалась в темноте серебряным водопадом. Оба молчали. Ждали. Я вздохнул, пар от дыхания белой дымкой повис в холодном воздухе.

— Заходите, — буркнул я, откидывая полог.

Внутри пахло дымом, сыромятной кожей и немытой шерстью. Я ткнул головой в сторону бочонка с пивом, стоявшего в углу, сам налил себе полную кружку, предложил им жестом. Транкенбрауэр согласился кивком, Гватисиль махнул рукой — мол не сейчас. Хмыкнув, я уселся на высокий топчан, сбитый из досок, одним длинным глотком осушил половину кружки. Холодная, горьковатая влага обожгла горло, но не принесла желанного покоя. Первым нарушил тишину алхимик. Его голос прозвучал хрипло, с привычной педантичной интонацией, с которой он обычно говорил о свойствах ядов или составе пороха. Чем-то напоминая моего преподавателя по латыни. Такой же требовательный, и как будто напружыненный голос, готовый в любую секунду рявкнуть на нерадивого студиота.

— Командир, насчёт ручниц. Десять стволов, десять стрелков. Я обучил их основам: заряжание, прицеливание, спуск. Порох мой, лучшего качества, гранулированный. Но есть нюанс, который перевешивает всю тактическую пользу.

Я поднял на него взгляд, отставив кружку.

— Ну говори.

— Это оружие здесь — диковинка, — продолжил Транкенбрауэр, складывая пальцы в замок. — Полное отсутствие аналогов. Лук, арбалет, катапульта — это понятно. А тут — бабах, дым, и вражина падает за полсотни шагов без видимой причины. Умные люди начнут задавать вопросы. Очень умные — захотят разобраться, и приобрести себе. Я предлагаю не искушать судьбу. Пусть думают, что это магия. Артефакт, не знаю... подарок от могущественного чародея, и на них какое-то временное заклятие, наложенное на обычные трубки. Всё что угодно, лишь бы не догадались, что это плод работы пытливого ума и простых, воспроизводимых законов природы. Стоит кому-то понять принцип — и наша монополия на такой… убедительный аргумент, испарится.

Я понимал его логику. Слишком хорошо понимал. В мире, где магия была частью реальности, но при этом редкой и затратной. Такой очевидный технологический скачок в виде огнестрела мог вызвать не здоровый страх, а опаснейший интерес. Особенно у таких, как барон, или у его заклятых друзей при дворе.

— Добавь в порох красителей, — сказал я после паузы. — Чтобы дым был не серым, а… синим. Или зелёным. Или любого другого необычного цвета. И чтобы при выстреле сверкало. Пусть выглядит как колдовство. И распускай слухи для любопытствующих — мол, оружие благословлённое, против него нет защиты. Чем нелепее, тем лучше.

Транкенбрауэр медленно, одобрительно кивнул, словно я только что правильно определил сложный алхимический реагент.

— Будет исполнено. Необычный дым, искры. И история про затворника-волшебника с юга, которого вы когда-то спасли от грифона. — Он коротко поклонился и, не прощаясь, вышел в ночь, его тень скользнула между палатками.

В палатке остались мы с Гватисилем. Старый воин молчал, его могучие руки, покрытые шрамами и татуировками, сжимали и разжимались. Я допил пиво, поставил кружку с глухим стуком.

— Твоя очередь, Гватисиль. Говори. И давай побыстрее, я устал от трепа барона, и хочу отдохнуть немного.

Он поднял на меня глаза. В них не было неповиновения, но была глубокая, выстраданная озабоченность. По крайней так это выглядело.

— Командир, — начал он, и его бас, звучал негромко, но весомо. — Я уважаю тебя. Вижу, как ты вертишься, как стараешься для всех нас. Но компания… она идёт не туда. Сперва мы берём в свои ряды бандитских выкормышей, что ладно, они хоть дворфы. Теперь — эта… паства. Люди. Эльфы. Сброд. Мы — «Боевые Кабаны». Нас нанимали за то что мы крепки как сталь, за нашу дисциплинированность! Примешивая к этой стали человеческое дешевое железо и эльфийское д*рьмо, мы её портим. И ещё… — Он сделал паузу, вбирая воздух. — Тяжёлая пехота, элита любой армии — это дело дворфов. Только наши кости выдержат вес лат, только наши мышцы выдержат работу с алебардой часами, только у нас есть все задатки чтобы держать по настоящему крепкую стену щитов. Делать из людей или эльфов тяжёлую пехоту — всё равно что учить быка вышивать. Бесполезно и смешно. Командир... в тяжелую пехоту нужно брать только дворфов, более никого. Нам нужна свежая кровь, но людей и эльфов это не касается.

Я вздохнул, устало потер лицо ладонью.

— Гватисиль. Люди и эльфы не будут в составе тяжёлой пехоты. Никогда. Они слишком высокие, это нарушит строй, сделает его нестабильным. И я согласен, что наша стена щитов — это стена дворфов. И останется ею. Что до этого… сброда. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Это был единственный раз. Повторю, чтобы ты запомнил: единственный. Нам нужна была масса. Численность. В сложившейся ситуации выбора не было. Когда обстоятельство улучшится — а оно улучшится, — мы станем более разборчивыми. Как и раньше. Но чтобы дожить до этих лучших времён, нам нужно пережить завтрашний день. Понял?

Гватисиль хотел что-то возразить. Его губы под пышными усами дрогнули. Но он встретился с моим взглядом — твёрдым и усталым, взглядом командира, несущего весь этот груз. Он кашлянул, отводя глаза, сплюнул в сторону и, коротко, почти небрежно поклонившись.

— Как скажешь, командир. — И вышел, его широкая спина на мгновение заслонила свет от костра, а потом скрылась в темноте.

Я сидел один в тишине, слушая, как лагерь живёт своей ночной жизнью с оттенками какой-то тревожности. Потом вышел вслед за Гватисилем. Воздух укусил за щёки холодом. Повсюду царила лихорадочная деятельность, все готовились к предстоящему бою. Дворфы, кто не спал, проверяли снаряжение, точили оружие, чинили доспехи. Сменные дозоры на валу и в траншеях несли свою службу, методично обстреливая стены из коротких, мощных луков и арбалетов — для изматывания, чтобы никто за частоколом не вздумал расслабиться. Лязг железа, скрип колёс от повозок с боеприпасами, сдержанные переговоры — всё сливалось в единый, угрожающий гул.

Мой взгляд упал на край загона для пленных, теперь уже — для «союзников». Там, у слабого огонька, стояли две фигуры: наш бард Зенгер и Анорборн. Эльф, всё ещё похожий на большой синяк, слушал, слегка склонив голову. Зенгер, оживлённо жестикулируя, что-то объяснял, что-то показывал руками. Несмотря на жутковатую внешность эльфа, бард был настроен явно положительно, даже восторженно — он нашёл нового, экзотического слушателя для своего творчества. Я поймал его взгляд и едва заметно кивнул в сторону своей палатки. Зенгер тут же ответил кивком, что-то быстро договорил Анорборну и направился ко мне. Эльфу я тоже сделал знак — мол, зайди после.

Менестрель вплыл в палатку с театральной небрежностью, которая была его визитной карточкой. Я, не вставая, достал из походного сундука бутылку — не абы какого вина, а специально припасённого для него, терпкого и кисловатого красного, которое в отряде больше никто не пил. Ловко подкинул ему бутылку и оловянный кубок. Зенгер поймал их с акробатической лёгкостью, и его лицо расплылось в счастливой, кошачьей ухмылке.

— Капитан! Вы читаете мои мысли!

— Садись. Говори. Как он? — я махнул рукой в сторону выхода, имея в виду эльфа.

Зенгер налил себе вина, отхлебнул, закатил глаза от наслаждения и только потом ответил.

— О, это бесценный экземпляр, командир! Настоящий фанатик-визионер. Верит в свою бредовую идею про Бога-Отца-Солнца да так искренне, что аж самому верится на минутку другую... И считает вас… — он сделал паузу для драматизма, — ни больше, ни меньше, чем орудием провидения. Военачальником священного воинства. Полагаю, в его голове вы уже чуть ли не апостол.

Я хмыкнул.

— А ему можно верить? Не воткнёт нож в спину, когда начнётся резня?

Зенгер призадумался, поджав губы, что было у него признаком серьёзного размышления.

— Манипулировать им легко, если играть на его веру. Сам он явно не идиот, но ослеплён своими идеями. Планы у него свои, конечно. Но пока что они идут параллельно нашим. Осторожность не помешает, да. Но бунта я бы не ждал. Если бы он хотел поднять мятеж — сделал бы это до прихода барона, пока у нас рук на всех не хватало. Теперь же у нас за спиной тысяча с лишним человек фон Марчака, которые в случае любой крамолы с удовольствием перережут всех его фанатиков до последнего. Шанса сбежать тоже нет — люди барона опять таки везде. Он это понимает. И раз не воспользовался моментом, значит, его цели и правда пока что совпадают с нашими. Во всяком случае, он так считает.

Логика была железной. Я кивнул.

— А гимн? Для его «воинства»?

Лицо барда озарилось профессиональной гордостью.

— Идёт прекрасно! У парня есть чувство ритма, а главное — неистощимое вдохновение. Клянусь, к моменту, когда мы будем пировать в покоях коменданта, у него будет готова не песня, а целый концерт о силе Солнца и верных его слугах. С парой куплетов лично про вас, разумеется.

— Разумеется, — сухо отозвался я. — Бери бутылку, иди. Позови ко мне эльфа.

Зенгер, прижимая драгоценную бутылку к груди, скользнул наружу. Через несколько минут в проёме появился Анорборн. Его лицо действительно выглядело лучше — чудовищные отёки немного спали, один глаз теперь открывался почти полностью, хоть и был заплывшим кровью. Он поклонился, и в этом движении была странная смесь смирения и скрытой уверенности.

— Садись, — указал я на стул. — Выпить предложить не смею, помню твои взгляды.

— Праздное использование алкоголя омрачает разум, следует использовать его только во время ритуалов, в остальных случаях он закрывает сердце для света Отца, — назидательно произнёс эльф, усаживаясь. — И вам бы, избранный, не мешало прислушаться.

— Постараюсь, — флегматично пообещал я, допивая своё пиво. Потом отставил кружку и, скрестив руки на груди, уставился на него. — Ну что, Анорборн. Давай начистоту. Чего ты хочешь? Сколько хочешь золота?

Он улыбнулся своей широкой улыбкой и покачал головой.

— Золото — металл Солнца, оно ценно само по себе. Но мы его сами добудем. Я прошу иного, назначить меня полковым капелланом. Чтобы нести Слово всем вашим воинам, а не только моей пастве.

Мои брови сами собой взметнулись вверх.

— Капелланом? Кроме твоих фанатиков, здесь мало кто слышал о Мелителе, а уж о Боге-Отце — и вовсе никто. Боюсь, реакция будет… неоднозначной. Многие посчитают это кощунством или глупостью. Ваше присутсвие в качестве союзников итак вызывает кучу споров.

Эльф помрачнел, его единственный глаз сузился в раздумье.

— А что вы можете предложить? — спросил он уже без прежней уверенности.

Я позволил себе улыбнуться.

— Вот что. Ты выяснишь, кто и что умеет делать каждый человек в твоей пастве. Мне нужно не просто пушечное мясо. Мне нужны специалисты. Лучники — в первую очередь. Потом кавалеристы, если найдутся те, кто умеет обращаться с лошадьми. Разведчики, следопыты. Пусть инженерами и тяжёлой пехотой остаются краснолюды. Но все остальные рода войск — вы можете пока взять на себя. Таланты есть среди людей и эльфов. Найди их, организуй. Это будет твоей первой и главной задачей. А там… посмотрим. Может, и до капелланства дойдёт, если твои лучники покажут себя.

Анорборн задумался, потом энергично закивал, в его взгляде вновь вспыхнул огонёк.

— Я сделаю! Я найду послушные орудия воли Отца!

— Прекрасно. Иди. И ещё раз хорошенько подумай, чего ты хочешь на самом деле.

Он поклонился ещё раз и вышел, полный новой, кипучей решимости. А я, наконец, повалился на походную лежанку. Сон не шёл, но разум требовал хоть какой-то передышки.

***

Утро пришло холодное, с мелкой, колючей изморосью. А еще повсюду была суета, и гул утренней подготовки. С лагеря барона, выползала и заполняла всё пространство перед нашими укреплениями людская масса. Полторы тысячи человек — невероятное, подавляющее своей монументальностью зрелище. Они текли, как живое, шумящее море, занимая траншеи, беря из рук моих дворфов тяжёлые осадные лестницы, толкая вперёд две низенькие деревянные башни на колёсах. Воздух гудел от голосов, звяканья оружия, окриков сержантов. Барон, в полном доспехе, на могучем боевом коне, наблюдал за развёртыванием, его лицо было напряжённым и сосредоточенным.

А я в это время занимался своим ритуалом. По моему приказу Гретхен и её помощники выкатили бочки и начали раздавать тяжёлой пехоте — моим ветеранам и двадцатке новобранцев — по две полные кружки тёмного, крепкого пива. Дворфы пили не торопясь. Сначала одну, потом, после короткой паузы, вторую. На их лицах появлялся знакомый, ровный румянец, глаза загорались спокойным огнём «пьяной ярости». Барон, наблюдавший за этим, сначала изумлённо вытаращил глаза, потом подскакал ко мне, с трудом сдерживая гнев.

— Капитан, что за безобразие?! Вы что, их допьяна напоить хотите перед штурмом? Какой толк от пьяных солдат?

Я повернулся к нему, моё лицо было бесстрастным.

— Всё под контролем, барон. Я знаю, что делаю.

Он хотел что-то возразить, но, взглянув на моих дворфов, которые уже строились в безупречные шеренги без суеты лишь с лёгким звоном стали, сник. Вздохнув, махнул рукой.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Его люди смотрели на пирующих краснолюдов с плохо скрываемым изумлением и завистью. Люди на стенах Посада — с немым, нарастающим ужасом.

Пока мои «Кабаны» завершали свой «ритуал», я вызвал Анорборна. Тот привёл отряд почти в сотню лучников. Большинство, как и ожидалось, были эльфы — высокие, худощавые. Но было и человек двадцать людей — крепких, с цепким взглядом охотников или бывших солдат. Я приказал раздать им оружие из наших запасов — добротные луки, конфискованные у бандитов, купленные у торговцев, кое-что сработанное нашими же мастерами за эти дни. Потом построил свою основную силу: впереди — ветераны в полном латном доспехе, с большими щитами и алебардами, за ними — новобранцы-краснолюды, затем — арбалетчики и, на самом заднем плане, особый отряд из десяти стрелков с ручницами, которых Транкенбрауэр уже снабдил «особыми» разноцветными зарядами.

Штурм начался с оглушительного гула. По моему сигналу лучники барона, выстроившись в длинные шеренги, выпустили первую, затем вторую, третью волну стрел. Тысячи прутиков с железными наконечниками взмыли в серое небо и с шипящим шелестом обрушились на частокол и пространство за ним. Почти сразу к ним присоединились лучники Анорборна. Их стрелы летели не так густо, но куда метче — они выискивали бойницы, фигуры в более дорогих доспехах, любого, кто выделялся командным видом. Сперва со стен активно отвечали — стрелы летели и в наши ряды, цокая о щиты, но постепенно огонь защитников слабел, становился беспорядочным. Барон давил массой, мы — точностью. Полчаса непрерывного обстрела превратили верхушки частокола в щетину, а землю перед ним — в подобие ежа.

Затем раздался рог. Низкий, протяжный, зовущий на смерть. Лёгкая пехота барона, прикрываясь большими, неуклюжими щитами нашей работы, с криком бросилась вперёд. Они тащили десятки лестниц, толкали две осадные башни, которые с скрипом и стоном поползли к стенам. Со стены их накрывали тучами стрел, за несколько минут уложив больше сотни бойцов. Наконец люди барона достигли рва, перекинули через него тяжёлые жердины и лестницы, полезли по насыпным мосткам осадные башни. Со стен тут же обрушился град — теперь уже не только стрелы. Лили кипящую смолу и воду, швыряли камни, обрубки брёвен, копья. Первые ряды атакующих падали, сбитые с ног, пронзённые, обваренные. Крики боли и ярости смешались с гулом боя. Но давление не ослабевало. Бой закипел у самого подножия стен. Лестницы вздымались, цеплялись за частокол, по ним карабкались люди, их сбрасывали, они падали, следующие лезли снова. Это было страшное, кровавое месиво. И две осадные башни вплотную прижавшись к стене, начали извергать из своих резко открывшихся десантных парапетов десяток другой штурмовиков.

Я понимая что уже пора. Взглянул на Исиля, стоявшего рядом. Тот кивнул, его свист пронзительно разрезал воздух. Мои «Кабаны» двинулись. Не бегом — тяжёлым, неумолимым шагом. Сомкнутая стена щитов, из-за которой торчали лезвия алебард. Мы шли прямо к воротам. Сверху на нас посыпались стрелы, но большинство отскакивало от стальных щитов и лат. Исиль орал команды на кхуздуле, подбадривая, поправляя строй. Позади нас лучники Анорборна, выдвинувшись вперёд, сосредоточили огонь на участке над воротами, заставив замолчать последних, самых упрямых стрелков.

И тут я увидел то, на что надеялся. С левого фланга стены, там, где стояли бочки со смолой, вдруг повалил густой, чёрный дым. Потом вспыхнуло открытое пламя. Кто-то поджёг запасы. Диверсия Кундера сработала. На участке стены началась паника.

Мы были уже в полуторастах шагах от ворот. Я махнул рукой Транкенбрауэру, стоявшему рядом со стрелками. Он крикнул что-то, и десять ручниц разом выплюнули огонь и дым. Но не обычный, серый — а синеватый, с яркими, искристыми вспышками. Грохот был оглушительным, незнакомым. Свинцовые шарики с воем врезались в бойницы, выбивая щепки и каменную крошку, сбивая с ног тех, кто осмелился выглянуть. На мгновение на стене воцарилась оглушённая тишина, потом её сменили крики ужаса: «Магия! У них магия!»

Эффект был именно таким, как мы и рассчитывали. Шок, замешательство. Мы, не снижая шага, подошли к самым воротам. Таран — тяжёлое бревно с железным наконечником на цепях под навесом, который тащили двадцать дворфов, — ритмично взмахнул и с грохотом, от которого дрогнула земля, ударил в тяжёлые дубовые створки. Раз. Два. Дерево затрещало. Три. С грохотом рухнули сначала одна половина ворот, потом другая. В проёме, заваленном обломками, замерли солдаты коменданта — они надеялись встретить нас в узком горлышке.

Исиль гаркнул: «Копья! Вперёд!»

Стена щитов двинулась в пролом. Не побежала — вошла как нож в масло, медленно и обстоятельно. И началась бойня. Длинные алебарды дворфов, управляемые яростной силой, кромсали, кололи, опрокидывали. Люди коменданта, в более лёгких доспехах, с более коротким оружием, оказались беспомощны против этой стальной машины. Они напирали, пытались сомкнуть ряды, но наша стена не дрогнула. А сзади, поверх голов своих, стрелки с ручницами и арбалетчики продолжали вести огонь — почти в упор. Болты с влажным шлепком впивались в прорези шлемов, или шеи, выворачивая головы мощным кинетическим началом, заставляя остальных людей коменданта пригнутся, и активно прикрываться щитами. Слышались новые вопли: «Их не остановить, не получится! Е*баные краснолюды! С*чьи карлики!»

Стрелки по моему приказу стали заряжать картечь — мелкие свинцовые шарики, завёрнутые в тряпичный конверт. Я тоже зарядил свою серебряную ручницу. Мы подождали, пока наша пехота слегка отодвинет вражеский строй, создав дистанцию в несколько шагов.

— Огонь! — закричал я.

Грохот десяти, нет, одиннадцати выстрелов слился в один раскат. Перед самым фронтом нашей пехоты, в гуще солдат коменданта, будто коса прошла. Человек двадцать, вернее двадцать тел превращённых в кровавую мешанину, рухнуло сразу, ещё столько же закричало, хватаясь за изуродованные раны. Строй противника распался, превратился в хаотичную, обезумевшую толпу. Мои дворфы, не сбавляя темпа, двинулись вперёд, добивая, давя, проходя по телам раненых и мёртвых. Повсюду кровь, отрубленные, раздавленные конечности. Вопли страшно изуродованных. Предсмертные крипы кусков мяса, которые когда-то были живыми людьми.

Через пять минут проход был расчищен. Следом за нами, с громоподобным рёвом, в пролом хлынули люди барона. Оказавшись внутри, они вскарабкивались на стены с внутренней стороны, помогая тем, кто ещё дрался на лестницах, довершая разгром. Уличные бои превратились в преследование, плавно перетекающую в безобразную резню. Я, с кучкой своих ветеранов, пробивался к центру города, к каменной башне коменданта. На одной из улиц мы столкнулись с бароном и его личной охраной, тоже пробивавшимися к той же цели. Мы кивнули друг другу — без слов, и пошли вместе, сметая редкие, уже отчаянные очаги сопротивления, опрокидывая баррикады наспех воздвигнутые ополчением.

Башня коменданта оказалась последним оплотом. У её дверей стояли его лучшие люди, элита гарнизона, ещё не сломленная духом. Они дрались отчаянно, зная, что пощады не будет. Это был короткий, жестокий бой в тесном пространстве. Мои дворфы, покрытые кровью и грязью, выбили дверь топорами и ворвались внутрь. Лестничные пролёты, узкие коридоры — всё это превратилось в ад рукопашной схватки. Мы теснили их вверх, этаж за этажом, пока не ворвались в верхний зал.

Там, за большим дубовым столом, в окружении последних трёх телохранителей, стоял Людвиг фон Ангрен. Лицо его было цвета пепла, глаза безумно бегали. Увидев нас, он что-то прохрипел, попытался выхватить меч, но его рука дрожала так, что он уронил клинок. Мои дворфы без лишних церемоний скрутили телохранителей, а самого коменданта, волоча по каменному полу, стащили вниз, к подножию башни, где уже стоял барон Отто фон Марчак.

Тот смотрел на своего врага, на человека, косвенно виновного в смерти его сына, и на его лице не было ни торжества, ни злорадства. Была лишь холодная, безграничная ненависть. Он не сказал ни слова. Просто взял из рук оруженосца тяжёлый боевой топор, подошёл к фон Ангрену, который что-то бормотал, моля о пощаде, и, широко размахнувшись, одним точным ударом снёс ему голову. Алая струя брызнула на камни мостовой. Тело судорожно дёрнулось и затихло.

Наступила тишина. Не полная — где-то ещё слышались крики, лязг, звуки грабежа. Но здесь, у башни, было тихо. Посад был взят. Осада закончилась.

Глава 17

Какофония после боя сильно меня раздражала как и всех остальных кто мог себя перечислить к числу победителей, бой итак прошел слишком суматошно, так и мало того, после него мы уставшие как собаки, бегали по всему городу, наводя подобие порядка. Я измазанный кровью, пытался перекричать отвратительный гомон голосов, и не понять откуда берушихся дополнительных звуковых раздражителей, множество звуков которые шли где-то на фоне, где-то там на периферии. Жителям Посада, и нам прямо сейчас было не до радости. Мирняк предусмотрительно затаились, или вернее забились как перепуганные крысы в своих домишках. Двери и ставни в узких, кривых улочках были наглухо закрыты. Изредка сквозь щели проглядывал испуганный глаз, чтобы тут же исчезнуть. Жители сидели по своим домам, погребам и чуланам, прислушиваясь к доносящимся с улиц звукам — пропитанным чужими страданиями, ужасающим воплям умирающих, тяжёлому топоту сапог, сдавленным крикам и приказам.

Они выжидали. Ждали, когда кто-то объявит себя хозяином положения, когда установится новый, пусть и кровавый, но какой-нибудь порядок. Окончание резни — вот чего они хотели больше всего. Определённости, ну хоть чего-то, после чего их перестанут резать и грабить.

Тем временем новый порядок действительно устанавливался, на данный момент единственным доступным средством чтобы подавить разъярившуюся грубую силу, такой же грубой силы. Одновременно, усиливая неразбериху, войска барона фон Марчака, просачиваясь по районам города, как вода в трещинах, окружали последние очаги сопротивления. Те, кто бросал оружие и падал на колени, получали пинок, удар древком копья в рыло, и отправлялись в быстро растущую колонну пленных. Те, кто пытался драться до конца или просто не успел сообразить, что происходит, получали клинок в горло или холодное лезвие алебарды в грудь. Надо было признать большая часть подчинённых барона работали быстро, и даже в каком-то смысле методично. Из всех действий дружинников барона, которые пинками управляли остальными его войсками, прослеживалась определённая логика: каждый недобитый очаг сопротивления завтра может стать проблемой, поэтому нужно было работать на опережение.

Мои «Кабаны» действовали в своём духе. Основательно закрепившись на центральной площади у башни коменданта, превратив её в наш импровизированный штаб. И не щёлкая е*алом как говорится, мы коварно потирая своими волосатыми лапами. К кое какой, полузаконной деятельностью. С мрачной, деловой невозмутимостью, как ни в чем не бывало мы обшаривали карманы и сумки подготовленные к побегу, павших солдат гарнизона. Звон монет, глухой стук отрезанных кошельков о булыжник — настоящая симфония для наших ушей, была куда нам привычнее победных гимнов, по крайней мере мне так точно. Доспехи с мёртвых стаскивали с особым тщанием — даже потрёпанные кольчуги, и помятые кирасы можно было перековать, подогнать под коренастые, широкие дворфьи торсы. Уже через минут десять после падения башни тут как тут были наш кузнец Ковальд и алхимик Транкенбрауэр. Не хотелось называть то чем мы занимались мародёрством, это было неправильно — разумнее было сказать что мы благородно собирали справедливо положенные нам трофеи, а Ковальд и Транкенбрауэр инспектировали столь благочестивый процесс, и руководили всем, чтобы было так сказать нормально налажен процесс нашего коллективного обогащения. Ковальд проверял оружейный металл, отбраковывая слишком дерьмовый материал, Транкенбрауэр оценивал, что можно пустить на переплавку, использовать в своих опытах, по совместительству выступая оценщиком драгоценностей. За ними суетилась группа наших маркитантов и обозных, сортируя добычу: оружие — в одну кучу, доспехи — в другую, личные вещи и монеты — в третью. Всё чинно благородно, без суеты.

В какой-то момент барон, проходя мимо со своей свитой, нахмурился. Его благородное, феодальное нутро, или жаба кому как, содрогалось при виде такого откровенного, приземлённого мародёрства. Но, он лишь сплюнул, чёрным комком слюны попав точно в расколотый череп одного из телохранителей коменданта, и двинулся дальше, отдавая своим капитанам распоряжения: занять ворота, поставить караулы у складов, собрать уцелевших чиновников. Его помощники, молодые дворяне вестовые с письмами, и с не меньшим количеством наворованного на руках, уже бежали прочь из города — нести весть, и вместе с тем заныкать свои трофеи. Было интересно, с какими именно вестями они помчаться — я мог только догадываться. Наверняка — тщательно выверенную версию событий для столицы и прочих влиятельных феодалов королевства.

К вечеру Посад окончательно затих. Он был в наших руках. Пленных солдат насчитали около пяти сотен из семи сотен, что составляли гарнизон и наскоро мобилизованных горожан. Остальные двести нашли свой конец на стенах, у ворот или в переулках. В здании ратуши, пахнущем старым деревом, воском, барон устроил импровизированное представление.

Собрали всех, кого сочли влиятельными: членов городского совета — толстых, бледных от ужаса торговцев; местное духовенство Вечного Огня в скромных, но добротных рясах; всех глав зажиточных ремесленных корпораций с мозолистыми, беспокойно теребящими шапки руками. Среди них, к моему удивлению, было и несколько краснолюдов — видимо, старшины местной диаспоры, владельцы таверн или мастерских. Они поглядывали на меня и моих дворфов не со страхом, а с напряжённым, оценивающим любопытством, даже какой-то надеждой. Помимо местных, в зале сидели все гости города, застигнутые врасплох штурмом, — купцы, путешественники, странствующие монахи. Идеальные свидетели. Пространство заполнили воины барона и мои ветераны, стоявших у стен с бесстрастными, каменными лицами. Воздух был густ от трупных миазмов, кровищи, хотя помещение несколько раз вымывали, и вынесли все тела, все еще продолжало смердеть.

Герольд барона, тощий человек с громким, дребезжащим голосом, вышел на небольшое возвышение и откашлялся. Тишина повисла абсолютная.

— Отныне и навеки, — торжественно прокричав продолжил, — Посад Трефот и все прилегающие земли возвращаются под законную длань своего истинного сюзерена, барона Отто фон Марчака, владеющего сими землями по праву крови, наследства от своих пращуров и неоспоримой наследственной хартии!

Затем, под одобрительные возгласы солдат барона, и робкие выкрики поддержки среди горожан, к столу подвели членов городского совета. Их руки дрожали так, что они едва могли держать перо. Им торжественно зачитали текст, что было забавно учитывая окружающую обстановку, в котором они, якобы от имени всех жителей, осуждали «самовольный и кровавый захват города узурпатором, выдававшим себя за коменданта Людвига фон Ангрена». В качестве неопровержимых доказательств «подлога» слуги подали на блюде отрубленную, уже изрядно посиневшую, и изуродованную голову покойного коменданта. Затем вышли двое людей барона, какие-то мелкие дворяне, и с важным видом поклялись на священном писании которое заставили притащить жрецов вечного огня, ну так вот они клялись что знали настоящего Людвига фон Ангрена ещё по столице, и этот — самозванец, несомненно, подосланный врагами королевства.

Для меня, с моим запасом знаний из другого мира, и опытом воззрения современных политических баталий, этот был чистый водевиль, и сюр. Фарс на крови, и трупах. Но, наблюдая за лицами в зале, я понимал — здесь, в этой реальности, такой фарс, если ловко его подать, может неплохо поднять твою легитимность в глазах неискушённый публики. В конце концов кто ты такой без легитимности — ты сам узурпатор, маньяк, и вообще тебя подменили в Европах, и пошел вон! С ней же — восстановитель справедливости, государь наш, и вообще чего изволите окно в Европу, или Первый Русский Флот? Горожане же, видя направленные на них копья и слушая басистые окрики, начали видимо понимать что от них ждут, и они начали просить. Сначала тихо, потом всё громче. Они «умоляли» барона, «истинного господина сих земель», великодушно принять ключи от города, и защитить их от всех ужасов что нависли над несчастным торговым городом. Всего лишь самый важный торговый пункт северо-запада Ривии.

Барон, выдержав паузу, полную театрального величия, поднял руку.

— Граждане Посада! — начал он, и в его голосе звучала неподдельная, отеческая скорбь. — Сердце моё обливается кровью при виде слёз ваших. Я не жаждал этой власти! Хотя, имею все законные права на эти земли, да... Хмм, но, я хотел мира! Однако долг благородного человека — защищать слабых от злодеев, и чудовищ! — Он указал на блюдо с головой. — Этот… этот ублюдок, даже не человек, это доппельгангер! Приспешник тёмных сил, не только узурпировал власть, убив истинного фон Ангрена, чьё тело мы, увы, не нашли! Он обманул самого короля! Он обманул вас! Он вверг город в пучину страданий!

Люди ахнули хором. Доппельгангер! Ну конечно всё вставало на свои места. И чудовищные поборы, и казни, и эта бессмысленная осада — всё дело рук нечестивой твари! Барон, увлечённый, начал живописать подробности: как мы с ним вдвоём ворвались в кабинет, как «тварь» сбросила личину, обнажив мерзкую харю, как мы, два отчаянных воина, едва одолели её в страшной схватке. Он жестикулировал, его единственное ухо краснело от напряжения. Время от времени он бросал на меня взгляд, и я, скрипя зубами внутри, кивал, делая своё лицо подобающе суровым. Мои дворфы у стены сохраняли каменное спокойствие, но я видел, как у Гватисиля дёргается ус, а Исиль смотрел в пол, словно изучая узор на каменных плитах.

Жители слушали, раскрыв рты. Слушали и верили. Им нужна была простая, максимально удобная и оправдывающая их собственную пассивность история. История, где они — не предатели в глазах короны, переметнувшиеся к новому хозяину, а жертвы, спасённые благородным героем от нечеловеческого зла. И как они раньше жили спокойно с этим «чудовищем»? Ну, оно же было искусным обманщиком! И вообще это все король виноват! Не уследил! Логика, построенная на страхе и желании выжить, невероятно гибка.

Затем, видимо решив закрепить успех, барон совершил мастерский ход. По его знаку слуги выкатили из подвалов башни небольшой, но увесистый ящик. Крышку откинули. Внутри, под трепетным светом факелов, тускло поблёскивало золото — монеты, мелкие слиточки.

— Это — ваше! — прогремел барон. — Награбленное этим выродком у честных жителей! Я возвращаю его вам! Как символ начала новой, справедливой жизни!

Он начал раздавать золото. Не всем, конечно, а самым громко кричавшим и плакавшим членам совета и старшинам. Эффект был магическим. Страх в глазах сменился жадным блеском, а потом и искренней, животной благодарностью. Узурпатор, оказывается, ещё и вор! А барон — благодетель! Всё встало на свои места окончательно.

Завершая представление, барон объявил, что в знак милосердия и для восстановления города жители освобождаются от налогов на целый год, а торговля будет восстановлена и защищена. После этого толпу, уже заметно оживлённую, отпустили. Они расходились, горячо обсуждая ужасы доппельгангера и щедрость нового старого барона.

Когда зал опустел от посторонних, барон сбросил маску благородного страдальца. Его лицо стало жёстким, усталым, деловым.

— Капитан, ваши люди патрулируют западный квартал. График смены караулов на складах и ворот вам доставят. Пресекайте любые попытки мародёрства со стороны… кого бы то ни было. Включая моих оборванцев, если что. Порядок должен быть железным.

Он раздал последние указания и отпустил всех, кроме меня. Мы вдвоём вышли на площадь, где уже вовсю гудело начавшееся, ещё робкое празднование. Солдаты обеих армий, забыв на время взаимную неприязнь, делили вино и пиво, хвастались подвигами, настоящими и вымышленными. Запах жареного мяса смешивался с запахом крови и дыма. Барон, глядя на это, мрачно хмыкнул.

— Преждевременно. Веселье — после дела. Нужно до рассвета убрать все внешние укрепления, втащить в город всё ценное из лагеря и разместить войска по казармам и уцелевшим домам. Чтобы утром королевский гонец, если прискачет, увидел не осадный лагерь, а гарнизон, мирно несущий службу в вернувшемся к законному владельцу городе.

Мы отправились в мой шатёр, уже перенесённый в черту города, поближе к площади. Внутри, при свете масляной лампы, барон протянул мне толстый, аккуратно свернутый пергамент.

— Наш договор. Ознакомьтесь. Ваш алхимик, говорят, в таких делах собаку съел.

Я развернул свиток. Текста я к сожалению не понимал, все еще не уудосужившись выучить местную письменность. Я позвал Транкенбрауэра, который привел с собой помощника человека из числа бывших пленных, который был очень хорошо сведушь в грамоте, и помогал нашему алхимику учить её. Тот вместе с Транкенбрауэром, согнувшись над текстом, водил пальцем по строчкам, что-то бормоча про себя. Наконец выпрямился. И напару с моим алхимиком начал объяснять детали, что договор был составлен витиевато, на языке законников, с кучей «означе» и «да не будет». Суть сводилась к тому, что мы уже обговорили: земельный надел у гор, патент на «Вольную пограничную роту», юридическое оправдание наших действий в суде барона.

— Всё чисто, командир. Никаких скрытых клаузул о вечной службе или контрибуциях. Стандартный вассальный договор с фиксированными обязательствами и правами. Для наёмной компании — более чем щедро.

Я кивнул, взял перо, обмакнул в чернильницу и вывел свою подпись — грубый, но узнаваемый знак, стилизованный под кабанью голову. Барон поставил рядом свою — размашистую, с завитушками, и приложил тяжелую печать с изображением вепря. Пергамент заскрипел под давлением.

— Теперь мы связаны, капитан, — сказал барон, аккуратно складывая свою копию. — Удачи нам обоим.

Всю ночь город не спал. Не из-за гулянок. Из-за работы. Стонали лебёдки, скрипели повозки, полные камня и бревен с разобранных баррикад. Дворфы и люди барона, проклиная всё на свете, втаскивали в город запасы, оружие, своё нехитрое барахло. К рассвету от нашего осадного лагеря не осталось и следа — только потрёпанная земля да тлеющие кострища. Все войска, кроме минимальных караулов в окрестностях, находились внутри Посада. Город, снаружи, выглядел как обычно — немного потрёпанный битвой, но целый и невредимый. Никаких следов долгой осады. Только если вглядеться, можно было заметить свежую заплату на воротах и большее, чем обычно, количество вооружённых людей на стенах.

Долгожданное утро пришло, такое замечательное, тихое, и пронзительно-ясное. Солнце, которое так истово любил Анорборн, поднялось над лесами, окрасив башни и крыши в холодное золото. Мы же дожидались людей короля. Ждали реакции внешнего мира, в который мы по правде так грубо вломились, и который теперь пытались обмануть всякими грамотками, деньгами, и бессовестными бреднями про доппельгангера. Самое трудное, как я начинал понимать, было не взять город. Самое трудное — было его удержать. От мечей следующего претендента, и от бездушного взгляда королевской канцелярии, для которой мы все были всего лишь строчками в отчёте, подлежащими либо утверждению, либо вычёркиванию. От этого зависела теперь судьба без преувеличения всех нас, и то будет ли мы процветать, и как в дальнейшем вообще все сложится — я, барон, даже Анорборн со своим бредом — сможем играть отведённые нам роли в этом спектакле.

Глава 18

Покой нам только снится, за прошедшую ночь после штурма мы так и не отдохнули толком. Знание о скором приходе людей короля замотивировали нас работать, самым быстрым образом. Это прекрасно понимал и барон, и я. Пока его солдаты срочно убирали трупы со стен, и хоронили мертвецов, а горожане, дрожа за запертыми дверьми, прислушивались к каждому звуку, мои инженеры и инженеры барона корпели над главными воротами Посада. Таран, пусть и помогший нам столь эффектно войти, оставил после себя груду щепы и поломанных досок окованных полосами дерьмового железа. Это надо было исправить.

Ночь была кромешная, безлунная, поэтому работали при свете факелов и масляных ламп — стук молотков, скрежет пил, резкий запах свежего дерева и горячего металла стояли в воздухе до самого рассвета. Новые дубовые брусья, скреплённые железными полосами и обручами, тяжело вставали на место. К утру, когда первые лучи солнца упали на частокол, ворота снова стояли — массивные, мрачные, покрытые свежими заплатами, но уже не разваливающиеся от первого пинка. Они были даже крепче прежних — краснолюдская сноровка и человечья предприимчивость порой могли удивить, если применять их в нужном русле.

С первым светом я отыскал Кундера. Следопыт сидел на ящике у одного из костров, спокойно доедая мисочку овсяной похлёбки. Он был жив, цел, но меня насторожил большой, некрасивый ожог на его левом плече, смазанный какой-то серо-зеленой мазью. Кожа вокруг была красной, воспалённой, с волдырями.

— Молодец Кундер, благодаря тебе мы спасли много жизней наших ребят, — похлопал я его по здоровому плечу, садясь рядом.

— С-спасибо командир, — кивнул он, не переставая жевать. Его заикание почти пропало от усталости. — Поджёг с-склад со смолой. Но один б-бочонок… лопнул раньше. Б-б-б-брызги, вот.

Я подозвал Гретхен, которая, помимо кухни, отвечала у нас за первую помощь раненым. Суровая дворфиха, увидев ожог, лишь цокнула языком, достала из своего бездонного передника баночку с дурно пахнущей мазью и чистое, жёсткое полотнище.

— Сама с ним разберусь, командир. Не первый. Не последний. Терпи, стрекоза, сейчас будет щипать.

Кундер лишь кивнул, продолжая доедать похлёбку, будто речь шла не о его плече.

Плюс еще всё раннее утро и добрую часть самого утра меня, как назойливую муху, донимал барон. Не благодарностями, нет. Вопросами. Он ходил за мной по пятам, пока я обходил посты, проверял раненых, отдавал распоряжения.

— Эти вспышки, капитан… этот грохот, похожий на удар грома, — говорил он, не отрывая от меня пронзительного взгляда. — Чем это было? Я видел, как у ваших ворот люди падали замертво без стрел в теле. Это магия? Какое-то заклятие?

Я отмахивался, стараясь сохранять спокойствие.

— Диковинное оружие, барон. Приобретённое в дальних землях. Мы приобрели у одного чародея, он зачаровал их особым заклятием. Больше скажет мой алхимик, он в этом разбирается.

— Но дым-то уж больно обыкновенный, я видал чародеев в свое время, — не унимался он. — Непохоже на чары.

— Похоже, не похоже, — парировал я, уже начиная терять терпение. — Спросите Транкенбрауэра. У меня дел по горло.

Я отправил его к алхимику, надеясь, что тот сумеет замучить барона ненужными подробностями. Сам же с облегчением погрузился в рутину: учёт потерь (у нас — их просто нет, слава «пьяной ярости» и хорошим доспехам), распределение трофеев, организация караула.

Через час после рассвета к воротам прискакал запыхавшийся гонец барона, один из тех, кого отправили в дозор на дорогу. Лицо всадника было землистым от усталости и страха.

— Господин барон! Капитан! С запада… войско! Королевское! Под тысячу человек, не меньше! Идут в полном порядке, с развёрнутыми знамёнами!

Времени было уже по зарез, поэтому мы действовали быстро. Все патрули и дозоры стянули внутрь крепости. Началась лихорадочная работа по размещению войск на стенах. И здесь начались первые трения. Барон, как сюзерен, считал естественным выставить вперёд свои лучшие силы — свою личную дружину. Но его «лучшие» в сравнении с моими «Кабанами» были просто более дисциплинированным ополчением. Я долго спорил с бароном, пытаясь расположить войска максимально разумно, в том числе и мои отряды.

В конце концов, мы нашли шаткий компромисс: главные ворота и прилегающие участки стены взяли мои дворфы, расставив арбалетчиков и десятерых стрелков с ручницами на ключевых позициях. Фланги и менее ответственные участки заняли дружинники барона. Но был ещё один спорный момент.

Барон, окинув взглядом план местности, ткнул пальцем в небольшой перелесок в полуверсте от стен, на пути вероятного подхода королевских войск.

— Сюда. Этого твоего… остроухого. С его фанатиками. Пусть засядут там. Если переговоры сорвутся и начнётся атака, они ударят в спину, посеют панику. А если повезёт — снимут королевского герольда или самого коннетабля.

Идея была циничной, жестокой и с военной точки зрения — безупречной. И я её тут же отверг.

— Нет.

— Что значит «нет»? — барон удивлённо поднял брови. — Это идеальные смертники! Они сами рвутся умирать за своего «Бога-Отца»!

— Нет говорю, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали стоявшие рядом Исиль и Гватисиль. — Они потратят свои жизни на одну-единственную бесполезную атаку. После которой их перебьют за пять минут. А мне эти нужны живыми. Я не стану их разменивать на подобный жест. Они пригодятся, но мы используем их по-другому. На стенах, как лучников. Там от них пользы будет больше.

— Как знаешь. Твои головорезы — твои и проблемы.

Мы дождались. К полудню на горизонте заколебался лес из копий и штандартов. Королевское войско вышло на опушку и остановилось, разворачиваясь в боевой порядок. Их было действительно около тысячи. Они выглядели куда внушительнее людей барона — добротные кольчуги, одинаковые щиты с гербами, строгий порядок в построении. Настоящая река из железа и людей. Но, присмотревшись, я увидел иное: их доспехи были проще наших лат, лица под шлемами — моложе и нервнее. Они были солдатами регулярной армии, а не ветеранами бесконечных пограничных стычек. Но их было много. И они тащили за собой повозки, на которых покоились детали какого-то механизма. Транкенбрауэр икнув от озарения, которое нашло на него после созерцания на повозки, начал громко лепетать про требушет. Мы переглянулись с бароном, понимая что люди короля Регинальда были настроены серьёзно. Биться с таким противником в чистом поле было бы самоубийством. Всё решится здесь, у стен, и ещё раньше — на переговорах.

Через некоторое время от королевского строя отделился один всадник и рысью направился к воротам. Он остановился на расстоянии, с которого его было хорошо слышно.

— Эй, на стенах! Где комендант города? Почему над башнями реют стяги барона фон Марчака? И почему на стенах столько войск? Отвечайте!

Барон вздохнул, кивнул своему герольду. Тот, тощий и бледный, но с поставленным голосом, вышел на помост над воротами.

— Внемлите! — протрубил он. — Посад Трефот взят под защиту его законного сюзерена, барона Отто фон Марчака! Комендант города оказался узурпатором и чудовищем — доппельгангером, подлым убийцей и самозванцем! Барону пришлось силой оружия спасать жителей от правления нелюдя! Судьба же истинного коменданта Людвига фон Ангрена ему неизвестна, но, по словам почтенных свидетелей, тот, вероятно, пал жертвой твари ещё до прибытия в Посад!

Посланник замер на мгновение, переваривая этот винегрет.

— С кем я говорю? — переспросил он уже с меньшей уверенностью.

— Говорит герольд барона Отто фон Марчака! Сам барон присутствует здесь и готов дать ответ!

— Мне нужно отойти для совета! Ожидайте!

Он развернул коня и ускакал обратно. Минут десять, что длилось его отсутствие, показались вечностью. Наконец, он вернулся.

— Её высочество принцесса Мэва Лирийская и королевский коннетабль Рейнард Одо требуют личной встречи с бароном на нейтральной территории! Барон должен поклясться перед богами и своей честью в безопасности посланцев короны!

Барон, чуть помедлив, согласился. Он стал собирать свиту: своего герольда, пару доверенных капитанов, меня. Я взял с собой десятерых ветеранов в самой лучшей, сверкающей после ночной чистки броне — для виду. Чтобы придать весу нашей достойной делегации.

Со стороны королевского войска тоже выдвинулась группа. Десяток рыцарей в полном облачении. В центре — две фигуры. Женщина в латах ослепительной работы, чеканных, с позолотой и тонкой гравировкой, сидевших на ней как влитые. Её лицо под открытым шлемом было молодым, холодным и невероятно красивым. Рядом — мужчина постарше, в доспехах попроще, но с таким множеством шрамов на лице и такой прямой, жёсткой осанкой, что было ясно: это и есть коннетабль.

Мы встретились ровно посередине, на вытоптанном поле между стенами и лесом. Тишина вокруг была абсолютной, лишь шелестели знамёна да позвякивали стремена.

Первой заговорила принцесса Мэва. Её голос был светским, почти мелодичным, но в нём, как стальная нить в бархате, чувствовалась сталь.

— Барон фон Марчак. Ваше столь… стремительное появление под сенью стен Посада заставило моего супруга, короля Регинальда, отвлечься от весьма насущных переговоров с Аэдирном. А вид этих лихих рубак, — её взгляд, оценивающий, скользнул по моим краснолюдам, — и вовсе рождает массу тревожных вопросов. Начнём с главного: где комендант, назначенный короной?

Барон склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне.

— Ваше высочество. Коннетабль. Я рад, что корона проявила… беспокойство. Оно показывает её заботу о дальних рубежах. Увы, я прибыл сюда по самой печальной необходимости. И действовал не по собственной воле, а по долгу.

— Объясняйтесь, барон, — вступил Рейнард. Его голос был грубым, рубленым, без намёка на церемонии. — У нас тысяча человек и требушет, который не для красоты приволокли. Нам не нужны ваши экивоки. Нужны факты. Почему ваш стяг реет там, ему там не место.

Барон вздохнул, изобразив на лице скорбь, которую я, зная правду, с трудом сдерживал, чтобы не фыркнуть.

— Факт, коннетабль, ужасен. Комендант Людвиг фон Ангрен… был убит и подменён. Давно. Мы имели дело не с человеком. С тварью. Доппельгангером.

Повисла напряжённая пауза. Принцесса и коннетабль переглянулись. Этот ход был слишком неожиданным, чтобы быть правдой, и слишком чудовищным, чтобы его сразу отвергнуть.

— Доппельгангер? — тонко приподняла бровь Мэва, изучая лицо барона. — Столь дерзкое вторжение нечисти в дела людей… требует неопровержимых доказательств, барон.

— Прямые доказательства, увы, погибли в огне битвы, — сокрушённо развёл руками барон. — Когда мы с моим верным капитаном, — он кивнул на меня, — вырывали город из её мерзкой пасти. Тварь в агонии сбросила личину. Её останки… мало напоминают что-либо человеческое. Но есть свидетели. Горожане. Благородные гости, застигнутые в городе. Они подтвердят, что «комендант» в последние месяцы вёл себя… из ряда вон. Жестокость, алчность, странные приказы…

Он лгал, вплетая в ложь крупицы правды — всеобщий страх, реальные зверства гарнизона. Он блефовал, но делал это уверенно, зная, что опровергнуть это на месте невозможно.

— Удобно, — фыркнул Рейнард, его взгляд, острый как бритва, упёрся в меня. — Чудовище взяло на себя вину за твой мятеж. А где же твой «верный капитан» был во время этой героической схватки? Почему молчит?

Все взгляды обратились ко мне. Я слегка кивнул, не открывая рта.

— Мой капитан — человек… вернее краснолюд дела, коннетабль, — улыбнулся барон, играя на поле Рейнарда. — Его люди всю ночь чинили ворота, которые тварь довела до ручки. Чтобы утром город не остался беззащитным перед… любыми угрозами. Они сделали их так, что те теперь крепки, как скала. — Он сделал многозначительную паузу, его взгляд скользнул к требушету вдалеке. — Куда крепче, чем могут показаться со стороны. Мы же все знаем, какие краснолюды мастера в инженерном деле.

Рейнард хмыкнул.

— Ладно. Вернёмся к сути. Барон, самовольно ввёл войска в королевский город. По какому праву?

Барон переменил тактику. Его голос стал твёрже, в нём зазвучали нотки «оскорблённого феодала».

— По праву сюзерена, коннетабль! По хартии, которую хранит мой архивариус! Эти земли — мои по крови и закону. Когда отец нашего возлюбленного короля временно передавал их в управление предшественнику фон Ангрена, то мудро не отчуждал их от моего домена! Я не захватывал чужое. Я вернул своё, спасая его от монстра. Разве долг благородного мужа не в этом?

Он бил в самую сильную свою карту — феодальное право. Король, осуждая его, рисковал пошатнуть доверие всей остальной знати, которая ревниво охраняла свои грамоты и привилегии.

— Ваш долг, барон, был сообщить короне о своих подозрениях, — сладко вставила Мэва. — А не начинать маленькую войну. Этот… эпизод дорого обошёлся казне. И, полагаю, вашей репутации.

— Войну начала тварь, ваше высочество, — раскрыл ладони барон в жесте искренности. — Когда отказалась впустить меня и начала убивать моих людей. А что до издержек… — Он сделал паузу, смотря прямо на Мэву. — Посад, благодаря богам и труду моих людей, цел. Налоги с его рынков и ремёсел потекут в казну, как и прежде. И даже щедрее. Ибо первым своим указом я, как законный правитель, отменил непосильные поборы, которые вводил узурпатор, чтобы набивать свой личный карман, воруя деньги короны. Город, который тот парализовал, будет процветать. А процветающий город — верный оплот и богатство короны. Разве не так?

Рейнард прищурился, его взгляд снова пробежал по моим неподвижным, как изваяния, краснолюдам.

— Твои «верные люди»… они останутся в городе? В качестве нового гарнизона?

— О, нет, — покачал головой барон. — Моя дружина и краснолюды капитана обеспечивают лишь порядок переходного периода. Капитан и его люди — вольная компания, имеющая со мной договор. Скоро они отправятся к северным рубежам, охранять горные проходы от настоящих чудовищ. — Он посмотрел на меня. — У них там будет свой законный надел. Как у верных пограничников короны. Строго говоря, они уже не просто наёмники.

Это был достойный ход. Барон не только выводил самые боеспособные и потенциально нелояльные ему войска из-под прямого удара, но и легализовал нас, превращая из наёмников в нечто среднее между пограничной стражей и полунезависимым феодальным образованием. Коннетаблю было не к чему придраться формально.

Мэва долго смотрела то на барона, то на моих краснолюдов. Наконец, тонкая, едва уловимая улыбка тронула её губы.

— Ты всё продумал, барон. История с доппельгангером… необычна. Твоё право на землю… бесспорно. А готовность служить короне… похвальна. — Она обменялась быстрым, почти незаметным взглядом с Рейнардом. Тот едва кивнул. Оценка сил была произведена: город укреплён, войска боеготовы, закон на стороне барона. Штурм будет кровавой баней и политическим самоубийством, которое взбесит всю аристократию Ривии. Компромисс был единственным разумным выходом.

Рейнард выдохнул, и его тон сменился с враждебного на сухо-деловой.

— Король Регинальд потребует официального расследования. Твоих свидетелей допросят. И компенсации семьям погибших солдат гарнизона… которые, как выяснится, служили не королю, а той твари.

Корона признавала версию барона, но снимала с себя моральные и финансовые обязательства.

Барон снова склонил голову, на сей раз скрывая проступившее в уголках губ торжество.

— Справедливость и милосердие — отличительные черты дома вашего супруга, ваше высочество. Расследование будет проведено. Компенсации — выплачены из моей личной казны. Как долг перед невинно введёнными в заблуждение.

Мэва сделала лёгкий шаг назад, её движение было чётким и окончательным.

— Тогда мы удаляемся, барон. Ждите официальных посланий. — Её взгляд внезапно стал острым, пронзительным. — И помните… солнце королевской милости светит тем ярче, чем вернее ваша служба. Не дайте тучам собраться над вашими новыми… вернее, старыми стенами.

— Я буду жить лишь в лучах этой милости, ваше высочество, — ответил барон с почтительной, но уверенной ухмылкой. — И охранять покой этих стен.

Группы развернулись и пошли прочь. Барон выиграл этот раунд, не дав ни одного прямого обещания, но посеяв сомнения, предложив выгоду и продемонстрировав стальные мускулы. Все стороны остались при своих интересах. Но барон фон Марчак получил главное — время и де-факто признание своего статуса хозяина Посада.

Глава 19

Дым от жаровен и очагов стелился над площадью густой, жирной пеленой, впитывая в себя ароматы жареного мяса, томлёной капусты, специй и немытых человеческих тел — потных, воняющих чесноком, разгорячённых пивом и легкой победой. Воздух гудел, как растревоженный улей. Гул был наполнен сложной симфонией звуков: громкий, бесшабашный смех солдат барона, басистый, сдержанный гогот краснолюдов, визгливые возгласы горожан, осмелевших под защитой новых хозяев, и непрерывный, фоновый звон кружек, стучащих о дубовые столешницы. Пир в честь «освобождения» Посада и удачного визита короны был в самом разгаре, и я, сидел в его эпицентре, пытаясь утопить в хмельном тумане тяжёлый осадок последних дней.

Передо мной стояла массивная глиняная кружка, а в ней — Махакамский Стаут. Дар барона, несколько полновесных бочонков, доставшихся мне лично после той изящной словесной дуэли с принцессой и коннетаблем. Пиво было тёмным, почти чёрным, с густой, упрямой пеной цвета жжёного карамельного сахара. Оно пахло не просто солодом и хмелем — в аромате угадывались оттенки чёрного хлеба, сушёных слив и чего-то глубокого, минерального, будто его варили на воде из горных источников, пробежавшей сквозь толщи векового гранита. Я отхлебнул. Вкус ударил по нёбу сразу, без предисловий: плотный, насыщенный, с приятной горчинкой в послевкусии, которая щекотала горло и требовала нового глотка. И главное — оно било в голову. Не резко, не грубо, а настойчиво и уверенно, как хороший кузнечный молот по раскалённой заготовке. Тепло разливалось из желудка, смягчая острые углы тревог, притупляя вечный внутренний, раздражающий анализ, вечную работу моего придурковатого мозга.

Я поделился им со своими — с Исилем, Гватисилем, Транкенбрауэром, Ковальдом. Они пили, оценивающе чмокая, перекатывая тёмную жидкость за щеками. Их вердикты, как и всё у краснолюдов, были лишены пафоса.

«Неплохо-неплохо», — хрипло констатировал Ковальд, уже допивая свою кружку и тут же протягивая её для новой.

«Сносная обманка для желудка», — пробурчал Транкенбрауэр, но его рука уже тянулась к бочонку.

Гватисиль, отпив приличную долю, молча кивнул, и в этом кивке была весомая доля одобрения.

Но самый яркий отзыв дал Исиль. Он поставил опустевшую кружку на стол, аккуратно вытер пену с усов тыльной стороной ладони и проговорил своим сиплым, свистящим голосом:

— Наконец-то. Первый сносный алкоголь в этих краях, что не напоминает мочу больной козы, разведённую грязной, дождевой водой.

Пауза. Потом он добавил, и в его глазах мелькнула та самая, редкая искорка ностальгии, которую я раньше не замечал:

— Всё ещё ослиная моча, конечно. По сравнению с «Громовым Молотом» из подвалов Кузни Дурина, не говоря уже о «Чёрной крови Земли», которую, говорят, варили ещё тысячи лет назад. Но… для человеческих рук сойдёт.

Я запомнил эти слова. Запомнил и сейчас, сидя на пиру, снова ловил их отголосок в своей голове, наблюдая за происходящим. Люди барона, мои краснолюды и подобравшиеся поближе «важные» горожане — члены совета, зажиточные торговцы — всё это варилось в одном котле. Котле, где главным ингредиентом был алкоголь, а специями — притворная радость в честь нашей победы. Война, пусть и короткая, закончилась. Осада снята. Королевские войска ушли, не начав новой резни. Можно было выдохнуть. На время. До следующей подобной ерунды, которая скорее была рутиной в жизни мещанина.

Особенно ярко это «выдыхание» проявлялось у моих новобранцев — той двадцатки краснолюдов, прошедших боевое крещение у стен Посада. Они отрывались по полной. Безудержной, простодушной радостью, которая бывает только у тех, кто впервые посмотрел смерти в лицо и отшатнулся от неё живым. Они громко спорили о деталях штурма, хвастались друг перед другом, пели хриплыми голосами незамысловатые песни о пиве, золоте и женщинах. Ветераны, сидевшие неподалёку, смотрели на эту возню не со строгостью, а с понимающей, чуть усталой усмешкой. Они сами когда-то такими были. Исиль, прихлёбывая стаут, покровительственно похлопал по плечу одного из самых шумных молодых, что-то негромко сказал ему. Тот сразу притих, кивнул с серьёзным, почти благоговейным видом и, уже сдержаннее, продолжил беседу с товарищем. Старшие наставляли молодых, как родители своих детей.

На другом конце площади собралась ещё одна толпа. Её центром был Вексель. Мой знаменосец, гигант даже среди краснолюдов, устроил негласный турнир по армрестлингу. Уже человек двадцать — сначала самые амбициозные дружинники барона, потом просто любопытные горожане — испытали на себе силу его жилистой, как канаты из стали, руки. Все проиграли. И проигрывали с размахом: Вексель опускал их руки на стол с таким же выражением лица, с каким ребёнок ставит на место опрокинутую игрушку. Вокруг него гремели ставки, крики поддержки и уже чисто спортивный азарт. Даже те, кого он победил, не уходили, а оставались, чтобы поболеть за него против следующих смельчаков. Вот он уже успел стать своим, понятным и потому не страшным чудовищем.

Я наблюдал за этим, медленно осушая свою третью, а может, уже четвёртую кружку. Теплая и лёгкая, приятная тяжесть в конечностях нарастала. Мысли текли плавно, без привычной суеты. Я кивал барону Отто, который с другого конца стола поднимал в мою сторону свою серебряную чашу. Его лицо было красно, глаза блестели — от выпитого, от победы, от того, что его план, чудовищный и циничный, сработал. Мы были союзниками. Ситуативными, вынужденными, но союзниками. И сейчас это выражалось в совместном распитии его же пива.

Именно в этот момент, когда хмель начал осторожно стирать острые грани восприятия, ко мне приблизилась группа. Мои ребята, сидевшие чуть поодаль, сразу насторожились, их руки привычно легли на рукояти оружия. Я разглядел, что ведёт её краснолюд, но не солдат. Его одежды были богаче — добротный кафтан из тёмно-зелёного сукна, отороченный мехом, массивная серебряная пряжка на поясе, борода, тщательно заплетённая и уложенная, украшенная не стальными кольцами бойца, а миниатюрными, искусной работы бусинами из полудрагоценных камней. За ним следовали двое других краснолюдов — плечистые, с бычьими шеями и недобрыми взглядами. Охрана. Я лениво махнул рукой, давая знак своим пропустить их.

Незнакомец остановился на почтительном расстоянии, оценивающе окинул меня взглядом — не враждебным, но изучающим, — и слегка склонил голову.

— Капитан Гелиомах. Позвольте представиться. Рурок Дальбин, старшина общины нашего народа в Посаде Трефот.

Голос у него был низким, бархатистым, без привычного для многих родичей сиплого оттенка. Голос негоцианта или ремесленника, привыкшего к переговорам.

— Рад видеть родича, — продолжал он, — особенно родича, стоящего во главе столь… впечатляющей силы, появившейся на наших землях. Ваши действия у стен города не остались незамеченными.

Я кивнул, жестом приглашая его за стол. Он сел, радостно приняв предложение налить стаута. Залпом осушив почти литровую кружку, он снова заговорил.

— Благодарю. Дела не ждут. — Он сложил руки перед собой. — Я пришёл не только чтобы выразить своё почтение. Я хотел бы предложить вам посетить наш ремесленный квартал, когда у вас найдётся время. В более спокойной и приятной обстановке, нежели нынешняя. — Его взгляд скользнул по орущим людям барона, по мужичку, который заводил частушку. — Есть вопросы, которые лучше обсуждать без лишних ушей.

В его словах не было угрозы. Было деловое предложение. И любопытство. Краснолюды Посада, жившие среди людей, явно хотели понять, кто такой этот новый военачальник их расы, свалившийся им на голову вместе с отрядом профессиональных головорезов. Союзник? Конкурент? Угроза?

— Я найду время, — безразлично ответил я. — После того, как разгребу текущие дела.

— Отлично. — Рурок Дальбин легко поднялся. — Я буду ждать. Квартал у южной стены, рядом с кузницами. Спросите любого — вас проводят. — Он ещё раз кивнул и, не спеша, удалился, его охранники закрыли ему спину, бросая на моих ветеранов тяжёлые, предупреждающие взгляды. Те ответили им равнодушной, каменной холодностью. Диалог состоялся.

А на площади тем временем, после первой волны обжорства и попойки, наступила неизбежная фаза пира — культурная программа. И её главным номером стал тощий, как жердь, человек с гармонью — Архип, один из музыкантов барона. Он вскарабкался на перевёрнутую бочку, дёрнул меха, и полилось. Без прелюдий, без затей:

«Эх, раз! Ещё раз!

Замечательный у нас заквас!

Комендант-то наш любимый

Был большой любитель бабок,

А теперь он убежал,

Словно заяц без оглядок!»

Смех прокатился волной. Даже самые хмурые дружинники фыркали, пряча улыбки в кружки. Барон, услышав про «коменданта», лишь иронично поднял бровь. Это была уже официальная, санкционированная версия, и её можно было высмеивать. Архип, окрылённый успехом, перевёл взгляд на Гватисиля, который мрачно и методично уничтожал гигантскую свиную ногу.

«Сидит карлик у ворот,

Широко разинув рот.

А народ не разберёт,

Где ворота, а где рот!»

Наступила мёртвая, ледяная тишина. Даже шум пира на миг стих. Гватисиль медленно, очень медленно положил обглоданную кость. Его седая борода, казалось, застыла. Взгляд, который он устремил на гармониста, мог бы расколоть гранит. Архип почувствовал опасность, но не дрогнул. Вместо отступления он бросился вперёд:

«Не серчай, ты бородач,

На гармошечный ты плач!

Ты мужик же хоть куда:

Не убивайка ты меня!»

Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь. Грохот смеха потряс площадь. Сам Гватисиль, после долгой паузы, издал нечто среднее между хрюканьем и одобрительным кряхтением и махнул рукой: валяй, мол, скоморошничай, раз уж начал. Архип, чувствуя себя триумфатором, обратился уже ко всему честному народу, кивнув в сторону, где ещё утром стояли королевские штандарты:

«Королевские пришли,

Посмотрели, и ушли.

А зачем бля приходили?

Хер пойми, у коннетабля ты спроси!»

Это была уже откровенная дерзость. Барон фыркнул, и пиво брызнуло у него из носа. Его офицеры закатились, держась за животы. Частушка была не просто смешной — она была опасной, граничащей с оскорблением короны, и оттого ещё смешнее в устах простого гармониста. Архип, войдя в раж, перешёл к классике, обводя взглядом служанок, снующих с подносами:

«Ой, у девки жар в груди,

От пирога иль от любви?

Я б проверил, да боюсь –

Вдруг повесят за мой хуй!»

А потом, глядя на груду костей возле Векселя:

«Я вчера в лесу гулял,

И медведицу встречал!

«Что, – кричу, – медведица, ты теленишься?»

А она мне говорит: «Краснолюд, посторонись, не видашь, я ведь спешу, пирогом ша закушу!»»

Частушки лились нескончаемым, похабным, но удивительно жизнеутверждающим потоком. Архип, своим наглым, но абсолютно незлобным поведением, сумел сделать то, чего не добились ни официальные тосты, ни совместное пьянство: он растопил последний лёд. Люди и краснолюды смеялись над одними и теми же, пусть и простыми, шутками.

В это же время на другом «фронте» культурной программы разворачивалась иная, более тихая, но не менее значимая затея. К Транкенбрауэру, который, удалившись от общего гама, с философским и сосредоточенным видом уничтожал целую жареную птицу, подошла делегация. Двое подвыпивших купцов, чьи глаза блестели не только от хмеля, но и от мысли о возможной выгоде, и один чересчур любопытный летописец из свиты барона, с пергаментом и грифелем в дрожащих от возбуждения руках.

— Достопочтеннейший алхимик! — начал летописец, едва не падая в низком, нелепом поклоне. — Мы, как свидетели вашего… триумфа, жаждем запечатлеть для грядущих поколений все детали! Сии огненные всполохи, этот грохот, сокрушивший волю осаждённых… что сие было? Новейшая нильфгаардская адская смесь? Прах древнего дракона, обращённый умелыми руками в порошок? Нам, и особенно нашему просвещённому барону, не терпится узнать!

Транкенбрауэр, не отрываясь от сочного окорока, что-то неразборчиво промычал в сторону, заваленную костями. Звук был похож на «мррф-гррх-кхм».

— Простите, не расслышали? — почти взмолился купец, наклоняясь так близко, что алхимик возможно почувствовал его перегар.

— Мррф-гррх-кхм, — повторил Транкенбрауэр чуть членораздельнее, энергично работая челюстями и указывая пальцем, блестящим от жира, то на свою тарелку, то куда-то в пространство над головой летописца.

— Понятно… — неуверенно протянул летописец, хотя ему не было понятно ровным счётом ничего. — То есть, это некая… летучая, нестабильная субстанция? — Попытался он синтезировать смысл из того чавканья что издавал алхимик.

— Угу, — кивнул алхимик, наконец проглотив кусок мяса. — Самая что ни на есть летучая. — И, отламывая очередную ножку, добавил многозначительно: — Вредная, между прочим, штука. Надышишься — потом целый день отрыжка и тяжесть в желудке. Не рекомендую.

— Но сила! Необъяснимая разрушительная сила! — не унимался летописец, его перо дрожало над пергаментом.

— А соль, — внезапно серьёзнейшим тоном заявил Транкенбрауэр, ткнув ножкой в глиняную солонку, стоявшую на столе, — вот она где сила. Без неё и жареная птица — так, безвкусная тушка. Всё дело в пропорции, понимаете? Некоторые думают: сыпь больше — будет вкуснее. Ан нет! Пересолишь — только испортишь. Вот и со всем остальным так. Главное — меру знать. И вовремя снять с огня. И вовремя отстать!

Он многозначительно посмотрел на тлеющие в жаровне угли, затем на ошарашенных собеседников и снова погрузился в исследование птицы, всем своим видом показывая, что важнейшее философское откровение было сделано, и тема исчерпана.

— Так о всполохах-то? — почти взвыл один из купцов, теряя последние остатки терпения.

— А? — Транкенбрауэр приложил ладонь к уху, изображая, что оглох от шума пира. — О чём? Об ухе? Отличная вещь, только я ножку жалко оставлять недоеденной, дайте-ка я её приберу. — И, чтобы поставить окончательную точку, он громко, смачно чихнул — якобы от перца — и обрызгал летописца и купцов мельчайшими брызгами жира и соуса. — Будьте здоровы! А теперь извините, у меня тут стратегический запас холодца подтаивает, момент упустить нельзя.

И он развернулся к ним спиной, демонстрируя полную, почти научную поглощённость процессом поедания студенистой массы. Люди развели руками, обменялись разочарованными взглядами и, плюнув, пошли искать менее странного собеседника. Алхимик притворялся идиотом блестяще.

Барон Отто фон Марчак, окончательно разогретый пивом, победой и похабными частушками, поднялся на ноги, пошатнулся пролив немного пойла на голову какому-то бедолаге, вызвав новую волну смеха, наконец он ухватился за край стола для равновесия.

— Братья по оружию! Люди… и прочие дорогие соратники! — начал он, и шум постепенно стих, оставив лишь потрескивание факелов. — Мы сегодня… мы сегодня хорошо посидели! — Это гениальное по простоте заявление было встречено дружным, одобрительным рёвом. — Так выпьем же! Выпьем за то, чтоб у нас всё было! — Он выдержал паузу, наслаждаясь вниманием. — А у кого него не было — чтоб ему было не надо! А кому надо — чтоб у него не стояло! Ну, вы поняли.

Этот тост, глубокий и всеобъемлющий, как пропасть в горах Махакама, был понят и принят всеми без исключения, вне зависимости поняли вы, или нет. Кружки, кубки, чаши и рога со звоном встретились в середине зала. Один из моих молодых новобранцев, уже изрядно «подритуалившийся», громко спросил у сидящего рядом ветерана:

— А за что, собственно, пили-то?

— Молчи и пей, — буркнул седобородый воин, не отрываясь от кружки. — Барон умно сказал. Про жизнь. Про любовь. И про всё остальное.

Апофеозом же вечера стал негласный, но ожесточённый конкурс на алкогольную стойкость. Со стороны людей знаменосцем был выдвинут здоровенный дружинник по кличке Борщ — мужчина, чья грудная клетка напоминала пивную бочку, а лицо — добродушную, но решительно настроенную говорящую репу. Он пил брагу из больших кувшинов методично, без спешки, но и без остановки, словно поливая сухую землю.

Со стороны краснолюдов в бой вступил Ковальд. Он не спешил. Он пил свой стаут с той же неторопливостью, с какой ковал меч. Но в его генах и в активировавшейся «пьяной ярости» был заложен природный читерский код. Чем больше он пил, тем устойчивее становился его взгляд и чётче движения.

— Ну что, каменюка, сдаёшься? — заплетающимся языком процедил Борщ, уже видя перед собой два бородатых лица кузнеца.

— Я, друже человеческий, — невозмутимо ответил Ковальд, отставляя очередную, десятую по счёту, пустую кружку, — в молодости, бывало, по три дня в забое уголь рубил. Питался угольной пылью и водой из лужи. Твоё бухло — для меня как полоскание для глотки после работы. Дай-ка сюда тот бочонок, с тремя обручами. И не тряси его, а то взболтаешь.

Исход был предопределён. Борщ, героически пытавшийся угнаться за метаболизмом разгорячённого дворфа, в конце концов тихо и мирно сполз под стол, где и сладко захрапел. Ковальд же, допив указанный бочонок «для тонуса», лишь удовлетворённо крякнул и отправился искать что-нибудь покрепче, презрительно именуя остатки людского пива «грязной водичкой».

Пир гудел, ширился, перетекал с площади на соседние улицы. Он длился до тех пор, пока не иссякли запасы алкоголя и силы у самых крепких. Я уже начал подумывать о том, чтобы тихо улизнуть в свою палатку, когда ко мне, рассекая толпу, пробилась Гретхен. Лицо её, обычно красное от жара кухни, было бледным, а в глазах читался неподдельный, животный страх.

— Командир, — прошептала она, хватая меня за рукав так, что её пальцы впились в кожу даже через ткань. — Кундеру… очень плохо. Лихорадит, бредит. Ожог… он страшно распух, и цвет нехороший.

Всё остаточное тепло от стаута мгновенно испарилось. В голове пронеслась ледяная волна трезвости. Кундер. Мой следопыт. Тихий, незаметный, незаменимый. Тот, чья диверсия решила исход штурма.

— Веди, — коротко бросил я, поднимаясь. За мной, почуяв неладное, встали Исиль и пара ближайших ветеранов.

Мы шли через опьяневшую, беснующуюся площадь, и этот контраст — всеобщее ликование и наша маленькая, сжатая в комок тревога — уже казался карикатурным и невыносимым. Лагерь «Кабанов» на городской площади был островком относительного порядка. Мы вошли в палатку, где на походной койке лежал Кундер. От него исходил жар, как от раскалённой печи. Его лицо было покрыто испариной, губы потрескались и шевелились, беззвучно что-то бормоча. Повязка на плече вздулась, и из-под неё сочилась желтоватая, дурно пахнущая жидкость. Зрелище было пугающим.

Я обернулся к Гретхен:

— Что с ним? Ты же мазала своей мазью?

— Мазала, командир! — в её голосе звучала беспомощность. — Да я ж кухарка, а не дохтор! Рану зашить, стрелу вытащить — это я могу. А хворь какую, отравление крови… Я не знаю! Никто из наших не сталкивался с таким от ожога! Обычно мазь помогала!

Я посмотрел на окружающих дворфов. Они молчали, каменея от собственного бессилия. Кто-то знал, где здесь лекарь? Никто. Мы были в городе чужаками, мы его взяли штурмом, но не изучили толком за это время. Транкенбрауэр, подозванный мной, только развёл руками:

— Всё, что было в моих арсеналах, — противовоспалительные отвары, заживляющая мазь на основе трав и свиного жира — всё было применено. Обычно хватало. Но тут… видимо, в смоле, которой он обварился, была какая-то дрянь. Гниль, плесень… дерьмо. Не моя специализация, командир. Я алхимик и казначей, а не цирюльник-костоправ.

Идти в ратушу, к барону? Бесполезно. Там сейчас все, от самого фон Марчака до последнего писаря, были в стельку пьяны. Мысли метались, пока не наткнулись на одно имя. Кларенин. Лейтенант, человек коменданта. Он знал город. Сидел под охраной в одном из подсобных помещений ратуши.

Мы двинулись туда. Мои караульные, которым было велено сторожить пленников, сидели у двери, играли в карты и, разумеется, пили. Увидев меня, они вскочили, пытаясь придать лицу выражение бдительности. Я махнул рукой, прошёл внутрь.

Кларенин сидел на простом топчане, его руки были связаны за спиной. Он выглядел уставшим, но трезвым. Его глаза, когда он поднял голову, были полны того же самого холодного, вымороженного достоинства.

— Капитан. Не ожидал видеть вас здесь. Разве пир не в самом разгаре?

— Кларенин, — начал я, опускаясь перед ним на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Ты хорошо знаешь Посад. Ты здесь служил, был правой рукой коменданта.

Он иронично хмыкнул.

— Коменданта? Вы имеете в виду того доппельгангера, чью голову ваши с бароном так лихо представили короне?

Я отмахнулся.

— Это всё не моё дело, и не сейчас об этом. У меня там умирает краснолюд. Мой следопыт. Тот, что поджёг склад. Ожог загноился, лихорадка. Мне нужен лекарь. Настоящий. Где его искать?

Кларенин пожал плечами, и в этом жесте была ледяная, почти театральная отстранённость.

— И какая мне, собственно, разница? Пусть ваш уродец помрёт. Одним уродцем меньше.

Во мне что-то ёкнуло — не гнев, а усталое раздражение. Я вздохнул.

— Если помрёт — виноват буду я. Я за них отвечаю. Помоги — отпущу одного из твоих ребят. Того, кого выберешь.

Глаза Кларенина сузились. В них вспыхнул не интерес, а азарт, холодный и расчётливый.

— Одного? Смешно. Отпустите всех троих. И разузнайте, что случилось с четвёртым — с Ярославом. Тот, что сбежал. Жив ли, где. И тогда, может быть, я что-то вспомню.

Я покачал головой.

— Один. Сейчас. Остальным двоим улучшу условия — отдельную комнату, нормальную еду. Насчёт четвёртого… пошлю людей навести справки. Узнаю, что с ним. Больше не могу. Договорились?

Он задумался. Мысленный торг длился недолго. Шанс вырвать из плена хотя бы одного своего человека перевешивал для него многое.

— Договорились, — коротко кивнул он. — В «Трёх воронах», корчме у восточных ворот, месяц назад остановился некий мужчина. Врачебную практику он не ведёт, официально — путешествующий учёный, коллекционер редкостей. Но я с ним… общался. Человек на редкость начитанный, а в этом городишке, простите, кроме солдатских баек, услышать нечего. Захаживал к нему иногда, для беседы. Видел у него склянки, реторты, сушёные травы. Разбирается он в медицине, это точно. Зовут его Регис. Регис… что-то на эльфийский манер. Терей? Нет. Просто Регис.

Я уже поднимался, когда он добавил:

— И, капитан… он странный. Очень. Будьте осторожны.

Мы вышли. Я отдал приказ немедленно отпустить одного из пленных — и улучшить содержание остальным. Потом, взяв с собой Исиля и двух ветеранов, направился к восточным воротам.

Корчма «Три ворона» была тёмной, пропахшей кислым пивом и немытой одеждой. Хозяин, толстый, обрюзгший человек, попытался было вяло запротестовать, когда мы, не церемонясь, пошли наверх, но один взгляд Исиля заставил его проглотить возражения. Мы нашли дверь. Я постучал.

Дверь открылась почти мгновенно, будто за ней ждали. На пороге стоял мужчина. Высокий, худощавый, с высоким, интеллигентным лбом и глубоко посаженными, очень тёмными глазами. Кожа его была неестественно бледной, почти фарфоровой, а на висках уже проступала легкая проседь. В его облике, в манере держаться, было что-то… знакомое. Щемяще, опасно знакомое, как отзвук из другой жизни, другого набора текстов и пикселей. Я отогнал это чувство, списав на усталость и остаточный хмель.

— Мессир Регис? — спросил я.

— Точно, — ответил мужчина. Его голос был мягким, бархатистым, с лёгкой хрипотцой. — А вы, если не ошибаюсь, капитан наёмников, нынешний герой Посада. Солгрим Гелиомах. Чем могу служить?

Я вкратце объяснил ситуацию. Регис слушал внимательно, не перебивая, его пальцы с длинными, изящными фалангами перебирали складки его тёмного, дорогого, но поношенного камзола.

— Гнойное воспаление от ожога… Да, дело неприятное. Смола, особенно старая, — рассадник всякой скверны. — Он вздохнул. — Я не практикующий цирюльник, капитан. Мои интересы лежат в области… теоретической. Но основные принципы знаю. Подождите.

Он исчез в глубине комнаты и вернулся с небольшим, но увесистым кожаным чемоданчиком.

— Ведите.

Обратная дорога заняла не больше пяти минут. Регис шёл быстро, его длинные ноги легко обходили лужи и разбросанный пирующими мусор. В лагере он, не дожидаясь приглашения, прошёл в палатку к Кундеру. Осмотр был беглым, но профессиональным.

— Всем, кроме одной помощницы, выйти. Нужен кипяток, много чистых тряпок — прокипятите их, — и крепкий дистиллят. Спирт, самогон, что есть. И тишина.

Его тон не терпел возражений. Я выгнал всех, оставив только Гретхен. Она кивнула, её лицо стало сосредоточенным, хозяйственным. Мы ждали снаружи. Из палатки доносились приглушённые звуки: плеск воды, резкий, терпкий запах спирта, смешанный с чем-то горько-травяным, и сдавленные стоны Кундера, сменяющиеся хриплыми криками, когда, видимо, приходилось ковыряться в ране. Гретхен выбегала, приносила новый кипяток, уносила тазы с мутной, розоватой водой. Время тянулось мучительно. Факелы на площади уже догорали, шум пира сменился храпом и бормотанием спящих где попало людей. Небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в грязновато-серый цвет предрассветья.

Наконец Регис вышел. Он вытер руки о чистую тряпку. Его лицо было спокойным, но усталым.

— Гной выпущен, рана промыта, обработана. Я ввёл ему седативные и противовоспалительные настойки собственного приготовления. Теперь всё зависит от его организма и от ухода. Ему нужен абсолютный покой, чистота и питьё. — Он протянул мне сложенный листок бумаги. — Вот рецепт отвара. Пусть ваша… помощница или алхимик приобретут эти травы у любого травника. Давать строго по схеме, три раза в день. Никакого алкоголя, только вода или слабый бульон.

Я взял листок и, движимый порывом щедрости и облегчения, достал из-за пояса мешочек. В нём было около сотни золотых крон — сумма немалая.

— Спасибо, мессир Регис. Примите это как вознаграждение.

Он взглянул на мешок, и на его тонких губах тронулась лёгкая, почти незаметная улыбка. Он развязал шнурок, заглянул внутрь, затем… взял оттуда две монеты. Всего две. Остальные, аккуратно затянув шнурок, вернул мне.

— Для оплаты трав, которые вам понадобятся, и услуг травника, этого более чем достаточно, капитан. Мои услуги… не измеряются в монете такого рода. — Он поклонился, изящно и несколько старомодно. — Если что-то пойдёт не так — вы знаете, где меня найти. Но, полагаю, ваш следопыт крепок. Он выживет. Спокойной ночи. Вернее, уже доброго утра.

И он ушёл, его тёмный плащ растворился в серых предрассветных сумерках. Я стоял и смотрел ему всё вслед, сжимая в руке почти полный мешок золота и листок с рецептом. И только теперь, когда адреналин окончательно схлынул, оставив лишь пустую, звонкую усталость, в памяти чётко и ясно всплыло лицо. Не из этой жизни. Из другой. Из мира, где я был никем, а он — одним из самых загадочных, умных и опасных персонажей. Высший вампир. Эмиель Регис.

Холодная струйка пробежала по спине. Так вот с кем я только что имел дело. И который только что спас жизнь моему человеку, взяв за это два золотых. Пир, похоже, действительно закончился. Наступало утро.

Глава 20

Спустившись вниз с башни, я увидел, как барон, уже стряхнувший с себя остатки вчерашнего, отдаёт распоряжения своим капитанам: часть войск остаётся в городе на постой, часть возвращается в его владения, но уже в качестве официального гарнизона. Наши взгляды встретились. Он кивнул в сторону ратуши. «Мол, пойдём, капитан. Обсудим детали».

В кабинете бывшего коменданта теперь пахло вином и благовониями. Барон развалился в кресле за массивным дубовым столом, снял шляпу и провёл рукой по потной, редкой шевелюре. Его лицо было серым от усталости и вчерашнего, но глаза горели огнём.

— Сидели мы с тобой, как два голубя на ветке, пока коршун кружил, — сказал он, наливая в два кубка тёмно-рубиновую жидкость. — Теперь коршун улетел, но он запомнил наши морды. И точно запомнил где мы кормимся.

— Он вернётся, — согласно констатировал я, принимая кубок, но не отпивая.

— Вернётся-вернётся, куда же б*ять он денется, — согласился барон. — Но не сразу. У Регинальда сейчас проблемы поважнее. Аэдирн давит на севере, нильфгаардские шпионы шастают по югу, как тараканы. У него нет тысяч свободных солдат, чтобы осаждать каждый город, где местный барон решил вспомнить о своих правах. Особенно если город цел, налоги платит, а гарнизон — лоялен. — Он отхлебнул вина, поморщился. — С*ка, какое же дерьмовое вино. Фон Ангрен, видать, экономил даже на этом. Привезу из своих погребов. — Затем чуть подумав добавил. — Когда-нибудь.

— Мои ребята, — начал я, ставя непочатый кубок на стол. — Мы выполнили контракт. Город ваш. Пора и о своём подумать.

Барон внимательно посмотрел на меня, потом медленно кивнул.

— Пора. Договор есть договор. Земля у северных рубежей, патент, юридическая защита. — Он потянулся к стопке бумаг на краю стола, вытащил один пергамент. — Вот кстати. Копия. Всё, как договаривались. Документы уже оформлены моими писцами, заверены моей печатью. Официально вы — капитан Солгрим Гелиомах, командир Вольной пограничной роты «Боевые Кабаны», наделённый правами на земли и рудники в ущелье Чёрного Камня, что у подножия гор Махакама. Ваша задача — охрана важного пути через перевал от чудовищ и бандитов, как говорится обеспечение безопасности торгового пути, ведущего в Махакам. Право на сбор налогов с торговых караванов, которые будут останавливаться у тебя, в размере, определённом договором. Уясни, ЕСЛИ они будут у тебя останавливаться, а ЕСЛИ они будут проходить мимо, то брать с них ничего ты не имеешь право, с них итак будут сдирать пошлины в Посаде, ну и я собственно, куда же без этого, так что смотри не борзей. Так же право на добычу полезных ископаемых. Обязанность — выставлять по первому требованию не менее сотни бойцов для защиты земель барона фон Марчака в случае внешней угрозы.

— А что насчёт гарантий, что король не объявит нас вне закона, как только мы уйдём из-под вашей защиты? — спросил я, свернув документ.

— Гарантии? — Барон усмехнулся. — Капитан, единственная гарантия в этом мире — это сила. Моя и ваша. Пока мы вместе — нас боятся. Если мы поссоримся — нас сожрут по отдельности. Король не тронет вас, потому что вы — моя правая рука, и удар по вам будет ударом по мне. А я, как вы уже убедились, кусаюсь. — Он отпил ещё вина, и поморщился. — Кроме того, вы теперь не просто банда наёмников. Вы — легитимная военная сила на службе у законного барона. Напасть на вас — значит напасть на феодальные права, что вызовет бурю негодования среди всей знати. Регинальд на такое не пойдёт. Ему хватает проблем.

Логика была железной. Но я знал, что логика в политике часто ломается о алчность и страх.

— Хорошо, — сказал я. — Когда мы выступаем?

— Да хоть сегодня, — ответил барон. — Остались — последние приготовления и… решение одного деликатного вопроса.

Я поднял бровь.

— Анорборн и его паства, — пояснил барон. — Они остаются здесь. Я не могу отпустить с вами сотню религиозных фанатиков, которые видят в вас пророка. Они нужны мне здесь, как лучники в гарнизоне. И как козырь в будущих разборках. Как говорится держи друзей близко, а врагов ещё ближе.

— Они не будут служить вам с таким же рвением, — заметил я. — Их вера — во мне. Вернее, в том, что я «избранный» их Богом-Отцом.

— Знаю, — кивнул барон. — Поэтому вам нужно будет с ними поговорить. Объяснить, что ваша миссия — уйти на север, чтобы подготовить там плацдарм для истинной веры. А их миссия — остаться здесь и нести слово, укрепляя позиции. Скажите какую-нибудь красивую чушь про «авангард» и «тыл». Они проглотят. Вы же их пророк.

Я вздохнул. Ещё одна ложь. Но что поделаешь.

— Ладно. Я поговорю.

— Отлично. Теперь по поводу снаряжения. — Барон достал ещё один лист. — Из трофеев вам положена треть. Оружие, доспехи, провиант. Также я выделяю вам два десятка повозок, сорок волов и запас инструментов для строительства форпоста. Остальное — ваша забота. В ущелье Чёрного Камня есть старые шахты, заброшенные ещё со времён первых поселенцев. Там можно разбить лагерь. Ближайшее поселение — деревня Узкое, в двух днях пути к югу. Они будут обязаны поставлять вам зерно и сено по скидке, или бесплатно. Смотря как вы договоритесь с ними.

— А люди? — спросил я. — У меня сотня двадцать краснолюдов. Для контроля над ущельем и торговым путём — маловато.

— Вербуйте местных, — пожал плечами барон. — Беженцев, бандитов, искателей приключений, сходите к своим, в ремесленный квартал, он довольно большой, уверен там найдётся парочка краснолюдов. Вы теперь законная сила, у вас есть право набирать войска. Только смотрите, чтобы не набрали откровенного сброда. Хотя… — он хмыкнул, — с вашим умением дисциплинировать даже фанатиков, думаю вы справитесь.

Мы обсудили ещё несколько практических деталей: маршрут, возможные опасности, связь. Барон обещал первое время, раз в месяц отправлять караван с припасами и новостями. Взамен мы должны были отправлять отчёты и четверть добычи с рудников, если таковые найдутся.

Выйдя из ратуши, я почувствовал странную смесь облегчения и тревоги. С одной стороны — у нас теперь есть свой угол, законный статус, кое-какие перспективы. С другой — мы уходим в глушь, на границу цивилизации, где кроме чудовищ и скал нас, возможно, ждут ещё и гневающиеся духи старых шахт. И тень от встречи с Регисом, легшая на всё это холодным пятном. Весёлая перспективка.

***

В лагере «Кабанов», теперь разбитом на одной из площадей города, царила деловая суета, отголоски вчерашнего гула. Дворфы со стоическими, зелёными лицами чистили оружие, чинили доспехи, упаковывали снаряжение. Гретхен командовала группой обозных, сортируя припасы. Ковальд и Транкенбрауэр инспектировали повозки. Вексель, сидя на бочке, точил своё огромное двуручное лезвие, напевая под нос похабную песню. Исиль ходил от группы к группе, давая указания, его свист то и дело прорезал воздух.

Увидев меня, он подошёл, отдал честь. От него пахло мятой — народное средство от перепоя.

— Командир. Сборы идут. Кундеру лучше, спит. Но есть другие проблемы.

— Какие? — спросил я, предчувствуя недоброе.

— Люди барона, — хрипло сказал Исиль. — Некоторые уже вообразили себя хозяевами города. Начали прижимать местных, требовать «дань за защиту». Горожане ропщут. Сегодня утром чуть не дошло до драки у колодца. Наши парни вмешались, отвели в сторону. Но если так пойдёт дальше… Не почести это командир, надо разобраться

Я вздохнул. Типично. Победа и выпивка быстро развращают.

— Собери нескольких ветеранов. Сначала сходим в ремесленный квартал к купцу этому, потом барон. Это его люди, пусть сам разбирается.

— Слушаюсь, — кивнул Исиль.

Взяв с собой Исиля и седобородых ветеранов, я отправился к южной стене, где, как сказал Рурок, и барон фон Марчак, располагался квартал краснолюдов.

Узкие, вымощенные булыжником улочки здесь отличались от остального города. Каменная кладка была массивнее, стены домов — толще, а на перекрёстках стояли не человеческие статуи, а грубые, но выразительные каменные изваяния бородатых предков с молотами в руках. Воздух пах углём, раскалённым металлом и чем-то пряным — имбирем или гвоздикой. И на каждом шагу слышалась гортанная краснолюдская речь.

Вход в сам квартал охраняла внушительная арка, а под ней — действительно крепкие краснолюды. Не солдаты в латах, а скорее городская стража или просто общинная охрана. Они были вооружены не алебардами, а тяжелыми дубинами из черного дуба и длинными, с широким лезвием ножами, висящими на поясах. Их взгляды, оценивающие и лишённые дружелюбия, скользнули по мне и моему небольшому отряду.

— Я к Руроку Дальбину, — сказал я, останавливаясь в шаге от них. — Капитан Солгрим Гелиомах. Он ждёт.

Один из стражников, самый плечистый, с носом, явно не раз бывшим сломанным, кивнул и что-то бросил через плечо младшему. Тот юрко скрылся в глубине квартала. Через несколько минут вернулся и жестом пригласил следовать.

Нас провели по центральной улице к большому трёхэтажному дому из тёмного, добротного камня. Это была не крепость, но сооружение говорило о достатке и основательности. Дверь открыла молодая краснолюдка в скромном, но качественном платье — прислуга. В прихожей пахло воском, кожей и жареным луком.

Рурок встретил нас не один. Рядом с ним стояла полная, степенная краснолюдка с умными глазами — его жена, как я позже понял, — и с десяток детей разного возраста, от бородатых подростков до карапузов, робко выглядывающих из-за материнской юбки. Семья была большая, шумная и производила впечатление крепкого, единого клана.

— Капитан! Добро пожаловать под мой кров! — широко улыбнулся Рурок, его бархатный голос звучал искренне тепло. — Прошу, считайте это своим домом. Моя семья — моя честь. Это моя супруга, Хельга, а эти неугомонные духи — моя кровь и головная боль.

Мне было любопытно. Я видел лагеря, казармы, дворцы людей, но традиционный богатый краснолюдский дом — впервые. Интерьер был лишён вычурности, но дышал качеством и смыслом. Мебель — массивная, дубовая, на века. На стенах — не гобелены, а искусные чеканные панно с геометрическими узорами и сценами из горной жизни. В главном зале, где нас усадили за длинный стол, ломившийся от яств, на почётном месте висел интересный символ: широкий кожаный пояс, а к нему по бокам прицеплены два небольших, аккуратных мешочка. Из одного была видна крупная серая соль, из другого — чёрный перец горошком. Символика была ясна: благосостояние, торговля, достаток в доме. Я заметил тот же символ, вышитый на скатерти и вычеканенный на дверной скобе.

Нас накормили щедро: тушёная баранина с кореньями, грубый, душистый хлеб, солёные грибы, томлёный в горшочках сыр и, конечно, пиво — не «Махакамский Стаут», но тоже очень достойное. Ели все вместе, шумно и без церемоний. Потом Рурок показал мне дом — действительно просторный, трёхэтажный, с кладовыми, полными товаров, и кузней во внутреннем дворике. Когда речь зашла о подвале, он вдруг сбавил гостеприимный пыл, мягко, но решительно отвел меня в сторону.

— Туда, капитан, даже я без лишней нужды не хожу, — сказал он, и в его глазах мелькнуло нечто необъяснимое — не страх, а осторожность. — Там хранятся… семейные реликвии. Древние камни, прах предков. Ничего интересного для постороннего глаза. Прошу понять.

Затем мы наконец остались вдвоём в его небольшом, уютном кабинете. Воздух здесь был густым от аромата хорошего табака, старых книг и дорогой древесины. На низком столе стояли кувшины с пивом, тарелки с закусками и несколько длинных, изящных трубок. Рурок налил нам, закурил и, выпустив струйку дыма, сразу перешёл к делу. Вся гостеприимная мягкость исчезла, остался лишь расчётливый ум негоцианта.

— Итак, капитан Гелиомах. Позвольте не ходить вокруг да около. Мои источники в ратуше говорят, что барон пожаловал вам земли у Чёрного Камня. Формально — для охраны перевала. Как и наш Посад когда-то строили для тех же целей.

Я кивнул, делая вид, что это не новость.

— Ты хорошо осведомлён, Рурок.

— Торговец должен быть осведомлён, иначе это не торговец, а безработный, — парировал он. — Я также знаю, что те горы — не просто куча пустой породы. Старые шахты там заброшены не из-за истощения жил, а из-за… беспокойного соседства. Но жилы — железные и медные — там есть. Богатые. Вы будете их охранять. Я могу помочь с их разработкой, и дальнейшей реализацией.

Он отпил пива, глядя на меня поверх края кувшина.

— Вот мое предложение: я предоставляю ресурсы для начала работ — инструменты, крепёжный лес, продовольствие для рабочих. Я же найму и доставлю специалистов — горняков, плавильщиков. Моё посредничество при продаже металла в Махакам и на юг будет вам гарантией лучшей цены. А вы обеспечиваете безопасность, логистику до перевала и общее руководство на месте. Доход от продажи руды и слитков делим: шестьдесят процентов вам, сорок — мне и моим людям.

Цифры были более чем щедрыми. Слишком щедрыми, чтобы не таить подвоха.

— Почему так много в мою пользу? — спросил я прямо.

— Потому что вы держите меч у горла всего предприятия, капитан, — так же прямо ответил Рурок. — Без ваших «Кабанов» и вашего патента там не продержаться и месяца. Риск — ваш. Моя же роль — обеспечить, чтобы этот риск окупился. В конце концов если бы вы не подружились с барном этого всего бы не было возможно, даже в теории.

Я обдумал его слова.

— Хорошо. Но у меня есть встречное условие. Мне нужны бойцы. В целом свободные руки, ремесленники тоже. У меня сотня двадцать краснолюдов — для контроля над ущельем и дорогой мало. Ты сказал, у тебя есть связи в общине.

Рурок улыбнулся, будто ждал этого.

— В Посаде, капитан, из-за близости к Махакаму, живёт немало нашего народа. Вместе с жёнами, детьми, стариками — около двух тысяч душ. Среди них есть те, кто ищет службы. Я могу помочь с наёмом. С экипировкой, за свой счёт, конечно.

Это было больше, чем я ожидал.

— Отлично.

— Тогда уточню, — купец понизил голос, став чуть более интимным. — Имеет ли для вас значение, из какого клана брать бойцов? И… согласны ли вы будете взять бесклановых?

И тут, будто невзначай, он задал тот самый, каверзный вопрос, вскинув на меня проницательный взгляд:

— Кстати, капитан… а вы сами какого клана? Просто, чтобы знать, кого не предлагать, дабы не сеять распри.

Вопрос повис в табачном воздухе, острый как бритва. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Это была проверка. Ловушка. Я медленно поставил кувшин на стол, и моё лицо, должно быть, стало каменным. Я намеренно позволил в голосе прозвучать низкой, опасной ноте.

— На этот вопрос, Рурок Дальбин, я не буду отвечать. Ни тебе, ни кому бы то ни было. Мой клан — моё дело. Понятно?

В кабинете наступила тишина. Рурок не испугался, но в его глазах мелькнуло быстрое переосмысление. Он увидел не обиду, а готовность к жестокости, к защите тайны любой ценой. Он мягко, примирительно замахал руками.

— Конечно, конечно, капитан! Не сомневайтесь, я более не любопытствую. Забудьте. Вопрос снят. Мы говорим только о деле.

Напряжение медленно ушло. Мы ещё немного обсудили детали: количество первых партий рабочих, сроки, систему сообщений. В конце Рурок проводил меня до выхода из квартала.

— Я лично прибуду к вам на заставу, как только вы обустроитесь, — пообещал он, пожимая мою руку на прощание. — С первыми припасами, с договором на пергаменте и с двумя дюжинами крепких бородатых парней, которые знают, с какого конца держать алебарду. Доброй вам дороги, капитан Гелиомах.

После ремесленного квартира мы двинулись к штабу барона, который разместился в самой большой таверне города. По пути видели сцены, которые не радовали глаз: двое солдат барона, явно навеселе, толкали какого-то старика-торговца, требуя у него «подарок за освобождение». Тот, бледный как смерть, пытался что-то объяснить, показывая на пустой прилавок. Мои дворфы, шедшие со мной, не дожидаясь команды, шагнули вперёд. Солдаты, увидев надвигающиеся на них стальные гробы, моментально протрезвели, извинились и поспешили ретироваться. Старик поблагодарил нас взглядом, полным слёз.

В таверне царил шум и гам, пахло кислым пивом. Солдаты барона пили, играли в кости, громко хвастались. Повезло застать и барона, он сидел в углу за столом с несколькими своими капитанами, обсуждая что-то. Увидев наше мрачное шествие, он нахмурился.

— Капитан? Что случилось?

— Ваши люди, барон, — сказал я, не повышая голоса, но так, чтобы слышали ближайшие. — Они начинают грабить горожан. Мы пришли сюда не для того, чтобы заменить одного тирана другим. Если вы хотите, чтобы город работал на вас, нужно обеспечить порядок. А не террор.

Барон помрачнел. Он резко встал, стукнув кулаком по столу.

— Молчать! — рявкнул он, и шум в таверне мгновенно стих. — Кто тут у меня позволяет себе самовольничать? Кто грабит жителей?

Несколько солдат побледнели, потупили взгляды. Барон подозвал своего старшего сержанта.

— Проведи расследование. Всех, кто замешан в вымогательстве, — двадцать ударов плетью. В назидание остальным. И объяви: с сегодняшнего дня любой солдат, уличенный в мародёрстве или насилии над горожанами без приказа, будет повешен. Понятно?

— Так точно, ваша милость! — сержант щёлкнул каблуками.

Барон повернулся ко мне.

— Довольно, капитан? Я ценю порядок. И вашу прямоту.

— Довольно, — кивнул я. — Но есть ещё один вопрос. Анорборн. я с ним пока не договорил.

— Он в старой часовне у восточной стены. Устроил там что-то вроде храма своему Богу-Отцу.

Часовня оказалась небольшой каменной постройкой с потрескавшимися витражами. Внутри пахло ладаном, свечами и чем-то сладковато-приторным. Анорборн стоял перед импровизированным алтарём, на котором лежал кусок полированного до зеркального блеска железа. Вокруг него сидели его последователи — люди и эльфы, с лицами, озарёнными экстатической верой. Увидев меня, Анорборн широко улыбнулся.

— Избранный! Ты пришёл! Мы как раз возносили молитвы Отцу, благодаря его за нашу победу и твоё здравие!

— Мне нужно поговорить с тобой, Анорборн. Наедине.

Он кивнул, что-то шепнул своим и вышел со мной в небольшой дворик при часовне. Вечерний воздух был прохладен.

— Я ухожу, — сказал я прямо. — На север. В горы. Мне выделили земли для создания форпоста.

Лицо эльфа на миг исказилось разочарованием, но он быстро взял себя в руки.

— Это… воля Отца. У него на всё свои планы.

— Да, — согласился я. — И твоя миссия — остаться здесь. Нести слово Бога-Отца жителям Посада. Укрепить здесь веру. Стать моим тылом и опорой. Когда я подготовлю землю на севере, мы сможем расширить влияние. Но для этого здесь должен быть крепкий очаг веры. Ты понимаешь?

Анорборн задумался, его единственный глаз блестел в сумерках.

— Ты говоришь, как истинный пророк, — прошептал он. — Да, это логично. Кто-то должен сеять семена, пока другие готовят почву. Я останусь. Моя паства будет служить тебе здесь. Мы станем твоими глазами и ушами в этом городе.

— И лучниками в гарнизоне барона, — добавил я. — Служить ему верно. Он — наш союзник. Через него мы сможем многое.

— Будет сделано, — поклонился Анорборн. — Я объясню своим. Они поймут.

Я похлопал его по плечу, чувствуя, как меня тошнит от этой роли лжепророка. Но что поделаешь — выживание требует иногда играть неприятные роли.

***

Вечером, когда сборы были в разгаре, ко мне подошёл Зенгер. Бард выглядел необычно серьёзным.

— Командир, насчёт того гимна для Анорборна… я его почти дописал. Но есть одна проблемка.

— Какая?

— Мне нужно остаться здесь, в Посаде, — сказал Зенгер, избегая моего взгляда. — Чтобы… довести дело до конца. И чтобы следить за эльфом. Он, конечно, парень не промах, но все же фанатик, и без должного контроля может наломать дров. А я могу влиять на него. Да и… — он замялся, — у меня здесь кое-какие дела. Личные.

Я посмотрел на него. Зенгер был единственным человеком в отряде, и его связи в человеческом обществе могли быть полезны. А ещё он видел Региса. И, возможно, тоже что-то заподозрил. Но, еще более очевидно что он хотел быть в более менее крупном населённом пункте, а не понять где в глуши.

— Хорошо. Остаёшься. Но будь на связи. Если что-то пойдёт не так — дай знать.

— Спасибо, командир! — лицо барда просияло. — Я не подведу!

***

Наконец, наступило утро отъезда. Обоз был готов: двадцать повозок, нагруженных припасами и инструментами, сорок волов, десяток лошадей. Мои «Кабаны» стояли в строю — сто двадцать бородатых, закалённых в боях воинов, не считая маркитантов, прислуги. Барон вышел проводить нас. Он пожал мне руку.

— Удачи, капитан. Помните — вы теперь не просто наёмники. Вы — моя стальная рука на севере. Берегите её.

— И вы берегите город, барон. Чтобы было куда руке опереться.

Мы двинулись. Ворота Посада Трефот медленно закрылись за нами. Я обернулся, глядя на частокол, башни, дымок, поднимающийся над крышами. Здесь мы оставили кровь, трупы, часть своей души и нашего человека — славного барда-менестреля.

Дорога на север вела через холмистую местность, поросшую лесом. Воздух был свеж и прохладен. Я ехал впереди на своём пони, рядом шагал Исиль. Сержант что-то насвистывал.

— Думаешь, там, на новом месте, спокойно будет? — спросил он вдруг.

— Нет, — честно ответил я. — Не будет. Но какая разница? Главное не бояться, и сделать то место нашим новым домом.

И это, пожалуй, было главное. Пока что.

Глава 21

Дорога на север оказалась мягко говоря очень сложной, не то чтобы коварной и опасной, ведь никто из наших не погиб, но достаточно капризной чтобы отметить её в своем личном списке самых дерьмовых дорог. Повозки, гружённые под завязку, увязали в осенней грязи. Волы мычали от натуги, их горячее дыхание клубилось в холодном воздухе. Лес по сторонам постепенно менялся: привычные берёзы и ольхи сменялись угрюмыми елями и соснами, которые смотрели на нас сквозь мглу, словно молчаливые стражи, готовые нас затыкать своими копьями-ветками до смерти.

Первые двое суток прошли относительно спокойно. Мы двигались по старой, почти забытой дороге, которую местные называли «Путь рудокопов». Она петляла между холмов, местами зарастая молодым подлеском, но всё ещё была проходима для телег. Кундер, несмотря на только начавший заживать ожог, бодро скользил впереди отряда, отыскивая лучший путь и проверяя окрестности на засады. Его вернувшееся заикание в докладах было своеобразной гарантией, что всё в порядке: «В-впереди чисто, к-командир. Н-ни следов, н-ни запахов».

На третью ночь, когда мы разбили лагерь на берегу мелкой, ледяной речушки, нас навестил первый сюрприз этого края. Местная, «изумительная» погода которая всем уже обрыдла!

Холодный, пронизывающий до костей ветерок с отвесных гор обрушился на лагерь аккурат после заката. Сначала он бушевал в вершинах сосен, как голодный зверь, и принёс с собой колючую изморось, которая к полуночи превратилась в крупный, мокрый снег. Пушистым липким снежком его мог назвать только не очень умный человек, на самом деле это былая тяжеленная серая масса которая с удовольствием налипала на плащи, забивалась в щели доспехов, в легкую тушила наши костры. Температура упала так резко, что вода в бочках покрылась коркой льда уже к утру.

Конечно «Кабаны», большая часть из которых по лору были рождёны в холодных горах, отнеслись к этому философски. Они просто надели поверх лат дополнительные тулупы из шкур разных животных, взятые как трофей в Посаде, и продолжали спокойно нести службу. Но для меня, всё ещё хранившего добрую память о центральном отоплении и комфортных внедорожниках, это все доставляло дискомфорт. Я просыпался каждые два часа от того, что зубы стучали, как погремушка, и шёл проверять посты, больше чтобы согреться движением конечно, чем из необходимости. Однажды Исиль, заметив моё состояние, молча протянул мне плоскую флягу. Внутри оказался не алкоголь, а какой-то густой, маслянистый отвар, пахнущий хвоей и перцем. Выпив глоток, я почувствовал, как по пищеводу разливается волна жара, а через минуту по телу пошло долгожданное тепло.

— Личный рецепт моей семьи... научил один гном, который... ну в общем хороший друг семьи, попробуйте, — хрипло пояснил сержант. — По моей просьбе Гретхен сварила. На вкус хуже вина, но греет гарантировано.

На четвёртый день мы достигли предгорий. Пейзаж изменился кардинально. Лес поредел, уступив место каменистым осыпям, голым скальным выступам и редким, корявым соснам, цеплявшимся за утёсы. Воздух стал более холодным, и разреженным. Дорога превратилась в узкую тропу, вырубленную в скале. Повозки пришлось разгружать и протаскивать по частям, используя блоки и канаты. Работали все, включая меня. Мышцы горели, ладони стирались в кровь о верёвки, но мы продвигались. Медленно, метр за метром, но продвигались.

Именно здесь мы впервые столкнулись с местной фауной, и чтобы не мелочится это были не какие-то волки, а целые тролли! И поскольку мы были в горах, тролли эти были соотвествено... горные.

Всего я насчитал три особи, тролли вывалились из расщелины в скале, как живые груды из камней, булыжника, облепленные мхом и лишайником. Ростом под три метра, с длинными, волочащимися по земле руками и маленькими, тупыми глазками, сверкавшими глубоко в складках серой кожи. Рыча и громко ворча, они довольно быстро загородили тропу и уставились на нас, неловко переминаясь с ноги на ногу, будто забыв что им делать дальше.

«Кабаны» мгновенно среагировали. Никто особо не паниковал, даже новобранцы, напротив все прореагировали очень правильно, слушая мои команды, которые громко дублировал мой сержант, и все с матерком начали наводить «красоту» чтобы встретить дорогих тролльих гостей алебардой в наглую морду. Передние ряды сомкнули щиты, образовав стену копий. Арбалетчики заняли позиции на возвышении за повозками. Стрелки с ручницами, по команде Транкенбрауэра, стали заряжать оружие «особыми» зарядами — теми, что могли бы причинить вред толстокожим монстрам.

Я, вспомнив смутные знания из игр и книг, крикнул:

— Не подпускать близко! Целиться в глаза, суставы!

Тролли, видимо услышав меня и что-то поняв, быстро, насколько это было возможно при их габаритах, заковыляли вперёд. Их движение было обманчиво медленным, но каждый шаг покрывал огромное расстояние. Первый из них, самый крупный, поднял валун размером с бочку и швырнул его в нашу сторону. Камень пролетел со свистом, ударился о скалу над головами и рассыпался градом осколков. Двое дворфов получили лёгкие ранения.

— Ох ё, вы чего зенками лупаете, огонь! — скомандовал я, прикрываясь руками от кусачих осколков.

Защёлкали арбалеты. Болты с глухим стуком впивались в каменную шкуру троллей, но, казалось, не наносили серьёзного вреда. Тогда грянули ручницы. Грохот в ущелье был оглушительным, эхом отражаясь от скал. Синий дым окутал передние ряды. Свинцовые шары, выпущенные почти в упор, оставили на теле ближайшего тролля глубокие, сочащиеся тёмной жидкостью кратеры. Чудовище заревело — низко, протяжно, как гул землетрясения. Оно пошатнувшись схватилось за рану.

— Ещё! В глаза! Цельтесь лучше вы лодыри короткорукие, — орал Исиль, сам взяв арбалет.

Второй залп из ручниц пришёлся троллю в лицо. Один глаз превратился в кровавую массу. Существо, обезумев от боли, начало метаться, задевая своих сородичей. Воспользовавшись замешательством, наши самые сильные бойцы — Вексель и Громило — с двуручными молотами бросились вперёд под прикрытием щитовиков. Они не стали бить по туловищу, больше сосредоточившись на ногах, по сухожилиям, по коленным чашечкам. Качественно сделанное, тяжёлое оружие делало своё дело: слышался треск ломающейся кости, рёв тролля становился пронзительным. И наконец оно рухнуло на колени.

— Отходить! — закричал я, видя, как два других тролля, разъярённые, начали двигаться быстрее.

Мы отступили в узкую часть тропы, где численное преимущество в два рыла, у троллей нивелировалось. Они могли атаковать только по одному. Здесь в дело вступил Транкенбрауэр. Алхимик, с лицом, сосредоточенным как у хирурга, приготовил несколько глиняных горшочков с его «гремучей смесью». По его сигналу в троллей швырнули эти горшки. Те разбились у ног троллей. Последовали оглушительные хлопки, вспышки пламени. Огонь — единственное, чего действительно боялись эти существа. Они завыли, отпрянули, шарахаясь от языков пламени, лизавших их ноги. Раненый тролль уже не поднимался. Двое других, опалённые и дезориентированные, начали медленно отступать к своей расщелине. Мы не преследовали их. Убить тролля — задача не из лёгких, требующая времени и ресурсов. Мы добили того, что упал, закидав его камнями и добив алебардами.

Потери: два легкораненых дворфа от осколков камня, один с вывихнутой рукой после падения. Для стычки с тремя горными троллями — более чем приемлемо. Но главное — мы поняли, что ручницы эффективны даже против такой живности. Правда, пороха и спецсмесей было потрачено немало.

После этого инцидента мы двигались с удвоенной осторожностью. Кундер и ещё двое следопытов постоянно обследовали путь, ища любые признаки опасности. На всякий случай мы вечерами окружали лагерь стенами из повозок, и настоящим частоколом из заострённых кольев, а на подступах выставлялись ловушки-трещотки из сигналок и верёвок.

На седьмой день пути, когда горы уже встали вокруг нас сплошной, угрюмой стеной, тропа вывела нас к цели. Ущелье Чёрного Камня.

Оно открылось внезапно: после очередного поворота земля как бы ушла из-под ног, открывая огромную, чашеобразную долину, окружённую со всех сторон острыми, чёрными пиками. Дно долины было сравнительно ровным, поросшим жёсткой, бурой травой и низким кустарником. Посередине серебристой змейкой вилась река, вытекавшая из-под скалы и терявшаяся в дальнем конце ущелья. По склонам виднелись тёмные провалы входов в шахты, некоторые были укреплены сгнившей древесиной, другие — просто зияли в камне, как пустые глазницы мертвеца. На небольшом возвышении у слияния реки и ручья стояли остатки построек: полусгнившие срубы, груды камня от обвалившихся стен, одинокая, покосившаяся башня из тёмного, почти чёрного камня. Это и был форпост, обещанный бароном.

Вид был одновременно внушающим трепет и удручающим. Красота дикой, суровой природы сочеталась с полным запустением следов человеческой (или краснолюдской) деятельности. Воздух здесь был кристально чист, относительно теплым и наполнен тишиной, которую нарушал лишь свист ветра в скалах да отдалённый рёв водопада где-то в глубине ущелья.

Мы спустились. Первым делом — мы начали с разведки. Кундер с парой следопытов отправился осматривать шахты и постройки. Вексель с группой ветеранов пошёл проверить периметр долины на наличие троп, ведущих с вершин. Остальные начали разгружать повозки и разбивать временный лагерь у реки.

Через час Кундер вернулся. Его отчёт, как всегда, был лаконичен и полон деталей:

— Ш-шахты… г-глубокие. Завалы есть, но п-проходимы. З-запах… старой пыли, г-грибов, м-металла. С-следов недавнего п-присутствия н-нет. В п-постройках… п-пусто. К-крыши п-проломлены, с-стены шаткие. Б-башня… к-крепче. Ос-нование ц-целое. М-можно жить.

Транкенбрауэр, тем временем, взял пробы воды из реки, растёр в пальцах грунт, осмотрел выходы пород.

— Вода чистая, ледяная. Почва каменистая, для земледелия не годится. Но породы… — он показал мне кусок камня с явными прожилками. — Здесь есть железо. Медная руда, судя по цвету окислов. Возможно, серебро. Шахты не зря здесь рыли. Нужна подробная геологоразведка.

К вечеру Вексель и его группа вернулись. Они нашли две тропы, ведущие из ущелья: одна — на север, вглубь гор, вероятно, к перевалу ведущему Махакам; вторая — на восток, спускающаяся в долину, где, согласно картам, должна была быть деревня Узкое. Обе тропы были в плохом состоянии, но проходимы для людей и вьючных животных. На восточной тропе они обнаружили свежие следы — не троллей, а чего-то помельче, возможно, волков или других крупных хищников.

Ночь мы провели в усиленном карауле, но ничего не произошло. Только волки выли далеко в горах, и где-то в глубине шахт скрипела и обваливалась порода.

Утром началась работа. Мы разделились на группы. Первая, под руководством Гватисиля, занялась укреплением башни и постройкой хоть какого-то укрытия для всех нас. Вторая с большим опытом горняцкого дела, во главе с Ковальдом и Транкенбрауэром, начала исследовать шахты и оценивать состояние выработок. Третья, под командой Исиля, приступила к сооружению оборонительных сооружений на подступах к нашему лагерю: рыли ямы-ловушки, строили засеки из срубленных деревьев, размечали места для будущих стен.

Я занялся самым неприятным — инвентаризацией и планированием. Припасов, при бережном расходе, хватило бы на два-три месяца. Но зима в горах была долгой и суровой. Нужно было наладить снабжение. Деревня Узкое, по словам барона, могла поставлять зерно и сено. Но нужны были деньги или товары для обмена. Золото из трофеев Посада ещё было, но оно не бесконечно. Нужен был надежный и постоянный источник дохода. Рудники казались очевидным ответом.

На третий день нашего пребывания в ущелье Ковальд и Транкенбрауэр вышли из шахты с озабоченными лицами. В руках у кузнеца был увесистый кусок породы.

— Командир, — начал Транкенбрауэр, вытирая с лица чёрную пыль. — Шахты в относительно пригодном состоянии. Крепи в некоторых местах сгнили, но в основном каменные своды держатся. Руда есть. Железная — хорошего качества. Медная — тоже. Но есть проблема.

Ковальд протянул мне камень. Я взял его. Он был с почти серебристыми прожилками.

— Это что? Золото?

— Нет, — покачал головой Транкенбрауэр. — Это мифрил. Вернее, местная разновидность. По крайней мере нам так кажется, чтобы сказать окончательно, нам нужно провести пробы.

— И в чём проблема? — не понял я.

— Проблема в том, что эта шахта… шахта нифига не заброшена, нас обдурили как детей безмозглых, — сказал Ковальд, его голос был необычно серьёзен. — Её запечатали, и с*ка не спроста. На глубине мы нашли останки. Не человеческие. Дворфские.

Мифрил? Любой редкий металл источник бесконечных конфликтов в любом мире, и без разницы магический ли он или нет, ресурсы есть ресурсы. И шахта с этим ценным ресурсом по какой-то причине запечатанная, наверняка попьет немало моей крови, ведь какой смысл её закрывать, если на ней можно хорошо так заработать? Это ведь нелогично, а значит была веская причина, о-о-чень б*ять веская, раз уж она перевесила потенциальную выгоду. Казалось, барон подарил нам не просто землю, а огромную, шипящую мину замедленного действия прямо под нашими волосатыми седалищами.

— Вы спустились дальше? — спросил я.

— Нет, — ответил Транкенбрауэр. — Мы решили сначала доложить. Там чтоб его внизу, может быть что угодно. Древнее зло, газ, нестабильная порода… или какая-нибудь бздень магическая.

Я кивнул им двоим, мол молодцы, и взглянул на башню, которую уже начали укреплять, на долину, где мои ребята строили свой новый дом. Потом на чёрные, безмолвные отверстия шахт. Мы пришли сюда, чтобы обрести безопасность и богатство. Но похоже, что самое интересное было не на поверхности, а глубоко под землёй. Там, в темноте, куда не доходил даже ветер с вершин, спало что-то, что краснолюды сочли нужным запереть и толком б*ять никого предупредить. Если только старое гузно в виде барона заранее не знал об этой хрени.

И теперь это стало нашей бляха муха проблемой.

— Пока что — шахту не трогать, — приказал я. — Закройте вход чем-нибудь. Поставьте охрану. Будем разрабатывать только железо и медь с верхних уровней. А насчёт якобы мифрила… тут ептеть нужно узнать больше. Когда приедет следующий караван, барону ни слова. Может, он что-то знает. А может, специально об этом умолчал. Сейчас уже хрен пойми.

Транкенбрауэр кивнул, но в его хитрых глазках читалось любопытство, смешанное с профессиональной опаской, да так, что хотелось в рожу ему прописать чтобы гад не удумал ничего без спросу, а ведь в таком состоянии он мог. Ковальд же смотрел на камень с мифриловой прожилкой с каким-то почти религиозным трепетом. И понять его можно было, для кузнеца такой металл был Святым Граалем.

Вечером, когда работы были приостановлены, я собрал своих офицеров у костра — Исиля, Гватисиля, Транкенбрауэра, Ковальда, и Гретхен. Даже Вексель присел рядом, слушая нас, хотя его участие в совете обычно ограничивалось кивками, и многозначительными угуканьями.

— Итак, — начал я, глядя на их усталые, но решительные лица. — Мы на месте. Есть крыша над головой, вода, руда. Есть угрозы: тролли, холод, и… — я кивнул в сторону шахт, — и какая-то шляпа что скрывают эти штольни, скорее всего магическая. Барон дал нам землю, но не сказал всей правды. Возможно, не знал. Возможно, знал, но с*ка старая надеялся, что мы каким-то чудом справимся. В любом случае, назад пути нет. Это наш дом теперь. Нужно обустраиваться, но б*ять с умом.

— С умом — в каком смысле? — хрипло спросил Гватисиль, поправляя свою седую бороду.

— Да боже, это значит — не лезть в гремлинову шахту, пока не поймём, что там, и вообще мифрил ли это внутри. Не оторвет ли нам гузно, то что живет внутри этой штольни. Это значит — наладить отношения с деревней Узкое, чтобы иметь снабжение. Это значит — построить не просто лагерь, а е*ать его в ср*ку цитадель. Чтобы выдержать и зиму, и оборониться от троллей, и, не дай бог, людей барона, если он вдруг передумает. — Я сделал паузу. — У нас есть навыки, руки, голова. И немного времени. Используем его.

Исиль кивнул.

— Первое — укрепления. Башню можно сделать центром крепости. Стены вокруг лагеря — из камня и брёвен. Тролли сильны, но против толстой стены и частокола бессильны. Нужно много дерева и камня.

— Дерева вокруг хватит, — сказал Ковальд. — Камень — тоже. Но нужно время. Месяц, не меньше.

— У нас есть месяц до серьёзных морозов, — вмешалась Гретхен. — Но провиант нужно пополнять. Мы можем послать группу в деревню, обменять что-нибудь на зерно и овощи. У нас есть лишнее инструменты и оружие с Посада.

— Хорошо, — согласился я. — Исиль, выделишь группу для похода в деревню. Сходим к ним на днях. Пока точно не скажу.

— Так точно.

— Транкенбрауэр, — повернулся я к алхимику. — Тебе — исследовать окрестности на предмет ценных трав, грибов, ягод, кореньев, минералов всяких. Искать источники селитры и серы для пороха. Чувствую он нам тут пригодится.

— Уже ищу, — кивнул он. — Есть признаки.

План начал обретать черты.

На следующий день я решил лично осмотреть шахту. Не ту, с мифрилом, а одну из железорудных. Взял с собой Кундера и пару ветеранов со свечами и верёвками. Вход был невысоким, приходилось нагибаться. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — едва уловимым, металлическим запахом, который щекотал ноздри. Стены были неровными, местами укреплёнными деревянными крепями. Глубина была невелика — около пятидесяти метров, прежде чем ход упирался в завал. Но даже здесь, в свете нашего факела, виднелись тёмные, тяжёлые куски железной руды. Её можно было добывать, обогащать и плавить. Кузница уже строилась рядом с башней, и вскоре мы могли бы обеспечивать себя железом для инструментов и оружия.

Когда мы вышли на свет, я на мгновение ослеп. И в этот момент Кундер тихо тронул меня за рукав.

— О-о-ох б-б-б-б-*ять. К-командир… с-смотри.

Он указал на скалу над входом в мифриловую шахту. Ту, что мы завалили камнями. На самом верху, на выступе, куда, казалось, невозможно было забраться, сидела фигурка. И она явно не принадлежала человеку, и очевидно не троллю. Это был… гном. Низенький, худой, с длинной седой бородой, заплетённой в сложные косы, и в одеждах из грубой, некрашеной шерсти. Он сидел неподвижно, уставившись на запечатанный вход, и в его позе было что-то бесконечно усталое и печальное. В руках он держал длинный посох.

Мы замерли. Гном, казалось, не замечал нас. Потом он медленно повернул голову. Его глаза, глубоко посаженные под густыми бровями, были светлыми, почти бесцветными, и в них не было ни враждебности, ни страха.

Он посмотрел прямо на меня. Потом поднял руку с посохом и медленно, очень медленно, указал им на заваленный вход в шахту. Потом повернул посох и ткнул им в свою грудь. Потом снова на шахту.

Я ничего не понял, что на автомате пожал плечами, не в силах дойти до

Потом он встал, развернулся и, не оглядываясь, исчез за скальным выступом, словно растворился в камне.

Мы стояли в оцепенении.

— Ч-что это было? — прошептал один из ветеранов.

— Бздень магическая, вот что Кундер— хрипло ответил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Барон фон Марчак пятигузник недоделанный. Подарил мне кота в мешке в виде этой запечатанной кем-то шахты с непонятным содержимым и таинственным стражем, которого никто и не звал, на наш славный вечер. И теперь нам предстояло решить: копать ли вглубь, рискуя разбудить то, что спало до этого, или довольствоваться железом и медью, постоянно чувствуя на своей мясистой пятой точке взгляд той хр*ни со скалы.

Но выбор, по большому счёту, был невелик. Чтобы выжить в этих горах, нужны были ресурсы. А мифрил был ресурсом высшего порядка. Проблема была лишь в том, что за него, возможно, придётся платить не золотом, а кровью.

Я посмотрел на своих дворфов, которые уже начинали обживать это суровое, но прекрасное место. На долину, где скоро вырастут стены нашей крепости. На чёрные, молчаливые шахты.

— Что ж, — тихо сказал я себе. — Добро пожаловать в новый дом, Солгрим. Здесь тебе точно не будет скучно. Ешь не обляпайся.

Глава 22

В ущелье Черного Камня было очень холодно. Холод словно азот на школьном уроке химии был четко виден, как туман он расстилался по склонам окружающих нас гор. Он сочился из трещин в скалах, поднимался от ледяного зеркала реки, опускался с беззвёздного неба хлопьями мокрого снега. Он пробирался сквозь швы доспехов, неприятно щекотал кожу под одеждой, и будто выжигал лёгкие на вдохе. Первые дни после прибытия наш временный лагерь у реки напоминал скопление закоченевших камней. Мы спали, сбившись в кучу под навесами из ткани и воловьих шкур, просыпаясь каждые два часа, чтобы покрутиться у жалкого, чадящего костра, от которого больше слезились глаза, чем грелись руки.

Развалины старого селения на холме не предлагали никакого утешения от холода. То, что барон на картах гордо именовал «форпостом», при ближайшем рассмотрении оказалось больше похожим на заброшенное кладбище. Пара полуразрушенных срубов, и полукаменных домов чьи стены давно съела гниль и непогода, и каменная башня. Приземистая, угрюмая цилиндрическая постройка из тёмного, пористого камня. Её верхняя часть обвалилась, открыв внутренности, похожие на сгнивший зуб. Мы обшарили её в первый же день. Результат был удручающе предсказуем: груда битой черепицы, трухлявые обломки мебели — стол, пара табуретов, что-то, напоминавшее остов кровати, — и толстый слой пыли, перемешанной с помётом птиц и следами мелких хищников. Ни намёка на ценности, на скрытые тайники, на полезные материалы.

«Эпично, блин, — подумал я, сплёвывая серую пыль. — Получаем в подарок феодальное поместье. В комплекте: вид на горы, свежий воздух и развалины, годные разве что на то, чтобы спрятаться от дождя, если дождь будет идти строго вертикально».

Но стоять и жаловаться на подарки судьбы было не в правилах «Кабанов». Если крепости нет — её нужно построить. Если нет материалов — их нужно добыть. Мы начали с малого, с того, что было под ногами и вокруг.

Ближайшие к холму лесочки — жалкие рощицы корявых, низкорослых сосен и берёз — пали в первые несколько дней. Работали топорами и двуручными пилами. Звук рубки леса в морозном воздухе — короткий, сухой «чок», за которым следует тяжёлый, удовлетворяющий треск падающего ствола. Деревья валили, сучья обрубали, стволы тут же распиливали на бревна. Часть шла прямиком в костры — эти костры теперь горели днём и ночью, огромные, жаркие, вокруг которых мы хоть как-то оттаивали, сушили промокшую одежду и варили еду. Другая часть, лучшие, прямые брёвна, складировалась у подножия холма — запас для будущих построек. Лесочки исчезли быстро, обнажив каменистую почву и оставив нас лицом к лицу с голой, безжалостной скальной породой. Стало ещё холоднее — деревья, хоть и чахлые, служили хоть какой-то ветрозащитой.

Стало ясно: ближних ресурсов не хватит. Я взял Кундера, чья лихорадка, к счастью, отступила, и мы отправились на разведку. Два дня мы лазили по горам, спускались в низины, прочёсывали боковые ущелья. Холод продирал до костей, тройной слой шерстяных носков не грел не говоря о сапогах с тёплым подбоем, и ноги в сапогах немели. Зато мы нашли то, что искали. В пяти километрах к северо-востоку, за низким перевалом, лежала обширная, укрытая от ледяных ветров долина, сплошь поросшая строевым лесом — высокие, прямые сосны и ели, идеальные для строительства. Земля там была мягче, а главное — к долине вела пологая, хоть и заросшая, тропа.

На следующий день мы двинулись туда с двумя десятками молодцев и нескольких волов, вооружённых не только алебардами, но и топорами, пилами, верёвками. За день мы вырубили площадку на краю леса и поставили там укреплённый лагерь лесорубов: теплые жилые срубы, невысокий частокол из заострённых кольев, несколько навесов от снега и большой, крытый склад для инструментов. Одновременно другая группа принялась расширять тропу. Камни выворотили, ямы засыпали, колею углубили. Теперь по ней могла проехать тяжёлая повозка, запряжённая парой волов. Лесозаготовки пошли в промышленных масштабах. Каждый день десяток повозок, гружённых под завязку брёвнами, совершала рейс между лесной стоянкой и нашим основным лагерем. А позже мы нашли более изящное решение: спускать связанные в плоты брёвна по быстрой, но не бурной реке, что бежала как раз из той долины мимо нашего холма. Это сэкономило силы и время. И на какое-то время полностью забило поверхность реки плывущими брёвнами.

Прошло два дня с нашего появления в ущелье. Мы больше не были просто кучкой промёрзших наёмников у развалин. У нас появилась инфраструктура. Следующим логичным шагом стала лесопилка. Мы нашли на реке удачное место — небольшой перекат, где течение было особенно быстрым и ровным. Используя камни от разобранных домов и толстенные брёвна, соорудили запруду и водяное колесо. Саму пилу — огромную, с зубьями, которые могли бы украсить пасть какого-нибудь доисторического хищника, — купили ещё в Посаде, предвидя такую необходимость. Её установили в просторном сарае, стены которого сложили из того же камня и остатков брёвен. Лязг и скрежет пилы, перемалывающей стволы на ровные доски и брус, стал новым звуковым фоном ущелья, звучавший на всю долину. Запах свежей древесной смолы смешался с запахом снега и железа.

Материал теперь поступал регулярно: и по суше на повозке, и по воде на плотах. Мы могли строить. Первой серьёзной постройкой стал длинный дом. Его срубили довольно быстро: основательный, с низкой, покатой крышей, способной выдержать тонны снега, и глубоко вкопанными в землю угловыми столбами. Внутри сложили два больших каменных очага, дымоходы из глины и камня, настелили дощатые полы, возвели двухъярусные нары. Это была одновременно роскошь, и базовая потребность: спать в тепле, не опасаясь, что проснёшься, примёрзший к земле, что за чудо? Не красота ли? В тот вечер, когда мы впервые разожгли очаги в длинном доме, и тёплый, сухой воздух наполнил помещение, на лицах даже самых суровых ветеранов появилось выражение глубочайшего, почти животного блаженства.

Рядом вырос амбар-конюшня, тоже срубной, но более простой конструкции. Там разместили наших немногочисленных лошадей, волов и запасы фуража. Теперь у живности тоже был кров. Это было важно. Война войной, но в этом мире тягловая сила ценились на вес золота.

Имея над головой крышу и за спиной тёплые стены, мы смогли перевести дух и начать думать о главном. О том, ради чего, собственно, барон подарил нам эти земли. О торговом посте. О крепости, которая должна была стать не просто укрытием, а центром моей личной власти, богатства и силы в этом забытом богом углу. Впрочем, я постараюсь чтобы он в скором времени перестал быть забытым.

Холм, где стояли жалкие остатки старого селения, теперь напоминал развороченный муравейник, если бы муравьи были ростом с бочку и носили бороды. Мы приступили к тотальной разборке. То, что нельзя было использовать, — труху, гниль, битый камень — сваливали в отвал на окраине. Всё ценное шло в дело. Одновременно мы колышками размечали периметр будущих стен, толщиной чуть меньше двух саженей.

С башней пришлось повозиться. Её древняя кладка, скреплённая не известковым раствором, а чем-то тёмным, вязким и окаменевшим за века, оказалась чертовски прочной. Кувалды Ковальда и его молотобойцев звенели, отскакивая, оставляя лишь неглубокие сколы. Казалось, камень сопротивляется, не желая покидать насиженное место. Пришлось пустить в ход тяжёлую артиллерию: рычаги из цельных стволов лиственницы, блочные лебёдки, терпение и воду. Подкладывали сухие дрова, разводили у основания костры, потом лили на раскалённый камень ледяную воду. Камень трескался с тихим, скорбным звуком. Его выламывали блоками, каждый из которых аккуратно нумеровали углём и складировали у подножия холма — это будет сердцем новой башни, её основой. Работа была медленной, и даже опасной. Но через день от старой башни остался лишь круглый фундамент, сложенный из тех же тёмных камней, но меньшего размера.

Старые срубы разбирали на брёвна. Здесь было проще — топоры и ломы вгрызались в трухлявую древесину с хрустом. Гниль отбраковывали и швыряли в общий костёр, годную древесину, ещё сохранившую твёрдость, обтёсывали для балок перекрытий, опалубки и временных подпорок. Камни из развалившихся фундаментов, вывернутые морозом и временем, складывали в отдельные кучи — позже пойдут на цоколь и забутовку.

Пока одна группа ломала, другая, под неусыпным оком Исиля, начала копать. Контур будущей крепости был заранее отмечен, на земле за это время появился частокол из заострённых кольев и натянутыми между ними верёвками — огромный, вытянутый прямоугольник, повторяющий форму вершины холма и естественные скальные выступы. Параметры были такие, сорок пять на восемнадцать горного шага, и вроде как один такой "шаг" соответствовал стандартному земному метру. В дальнейшем я просто буду называть их метрами. Внутри этого контура, по всему периметру, предстояло вырыть траншею под фундамент.

Ну и началось. Ломы, кирки, заступы. Рабочие смены слились в однообразный, изматывающий кошмар. Лязг железа о мёрзлую, как бетон, землю. Сухой, противный скрежет кирок по сланцу. Глухой стук, когда бревно-бабашка вбивает в грунт первые сваи. Хруст ломающихся корней давно умерших кустов. Землю выносили в плетёных корзинах, в холщовых мешках, просто на щитах — и сваливали в растущий неподалёку отвал. Эта земля позже пойдёт на обратную засыпку и на дёрн для крыш. Работали посменно, но даже самые крепкие дворфы к концу смены валились с ног, их руки были стёрты в кровь, спины скрипели от непомерной нагрузки. Но траншея росла. Глубиной в три роста дворфа, шириной — чтобы трое, стоя плечом к плечу, могли в ней развернуться. Все эти дни до, несколько бригад камнерезов добывали каменные блоки. Карьер был недалеко, откровенно говоря гранит был тут везде, так что это была самая простая задача. Под руководством нашего алхимика дворфы тесали большие, два с половиной метра в длину, один метр в высоту и один метр в толщину. Их тащили на специальных волокушах которые тащили шесть-восемь волов. И каждый день, с самого начала раздавались негромкие взрывы со стороны гранитной выработки, которые устраивал наш алхимик из тех запасов пороха, и реагентов которые у него были. Так же алхимик забирал кучу гвоздей, зубил и кронштейнов, с помощью которых он собственно и раскалывал гранитную породу воздействуя на слабые точки, точно раскалывая как ему нужно.

На второй день копки заступ одного из новобранцев, парня по имени Борк, со звоном, отозвавшимся болью в локте, ударился во что-то очень твёрдое. Расчистили. Под полуметровым слоем грунта лежала древняя мостовая — грубо отёсанные каменные плиты, уложенные с поразительной для такого захолустья точностью. Они уходили под холм, в том направлении, где когда-то, видимо, стояли другие постройки. Следы первых поселенцев, тех, кто пытался обжить это место до нас. Мы их тоже пустили в дело, благо мы так все раскопали, что до этих плит было недалеко.

Как только траншея по всему периметру достигла нужной глубины и была выровнена по водяному уровню (примитивному, из промасленного пузыря и деревянного корытца), началась укладка. И здесь на первый план вышел Транкенбрауэр. Наш алхимик-казначей оказался ещё и кладочным инженером от бога. Именно он настоял на сложной, двухслойной конструкции: внешняя и внутренняя верста — то есть внешний и внутренний ряд стены — должны быть сложены из самого качественного, отборного камня и кирпича на густом растворе. А пространство между ними — забутовка — заполняется битым камнем, бутом, галькой и тем же раствором, но уже более жидким, чтобы он проник во все пустоты.

«Крепче будет, — бубнил Транкенбрауэр, ходя вдоль траншеи и тыкая заострённым прутом в только что уложенные камни, проверяя, не шатаются ли. — Мороз не возьмёт. Влага не пройдёт. Таран… ну, очень хороший таран, может, и пробьёт. Гарантию даю, особый дворфский рецепт, схватывается к тому же очень быстро».

Раствор месили в огромных деревянных корытах. Местная глина, песок из речки, известь, и еще какие-то смеси нашего алхимика. Известь добывали, обжигая в специально сложенной печи на окраине долины пласты известняка, которые нашли тут же, в осыпях. Процесс был долгим, вонючим (палёный камень — давал не самый приятный аромат), но необходимым. Без извести — нет прочного раствора. Нет раствора — нет крепких стен.

Камень для углов, цоколя и самых ответственных участков брали самый тёмный, тяжёлый, из разобранной старой башни, из под фундамента, те что одобрил Гватисиль. Его тёсали киркой и зубилом, стараясь придать хотя бы примерную форму параллелепипеда, и подгоняли друг к другу с минимальным зазором. Работа каменотёсов — неторопливая, кропотливая, требующая внимательности и чувства материала.

Кирпичи тоже готовили с самого начала, как только площадки начали расчищать под фундамент, и будущую траншею. Нашли хорошую, жирную глину в паре километров вверх по реке. Построили рядом сарай-сушилку и примитивную, но эффективную печь для обжига. Глину месили ногами в ямах, потом формовали в деревянных рамках, сушили, обжигали. Цвет получился не ярко-красным, а глухим, терракотово-бурым, почти цвета запёкшейся крови. Транкенбрауэр одобрил.

К концу второй недели наши стены начали расти из траншеи. Медленно, ярус за ярусом, неумолимо, как растут горы, только в тысячи раз быстрее. Работа кипела от рассвета до темноты. Смены сменяли друг друга. В ущелье теперь шумели молотки каменотёсов, скрипели массивные лебёдки, и полиспасты поднимающие тяжеленные каменные блоки, хлюпающий звук глины, шлепки мастерков и коротких, отрывистых команд Гватисиля, который, к всеобщему удивлению, оказался блестящим прорабом. Он всем руководил — его зычный бас, не требующий повышения тона, был слышен над всем гулом стройки. Он видел всё: кто отлынивает, где недолили раствора, куда нужно подать следующую партию кирпича, принять новые каменные блоки.

Еще через несколько дней стали отчётливо видны очертания первого, цокольного этажа — мощные, толщиной в три метра стены, прорезанные будущими въездными воротами и узкими, как щели, бойницами, направленными так, чтобы простреливать все подступы к холму. Бойницы были спроектированы с расчётом на арбалетчиков и наших стрелков с ручницами — внутри они расширялись, давая место для разворота оружия, снаружи оставались узкими, в палец толщиной.

Когда стены первого этажа выровнялись по верхнему краю, началось самое сложное и ответственное — перекрытие. Деревянных балок, даже самых толстых, было решено не использовать. Только кирпичные своды. Они не горят, не гниют, выдерживают чудовищную нагрузку. Для этого внутри будущих помещений стали строить деревянные кружала — временные деревянные каркасы-шаблоны, повторяющие форму будущего свода. На них, клин за клином, укладывался специально формованный клиновой кирпич на густом, быстросхватывающемся растворе. Работа ювелирная. Один неправильно уложенный клин, один слабый раствор — и вся арка, а с ней и часть стены, могла рухнуть, похоронив под собой каменщиков. За эту работу взялись самые опытные, самые терпеливые мастера, которых отобрал лично Ковальд. Они работали молча, с сосредоточенными лицами, обливаясь потом, несмотря на холод, будто собирали гигантский, смертельно опасный пазл.

Параллельно, у намеченного главного въезда, закипела другая работа. Временную кузницу и небольшую плавильную печь развернули прямо у стройплощадки, под большим навесом. Ковальд и его подмастерья, используя руду с верхних, безопасных уровней наших же шахт, выплавляли в печи кричное железо. Древесный уголь для плавки жгли тут же, в земляных ямах, закладывая их дровами и перекрывая доступ воздуха. Густой, едкий дым от угольных куч висел над стройкой постоянной тучей. Из полученного железа ковали массивные петли для ворот, засовы, шкворни, оковку для будущих дубовых створов. Запах раскалённого металла, гари и пота стал неотъемлемой частью воздуха вокруг холма.

И в углу всего комплекса, на том самом круглом фундаменте из тёмных камней, начала подниматься новая башня. Не отдельно стоящая, а встроенная в угол будущей стены. Два её нижних яруса сложили из тех самых, нумерованных блоков старой башни. Они ложились друг на друга с какой-то зловещей точностью, будто ждали этого момента века. Начиная с третьего яруса, пошёл уже новый кирпич, и мельче обтесанные каменные блоки но с вмурованными через каждые несколько рядов гранитными рёбрами жёсткости — контрфорсами. Они отходили от тела башни, словно каменные руки, упирающиеся в землю, поддерживая растущую ввысь конструкцию. Башня была задумана не для красоты. Каждый её этаж, по чертежам Транкенбрауэра, имел своё назначение: склад припасов, арсенал, жильё для караула, наблюдательный пост.

Пока над землёй росли стены, под землёй, в кромешной тьме и сырости, кипела не менее адская, но куда более важная работа. Самая важная. «Каменное Брюхо» — так мы в шутку начали называть систему отопления, которую задумал Транкенбрауэр. Гипокауст. Римская технология, о которой я где-то читал, а наш алхимик, видимо, не просто читал, а понимал как её реализовать в нынешних условиях.

На глубине шести метров, под всем контуром главного здания и части внутреннего двора, начали рыть лабиринт. Это был уровень гипокауста. Копали узкие, коридоры-каналы, которые позже должны были превратиться в дымоходы. Рыли камеры для печей — огромные, облицованные огнеупорным кирпичом ямы, где должен был полыхать постоянный, ровный огонь. Это была работа в кромешной тьме, при тусклом свете сальных плошек, в облаках едкой известковой пыли, в сырости, которая проникала в кости. Но её выполняли с особым, лихорадочным рвением. Все помнили тот ледяной ужас первых ночей. Мысль о том, что под ногами будет ровное, живое тепло, даже когда за стенами свирепствует горная зима, грела души лучше самого крепкого стаута.

Рядом с печным уровнем, за толстыми каменными перегородками, начали вырубать в скальном грунте хранилища. Зерновые ямы — глубокие, цилиндрические колодцы, стенки которых обмазывали глиной, смешанной с соломой, а сверху закрывали каменными крышками. Солоничные — с продуманной системой вентиляции, выведенной на поверхность замаскированными среди камней глиняными трубами. Но главное — цистерны для воды. Счастье улыбнулось нам: под самым скальным основанием холма, в дальнем углу, нашли трещину, из которой сочилась, звонко капая, чистейшая ледяная вода. Её расчистили, углубили, выложили обработанным камнем, превратив в природный колодец. От него проложили аккуратные каменные желоба к другим, искусственно вырубленным резервуарам. Запас воды на многие месяцы — это была не просто удобство. Это был вопрос выживания в осаде.

К концу четвертой недели все основные объёмы были готовы. Стены главного здания поднялись на два полноценных этажа. На плоские каменные своды первого этажа уложили слой глины, затем — привезённый с низин дёрн. Сверху, для прочности и защиты от эрозии, слегка присыпали мелким гравием. С высоты птичьего полёта (если бы здесь водились птицы, кроме вечно каркающих ворон) крепость теперь должна была сливаться с холмом, становясь его неотъемлемой, естественной частью.

Внутри закипела отделка. В главном зале на втором этаже установили центральный очаг — целое сооружение из камня и кирпича с широким устьем и дымовым колпаком, чья труба была аккуратно вмурована в толщу внешней стены. Вокруг этого пока холодного очага уже на следующий день негласно собрались «Кабаны». Но это место сразу, безоговорочно, стало сердцем будущего поста.

В казармах сложили двухъярусные каменные нары, встроенные прямо в стены. Аскетично, без изысков. Но у каждого теперь было своё место для сна, свой сундук у изголовья, свой крюк в стене для доспехов. После недель сна на земле под открытым небом или в тесноте длинного дома это казалось невероятной роскошью.

Второй этаж был отведён под общие пространства: столовую-трапезную, способную вместить всех, жилые блоки почти на две сотни душ, лазарет и несколько комнат для гостей. Первый этаж отдали под хозяйственные нужды: просторный зал для приёма товаров и размещения до десяти повозок, конюшню на тридцать голов, кузницу (которую перенесли из временного навеса), сушильню для кирпича и прочие мастерские. Плавильную печь начали переносить в отдельное, полноценное здание во дворе, подальше от жилых помещений, на случай пожара или взрыва.

На подземных этажах, помимо обширных складов, устроили кухню. Её печи были встроены в общую систему гипокауста — готовка пищи попутно грела весь комплекс. Гретхен, впервые увидев своё новое царство, прослезилась от счастья, а потом тут же начала раздавать указания, где и что должно стоять.

Мою резиденцию на третьем этаже, в башенной части, Исиль и Гватисиль обустроили без моего ведома. Появился массивный дубовый стол, сбитый из досок, припасённых ещё в Посаде, стул, больше похожий на трон с высокой спинкой, полки, встроенные прямо в толщу стены. И узкое, как бойница, окно. Оно выходило прямиком на ту самую, запечатанную мифриловую шахту и на скалу, где мы видели странного гнома-стража. Совпадение? Вряд ли. Я промолчал. Так же на третьем этаже, рядом, отвели место под мой кабинет и архив, где уже пылились первые отчёты и карты.

Башню достроили до пяти ярусов. На её плоской, огороженной зубцами крыше установили мощное деревянное основание для будущего скорпиона — мощного станкового арбалета, механизмы для которого Ковальд ковал в свободное от другой работы время. Сложили штабеля тяжёлых, метровых стрел. С этой высоты всё ущелье, вся долина, все подступы лежали как на ладони. Вид был одновременно захватывающим и пугающим. Отсюда наша уязвимость была так же очевидна, как и наша сила.

И вот настал день. Все печи «Каменного Брюха» были вычищены, все каналы проверены, все заслонки исправны. Транкенбрауэр лично, с лицом алхимика, проводящего решающий опыт, обошёл всю систему. По его команде в три главные топки одновременно заложили первые охапки сухих дров и древесного угля. Огни зажгли.

Мы ждали. Сначала из дымоходов, аккуратно выведенных в разные части крыши и замаскированных под естественные скальные выступы, повалил густой, белый, сырой дым — горела древесина с остатками влаги. Потом дым поредел, стал серым, затем — почти прозрачным, лишь слегка колебля воздух над камнями. И тогда произошло настоящее чудо. Камень под ногами в главном зале, в казармах, в моей резиденции, стал отдавать тепло. Сначала едва уловимое, словно мираж. Потом явное, ровное, живое тепло. Оно поднималось от пола, согревало воздух, касалось кожи сухим, ласковым прикосновением. Не духота печки, не жар костра, а именно глубинное, спокойное тепло самой земли.

Кундер, стоявший на страже у ещё не навешенных ворот, первым заметил тонкую, почти невидимую струйку дыма, поднимавшуюся из одной из многочисленных, замаскированных труб. Он не сказал ни слова. Просто обернулся, нашёл меня глазами в толпе других дворфов, замерших в немом ожидании, и кивнул. Один раз. Коротко. Кивнул так, будто говорил: «Всё. Теперь мы здесь точно надолго. Теперь это наш дом».

«Каменное Брюхо», или «Гортанная Застава», как его уже окрестили ворчливые остряки из ветеранов, не поражало воображение изяществом. Это была глыба. Тяжёлая, приземистая, лишённая каких-либо украшений. Его стены, цвета старой, запёкшейся крови и тёмного гранита, намертво, будто сросшись, вросли в холм. Бойницы смотрели на мир узкими, недобрыми щелями. Ничего лишнего. Только функциональность, только практичность.

Но внутри… Внутри это был целый мир, рождённый нашим потом, кровью и волей. Теплый каменный пол, по которому можно было ходить босиком даже в лютую стужу. Запах свежеиспечённого хлеба из собственной пекарни и звонкого лязга из кузницы. Главный зал, где под высокими сводами уже стояли первые грубо сколоченные столы и скамьи и где камин готов был принять первое праздничное полено. Глубокие, прохладные хранилища, где в идеальной темноте и сухости уже лежали первые запасы: мешки с мукой, привезённые с собой, бочки с солониной, первые слитки нашего собственного, доморощенного железа.

Глава 23

Тепло поднималось от каменных плит пола, обволакивало тело густой, почти бархатной волной, пропитывало воздух до самого сводчатого потолка. Внутри крепости царила невозможная для этих широт благодать. Мы ходили в легких полотняных рубахах и посконных штанах, и лишь готовясь к вылазке наружу, на ледяное дыхание Черного Камня, с проклятиями напяливали шерстяные поддоспешники, тулупы и тяжелые, насквозь промерзлые за последнюю вылазку кожаные штаны. Контраст был издевательским. За толстыми стенами выл ветер, срывавший с вершин иглы колючего снега, а в главном зале, у камина, на котором уже впервые жарился на вертеле целый кабан, добытый Векселем и Кундером на охоте, можно было вспотеть от кружки темного, почти черного пива, сваренного Гретхен из запасов солода, купленных еще в Посаде.

Это тепло, это сытое, ленивое довольство было опасно. Оно усыпляло. И Исиль, и Гватисиль, и даже обычно погруженный в свои склянки Транкенбрауэр чувствовали это. Мы отстроились, но теперь предстоял следующий шаг, чтобы тут можно было бы жить со всеми основаниями. А жить — значит производить, торговать, укрепляться и думать о завтрашнем дне, когда закончатся припасы, купленные на деньги с трофеев Посада. Бездействие в нашем положении было смертью, медленной и верной.

Однажды мы сидели в моей резиденции — комнате под самой башней, где узкое, как бойница, окно все так же выходило на зловещий провал запечатанной шахты. Ковальд, бубнил, разглядывая чертежи плавильной печи.

— Топить надо много. Очень много. Леса жалко. Уголь хороший, но его тоже делать надо — дерева еще больше уходит. — Он ткнул своим пальцем в схему. — Тепло, командир. Оно в трубу уходит. В небо. А у нас под ногами — гип… гип…

— Гипокауст, — хрипло подсказал Транкенбрауэр, не отрываясь от рассматривания какого-то сероватого комка почвы через увеличительное стекло.

— Его! — оживился Ковальд. — Система каналов. Греет отлично. Но зачем тратить так много угля, и на обогрев, и на работу плавильни. А если… — Он сделал паузу, собираясь с мыслями, как перед ударом молота по раскаленной заготовке. — Если взять тепло от плавильни и пустить его туда? В эти каналы? Печь будет работать — руду плавить. А тепло пойдет греть казармы, склады, твой кабинет. Дармовое тепло. И уголь экономится, и лес целее.

Транкенбрауэр медленно опустил лупу. Его глаза, уставшие и умные, встретились сначала с взглядом Ковальда, потом перешли на меня.

— Теоретически осуществимо, — произнес он с привычной обезоруживающей прямотой. — Температура газов на выходе из плавильной печи — огромная. Пройдя по подземному каналу достаточной длины, они остынут до приемлемых для гипокауста шестидесяти-семидесяти градусов. Канал нужно изолировать от грунтовых вод, выложить огнеупорным кирпичом, предусмотреть заслонки для регулировки потока и аварийного отсечения. Расстояние от места постройки плавильни до ближайшей печи гипокауста — около сорока шагов. Грунт каменистый. Работа на трое суток, если задействовать всех, кто не на карауле.

Исиль, молча слушавший у двери, свистнул сквозь отсутствующие зубы. Этот звук у него заменял и одобрение, и скепсис, и раздумье.

— Опять копать в мерзлоте? Весело. Ну а плавильню где ставить? Рядом наверное — чтоб не таскать руду через все поселение. Но и не под стеной — мало ли что. И труба высокой должна быть, выше башни, чтоб тяга была мощная и чад на весь гарнизон не шел.

— Западный склон, рядом с главным ручьем, — сказал я, мысленно прикидывая план местности. — Там и руда с верхних штолен ближе, и ветер преимущественно дует в сторону реки от нас. Часть дыма унесет. И расстояние… сходится.

Решение было принято, логичный следующий шаг. В таком деле нельзя было рассчитывать на какие-то единичные вспышки героического трудолюбия, а упрямой, планомерной работой.

Пока одна группа, под началом Гватисиля, размечала и начинала копать котлован под плавильню, другая, под моим личным присмотром и с бесценными указаниями Транкенбрауэра, взялась за траншею. Каторжный труд, гораздо более изнуряющий чем штурм стены, но более безопасный, это надо было признать. Ломы и кирки звенели, отскакивая от сланцевых плит. Руки немели, спина гудела от постоянного напряжения. Мы копали посменно, но даже это не приносило облегчения — нужно было оттаивать у костров, отбивать от одежды налипшую ледяную грязь. Через несколько часов все, от новобранца до седобородого ветерана, выглядели и чувствовали себя одинаково: измотанные, покрытые коркой инея и глины звери, исполняющие волю сумасшедших начальников.

Но траншея росла. Метр за метром, ровная, глубиной в два человеческих роста, она поползла от строящегося фундамента плавильни к каменному основанию нашей крепости. На дно первым делом насыпали слой гравия, затем мелкого бута. Потом принялись за мелкий обтесанный гранит, и кирпич. Огнеупорный кирпич, глину для которого нашли еще при строительстве главной печи гипокауста. Его формовали и обжигали тут же, в уже действующей временной печурке. Кладка шла быстро — стены туннеля, свод. Транкенбрауэр лично проверял каждый шов, тыкая в него тонким стальным щупом и заставляя перекладывать малейший огрех.

Параллельно, в ста шагах, бушевала другая стройка. Плавильня. Котлован под нее был неглубоким, но широким. Мы строили не наземную кузницу, а нечто вроде землянки-полуказемата, заглубленной на уровень наших подвальных хранилищ. Стены выкладывали из того же обтесанного камня и кирпича, делая их толщиной в три кладки. В центре этого каменного чрева росла сама печь — циклопическое сооружение из шамотного кирпича, с широкой топкой, колосниками, системой воздуходувных мехов, которые предполагалось приводить в действие силой падающей воды с запруженного нами же ручья. И над всем этим — начало дымохода, сложенного из лучшего кирпича, который пока выглядел лишь как квадратный колодец, уходящий вверх, в будущую трубу. Трубу, которая должна была подняться выше сторожевой башни. Это было тщеславие, да. Но и необходимость — тяга должна быть настолько мощной, насколько это необходимо.

Работа кипела днем и ночью, при свете факелов и масляных ламп. Запах гари, пота, раскаленного металла и мокрой глины стал роднее запаха хмеля, и солода. Через три дня траншея-туннель была готова, ее свод сомкнулся, и последний кирпич встал на место у самого основания крепости, где мастеровые уже разобрали часть кладки гипокауста, подготовив точку врезки. Оставалось сделать самое главное. Транкенбрауэр, с лицом, почерневшим от копоти, лично руководил установкой системы тяжелых чугунных заслонок, отлитых в кузнице за эти дни. Их было три: одна со стороны плавильни, чтобы перекрыть основной поток жара, вторая — посередине туннеля, для регулировки, и третья — уже внутри системы гипокауста, на случай, если тепло станет невыносимым или в канале случится пожар. Каждую заслонку можно было закрыть стальным рычагом с нашего конца.

На четвертый день возвели трубу. Дело было адское. Исполинскую кирпичную колонну, полую внутри, собирали на земле секциями, используя леса из бревен и сложную систему блоков. Каждую секцию, скрепленную раствором с добавлением яичного белка, поднимали и устанавливали поверх предыдущей. Ветер пытался сорвать хлипкие леса, мороз схватывал раствор медленнее, чем нужно. Один раз чуть не рухнула вся конструкция, но вовремя подставленные дополнительные подпорки спасли положение. Когда последний кирпич верхушки, лег на место, по рядам дворфов прошел сдержанный, усталый вздох. Теперь над Ущельем, рядом с угрюмым силуэтом нашей башни, торчал еще один, более тонкий и высокий дозорный.

Теперь — печь. Ее внутренность выложили особым огнеупорным кирпичом, а для футеровки — слоем толченного гранита и песка. Транкенбрауэр называл это «кварцевым расплавом», который должен был выдержать бешеные температуры. Подключили меха — длинные кожаные рукава, нагнетающие воздух от водяного колеса на ручье. Проверили стык туннеля с гипокаустом. Все было готово.

Исходным топливом должен был стать древесный уголь. И его нужно было много. Очень много. Лесозаготовки, и без того масштабные, превратились в настоящую валку. На подмогу лагерю лесорубов отправили несколько команд с пилами и топорами, они уходили в долину со строевым лесом и возвращались оттуда с дополнительными десятками повозок, которые через день шли обратно. На специально отведенной, удаленной от строений площадке дымились углевыжигательные печи — по сути, глубокие ямы, загруженные аккуратными поленницами, пересыпанными землей и тлевшие несколько дней без доступа воздуха. Мы вырубали лес как саранча. И это не могло продолжаться вечно.

Исиль, вернувшись с лесосеки, мрачно доложил:

— Командир, если так пойдет, через полгода, в той долине будет голая скала. Ветер усилится, снег сдует итак скудную почву. Будем сидеть в крепости посреди зимы без древесины.

Транкенбрауэр, услышав это, оторвался от своих склянок.

— Мы могли бы начать садить новый лес, — сказал он просто. — Не все деревья растут сто лет. Есть осина, ольха, некоторые сосны. Быстрорастущие породы. Вырубили гектар — засадили гектар саженцами. Через десять-пятнадцать лет можно будет рубить снова.

Теперь, помимо рубки, часть дворфов занималась заготовкой саженцев и их посадкой на вырубленных участках. Работа неблагодарная, результат которой мы вряд ли увидем сами. Но ее необходимость понимали даже самые тупые.

***

Наконец, наступил день первой плавки. В топку, выложенную сухими лучинами и берестой, загрузили первый уголь. Потом еще, и еще. Раскаленные угли посыпали сверху свежей порцией. В печи загудел огонь, бело-желтый, ослепительный. Заскрипели меха, нагнетая воздух. Пламя взревело, вырываясь из топки, и жар ударил в лицо, несмотря на то, что мы стояли в нескольких шагах. В чрево печи через верхний загрузочный колодец засыпали первую партию руды — бурый, тяжелый железняк, добытый за прошедшие дни. Раздалось шипение, потрескивание.

Мы наблюдали за этим, затаив дыхание. Не только за печью. Транкенбрауэр и Ковальд, обвешанные примитивными термометрами — запаянными стеклянными трубками со спиртом, — бегали от плавильни ко входу в туннель, закладывали руки за открытые заслонки, прислушивались. Прошло полчаса. Жар от печи стоял невыносимый, но внутри крепости ничего не менялось. Потом Исиль, стоявший на страже у входа в гипокауст в подвале, крикнул:

— Идет!

Мы сбежали вниз. И правда — воздух в подвале прохладный и сыроватый, начал медленно нагреваться. Мы поднялись наверх, в главный зал. И здесь, через полчаса, даже я, засидевшийся за картами и отчетами, почувствовал разницу. Тепло от камина было локальным, уютным. А это новое тепло шло снизу, от самого пола и стен, равномерное, всепроникающее. Оно наполняло комнату, не оставляя холодных углов. Мы выключили одну из печей гипокауста. Потом вторую. Тепло от плавильни, продолжало греть, несмотря на большое расстояние по которому она проходила по кишке, прежде чем оказаться в здании, внутри было тепло, даже час спустя.

Это был триумф. Мы обменялись кивками — Ковальд, Транкенбрауэр, я. Получилось. Экономия топлива была колоссальной. Теперь основной расход угля шел только на саму плавку, и готовку пищи. А плавить, и есть мы могли много.

И мы начали. Добыча руды из верхних, безопасных штолен пошла в промышленных масштабах. Дворфы с кирками и тачками сновали в шахты и обратно, как муравьи. Груды бурого и зеленоватого камня росли у входа в плавильню. Печь не гасили, лишь сбрасывая температуру на ночь. Из летки, прорезанной в основании, раз в несколько часов с шипящим ревом вытекала огненная река железа или меди, попадая в заранее заготовленные литейные формы — простые углубления в песчаной плите или более сложные формы для будущих изделий. Звон ударов молота о шлак, шипение металла, льющегося в опоки, густой запах раскаленного камня и гари — все это стало рутинными звуками, которые мы теперь каждый день были вынуждены слышать.

Наши подвальные склады, еще недавно казавшиеся необъятными, начали заполняться. Сначала появилась стопка чушек — серых, пористых, но уже своего, доморощенного железа. Потом к ним добавились слитки меди, отливавшие причудливым красноватым блеском в свете факелов. Это было богатство. Осязаемое, настоящее. Не золото конечно, за которое можно купить все, но основа основ — сырье для оружия, инструментов, всего, что нужно для жизни и войны.

Ковальд, получив в свое распоряжение этот поток, преобразился. Его кузница, перенесенная теперь в отдельное, хорошо проветриваемое помещение во дворе крепости, гудела днем и ночью. Он не ковал мечи или алебарды — пока не было заказов. Он делал наконечники для стрел и болтов — сотнями. Делал простые, но прочные железные лопаты, кирки, топоры. Ковал гвозди, скобы, петли. Все то, что было нужно нам самим и что можно было выменять. Каждый удар его молота был вложением в наше будущее. Инвестицией в финансовую самостоятельность.

Обустроив быт и производство, мы вспомнили о внешнем мире. Длинный дом, наш первый кров, стоял пустым. Мы очистили его от следов нашего проживания, починили крышу, настелили свежее сено на лежанки, сложили дров у печки. Он стал гостевой избой. Амбар-конюшню тоже привели в порядок. Теперь у нас было где разместить и приветить того, кто осмелится добраться до нашего медвежьего угла. Потенциальных союзников, торговцев, гонцов барона. Или врагов, которых можно было сжечь, предварительно заперев их.

Затем мы занялись периметром. Наши постройки — крепость, плавильня, кузница, гостевой дом, и конюшня — были разбросаны у подножия холма. Это была уязвимость. Силами гарнизона, растянутого на несколько зданий, не отбиться от организованного нападения. Мы возвели частокол. Не такой грандиозный, как вокруг Посада, но крепкий: заостренные бревна, вкопанные на треть своей длины в мерзлую землю, скрепленные горизонтальными перекладинами. По углам этого примитивного тына поставили четыре сторожевые вышки — простые деревянные площадки на столбах, крытые еловым лапником. С них открывался вид на все подступы к долине. Теперь ни одна живая душа не могла подобраться к нам незамеченной.

Но главное — дороги. В ущелье вели три более менее широкие тропы: одна с востока, от деревни Узкое, другая с севера, из глубин гор, та самая, что вела к перевалу в Махакам. Третья петляла на юг в сторону Посада, откуда мы собственно пришли. Именно на них мы сосредоточили наши инженерные усилия. Там, где тропы входили в узкие скальные ворота — естественные проходы, мы построили форты. Небольшие, но неприступные для легкой силы блокгаузы, вмурованные прямо в скалы. Две каменные башни, соединенные мощной дубовой створкой, окованной железом. Над воротами — бойницы. В башнях — помещения для караула, с маленькими печками и запасами воды и сухарей. Каждый такой пост охраняли сменные двойки стрелков. Их задачей было не вступать в бой, а замедлить противника и дать сигнал — густой, низкий звук рога, который был прекрасно слышен в долине. Минимум был выполнен. Мы надёжно закрылись от мира, но оставили контролируемые проходы, чтобы видеть, кто и с какими намерениями стучится в нашу дверь.

Но пришло время самим идти в гости. Деревня Узкое. Барон упоминал о ней как о источнике провианта. Мы собрали небольшой караван: две повозки, груженные тем, что могли предложить — десяток железных топоров, несколько медных котлов, связки добротных наконечников для стрел. Охрану возглавил Исиль. Я отправился с ним. Нужно было посмотреть в глаза тем, с кем предстояло жить бок о бок, и оценить обстановку.

Дорога заняла два дня. Тропа петляла между холмов, спускалась в ледниковые долины, взбиралась на перевалы. Местами пришлось буквально пробивать путь через снежные заносы. Деревня Узкое встретила нас не радостным гомоном, а настороженным молчанием. Она действительно была крупной — полтысячи душ, не меньше. Располагалась в широкой, защищенной со всех сторон горами котловине, на берегу незамерзающего из-за горячих ключей озера. Дома — добротные срубы, крытые дранкой. Была своя кузница, мельница на речушке, даже небольшая часовня. И частокол. Низкий, кривоватый, но частокол. Эти люди умели выживать. И возможно могли нас чему-то поучить.

Нас проводили к старосте — крепкому, жилистому мужику лет пятидесяти с умными, жесткими глазами охотника и хлебопашца, в которых читался опыт общения и с властями, и с лиходеями. А как иначе в таких глухих местах? Он представился Мироном. Приветствовал вежливо, но без тени подобострастия. Его взгляд скользнул по нашим латным доспехам, задержался на бородатых, нелюдимых физиономиях Исиля и остальных краснолюдов.

— Слыхал про вас, — сказал он прямо, усаживая нас за стол в своей горнице, пахнущей дымом, хлебом и сушеными травами. — Говорят, рудокопы новые в Черном Камне обосновались. Сильные. С бароном Марчаком дело имеете.

— Имеем, — кивнул я. — Он пожаловал нам те земли. Мы здесь надолго. И мы не разбойники. Мы пришли торговать.

Мы показали товар. Мирон осмотрел топоры, постучал по медному котлу ногтем, кивнул. Торг был недолгим и честным. Он предложил нам зерно — рожь и ячмень, муку, копченую оленину, сено для лошадей. Цены были чуть выше рыночных, но учитывая доставку в такую даль — справедливые. Однако когда мы попытались купить живность — хотя бы пару овец или вола для разведения, он твердо отказал.

— Скотина — это жизнь, — пояснил он без раздражения. — Ее не вырастишь за год. У нас своего мало. Не продаем. Звиняйте.

Это был разумный, хозяйский подход. Но за вежливой оболочкой чувствовалась какая-то стена. Местные, которых мы видели на улице, смотрели на нас не со страхом, а с недоверием. Мы были чужаками, пришельцами, которые принесли с собой неизвестность. Мы могли быть силой, которая защитит, а могли — новой напастью. Они предпочитали держать дистанцию. Мы были для них не соседями, а данностью, с которой приходится считаться. Нахлебниками с баронской грамотой, от которых можно получить что-то полезное, но которых лучше не впускать слишком близко к своему очагу.

И лишь один момент прошел иначе. Уже на прощание, когда повозки были погружены, я в разговоре с Мироном обмолвился о нашей долине — каменистой, бедной.

— Земля там плохая, — сказал я скорее чтобы поддержать разговор. — Только на камнях да щебенке что-то пытаемся выращивать для зелени, да и то хлопотно.

Староста посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то вроде профессионального интереса.

— А вы пробовали «каменную рожь»? Или «горняцкую репу»? — спросил он неожиданно.

Я признался, что нет.

— У нас такие сорта есть, — сказал Мирон, и его тон впервые стал не просто деловым, а заинтересованным. — Предки вывели. Корни у них — как стальные прутья, в щели между камнями пролезают. Воды мало требуют, морозу не боятся. Урожай, конечно, не ахти, но расти будут даже на вашем щебне. Семена могу дать. В обмен ещё на два ваших топора и обещание, что если что — от бандитов или троллей — помощь окажете.

Это был прорыв. В так нужном мне взаимовыгодном сотрудничестве.

— Договорились, — сказал я, и мы пожали руки.

Возвращались мы уже не с пустыми повозками, а груженными под завязку. И не только мешками и бочками. Наш алхимик, Транкенбрауэр, который молча слушал мой рассказ о «каменной рже», теперь не отходил от мешочков с семенами, которые Мирон дал нам впридачу. Он разглядывал их, нюхал, раскусывал зубами, что-то бормоча про «усиленную корневую систему» и «устойчивость к минеральным солям». Для него это была новая, захватывающая область для изысканий. Агрокультура в условиях вечной мерзлоты и каменистых почв. Вызов не хуже, чем создать порох или систему гипокауста.

Вернувшись, мы забили подвальные склады доверху. Теперь у нас был запас продовольствия на многие месяцы. А Транкенбрауэр, отложив на время склянки с реактивами, с тем же научным рвением взялся за грядки. На небольшом, хорошо освещенном и защищенном от ветра участке у южной стены крепости он устроил опытный участок. С помощью помощников, которые вчера рубили лес или плавили руду, он расчистил землю от камней, привез и смешал с навозом, заранее полученного у жителей Посада, с местным грунтом. Он сажал семена из Узкого по строгой схеме, ведя подробные записи. Он экспериментировал. И все это — под не всегда понимающими, но неизменно уважительными взглядами дворфов. Если уж их командир и алхимик считают это важным — значит, так и есть.

Так мы жили. Крепость, теперь потихоньку обживалась, начала гудеть, как гигантский, хорошо смазанный механизм. Днем — стук молотов из кузницы, гул плавильной печи, звонкая речь бойцов на частоколе и вышках, топоры дровосеков вдали. Ночью — тишина, нарушаемая лишь шагами часовых да далеким волчьим воем. Тепло от плавильни, прошедшее по кишечнику крепости, надежно грело наши камни, позволяя экономить драгоценный уголь. Склады наполнялись железом и медью. На опытных грядках зеленели первые, чахлые, но ростки «каменной ржи».

Глава 24

Транкенбрауэр появился в дверях моей резиденции на рассвете без стука. Его лицо было пепельного оттенка от усталости. Но глаза, запавшие глубоко в орбиты, поблёскивали из под широких надбровных дуг как две далёкие звезды. У дорогого алхимика всегда был такой недобрый взгляд, когда он хотел что-то мне рассказать, эдакое важное, либо когда открывал в ходе своих изысканий нечто, о существовании которого он не мог молчать.

Он вошёл, тяжёлой поступью дворфа, несущего груз, и швырнул на стол увесистый фолиант в потёртой коже. Книга раскрылась с глухим стуком, словно сама не желала показывать свои секреты. На пожелтевших страницах, испещрённых выцветшими от времени рунами и угловатыми схематичными рисунками, застыло знание, которое заставило меня озадачиться. Изображённые там пещеры, похожие на наши штольни, простирались вглубь гор, и из их чёрных зевов тянулись не корни и не рудные жилы, а щупальца сгустившейся тени, безликие и многорукие силуэты, обвивавшие блестящие жилы, подобно паразитам.

— Я сверял данные с теми косвенными сведеньями которые я успел получить в ходе собственных эмпирических исследований, и опросов тех дворфов которые первые обнаружили жилу мифрила в той штольне, — его голос, обычно хриплый, звучал теперь с отчётливой, металлической чёткостью. — Аномальные показания термометров у завала — это не утечка тепла из недр, как мы предполагали изначально. Более того с недавнего временни, это явление стало носить обратный процесс, показывая отрицательные температуры. Компас там показывает не на север, а в сторону штольни, и стрелка дрожит, как в лихорадке. И этот мифрил… — Его палец, чёрный от сажи и химикатов, ткнул в рисунок, где блестящая жила была опутана, словно змеёй, контуром существа без лица, с одними лишь провалами глаз. — Я ошибался, считая его просто ценным металлом. Скорее всего мы имеем дело с металлом проводником. Или, если верить моим предположениям, — он постучал по пергаменту костяшками пальцев, — некий… якорь.

— Якорь? — переспросил я, чувствуя, как привычная реальность, которая только-только сложилась у меня в голове — окончательно давала трещину.

— Для сущности. Духа. Эйдолона. Призрака места. Названий — десятки в дюжине культур, суть одна, — Транкенбрауэр заговорил быстро, сжато, как на итоговом докладе перед испытанием нового состава гремучего геля, но каждый звук был отягощён неприятным смыслом. — Существо, рождённое не от плоти и жизни, напротив. Катастрофы. Массовой, мгновенной гибели. Или от долгой, выматывающей агонии, столь же массовой. Невыразимой скорби, впитанной камнем на сотни, а то и тысячи лет. Эта шахта, — не какая-то давно заброшенная выработка, брошенная за ненужностью, и тем более это невозможно, потому что как я понял у местных дворфов подобное запрещено законом. Рискну предположить, что это место силы. Наш приход… мы разбередили эту рану.

Эту безумную теорию косвенно подтверждали события той же ночи. В её ходе к счастью никто не погиб.

Часового на восточной вышке, самом удалённом от шахты посту, нашли на рассвете. Он был жив, если так можно было выразиться в его ситуации. Тот стоял на своём посту у деревянного парапета, недвижимый и прямой, как соляной столб. Его звали Гарн. Ветеран, с сединами в рыжей бороде, прошедший множество компаний до нашего прихода в этот мир. Со слов тех кто его нашел, глаза бедолаги были широко открыты, но взгляд не видел ни заснеженных вершин, ни долины. Он ушёл внутрь себя, как ёжик или черепаха, свернувшиеся от страха. Он дышал, но дыхание было едва слышным, прерывистым, как у тяжелораненого. Когда к нему осторожно прикоснулся дворф со смены, Гарн медленно, со скрипом непослушных суставов, повернул голову. Его лицо было мокрым от слёз, но выражение оставалось абсолютно пустым, застывшим в немом крике.

Дворф, нашедший его, лепетал что-то невнятное, его глаза бегали, не находя точки опоры. «Он сам не свой, командир… Лепечет какую-то хр*нь, иногда даже не по-нашему совсем…»

Гарна свели вниз. Он шёл покорно, не оказывая сопротивления. Его усадили в углу караулки, уставив лицом к грубой каменной стене. Он сидел, не шелохнувшись, и лишь из его полуоткрытых губ время от времени срывались обрывки речи. Действительно как говорили до этого, не на всеобщем. Даже не на старогорном наречии, которое существовало в мире мода. Это были гортанные, хриплые звуки, складывающиеся в слова, которые резали слух своей чужеродностью. Транкенбрауэр, осмотрев его с помощью своих странных инструментов — кристалла на цепочке, маятника из трясущегося куска металла, — лишь мрачно отвёл взгляд.

— М-да, физического поражения мозга вроде нет, никто по голове его не бил. Предполагаю, что эта тварь с шахты помутила ему разум. А он не смог ничего противопоставить. Его сознание сейчас не здесь. Оно там, в глубине, ведёт диалог с Ним. Или просто тонет в Его воспоминаниях.

На следующее утро я сам поднялся на стену. Воздух был кристально чист, резал лёгкие, как лезвие. Одновременно денек был очень солнечный, лучи солнца даже немного слепили пуская солнечных зайцев с вершин горы, и из-за этого было хорошо видно то, что творилось у запечатанной шахты. Над её чёрным, зияющим провалом теперь стояла очередная видимая аномалия. Воздух мерцал и переливался, как над раскалёнными камнями в пустыне, только исходил оттуда не зной, а волны сковывающего холода. Свет утреннего солнца не падал туда прямо — он изгибался, огибая невидимый барьер, создавая вокруг входа бледное, размытое сияние, лунный ореол в ясный день. И на скалах вокруг, на уступах и карнизах, сидели Они. Не один как в первый раз. Семь. Семь полупрозрачных, будто сотканных из тумана и теней, фигур в грубых, неотличимых одеяниях. Три впереди — старый страж с посохом и двое помоложе, с опущенными головами. Четыре сзади — ещё более размытые, неясные, будто их существование держалось на последней, истончившейся нити. Призраки. Безутешные духи.

Они не делали попыток приблизиться. И не угрожали вовсе. Призраки просто сидели и смотрели. Их взгляды, пустые и в то же время переполненные невыразимой, вселенской печалью, были направлены не на завал, а на нашу крепость. Очевидно, это был недобрый знак. И прямо сейчас я хотел задушить у*людка барона, за то какое громадное г*вно он подкинул в подаренную мне бочку мёда, под названием долина Черного Камня.

Транкенбрауэр, стоявший рядом пальцами вцепился в каменный зубец стены. Он не сводил глаз с мерцающего сияния.

— Концентрация аномальных пси-энергий растёт не линейно, а в геометрической прогрессии, — пробормотал он, больше для себя, загибая пальцы, будто ведя невидимые расчёты. — Сущность проснулась. Она осознала нас. Как мы осознаём муравейник, разворошенный у наших ног. Теперь она нас изучает. Очевидно, ищет точки входа.

— И что? Она попытается раздавить нас? Свернуть каменные стены неведомой силой? — спросил я, глядя, как Вексель, обычно непоколебимый, как скала, незаметно крепче сжимает древко нашего знамени. Его костяшки побелели.

— Не так банально конечно, — ответил алхимик, и в его голосе прозвучала горечь. — Она будет давить на самое слабое. На разум. На сны. На периферийное восприятие. Гарн — первая ласточка. Будут другие. Будут ночные видения, кошмары наяву, голоса в голове, которые будут нас тихо сводить с ума. Люди начнут видеть в углах мимолётные тени, слышать шёпот из пустых коридоров. Мы начнем себя странно вести, убегать в ночь к шахте, кончать с собой, потому что голос в голове скажет, что это — единственный путь к покою. Классическая тактика бестелесного паразита, питающегося страхом и отчаянием. Ослабить, дезориентировать, посеять панику, расколоть изнутри. А когда гарнизон будет обескровлен морально, когда брат пойдёт на брата… она придёт за остатками. Или мы просто потухнем как свеча на слишком сильном сквозняке. Похоже, командир, нас сюда отправили в надежде именно на такой результат. Изящный способ избавиться от ненужных союзников, не запачкав рук.

В тот же вечер главный зал крепости, обычно оглушавший гулом голосов, звоном кружек и грохотом кулаков по столам, погрузился в гнетущее молчание. Дворфы ели свою похлёбку, не поднимая глаз от мисок. Шутки, бахвальство, споры о преимуществах разных моделей алебард — всё поутихло, испарилось, как вода на раскалённой плите. Каждый чувствовал на себе невидимую тяжесть, нависшую над ущельем. Даже пламя в большом очаге горело как-то вяло, без привычного весёлого треска, отбрасывая неясные, пляшущие тени, которые казались сейчас зловещими.

А ночью пришли первые видения. Не все их помнили отчётливо, но все проснулись с одним и тем же чувством — леденящей, беспричинной тоски, тяжести на сердце, будто проглотили кусок свинца.

Мне приснилась шахта. Но на этот раз она была очень странной. Штольня была словно живой, пульсирующей будто чрево кашалота, и из её чёрного зева лился абсолютный мрак, который пожирал свет, и вообще что попадалось ему на пути. Он стелился по долине, и где проходил, там исчезало всё: сначала цвет, потом форма камней, потом сами камни, затем стволы деревьев, наконец, стены нашей крепости растворялись, как сахар в воде. И в центре этого расползающегося ничто двигалось что-то очень большое. Нечто бесформенное, сотканное из теней и отголосков тысяч чужих стонов, криков, жутких вздохов. Оно бушевало, и я почему-то знал, что оно меня искало.

Я проснулся у себя в покоях на третьем этаже башни, с грудью, сжатой ледяными тисками, в холодном поту, сердце колотилось, бешено, как пойманная птица.

На этаже ниже, то есть на втором этаже крепости, в казармах, я слышал как на нарах, ворочались, стонали, скрипели зубами те кого тоже мучили кошмары. На утро не все помнили сюжеты своих снов, но отпечаток кошмара оставался у всех.

Утром двое новобранцев, были обнаружены у внутренней стороны частокола, возле склада. Они в исступлении, пальцами в кровь, пытались выкопать проход под тяжёлыми, вкопанными брёвнами, бормоча одну и ту же бессвязную фразу о «зове», о «тихом месте под горой», о том, что «там не больно, там то их ждут». Их едва оттащили, связали. В их глазах, налитых кровью от недосыпа и напряжения, горело безумие, что и у Гарна.

Транкенбрауэр, изучив их состояние и сверив симптомы с записями в своём фолианте, объявил военный совет в своей лаборатории.

— Я, хочу организовать магический барьер, — заявил он, расставив на столе склянки с составами, которые светились тусклым, недобрым светом. — Пси-буфер. Мне нужны материалы, и много: серебро, чистое, лучше слитки. Ртуть. Очищенная сера особой кристаллической структуры. Воск. Уголь, прокалённый особым образом. И… — он сделал паузу, и его взгляд, тяжёлый обвёл всех присутствующих, — мне нужна кровь. Добровольцев. Не много. По капле. Но от тех, кто силён духом и готов отдать частицу своей жизненной силы, своей воли к борьбе, на защиту общего дома. Эта кровь станет связующим звеном, нашим якорем в реальном мире. И будет подпитывать барьер.

Гватисиль, услышав это, хмуро буркнул что-то неразборчивое, но первым закатал рукав, обнажив покрытое шрамами и мощной мускулатурой предплечье. Исиль, не говоря ни слова, сделал то же самое. Ветераны, узнав о нужде, выстроились в очередь у лаборатории алхимика без какого-либо приказа. Даже Вексель, с обычно простодушным выражением лица, протянул свою лопату-ладонь, на которой старые рубцы белели на бледной коже, покрытой рыжими волосинками. Мы сражались с силой, которая могла нас всех укокошить до единого. Значит, и наша защита должна быть основательной. Жалеть для этого хоть что-то, было бы самоубийством.

Два дня и две ночи Транкенбрауэр не выходил из своей каменной кельи. Оттуда доносилось не прекращающееся бормотание, звон стекла, шипение жидкостей, странные запахи — то приторно-сладкие, дурманящие, то резкие, как смесь уксуса, перца и расплавленного метала. Он спал урывками, прямо за столом, положив голову на раскрытый фолиант. На утро третьего дня, на рассвете, он вышел. Его вид был ужасен: глаза еще сильнее ввалились и почернели, щёки обвисли, руки дрожали мелкой дрожью. Но в этих дрожащих руках он нёс несколько глиняных чаш и горшков, наполненных субстанциями, от которых волосы на затылке вставали дыбом. Одни составы светились тусклым, фосфоресцирующим светом, словно гнилушки в глухом лесу. Другие были густыми, как застывший мёд, и от них пахло железом, полынью и… медью. Третьи представляли собой просто чёрный порошок.

— Значит так, я разработал три линии обороны, — хрипло, но чётко пояснил он, расставляя чаши на карте крепости, начерченной углём на полу. — Первая, внешняя: по всему периметру стен, у каждого входа, под каждой сторожевой вышкой. Закапываем смеси с серебром и кровью — это создаст низкочастотный фон, «белый шум», чтобы отсечь фоновые влияния, слабые попытки контакта с нашими бойцами. Вторая линия, основная: у главных ворот, на башне, в узловых точках внутри двора — составы с ртутью, серой и воском. Они будут отражать прямые ментальные атаки, попытки внушения, будут «ослеплять» сущность, если она попытается взяться за нас вплотную. И третье… — он взглянул на потолок, будто видел его насквозь, — на самой вершине башни, на смотровой площадке, будет стоять мой особый светильник.

Мы работали под его руководством. Копали неглубокие траншейки вдоль частокола, заливая в них густые, мерцающие составы. На косяках дверей, на порогах, на особенно массивных камнях в основании стен Транкенбрауэр собственноручно выводил сложные, витиеватые знаки, срисовывая их из своей книги. Знаки эти, казалось, двигались на периферии зрения, если смотреть на них слишком долго. Последним актом стало возведение светильника на башне. Алхимик сам поднялся наверх, установив странную конструкцию, похожую на урну из тёмного, почти чёрного стекла и тусклого металла. Когда он зажёг её, пламя вспыхнуло не жёлтым или оранжевым, а холодным, сине-зелёным. Оно почти не освещало площадку вокруг, но от его ровного, немигающего горения на душе становилось… чуть спокойнее. Тяжёлый, давящий гнет, висевший над крепостью с момента нашего возвращения из шахты, отступил. Не исчез на совсем — он отодвинулся подальше, как штормовая туча, ещё видимая на горизонте, но уже не изливающая потоки на голову.

Следующую ночь мы провели без видений. Часовые на стенах не слышали больше шёпота из темноты, не ловили боковым зрением движения там, где ничего не должно было шевелиться. Гарн и двое новобранцев, правда, не пришли в себя. Они оставались в своём отрешённом состоянии, но теперь, находясь внутри контура барьера, по крайней мере, не пытались никуда бежать и не бормотали своих кошмарных речей. Казалось, заплатка работает.

Но Транкенбрауэр не разделял осторожного облегчения. Он снова заперся с книгами, и его лицо, когда он выходил за едой, было очень мрачным, не предвещающим ничего хорошего в ближайшее время.

— Это временная мера, командир, — сказал он мне, когда я зашёл к нему на пятый день. — Иллюзия безопасности. Мы отгородились от симптомов, как отгораживаются шторами от яркого света. Но источник света никуда не делся. Сущность в шахте наверняка удивилась. Она временно отступит, чтобы изучить всё, чтобы найти слабину. И она обязательно найдёт. У неё времени больше, чем у всей нашей цивилизации. Она может ждать годы, десятилетия, сотни лет. Наш барьер… — он махнул рукой в сторону окна, за которым ровно горел сине-зелёный огонёк на башне, — очевидно он не вечен. Серебро тускнеет, вступая в реакцию с эфемерными полями. Составы выдыхаются, энергия крови рассеивается. Мы купили время. Месяц. От силы два. Не более.

— Значит, нужно идти туда, — тихо сказал я, глядя на ту же точку в окне, за которой лежала шахта. — Не ждать, пока она сама найдёт лазейку и придёт к нам. Найти её ядро, её источник, и… что? Уничтожить? Изгнать? Заключить сделку?

Транкенбрауэр долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на раскрытую перед ним книгу, на ту самую страницу с безликим силуэтом, обвивающим жилу мифрила.

— Согласно тем немногим и отрывочным источникам, что у меня есть, уничтожить такую сущность… почти невозможно. Она — не чудовище и не демон из иного измерения. Она — порождение самого места. Как влажность в воздухе этой долины, как магнитное поле. Её определённо можно рассеять. Ослабить на долгий срок. Для этого существует гипотетический Ритуал Разрыва. Но для его проведения… — он перевёл на меня тяжёлый взгляд, — нужно проникнуть в самое сердце её влияния. Туда, где её присутствие наиболее сильно, где реальность истончена до предела. В самую глубокую штольню. И провести обряд там, под самым её… вниманием, если у неё есть таковое. Это, командир, с точки зрения любой разумной тактики, — чистейшее самоубийство. Но есть ли у нас иной выбор?

В этот самый момент, будто подслушав наши слова, с башни донёсся сдавленный возглас часового:

— К воротам… Смотрите! Они идут!

Мы высыпали на улицу, хватая оружие. К главным воротам, тем самым, что выходили на тропу к шахте, приближались семь фигур. Те самые призрачные стражи. Но на этот раз они не остановились на привычной дистанции. Они шли медленно, неспешно, прямо к дубовым створам. Их туманные, колышущиеся фигуры казались теперь реальнее. Старый страж впереди поднял руку, и вытянул тонкий, почти прозрачный палец, указывая прямо на меня, на мою фигуру на башне. И в голове раздался голос. Не отстранённый, каким был раньше. Резкий, полный отчаяния и ярости:

«Зачем вы упорствуете?! Зачем вы сопротивляетесь?! Глупцы! Вы не понимаете! Он ГОЛОДЕН! Он уже ЗДЕСЬ! СМОТРИТЕ!»

И все семь призраков, как по команде, повернулись и единым жестом указали в сторону, противоположную шахте — в сторону нашего длинного дома, гостевого, что стоял в стороне от здания крепостицы. Оттуда, из его каменной трубы, валил дым. Но не серый, уютный дымок от очага. Это был густой, чёрный, маслянистый и неестественно тяжёлый дым, который не поднимался вверх столбом, а стлался по земле, как вода, заполняя ложбины, облизывая фундамент. И из этого стелющегося мрака, словно чёрные языки, выползало пламя. Но не жёлтое, не оранжевое, не красное. Фиолетово-чёрное, холодное на вид, не дающее света, а поглощающее его. Оно лизало бревенчатые стены с тихим, шелестящим, противным звуком, и где оно проходило, дерево не обугливалось — оно просто исчезало, испарялось, оставляя после себя гладкую, оплавленную поверхность.

— Ах ты с*ка! Пожар! К воротам! Чего вы смотрите бараны! Вёдра, вода! Быстрее идиоты! — заорал Исиль.

— Это не пожар, — сквозь стиснутые зубы, белым от напряжения лицом произнёс Транкенбрауэр. — Не видите что ли, пламя магическое. Манифестация из другого мира. Она нашла слабое звено в нашей обороне — здание, не защищённое нашими амулетами и знаками. Пользуясь моментом тварь показывает нам свою мощь. Глумиться, демонстрирует, что может сжечь нас, не входя в крепость. Хотя, думаю это по большей части блеф, если бы она могла нас сжечь, то сделала бы это раньше.

Мы бросились туда, но было уже поздно. Длинный дом, наше первое убежище в ущелье, сгорел дотла за считанные минуты. Просто растворился на месте. На том месте не осталось ни углей, ни пепла. Осталась лишь гладкая, зеркально-чёрная, стекловидная воронка в земле, диаметром с само здание. Камень, глина, песок — всё спеклось в единую, тёмную массу. Получилось чёрное зеркало в котором уродливо и пугающе отражалось хмурое небо и силуэт нашей крепости.

Старый страж-призрак снова повернул к нам своё безликое лицо. Его мысленный голос прозвучал уже без гнева, только усталостью и странной жалостью:

«Вы видите? Он не будет ждать. Он не знает терпения живых. Следующий раз… будет ваш дом. Уйдите. Уйдите, пока ваши ноги ещё могут вас унести. Пока ваши сердца ещё бьются, а не застыли, слушая Его песнь. Или…»

Он не закончил. Фраза оборвалась. Призраки начали таять, растворяться в морозном воздухе, как клочья тумана на утреннем солнце. Но последний взгляд старого стража, полный немой скорби и предостережения, навсегда врезался мне в память, стал частью меня, как шрам от старой раны.

В крепости воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием нашего сине-зелёного светильника на башне. Барьер держался.

Транкенбрауэр, не говоря ни слова, сгрёб в охапку свои самые ценные книги и инструменты.

— Ритуал Разрыва, — сказал он коротко. — Шутки кончились. Либо сейчас, либо никогда. Надо искать добровольцев, командир. Готовых пойти в самое пекло. У меня есть… намёк на идею. Мы можем попытаться не рассеять её полностью — это выше наших сил. Но мы можем, возможно, перенаправить поток. Заключить её активное начало в приготовленный сосуд, изолировать на время. Но для этого нужно понять её природу до конца. Необходимо спуститься.

Я посмотрел на чёрное, зеркальное пятно на месте гостевого дома. На лица своих дворфов, в чьих глазах читался уже не просто страх перед невидимым врагом, а нечто худшее — отчаяние, бессилие перед силой, которую нельзя сломать в честном бою, которую нельзя ни задобрить, ни обмануть привычными методами.

Выбора, по сути, не было. Бежать, бросив крепость, запасы, всё, что построили с таким трудом? Это означало не просто потерять дом. Это означало показать спину барону, который, возможно, и рассчитывал на такой исход. Лишиться его покровительства, стать изгоями, бродячей компанией, а можно и вовсе быть перебитыми людьми барона. Нет. Бегство было смертью, растянутой во времени и унизительной.

— Готовь всё, что нужно, — сказал я Транкенбрауэру, и мой голос прозвучал странно ровно в собственных ушах. — Исиль, отбирай группу. Не самых сильных, но самых стойких духом. Тех, чья воля — как сталь, тех, кто готов смотреть в лицо безумию и не отвести глаз. Мы идём в шахту.

Внутренний голос, на этот раз не выдал никаких подсказок, не высветил статусов, не предложил тактических вариантов. Только звенящую тишину, похожую на ту, что царила в запечатанной штольне. Игру здесь уже нельзя было перезагрузить. Нельзя было сохраниться. Оставалось только действие. И выбор: умереть в бегах или умереть в бою. Мы выбрали бой. Потому что другого выбора у «Боевых Кабанов» не было.

Глава 25

Краснолюды не созданы для подобного, что в прошлой вселенной в которой я коротал вечера, что в нынешней где я рискую своей жопой. Мы отлично приспособленные почти для всего, кроме противостояния с магической угрозой. Наша стихия — холодная сталь в крепкой руке, звон клинка о клинок, ярость, что вспыхивает в груди при виде вражеского знамени, а после упрямый, лобовой напор, сминающий противоположный строй в мясо. А не вот это вот всё, всякая шепчущая хр*нотень, таинственные надписи, выжженные на пергаменте, потасовки с эфемерными штуками, которые хотят сожрать твой разум, как это вообще понять простому дворфу? Это дело магов, и всяких ведьмаков, с таким врагом нужно сражаться заклинаниями, серебром да зельями, а не доброй сталью и крепкими кулаками, тут мы не по адресу. Но выбора не было. Или мы, или Оно. Дом или могила. И кроме меня, это прекрасно понимали все остальные, так что подход без преувеличения был основательный, мы тщательно готовились два дня. И эти два дня были хуже чем все дни в новом мире вместе взятые. Ожидание невидимой угрозы, что витала в воздухе, густея с каждым часом, давило на психику сильнее, чем вид подготовленной к бою вражеской тяжёлой конницы. Транкенбрауэр не спал, превратив свою лабораторию не понять во что, в странную выставку всего самого смертельного, и эффективного против того чего мы хотели пойти, что нельзя проткнуть простой сталью или взорвать обычной бомбой. Естественно он не ограничивался смешиванием обычной селитры, серы и угля. Он толок в ступке серебряные монеты, добытые в Посаде, смешивая порошок с растёртым в пыль «звёздным камнем» — тёмным обсидианом, испещрённым каким-то странными прожилками, о природе которого я у него не интересовался, у меня было и своих дел предостаточно. В эту смесь он вливал нашу кровь — добровольно отданную каждым, кто шёл в штольню. Получалась липкая, багровая паста, от которой исходил слабый смрад . В других ретортах медленно кипели и перегонялись маслянистые жидкости, мерцавшие тусклым, болотным светом без какого-либо видимого источника пламени. Они пахли железом, полынью и чем-то горьким, напоминающим миндаль. Алхимик называл их «связующей субстанцией». Были и тяжёлые, облепленные свинцовой фольгой шары, внутри которых, по его словам, находилась чистейшая сера и соль, добытая выпариванием воды из дальнего горного озера. Но главным были амулеты. Для каждого из нас — для меня, Транкенбрауэра, Исиля, Кундера, Векселя и пятерых отобранных ветеранов — он отлил в песчаной форме грубый, неотёсанный диск из сплава олова и серебра. На каждой заготовке он выгравировал иглой один и тот же сложный знак, списанный с пожелтевшей страницы его чёрной книги. Знак напоминал сломанное кольцо, пронзённое тремя стрелами. «Эта штука называется Печать Разрыва, — сказал он, вручая первый диск мне. — Она не защитит от когтей или зубов. Но когда тьма начнёт шептать и захватывать ваш разум, когда ваша собственная память вас предаст, вы должны соорентироваться в бурном потоке. Амулет напомнит, кто вы. Где вы. И зачем пришли. Поверь командир, когда тебе отобьет память, печать спасет тебе жизнь». Отряд был невелик. Одиннадцать душ против могущественной сущности. Я, командир. Транкенбрауэр — наш мозг. Исиль — старый сержант, отвечал за дисциплину. Кундер — следопыт, его чутьё было бы очень кстати, особенно в тех условиях которые будут нас окружать. Вексель — могучий сигнифер, чьё одно присутствие могло вселить твёрдость в других. И пятеро ветеранов: Бронебрюх, Каменное Ведро, Глимли, Язь и Грубар. Опытные десятники испытанные не в одном десятке стычек, чьи глаза не бегали при упоминании призраков, а лишь сужались, становясь похожими на щели в стальных забралах. Их отобрали не только за храбрость, но и за упрямство, за силу разума, краснолюдскую несгибаемость. Пришлось переодеваться в другие доспехи, поскольку в тех условиях в которые нас тянет судьба, то что нас защитило бы в обычных условиях, тут были бы бесполезны. Поэтому латы, остались в арсенале башни — такое количество металла на наших телах, по словам Транкенбрауэра, мог резонировать с энергиями внизу, чем бы это закончилось для нас, остаётся только гадать, в конце концов Гарна доспехи действительно не защитили. Вместо них мы надели стёганые гамбезоны, пропитанные специальным составом который должен был защищать от атак искажений с подкладками для мешочков с заговоренной солью, а поверх — тяжёлые тулупы из волчьих шкур, мехом внутрь. На руки — толстые рукавицы из грубой кожи. И лишь на головы пришлось надеть металл — простые, без украшений железные шлемы, на которые алхимик нанёс те же знаки «Разрыва», что и на амулеты, используя краску из толчёного мела и ртутного сурика. Мы походили на неуклюжих, заросших мехом медведей, и от этого ощущение собственной уязвимости лишь росло. Так же наш алхимик заговорил мой двуручник, используя тот же трюк с барьером, и на этот раз взяв капельку крови у всех наших бойцов. Освещенное оружие мне отдали на кануне выхода в шахту. Предварительно выпив по несколько литров пива на бороду чтобы активировать баффы, мы вышли на рассвете третьего дня, отсчитывая от момента сожжения гостевого дома. Небо на востоке только начало сереть, окрашивая зубчатые вершины гор в цвет холодного пепла. Воздух над запечатанным входом в мифриловую штольню колыхался, как марево в пустыне, искажая очертания скал. Каменная глыба, которой мы завалили проход, была покрыта инеем странного, синеватого оттенка, которого не было на окружающих камнях. Мы выдохнули, и клубы пара превратились в густой туман, который тут же рассеивался, будто поглощаемый невидимой губкой. Иные законы.

— Это что? — Спросил я, тыкая перчаткой в странное устройство в руках Транкенбрауэра.

Алхимик поднял лампу, поворачивая её к свету факелов. Железо кованное в восемь граней, тускло отсвечивала рыжим. Хрустальное окошко — мутное, недовольно сощуренное.

— «Горсть Солнца». Так называл их мой учитель.

Я молчал.

Он откинул крышку лампы.

— Здесь, — он ткнул в керамический фитиль, — «Нектар». Спирт моей собственной перегонки.

Я молчал.

Он вытащил из сумки медную флягу. Налил. Потом чиркнул кресалом — не над фитилём, над серебристой сеткой.

Искра упала.

Сетка засветилась.

Не вспыхнула. Не загорелась. Светилась — ровно, оранжево, уютно. Без дыма, без копоти, без единого язычка пламени.

За спиной кто-то выдохнул. Я не обернулся.

— Платина, — сказал алхимик. Голос у него дрогнул. — Чистая, губчатая. Пары спирта окисляются на её поверхности. Без огня. Без искры. Только тепло и свет.

— Долго?

— Двенадцать часов. Ярче трёх факелов.

Я смотрел на сетку. Она пульсировала, будто живая.

— А метан?

Алхимик усмехнулся.

— Метан, владыка, — он постучал ногтем по хрустальному окошку, — воспламеняется при пятистах тридцати семи. Сетка держит четыреста. Мы оставили запас почти в полторы сотни градусов.

Он повернул лампу. У основания крышки тускло блестела тонкая полоска металла.

— Термозамок. Сплав трёх металлов. Если лампа перегреется — если метан начнёт гореть на сетке — эта полоска расплавится ровно в пятьсот. Крышка упадёт. Воздух перекроется. Лампа погаснет.

Он поднял голову.

— Все сама сделает.

Я молчал долго. Потом спросил:

— Сколько?

— Десять штук, кто-то пойдет без такой приблуды.

За спиной кто-то переступил с ноги на ногу. Спросил:

— А мы людям хр*новым это будем продавать, а командир?

Я не ответил. Ответил алхимик:

— Еще чего, одна такая лампа стоит дороже человеческого города, набитого крысами, и дерьмом. Платины-то на всех не хватит. И потому что человек тв*рь такая, получив её, через год приведёт войско "просить" ещё. А когда мы откажем... сами знаете.

Он говорил спокойно, без надрыва. Просто констатировал факты.

— После того как мы разберемся с духом, ты выдашь эти шесть, — сказал я. — Лично в руки мастерам-шахтёрам. Каждый распишется, что лампа лично ему выдана.

— А заправка? — спросил тот же голос за спиной, кажеться это был Язь. — Где мы столько дармового спирта возьмём? Из гузна троллей?

Алхимик усмехнулся.

— Пока вы рубили камень, я заложил три грибные грядки у себя в лаборатории. Через месяц там будет патока. Ещё через неделю — первая бочка «Нектара».

Он подмигнул.

— Водянистый пока. Крепости всего шестьдесят. Но лампы гореть будут.

— А пить его?

Кто-то фыркнул.

Алхимик посмотрел на шутника долгим, тяжёлым взглядом.

— Пить, — сказал он, — будешь пиво. «Нектар» для ламп, не для твоей вонючей утробы. И если я узнаю, что хоть капля спирта ушла в глотку вместо фитиля...

Он не закончил.

— ...то я лично накажу, — сказал я.

Смех оборвался.

Воины переглядывались. Лампы пульсировали ровно, тепло, уютно. Будто обещали безопасность там, где до этого не было ничего, кроме страха.

— Забирайте, — сказал я.

Они начали разбирать лампы, подвешивая их на груди, привычными движениями, Язь даже умудрился присобачить лампу на шлем с помощью веревок.

Без лампы остался только, бойцы начали мне предлагать свои лампы я лишь отнекивался, и приказал вскрывать штольню. Работали молча, иногда все же выдавая несколько фирменных краснолюдских шуток. Ломы и рычаги упирались в камень с глухим стуком, звук казался приглушённым. Отодвинули ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь по одному. Я вошёл первым, за мной — Транкенбрауэр, затем Кундер. Вексель, со своей могучей фигурой, втискивался в чёрный зев последним, с трудом. Когда он проскользнул внутрь, оставшиеся снаружи по команде Исиля с грохотом вернули камень на место. Стук камня о камень прозвучал для нас как захлопывающаяся крышка гроба. Мы оказались в ловушке. Путь назад был отрезан. Впереди — только тьма и Оно. Лампы которые мы зажгли, горели вяло внутри шахты. Пламя не плясало, а куталось в себя, едва отгоняя мрак на пять-шесть шагов впереди. Его свет уже казался чужим, нежеланным в этой древней темноте. Воздух был сухим, пыльным, но пыль не колыхалась в луче света, не кружилась в завихрениях от нашего движения. Она висела в пространстве неподвижно, мертвенно, как в застывшем янтаре, это было очень странно. Наши шаги не отдавались эхом в каменном горле штольни. Они поглощались как в густом войлоке. Даже собственное дыхание, обычно такое родное и понятное, казалось сейчас чужим, подозрительным. Заставляя чувствовать дискомфорт. Кундер шёл впереди, его фигура почти сливалась с тенью. Его хроническое заикание, обычно обострявшееся от волнения, пропало. Исчезло. Его движения стали плавными, а лицо застыло в маске звериной концентрации. Он смотрел по сторонам. Водил головой слушая каждый шорох. Принюхивался. — Идем прямо, — выдыхал он время от времени, и казалось что его шёпот был громче любого крика. Штольня уходила вниз под крутым углом. Стены, сначала грубо обработанные кирками древних рудокопов, вскоре сменились. Они стали гладкими, словно отполированными за тысячелетия не водой, а чем-то иным — странными, стекловидными потёками, будто камень когда-то плавился и стекал вниз, как воск. В потёках, как в кривых зеркалах, мерцали наши искажённые отражения. Иногда казалось, что отражения двигаются не синхронно с нами, а задерживаются на мгновение, поворачивая головы, чтобы проводить нас взглядом. Мы шли час. Может, два. Время теряло смысл в этом спуске в преисподнюю. И тогда мы наткнулись на первое… проявление сущности. На стене, в месте, где породу прорезала особенно богатая жила мифрила, проступило пятно. Оно было похоже на гигантский, расплывчатый отпечаток, но не руки, не лапы. Скорее, это был след колоссального давления, вмятина от непостижимой тяжести. Внутри этого отпечатка мифрил сиял почти болезненным синим светом, а сам камень вокруг был чёрным, как уголь. Но хуже всего было ощущение, которое исходило от этого места. Волна всепоглощающего отчаяния, тоски, по сравнению с которой смерть казалась милостью. У меня, несмотря на тяжёлый амулет на груди, сжалось горло, и в глазах помутнело. Вексель, проходивший мимо, просто отвернулся, хмуря свои густые брови, будто отворачивался от трупного смрада. — Не смотрите туда идиоты, — прошептал Транкенбрауэр, и его голос как будто выбил меня из наваждения. — Проходим быстро. Не думайте об этом. И мы шли дальше, делать было нечего. Воздух, и без того тяжёлый, стал гуще. Не физически — дышать можно было, но каждый вдох начинал требовать усилия воли, будто грудную клетку сдавливала невидимая рука. А потом начались голоса. Внутри черепа. Сначала это был далёкий, едва различимый шёпот на непонятных языках. Потом обрывки чужих мыслей, фрагменты чужих воспоминаний: панический крик, заглушённый грохотом обвала; металлический звон кирки о камень; монотонная, отчаянная молитва, обращённая к тёмным глубинам, к самим основам мира. Голоса нарастали, накладывались друг на друга, сливались в какофонию, пытаясь вытеснить наши собственные мысли. — Держитесь за амулеты! — скомандовал Транкенбрауэр, и его хриплый окрик на миг перекрыл шум, как нож масло. — Не поддавайтесь! Я вцепился в холодный диск на груди. Потом пришли тени. Они не нападали. Не двигались с места. Просто стояли в боковых ответвлениях штолен, в глубоких, тёмных нишах, и смотрели. Это были силуэты краснолюдов-рудокопов, но расплывчатые, неясные, будто рисунки, стёршиеся от времени. Они просто стояли и смотрели на нас своими безликими пятнами-лицами. Толком было непонятно, но я готов был поклясться, что в их взглядах не было ненависти. Там читался немой укор, бесконечная усталость и предостережение: «Зачем вы здесь? Уходите. Это не ваше место. Это наша могила. И если не уйдете скоро станет вашей». Мы окончательно потеряли счёт времени, часам, минутам. Пространство и продолжительность растянулись, слились в одно вымученное «сейчас». И наконец, Кундер остановился. Он замер, как охотничья собака на стойке, его спина выгнулась. Мы вышли из узкой штольни в обширное подземное пространство. Явно не рукотворный зал, а природный грот, который древние рудокопы лишь слегка обтесали, кое-где подперев свод массивными каменными колоннами. И здесь… здесь похоже было сердце этой штуки. Или то, что мы, со своим скудным пониманием, приняли за него. В центре грота из пола вздымалась к своду колонна чистого мифрила. Толщиной с древний дуб, она уходила и вверх, теряясь в темноте потолка, и вниз, в непроглядную чёрную бездну под нашими ногами. Она светилась изнутри холодным, серебристо-синим сиянием, которое толком ничего не светило, а лишь подчёркивало окружающий мрак. Хотя, что-то все же отбрасывало, проецируя легкое сияние на стены грота мерцающие тени. И эти тени двигались. Сами по себе. Независимо от дрожащего света наших факелов. Они извивались, как дым от костра, складывались в те же бесформенные отпечатки, что мы видели на стенах штольни, иногда на миг обретая смутные, пугающие очертания. Воздух здесь был наэлектризован до предела. Волосы на моих руках (и, я уверен, в бородах всех дворфов) встали дыбом под одеждой. В ушах стоял высокий звон, заглушавший всё, даже биение собственного сердца. А потом мы наконец увидели что вокруг колонны, по кругу, лежали скелеты. Многие десятки. Может, сотня. Они не истлели. Будто бы кристаллизовались, покрылись тончайшим, блестящим налётом того же мифрила, словно магический металл медленно, веками, превращал их кости в продолжение себя. Это были древние рудокопы. Первооткрыватели. Вернее то что от них осталось. Те, кто нашёл эту жилу и навсегда остался с ней. — Вот оно... — прошептал Транкенбрауэр, и в его обычно бесстрастном голосе впервые прозвучало не научное любопытство, а благоговение перед чем-то столь непостижимым. — Ох... нет... я ошибся... я ошибся... это дух, безусловно дух. Ох, я понимаю, я понимаю. Что же с тобой сделали. Твари... Командир, оно нам не враг, это существо, оно не виновато, оно искажено, все из-за произошедшей здесь катастрофы. Оно определенно зациклено на тех эмоциях которые сильнее всего здесь проявились, и в каком-то смысле отравлено ими, от того и стремление вогнать нас в тоску, а в идеале и вовсе убить. Оно не виновато, существо пленник этих эмоций. Это как духи доблести, чести, либо людской дух похоти, и любой другой дух абстрактных вещей которые будучи разумным существам, вынуждены следовать одной модели, присущей только им. Хотя возможно они сами понимают что это неправильно. Я считаю, что дух вынужден соблюдать определённую логику, если хотите ценность, как и полные ей духи. Дух этот прикреплён к этому месту, и изначально это ДУХ ГОРЫ. Пребывая в вечной агонии, оно в плену этих эманаций, и просто повторяет из-зо дня в день одно и тоже, снова и снова. Командир! Нам надо уходить! Дух Горы все это время пытался защитить нас от самого себя! Он не в себе! Нужно уходить сейчас же... Нам не победить Гору... В этот самый момент, будто услышав его слова, тени вокруг колонны сгустились. Резко перестав быть просто причудливой игрой света. Обретя плотность, текстуру, почти став материальными. Из них стали проступать черты — искажённые, лишённые деталей, но жутко узнаваемые. Десятки пар глаз, пустых и полных одновременно, уставились на нас. И из десятков беззвучно раскрытых, безгубых ртов полился один и тот же вопль, сплетённый из боли, страха, и гнева на сам факт того что мы посмели осквернить склеп, который окружал сердце духа горы. Волна вопля ударила по нам физически. Бронебрюх, с тихим стоном отлетел к ближайшей стене, ударился головой о камень расколов его на части и затих, сползая на пол. Вексель, зарычав упёр древко нашего знамени в каменный пол, пытаясь устоять под этим напором. Остальные согнулись, вцепившись в амулеты на груди. Металлические диски начали раскаляться, их жгучий холод сменился жаром, прожигающим ткань и кожу сквозь тулупы и рукавицы. — В круг, быстро! — закричал Транкенбрауэр, его голос сорвался. — В круг! Мы поползли вперёд, превозмогая чудовищное давление. Рассыпали из кожаных мешочков заранее приготовленные смеси, соль, чертили на полу знаки, которые показывал алхимик. Транкенбрауэр, встал в самом центре, у подножия мифриловой колонны, лицом к лицу с источником. Он начал читать. Он выливал на сияющий металл свои реактивы. Там, где жидкости касались поверхности, мифрил шипел, чернел, будто обугливался, но тут же вспыхивал с новой, ещё более яростной силой. Казалось, мы лишь сильнее разжигали пламя. Лишь сильнее раздражая душу заточённую в металле. Сущность сопротивлялась. Тени сгущались в щупальца, в хлысты, которые били по нам. Один из ветеранов, Каменное Ведро, вскрикнул и упал, катаясь по земле, зажимая ладонями уши — ему ясно слышались душераздирающие крики его давно умерших детей. Исиль, стиснув зубы так, что казалось, они вот-вот треснут, прикрывал спину Транкенбрауэра, отмахиваясь от невидимых щупалец своим мечом, ловко парируя и с размаху разрубая мерзкие отростки. Я стоял рядом, сжимая в одной руке рукоять двуручного меча, в другой — холодную ложу серебряной ручницы. Снося мечом десяток другой склизких хр*новин. — Пошла прочь м*азь по*банная, мне уже н*срать дух горы ты или манды, с*ука! — заорал я, не своим, сорванным голосом. В этот миг замешательства, Транкенбрауэр швырнул под самое основание колонны последний компонент — тяжёлый свинцовый шар, внутри которого булькала ртуть и была запечатана ампула со смешанной кровью всех одиннадцати участников похода. Свет мифриловой колонны погас полностью, сменившись на мгновение всепоглощающей чернотой, в которой не было ничего: ни нас, ни пещеры, ни времени. Давление, душившее нас, исчезло. В ушах стояла оглушительная тишина, нарушаемая только нашим прерывистым дыханием и… тихим, бессмысленным напевом Бронебрюха, всё ещё сидящего у стены. Мы стояли, опираясь друг на друга, обливаясь липким, холодным потом, мелко дрожа от перенапряжения и истощения. Транкенбрауэр, белый как мел, шатаясь, как пьяный, подошёл к колонне и осторожно прикоснулся к ней рукой в толстой рукавице. — Она… рассеяна, я не знаю как, но у нас вышло, — прохрипел он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Сразу говорю, мы её не уничтожили. Её сознание — разбито в толще породы на мириады безвредных фрагментов. Дух горы вернётся в состояние сна. На десятилетия. Может, на века. Сама… мифриловая жила… чиста. Это просто металл теперь. Невероятно ценный, но просто металл. Мы кое-как подняли Бронебрюха. Его разум чуть не угас от последнего удара. Он сидел, улыбаясь пустой, детской улыбкой, и что-то тихо напевал себе под нос, глядя в никуда. Мы забрали его. *** Совет собрался на следующий день, когда самые крепкие из нас смогли встать на ноги и хоть как-то владеть собой. Мы собрались в главном зале. Очаг пылал, но его тепло, обычно такое живительное, сейчас казалось каким-то далёким, пока не способным прогнать внутренний холод. Лица у всех были серыми, землистыми, глаза — глубоко впавшими, с тёмными кругами. Даже Вексель сидел согнувшись, молча уставившись в каменную плиту пола, его обычно простая физиономия была отмечена печатью усталости, которую не смыть ни сном, ни пивом. — Поздравляю мы выжили, — начал я, и мой голос прозвучал хрипло. — Дух усыплён. Мифриловая жила… свободна от его влияния. По рядам собравшихся. Прошёл тяжёлый выдох. Слишком дорогой ценой. Слишком неосязаемый, странный враг. Победа не принесла радости, только опустошение и даже раздражение. Я снова повторюсь что подобные угрозы, и проблемы были чужды дворфам. — Но теперь, — я медленно обвёл взглядом каждого, заставляя встретиться с моими глазами, — мы должны задать себе один вопрос. И этот вопрос важнее, чем любая подземная тварь. Что это б*ть было! Барон Отто фон Марчак. Он подарил нам эти земли. Он знал про старый, полуразрушенный форпост. Он знал про заброшенные шахты. Знал ли он… про ЭТО? Про то, что сидело внизу? В зале воцарилась напряжённая тишина. Слышно было, как потрескивают поленья в очаге. — Он долбанный циник, — хрипло, после долгой паузы, сказал Исиль. — Расчётливый, холодный ублюдок, готовый на многое ради власти. Но он не идиот. Если бы он знал наверняка, что здесь обитает такая… хрень, что может выкосить целую роту лучших бойцов без единого удара, он никогда бы не отдал эти земли наёмникам, которых нанимал как союзников, как будущую опору. Ему нужна была сила готовая драться за него. Против короля, это глупо. На идиота он не похож, немного на мр*зь, но не на идиота. — Если он не знал точно, то его информаторы — местный староста Мирон, летописцы, картографы, старожилы — наверняка знали легенды, — вступил Транкенбрауэр. Его руки, покоившиеся на столе, всё ещё мелко дрожали от пережитого напряжения. — И умолчали. Либо по его прямому приказу — «не пугать почём зря», либо сами считали истории о «каменном сне» бабьими сказками. И тут два варианта, либо барон действительно ничего не знал, либо нас отправили сюда вслепую. Как расходный материал в тёмную. Подставили под удар, о котором мы не могли даже догадываться. — А теперь представьте себе, — я встал, опираясь ладонями на грубую столешницу, — что узнает об этом король Регинальд? Или соседи барона, лорды, с которыми у него возможно тлеет вражда, ведь не только против короля он нас с вами нанял? Или просто какой-нибудь жадный до уникальных материалов придворный маг, алхимик? Узнают, что мы, «Боевые Кабаны», не просто отсиживаемся в гиблом ущелье, а контролируем теперь чистую, безопасную, готовую к добыче жилу самого ценного, самого легендарного металла по крайней мере в нашем мире. Что будет? Гватисиль, сидевший в углу, мрачно хмыкнул, поправляя свою седую, как изморозь, бороду. — Нас сотрут в порошок, — произнёс он просто, без эмоций. — Сначала попробуют купить. Предложат золотые горы, титулы, земли под солнцем, это все конечно будет ложью. Потом, когда мы откажемся — начнут угрожать. Шантажировать. Потом пришлют «неизвестных» бандитов, наёмников под чужими знамёнами. А потом, если и это не сработает, явится королевский эдикт об «освобождении стратегических ресурсов от незаконного захвата», а следом — парочка полноценных армий. Наше «Вольное пограничье» станет не подспорьем, а самой лакомой мишенью на всём континенте. — Именно, — кивнул я, чувствуя, как холодная, расчётливая ясность заполняет меня, вытесняя остатки ужаса и опустошения. — Поэтому… с сегодняшнего дня ничего не изменилось. Все перевели на меня взгляд, в котором читалось непонимание. — Для всех, для внешнего мира, — продолжил я, отчеканивая каждое слово, — шахта по-прежнему запечатана. Древнее, непостижимое зло внутри бодрствует и смертельно опасно. Мы, героические и несгибаемые «Кабаны», держим оборону на её границах, не давая твари вырваться на волю и наводнить окрестности кошмаром. Мы бедные, но гордые стражи, живущие на скудных железных и медных рудах с верхних уровней и на скромных щедротах барона фон Марчака, нашего благодетеля. — Я сделал паузу, давая этой простой, гениальной в своей лживости картине уложиться в их сознании. — Никто. Никто, вы слышите? Никто не должен узнать, что произошло на самом деле. Никто не должен даже заподозрить, что мифрил свободен и доступен. Мы будем тайно, крошечными, тщательно скрываемыми партиями, добывать его, и пока не продавать. А торговать мы будем железом, медью, и изделиями из них, торговать через единственного, максимально надёжного и жадного до прибыли посредника — того же Рурока Дальбина из Посада — продавать их в Махакам или другим, самым проверенным, самым молчаливым контрагентам. Все вырученные средства пойдут на укрепление Чёрного Камня. На найм новых бойцов, не афишируя наших реальных возможностей. — Обман, — прошептал старый Гватисиль, но в его голосе не было ни осуждения, ни сомнения. — Выживание, — поправил я его, и в моём тоне прозвучала твёрдость. — Барон использовал нас как таран против коменданта и как щит против королевского гнева. Прекрасно. Мы станем не просто щитом. Мы станем неприступной скалой, о которую разобьются любые волны. Но для этого весь мир должен думать, что мы — просто глуповатые дворфы, сторожащие опасную, но бесполезную дыру в земле. А не хозяева ключа к богатству, о котором мечтают императоры. Транкенбрауэр, до сих пор молчавший, медленно кивнул. В его усталых глазах мелькнул проблеск профессионального интереса. — Это… логично. Мы можем поддерживать легенду. Имитировать остаточные явления. Холодные пятна, искажения в воздухе у входа, ложные магические сигналы. У меня есть составы, которые при определённых условиях будут давать тот самый «фантомный» эффект для любого чужого мага или просто суеверного лазутчика. Мы сможем заставить поверить в то, что угроза ещё жива. — А наши раненые? — спросил Исиль, его хриплый голос был полон не показной заботы. — Бронебрюх? И другие… — Бронебрюх и те, кому пришлось тяжелее всего, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — скоро придут в себя, Гарн уже приходит в себя, значит и они придут. Их надо беречь, лечить как можем, смотреть за ними. В зале снова воцарилась тишина. — Значит, так, — подытожил я, глядя на их суровые, знакомые лица. — Тот, кто хотел нас уничтожить или использовать как одноразовый инструмент, сам того не ведая, сделал нам величайший подарок. Мы этот подарок возьмём. Но возьмём так, чтобы никто, даже сам даритель, об этом не узнал. Мы расходились без обычных в таких случаях шуток, споров или громких клятв. Когда я хотел подняться в свои покои на третьем этаже башни, ко мне подошёл вестовой, что у внешних ворот стоит одинокий всадник с отрубленными головами горных троллей.

Глава 26

Всадник стоял у самых ворот, как чёрное, угловатое изваяние на фоне поблёкшего утреннего неба. Конь под ним, крупный мерин мышастой масти, фыркал, выбрасывая в морозный воздух клубы пара, и беспокойно переступал копытами. Скорее всего не от холода. А от отвратительного смрада, который исходил от того что болталось у луки седла с обеих сторон: две массивные, покрытые бурым ледяным настом головы горных троллей. Их маленькие, тупые глазки были закрыты, а огромные пасти с камнеподобными зубами приоткрыты в последнем немом рыке. Шеи были перерублены одним точным, чудовищной силы ударом — срез был почти ровным, словно острейшим лезвием гильотины срезали кочан капусты.

Сам всадник был облачён в походные, лишённые каких-либо гербов или украшений доспехи тёмного цвета. Плащ, накинутый поверх, был черного цвета и покрыт инеем по краям. Его лицо скрывал полный капюшон. Из-под него на нас наверняка смотрели глаза. В одной руке, опущенной на бедро, он держал поводья.

Я поднялся на частокол, Исиль — рядом. Стрелки на вышках молча натянули тетивы арбалетов, нацелившись на фигуру внизу. Всадник не шелохнулся. Он видел всё это. И, кажется, был этим слегка раздражён.

— Эй, внизу, кто там шастает! — крикнул я, не тратя времени на церемонии. Голос сорвался, прозвучав хриплее и суровее, чем хотелось. — Назови себя и свою цель. И объясни, зачем таскаешь с собой такой… ароматный сувенир.

Всадник медленно, будто костеневшими от долгой дороги пальцами, снял капюшон. Стало ясно, что это не обычный человек. Высокий, худощавый, но с плечами, на которых, казалось, спокойно можно было бы нести тяжесть целого мира. Его волосы, непривычно светлые для этих мест, были собраны в небрежный пучок, а лицо… Лицо было бледным, изрезанным шрамами, которые однако не уродовали, а скорее добавляли завершённости образу опытного бойца. Его глаза, жёлтые, как у хищной кошки, с вертикальными зрачками, спокойно и безразлично смотрели на нас. На его тёмном, потёртом кожаном доспехе висело несколько медальонов.

— Геральт из Ривии, — его голос был низким, ровным, без особых интонаций. — Ведьмак. И это не сувенир. Это доказательство моей работы. Эти двое неделю назад разорили караван шедший к Узкому. Убили троих. Не знаю что их спровоцировало изначально, ведь они обычно спокойные в это время года, но потом видимо пошли сюда, на запах дыма… и людей. Я шёл по их следу. Закончил дело. Решил, что вам, как новым поселенцам, будет полезно знать, что подходы теперь чисты. И что есть кто-то, кто может решать подобные проблемы. За соответствующую плату естественно.

Ох, ё! Геральт! Боги, да это же Геральт! Внутри у меня всё ёкнуло, смесь дикого, почти детского восторга и леденящего ужаса. Восторг — потому что передо мной стоял живой кусок легенды, персонаж, чьи приключения я когда-то проживал на плоском экране в другой, безопасной жизни. Ужас — потому что этот «кусок легенды» был профессиональным охотником на сверхъестественную дрянь, и он стоял в ста шагах от места, где мы только-только запечатали одну такую дрянь. Его жёлтые глаза, эти знаменитые «глаза кошачьего хищника», уже сейчас скользили не только по нам, но и по стенам, по силуэту башни, будто читая невидимые знаки в самом воздухе.

Я сглотнул, заставляя внутреннего фаната заткнуться, а командира — выдвинуться вперёд.

— Это… любезно с твоей стороны, ведьмак, — сказал я, тщательно подбирая слова. Голос всё ещё хрипел, но уже ровнее. — Ценю своевременность. Сколько за работу?

— Сто пятьдесят новигродских крон. Или эквивалент в золоте, — ответил Геральт без запинки. Его взгляд скользнул по нашим укреплениям, по лицам на частоколе, чуть дольше задержавшись на неподвижной фигуре Транкенбрауэра, который, как чёрный ворон, наблюдал со стороны кузницы. — Я вижу вы здесь основательно закрепились. И могу поклясться, по вашему настрою, взглядам, и странным эманациям вокруг, вас кто-то основательно так досаждает, и судя по всему это не тролли. Иначе к чему такая бдительность. Дайте угадаю… призраки?

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он уже чувствует. Наверное чувствует какое-нибудь эхо, остаточное излучение, ауру места. Транкенбрауэр, стоявший чуть поодаль, сделал почти незаметное движение — пальцы его в перчатке коснулись одного из многочисленных мешочков на поясе. Готовность. Исиль рядом со мной еле слышно крякнул, и его рука сама собой потянулась к рукояти топора на поясе.

— Так и быть плачу полторы сотни, — быстро согласился я, махнув рукой Исилю, чтобы тот приготовил золото из сокровищницы. Лучше откупиться, заплатить и поскорее отвлечь его от опасных тем. — Что касается других чудищ… Пока, тьфу-тьфу, кроме этих каменных болванов, ничего не видели. Волки, да горные коты. Обычное дело.

Геральт кивнул, но по его лицу — а вернее, по отсутствию на нём какого-либо выражения — было ясно, что он не поверил ни на йоту. Его взгляд снова ушёл куда-то за мою спину, будто он прислушивался к чему-то, читал нас, как открытую книгу. Он вдруг чуть приподнял голову, ноздри его слегка дрогнули.

— Странное место вы все же выбрали для жизни, впрочем вам краснолюдам виднее, — выдал он просто, без эмоций. — Но если проблем нет, значит, нет. Троллей я убрал. Больше заказов пока не предвидится. Остальное не мое дело.

Он принял от Исиля небольшой, туго набитый кошель, который сержант осторожно спустил ему со стены на верёвке. Ведьмак взвесил его на ладони, не открывая, кивнул коротко и заткнул за пояс. Казалось, он собирается развернуть коня и уехать. И тогда во мне что-то дрогнуло. Упустить его? Просто так? Легенда сама пришла к воротам, а я прогоню её, как назойливого коммивояжёра? Мало того, что это была единственная живая ниточка, связывающая меня с тем, старым, понятным миром знаний. Это был ещё и шанс. Рискованный, безумный, но шанс.

— Слушай, Геральт, — сказал я, неожиданно для самого себя. — Дорога, наверное, дальняя. И погода — собачья. Не хочешь заночевать? У нас есть крыша, горячая похлёбка и… ну, пиво, конечно. Не хуже чем в «Трех воронах», могу поклясться. Как гостю, разумеется.

Ведьмак снова посмотрел на меня своими нечеловеческими глазами. Казалось, он оценивает риск, удобства и возможные скрытые мотивы. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по угрюмому силуэту нашей башни, по дыму, валившему из высокой трубы плавильни, по серьёзным, и недружелюбным лицам краснолюдов на стенах.

— Хорошо, — неожиданно согласился он. — Я был бы благодарен, и не отказался бы от возможности пережить ночь в помещении. Коня нужно поставить в тепло, да и самому отогреться не помешает.

— Отлично! — я не смог сдержать лёгкого, искреннего энтузиазма, который тут же постарался задавить, нахмурив брови. — Исиль, проводи гостя в… — я спохватился, чуть не сказав «в длинный дом», вспомнив про чёрное стекловидное пятно на его месте. — В общем, выдели ему место в главном зале, у очага. Гретхен! Где Гретхен? Скажи ей, чтобы приготовила что-нибудь пожирнее!

Пока Исиль, хмурый и недовольный, спускался вниз, приказывая открыть ворота, я стоял на частоколе и пытался привести мысли в порядок. Геральт. Ведьмак. В моей крепости. Возможно он сможет мне помочь?

***

Когда массивные дубовые ворота с железными шипами скрипнули и разошлись, Геральт медленно въехал внутрь. Его жёлтые глаза, привыкшие к мгновенной оценке обстановки, окинули внутренний двор широким, спокойным взглядом. Он видел всё: и двухэтажную, приземистую, но крепкую крепостицу из тёмного камня с её единственной высокой башней; и хаотичное, но продуманное нагромождение подсобных строений — каменно-бревенчатые сараи, крытые ямы для обжига угля, навесы для дров, амбар. Его взгляд на миг задержался на чёрном, зеркальном пятне, оставшемся от длинного дома, но ведьмак ничего не спросил. Лишь бровь чуть дрогнула. Потом его внимание привлекла высоченная кирпичная труба плавильни, из которой валил густой, белый дым, смешивающийся с низким зимним небом. Он слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к гулу, доносившемуся изнутри, к ритмичным ударам ломов. По его лицу промелькнула тень лёгкого, профессионального любопытства. Он не понимал до конца технологии, но чуял масштаб замысла.

— Конюшня там, — Исиль буркнул, указывая на длинное, крепко сколоченное здание теплого амбара рядом с тем самым роковым пятном. — Уже протоплено.

Геральт кивнул, спешился с привычной, почти невесомой лёгкостью и повёл Плотву под уздцы. Он не суетился, не оглядывался по сторонам, но я видел, как его взгляд отмечает детали: расположение сторожевых вышек, толщину частокола, лица дежурных. Это, кажется, его немного успокоило. Беспорядок и грязь часто шли рука об руку с проклятиями.

Пока он устраивал коня, мы с Исилем и подошедшим Транкенбрауэром стояли в стороне. Алхимик не сводил с гостя своего птичьего, изучающего взгляда.

— Любопытно, — прошептал он, едва шевеля губами. — Его метаболизм должен быть уникален. И мутации… Возможно, они дают не только физические способности, но и расширенное сенсорное восприятие. Он точно чувствует остаточные поля.

— Главное, чтобы он не почувствовал мифрил, — хрипло ответил я.

— Мифрил — металл, — отозвался Транкенбрауэр. — Его эманации иные. Но вот эхо сущности… Оно ещё свежо. Как свежий шрам.

Геральт вышел из конюшни амбара, потягиваясь, и направился к нам. Дальше был путь к главному входу в крепость — в массивное здание, служившее нам и казармой, и арсеналом, и центром жизни. Дубовая дверь, обитая железом, открылась, и нас обдало волной сухого, ровного тепла. Геральт на пороге замедлился, его ноздри снова дрогнули. Он наклонился и на мгновение положил ладонь на каменный порог, потом на пол сразу за ним.

— Тепло, — констатировал он. — И не от открытого огня. От камня. Удивительно.

— Гипокауст, — не удержался я, с гордостью демонстрируя наше инженерное чудо. — Под полом — каналы. Горячий воздух из печей проходит по ним, греет камень, камень греет воздух.

Геральт медленно кивнул, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее уважение.

— Каждый раз, встречая вас, краснолюдов, приходится удивляться, — сказал он голосом, в котором, казалось, пробивалась тень усталой иронии. — Если не оружию, то какому-нибудь… приспособлению. Чаще всего полезному.

Мы провели его дальше, через сени, где в стороне виднелась дверь в лабораторию. Геральт лишь бросил туда короткий взгляд. Потом — в главный зал.

Зал встретил нас привычным гулом, запахом варёной баранины, хмеля и дыма. Но гул этот был приглушённым, настороженным. Дворфы, сидевшие за длинными столами, не смолкли, но их разговоры стихли, взгляды — десятки пар внимательных, недоверчивых глаз — уставились на высокого, чуждого человека в наших стенах. Геральт привычно проигнорировал это. Его взгляд скользнул по сводчатому потолку, по огромному очагу, где пылали целые брёвна, по развешенному на стенах оружию и щитам.

— Комната для гостей на втором этаже, — сказал Исиль, всё так же хмурясь. — Там уже вода горячая, чистая постель. И похлёбка будет.

— Благодарю, — коротко бросил Геральт и, кивнув мне, двинулся за сержантом к лестнице в дальнем углу зала.

Как только его фигура скрылась на повороте лестницы, тишина в зале взорвалась гулким ропотом. Ко мне сразу подошли Гватисиль, Вексель и ещё несколько ветеранов.

— Зачем, командир? — Гватисиль не скрывал раздражения. Его седая борода тряслась. — Чужеземец. Да еще и мутант.

— Ну и что, а мы не чужеземец? — отрезал я, чувствуя, как усталость давит на плечи. — Этот «мутант» только что по своей инициативе, убрал двух троллей, которые могли рано или поздно прийти к нашим стенам. И он ведьмак. Лучший в своём деле, или один из лучших.

— Тем страшнее! — прошипел старый воин. — Он вынюхает про шахту! Про… про то, что там было.

— Он ничего не вынюхает, если мы будем вести себя нормально, — я повысил голос, чтобы слышали все вокруг. — Он здесь как наш гость. Мы накормим его, дадим кров, утром проводим. И, возможно, заработаем полезное знакомство. У ведьмаков заказчики — и бароны, и купцы, и иногда даже короли. Его рекомендация, если он останется доволен, может открыть нам двери, которые иначе останутся закрытыми. Мы не просто солдаты. Мы — «Вольная пограничная рота». Нам нужны связи. И информация. А он её кладезь.

Мои слова, прозвучавшие твёрдо и расчётливо, немного успокоили дворфов. Язык прагматизма они понимали не хуже, чем гостеприимства. Гватисиль буркнул что-то неразборчивое, но отошёл. Остальные постепенно вернулись к своим кружкам и разговорам, хотя взгляды ещё частенько бросали на лестницу.

Я подошёл к очагу, протянул руки к огню. Пальцы дрожали — от холода, от напряжения, от всего подряд. Транкенбрауэр материализовался рядом, как тень.

— Гипотетически, он мог бы быть полезен, — тихо сказал алхимик, глядя в пламя. — Его знания о нематериальных угрозах… они могут превосходить даже мои, почерпнутые из книг. Но риск…

— Риск мы минимизируем, — перебил я. — Пока никто не говорит с ним о шахте. Никто не ведёт его к шахте. Никто не хвастается добычей. Мы — упрямые, трудолюбивые краснолюды, строящие форпост на гиблом месте. И всё.

***

Геральт спустился вниз примерно через час. Он снял доспехи, остался в простой, тёмной рубахе и поношенных штанах из прочной ткани. На поясе, однако, по-прежнему висели два меча — стальной и серебряный. Он выглядел отдохнувшим, но не расслабленным. Его движения были такими же экономичными и точными.

Ему указали место за столом рядом со мной. Гретхен, ворча, поставила перед ним огромную миску дымящейся похлёбки с бараниной и ячменем, ломоть чёрного хлеба и кувшин тёмного пива собственной варки. Геральт кивнул ей в знак благодарности и принялся есть — не спеша, без тени брезгливости к простой пище.

Ели молча. Я чувствовал, как напряжение висит в воздухе, как все краем глаза следят за гостем. Геральт, казалось, не замечал этого. Закончив, он отпил из кружки, поставил её на стол и повернул ко мне своё бледное, изрезанное шрамами лицо.

— Крепко вы тут обосновались, — начал он, его голос был ровным, без намёка на лесть или осуждение. — Для простой пограничной заставы — слишком хорошо. Стены, башня, эта… система отопления. Плавильня. Рассчитываете надолго тут основаться?

— Рассчитываем, но для начала надо бы выжить первое время — ответил я, поймав его взгляд. — А чтобы выжить в этих горах, нужно строить на века. Особенно если за спиной никого нет, кроме собственного отряда.

— Барон фон Марчак, — произнёс Геральт. — Он ваш покровитель?

— Он выдал патент на землю, следить за торговым путем — осторожно сказал я. — Мы — его союзники. На условиях взаимовыгоды.

— Союзники, — повторил ведьмак, и в его голосе прозвучала, едва уловимая нота иронии. — У барона, если верить слухам, сейчас много союзников. И много врагов. Выгодное для вас положение.

Он отпил ещё пива, его жёлтые глаза скользнули по сидящим за другими столами краснолюдам.

— Ваши люди… вернее краснолюды не похожи на обычных наёмников. Слишком дисциплинированы. Слишком… тихи.

— Устали просто, — пожал я плечами. — Строительство, дозоры, заготовки. Зима. Не до песен, и балагурства.

— Да, — согласился Геральт. — Зима. И ещё что-то. Я не буду настаивать. Не моё дело. Но посоветовал быть осторожнее с бароном. Сердца благородных склонно к переменам, сегодня союзник, завтра враг.

— Мы это учтём, — кивнул я. — Спасибо за совет. А ты сам куда держишь путь? Если не секрет.

— На север, — ответил Геральт, не моргнув глазом. — В Махакам, потом, возможно, дальше. Есть… одно старое дело. Нужно навести справки.

Он замолчал, и тишина повисла между нами, наполненная треском поленьев и отдалённым гулом из плавильни. Потом он снова заговорил, но уже тише, так, чтобы слышно было только мне.

— Тот, кто строит так, как вы, обычно или очень мудр, или очень напуган. Вы не похожи на трусов. И мудрость краснолюдов известна. Так что, скорее всего, вы знаете, что охраняете. Или от чего охраняетесь. Я не буду спрашивать. Но если эта «охраняемая» вещь когда-нибудь вырвется на волю… знайте, что мои услуги стоят дорого. Но я довожу дело до конца.

Он встал, кивнул мне и Исилю, и, не дожидаясь ответа, направился обратно к лестнице. Его высокая, прямая фигура растворилась в полумраке дальнего угла зала.

Я сидел, глядя в почти пустую кружку, и чувствовал, как холодный пот стекает по спине под рубахой. Он знал. Не всё, но догадывался. И предупредил. И предложил свои услуги на будущее. Это было одновременно и страшно, и… обнадёживающе, в конце концов в глубине души я на это расчитывл, как только увидел его у наших ворот. Словно в мире, полном непредсказуемой магии и политических интриг, появилась хоть какая-то константа. Предсказуемая в своей профессии.

Глава 27

Утром я проснулся с гудящей головушкой, слега раздражённый, вчерашними разговорами, с ворчливыми дворфами, да и прочими размышлениями на тему ведьмака, и той порядком меня раздражающей штольни. Завершив утрений моцион, почистив зубы какой-то бурдой смешанной из пепла, и чего-то минерального сделанного Гретхен, вымылся теплой водой промыв волосинки на своей бороде щелоком, я уже более расслабленный сидел за столом, попивая вкусный отвар в своей резиденции на третьем этаже башни, устремив взгляд в узкое окно, за которым розовел зимний рассвет. И вдыхая свежий воздух, который шел с открытого окна, подмечая про себя что надо бы освоить производство стекла. В руках бесполезно вертелся образец — кусок породы с прожилками мифрила. Он был холодным, почти ледяным, приятно покалывая кожу на моей ладони. Я поочерёдно переменял кружку с отваром, и минерал из одной руки в другую.

Поток мысли медленно протекал к личности нашего алхимика.

Всё, что сделал Транкенбрауэр, было гениально, рискованно но… при этом я был без понятия, насколько долго все будет стабильно. Мы загнали древнюю сущность обратно в сон, натянули какой-то барьер вроде. Но было ощущение что он мог порваться в любую секунду, и этот фактор грел мою параною. Заклинания, пусть и основанные на алхимии, не были специализацией Транкенбрауэра. Он был инженером, учёным, а не экзорцистом, или еще подобным хр*ном. Очевидно мы действовали вслепую, по обрывкам знаний из полуистлевших книг. А если мы ошиблись? Если усыпление — временное, и через год, когда наше поселение обрастёт новыми домами, семьями, когда мы вложим в это место всю душу и все ресурсы, проснётся опять это ср*ное нечто, что не просто заставит обосраться часовых, а превратит нашу крепость в дружную б*ять братскую могилу, то что тогда? Я не хотел бы вернуться после очередного контракта, и обнаружить вместо места где мог бы рассчитывать на жаркий огонь, хмельное пиво, и свежее мясо без косточек, огромную е*ать его в ср*ку жопу.

Кстати в последнее время я стал слишком смачно, и много матерится, действовало ли на меня таким образом бытие дворфом? Х*й его знает, возможно. Во всяком случае сейчас меня это не так раздражало как раньше. Надо ли было мне себя сдерживать?

Я отвлекся, в общем, мне нужно было убедиться что все будет нормально ближайшие сотню лет, либо вовсе устранить угрозу нависшую над нашим дворфским фортом, поэтому мне нужен был эксперт. И хороший теоретик, и практик. Тот, кто видел подобное, кто точно мог бы предложить какой-то хороший вариант. На эту роль как никто лучше подходил Белый Волк. Но как убедить в этом своих? Как объяснить, что я, их командир, готов доверить самую страшную тайну ущелья чужаку, мутанту, бродячему охотнику, которого видел всего сутки? Ну по крайней мере они так думали.

После завтрака, когда главный зал огласился привычным гулом и звоном мисок, я вызвал к себе своих. Командный состав: Исиль, Гватисиль, Транкенбрауэр, Кундер, кузнец Ковальд и, на всякий случай, Вексель. Они вошли в мою каменную келью, заняв места на грубых табуретах и сундуках. Воздух сразу стал густым от запаха немытой шерсти, кожи, металла и вкусного аромата дворфийского табаку, что всегда витал сизым дымком над головами дворфов, в минуты принятия трудных, и ответственных решений.

Я не стал ходить вокруг да около, и сразу хватанул быка за рога.

— Я думал всю ночь. Насчёт шахты. Насчёт того, что мы там сделали. Ритуал Транкенбрауэра… оказался действенным, и спас нас всех, если бы не он, кто знает что бы с нами стало. Мы живы, по крайней мере пока. Но это как зашить рану грязной иглой. Может рана приживется, а может загноиться и убить. Мне нужно второе мнение. Знающего мужа, или девы. Мнение того, кто сталкивался с подобным не в книгах, а в реальности. Я говорю о ведьмаке. Я хочу частично посвятив его в наши дела.

Тишина повисла тяжёлая. Первым взорвался, как и ожидалось, Гватисиль. Его седая борода затряслась, а лицо, покрытое паутиной старых шрамов, побагровело.

— Командир, при всем уважении, но это глупо! — прохрипел он, вскакивая. Табурет с грохотом упал за его спиной. — Ты хочешь доверить нашу тайну, первому попавшемуся бродяге-мутанту? Он же продаст эти сведения первому же магу или барону, который сулит ему больше золота! Он бродяга! У него нет родины, нет чести, только цена контракта интересует его! Белобрысая редиска расколется, при первой же возможности!

Алхимик, сидевший сгорбившись, поднял голову. Стекло его очков блеснули.

— С точки зрения чистого знания, привлечение специалиста иной школы было бы… ценным. Его сенсорные способности могут дать данные, недоступные моим приборам. — Он сделал паузу, посмотрел прямо на меня. — Но ты же сам, командир, говорил, что с разглашением этой тайны нужно быть острожным. Ты сам решил приютить его, не говоря ни слова о сущности. Не ты ли говорил это? Или мне почудилось?

— Я ошибался, проблема куда серьёзней, — жёстко парировал я. — Я думал, нам хватит своих сил. Теперь я вижу — не хватит. Мы не знаем, что сделали. И пока мы точно не поймём на что способна эта сущность, я не буду спокойным.

Кундер, обычно молчаливый, прочистил горло. Его заикание, что почти исчезало в лесу, здесь, в напряжённой атмосфере совета, вернулось.

— Он… он не п-похож на болтуна. Н-но и з-заставить его м-мол-ч-чать, если он н-не захочет б-будет т-трудно… его потом не д-достанешь. Уйдёт и-и-и и-ищи его до ветру. И понесёт нашу т-тайну с с-собой.

Остальные — Исиль, Ковальд, Вексель — молчали, но их лица были красноречивее любых слов. Исиль смотрел на меня с немым вопросом и глубоким неодобрением. Ковальд хмурил свои густые, обожжённые пламенем печи брови. Вексель просто смотрел в пол, его могучие плечи были напряжены.

— Я не просто так это предлагаю, — сказал я, вставая и начиная медленно прохаживаться по комнате. Каменный пол под ногами отдавал знакомое, успокаивающее тепло гипокауста. — Я думал о будущем. Через год. Через два. Когда здесь будут не только мы. Когда появятся семьи, возможно дети, мастерские, склады. Когда мы будем чувствовать себя здесь как дома. И если в тот момент сущность вырвется… Вы готовы рискнуть!? Действительно!? Я вам не верю! Вы понимаете что здесь будет, какая резня здесь начнется? Кто из вас готов отвечать, и дать мне гарантии?

Я остановился, упираясь руками в стол. Голос сорвался на хрипоту.

— Транкенбрауэр сделал всё, что мог. И сделал блестяще. Но он алхимик. Ему не хватает данных. А у ведьмака эти данные могут быть.

Гватисиль фыркнул, но уже не так яростно. Старый воин понимал о чем я.

— И как мы проверим этого… специалиста? — хрипло спросил Исиль. Его проницательные глаза буравили меня. — Мы видели его один раз. Ты, командир, говоришь о нём так, будто знаешь его годы. Откуда такая уверенность? Откуда доверие?

Вот он, главный вопрос. Вопрос, на который у меня не было правдивого ответа. Я не мог сказать: «Я читал о нём книжки и вообще он хороший парень».

— У барона, — соврал я, глядя в стол. — Когда мы договаривались о контракте, я спрашивал о… специалистах по необычным угрозам. На случай, если в ущелье окажется что-то помимо бандитов. Он упоминал ведьмаков. Говорил, они дороги, циничны, но если берут контракт — доводят до конца. И ценят свою репутацию. Сказал, что Геральт из Ривии — один из лучших, и если уж доверять кому, то ему. Дорого, но надёжно.

Ложь вышла кривой, но я надеялся что она будет убедительной. Но Гватисиль тут же впился в неё, как ястреб.

— Барон? Тот самый барон, которому ты не доверяешь? Тот, который, по твоим же словам, подсунул нам это проклятое ущелье, зная или не зная, что в нём? И ты веришь его рекомендациям? — Старый воин язвительно хмыкнул. — Может, он и ведьмака тебе порекомендовал не просто так? Чтобы тот потом «случайно» проболтался чем все по итогу закончилось? Можно ли брать нас голыми руками, или надо еще подушить нас?

Ковальд, до сих пор молчавший, внезапно грохнул своим массивным, покрытым ожогами и мозолями кулачищем по столу. Звон пошёл по дереву и камню, заставив всех вздрогнуть.

— Хватит, Гватисиль! — прогремел он, и его голос, привыкший перекрывать грохот кузни, заполнил всю комнату. — Даже для тебя, ты слишком много ворчишь! Слишком часто споришь с тем, кто стоит выше! Командир старше тебя по праву крови и по возрасту! И он может основать свой клан в этих новых землях! Практически наш командир станет основателем единственного дворфского клана здесь, и будет равен королю, никто не будет ему указом! Ты думай прежде чем ворчать, на кого ты собственно разеваешь пасть! Ты забыл, чей обет мы дали, когда взяли в руки его знамя? Предки тобой будут недовольны!

Я удивлённо взглянул на кузнеца. О «праве крови» и «основании клана» я слышал впервые. Видимо, в моей прошлой, игровой биографии были нюансы, о которых я не подозревал. Гватисиль же побагровел так, что стало страшно за его старое сердце.

— Я? Я забыл? — зашипел он, подступая к кузнецу. — Я, Гватисиль, и я, если ты не забыл Долгобородый, прошедший сотни кампаний от берегов Великого Моря до пиков северных гор! Я, чьё ворчание слушали и старейшины горных крепостей, и горные владыки твердынь! Моё ворчание — не брюзжание мальчишки, которое можно игнорировать! Это голос опыта! И я имею право его подавать, даже если он режет слух юным выскочкам!

«Юным выскочкам» — видимо, это было последней каплей. Лицо Ковальда, обычно невозмутимое, исказила ярость. Он встал во весь свой немалый рост, на голову выше Гватисиля.

— Долгобородый? — проревел он с презрением. — Я ношу свою бороду с тех пор, как ты ещё сосал молоко матери, старый козёл! Я ковал мечи для твоих прадедов! Я знаю устройство стали и устройство души любого дворфа лучше, чем ты — вкус дешёвого пива! Я повидал эту жизнь, в отличие от тебя! По сравнению со мной ты — сопливый отрок, возомнивший себя мудрецом! И ты смеешь лживо называть юным выскочкой того, кто повёл нас через Край Света и дал нам Дом?! Не выжил ти ты из ума Гватисиль!?

Гватисиль, не говоря ни слова, сорвал с своей правой руки тяжелую кожаную перчатку и швырнул её к ногам Ковальда. Звук удара кожи о камень прозвучал в напряжённой тишине, как выстрел.

— До первой крови, Ковальд! — проскрипел он. — Оспариваешь моё право голоса — оспорь и моё право на клинок! Покажи, что твоя сталь твёрже твоих колких слов!

Я вскочил, чтобы вмешаться, но крепкая, как стальной капкан, рука Исиля легла мне на плечо. Сержант медленно, очень серьёзно покачал головой.

— Нельзя, командир, — прошептал он. — Это их право. Если ты встанешь между ними теперь — ты навсегда потеряешь уважение обоих. И всех, кто за ними стоит.

Я отшатнулся, сняв его руку, но тут же ко мне обратились Транкенбрауэр и Кундер. Алхимик положил свою худую, но удивительно сильную ладонь мне на запястье.

— Исиль прав, — тихо сказал Транкенбрауэр. — Это не просто драка. Это «Закон Предков». Так решались споры о праве голоса в наших кланах испокон веков. Они не убьют друг друга, не бойся. Но драться должны. И мы должны это уважать, и чтить.

Кундер лишь кивнул, его глаза горели странным, почти лихорадочным светом. Даже для него него, следопыта, не слишком фанатично чтившего чистоту традиций, это было священнодействие, которое надо было уважать.

Через десять минут вся крепость знала. Весть о вызове разнеслась быстрее, чем пожар по сухой траве. Двор, ещё недавно живший своей размеренной утренней жизнью, опустел, а потом мгновенно заполнился народом. Все, кто мог оторваться от дежурства или работ, столпились по периметру, образовав живое кольцо. Даже Геральт вышел из главного зала, прислонился к косяку двери и скрестил руки на груди, его жёлтые глаза с холодным интересом наблюдали за приготовлениями.

Посреди двора, на утоптанном снегу, расчистили круг диаметром в двадцать шагов. Транкенбрауэр, как самый нейтральный и уважаемый за знания, стал распорядителем. Он вышел в центр, его приземистая фигура казалась ещё меньше на фоне двух разъярённых великанов, облачавшихся в доспехи.

Гватисиль и Ковальд не стали церемониться. Они надели полные латные доспехи — боевые, почерневшие от копоти и потертостей, покрытые вмятинами старых сражений. Стальные пластины сходились на ремнях и шплинтах с привычным, зловещим лязгом. На головы они нахлобучили тяжёлые, закрытые шлемы с узкими прорезями для глаз, и специальными пластинами закрывавшими бороду. В правой руке каждый взял круглый деревянный щит, обитый по краю железом, а в левой — боевой одноручный топор с широким лезвием. Оружие было настоящим, заточенным. Они не собирались друг друга убивать, но и игрой это тоже не было.

Транкенбрауэр поднял руку, и гул толпы стих.

— Правила поединка! — прокричал он, и его хриплый голос нёсся по замёрзшему воздуху. — Бой ведётся до трёх поломанных щитов, первой крови на теле противника или до просьбы о пощаде! Удары — только выше пояса! Бросать оружие или щит — нельзя! Нарушитель — признаёт поражение! Готовы?

Два железных колосса кивнули, не сводя «взглядов» узких прорезей друг с друга. Транкенбрауэр резко опустил руку.

— Начинайте!

И они начали. Вопреки ожиданиям они не побежали с криками колошматить друг друга. Они спокойно переминаясь с ноги на ноги по редкому снежку, двинулись навстречу, медленно, оценивающе, как два бурых медведя ранней весной, заявлявших свое право на самые жирные охотничьи угодья после долгой спячки. Расстояние сократилось. Первым атаковал Гватисиль. Его топор взметнулся коротким, резким ударом сверху — не в голову, а в щит Ковальда. Удар лязгнул, раздался сухой треск расщепляемого дерева. Ковальд даже не дрогнул, приняв удар на щит, тут же ответил — его топор описал низкую дугу, целясь в бок. Гватисиль ловко подставил свой щит, приняв удар на нижний край, и тут же, используя инерцию, рванулся вперёд, пытаясь боевым молотом на обухе своего топора зацепить шлем противника. Ковальд отшатнулся, пропуская молот в сантиметре от забрала, и тут же нанёс ответный удар — не топором, а щитом. Он просто бросился вперёд всем весом, ударив краем щита в щит Гватисиля. Раздался оглушительный грохот, и оба откатились друг от друга, сохраняя дистанцию.

Это был поединок мастеров. Каждый удар, каждый блок, каждый шаг были выверены и несли двойной смысл. Каждый из них пытался, каждым маневром выбить своего оппонента с равновесия. Топоры свистели, описывая короткие, экономичные траектории — рубящие удары с оттягом, подсечки под щит, хлёсткие тычки обухом. Дерево щитов трещало, обивочное железо гнулось. Сталь лат звякала, принимая на себя случайные скользящие удары, оставляя на полированной поверхности свежие, серебристые царапины.

Минута. Две. Снег в круге превратился в грязное месиво. Первым не выдержал щит Ковальда — мощный диагональный удар Гватисиля расколол его почти пополам. Кузнец отшвырнул обломки, не прерывая движения, и принял следующий удар уже на латную перчатку, пригнувшись и едва не лишившись пальцев. Через мгновение он своим ответным ударом под основание щита Гватисиля отправил в небытие и первый щит старого воина. Оба остались со своими вторыми щитами. Дыхание из-под шлемов стало слышно даже на краю круга — тяжёлое, хриплое, похожее на работу кузнечных мехов.

На пятой минуте боя Гватисиль, казалось, перехватил инициативу. Он пошёл вперёд, методично, неумолимо, как таран. Его удары стали чаще, жёстче. Он ломал оборону Ковальда, заставляя того отступать. И вот, поймав момент, когда кузнец на мгновение открылся для ответного удара, Гватисиль бросился вперёд, подмял его под себя, и оба с грохотом рухнули на землю ломая свои щиты. Старый воин оказался сверху. Он поднял топор, чтобы обрушить его на шлем поверженного врага. Толпа замерла.

Но Ковальд не сдался. Лежа на спине, он взялся обеими руками за уже третий щит Гватисиля и рванул на себя со всей силой своих богатырских ног. Баланс нарушился. Гватисиль, не ожидавший такого, качнулся вперёд. В этот миг Ковальд, вывернувшись, нанёс отчаянный удар обухом топора по его шлему. Гватисиль замер, оглушённый. Кузнец, сбросив его с себя, встал на колено, подобрал третий, последний щит и, развернувшись всем корпусом, со всей яростью обрушил его не на противника, а на его третий, последний щит, который тот инстинктивно выставил.

Удар был чудовищным. Дерево щита Гватисиля разлетелось в щепки с сухим, раскатистым хрустом. Железная оковка отлетела в сторону, звякнув о камень. Старый воин остался стоять на коленях, безоружный, с опущенной головой, опираясь на воткнутый в землю топор. На его шлеме была огромная вмятина.

Тишина. Потом Транкенбрауэр шагнул вперёд.

— Щиты противника сломаны! Победитель — Ковальд Дурингар!

Крики, рёв, аплодисменты оглушили двор. Краснолюды, забыв про дисциплину и субординацию, ринулись к кузнецу, подхватили его на руки и принялись подбрасывать вверх, выкрикивая его имя. Геральт, стоявший у двери, медленно, почти незаметно похлопал в ладоши, и на его обычно непроницаемом лице промелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего уважение.

***

Полчаса спустя мы снова собрались в моей резиденции. Воздух был густым от запаха пота, металла и опять же аромата табака. Гватисиль сидел на табурете в углу, сняв шлем, и пыхтя курительной трубкой. Его лицо было багровым от усилия и унижения, седая борода растрёпана, но в глазах теперь горел не гнев, а усталая, горькая ярость, направленная вовнутрь. Ковальд же, напротив, сиял, как отполированная кираса. Он дышал тяжело, на его латах и щеке под глазом был свежий синяк.

Я снова взошёл на свой «командирский остров» за столом.

— Я понимаю беспокойство, — начал я, глядя поочерёдно на каждого, задерживая взгляд на Гватисиле. — И я уважаю голос опыта.

Гватисиль мотнул головой, не глядя на меня, но это был явно дружелюбный жест. Бой явно что-то прояснил в его голове.

— Поэтому, — продолжил я, — я предлагаю план. Мы не станем сразу доверяться ведьмаку. Мы его проверим. Узнаем, чего он стоит. Не как боец — с этим всё ясно. Тех убитых троллей мы все видели. А на предмет его порядочности. Есть ли в нём что-то, кроме цинизма и жажды наживы.

— Как? — отозвался Исиль. Его тон был уже не враждебным, а деловым. Бой, видимо, послужил хорошим громоотводом для общего напряжения.

— Мы отправимся в Узкое, — сказал я. — С ним. Скажем, что хотим проконсультироваться по поводу… кражи. Мол, один из местных что-то у нас украл, мы хотим выяснить, кто, и наказать. Попросим его, как знатока человеческой натуры, помочь разобраться. А там… подстроим ситуацию.

Я изложил им схему. Мы заранее договоримся с Мироном, старостой. Выберем какого-нибудь мальчишку-сироту или добровольца из местных, которому заплатим за спектакль. Подставим ему «кражу» нашего имущества. А потом, на «суде», спросим у Геральта, как поступить с вором. Скажем, что по нашему обычаю, за кражу у воинов — отрубают руку. Или что требуем с его семьи огромный выкуп. Посмотрим, как он отреагирует. Если махнёт рукой, скажет «ваши законы — ваше дело» или, того хуже, посоветует казнить для острастки других — мы поймём, что человек он не добрый, а суровый. Если же вступится, попытается найти иной выход, усомнится в нашей версии… значит, в нём есть хоть капля того, что люди называют совестью. И тогда с ним можно говорить осторожнее.

— План дырявый, как решето, — хрипло проворчал Гватисиль, но уже без прежней ярости. — Слишком много «если». Слишком много места для его догадливости.

— Согласен, — кивнул я. — Это только первая проба. Если она не сработает, или вызовет у него подозрения — у нас в запасе будут другие. Мы можем подстроить нападение «монстра» на окраине деревни, чтобы посмотреть, как он будет. Можем подкинуть ему фальшивую информацию о «сокровище» в горах и посмотреть, попытается ли он нас обмануть. Мы будем проверять его постепенно, со всех сторон. Но начинать нужно с малого. С проверки его морального стержня. Потому что если его нет, то никакие его профессиональные навыки нам не нужны. Лучше уж оставаться в неведении, чем пригласить в дом волка.

В комнате снова воцарилась тишина, на этот раз все призадумались, даже Вексель напряг свой лоб, размышляя о чем-то. Исиль первым кивнул.

— Имеет смысл. Риск есть, но он контролируемый. И мы не раскрываем главного.

Транкенбрауэр одобрительно хмыкнул.

— Поддерживаю такой подход. Сбор данных, формирование гипотезы, проверка. Мне нравится.

Кундер просто кивнул. Ковальд, всё ещё сияя от победы, буркнул:

— Я справлюсь с ним в бою, если что. Но лучше до этого не доводить.

Даже Гватисиль не стал протестовать. Он лишь мрачно заметил:

— Староста тот, Мирон… он согласится? И не проболтается?

— Он согласится, — уверенно сказал я. — Мы для него — единственная сила, способная защитить Узкое от угроз с севера. И единственная же сила, которая свернет ему шею в случае чего.

Глава 28

Мы вышли утром в сторону села Узкое, покинув крепостицу, и через несколько минут подойдя к окраине горной долины, мы увидели ущелье которое перекрывал кирпичный форт, один из трех, который должен был охранять проходы в долину. Конкретно этот вел в сторону лесоповала, и села.

Стража форта поприветствовала нас, и открыла нам ворота, пропуская дальше. Створки открылись, и мы увидели хорошую дорогу, которая была недавно выложена нашими усилиями.

Сделанная с особым тщанием мы шли по ней плотной колонной — больше тридцати бород, отбивавших чёткий, мерный ритм сапогами по утрамбованному снегу и гравию. Слева нависала отвесная скала, серая и неприветливая, увенчанная шапками снега, похожими на седину древнего великана. Справа, внизу, петляла речка, скованная по краям льдом, но ещё живая в середине — тёмная, быстрая, злая на мороз. Дальше за ней опять вставали горы, бесконечные, волна за волной, теряющиеся в сизой дымке горизонта.

Отряд был небольшим, но если кто-то посчитал бы его легкой добычей, это было бы их последней еб*ной ошибкой. Я, Исиль, Гватисиль — всё ещё хмурый после вчерашнего поражения, но исправно выполняющий приказы, Ковальд, Вексель с нашим знаменем, свёрнутым в походное положение, и Геральт. Ведьмак шёл чуть в стороне, взгляд постоянно скользил по скалам, лесу, небу — очевидно ведьмак с детства з*дроченный на всякие мерзкие подлянки, и обученный выживать при любых раскладах, по своему обыкновению лихорадочно искал угрозы. Он согласился сопровождать нас за обещанную хорошую плату и, как мне показалось, из любопытства. Наша крепость, наши порядки, явно вызывали у него профессиональный интерес. Или ему просто у нас нравилось. В последнее верилось с трудом, но греть свои косточки в гостевых комнатах он был непрочь.

Вьючные кони, нагруженные мешками с мукой, солью и бочонками с солониной, фыркали, выбрасывая клубы пара. Мы везли запасы лесорубам и товар для будущего торга в Узком.

Наконец, свернули с главной дороги на хорошо знакомый ответвление — широкую, укатанную колёсами телег колею, ведущую к лагерю. Вскоре за поворотом показались частокол и деревянные башни. Не крепость в полном смысле, но серьёзное укрепление — два яруса бойниц, навесные мостки, заострённые колья, врытые под углом. «Каменное Брюхо» снабжало этот съёмными запасами, и рабочей силой, а он в ответ — древесиной, и прочими дарами леса.

Ворота отворились, нас впустили внутрь. Лагерь жил своей размеренной, суровой жизнью. В воздухе висел запах свежеспиленного дерева, дыма и хвои. Дворфы в простых, промасленных одеждах и кожаных фартуках рубили плахи, таскали брёвна, грузили готовый тес на сани. Увидев нас, многие откладывали топоры, кивали, некоторые подходили поздороваться с Исилем или потрепать по плечу Векселя. Здесь была своя, рабочая дисциплина, не такая жёсткая, как в главной крепости, но не менее эффективная.

Нас встретил десятник Горлокрыш — приземистый, широкий в плечах дворф с бородой, заплетённой в дюжину мелких косичек, перехваченных медными кольцами. Его лицо, обветренное и покрытое веснушками, расплылось в улыбке.

— Командир! Добро пожаловать! Всё спокойно. Волков отогнали, медведя одного — тоже. Древесины заготовили — на два месяца вперёд, не меньше. — Его взгляд скользнул по вьючным коням, и в глазах вспыхнула надежда. — Уголька бы побольше… И солонины. Ночи-то какие, прямо кости промораживает.

— Будет тебе и уголь, и солонина, — пообещал я, кивая Исилю, чтобы тот распорядился разгрузкой. — Как насчёт посадок?

Горлокрыш махнул рукой в сторону дальнего конца лагеря, где за частоколом виднелись аккуратные ряды молодых, щуплых ёлочек и лиственниц.

— Сажаем, как велено. Но что толку? Расти будут лет пятьдесят, не меньше. Быстрорастущих тут нет, одна горная мелочь. Чтобы по-настоящему лес возродить, нужны саженцы из долин, из-под Посада. Или чтобы тот купец, Дальбин, их доставил.

— Обсудим с Дальбином, — сказал я, делая мысленную пометку. Ещё одна статья расходов, ещё одна ниточка зависимости от внешнего мира.

Мы разгрузились, отогрелись в длинном доме лесорубов, где в огромном очаге пылали целые пни, а воздух был густым от запаха варёной каши, дерева и пота. Отдохнули несколько часов, попили горячего чая на травах, и снова двинулись в путь. Впереди был дневной переход до Узкого.

Дорога после лагеря резко меняла характер. Из укатанной колеи она превращалась в горную тропу — узкую, каменистую, местами размытую ручьями. Мы не стали её улучшать — пока что частых поездок в Узкое не планировалось. Шли растянувшись, по двое-трое в ряд, осторожно переступая через промоины и корни. Геральт шёл впереди с Кундером, их фигуры то появлялись, то исчезали за поворотами, похоже эти двое сдружились, что наверное логично, чем-то они были похоже.

Ветер, игравший на открытой дороге, здесь стихал, но холод становился другим — сырым, пронизывающим.

Я шёл рядом с Ковальдом. Снег под ногами хрустел, в такт нашим шагам, будто отсчитывая время до неизбежного разговора.

— Я думал о твоих словах, Ковальд, — начал я наконец, не глядя на него. — О «праве крови». Об основании клана.

Кузнец фыркнул, и пар от его дыхания вырвался густым облаком.

— Похоже, ты до конца не осознаёшь, на что можешь претендовать, командир. Или не хочешь.

— Предположим, что так, — сказал я, останавливаясь на миг, чтобы пропустить вперед спотыкающегося под грузом дворфа. — Объясни. Говори как есть, без обиняков.

Ковальд тоже остановился, повернул ко мне своё суровое, обветренное лицо. Его глаза, глубоко посаженные под нависающимигустыми бровями, блестели, как два куска чёрного обсидиана.

— Хорошо, — произнёс он медленно. — Забудь на миг про эти леса, про людей, про всю эту суету. Вспомни, откуда мы пришли. Наш народ живёт в Караках. Великих крепостях-государствах. Каждый Карак ведёт род от древнего клана, от памятного камня, символически заложенного в его фундамент. Верховный Король в столице — первый среди равных. Арбитр в спорах, хранитель Великой Книги. Но его власть над другими Караками — это власть держащаяся на уважении, традиции и взаимных клятвах. Прямо он приказывать не может. Впрочем не исполнить просьбу короля, особенно резонной, значит покрыть себя позором в глазах прочих. Тем не менее, мы — не люди с их хлипкими королевствами, где один наверху может рявкнуть, и все внизу поползут, дрожа от страха.

Я молчал, впитывая его слова, пытаясь наложить эту картину на нашу реальность.

— Значит, моя власть здесь… как у Верховного Короля? Первого среди равных в новом… Караке? — спросил я осторожно.

Ковальд задумался, поскрёб пальцем свою широченную, покрытую шрамами ладонь.

— Может, и так. А может, и нет. Смотри. Ты привёл нас сюда. Ты, а не изгнанный та́н из потерянной крепости, не младший отпрыск великого рода. У тебя нет древней родословной, что уходит в Эпоху Предков. Но у тебя есть своя земля. И преданные тебе дворфы. Ты дал клятву барону — как воин даёт клятву королю и получает земли для своего народа. Ты ведёшь нас. Воюешь за нас. Нашёл нам это место для дома. Это рождает право иное — право Основателя.

— И что это значит на практике? — голос мой прозвучал тише, чем я хотел.

— Это значит, — Ковальд сделал шаг ко мне, и его низкий, гулкий голос приобрёл оттенок сакральности, — что когда мы вырубим здесь настоящую, каменную крепость и назовём её своим Караком, ты станешь его Таном. Его лордом. И автоматически сможешь создать свой клан. Не ответвление старого, не ветвью на великом древе. Новым древом, что пустит корни в почве. И твоя воля, твои решения — они лягут в его Книгу Начал. Первую страницу. Твоя власть здесь, в твоих землях, будет полной. Как у королей? Сильнее. Например людской король правит над чужаками, которых связала прихоть судьбы или завоевание. Ты будешь отцом для своего клана. Твоё слово — закон. Твой суд — последний. Но… — он тяжело вздохнул, — это и величайшая ноша. Груз в три горы.

— Потому что я буду отвечать за всё, — прошептал я, глядя куда-то поверх его плеча, на сизые вершины. — Перед тобой. Перед Исилем. Перед каждым дворфом, который дал мне клятву. Перед их детьми, которых ещё нет.

— Именно, — кивнул Ковальд. — Ты не будешь просто командир наёмников, которого можно сменить по итогам голосования, или ещё какого-то коллективного безобразия. Ты становишься центром, вокруг которого вращается весь мир Карака. У людей власть делят знатные дома, герцоги, бароны, советы. У них есть традиции, написанные кровью. У нас, в новом Караке, всё это только предстоит создать. И создашь это ты. Ты решишь, как мы будем судиться. Как делить шахты и пашни. Как чтить предков, которых мы оставили в другом мире. Твоя мудрость или твоя глупость станут судьбой твоих детей, внуков и правнуков на сотни лет. Это и есть королевская власть. Не право на золотой трон, а ответственность, что давит на плечи, как плита.

Он помолчал, давая мне впитать сказанное. Потом продолжил, и в его голосе прозвучала почти отеческая нота.

— И еще, Гватисиль, хоть и горячая башка, и упрям, как горный козёл, был прав в одном. Он ворчит не потому, что жаждет власти, а потому что тоже видит этот груз на твоих плечах. И видит, как ты делаешь шаги, от которых у старого, видавшего виды дворфа борода седеть начинает. Пригласить ведьмака, открыть ему наши самые тёмные тайны… Это решение Тáна, Основателя, который ищет любой способ обезопасить свой народ, свой будущий клан. Но это же решение может стать первой записью в Великой Книге нового дома, если что-то пойдёт не так. Ты балансируешь на острие ножа, командир. И он ворчит, чтобы ты не забывал о пропасти по обе стороны лезвия.

— Думаешь, он не оспаривает моё право, — сказал я, наконец встретившись с его взглядом. — Он пытается сделать так, чтобы я не сломал под этим правом шею. Себе и всем вам.

В густой, рыжей бороде Ковальда мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

— Уж больно дорого ты нам обошелся, командир. И место тут, несмотря на всю хренотень в той шахте, многообещающее. Мифрил… С такими ресурсами новый клан может заткнуть за пояс иные старые Караки. Была бы голова на плечах у его Тáна. Так что да. Дай ему право ворчать. Пусть это будет его службой тебе и новому дому. Своей службой. А ты… учись нести свою тяжесть. Не как наёмник, что думает о завтрашнем дне и золоте. А как Тан. Как глава клана. Тогда, глядишь, и имя твоё через века в камне выбьют. «Солгрим, Первый, Основатель Карака Чёрного Камня».

Он похлопал меня своей мозолистой, тяжёлой, как молот, ладонью по латной рукавице и, ускорив шаг, направился догонять голову колонны, оставив меня наедине с гулом в ушах и внезапно нахлынувшей, всепоглощающей тяжестью. Теперь я понимал. Вчерашний спор, вызов, бой — всё это было не тем чем казалось.

Мы шли ещё несколько часов. Узкое, по расчётам Кундера, должно было быть уже близко. Я отправил вперёд разведку — самого следопыта и пару бойцов. К моему удивлению, вызвался пойти с ними и Геральт. Я кивнул — его навыки были тут как нельзя кстати.

Мы остановились в небольшой рощице, в полумиле от предполагаемого края деревни, укрылись от ветра за валунами. Ждали. Минут через сорок разведчики вернулись. Геральт, его лицо было как всегда непроницаемым. Кундер же подошёл ко мне, и его обычно спокойное лицо было искажено тревогой. Заикание, почти исчезнувшее за время перехода, вернулось с удвоенной силой.

— К-командир… Б-беда. Деревня… Т-там чужаки.

— Что? — не понял я.

— Её з-захватили. Бандиты. Или… или ч-что-то похожее. Сторожей нет на п-постах. На окраине — чужие рожи. Пьяные. В ц-центре, у церкви и ратуши… там заперты люди. Все. П-почти пять сотен душ. А бандитов… с-сотня. Может, больше.

Холод, не имевший отношения к морозу, прошелся у меня по спине. Узкое. Довольно ценный актив был под угрозой, ведь это чуть ли не единственный наш источник провианта, не говоря о том, что это был наш потенциальный союзник. Теперь же он был под контролем неведомого врага.

Я собрал срочный военный совет тут же, среди заснеженных елей. Все ключевые лица столпились вокруг.

— Выслушаем все предложения, — приказал я коротко. — Кундер я вижу ты хочешь сказать, так что ты первый.

Следопыт, преодолевая спазмы, выдавил свой план. Ждать ночи. Бесшумно снять всех часовых по периметру. Устроить диверсию — поджечь пустой дом на окраине, чтобы выманить основную массу бандитов из центра. Затем основными силами тяжёлой пехоты ворваться на площадь, перебить охрану у церкви и ратуши, занять круговую оборону, встав живым щитом между заложниками и бандитами. А потом, имея плацдарм и защищённый тыл, методично вычищать деревню.

План был рискованным. Огненная диверсия могла выйти из-под контроля, погубив и заложников. Бандиты могли не клюнуть на приманку. Но в нём была чёткая логика и стремление минимизировать потери среди своих и селян. Я кивнул, отметив про себя рациональность.

— Ковальд, — кивнул я кузнецу, который вызвался вторым.

Тот выступил вперёд, его грубый голос не дрогнул.

— Занять господствующую высоту. Там, — он мотнул головой в сторону темнеющего холма над деревней. — Укрепиться на ней всем отрядом. Затем спровоцируем бандитов, те, видя наше численное меньшинство и чувствуя свою силу, ринутся в атаку вверх по склону. А мы встретим их. Переломаем хребет, а потом спустимся и зачистим остатки.

Классика. Использование местности. Но бандиты могли не пойти на прямую атаку, предпочтя взять заложников и торговаться. Или просто сжечь деревню и уйти. Я снова кивнул.

— Гватисиль.

Старый воин выпрямился.

— Свиньёй, — отрезал он. — Сбиться клином. Прорубиться прямо через их заслоны к центру. Занять площадь. И стоять в круговой обороне. Бандиты будут нас атаковать со всех сторон, как псы на медведя. А мы будем их молотить. Пока не кончатся. Или не сдадутся.

Максимально агрессивно. Максимально рискованно для атакующих. Но и максимально предсказуемо для врага — он знает, где мы, и может стянуть все силы. Я кивнул и ему, не высказывая пока своего мнения.

— Геральт? — обратился я к ведьмаку.

Тот, прислонившись к сосне, медленно покачал головой.

— Вы знаете своё дело лучше. Мой же совет — тишина и внезапность. Чем больше шума, тем больше шансов, что они начнут резать заложников просто от страха. Ваш разведчик прав. — Он кивнул в сторону Кундера. — Ночь, огонь, разделение сил. Возможно не так почетно, но тактика вполне рабочая.

Исиль, молчавший до сих пор, хрипло добавил:

— План Кундера риск для крестьян. Огонь — штука опасная. И если нас вычислят раньше времени, потеряем инициативу. Но если сработает — выиграем с минимальными потерями. Мой голос — за него.

Я задумался, проигрывая в голове все варианты. План Гватисиля был слишком прямолинейным. Ковальда — отдавал инициативу врагу. А план Кундера… в нём была изящная жестокость и расчёт. И поддержка Геральта, чей опыт в подобных делах был бесценен.

— Решено, — сказал я, разгибаясь. — Действуем по плану Кундера. Но вносим коррективы. Геральт, ты возглавишь группу по снятию часовых. Кундер, ты с ним, и ещё двое лучших — Боргрим и Тордрин. Исиль, отбери пятерых метких арбалетчиков. Их задача — занять позиции с видом на церковную площадь. Как только начнётся хаос, их цель — охрана у дверей церкви и ратуши. Остальные — со мной. Ждём сигнала. Затем — прорыв к центру. Вопросы?

Вопросов не было.

***

Глубокой ночью, когда луна скрылась за рваными тучами, а в деревне, кроме пьяных перекликаний редких караульных, было тихо, мы начали. Геральт, Кундер и двое ветеранов растворились в темноте, как тени. Наше ожидание тянулось мучительно долго. Каждая минута была наполнена воображаемыми криками, звоном стали.

Но ничего не происходило. Только изредка доносился короткий, приглушённый звук, похожий на хруст ветки, но слишком чёткий. Потом ещё один.

Через какое-то время спустя Геральт вернулся. На его кожаных наручах были тёмные, липкие пятна.

— Готово. Шесть человек по периметру. Сняты. На колокольне — тоже. Спят.

Я кивнул, сердце колотилось где-то в горле. Вторая фаза. Кундер с двумя другими разведчиками, уже без ведьмака, поползли к дальнему, тёмному концу деревни, где стояли покинутые амбары.

Мы ждали, затаив дыхание. И увидели сначала слабую точку огня, потом язычок пламени, лизнувший сухое дерево. Ещё момент — и огонь взметнулся к небу, жадный и яростный, с треском пожирая старые балки. Крики, сперва удивлённые, потом панические, разорвали ночную тишину. Задребезжал где-то колокол — набат, но неуверенный, прерывистый. Тёмные фигуры посыпались из домов, из кабака, сбиваясь в кучу, тыча пальцами в сторону пожара. Кто-то орал что-то неразборчивое. Большая толпа, человек пятьдесят, с диким гиканьем бросилась к огню, размахивая тем, что оказалось под рукой — топорами, дубинами, косами.

— Теперь, — прошептал я и выпрямился во весь рост. — Вперёд!

Мы двинулись. Не бегом — чем-то больше напоминающим рысь, на всякий случай сомкнув щиты. Двадцать пять краснолюдов в полном доспехе, с топорами и алебардами наизготовку. Мы вломились в деревню с той стороны, что была противоположна пожару.

Несколько бандитов, оставшихся на улице, застыли в оцепенении, увидев нас. Один обернулся, чтобы крикнуть, но арбалетный болт с тихим свистом прошила ему горло. Он рухнул, захлёбываясь. Мы шли дальше, не замедляясь. На площади у церкви, освещённой отблесками далёкого пожара, копошилось человек пятнадцать. Они суетились у дверей, явно не зная, что делать — бежать к своим или стоять на месте.

— Кабаны! — рявкнул я, и двадцать пять глоток подхватили этот клич, превратив его в рёв, от которого задрожала слюда в окнах.

Мы обрушились на них. Первая линия — щиты, сбивающие с ног, отбрасывающие в сторону. Вторая — топоры и алебарды, работающие в промежутках. Бандиты, большинство из которых были в кожанках и с легким оружием, не смогли ничего противопоставить сомкнутому строю профессиональных бойцов в латах. Их рубящие удары скользили по стали, их крики обрывались хрипом, когда широкое лезвие алебарды вскрывало им грудь или живот. Мы прошли через них, как горячий нож через масло, оставив за собой окровавленный след из тел и кровищи.

Вексель, шедший рядом со мной, одним ударом своего огромного топора вынес дубовую дверь церкви. Внутри, в темноте, пахнущей потом, и ладаном, сгрудились люди — старики, женщины, дети. Их глаза, широкие от ужаса, уставились на нас, на наших окровавленные топоры.

— Мы свои! — крикнул я, снимая шлем. — Краснолюды из крепости в ущелье! Молчите и не выходите!

Мы развернулись, встав спиной к пролому в стене, лицом к площади. От пожара уже бежали обратно первые бандиты, понявшие, что их обманули. Их было много. Но они бежали нестройной, обезумевшей толпой. А мы стояли. Сомкнутый строй.

И началась вторая часть бойни. Они накатывались на нас волнами, с дикими воплями. Мы встречали их. Алебарды били поверх щитов, пробивая кольчуги и кожу. Топоры рубили ноги, сносили руки. Вексель, встав в центре, работал своим двуручником, как гигантской косой, выкашивая целые группы. Геральт, присоединившийся к нам, не лез в первую линию, но его стальной меч выписывал короткие, смертоносные дуги там, где враг пытался обойти наш строй с фланга. Он двигался с пугающей эффективностью, каждый удар — точен, каждое движение — экономично.

Бой длился недолго. Может, полчаса. Когда рассвет начал красить небо на востоке грязно-серым цветом, на площади, утопающей в крови и грязи, уже не осталось никого, кто мог бы держать оружие. Одни бежали, другие лежали неподвижно или тихо стонали, добиваемые нашими бойцами, методично прочёсывавшими теперь уже улицы деревни.

Я стоял, опираясь на окровавленный топор, и смотрел на зарево угасающего пожара. Воздух пах кровью, гарью. Узкое было нашим. И впереди были вопросы. Кто эти бандиты? Откуда? И что теперь делать с селянами, которые смотрели на нас из темноты церкви, полные надежды и страха?

Геральт подошёл ко мне, вытирая клинок о плащ мёртвого бандита.

— Неплохо поработали, — сказал он без эмоций. — Для первого раза.

«Для первого раза», — эхом отозвалось у меня в голове. Да. Для первого раза как защитников, как освободителей, как… правителей. Груз на плечах, о котором говорил Ковальд, стал вдруг ощутимо, физически тяжелее.

Глава 29

После боя у меня всегда был какой-то меланхоличный настрой, и голову постоянно забивали странные мысли-наблюдения. Возможно это часть моей человеческой личности, никогда не видевшая столько крови, и тел, пыталось как-то занять мое сознание? Х*й его знает. Например сейчас, я стоял посреди побоища, смотрел на своих дворфов, и думал над тем что утро после боя всегда приходило с опозданием, будто солнце брезговало что ли наступить на землю, залитую ночным кошмаром. Как бы говоря нам, вы что б*ять опять натворили, м*дачье смертное, неужели нельзя перестать резать друг друга, скот? А на это мы лишь пожимали плечами, божились, и... продолжали резать друг друга как скот.

Утро приползло в Узкое серой, усталой мутью, мрак и хмарь постепенно светлел, сквозь который медленно проступали очертания избушек, чёрного остова сгоревшего амбара и того, что осталось от ночного визита. Адреналин ещё гудел в жилах, как отзвук далёкой бойни, смешиваясь с тягучей, усталостью тела. Первым делом — разобраться с мёртвыми. Хоронить времени не было, да и пока не до этого было, всему своё время. Мы сгребли тела разбойников в дальнем конце деревни, у подножия старого, полузасохшего вяза. Пятьдесят с лишним тел. Они лежали грудами, бесформенные, изуродованные топорами и алебардами, в странных, неестественных позах, будто гигантский, неаккуратный ребёнок отшвырнул сломанные игрушки. Воздух над этой кучей уже начинал густеть, наполняясь сладковатым, тошнотворным запахом, предвестником гниения, который даже зимний холод не мог заглушить полностью. Пленных — человек двадцать — связали и загнали в холодный, каменный погреб под ратушей. Их лица были серыми от страха и бессонницы, глаза бегали, не находя спасения. Несколько самых шустрых успели смыться в предрассветной неразберихе, ускользнув в лесную чащу. Мы гнались, конечно. Кундер с парой быстрых бойцов даже настигли и притащили назад троих, избитых и покорных. Но основная часть уцелевших бандитов, включая, как выяснилось позже, их главаря, растворилась в лабиринте горных троп и скальных расщелин. Искать их сейчас было безумием — мы и так были на пределе. Потом начался подсчёт добычи. Грязная, кропотливая, но необходимая работа. С мёртвых снимали всё, что могло иметь хоть какую-то ценность: потрёпанные, но крепкие кожаные куртки, простые железные кольчуги, мечи с зазубренными лезвиями, ножи, топоры. С пленных — отбирали оружие и личные вещи. Всё это складывали в кучу на площади. Получилась внушительная груда металла и кожи. Отдельно — монеты. Их вытряхивали из кошельков, доставали из потайных карманов, снимали с шеи в виде амулетов. Золотые новиградские кроны, серебряные орены, медные гроши — всякая мелочь, награбленная, видимо, по окрестностям. Когда Исиль, скрипя пером, подвёл итог, получилось около восьмисот крон в пересчёте. Не царское богатство, но для пополнения казны — неплохо. Часть этого — в основном медяки да пару горстей серебра — мы, по моему приказу, вернули крестьянам. Не просто так. Исиль и Вексель устроили нечто вроде импровизированного суда у колодца: подходи, говори, что у тебя украли, если опишешь верно — забирай. Большинство селян лишь растерянно пожимали плечами — бандиты пришли недавно, грабить толком не успели, больше буянили и требовали еды. Но те немногие, кто смог опознать свою вещь в общей куче, уходили со слезами на глазах, прижимая к груди старый медный котелок или серебряную серьгу бабушки. Остальные не огорчались. Напротив. Их благодарность была почти неловкой, слишком бурной. Женщины пытались сунуть нам в руки какие-то тряпицы с едой, старики кланялись, молодые парни смотрели на нас, на наше оружие и доспехи, с таким обожанием, будто мы сошли с небес, а не вылезли из кровавой грязи ночного побоища. Пожар, к счастью, удалось потушить быстро. Сгорел один старый амбар на отшибе да сарайчик по соседству. Угроза для всей деревни миновала. И это, больше чем что-либо другое, стало для них знаком. Наша ватажка предстала перед ними долгожданными спасителями в этих холодных горах. Староста Мирон, которого нашли в его же доме — бандиты, видимо, сочли его слишком важным, чтобы убивать сразу, и заперли в кладовой, — вышел к нам со своей семьей, бледный, но державшийся с достоинством. Он пожал мне руку, крепко, по-мужски, и его голос дрожал не от страха, а от сдерживаемых эмоций. — Спасибо, командир. Вы… вы вовремя. Ещё день-два, и они начали бы… — Он не договорил, лишь мотнул головой в сторону церкви, где всю ночь томились заложники. — Вечная вам благодарность. И уважение. Все мы, ваши должники! Очевидно, с этого момента отношение местных кардинально изменилось. Из подозрительных чужаков, строящих крепость в гиблом ущелье, мы в одну ночь превратились в героев. Это было читаемо в каждом взгляде, в каждом жесте. Дворфов, уставших, но довольных, буквально растащили по домам. Кто-то пошёл в корчму — где по иронии судьбы накануне пировали бандиты, — и теперь уже наши ребята поднимали кружки за победу. Кого-то затащили в избы, усадили за стол, подсовывали самогон, сало, хлеб, кто чем был богат. Я же не мешал. Они заслужили. Потерь у нас, по счастью, не было — лишь несколько царапин да синяков. У селян тоже никто не погиб — лишь пара мужиков, пытавшихся поначалу сопротивляться, получили тумаков и сидели теперь, перевязанные, но живые. Бандиты, видимо, планировали расправу на утро, после хорошей пьянки, а сами тем временем обжирались крестьянскими запасами в самых тёплых из сельских хаток, заперев хозяев в холодной церкви и ратуше. Я, однако, праздновать пока не мог. Поручив Исилю выставить караул — пятерых наших и тридцать самых крепких местных мужиков, прошедших вчерашний ад и теперь горевших желанием отомстить, — я собрал своих и пригласил Мирона на разговор. В ту же самую горницу его дома, где когда-то договаривались о торговле. Теперь атмосфера была иной. Сначала — благодарности и практические вопросы. Мирон, ещё не отошедший от пережитого, был не просто сговорчив — он был щедр. — Овец, коз, кур — берите, сколько нужно, — сказал он, махнув рукой. Затем чуть одумавшись добавил. — Э-э-э, ну не всех, конечно, деревне тоже жить надо. Но по справедливой цене. Даже… цену скину... сильно скину. За вашу помощь. И за то, что обещаете и дальше рубежи держать. — Коров? — осторожно спросил я. — Одну-двух выделим. Тёлочек молодых. Чтобы своё стадо у вас начало расти, — кивнул староста. Это было больше, чем я рассчитывал. Молочный скот, своя молочная продукция — огромный шаг к самообеспечению. Потом разговор плавно перетёк к личности нападавших. Мирон, со слов тех, кто видел главаря до того, как всё началось, описал его: высокий эльф, худой, с острыми чертами лица, говорил с лёгким, шипящим акцентом. И шрам. Длинный, уродливый шрам, пересекавший правую щеку от скулы до подбородка, будто кто-то провёл по коже раскалённым ножом. Мы с Исилем переглянулись. В памяти всплыл образ — эльф-главарь в крепости Чёрной Чащи. Тот самый, что командовал обороной. В него тогда стреляли из арбалета, но в суматохе я не видел, убили ли или ранили ублюдка. Видимо, как и многие думали, он выжил. Шрам от арбалетного болта, содравшего кожу и мышцу, вполне мог выглядеть именно так. — Похоже этот пес выжил, — хрипло произнёс Исиль. — Собрал остатки своего отребья и рванул в горы. Искать лёгкую добычу и, возможно, мстить. — Мстить нам, — добавил я, чувствуя, как в животе снова холодеет. Не просто бандиты. Личный враг. Озлобленный, умный и теперь знающий, где мы обосновались. — Он снова сбежал. И теперь он знает, что мы сторожа в ущелье. Мы — сила, которая может прийти на помощь его жертвам. Он будет осторожнее. И, возможно, злее. Геральт, молча слушавший до сих пор, стоя у печи, наконец произнёс: — Месть — плохой советчик, но хороший мотиватор. Он вернётся. Не сюда, так к вашей крепости. И нападет не в лоб. Мы это учли. Но сейчас нужно было решать другие задачи. Я попросил Мирона поговорить наедине. Мы вышли в небольшую боковую комнатушку, служившую ему кабинетом. Там, среди грубых полок со свитками и кухонной утвари, я изложил ему свою просьбу. Изначальную каверзу, из-за которой мы сюда собственно и явились. Я рассказал ему о Геральте. О том, кто он, и о моём желании его проверить. Я изложил план с инсценировкой кражи и суда. Мирон слушал внимательно, его умные, хитроватые глаза сузились в щёлочки. Когда я закончил, он долго молчал, потирая бороду. — Рискованно, — наконец сказал он. — Народ может не понять, испугаться. Но… вы правы. Лучше проверить такого человека здесь, на мелочи, чем потом кусать локти. Я помогу. У меня есть пацан, сирота, Пётр. Смелый, неглупый. За монету и лишнюю миску похлёбки сыграет. И народ предупредим — самые надёжные. Чтобы паники не было. Договорились. Вернувшись к остальным, Мирон, уже сияя гостеприимной улыбкой, предложил: — А теперь, господа, не пора ли отметить нашу удачу? Чудом же никто не погиб! Запасы целы! Это ж надо выпить! У меня в гостевом доме место есть, протопили уже. Приглашаю всех! Отказываться было невежливо, да и силы нужно было подкрепить. Мы согласились. *** Праздник в Узком того дня был малость странным, горьковато-радостным, как крепкое вино после долгого поста. Гульбища шли по всей деревне. В корчме, в домах, на улицах у костров, где жарили припасённую для чёрного дня свинью. Наши дворфы, сначала сдержанные, постепенно оттаивали под напором простой, искренней благодарности и нехитрого, но обильного угощения. Вексель, конечно, устроил показательные выступления. Устроил импровизированный армрестлинг на широкой лавке в корчме, и, как всегда, не нашлось никого, кто мог бы хотя бы пошевелить его руку. Местные силачи, пробовавшие, отходили, потирая запястья и смотря на него с суеверным восхищением. Но главным сюрпризом стал Кундер. Наш вечный следопыт, вечно немного в себе, с его заиканием и привычкой к одиночеству. Я заметил его сначала в углу, где он о чём-то тихо, но очень оживлённо говорил с молодой девушкой, дочерью местного кожевника. Потом они куда-то вышли. Потом, ближе к вечеру, я увидел их снова — он вёл её под руку к дальнему дому на окраине, и на его обычно серьёзном лице играла смущённая, но очень довольная улыбка. Девушка, румяная, с рыжими косами, смеялась, что-то говоря ему, и он, к моему изумлению, отвечал без единого заикания. Исиль, стоявший рядом, хрипло фыркнул. — Гляди-ка, наш молчун разошёлся. И заикание как рукой сняло. — Видимо, нашёл нужное лекарство, — усмехнулся я, и мы обменялись понимающими взглядами. Война войной, а жизнь — жизнью. После вчерашнего кошмара такие картинки грели душу. Геральт держался особняком, но не отстранялся. Он сидел у стены, пил предложенное ему пиво, ел, кивал в ответ на благодарности, но его жёлтые глаза постоянно анализировали обстановку, людей, их настроение. Часа через три после начала празднества ко мне подошёл Мирон и чуть кивнул в сторону. Я извинился перед столом и вышел за ним в сени. Там, закутавшись в потрёпанный тулуп, стоял щуплый парнишка лет двенадцати, с умными, быстрыми глазами и вздёрнутым носом. — Это Пётр, — представил его староста. — Всё объяснил. Он готов. Я оценивающе посмотрел на мальца. Тот выдержал взгляд, даже чуть подбоченился. — Не побоишься? — спросил я. — Чего бояться? Вы же свои, — парировал Пётр. — Да и дядька Мирон сказал, что это игра такая. На настоящего злодея проверка. Я легко за приманку сойду. — Именно, — кивнул я. — Главное — кричать и плакать убедительно, когда начнём «казнить». И не попасться. — Я в прошлом году в мистериях на празднике урожая самого Истинного Отца играл, — с достоинством заявил парень. — Все плакали. Через полчаса всё было готово. Ключевые селяне — те, кто был в курсе, — заняли свои места на площади, стараясь не смотреть на нас с Петром. Я дал знак Исилю. Действо началось. Я вышел на середину площади, лицо нахмурил в самую грозную командирскую маску. — Тишина! — рявкнул я, и шум постепенно стих. Все обернулись. — У нас в лагере пропала вещь! Важная! Мешочек с серебром на выплату жалования! И мы нашли вора! В этот момент Вексель, исполняя роль сурового исполнителя, выволок на площадь Петра, держа того за шиворот. Мальчик сопротивлялся отчаянно, кричал: «Не я! Да я и не подходил!» — и в самом деле, надо отдать ему должное, играл убедительно, с настоящими слезами на глазах. Я подошёл, сделал вид, что обыскиваю его, и «нашёл» у него за пазухой заранее подброшенный увесистый мешочек. — Вот он! Пойман с поличным! — прогремел я, потрясая «уликой». — По нашему, горному закону, за кражу у воина — отрубают вору руку! Или семья платит выкуп в десятикратном размере! Из толпы, по сценарию, выбежал старик, «дед» Петра, упал на колени, запричитал, что они бедные, сирые, кроме них у мальчика никого нет, и денег таких нет. Я изобразил суровую непреклонность. — Закон есть закон! Вексель! Готовь нож! Вексель, с совершенно каменным лицом, достал свой огромный, боевой тесак и сделал шаг к мальчику, который забился в истерике. Толпа замерла. И в этот момент, как мы и надеялись, вмешался Геральт. Он вышел вперёд неспешно, но его движение привлекло все взгляды. — Постойте, — сказал он, и его низкий, ровный голос перекрыл шёпот толпы. — Что именно он украл? И насколько это стоит отрубания руки? В конце концов он же просто ребёнок. Я повернулся к нему, изображая раздражение. — Тут серебро, целый кошель. Жалование тридцати бойцов. А возраст — не оправдание. У нас в горах в двенадцать лет уже мужчина. И отвечать ты должен как мужчина. — Есть иные наказания, — парировал Геральт. Его жёлтые глаза прищурены, он изучал меня, ситуацию, «деда». — Работа, отработка. Побои даже. Но калечить ребёнка за первый проступок… это чрезмерно. Это ненужная жестокость. — Жестокость? — я громко рассмеялся. — Это справедливость! Чтобы другим неповадно было! Либо рука, либо выкуп! Выбора нет! Геральт вздохнул. Этот вздох был полон усталости от всей человеческой глупости, которую он видел на своём веку. И тогда он сделал то, на что я в глубине души надеялся, но не был уверен. Он достал из-за пояса свой кошель, туго набитый золотом, и бросил его мне под ноги. Звон монет был отчётливо слышен в наступившей тишине. — Вот выкуп. Забирайте. И оставьте мальчишку в покое. Рубить руки детям — дело последних подонков и монстров, а вы на них не похожи. Он подошёл к перепуганному Петру, взял его за локоть, поднял с земли. — Всё. Идём. Праздник продолжается, — сказал он, и его тон был уже не увещевающим, а приказывающим. Он вёл парня прочь, будто заслоняя его собой от всей нашей «жестокости». И вот тут я не выдержал. Сначала сдержанный смешок вырвался у Исиля. Потом рассмеялся Вексель, убирая тесак. Потом — Мирон, стоявший в толпе. А потом и все, кто был в курсе. Громкий, искренний, очищающий смех прокатился по площади. Геральт остановился, обернулся. На его обычно непроницаемом лице промелькнуло редкое выражение — полное, абсолютное недоумение, смешанное с настороженностью. Он не понимал. Я подошёл к нему, поднял его кошель и протянул обратно. — Возьми, Геральт. Прости за спектакль. Это была проверка. Ведьмак взял кошель, медленно, не отрывая от меня глаз. Его взгляд стал острым, как клинок. — Проверка, — повторил он без интонации. — На то, сможем ли мы тебе доверять, — пояснил я. — Сражаться плечом к плечу — это тоже конечно хорошая проверка, но мы её не организовывали если что. А мы хотели тебе доверить нашу большую тайну. Нужно было знать, есть ли в тебе что-то, кроме цинизма и жажды щедрого гонорара. Ты только что доказал, что есть. Ты вступился за слабого, против «закона» и сильных. Для нас, для краснолюдов, это значит больше тысячи клятв. Геральт несколько секунд молча смотрел на меня, потом на смеющихся селян, на Петра, который уже вытирал слёты и тоже улыбался. Потом он медленно, очень медленно, фыркнул. Это был не смех, а скорее звук выпускаемого пара, звук снятого напряжения. Он сунул кошель обратно за пояс. — Хитрые вы, бородачи, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не ирония, а нечто вроде уважительной досады. — Подстроили целое представление. — А ты сыграл свою роль на отлично, — ухмыльнулся Исиль, подходя и хлопая ведьмака по плечу. — Честное слово, я уже сам чуть не поверил, что сейчас Вексель этому пацану руку отхватит. Геральт покачал головой, но углы его губ дрогнули в подобии улыбки. Его обступили, стали трясти за руку, хлопать по спине. Селяне, понявшие теперь суть инсценировки, смотрели на него с ещё большим теплом. Он спас их «сироту»! Он добрый парень! Мы вернулись к празднику, который теперь пошёл с удвоенной силой. Геральт, хоть и сохранял свою обычную сдержанность, пил уже не один, а в кругу, и даже пару раз что-то коротко отвечал на вопросы. Испытание было пройдено. Геральт не подвел моих ожиданий. И теперь, глядя на его профиль, освещённый пламенем костра, я думал уже не о проверке, а о том, как подступиться к главному. Как рассказать ему про шахту. Про мифрил. Про сущность, что спит под нашими ногами. Но это был уже вопрос завтрашнего дня. Сегодня же было позволено просто отдохнуть. А в желудке, предательски и вовремя, снова заурчало. Жизнь, чтоб ее, брала своё.

Глава 30

Утречко настало нежданно-негаданно, как будто нехотя, будто продираясь сквозь свинцовую пелену похмелья и усталости которое охватило всех кто присутстовал в Узком, кроме тех немногих, кто сторожил покой спящих пьянчуг. Воздух в гостевом доме стоял спёртый, густой от запахов вчерашнего пива, пота, влажной шерсти и кислого дыхания двух десятков спящих краснолюдов. Я открыл глаза, и первым ощущением был не холод который можно было ожидать после, прямо на утро в горной деревушке, а тупая, пульсирующая боль в висках — отзвук вчерашней выпивки и нерешённых проблем. Солнечный свет, бледный и жидкий, пробивался сквозь заиндевевшее окно, выхватывая из полумрака знакомые силуэты. Вексель храпел, растянувшись на полу, как медведь в берлоге. Исиль, уже на ногах, с хриплым покашливанием раздувал почти угасший очаг. Похмельные стоны и ругань на гортанном наречии означали, что жизнь возвращается в свои суровые, будничные берега.

Я поднялся, кости скрипели в унисон с половицами. Первым делом — найти воду. Жажда была такой, будто я неделю шёл по пустыне. Нашедшийся у дверей кувшин с ледяной водой стал спасением. Потом — к Исилю.

— Подъём, — хрипло бросил я, и мой голос прозвучал чужим. — Собирай отряд. Проверяй обоз. Готовься к выдвижению через два часа. И найди Кундера. Мне с ним поговорить надо, прежде чем всё это начнётся.

Исиль кивнул, его умные, усталые глаза всё понимали без слов.

Пока Исиль занимался организацией, я, забрав мешок с образцами изделий Ковальда и тяжёлый кошель с той частью добычи, что не пошла на общую казну, отправился к Мирону. Деревня просыпалась. Двери скрипели, из труб валил густой дым, на улицах попадались мужики с опухшими от похмелья лицами, но в их взглядах, встретившихся с моим, уже не было вчерашнего страха или подобострастия. Было уважение. Мы стали своими. И это радовало, оодновременно накладывало обязательства.

Староста встретил меня на пороге своего дома. Он выглядел более помятым чем я, но собранным.

— Капитан. Доброе утро. Как самочувствие?

— Переживём, — буркнул я. — Поговорим о деле.

Мы прошли в горницу. Я выложил на грубый деревянный стол изделия Ковальда: несколько топоров разного калибра, пару лопат с усиленными черенками, набор крепких ножей, несколько серпов. Металл блестел тускло, но уверенно, ковка была безупречной — без раковин, с ровными, чёткими гранями.

— Наш кузнец свое дело знает, — сказал я просто. — Цена — как договорились. За инструменты — скот. Овец, коз, кур, гусей. И коров. Две. Молочных.

Мирон взял в руки топор, повертел, щёлкнул ногтем по лезвию. Звук был чистый, долгий.

— Дело… Дело знатное, — прошептал он с почти религиозным трепетом. — Таких у нас нигде не купить. Не выковать в жиз. Ладно. Скот дам. Отборный. Только… — он посмотрел на меня, — коровы. Они ж тёлочки молодые. Чтобы потомство давать, им бычка нужно. У вас в крепости бык есть?

Вопрос был закономерным и неприятным. Все наши быки были волами — кастрированы для тяжёлой работы. О продолжении рода речь не шла.

— Нет, — признался я. — Не завезли ещё.

— Так и быть, — вздохнул Мирон. — У меня есть пастух, Левон. Руки длинные, дело знает. Пусть поработает. Пока вы обоз грузите, он управится. Осеменит.

Я кивнул, чувствуя лёгкую неловкость от таких приземлённых, но жизненно важных деталей. Война войной, а скот должен плодиться. Мирон крикнул в сени, и через минуту в горницу вошёл тот самый Леон — высокий, сутулый мужик с несоразмерно длинными руками и спокойным, умным взглядом. Староста что-то тихо сказал ему, тот кивнул, бросил на меня короткий, оценивающий взгляд и вышел, не проронив ни слова. Делать своё дело.

— Теперь о собаках, — сказал Мирон, когда мы вышли во двор. — Вчера твой сержант выказал желание приобрести у нас сторожевых. У наших пастухов есть. Волкодавы. Зверьё серьёзное. Пойдёмте.

Мы двинулись к дальнему краю деревни, где за высоким частоколом слышался низкий, грудной лай. Меня сопровождали Гварисиль, мрачный и молчаливый как скала, и Кундер, которого Исиль разыскал где-то на окраине. Следопыт шёл, опустив голову, но я заметил, как его глаза на мгновение встретились с глазами молодой девушки, мелькнувшей в дверях одной из изб. Девушка быстро отвернулась, но её плечи дёрнулись в сдавленном рыдании. Кундер стиснул челюсти и ускорил шаг. Странно.

Псарня оказалась небольшим, но крепким хозяйством. В вольерах из толстых брёвен томились полтора десятка собак. Это были не просто псы, а настоящие звери — массивные, с широкими грудными клетками, мощными челюстями и густой, свалявшейся шерстью. Их умные глаза следили за каждым нашим движением. Ростом они были мне почти по грудь. Настоящие горные волкодавы.

Хозяева, двое братьев с лицами, изборождёнными шрамами и морщинами, встретили нас сдержанно, но без враждебности. Мирон объяснил ситуацию. Один из братьев, помоложе, кивнул и отправился к дальнему вольеру, откуда донёсся писк. Он вернулся, неся в подоле грубого полотна шестерых щенков. Малыши, ещё слепые, тыкались носами в воздух, пищали.

— Берите, кого по душе, — сказал старший брат, его голос был хриплым. — Только смотрите, отдаем вам самых лучших, от матери хорошей, от Бурой. Лучшей суки у нас нет.

Кундер, до этого момента стоявший в стороне, неожиданно выступил вперёд. Его движения были резкими, нервными.

— П-позвольте, — сказал он, и заикание вернулось, но в его глазах горел какой-то странный, почти лихорадочный блеск. Он подошёл к щенкам, занёс руку и — хлопнул в ладоши прямо над их головами. Звук был громкий, резкий.

Пять щенков вздрогнули и забились глубже в складки ткани, жалобно запищав. Один же, пёстрый, с белой грудкой, лишь насторожил уши и тявкнул, пытаясь укусить воздух там, где прозвучал шум. Кундер хлопнул ещё раз. Реакция повторилась. Тот же щенок проявил любопытство, а не страх.

— Э-этого, — указал Кундер на смельчака. — И… и в-вон ту суку. И в-вон того кобеля.

Он выбрал ещё двух щенков, мальчика и девочку, проявивших наименьший испуг. Братья переглянулись и одобрительно закивали. Видимо, метод был им знаком.

— Верный глаз, — пробурчал старший. — Страх в горах — смерть. Здоровое любопытство — жизнь. Берите.

Щенков, уже выбранных, аккуратно переложили в приготовленную корзину, застеленную сеном. Взрослых собак — могучую суку и такого же громадного кобеля — вывели на крепких цепях. Они не рычали, но их внимательный, оценивающий взгляд заставлял держать дистанцию. Это была не домашняя живность, а оружие. Оружие, которое нужно было ещё приручить.

Я поручил Кундеру отнести щенков к обозу и расположить их с максимальным удобством, а заодно проследить за погрузкой уже купленного скота — овец, коз, птицы. Следопыт кивнул и быстро зашагал прочь, унося корзину с пищащим содержимым. Гватисиль, наблюдавший за этой сценой, лишь презрительно хмыкнул.

С Мироном мы вернулись к вопросу припасов. На оставшиеся инструменты — а их было ещё немало — я выменял муку, соль, крупы, сушёные грибы и ягоды, а также несколько бочек крепкого деревенского пива. Не роскошь, но основа для выживания на предстоящие месяцы. Обоз рос на глазах, превращаясь в громоздкую, но жизненно важную процессию.

Именно в тот момент, когда мы с мешками и ящиками возвращались к центральной площади, где уже кипела работа вокруг наших повозок, я увидел это. Группа мужиков, человек десять, с вилами, дубинами и серпами в руках, окружила Кундера. В центре стоял коренастый, бородатый мужчина в запачканном фартуке — отец той самой девушки. Он одной рукой держал за волосы свою дочь — что вчера так радостно смеялась с Кундером. Девушка была страшно избита: один глаз заплыл, губа разбита, по щеке стекала струйка крови. Она не плакала, просто стояла, опустив голову, вся сжавшись от стыда и боли.

Рядом с Кундером уже стояли несколько наших — двое разведчиков и трое тяжелых пехотинцев, схватившихся за оружие. Воздух на площади наэлектризовало. С одной стороны — гнев крестьян, защищающих свою «честь». С другой — холодная ярость профессиональных воинов, видящих, как их товарища окружают. Ещё миг — и кровь полилась бы рекой, сводя на нет все вчерашние подвиги и договорённости.

Я бросил свой ящик и, не повышая голоса, но так, чтобы меня услышали, бросил:

— Стоять! Никому не двигаться!

Мой голос, привыкший командовать в грохоте боя, прорезал напряжённую тишину. Все обернулись. Мужики замерли, увидев подходящих краснолюдов во главе со мной и старостой. Я прошёл сквозь толпу, отталкивая плечом одного из селян, и встал между Кундером и кожевником.

— Объяснись, мужик — потребовал я, глядя на отца девушки. Мой тон не допускал возражений.

Мужик, увидев меня, сперва стушевался, страх мелькнул в его налитых кровью глазах. Но затем обида и злость взяли верх. Он выпрямился, всё ещё держа дочь за волосы.

— Милсдарь капитан! Ваш… ваш воин, — начал он, с трудом подбирая слова, пытаясь совместить уважение к спасителям деревни и ярость оскорблённого отца. — Ваш воин благородный конечно… но мою девку обесчестил. Ночью. Увёл. Вернулась под утро… уже не девицей. — Голос его дрожал. — По нашему обычаю… либо женись, берёшь в жёны, отвечаешь. Либо… — он дёрнул дочь за волосы, и та всхлипнула, — либо я её, потаскуху, на мороз выгоняю. Пусть с волками живёт. А ему… ему позор до конца дней.

Я посмотрел на девушку. На её избитое, молодое лицо. На глаза, полные не столько боли, сколько смертельного стыда и отчаяния. Потом на Кундера. Тот стоял, бледный как смерть, его пальцы судорожно сжимались и разжимались.

— Я требую, — сказал я громко и чётко, чтобы слышали все, — чтобы девушку немедленно перестали держать на морозе и увели в дом. Чтобы все разошлись. А я… я подумаю. Даю слово — пока вопрос не решится по чести, мы из села не уедем. Но драки не будет. Понятно?

В толпе зароптали. Кожевник хотел что-то сказать, но Мирон, нахмурившись, шагнул вперёд.

— Слухайте капитана! Он честь по чести все рассудит! Разойдись! Девку в дом! Ступайте!

Авторитет старосты и наши напряжённые позы сделали своё дело. Мужики, нехотя бормоча, начали расходиться. Кожевник, с ненавистью глянув на дочь, швырнул её в сторону одной из родственниц.

— Веди эту курву в избу. Чтобы духу её не было!

Девушку, почти без чувств, потащили прочь. Толпа растаяла. Я подозвал Кундера жестом и отвёл его в сторону, за повозку.

— Говори. Всё как он сказал?

Кундер не смотрел мне в глаза. Он сглотнул, и когда заговорил, заикание почти исчезло, уступив место глухому, ровному голосу.

— Да. Всё так. Мы… мы ушли тогда с праздника. Было… обоюдно. Я не силком. Она сама… Но да. Девственности она лишилась. — Он поднял на меня взгляд, и в его глазах горела странная смесь вины, вызова и чего-то ещё, чего я не мог понять. — Но это не просто так! Это… это ЛЮБОВЬ!

Последнее слово прозвучало нелепо и пафосно в этой странной ситуации. И именно в этот момент Гватисиль, стоявший рядом и слушавший, не выдержал. Он, не сказав ни слова, ринулся вперёд и с размаху ударил Кундера кулаком в лицо. Удар был чудовищной силы, слышался явственный хруст. Кундер отлетел назад, врезался в борт повозки и рухнул бы на землю, если бы его не подхватили двое наших бойцов.

— Ты! Е*ланише криворожое! — заревел Гватисиль, его лицо, обычно каменное, исказилось яростью. — Паскуда похотливая, даром что б*дь главный разведчик, глаза и уши отряда с*ка! С каких пор у тебя вместо головы членом думать повелось, а с*ка?! Ты опозорил нас всех елд*гон хреномозглый! Позо-о-ор!

Исиль бросился между ними, удерживая старого воина.

— Успокойся, Гватисиль! Не время сейчас! Дело поправимое!

— Какое поправимое?! Ты тоже с*ка е*нулся Исиль?! Ты что с*ка несешь б*дь, в каком месте это поправимо?! — Гватисиль вырвался, его палец трясся, указывая на Кундера, которого уже держали крепко. — Он, этот полукровка, выродок, доказал, что он и есть выродок! Грязная кровь всегда себя проявит! Мало того что его отец, позорище, взял в жёны не дворфиху, а гномиху, так и сынок пошёл в него! Мерзкий извращенец! Тьфу б*ть, мр*зь!

Слово «полукровка» прозвучало как удар хлыста. Для меня это было откровением. Ни в игровых записях, ни в реальности за всё время я не слышал и намёка. Кундер всегда был просто Кундером — лучшим следопытом, тихим, заикающимся, это да была такая особенность, но и только. А тут…

Кундер, вытирая кровь с разбитой губы, услышав это, замер. А потом с рыком, в котором не было ничего краснолюдского и человеческого, рванулся вперёд. Причём откуда-то у него появилось очень много сил. Двое крепких краснолюдов, державших его, отлетели в стороны, как щенки. Он шёл на Гватисиля, и даже ещё один удар в челюсть, который ему успели нанести, лишь на миг остановил его. В глазах Кундера пылала слепая ярость.

Тут вмешались Вексель и Геральт, появившиеся словно из-под земли. Вексель обхватил Кундера сзади, сковывая его исполинские руки, а Геральт, с молниеносным движением, прижал к лицу следопыта какую-то пропитанную резко пахнущим составом тряпку. Кундер дёрнулся, закашлялся, его движения стали вялыми, и через несколько секунд он обмяк, погружаясь в сон. Вексель аккуратно опустил его на землю.

Тишина повисла тяжёлым, неудобным покрывалом. Я подозвал к себе Исиля, Ковальда и, с минуту помедлив, кивнул Гватисилю. Пока остальные связывали спящего Кундера, мы отошли в сторону.

— Объясняйте, — потребовал я коротко. — И давайте по порядку. Начнёшь ты, Гватисиль. Что за «полукровка»? Что на тебя вообще нашло?

Старый воин, всё ещё пылая от гнева, выпрямился.

— Да что тут объяснять?! Отец его, честный дворф, хороший воин. Но поддался чарам одной гномьей торговки. Женился. Родил этого. — Он презрительно мотнул головой в сторону связанного Кундера. — Грязная кровь. Нечистая. И видишь, что выходит? Весь в отца! Только этого к людям тянет! К их бабам! Да и сам он считай как человек. Тьфу б*ть!

— Гватисиль, уймись, — строго сказал Исиль. — Ты сгущаешь. Да, отец Кундера женился на гномихе. Не по обычаю. Но Кундер вырос среди нас. Сражался за нас. Его кровь — его дело. А так он дворф, наш он. И точка.

— Дворф? — фыркнул Гватисиль. — Такими темпами скоро чистокровных дворфов не останется вовсе! Все перемешаются с гномами, людьми, эльфами! И что тогда? Что мы за народ тогда будем? Безликая орда полукровок?

— Многие с тобой не согласятся, — вступил Ковальд. Его голос был спокоен, рассудителен. Он смотрел не на Гватисиля, а на меня. — Но проблема сейчас, командир, не в крови Кундера. Проблема — в разъярённых селянах. И в том, что наш разведчик подложил нам свинью. Кровь тут ни при чём. А вот закон — при чём.

— Закон? — переспросил я.

— Когда ты станешь Таном, основателем клана на этих землях, — продолжил Ковальд, — ты сможешь установить свои законы. В том числе и о браках. Запретить смешанные. Или разрешить. Но чтобы это было законом для всех, а не личной прихотью.

Гватисиль недовольно заворчал, но смолк, понимая логику.

— И многие будут недовольны, — добавил Исиль. — С обеих сторон.

— Это верно, — кивнул Ковальд. — Поэтому, даже если такой закон будет, первое время тем, кто на него попадёт — как Кундеру, его жене, их детям, если будут, — придётся оказывать особую поддержку. Защищать. И от наших консерваторов, и от чужих предрассудков.

— А что, если… — я осторожно подбирал слова, — что, если разрешить только ему? Как исключение?

Ковальд покачал головой.

— Плохая идея. Вызовет ещё больше споров, зависти, обвинений в том что у тебя явные любимчики, а так нельзя, никто не оценит, все дворфы равны в глазах предков. Уж если закон, то для всех. Или никакого. Но сейчас нам нужно решить сиюминутные вопросы.

Я мысленно вздохнул. Голова раскалывалась не только от похмелья. Политика, этнические терки, законы будущего клана… Всё это навалилось разом. Я подозвал Мирона, который всё это время пытался успокоить сгрудившихся поодаль селян, тех кто все же решил не расходится, а таких было не мало.

— Пойдём со мной, — сказал я ему. — И вы трое — со мной. Поговорим с кожевником.

Мы двинулись к окраине деревни, к своеобразному «поселению в поселении» — огороженному высоким забором участку, где стоял дом кожевника и хижины его многочисленной родни. Вонь дубильных веществ и гниющей органики витала в воздухе. Нас встретили насторожённые, враждебные взгляды. Сам кожевник вышел на крыльцо, его лицо всё ещё было багровым от ярости.

Я не стал ждать приглашения.

— Внутри будем говорить. Только я, староста и ты. Мои остаются здесь.

Кожевник хотел возражать, но взгляд на стоящих за моей спиной мрачных, вооружённых до зубов краснолюдов заставил его проглотить протест. Мы вошли в избу. Внутри было темно, грязно и так же сильно пахло кожей и… ну всяким.

Усевшись за стол, я начал без предисловий.

— Слушай внимательно. Будет так, как я скажу. И никак иначе.

Кожевник открыл рот, но Мирон резко его опередил:

— Заткнись, Григорий. И хоть раз в жизни послушай. Ты понимаешь, с кем споришь? Краснолюды милсдаря капитана, — он кивнул в мою сторону, — вчера полсотни вооружённых бандитов, как цыплят, перерезали. Тебя, твою родню и всю твою дубильню — в минуту разнесут. Так что слушай и кивай.

Мужик смутился, страх наконец пробился сквозь завесу обиды. Он опустил голову.

— Говорите.

— Я дам тебе тридцать крон. В качестве задатка и подтверждения серьёзности намерений, — сказал я, выкладывая на стол небольшую, но увесистую горку серебра. Глаза кожевника расширились. — И ещё тридцать крон дам старосте. Чтобы он лично следил, чтобы с твоей дочерью, пока нас не будет, ничего не случилось. Ни побоев, ни голода, ни прочего. Сейчас мы уходим. Ровно через неделю вернёмся. За девушкой. Либо — чтобы Кундер посватался. Либо — просто заберём её с собой. Потому что здесь, я вижу, жизни ей не будет. Всё понял?

Мирон тут же поддержал:

— Я ручаюсь. Девку к себе, на женскую половину, заберу. Буду смотреть.

Кожевник смотрел то на деньги, то на меня, то на старосту. Расчетливость боролась с обидой. И расчетливость победила. Он медленно кивнул.

— Ладно… Пусть будет по-вашему. Только… чтобы свадьба, если что, по-людски была. Не как у…

— Обсудим через неделю, — резко оборвал я. — А теперь покажи девушку.

Её привели. Завёрнутую в грубый, грязный платок, из-под которого виднелось только избитое лицо. Я встал, подошёл.

— Покажи её полностью.

Кожевник нехотя стянул платок. Девушка стояла, опустив голову, в простом, поношенном платье. Синяки покрывали не только лицо, но и руки, шею.

— Я запомнил, — тихо сказал я Мирону. — Если через неделю синяков прибавится, или она пожалуется на побои… — я повернулся к кожевнику, — для тебя это кончится плохо. Очень плохо.

— Она у меня будет в полной сохранности, — поспешно заверил староста. — Слово даю.

Мы вышли. Воздух, несмотря на вонь, показался свежим. Через час, загрузив последние припасы и погнав перед собой купленный скот с двумя уже «обработанными» коровами, мы покидали Узкое. Настроение было смешанным. С одной стороны — удачная сделка, новые союзники, полные повозки. С другой — связанный и молчаливый Кундер, везомый на одной из телег, и тяжёлый осадок от всей этой истории. И нерешённый вопрос, который теперь висел над нами дамокловым мечом.

Обратный путь в Ущелье занял остаток дня. Мы шли медленно, из-за скота. Геральт ехал впереди, его внимание теперь было приковано не к скалам, а к нашему пленнику — он периодически подъезжал к телеге, щупал пульс Кундера, что-то себе бормотал. К вечеру, когда первые зубцы Чёрного Камня вырисовались на фоне багрового неба, а затем и знакомые очертания блокгауза, нас встретил дежурный. А ещё через несколько минут к нам выбежал запыхавшийся Транкенбрауэр. Лицо алхимика было озабоченным.

— Командир! Вы наконец. Часов пять как в крепости ждёт купец. Рурок Дальбин. С караваном. И с… людьми.

Я кивнул, усталость внезапно навалилась всей тяжестью.

— Спасибо, Транкенбрауэр. Распорядись: связанного Кундера — в надёжное помещение, под охрану. Объясню позже. Скот — в загоны, которые подготовили. Припасы — в подземные амбары. Коровам — отдельное стойло, теплое. А купца… проводи в главный зал. Я приму его, как только приведу себя в порядок.

Крепость встретила нас привычным гулом жизни и запахом дыма, металла и тёплого камня. «Каменное Брюхо» жило вполне активно, и было полно жизни. И теперь в его стенах предстояло решать новые сложности. Пока мои краснолюды занимались разгрузкой, я сходил в свою башню, умылся ледяной водой, сменил пропотевшую в дороге одежду на более чистую, хоть и такую же простую. Потом спустился в главный зал.

Рурок Дальбин ждал, сидя у огромного камина. Он был один. Его подчинённые, как я успел заметить по дороге, толпились в торговых рядах на первом этаже — всё пространство было забито тюками, бочонками и сундуками. Сам купец выглядел как всегда — дорого-богато, как и полагается купцу. Увидев меня, он поднялся, и его лицо расплылось в широкой, чисто деловой улыбке.

— Капитан Гелиомах! Наконец-то! Поздравляю с возвращением. И, я слышал, с успешной операцией в Узком.

— Спасибо, Рурок, — ответил я, пожимая его крепкую, мозолистую руку. — Извини за задержку, дела были.

— Понимаю, понимаю, — закивал купец, следуя за мной к столу, где уже стоял кувшин вина и две чаши. — Горное хозяйство — дело хлопотное. Особенно когда нужно и волков гонять, и… налаживать связи с соседями. — В его голосе прозвучал лёгкий, едва уловимый подтекст. Он уже что-то знал. Или догадывался.

Мы уселись. Я налил пива. Рурок взял чашу, но немного отпил, затем обвёл взглядом зал: массивные каменные своды, мощные балки, огромный камин, в котором пылали целые брёвна.

— Впечатляюще, — произнёс он наконец, и в его голосе звучала неподдельная оценка мастера, знающего цену труду. — Серьёзно впечатляюще. За такой срок… Двухслойная кладка, я поглядел снаружи. Фундамент глубокий. И тепло… Откуда тепло? Печей не видно, а в зале… жарко как в кузнице, только без чада.

— Свои секреты, — уклончиво ответил я. — Гипокауст. Нильфгаардская система. Под полом есть полости с теплым воздухом, соединенные с печами.

— Гипокауст? — брови Рурка поползли вверх. — Слыхал. Людская штука. Но чтобы так эффективно… Вы не перестаёте удивлять, капитан. И планировка… Всё продумано. Водостоки, цистерны для воды на случай осады, склады в толще стен… Кто у вас архитектор? Неужто сами?

— Коллективный разум, — сказал я, делая глоток пива. Хмельное приятно согревало после долгого пути. — Исиль, Транкенбрауэр, Ковальд… Все внесли лепту.

— Ковальд… — протянул Рурок. — Он, я слышал, шедевры куёт. Кое какие инструменты, что в Посаде оставили… мне пару штук показали. Качество… королевского уровня. А сейчас наверное вы инструменты делаете из той руды, что тут добываете?

— Из той самой, — кивнул я. — Верхние штольни. Железо отменное. Медь тоже.

— Хочу посмотреть, — сказал купец, и в его глазах загорелся тот самый, знакомый по прошлой встрече, деловой азарт. — На слитки. На инструменты.

Мы допили пиво и спустились в подвалы. Здесь, в сухих, прохладных помещениях, хранились наши богатства: аккуратные пирамиды слитков сырцового железа и меди, блестящие на свету наших факелов. Рурок подошёл, взял в руки слиток, постучал по нему маленьким молоточком, который всегда носил с собой. Звук был чистым, без дребезжания.

— Твёрдое. Чистое. Шлаков мало. — Он отложил слиток и перешёл к стеллажам с готовыми изделиями: топоры, лопаты, кирки, ножи, скобяные изделия. Каждое он осматривал с пристрастием, щупал лезвие, проверял баланс. — Работа… работа потрясающая. Ковальд — гений. Такое в Посаде уйдет влёт. В Вызиме — за тройную цену. В Новиграде… — Он умолк, но его взгляд говорил сам за себя. — Вы согласны на монополию? Я вывожу всё. Вы получаете твёрдую цену, минус моя доля и транспорт. А я… я раскручу нашу марку и найду покупателей.

— Обсудим, — сказал я. Мы поднялись наверх и вышли во внутренний двор, где уже толпились привезённые Рурком краснолюды. Их было около сотни. Мужчины, женщины, даже дети. Одежды у всех были простые, но крепкие, лица — усталые, но полные надежды. Мужчины — в основном ремесленники: молодые кузнецы, камнетёсы, плотники. Были и просто крепкие парни, ищущие службы. Женщины в скромных, закрытых платьях, многие с детьми. Это были так нужные мне поселенцы. Те, кому в тесном, перенаселённом Посаде не хватало перспектив. Последнее мы точно могли им дать.

Я обошёл их, поговорил с главами семейств, с одиночками. История везде была схожей: младшие сыновья, не надеющиеся на наследство; ремесленники, задыхающиеся от конкуренции; просто те, кто поверил слухам о сильном клане в горах, где можно начать жизнь с чистого листа. Все они смотрели на меня с смесью страха и ожидания.

Вернувшись к Рурку, я сказал:

— Беру всех. На общих условиях. Испытательный срок. Кто проявит себя — останется, получит землю, работу, защиту. Кто нет — уйдёт. Без обид.

— Справедливо, — кивнул купец. — Теперь о цене. За каждую взрослую пару рук что я сюда перевез — по два серебряных слитка в месяц, первые три месяца, пока обустраиваются. Потом — по результатам. И десять процентов с их будущего дохода в казну клана первые пять лет. Плюс моя доля с продажи вашего металла — двадцать пять процентов, а не тридцать, как я предлагал. Взамен — бесперебойные поставки угля, дров и всего необходимого по себестоимости плюс моя скромная накрутка.

Я предложил ему не торопится, и встретится со мной в моих покоях минут через пятнадцать.

***

Дым от догорающих в камине сосновых поленьев стелился сизым шлейфом. Запах смешивался с ароматом крепкого алкоголя и запахом пота. Мы сидели за массивным дубовым столом: я, Рурок Дальбин, и, по моему требованию, Исиль с Транкенбрауэром.

Рурок, почувствовав смену атмосферы, лишь приподнял одну седую бровь, но не дрогнул. Его толстые пальцы медленно водили по краю глиняной чаши.

— Итак, капитан, — начал он, его голос был медовым, но в нём звенела сталь. — Вы ознакомились с моим предложением. Два серебряных слитка в месяц за пару рабочих рук. Первые три месяца — как плата за обустройство и питание. Дешевле не бывает. Это же будущие подданные вашего клана, их благополучие — ваша забота и ваша выгода в долгосрочной перспективе.

Я кивнул, давая понять, что слушаю, но перед тем, как я открыл рот, хрипло, со своим вечным свистом, вступил Исиль.

— Выгода, говоришь, — проскрипел сержант. Он не смотрел на Рурка, а уставился в кружку с пивом, будто высматривая в нём дно. — Два слитка. Это, если на местные кроны перевести, где-то пятьдесят в месяц. За две руки. А рук этих ты нам привёз, дай бог памяти, штук сорок взрослых, не считая баб и детей, которые жрать будут, но пашню не вспашут. Итого — две тысячи крон в месяц только на зарплату. Первые три месяца. Пока они только едят, спят и осматриваются.

Рурок мягко улыбнулся.

— Господин Исиль, я ценю вашу прямоту. Но вы забываете, что я не привёз безвольные тела. Я привёз ремесленников. Кузнеца-подмастерья, который уже завтра может помогать Ковальду. Камнетёса. Плотника. Их труд сразу начнёт приносить плоды. Или вы думаете, они будут сидеть сложа руки?

— Будут, — сухо парировал Транкенбрауэр. Алхимик сидел, сгорбившись, его пальцы нервно барабанили по столу. — Первый месяц уйдёт на акклиматизацию, на болезни — горный воздух не для слабых легких. Второй — на обучение нашим порядкам, на распределение работ. И только к концу третьего, может быть, мы получим отдачу. А платить должны с первого дня. И не только им. Их семьям. Дети, старики. Им тоже крыша над головой и миска похлёбки нужны. Ваши два слитка, Рурок, — это не цена за руки. Это аванс на огромный риск. Наш риск.

Купец откинулся на спинке стула, сложив руки на животе. Его глаза, маленькие и острые, бегали от Исиля ко мне, затем к Транкенбрауэру.

— Риск есть в любом деле, господин алхимик. Я тоже рискую. Везу людей в неизвестность. Вкладываюсь в доставку, в припасы для вас же. Моя доля с продажи вашего железа — двадцать пять процентов — она ведь тоже не с воздуха берётся. Нужно найти покупателя, договориться, обеспечить охрану каравана, дать взятки на заставах… — он вздохнул, изображая усталость. — Я предлагаю честную цену. Рыночную.И вообще, что вы предлагаете? Платить за них только после того, как принесут первую прибыль? Кто будет кормить их до этого? Они с голоду помрут, а ваш клан останется без мастеров.

— Мы и предлагаем кормить, — вступил я, чувствуя, что пора резюмировать. Голос мой прозвучал тише их, но они сразу замолчали. — За наш счёт. Кров, еда, медицинская помощь — это на нас. Первые три месяца. Это наша инвестиция. Но твёрдой платы тебе — не будет.

Рурок замер. Его деловая маска дала трещину, показав под ней лёгкое, но искреннее изумление.

— Капитан… это… это несерьёзно. Я трачусь сейчас! Организация, дорога…

— И ты получишь компенсацию, — перебил Транкенбрауэр. Он вытащил из-за пазухи небольшой, испещрённый цифрами свиток. — Но по другому. Мы не покупаем рабов, Рурок, они не твоя собственность. Мы заключаем с ними контракты. Как с наёмниками, только на мирный труд. Стандартный наёмный контракт для ремесленника в Посаде — треть от стоимости произведённого им товара. Мы предлагаем тебе не с них брать, а с нас. С клана. За твои посреднические услуги, как нашего амбассадора, который будет реализовывать товар через свои связи.

Он развернул свиток и начал тыкать в цифры закопчённым ногтем.

— Вот. Условный кузнец-подмастерье. За месяц в нашей кузнице, с нашим железом и под началом Ковальда, он может выковать, скажем, двадцать топоров качества… приемлемого. Каждый такой топор на рынке в Узком или через тебя же стоит пять крон. Себестоимость — две кроны с учётом металла и угля. Чистая прибыль с одного — три кроны. С двадцати — шестьдесят. Двадцать крон. Мы платим тебе. Как агенту, который его доставил и гарантирует его лояльность. Двадцать крон в месяц с одной пары рук. Но! — Транкенбрауэр поднял палец. — Только после того, как его работа начинает приносить прибыль. Первые три месяца — ноль. Мы вкладываемся в его жильё, еду, обучение. Четвёртый месяц, если он вышел на расчётную мощность, — ты получаешь свои двадцать крон. И так — первые два года.

Рурок сидел, не двигаясь. Его мозг, привыкший считать с невероятной скоростью, явно гонял эти цифры, проигрывая сценарии.

— Два года… это долго. И рискованно. А если он сбежит через месяц? Или окажется бездарен?

— Риск делится, — сказал Исиль. — Если сбежит — ты не получаешь ничего. Мы теряем еду и время. Если бездарен — мы либо научим, либо найдём ему другое применение. И ты получишь меньше, но получишь. А если окажется талантлив — твоя доля с его продукции вырастет. Ведь цена на уникальный товар, на ту же инкрустацию, которую мы, возможно, когда-нибудь освоим, — в десятки раз выше.

Я наблюдал, как в глазах купца идёт борьба. Его первоначальный план — быстрые, гарантированные деньги — рушился. Но ему предлагали нечто иное: не разовую продажу, а долю в растущем предприятии. Постоянный, хоть и отложенный, доход. И привязку к клану, который, если верить слухам и тому, что он видел своими глазами, мог стать серьёзной силой в регионе.

— Два года… — наконец прошептал он. — И двадцать крон с мастера, вышедшего на мощность. А с простого работяги? С того же плотника?

— По той же схеме, — сказал я. — Оцениваем стоимость его работы в месяц. Высчитываем чистую прибыль клана от этой работы. Треть — тебе. Прозрачно. Каждый месяц отчёт. Ты или твой доверенный можешь приезжать и сверять сметы.

Рурок долго молчал. Потом медленно, будто с огромным усилием, кивнул.

— Хитро. Очень хитро. Вы не платите аванс, перекладываете риски адаптации на себя, но и мою прибыль ставите в прямую зависимость от вашего успеха. Вы заставляете меня… болеть за вас.

— Взаимовыгодно, — коротко бросил Исиль, и в его хрипе впервые прозвучало что-то вроде удовлетворения. — Ты больше не посторонний торговец. Ты — партнёр. С долгосрочными интересами. Тебе выгодно, чтобы у нас были лучшие мастера, лучшее сырье. Чтобы наш клан богател. Потому что тогда богатеешь и ты.

Рурок вздохнул. Он протянул руку через стол сначала ко мне, потом к Исилю, потом к Транкенбрауэру.

— Ладно. Чёрт с вами. Договорились. Но я вставляю пункт: если через год общий объём прибыли от всех привезённых мной работников не достигнет… скажем, пятисот крон в месяц, мы пересматриваем условия в сторону фиксированной ежемесячной платы. Минимум, понимаете? Чтобы мне не оказаться в дураках, если ваше хозяйство встанет.

— Идёт, — сказал я, пожимая его твёрдую ладонь. — Пятьсот крон совокупной прибыли через год. Иначе — вернёмся к обсуждению твёрдых ставок.

Рурок усмехнулся, уже беззлобно.

— Знаете, капитан, я начинаю понимать, как вам удалось всё это построить. Вы окружаете себя не просто солдатами. Вы окружаете себя умными жадными ублюдками. — Он кивнул на Исиля и Транкенбрауэра. — А это, в нашем мире, самое ценное.

Исиль в ответ лишь хрипло фыркнул и налил всем по новой порции пива. Торг был окончен. Компромисс, оказался выгоднее первоначальных расчётов. Мы не потратили кучу серебра авансом, а привязали крупнейшего торговца края к нашему будущему успеху. Он стал заложником нашего процветания.

Рурок был хитер, как лиса, и упрям, как… краснолюд. ОнНо в конце концов, когда свечи уже догорали, а за окнами давно стояла кромешная тьма горной ночи, мы сошлись.

— Остаётесь на ночь? — спросил я, чувствуя, как веки наливаются свинцом.

— С превеликим удовольствием, — ухмыльнулся купец. — В ваших стенах, капитан, спится… спокойно. И тепло.

Я проводил его в гостевую комнату, а сам, с трудом волоча ноги, поднялся в свою башню. За окном, в кромешной тьме, зияло чёрное пятно запечатанной шахты. Внизу, в камере, под охраной, спал или не спал Кундер. В казармах и во флигелях для новых поселенцев шумела жизнь. А в главном зале, угасая, потрескивал камин. Груз ответственности, о котором говорил Ковальд, за ночь не стал легче. Он стал лишь осязаемее.

Я погасил свечу и рухнул на койку, даже не снимая сапог. Завтра будет новый день. Со своими вызовами. А сегодня… сегодня нужно было просто поспать.

Глава 31

Сон, когда он наконец пришёл, был тяжёлым и не очень-то приятным, а жаль б*ять, последние события было бы неплохо подсластить здоровым, и полноценным сном. Я проваливался в него сквозь слои усталости, запах дерева и дыма от собственных покоев, и сквозь назойливый гул мыслей — о Кундере, о его неожиданной человеческой невесте из Узкого, о сотне новых ртов, которые теперь нужно было кормить, обувать и органично встраивать в наше славное общество. Проснулся я от громких звуков: металлический скрежет, плеск воды, сдержанный гул голосов и мерный, деловитый топот нескольких пар сапог по каменному полу.

Открыл глаза. Ну конечно, привычный глазу сводчатый потолок моей спальни в башне тонул в предрассветных сумерках, но из-за полуоткрытой двери в главный зал покоев лился тёплый, дрожащий свет факелов и… пар? Я поднялся с поскрипывающей кровати, накинул на плечи простой шерстяной халат поверх рубахи и вышел.

Картина, открывшаяся мне, могла бы сойти за странный ритуал какого-нибудь забытого культа. Посередине зала, на толстом ковре, стояла огромная деревянная бадья, в которую двое молодых краснолюдов из новоприбывших, кряхтя, выливали вёдра с горячей водой. Пар клубился над ней густыми клочьями. Рядом, склонившись над разложенным на столе пергаментом, испещрённым чертежами и стрелками, стояли Транкенбрауэр и Ковальд. Алхимик что-то быстро чертил заострённым угольком, его обычно бледное лицо было оживлённым. Кузнец, скрестив могучие руки на груди, изучал схему, и его густые брови были сведены в глубокую, сосредоточенную складку.

Увидев меня, они прервали свой спор. Слуги замерли с вёдрами.

— Командир. Доброго утра, — хрипловато проговорил Транкенбрауэр, слегка кивая. В его голосе звучала усталость — он явно не спал — и нетерпение учёного, рвущегося поделиться открытием.

— Не помешали командир? — добавил Ковальд, его бас был спокоен, но в глазах читался тот же азарт.

Я молча кивнул в ответ на приветствие, прошёл мимо них к свободному пространству у стены и начал делать зарядку. Она не была похожа на тот утренний моцион что я проделывал в прошлой жизни будучи человеком, то что я сейчас делал это была типичная дворфская зарядка, которую я бы будучи человеком, посчитал бы за полноценную тренировку: растяжка затекших мышц, медленные, с полной амплитудой приседания, отжимания от холодного камня пола. Тело отзывалось болью и скрипом, но и силой тоже. После этого я начал отжиматься и приседать на одной руке, и одной ноге, меняясь местами при каждом подходе. Пока я занимался, они, немного помолчав, вернулись к своему.

— Объясняй снова, я ничего не понял, — тихо произнес Ковальд, стараясь чтобы я не услышал, тыча толстым пальцем в чертёж. — Вот горячая вода. Вот трубы. Как она сама пойдёт наверх? Всё, что само течёт, стремится вниз. Это я как кузнец знаю. Нам надо все нормально объяснить Тану, иначе он оторвет нам гузно, у него итак тревоги полные карманы.

Транкенбрауэр вздохнул, но не с раздражением, а с терпением учителя.

— Не сама. Её будет гнать пар. И давление. Смотри. — Он снова взял уголь. — У нас есть главный резервуар с чистой водой из подземного ключа. Мы поставим либо винтовой, либо поршневой насос, тут ты мне поможешь, отсюда будет и напор для холодной воды. Рядом — печи гипокауста и жар от плавилен. Я предлагаю построить рядом с одним из резервуаров кирпичную топку. Жар будет идти по кирпичным каналам, огибать медный котёл с водой внутри. Вода закипит, появится пар, давление возрастёт. Горячая вода по одной трубе пойдёт вверх, в баки на чердаках. А оттуда — самотёком в покои, на кухни, в баню. Отдельная система, отдельные краны. Холодная — из главного резервуара, горячая — из горячего резервуара, а потом из баков. Всё сведётся к одному смесителю. Представь: повернул ручку — и течёт теплое. Не нужно ведра таскать, не нужно ждать, пока на очаге нагреется.

Я, заканчивая последнее отжимание, прислушивался. Звучало… гениально и безумно сложно. Паровое отопление, и горячая вода в средневековой крепости. Трубы наверное придётся сделать из меди, которые нужно где-то добыть или выковать, сложная система клапанов и заслонок, риск протечек и взрывов.

— Соединения, — сказал я, поднимаясь и вытирая пот со лба. — Стыки труб. Если просто вставить одну в другую и обмотать паклей, под давлением их разорвёт. Нужны резьбовые соединения. Нарезка. Или плоские кольца на концах труб, которые стягиваются болтами, а между ними прокладка. И клапаны — чтобы перекрывать воду на случай ремонта. Обратный клапан, чтобы горячая вода не пошла в холодную систему.

Воцарилась тишина. Транкенбрауэр и Ковальд уставились на меня так, будто я только что процитировал древнее заклинание на языке драконов. Даже слуги перестали перешёптываться.

— Я не знал Тан… Что вы настолько сведущий в механике… — медленно проговорил Ковальд, и в его глазах загорелся азарт кузнеца, увидевшего новый, невероятно сложный вызов. — То что мы обсуждаем… это тончайшая работа. Почти ювелирная. Но… возможно. Специальный станок с водяным приводом… Если сковать правильные резцы…

— Откуда ты знаешь все это командир? — спросил Транкенбрауэр прямо, его пронзительный взгляд алхимика буравил меня. — Эти принципы… они не описаны ни в одном манускрипте по архитектуре, что я видел.

Я внутренне выругался. Опять знание из другого мира вырывалось наружу. Надо было соврать, и соврать убедительно.

— Видел схожие механизмы в древних руинах на востоке, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Ещё в бытность рядовым наёмником. В заброшенной шахтёрской крепости гномов. Там были остатки труб и странных круглых стыков с болтами. Ну вы знаете этих гномов, в отличие от нас, они просто с ума сходят от своих механизмов, нету никакой меры… психи они, эти ребята. По началу думал, что это просто украшение, а потом один старый рудокоп, полупомешанный, болтал про «воду, что сама бежит от огня». Вот и запомнил ловко. — Я подошёл к чертежу, и сделав глупое лицо задал вопрос. — А как давление регулировать? Если пар будет слишком сильным, что-то в системе может разорвать. Нужен предохранительный клапан. Когда давление превысит норму, клапан откроется и выпустит лишний пар. И манометр… то есть прибор для измерения давления. Стеклянная трубка с ртутью, например. По уровню можно будет отслеживать.

Они переглянулись. Враньё, я, надеялся, прошло удачно — моя репутация краснолюда, видевшего разное, работала на меня. А технические детали были слишком конкретны, чтобы их выдумать.

— Предохранительный… — пробормотал Транкенбрауэр, тут же начал что-то быстро набрасывать на полях пергамента. — Ртуть… да, индикатор… Это решаемо. Ковальд, тебе — по трубам и резьбе. Мне — по клапанам и котлу. Командир, — он посмотрел на меня, — мы… мы попробуем. Это займёт месяцы. Нужны материалы, испытания…

— Делайте, — отрезал я. — У вас есть полная моя поддержка. Привлекайте кого нужно из новичков. И ещё одна задача. — Я взглянул на них обоих. — Стекло. Для окон. Для тех же манометров. Для… будущих теплиц, где можно будет выращивать зелень зимой. Есть среди новоприбывших кто-то со знаниями в стекольном деле? Или с талантом к таким ремёслам?

Ковальд почесал бороду.

— Был один… сын горшечника. Говорил, что дед его работал со стеклянными бусами для торговли с эльфами в обмен на всякую мелочёвку... или он продавал остроухим одеяла? Нет, это не то…

— Найдём, — пообещал Транкенбрауэр. — Если нет — будем экспериментировать сами. Песок, поташ, известь… температура плавления выше, чем у меди. Нужна особая печь.

— Займитесь, — повторил я. — А сейчас извините.

Я скинул халат и рубаху и, не церемонясь, забрался в бадью. Горячая вода обожгла кожу, потом обняла мускулы приятной тяжестью. Я издал непроизвольный, глубокий вздох. Роскошь. Невероятная, почти преступная для этого мира и этого места роскошь. Я откинул голову на край бадьи, закрыл глаза. Голоса Ковальда и Транкенбрауэра, спорящие уже о типах прокладок, стали отдалённым фоном.

Мои мысли, однако, не желали расслабляться. Они вертелись вокруг Кундера. Полукровка, надо же. Не знал что у дворфов такие страсти по поводу межрасовых связей, чтоб его! Грядущий скандал. Ворчание Гватисиля было лишь предвестником бури. Как поступить? Жёстко, по закону военного времени? Или дать шанс, привязав к себе ещё крепче? И что делать с этой девушкой-человеком? Привезти сюда, в среду, где её в лучшем случае будут терпеть, в худшем — ненавидеть? Впрочем, она здесь будет в безопасности.

Размышления прервал запах. Сначала лёгкий, потом всё более явственный, он пробился сквозь пар от моей ванны. Сладковато-гнилостный, тошнотворно-знакомый. Запах нечистот. Я открыл глаза. С*ка! Опять говно что ли?!

— Что это воняет? — спросил я, не повышая голоса. Но, уже внутренне закипая.

Я подозвал одного из слуг, стоявших у двери.

— Позови ко мне Исиля.

Сержант появился через несколько минут, его грубоватое лицо было спокойно, лишь в уголках глаз читалась привычная усталость от вечных забот. Он, как и я, явно недавно поднялся.

— Шеф. В чём дело?

— Вонь, Исиль. Она до моих покоев доходит. Это как?

— Выгребная яма, — без обиняков ответил Исиль. — Копали по твоему же приказу, чтобы нечистоты под окна не выливали. Каменная, с глиняной прослойкой, чтобы в землю не уходило. Но народ прибыл, яма заполнилась быстрее. Вонь пошла. Ничего страшного, через пару дней ветром разгонит.

«Ничего страшного». В его голосе не было пренебрежения — просто житейский б*ять факт! Здесь, в горах с большим количеством жителей, говно было явлением таким же неизбежным, как дым или пот.

— Страшно то, что рядом с крепостью стоит открытое зловонное болото, — жёстко сказал я. — Это рассадник заразы. Мухи, черви, миазмы. Первое — немедленно засыпь сверху слоем золы и песка, чтобы запах перебить, и накрой её досками. Второе — вообще эту ср*ную яму засыпать, а новую копать вниз по склону, метрах в пятистах от стен. Подальше от реки и грунтовых вод. Место согласовать с Транкенбрауэром.

Исиль нахмурился.

— Это неудобно, шеф. Таскать дерьмо полверсты в с горы… опасно, можно покатиться. Народ заворчит.

— Народ не будет ничего таскать, — парировал я, уже видя в голове решение. — Сделаем специальные бочки. Дубовые, с просмоленными стенками. У каждой семьи, у каждого общежития — своя бочка. В неё выливают ночные горшки, туда же — кухонные отходы, стружку, золу из печей. Всё перемешивается. Раз в день, на рассвете, специальная команда на телеге забирает полные бочки, отвозит к новой яме, вываливает, возвращает бочки чистые. Яма — каменная, с глиной. Когда заполнится — засыпаем землёй, делаем следующую. Главное — вниз по течению подземных вод и от реки подальше.

Исиль слушал, и на его лице медленно проступало понимание.

— Кто будет этим заниматься? — спросил он. — Не каждый дворф согласится быть… говновозом. Позорная работа.

— Сули хорошую плату, — сказал я. — В полтора раза выше, чем лесорубу. Отдельный паёк. И уважение, потому что они берегут здоровье всего клана. Найдутся. А если нет — назначим по очереди из провинившихся новичков. Как наряд вне очереди.

Исиль кивнул, мысленно примеряя этот приказ к реальности.

— Будет сделано. Прикажу с сегодняшнего дня.

— И проследи, чтобы новички не отлынивали. Никаких говенных куч близ крепости. Всё — в бочки.

— Понял.

Он развернулся и вышел, его тяжёлые шаги быстро затихли на лестнице. Я откинулся в воде, но расслабиться уже не получалось. Запах, хоть и приглушённый мысленным приказом, будто въелся в стены. Будущий Великий основатель клана, — ядовито подумал я, — решает проблемы с говном и водопроводом. Славненькое начало.

Пролежав ещё минут пятнадцать, пока вода не стала чуть тёплой, я выбрался, вытерся грубым полотенцем и оделся в простую, но чистую одежду: штаны из плотной шерсти, рубаху, тёплый безрукавный кафтан. Позавтракал в своих покоях — хлеб с салом и кружка горячего травяного отвара, который уже успели наладить по моему прошлому описанию. Пища была простой, сытной и без изысков — как и всё здесь.

Затем, взяв с собой двух проверенных ветеранов в качестве не столько охраны, сколько свиты, обозначающей статус, я отправился вниз. Мне нужно было найти Кундера. По дороге, в одном из переходов второго этажа, я наткнулся на Транкенбрауэра. Алхимик уже что-то активно диктовал двум молодым краснолюдам из новичков, которые старательно выводили знаки на восковых табличках.

— Транкенбрауэр. Где Кундер?

Тот оторвался от своих мыслей, на мгновение не понимая, о чём речь.

— А… Кундер. В подвале. Пустой продовольственный склад, тот, что у резервуара номер два. Под охраной. — Он поморщился. — Спокойный, вроде. Отходит от снотворного.

— Спасибо. И ещё — займись с Гватисилем распределением новичков. Кто на военный контракт, кто на гражданский. Нужно всё оформить, чтобы потом споров не было.

— Гватисиль… — Транкенбрауэр неодобрительно хмыкнул, но кивнул. — Он сейчас на втором этаже у северной лестницы, вербует в ополчение. Я найду его.

Я двинулся дальше, и пройдя центральную площадь на втором этаже, пройдя мимо большого камина и пока пустых обеденных столов, столкнулся с самим Гватисилем. Старый воин стоял, опираясь на молот, и суровым взглядом окидывал толпу на втором этаже. Увидев меня, он выпрямился.

— Командир.

— Как раз искал тебя. Помоги Транкенбрауэру с новоприбывшими. Нужно отобрать тех, кто хочет и может служить в роте, а не махать молотом. Уверен, таких найдётся немало.

Гватисиль кивнул, его борода, тщательно расчёсанная после вчерашней потасовки, колыхнулась.

— Будет сделано. Уже присматриваюсь. — Он помолчал, затем спросил прямо, глядя мне в глаза: — А что с Кундером намерены делать?

Вопрос висел в воздухе. От этого старого упрямца нельзя было отмахнуться общими фразами.

— Не знаю ещё, — честно признался я. — Пойду поговорю с ним. Многое зависит от того, что он сам скажет. Но какой бы ни был его выбор… он свой. И своего я бросать не намерен. Помни об этом Гватисиль.

Седобородый долго смотрел на меня. В его взгляде не было вчерашней ярости, только тяжёлая, усталая дума. Потом он снова кивнул, коротко и резко.

— Ладно. Своих не бросают. Это правильно. Но готовься к тому, что многим это правильным не покажется.

— Знаю, — сказал я и прошёл мимо, спускаясь по широкой лестнице.

Второй этаж в это утро представлял собой муравейник. Огромный зал, служивший основным жилым пространством для многих бойцов и семей новичков, гудел десятками голосов. Краснолюды с узлами, сундуками, инструментами пробирались к своим углам. Дети носились между палаток и ширм, пока матери пытались их унять. Увидев меня, все замирали, кланялись, самые робкие из новичков вообще прижимались к стенам. Я кивал в ответ, но не задерживался.

Первый этаж поразил ещё больше. Если наверху царил быт, то здесь кипела примитивная, но яркая экономическая жизнь. У стен, в отведённых под торговые ряды нишах, уже вовсю шла меновая торговля. Особенно азартно торговались утренние группы лесорубов — они сдали основную норму древесины и даров леса в общую казну, а теперь сбывали излишки: связки сушёных грибов, корзины клюквы и брусники, туши зайцев. В ход шли железные гвозди, отмеренные на вес крупы, обещания будущей работы. Я не стал этому мешать. Торговля — признак жизни, признак того, что краснолюды начинают пускать корни. Хотя мысленно я уже отмечал: бартер неудобен для учёта. Нужно будет вводить внутренние расписки, а потом и свои монеты. Чтобы было что облагать налогом. Мысль о налогах в этом хаосе вызвала у меня горькую усмешку.

Среди этого оживления меня встретила Гретхен. Дворфиха, похожая на разгневанную бурундучиху, совала свой нос в каждую бочку с ягодами и каждый мешок с орехами, привезённые лесорубами, безжалостно бракуя то, что считала некондицией. Увидев меня, она оторвалась от осмотра и бодро отрапортовала:

— Живность разместила, командир! На улице в такую стужу держать — зря губить животину. Поэтому всех пока держат в тёплых помещениях на первом этаже. Курятники, стойла для коз и овец делаем — к вечеру будут готовы. Для коров — отдельный загон потеплее, с ними управляется один из моих работничков. Щенки — под присмотром двух разведчиков, кундеровских ребят. Ждут своего шефа, глаза грустные такие. И я не про щенят.

Я поблагодарил её за расторопность. Гретхен была тем стержнем, на котором держался наш быт, и её энергия вдохновляла. Оставив её бранить какого-то несчастного дровосека за мокрую хвою, я направился вглубь первого этажа, к дверям, ведущим в подвалы и к кухням.

Спуск вниз был переходом в другой мир. Суета и гам верхних этажей здесь стихали, сменяясь другим гулом — равномерным стуком мясных ножей об деревянные доски из кухонного цеха который разросся, шипением мяса в раскалённом масле, запахом жареного лука, варёного корнеплода и… сыростью. Влажный, холодный воздух подземелий пахнул камнем, водой, но не пахло плесенью, и на этом спасибо. Я прошёл мимо огромных хлебопекарных печей, мимо дверей, за которыми стояли наши водяные резервуары, наполняемые по тихому журчанию где-то в скале, и наконец подошёл к неприметной, но крепкой дубовой двери. Перед ней, бесстрастные, как горгульи, стояли двое стражей. Увидев меня, они взяли «под козырёк» — ударили себя ладонями в кирасы.

— Всё спокойно, командир. Не шумел.

— Откройте.

Дверь, скрипнув, распахнулась внутрь. Я вошёл и дал знак закрыть её за мной.

Помещение было невысоким, обложенным кирпичом. Воздух стоял спёртый, холодный. В углу на полу, на брошенном охапке сена, сидел Кундер. Его руки и ноги были скованы толстыми, но не кандалами, а простыми железными наручами и обручами на щиколотках, соединёнными короткой цепью. Он не спал. Его глаза, красные от бессонницы или кажется слёз, уставились в пустоту, но когда дверь открылась, он вздрогнул и поднял взгляд.

Увидев меня, он попытался встать, но цепи позволили ему лишь приподняться на колени.

— К-командир, — его голос был хриплым, сдавленным. В нём не было ни вызова, ни страха. Только глухая покорность и ожидание приговора. Он ждал меня. И ждал решения.

Я не дал ему начать оправдываться, умолять или что-то объяснять. Я подошёл и, глядя на него сверху вниз, спросил чётко и жёстко, отчеканивая каждое слово:

— Кундер, мне сейчас не до долгих разговоров, и мне не досуг слушать твои оправдания. Скажи мне четко, и ясно ты готов брать отвественность на себя? Ты возьмёшь в жёны ту девушку? Человеческую девушку из Узкого? И серьёзен ли ты в своих… чувствах? Говори быстро, и правдиво. От этого зависит твоя судьба.

Он побледнел ещё больше, его скулы резко выступили под кожей. Он сглотнул, его взгляд метнулся, но потом остановился на моём лице. И в его глазах, помимо страха, я увидел странное, упрямое упорство.

— Д-да, командир. Возьму. Если… если она захочет. И я с-серьёзен. Это не… не просто так было. Я… — он замолчал, не в силах подобрать слова для оправдания, которое не звучало бы глупо даже в его собственных ушах.

Я долго смотрел на него. На этого нежданного полукровку, моего лучшего следопыта, краснолюда с действительно сложной судьбой, который в одночасье поставил под удар и себя, и мои планы, и хрупкий мир с Узким. Я видел в его взгляде готовность принять что угодно — смерть, изгнание, позор. Он не лгал.

Я вздохнул. Вздох вышел тяжёлым, из самой глубины груди.

— Стража! Войти!

Дверь открылась, вошли те же двое.

— Освободите его.

Наступила секунда полной тишины. Кундер смотрел на меня, не веря ушам. Стражи замешкались.

— Освободите, — повторил я, и в голосе уже зазвучала сталь. Они поспешно наклонились, отомкнули наручники и обручи. Железо с глухим стуком упало на каменный пол.

Кундер, освободившись, не вскочил. Он продолжал сидеть на коленях, смотря на свои освобождённые, дрожащие запястья.

— Встань, — сказал я. — И слушай. Через неделю у тебя свадьба. Мы поедем в Узкое, ты сделаешь всё как полагается по нашему обычаю, заплатишь выкуп её отцу, который я на самом деле уже вручил, и привезешь её сюда. Приданого думаю, нам ждать не придётся. Здесь она будет под моей защитой. И под твоей. Понял?

Он онемел. Его рот открылся, но ни звука не вырвалось. Он смотрел на меня, будто видел призрак. Потом его лицо исказилось, он рухнул вперёд, ударив лбом о камень у моих ног.

— К-командир… я… я твой должник. Кровный. На всю жизнь. Клянусь предками, клянусь…

— Встань, — я не позволил ему растечься в благодарностях. — И подтверди клятву как положено.

Я вытащил из-за пояса свой боевой нож, перевернул и, не колеблясь, провёл лезвием по ладони. Тонкая, жгучая боль, тёплая кровь, выступившая каплями. Я протянул ему нож рукоятью вперёд.

— Теперь ты.

Он, всё ещё дрожа, взял нож, сжал рукоять и, глядя мне в глаза, сделал то же самое на своей ладони. Мы пожали друг другу окровавленные руки. Хватка его была твёрдой.

— Клянусь кровью, пролитой вместе, — прошептал он, и в его голосе не было ни заикания, ни дрожи, — быть твоим оком, твоим ухом и твоей тенью, командир. До последнего вздоха.

— До последнего вздоха, клятву твою принимаю, клянусь покровительствовать в твоей судьбе перед лицом смертных, бессмертных, и богов, — подтвердил я. — Теперь иди. Воспользуйся свободой с умом. Почисться, поешь, проверь своих щенков и бойцов. Через неделю — поедем.

Он кивнул, его глаза блестели. Он вышел, шатаясь, как пьяный, и стражи пропустили его, глядя вслед с непониманием, но без вопросов.

Я остался один в холодном каменном мешке, вытирая ладонь о край плаща. Поступил ли я правильно? Не знаю. Но теперь у меня был не просто разведчик. У меня был краснолюд, который будет предан мне до конца. А в будущем, когда клан окрепнет и понадобится своя, теневая служба — глаз и ухо, независимые от открытой власти, — кто лучше для роли её главы, чем Кундер? Расчётливый цинизм этой мысли успокоил остатки сомнений.

Поднявшись в свои покои, я сел за грубый письменный стол, достал пергамент, чернила и гусиное перо. Нужно было написать Зенгеру. Мой бард-шпион в Посаде оставался нашим единственным связным с внешним миром, помимо Рурка. Я кратко описал ситуацию: взятие Узкого, появление новичков, общее укрепление. Просил его активизироваться — через песни, слухи, разговоры в тавернах создавать образ «Боевых Кабанов» не просто как наёмников, а как сильного, справедливого клана, дающего землю и защиту. Нужно было привлечь ещё поселенцев, особенно краснолюдов-ремесленников и просто тех, кому тесно в городах. И поручил держать руку на пульсе в пастве Анорборна — эльфийский пророк и его фанатики были опасной, но ценной картой.

Письмо я нашёл, кому вручить. Рурок Дальбин как раз завтракал в центральном зале второго этажа в окружении своих приказчиков. Вид у него был довольный — он явно оценил и кухню Гретхен, и общую атмосферу деловой активности.

— Капитан! Присоединяйтесь. Ваша крепость оживает на глазах. Комфорт, я вам скажу, для горной глуши — невиданный.

— Спасибо, Рурок, но дела. — Я протянул ему свёрнутое и опечатанное письмо. — Личное поручение. Нужно доставить в Посад нашему человеку, барду Зенгеру. Тайно. И обсудим на будущее: в следующий раз, помимо угля и прочего, хорошо бы привезти саженцев быстрорастущих деревьев для наших склонов. И домашнего скота — ещё овец, коз, коров, кур, гусей... свиней. И главное — семена. Морозостойкие сорта пшеницы, ржи, корнеплодов. То, что может расти на нашей каменистой почве.

Рурок, перестав жевать кусок солонины, и проглотив его, внимательно слушал, его торговый ум уже оценивал объёмы и логистику.

— Саженцы… из долин возле Посада достать можно. Семена — тоже, вполне возможно. Морозоустойчивые сорта эльфы какие-то выводили, на восточных склонах… Поищем. Дорого будет.

— Цену обсудим. Главное — качество.

— Договоримся, — кивнул купец, пряча письмо за пазуху. — Я как раз к полудню собираюсь. Задание выполню.

Около десятого часа утра длинная вереница его каравана, теперь уже нагруженный не припасами, а товарами, которые скоро усилиями Дальбина и благодаря его большим связам, окажутся на всех крупных рынках Севера и Нильфгаарда, от Туссента, до Новиграда. Вереница вьючных животных, и краснолюдов покинула долину, проследовала через блокгауз, охранявший вход в ущелье, и скрылась на южной дороге. Я стоял на стене, наблюдая, как она уменьшается, превращаясь в чёрную точку на белом снегу. Один канал связи укреплён, другой — только что создан. Дела шли.

Спустившись во двор, я наконец занялся тем, с чего должен был начать день — разбором с новоприбывшими. А заодно — поисками Геральта. Ведьмак исчез с утра, и это настораживало. В мире, где за каждой скалой могла таиться тень, а под ногами — спавший кошмар, его отсутствие было тревожнее любой явной угрозы. Но это уже была задача на остаток дня. А день только начинался. Груз решений, принятых утром, уже лежал на плечах.

Глава 32

Дым от потухших ночью костров за стенами ещё стлался сизыми клочьями по склонам ущелья, цепляясь за редкие сосны и скальные выступы. Я стоял на зубчатой стене южного форта, крохотного, но злобного блокгауза, что запирал, словно пробка, горло каменной бутылки – вход в наше владение. Ладонь лежала на шершавом, обледеневшем камне парапета. Холод пробивал кожу даже сквозь грубую перчатку, напоминая, что зима здесь не шуточная, а полновластная хозяйка, и чтобы гарантировано спрятаться от её «милостей» нужны были толстые стены, и запас горючего.

Внизу, петляя по едва накатанной дороге, уползал караван Рурка Дальбина. Повозки скрипели осями, выписывая на снегу унылые, переплетающиеся полосы. Купец, должно быть, уже пристроился поудобнее в своём крытом возке, подсчитывая в уме барыши и строя планы, как обернуть наше начинание в звонкую монету. Я проводил их взглядом, пока последняя телега не скрылась за поворотом, где дорогу перехватывала скала. Затем, с лёгким, едва слышным скрежетом и глухим ударом, закрылись ворота южных ворот форта. Металлические оковки ворот, толщиной в руку, врезались в ледяную корку земли. Щелчок засова прозвучал окончательно и бесповоротно. Мы снова были отрезаны. Не то чтобы мы были в ловушке – нет. Мы надёжно защищённы от невзгод внешнего мира.

Обратно я пошел в сторону крепостицы, в окружении своей охраны, минут через пять уже был внутри, мне открывалась панорама внутреннего двора «Каменного Брюха». Картина, в отличие от заснеженного безмолвия скал, кипела жизнью, шумной и приятной моему глазу. Дым из десятка труб стелился низко, сливаясь с утренним туманом. Слышался лязг металла из кузни, приглушённый гул голосов, резкий окрик. И там, у дальней стены, где ещё утром зияла зловонной пастью выгребная яма, копошились фигуры. Исиль, невысокий и широкий, как дубовый пень, стоял, уперев руки в бока, и что-то хрипло выкрикивал. Перед ним, с немым упрямством, свойственным нашей расе, несколько новичков – кидали в яму лопатами серую золу и песок.

Было ли это моей прихотью? Сложно сказать, и да и нет, но это точно было необходимо, чтобы мы тут все не подохли, кажется это было неплохим начинанием для государства. Не королевство, боги нет! Возможно в формате клана. Поселение. Но уже – с законами, иерархией и проблемами санитарии. Исиль ловил мой взгляд, коротко кивнул: мол, справляемся, шеф.

Ворота ведущие на первый этаж кпепостицы, тяжёлые, обитые кованым железом, были распахнуты настежь, впуская внутрь не только краснолюдов, но и морозный воздух, который тут же вступал в схватку с теплом, идущим откуда-то из глубин каменной толщи. Я шагнул с порога, и привычный гул обрушился на меня. Первый этаж, отданный под мастерские, склады и импровизированный рынок, в это утро напоминал разворошённый муравейник. В нишах, служивших прилавками, шла бойкая торговля: лесорубы, сдавшие основную норму, теперь сбывали излишки – связки сушёных лисичек, мороженую чернику, туши горных зайцев. Платили железными гвоздями, отмеренными на вес гранёными гирьками соли, обещаниями помочь по хозяйству, я еще не понимал как работала это система, но раз они это активно использовали, наверное в глазах дворфов это имело смысл. Звон монет почти не слышался – хождение полноценных денег ещё предстояло наладить. Я проходил сквозь эту стихийную ярмарку, кивая в ответ на почтительные, но не рабские поклоны. Они уже не смотрели на меня как на пришельца. Я был здесь хозяином. Капитаном. А вчера, после разговора с Ковальдом, в голове засела и другая мысль – Тан. Основатель. Именно это слова использовал Ковальд, и оно как поветрие распространилось по всей крепости. Бремя, от которого все сжималось в животе.

Лестница на второй, жилой этаж, была широкой, словно вырубленной в скале, с массивными дубовыми ступенями. Я уже собирался позвать Гватисиля, чтобы старый воин наконец занялся распределением новобранцев и вывел их на двор для элементарной муштры, но голос застрял в горле.

У широкого пролёта, ведущего в общий зал, столпились краснолюды. Душ двадцать. Мои бойцы, ветераны «Боевых Кабанов», стояли кольцом, с неодобрительными лицами. Внутри кольца, нос к носу, сдерживая ярость, но уже готовые вцепиться друг другу в бороды, стояли двое. Один – Гватисиль. Его седая, расчёсанная борода тряслась от негодования, кулачищи сжимались и разжимались. Второй… Второй был ему ровня. Или даже больше. Краснолюд богатырского сложения, в добротном, но потёртом кожаном дублете, с бородой, которая не просто доходила до пояса, а была аккуратно заплетена в две толстые, перехваченные медными кольцами косы. Лицо – как у быка: широкое, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами, в которых горел не страх, а вызов. Они что-то шипели друг на друга, слова были пока что сдержанны, но напряжение висело в воздухе гуще кузнечного дыма. Вокруг них, чуть поодаль, столпились и новоприбывшие – все мужчины, что привёл Рурок, помимо женщин и детей которые занимались своими делами. Они нервно поглядывали то на спорящих гигантов, то на моих воинов, читая в их позах готовность в любой момент вмешаться. Весь этот сброд напоминал пороховую бочку, к которой уже поднесли фитиль.

Моё появление подействовало безотказно. Головы повернулись. Шёпот стих. Богатырь с заплетённой бородой первым оторвал взгляд от Гватисиля. Его насупленное, гневное лицо преобразилось с поразительной быстротой. Губы растянулись в широкой, открытой улыбке, обнажив крепкие, чуть жёлтые зубы. Он сделал шаг вперёд, оттесняя не столько Гватисиля, сколько само напряжение, и его голос, низкий и густой, как дёготь, прокатился под сводами:

– Владыка Гелиомах! Да хранят тебя предки! – Он склонил голову, но не спину. Почтительность была в тоне, в жесте, но не в уничижении.

Гватисиль, вырвавшись из столбняка ярости, резко обернулся ко мне. Его лицо было багровым.

– Командир! Этот… этот хренов с*ка бузотер! – он ткнул пальцем в сторону богатыря, – требует встречи с тобой! Сейчас же! Не даёт работать! Говорит, все новоприбывшие – его, и я не смею их трогать, пока он с тобой не переговорит! Это о*уеть наглость неслыханная! Прикажете высечь этого идиота?!

Богатырь, не теряя улыбки, тоже приблизился. Он двигался с достоинством, не суетливо, чувствуя за собой силу – не только физическую, но и, как выяснилось, представительскую.

– Фелак Сигин, владыка, – отрекомендовался он, и в его голосе зазвучали медовые нотки. – Из Посада Трефот. Мы говорили вчера, когда ты милостиво принимал всех страждущих. Я – голос тех, у кого его нет. Представитель союза безклановых краснолюдов Посада.

Из толпы новоприбывших, где стояли в основном зрелые, обременённые семьями ремесленники, вышел ещё один. Не такой исполин, как Сигин, но крепкий, с умными, усталыми глазами и курчавой бородой, аккуратно подстриженной квадратом. Он поклонился мне сдержанно, а на Сигина бросил взгляд, полный явного раздражения.

– Шамал Бунд, владыка, – сказал он чётко. – Мастер-гравировщик и ювелир. И позволь заметить: мастер Сигин, быть может, и представляет кого-то, но уж точно не всех нас. В лучшем случае – свою собственную персону и пару десятков горячих голов.

– Голов, которые устали гнуть спины в людских городах, не имея за спиной ни рода, ни племени! – парировал Сигин, не смущаясь. Он повернулся и широким жестом указал на группу молодых краснолюдов, стоявших особняком. Их было человек тридцать. Одежда на них была беднее, потёртее, оружие – ржавые тесаки и самодельные дубинки, о доспехах и речи не шло. Они заерзали под его взглядом, но слабо, неуверенно поддакнули: «Да, Фелак говорит правду… Он наш выбор…». Видно было, что авторитет Сигина среди этой молодёжи действительно весом.

Шамал Бунд вздохнул.

– Ладно. В этом он прав. Мы все здесь безклановые. Каждый – сам по себе, чужак среди людей и изгой среди своих, у кого есть родня и кровный круг в отличие от нас. – Он обвёл взглядом своих, более солидных товарищей, и те мрачно кивали. – Мы пришли сюда, владыка Гелиомах, не из праздного любопытства. Мы пришли, чтобы обрести то, чего лишены по разным причинам. Клан. Свой угол. Своих родичей. Готовы горы свернуть, ковать, строить, пахать – что прикажешь. Лишь бы знать, что трудишься не на чужого дядю, который вышвырнет тебя на мороз, как щенка, а на свой дом. На свою твердыню. Где тебя прикроют. Где за тебя заступятся. – Его голос, ровный и негромкий, на секунду дрогнул. – Жить среди людей, когда над тобой висит дамоклов меч погрома… это не жизнь. Это медленное ожидание конца. А тут… – он махнул рукой, окидывая взглядом могучие своды, чувственное тепло, идущее от стен, гул жизни. – Тут мы увидели не просто форпост. Мы увидели начало. Начало чего-то великого. Цитадель. Плавильни. Воины, которые смотрят не как на чужаков, а… с подозрением, да, но уже как на возможных своих. И владыка, который не отсиживается в башне, а сам работает, думает, строит.

Он замолчал, и молчание это было красноречивее любых слов. Все ждали моего ответа. Гватисиль сжал губы, его взгляд метался между мной и Сигином, полный немого вопроса: «И что ты теперь будешь делать с этим бородатым пузочесом?»

Я слушал, и внутри всё сжималось в холодный ком. Клан. Опять шла речь о клане. А о чем говорить, если у меня ничего не было. Была «Вольная пограничная рота» – сборище наёмников, пусть и сплочённых. Были амбиции. Была земля, пожалованная бароном. Но клан… Это нечто иное. Кровь, традиции, законы, ответственность на века. Пресловутое «право Основателя», о котором часто твердил Ковальд. Пока я к этому не был готов. Но история, как назойливая муха, уже жужжала у виска, требуя решения.

– Вступление в клан будет, – сказал я громко, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. – Но всему своё время. Сначала – работа. Потом – надо наладить доверие.

Фелак Сигин, не отрывая от меня своего проницательного, хитрого взгляда, задал вопрос, который, я чувствовал, жжег языки у всех:

– Владыка, а как будет называться клан? Из какой части Махакама вышли ваши родичи? Какие у вас корни?

Я медленно повернул к нему голову. И уставился прямо в глаза. Молча. Секунду, другую. В его уверенной улыбке появилась трещинка. Взгляд дрогнул, он отвел его в сторону, потом снова попытался встретиться с моим и снова отвел. Ему стало неуютно.

– Я сказал: всему своё время, мастер Сигин, – повторил я, и в голосе впервые зазвучала та сталь, которую обычно приберегал для поля боя. – Желающих обрести кров и дом – примем. Свежая сила нам нужна. А теперь, – я обвёл взглядом всех собравшихся, и новичков, и своих ветеранов, – все, кто прибыл вчера – мужчины, способные держать инструмент или оружие, – за мной. Во внутренний двор.

Они послушались, пусть и с разной степенью готовности. Молодые, за Сигином, потянулись быстро, с лихорадочным блеском в глазах. Зрелые ремесленники во главе с Бундом – с достоинством, но без спешки. Мои бойцы расступились, пропуская толпу, и пошли следом, образуя нечто вроде почётного, или скорее контрольного, эскорта.

Двор, несмотря на мороз, казался, после духоты коридоров, просторным и даже светлым. Сорок мужчин – сорок пар глаз, полных надежды, страха, расчёта и простого любопытства, уставились на меня. Рядом встал Гватисиль, брюзгливо фыркая, но уже в боевой готовности – если что, покажет этим выскочкам, где раки зимуют. Я вздохнул, выпуская в морозный воздух облачко пара.

– Первым делом, – начал я без предисловий, – мне нужно понять, кто вы и что умеете. Разделитесь по ремеслам. Цехам. Слева направо. Рудокопы и всё, что с добычей связано – сюда. Строители, плотники, каменщики – рядом. Обеспеченцы: лесники, скорняки, лекари, повара – дальше. И те, кто считает себя воином, – отдельно.

Пока они, перешёптываясь, начали двигаться, образуя нестройные кучки, я поймал взгляд одного из своих и жестом послал его за Транкенбрауэром. Алхимик, с его маниакальной любовью к порядку и документам, должен был быть тут как тут, чтобы сразу оформлять контракты. Знал я, что за утро он вряд ли успел с кем-то заключить контракт.

Транкенбрауэр появился, как чёрт из табакерки, запыхавшийся, с охапкой пергаментов, чернильницей и перьями, засунутыми за пояс. Его острый взгляд сразу оценил ситуацию, задержался на фигуре Сигина, на толпе, и он молча встал рядом со мной, приготовившись записывать.

– Начинаем, – кивнул я ему. – Цех добычи и обработки. Кто первый?

Первая группа оказалась самой многочисленной – двенадцать краснолюдов. Основа основ, без которой в горах – никуда.

– Рудокопы, – выкрикнул один, широкоплечий, с руками, покрытыми старыми шрамами и чёрными, не отмывающимися пятнами. За ним шагнули вперёд ещё четверо. Пятеро. – Работали в медных копях под Вызимой. Знаем твёрдую породу, знаем, как ставить крепи.

– Принято, – сказал я. – С завтрашнего дня – в штольню. Смените моих ребят, они солдаты, а не кроты.

Рудокопы мотнули головами, в их глазах мелькнуло облегчение: работа знакомая, явно было им по душе.

– Кузнецы, – вышел следующий, молодой ещё, но с умными, внимательными глазами и пальцами, покрытыми старыми ожогами. – Я – оружейник. Делал мечи и топоры для городской стражи Посада. Не шедевры конечно, но оружие крепкое, и надёжное.

За ним – ещё один, потяжелее, с широченными плечами: – Бронник. Кольчуги, нагрудники, поножи. Любую броню могу починить, было бы время.

И двое, похожие как братья, с простоватыми, но добродушными лицами: – Мы – по хозяйственной части. Топоры, пилы, кирки, гвозди, скобы. Всё, что нужно для быта и стройки.

Четверо кузнецов. Ценный улов. Ковальд получит долгожданных помощников, а не просто подмастерьев.

– Углежоги, – буркнули двое, стоявшие особняком.

– Каменотёс, – отозвался один, невысокий, но с жилистыми, как корни, руками. – Стены, фундаменты, жернова могу вытесать. Ответственные участки кладки – тоже моё.

Транкенбрауэр быстро царапал пером, занося имена и специализации. Я кивал, мысленно прикидывая, куда кого определить.

– Следующие. Цех строительства и инфраструктуры.

Вышло десять человек.

– Плотники, – сказал один, и за ним выдвинулись ещё трое. Все с топорами на поясах, стёсанными, рабочего вида. – Срубы, перекрытия, двери, рамы. Лес знаем.

– Строители. Каменщики, – представились трое следующих. – Возведём что угодно: стены, печи, дымоходы. Работаем в паре с камнерезом.

И тут, к моему удивлению и явной радости Транкенбрауэра, выступил один, непохожий на других. Худощавый, с вдумчивым, даже отрешённым лицом учёного крысы.

– Инженер, – произнёс он тихо, но чётко. – Знаю принципы водяных колёс, насосов, систем блоков и рычагов. В Посаде помогал строить мельницу и чинить канализационный сток. – Его взгляд встретился со взглядом Транкенбрауэра, и между ними пробежала почти электрическая искра понимания. Ценный кадр. Очень.

– Гончар, – скромно сказал следующий. – Горшки, миски, кружки, печные трубы.

– И кровельщик, – добавил последний. – Солома, дранка, а если будет свой лес – и тёс сделаем.

– Цех обеспечения и обороны, – продолжил я, чувствуя, как картина обрастает плотью.

Девять душ.

– Лесники, – вышли трое. Коренастые, с топориками и ножами для снятия коры. – Заготовка строевого леса, дров, сбор грибов-ягод по пути.

– Скорняки, – двое. Их руки были шершавыми, пальцы – проворными. – Выделка шкур, пошив тулупов, рукавиц.

– Лекарь, – отозвался один, пожилой, с спокойными, уставшими глазами. – Травы знаю. Раны могу обработать, вывих вправить, кровь остановить. Зуб вырвать – тоже.

Я едва не вздохнул с облегчением. Наконец-то замена Гретхен на её самодеятельном медицинском посту. Незаменимый человек.

– Воины, – твёрдо сказали двое, выступив вперёд. Не молодые сорвиголовы, а краснолюды в возрасте, с шрамами на видимых частях тела, со спокойной, профессиональной уверенностью в позах. Их доспехи, хоть и поношенные, сидели как влитые, оружие – не для показухи. – Служили в городской страже. Драться умеем, дисциплину знаем.

– И повар, – закончил последний, круглолицый и уже, кажется, пахнущий луком и тмином. – Большие котлы, засолка, выпечка.

– Цех роскоши и торговли, – назвал я последнюю группу. Девятеро.

– Ткачи, – двое дворфов. – Грубое сукно, холсты.

– Сапожник, – один, уже изучающе поглядывающий на наши сапоги. Тоже критически важно в горах.

– Кузнец-ювелир и гравировщик, – с достоинством представился Шамал Бунд. – Украшения, оправы, церемониальные вещи.

– Бондарь, – не без вызова в голосе, сказал Фелак Сигин. – Бочки, кадки, вёдра. Без меня ваше пиво и вода по углам стоять будут.

– Оружейник-арбалетчик, – отозвался ещё один, с тонкими, длинными пальцами. – Луки, арбалеты, болты. Тонкая настройка.

– Скотники, – двое. – Уход за скотиной, разведение.

– Резчик по кости и дереву, – последний, с целым набором стамесок на поясе. – Рукояти, пряжки, посуда, детали.

Тишина воцарилась, пока Транкенбрауэр заканчивал свои пометки. Я обвёл взглядом получившуюся картину. Сорок человек. Каркас будущего общества. Рудокопы будут кормить кузнецов сырьём. Кузнецы – воинов и строителей. Строители – возведут стены и дома. Лесники, скотники, повар – обеспечат быт. Лекарь – сохранит здоровье. А ювелиры, резчики, инженер… они дадут так называемую сверхдобавочную стоимость нашей твердыне. И только двое – профессиональные солдаты. Остальные – мирные, но в случае чего, с топором или киркой в руках, способные постоять за свой новый дом.

Я посмотрел на Транкенбрауэра. Тот встретил мой взгляд и едва заметно кивнул: мол, военные контракты – два, остальные – гражданские, с испытательным сроком и оплатой по результатам, как и договаривались с Рурком. Всё чётко.

– Гватисиль, – обратился я к старому воину. – Распределяй новобранцев по работам. Рудокопы – в шахту, кузнецы – к Ковальду, строителей – к прорабам, остальных – по цехам. Если нужно, бери в помощь Исиля, – я кивнул в сторону сержанта, который как раз, закончив с выгребной ямой, с интересом наблюдал за происходящим.

Затем, повысив голос, чтобы слышали все, добавил:

– И чтобы мне к полудню нашли Геральта! Отправили его в мои покои. Ясно?

– Ясно, командир! – хрипло отозвался Исиль, уже направляясь к Гватисилю, чтобы скоординировать действия.

Задачи были розданы. Механизм, скрипя и постанывая, начал вращаться. Я, чувствуя пустоту в животе и тяжёлую усталость где-то за глазами, направился обратно в башню. В свои покои. Туда, где можно было на час отключиться от этого бесконечного потока решений.

Покой, впрочем, был недолгим. Гретхен, узнав о прибытии «коллеги», уже успела отправить одного из дежурных с миской дымящейся похлёбки – густой, наваристой, с кусками баранины и кореньями. Я только успел снять плащ и потянуться к ложке, как в дверь постучали. Стук был твёрдым, несуетливым.

– Войди, – буркнул я, уже заранее зная, кто это.

Дверь открылась, и в проёме возникла знакомая, аскетичная фигура в потёртом кожаном доспехе. Серебряные волосы, собранные в небрежный хвост, жёлтые, кошачьи глаза, которые в полумраке комнаты казались светящимися точками. Геральт.

– Прошу прощения за вторжение, – сказал он, его голос был ровным, без эмоций. – Сказали, ты ищешь.

– Садись, – кивнул я на стул по другую сторону стола. – Где пропадал? Уже думал, ты, наслушавшись наших былей, сбежал в более спокойные края.

Ведьмак сел, движения его были плавными и экономными. Он смерил взглядом похлёбку, меня, затем обвёл глазами комнату, будто заново её оценивая.

– Был с твоим следопытом. Кундером. – В его тоне не было ни одобрения, ни порицания. – Передаёт благодарность. Говорит, на седьмом небе. Кажется, он всерьёз верит, что ты совершил чудо.

Я хмыкнул, откладывая ложку. Аппетит как-то сразу пропал.

– Не чудо. Простая логика. Преданного разведчика потерять – глупо. А иметь бойца, который обязан тебе не только жалованьем, но и спасённым счастьем – мудро.

– И защитой его… избранницы? – Геральт задал вопрос. Он откинулся на спинке стула, скрестив руки на груди. – В мире, где за смешанный брак могут сжечь на костре и эльфа, и человека, а уж союз краснолюда и человеческой девушки… это очень смело… Ты понимаешь, на что подписываешься? – он слегка наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес, – ты становишься гарантом для одних. И мишенью для других..

– Кундер – мой подчиненный, – отрезал я просто. – А своих я защищаю. Всех. И точка. Хватит об этом. – Я отодвинул миску и пристально посмотрел на него. – Пора переходить к делу. К настоящей причине, по которой ты здесь.

Он не ответил, лишь чуть приподнял бровь, давая понять, что слушает.

– Ты чувствовал что-то, когда вошёл в крепость, – начал я, не как вопрос, а как утверждение. – Остаточное… эхо. Транкенбрауэр, мой алхимик, говорит о «геомагическом могильнике». Я скажу проще. Под нами, в самой глубокой шахте, та, что теперь завалена, мы нашли нечто. Не призрак. Не демона в привычном смысле. Нечто древнее. Злобное. Питающееся страхом и отчаянием. Возможно, оно убило всех шахтёров, что были здесь до нас. Мы… столкнулись с ним.

Я подробно, но без лишних эмоций, описал всё: кристаллизованные скелеты, колонну редкого металла, психические атаки, холодное фиолетовое пламя, ритуал Транкенбрауэра с кровью и алхимией, который не уничтожил сущность, а лишь усыпил, запечатал на время.

– И теперь я спрашиваю тебя, ведьмак, как специалиста, – закончил я, упирая взгляд в его не моргнувшие жёлтые глаза. – Мы убили её? Или просто отложили развязку? Можешь ли ты это определить? Понять, что нам грозит, и когда?

Геральт долго молчал. Его лицо, обычно непроницаемое, стало сосредоточенным. Он смотрел куда-то мимо меня, будто прислушиваясь к тишине комнаты, к гулу крепости за стенами, к чему-то гораздо более глубинному.

– Остаточный след я чувствовал, – наконец произнёс он. – Слабый, но… неприятный. Как запах гнили, который не выветривается. Ритуал твоего алхимика… он мог сдержать проявление. Но сущность, привязанная к месту силы, к металлу… её не так просто уничтожить. Особенно если она питается эмоциями.

Он встал и подошёл к узкому окну, выходящему как раз в сторону того самого заваленного входа в главную шахту. Чёрное, засыпанное камнями пятно на снегу.

– Чтобы сказать что-то наверняка, мне нужно спуститься. Увидеть. Почувствовать самому. Без этого любые слова – просто гадание.

В его тоне не было бравады, только холодная необходимость. Именно этого я от него и ждал. И именно этого боялся.

– Хорошо, – сказал я, тоже поднимаясь. – Подготовь всё, что тебе нужно. Бойцов – каких скажешь. Завтра, на рассвете. Пойдём в шахту.

Глава 33

Солнце ещё не взошло, лишь обозначая своё приближение грязно-серой полосой на востоке, за зубчатым гребнем гор, более похожей на синяк на теле неба. Воздух словно напитанный хрусталем обжигал лёгкие при каждом вдохе, а выдох превращался в густое облачко пара. Звёзды ещё не сдались, мерцая ледяными точками в потускневшей выси. В такую рань просыпаются только за смертью, или если было очень важное дельце.

Геральт стоял у чёрного провала, смотревшего в склон, точно вход в глотку исполинского червя. Выломанные накануне камни валялись вокруг, тёмные и мокрые от инея. Сам он был неподвижен, как изваяние, лишь лёгкий парок вырывался из-под капюшона. На разостланном рядом на снегу потёртом плаще аккуратно лежали инструменты такие нужные для его мрачного ремесла: флаконы с маслянистыми жидкостями для клинков, зелья, отливавшие на гранях стекла радужными, ядовитыми переливами, маленькие, туго стянутые кожицей шарики — «гранады» из птичьего помёта и селитры, пахнущие серой.

Мы стояли чуть поодаль — я, Исиль, Ковальд, Транкенбрауэр, Вексель, Кундер и ещё пять самых крепких, самых стойких ветеранов, чьи нервы были достаточно крепки, чтобы у тех не поехала крыша в самый ответственный момент.

Ведьмак обернулся. Его взгляд скользнул по нашим лицам, выхватывая блеск глаз, напряжение в скулах, бессознательную хватку оружия.

— Слушайте меня, — сказал он, и его голос, низкий и ровный, резал морозную тишь чётче любого крика. — Там, внизу, нас может ждать всё что угодно. Или ничего. Но судя по вашему рассказу, это обезумевший от крови дух горы, не простой обитатель шахты. Он давно живёт в горе, но с шахтой сросся недавно, она причина по которой он сошел с ума. И ваш алхимик прав, он отравлен преимущественно отрицательными эмоциями, такими как страх, отчаяние, ярость. Значит, ваша главная задача — не дать ему пищу.

Он сделал паузу, дав словам впитаться, потом повернулся к Транкенбрауэру.

— Алхимик. Ты говорил о печати. Покажи.

Транкенбрауэр, дождавшись моего короткого кивка, шагнул вперёд. Его лицо в предрассветных сумерках казалось восковым, но руки не дрожали. Он достал из глубокой внутренней полости плаща бронзовый диск, толщиной в два пальца, с тускло поблёскивающей сложной гравировкой. Руны, переплетённые с геометрическими узорами, образовывали запутанный лабиринт. В специальные углубления по краям были вправлены запечатанные стеклянные капсулы с тёмно-бурой субстанцией — кровью, взятой у каждого из участников первого ритуала.

— Геомагический стабилизатор, — голос Транкенбрауэра звучал сухо, отрешённо, как на лекции. — Не печать в прямом смысле. Скорее… якорь. Вполне успешно выявляют резонансы. И может создать точку максимального напряжения, где проявление духа станет осязаемым. Где с ним можно будет… взаимодействовать. Или разорвать связь с материальным планом.

Исиль, стоявший рядом, громко, с явным презрением хмыкнул, проверяя лезвие тяжелой алебарды, боевой конец которой блестел жиром и толчёным серебром.

— Вот именно, взаимодействовать, — проворчал он. — Я это взаимодействие как в старые добрые времена понимаю: увидел хр*новину — вмазал ей по роже, да со всей дури. Пока не перестала шевелиться. А не эти танцы с бубнами.

Геральт взглянул на него, и в уголке его рта, обычно поджатого, дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Но в глазах не было и тени веселья.

— С призраками, сержант, «как в добрые времена» кончается тем, что твоя алебарда проходит насквозь, а тебе приходит конец. Следуйте за мной.

Десяток дворфов, не участвовавших в основной группе, по моему молчаливому приказу принялись разбирать последние, наскоро установленные камни, расширяя проход. Камень, когда-то грубо вырубленный, теперь казался сросшимся, почти живым, сопротивляясь усилиям. Наконец, чёрная пасть зевнула достаточно широко. Оттуда потянуло запахом — сыростью, плесенью, и чем-то ещё, сладковато-гнилостным, не поддающимся определению.

Геральт первым шагнул во тьму. Он не пошел с фонарем, растворившись в черноте через три шага. Мы последовали, освещая путь спиртовыми фонарями. Тонкие языки пламени охватили нутро изящных ламп, отбрасывая на стены прыгающие, уродливые тени. Воздух здесь был густым, как кисель, им было трудно дышать. Давление давило прямо на череп изнутри, сжимало виски тупой болью. Одновременно тишина давила на барабанные перепонки, заглушая даже собственное дыхание и биение сердца. Я чувствовал, как по спине, под кольчугой и стёганым поддоспешником, бегут ледяные мурашки. Инстинкт кричал развернуться и бежать, наверх, к холодному, но чистому и простому утру.

Мы шли долго. Полчаса, сорок минут — время в подземелье теряло смысл. Уклон был постоянным, пол утоптанным, но каждый шаг давался с усилием, будто гравитация здесь была иной. Стены, сначала грубые, постепенно становились глаже, будто отполированными не инструментом, а бесконечным трением… чего-то. В свете фонарей на них проступали странные, смутные блики, не от влаги, а от самой породы. А в голове проступали воспоминания о том вечере.

И вот, наконец, тоннель вывел в грот. Тот самый. Я еле узнал его, хотя прошло не так много времени. Кристаллизованные, покрытые сизым налётом скелеты рудокопов всё так же застыли в немых позах: один сжимал кирку, другой закрывал лицо руками, третий полз к выходу, оставив на камне следы пальцев. И в центре — колонна. «Металл». В трепещущем свете наших факелов он отливал не чистым серебристым сиянием мифрила, а глубоким, тусклым сине-стальным цветом, цветом грозовой тучи в безлунную ночь. Он не отражал свет как раньше — он поглощал его, втягивал в себя, оставляя вокруг себя ореол ещё более густой темноты. От него исходил настолько лютый холод, что было видно как тот явственно вытягивал живое тепло, от нас заставляя поднывать наши косточки, а доспехи покрываться мгновенным инеем.

Геральт замер на краю грота. Он слушал, обонял, ощущал кожей. Потом медленно, с величайшей осторожностью, двинулся к колонне. Серебряный меч с волчьей головой на гарде уже был в его руке, и клинок отдавал слабым, внутренним свечением.

Он подошёл на расстояние вытянутой руки и остановился.

— Конечно, — прошептал он, и в его шёпоте прозвучало что-то вроде холодного, профессионального восхищения, смешанного с отвращением. — Я о таком скоплении только читал. В одном трактате, приписываемом магу… но чтобы вживую…

Транкенбрауэр, забыв про всю осторожность, шагнул вперёд, его глаза горели алхимическим огнём познания.

— Что это? Мы предполагали множество вариантов… но…

Геральт не сразу ответил. Он провёл ладонью в перчатке в сантиметре от поверхности металла. Воздух над ней задрожал, затрепетал, как над раскалённой докрасна плитой, но исходил оттуда не жар, а действительно леденящий, всепроникающий холод. На перчатке мгновенно выступил иней.

— Двимерит, — сказал ведьмак. — Чистейший, судя по всему, самородный двимерит. Антимагический металл. Он не проводит магию, её гасит. Поглощает. Как губка. — Он обернулся, и его жёлтые глаза в полумраке казались светящимися. — И он стал здесь идеальной тюрьмой. И одновременно — вместилищем. Дух, что здесь обитает, питался страхом шахтёров, питался самой магической сущностью этого места, естественным потоком силы, который двимерит блокировал, концентрировал, искажал в эту… чудовищную яму. Он копил энергию веками. И просочился наружу, когда копь достигла его сердца.

В тот самый момент, когда последние слова сорвались с его губ, воздух в гроте взвыл. Низкочастотная вибрация от которой задребезжали зубы в челюстях, еще сильнее заныли кости. Из теней за кристаллизованными скелетами поползли, отделяясь, бледные, бесформенные пятна света. Они пульсировали, обретая черты — вытянутые, искажённые гримасой боли лица, когтистые, прозрачные лапы, пустые глазницы. Умертвия. Призраки тех самых шахтёров, чьи останки лежали вокруг. А за ними, из самой толщи двимеритовой колонны, стал вытягиваться, как дым из жерла, густой, чёрный туман. Он клубился, сгущался, принимал форму — огромную, бестелесную, но как будто спсобную причинить вред материальным обьектам. Не человек и не зверь. Сгусток первобытной ненависти, отчаяния и голода, проживший в этой каменной утробе невесть сколько лет. Дух-Горы.

Я не стал ждать, пока он полностью материализуется.

— Ох-х с*ка-а, в кру-у-уг! — рявкнул я, и голос, сорвавшийся с пересохшего горла, прозвучал хрипло, но властно. — Щиты! Спина к спине! Стоя-я-ять насмерть, убл*дки!

Ветераны, дрессированные Исилем до автоматизма, сбились в тесное каре, подняв тяжёлые щиты, образовав стальной круг. Геральт остался чуть впереди, вне формации, но он был как будто нашим остриём. Его меч вспыхнул ярче — он начертал в воздухе быстрым движением левой руки сложный знак, и перед ним вспыхнуло багровое сияние Знака Ирден, который был знаком мне по игре, заставившее передних призраков отпрянуть с тихим шипением.

Нас накатила первая волна. Умертвия не были полностью материальны — клинки проходили сквозь них, оставляя лишь всполохи тусклого света и ощущение леденящего касания. Но от ударов, орошённых алхимическими маслами Транкенбрауэра, от серебра Геральта, от массивных, размашистых ударов испещрённых рунами алебард, они расплывались, исчезали с пронзительным, ледяным воем. Однако с каждым уничтоженным призраком главный Дух становился плотнее, реальнее. А в наших головах, поверх лязга оружия и собственного тяжёлого дыхания, нарастал иной гул — голос, вернее, множество голосов, сплетённых в одну жуткую какофонию:

«Оставьте… уйдите… это моё… моя гора… моя… вы умрёте, как они… сгниёте в темноте… ваши кости станут инеем на моих стенах…»

Давление стало ощущаться все сильнее физическим. У меня заныли виски, в горле встал ком. Рядом Кундер, лицо которого было искажено не страхом, а яростной решимостью, рубил коротким тесаком, его движения были резки, смертоносны — он вымещал на этих видениях всю свою накопленную боль. Исиль хрипел команды, подставляя щит то одному, то другому бойцу, его алебарда описывала короткие, экономичные дуги, сбивая парящие тени.

Но истинное действо творил Геральт. Он двигался между нами и нарастающей тенью Духа, как тень сам, его меч был размытым серебряным следом в полутьме. Бросал Знаки: Квен взрывался перед ним полупрозрачным щитом, принимая на себя удары эфирных когтей; Аард с гулким хлопком сбивал сгустки тьмы, пытавшиеся обойти нас с флангов; Игни выжигал целые просеки в наступающем тумане короткими, яркими вспышками пламени. Он сдерживал Духа, ловко отвлекал его, и с любопытством заядлого охотника изучал повадки существа, искал слабину. И всё это — под непрекращающимся, выворачивающим душу наизнанку натиском, от которого у меня самого выступила кровь на губах от закушенных до хруста зубов.

— Транкенбрауэр! — крикнул ведьмак, отбивая очередное эфирное щупальце, потянувшееся к его лицу. — Вот холера! Диск! Я тебя прикрою!

Алхимик, бледный как мел, но с безумной, фанатичной решимостью в глазах, рванулся из-за щитов, прижимая к груди бронзовый диск. Вексель и Ковальд, словно сговорившись, двинулись за ним, образуя живое прикрытие. Вексель просто шёл вперёд, его исполинский щит сминал призраков, как карточные домики, а молот Ковальда крушил всё, что пыталось обойти их сбоку.

Я стоял в линии, рубя двуручным мечом очередное бледное видение. Сталь, смазанная составом Транкенбрауэра, оставляла на призраке дымящиеся раны. Но сил уходило слишком много. Каждый удар, каждый блок отдавался в плечах свинцовой усталостью.

— Готово! — донёсся истошный крик Транкенбрауэра. Он втиснул диск в глубокую, едва заметную трещину у самого подножия двимеритовой колонны. Руны на бронзе вспыхнули кроваво-красным, болезненным светом. — Стабилизация неполная! Энергия слишком хаотична!

— От колонны! Все! Живо! — прогремел голос Геральта. В его руке уже был не меч, а небольшой серебряный кинжал, и он что-то быстро, с нечеловеческой скоростью чертил им на каменном полу, присыпая линии пеплом из маленького мешочка и солью. — Я сведу его в точку фокуса! Один шанс!

Мы отступили, пятясь, продолжая отбиваться от наседающих умертвий. Геральт закончил чертить. Знак, появившийся на полу, был чудовищно сложен — сплетение концентрических окружностей, спиралей и рун, которых я не знал. Он встал в самом его центре, лицом к колонне, из которой теперь бил, пульсируя, фонтан чёрной энергии — само воплощение Духа.

— Сейчас! — его крик пробился сквозь вой в головах. — Всю вашу волю! Всю ярость! Не дать ему рассеяться! Держите круг!

Мы, не понимая до конца магической подоплёки, повиновались голосу, видевшего такие бездны не раз. Мы сомкнули щиты в сплошное кольцо, встали плечом к плечу, упёрлись ногами в камень.

Дух, почуяв ловушку, рванулся не на Геральта, а на нас — на самое, как ему казалось, слабое звено. Видение обрушилось на наш круг с удесятерённой силой. В головах взвыли не просто голоса — воспоминания чужих смертей, ощущение падения в бездну, леденящий ужас последнего, беспомощного вздоха. Перед глазами замелькали кошмарные образы: лица павших товарищей, искажённые мукой, тени с острыми зубами, ползущие из каждой трещины. Пытка, цель которой — сломать дух. Вексель зарычал, звериным рёвом пытаясь заглушить голоса, у него из носа хлынула алая струйка. Ещё один краснолюд рухнул на колени, давясь рвотой.

— ДЕРЖАТЬ! С*КА! — заревел я, и мой рёв был похож на предсмертный хрип. Я впился ногтями в древко меча, чувствуя, как сознание, как сырая глина, пытаются вырвать из моего черепа, вылепить из него нечто ужасное.

И в этот миг предельного напряжения Геральт заговорил. Не на общем, не на эльфийском, а на языке, от одного звучания которого стыла кровь в жилах — древнем полном щелчков и шипений. С каждым произнесённым слогом серебряный кинжал в его руке вспыхивал ослепительно-белым, холодным светом. А чёрный поток энергии из колонны, будто подчиняясь невидимой силе, стал затягиваться, ввинчиваться в сложную сеть линий на полу. Как вода в идеально отточенную воронку.

Дух взревел. На этот раз звук был материален — он ударил по ушам, заставив содрогнуться каждого из нас Собрав всю свою мощь в плотное чёрное ядро, он бросился на Геральта. Финальный, отчаянный рывок, удар, способный смести скалу.

Ведьмак не отступил ни на пядь. Он встретил эту тьму, выставив вперёд левую руку, на ладони которой пылал, раскалённый до бела, сложнейший вариант знака Квен. А правой рукой он нанёс удар. Серебряный клинок описал короткую дугу.

Раздался звук. Его нельзя было сравнить ни с чем. Лопнувшая струна, если бы струна была толщиной с горную гряду. Оглушительный, высокочастотный визг, от которого все мы, включая Геральта, рухнули на колени, зажимая уши. И ослепительная вспышка. Не света, а именно тьмы — сине-чёрного, всепоглощающего сияния, которое на миг съело весь мир, оставив только боль в сетчатке и оглушительную тишину.

Когда чувства вернулись, в гроте стояла тишина. Давление исчезло, словно его и не было. Гул в голове прекратился. Призраков не осталось. Колонна двимерита стояла на своём месте, но её поверхность была теперь матовой, обычной — если слово «обычный» можно применить к легендарному антимагическому металлу. Она была просто огромным куском редкой руды. Больше ничего.

Геральт стоял на колене, опираясь на воткнутый в камень меч. Его плечи ходили ходуном от тяжелейшего, свистящего дыхания. Из носа и из уголка рта стекали тонкие струйки крови — цена за напряжение, которое не выдержали бы сосуды обычного человека. По его лицу, покрытому пылью и потом, струился тот же леденящий иней, что был на колонне минуту назад.

Мы все были в похожем, если не в худшем, состоянии — измождённые, в поту и пыли, с пустыми, выгоревшими изнутри глазами. Но мы стояли. Вернее, сидели и лежали вокруг. Но мы выжили. Мы выстояли.

Собрав последние силы, я поднялся и, шатаясь, подошёл к нему, протягивая свою флягу. Вода в ней уже почти замёрзла, но это была вода. Геральт взял её, отпил глоток, кивнул. Его жёлтые глаза, невероятно усталые, но чистые, без тени безумия или страха, встретились с моими.

— Его не уничтожили, — сказал он хрипло, вытирая кровь с губ тыльной стороной перчатки. — Такое… нельзя уничтожить в принципе. Не здесь. Но связь с местом силы, с этим двимеритовой жилой — разорвана. Он рассеян по всей горной гряде. Усыплён. Надолго. Возможно, на столетия. Ваш алхимик, — он кивнул в сторону Транкенбрауэра, который сидел, обхватив голову руками, но смотрел на колонну с немым триумфом, — был прав.

— А двимерит? — спросил Транкенбрауэр, его голос дрожал от волнения. — Теперь он… безопасен?

— Теперь это просто редкий, невероятно дорогой металл, — Геральт с трудом поднялся, разгибая спину с тихим стоном. — Опасно инертный для магии. Бесполезный для обычных чар. Но… бесценный для тех, кто знает, как его использовать. Или как от него защититься. Колонну можно рубить. Но осторожно. И лучше немного подождать.

Чуть отдохнув, мы собравшись с силами похоронили скелеты в большой братской могиле, над могилой Гватисиль будучи седобородым зачитал небольшую молитву, положенную в такой ситуации, и уже после мы уже чуть спокойные, двинулись в обратный путь мы проделали почти в полном молчании. Сильно уставшие, и испытывающие странные чувства общности, рождённого там, внизу, перед лицом чего-то, что не укладывалось в привычные рамки войны или охоты.

У выхода из шахты, когда первые настоящие, косые и ослепительные лучи уже поднявшегося солнца ударили по снегу, заставив всех зажмуриться, Геральт остановился. Он стоял, прислонившись к скале, и смотрел на дымящиеся трубы «Каменного Брюха», на крепость, которая в утреннем свете казалась игрушечной.

Я подошёл и встал рядом.

— Спасибо, — сказал я просто. Других слов не было.

Он кивнул, не глядя на меня, и в этот раз улыбка, тронувшая его пересохшие, потрескавшиеся губы, была настоящей, без тени привычного цинизма.

— Если эта штука когда-нибудь снова начнёт шевелиться… даже через сто лет… пришлите за мной. Если я буду жив.

— Пришлю, — пообещал я. И после паузы, глядя на дым из наших труб, добавил: — А можешь и не ждать приглашения. Останься. На время. У нас тут… тепло. И пиво, которое Гретхен варит, не хуже, чем в любом ривийском кабаке. И посмотреть есть на что. Как мы тут… обустраиваемся. Нам тут еще работать и работать.

Геральт повернул голову и посмотрел на меня. Долго. В его взгляде было что-то новое — не оценка человека взвешивающего выгоду. Что-то вроде… понимания.

— Ведьмаки редко оседают, — произнёс он наконец. — Дорога — наш дом. Но… тёплый угол после дороги. И хорошее пиво… — он сделал глоток из фляги, которую так и не вернул. — Это аргументы. Веские. Я не против задержаться. Ненадолго.

Мы выделили ему комнату на втором этаже, рядом с жилищем кузнецов — подальше от любопытных глаз новичков, но в гуще жизни крепости.

Глава 34

Следующее утро выдалось серым, но без осадков. Небо навалилось на горы тяжёлой, свинцовой плитой, сквозь которую солнце пробивалось лишь бледным, болезненным пятном где-то на востоке, за зубцами Чёрного Камня. Ветер стих, и тишина стояла такая, будто сам мир затаил дыхание, ожидая, не вырвется ли из-под скал снова тот древний, леденящий вой. Не вырвался. И слава предкам.

Я вышел из своей башни, когда крепость уже гудела, как растревоженный улей. Геральт ещё спал — или делал вид, что спит, — в отведённой ему каморке. Вчерашний спуск выжал из ведьмака больше, чем он показывал. Это читалось в том, как осторожно он двигался, как долго сидел у огня, глядя на пляшущие языки пламени задумчивыми желтыми глазами. Я не тревожил его. У каждого свои демоны. Мои сегодня ждали меня во плоти.

Первым делом я направился к штольне.

Чёрный провал входа, ещё вчера казавшийся пастью в преисподнюю, сегодня выглядел просто дырой в скале. Обычной. Почти будничной. Около него копошились фигуры — не те десятеро моих ветеранов, что торчали здесь безвылазно последние недели, новые лица это были. Рудокопы. Пятеро коренастых, широкоплечих краснолюдов поселенцев, их мощные ручищи, ничем не уступавшие лапам наших ребят, навсегда впитали въевшуюся черноту породы, которой не отмыть ни щёлоком, ни временем. Рядом с ними, присматривая и показывая как надо работать, маячили пятеро моих — те, кого я оставил для передачи опыта и чтобы они их контролировали. Остальные пятеро, освобождённые от работы в штольне, ещё затемно убыли обратно в крепость, к своим прямым обязанностям — точить клинки, чинить доспехи, охранять периметр и вообще чувствовать себя солдатами, а не землекопами. Опять же, не то чтобы для них было пыткой копаться в забое, все же они были дворфы, просто сейчас надо было отвественней относится к распределению кадров.

Десятник, старый десятник Бронебрюх, чья борода давно поседела, а спина, несмотря на возраст, оставалась прямой как шпала, заметил меня первым. Он отложил кирку, опёрся на черенок и коротко мотнул головой — жест уважения без подобострастия.

— Командир. Раненько вы. Милости просим.

— Работа не ждёт, Бронебрюх. Как новички?

Он скосил глаз в сторону пятёрки, что с методичным, размеренным усердием долбила забой. Звук их кирок звенел ровно, без суеты. Порода поддавалась неохотно, но уступала.

— Работают, — буркнул он. — Не хуже наших чтоб их. А некоторые… — он понизил голос, — и получше будут. Чутьё на жилу у них есть. Наши-то лупят куда попало, по-солдафонски: бей крепче, бей чаще. А эти… щупают сначала. По уму то бишь. Сначала думали что выделываются, хотели даже накостылять гузноедам, для форсу, но посмотрели, а метод и вправду рабочий. — Он хмыкнул. — Учимся, блин, у собственных новобранцев.

Я подошёл ближе. Рудокопы новички заметили меня, прервали работу. На их лицах — смесь пота, мелкой каменной пыли но… кажется они были довольны? Да. Именно. Они смотрели на меня не с испугом, а с гордостью. Как смотрят мастера на заказчика, когда понимают: работа оценена по достоинству.

— Всё ли хорошо? — спросил я, останавливаясь рядом с крайним. — Инструмент не подводит? Еда? Ночлег?

Рудокоп — молодой ещё, с жидковатой для нашей расы бородёнкой, но с цепким, умным взглядом, — утёр пот рукавом и мотнул головой.

— Всё ладно, владыка. Инструмент — загляденье. Наш мастер в Посаде удавился бы за такие кирки. И лопаты… словно масло режут. — Он запнулся, оглянулся на товарищей, потом снова на меня. — И ещё… — он понизил голос до шёпота, делясь сокровенным, почти тайной, — с тех пор как мы сюда пришли… и контракты подписали… — он мотнул головой, не находя слов, — работается легче. Спина не так ноет, рука не устаёт, да и выработку мы тут даем в пять раз больше чем мы привыкли. Будто… будто гора сама помогает. Вы какую-то магию тут наложили?

Я усмехнулся, хлопнул его по плечу — с чувством, но не сильно.

— Магию? Нет. Свежий воздух. Горный. И работа хорошая. — И, видя, что он колеблется, не веря, добавил: — Привыкай. Здесь вообще многое по-другому.

Сам же внутренне, в той холодной, расчётливой части сознания, что никогда не спала, отметил: баффы работают. Отрядные бонусы, скрытые статы, «Пьяная ярость» и прочая игромеханика, ставшая реальностью, — они распространялись не только на бойцов, подписавших военный контракт. Гражданские тоже ощущали эффект. Сильнее, выносливее, быстрее восстанавливают силы. Значит, и работать будут эффективнее. И болеть меньше. И жить дольше. Ценная инвестиция.

Я кивнул Бронебрюху, приказав держать темп и докладывать о первых признаках усталости или болезней, и двинулся дальше.

Выход из штольни вёл прямо на восточный склон, где в скале была вырублена гранитная выработка. Не столь глубокая, не столь тёмная. Здесь очевидно брали не руду, а камень — для стен, фундаментов, жерновов, и прочих нужных вещей. В первые дни, когда мы закладывали «Каменное Брюхо», здесь копошилась добрая половина дворфов, вгрызаясь в породу с яростью. Сейчас работы замедлились. Необходимый минимум блоков уже добыт, запасы пополнялись по мере надобности. Вместо десятков бригад — три. В каждой — по три моих бойца, лучше всех знаваших ремесло камнетёса, и один новичок-профессионал. Итого десять душ.

Я застал их за обедом — сидели прямо на грубо отёсанных глыбах, жевали хлеб с салом, запивая водой из фляг. Увидев меня, зашевелились, кто-то привстал, но я махнул рукой: мол сидите спокойно. Подошёл к старшему, Каменному Ведру, чьё лицо пересекал старый, ещё с молодости, шрам от зазубренного меча.

— Новичок как? — спросил я, кивнув на единственного не из наших, приземистого, с натруженными до состояния коры руками камнетёса.

Каменное Ведро, дожёвывая, пожал мощными плечами.

— Работает. Не ленится. Породу чует хорошо сорванец нюхатый, епт. Вчера указал место, где трещина — мы бы мимо прошли, а он все трещит. Мол надо крепить, иначе обвал. Поставили крепь. — Он хмыкнул. — Не позорься, парень.

Камнетёс, услышав, поднял голову. Взгляд спокойный, без тени подобострастия.

— Всё хорошо, владыка. Работа есть работа. Инструмент отличный. Жильё тёплое. — Помолчал и добавил тише: — И… товарищи тоже хорошие.

Я кивнул. Большего и не требовалось.

От гранитной выработки я пошел обратно к крепости, зайдя за частокол оказался внутри крепостного двора, я пошел к зданию кузницы которая стояла на северо-западе от крепостицы. Здесь, рядом еще от плавильни стояла кузница Ковальда. Точнее, уже не кузница — кузнище. Мастерская разрослась: за короткое время Ковальд умудрился пристроить к основному помещению два дополнительных навеса, где сейчас копошились фигуры, звон металла и шипение раскалённых заготовок в воде стояли непрерывные, густые, как смола.

Я вошёл, и жар ударил в лицо обжигающей волной. В полумраке, прорезаемом лишь светом горнов и несколькими масляными лампами, кипела работа. Ковальд, огромный, плечистый, с руками, перепачканными окалиной до локтей, стоял у главной наковальни. Перед ним выстроились ученики. Шестеро. Двое его подмастерьев и четверо новичков — оружейник, бронник и двое так сказать гражданских кузнеца, далее буду называть их хозяйственниками. Все при деле: кто раздувал меха, кто подносил уголь, кто держал клещами раскалённую полосу.

Ковальд заметил меня, не прерывая работы. Его молот взлетал и опускался с ритмичностью кузнечного сердца. Удар — ещё удар — поворот заготовки — удар.

— Командир, — прогудел он, не глядя. — Погоди чутка.

Я ждал, опершись плечом о косяк, наблюдая. Новички работали споро, без суеты. Оружейник, молодой, но с уже уверенными движениями, правил клинок — не мой двуручник, конечно, но вполне добротный меч для пехоты. Бронник рядом колотил по выпуклой болванке, вытягивая из листа стали форму нагрудника. Хозяйственники, два брата, похожие как две капли воды, ловко клепали ведро — обычное, хозяйственное, но спаянное так, что ни одна капля не просочится.

Наконец, Ковальд отложил молот, окунул готовое изделие — какое-то зубило — в бадью с водой, и выпрямился.

— Ну что смотреть пришёл? Боишься, пожар тут устроим? — В его басе звучало не обида, а усталое довольство.

— Боюсь, ты тут без меня своё королевство откроешь, — парировал я.

Он усмехнулся в бороду, кивнул на новичков.

— Это да, потенциал есть. У оружейника рука лёгкая, но твёрдая. Бронник знает, как гнуть сталь, чтобы не лопнула. Те двое братьев… эти вообще золото. Вёдра, гвозди, скобы — за день штампуют, как из рога изобилия. — Он помолчал. — Надо расширяться. Тут уже не повернуться. Сделаем отдельную бронницу, оружейную и цех для бытовой мелочёвки. Место есть с северной стороны, только твое позволение нужно.

— Расширяй, — кивнул я. — Пятеро бойцов, что освободились из шахты, пойдут к тебе в помощь. Подсобят со стройкой. И ещё: как только управятся, часть из них можешь взять в подмастерья, если с руками дружат.

Ковальд довольно мотнул головой, уже мысленно прикидывая план работ. Я оставил его за этим занятием.

Внутренний двор «Каменного Брюха» жил своей обычной, шумной и суетливой жизнью. От кузницы, стоящей у северо-западного угла крепости, я двинулся диагональю к северо-востоку. Здесь, на открытом пространстве, защищённом от ветра скальным выступом и высокой стеной поленниц, дымились десятки ям. Углежоги. Двенадцать фигур, черных от сажи, с лицами, в которых белки глаз и зубы казались единственными светлыми пятнами, методично окучивали свои кучи. Десятеро — мои ветераны, переквалифицировавшиеся в углежогов по нужде и имевшие как правило в этом деле талант. Двое — поселенцы, профессионалы, смотревшие на самодеятельность моих бойцов с лёгким, едва заметным снисхождением, но без обидняков. Рядом высился штабель свежеспиленного леса, ещё пахнущего смолой и влагой, и второй — аккуратные мешки с готовым древесным углём, дожидающиеся отправки в кузницы и плавильню.

Старший углежог, Глимли, тоже десятник, узрев меня, оторвался от своей ямы и подошёл, разводя руками.

— Командир! Рад тебя видеть! А мы как раз тебя ждали, гляди какой порядок! Дымит ровно, не коптит. Новички научили, как воздух регулировать. Раньше у нас четверть брака выходила, теперь — одна десятая. — Он ухмыльнулся, блеснув зубами в чёрной саже. — Толковые ребята, учимся, блин.

Я похвалил, велел держать запасы на максимуме — зима длинная, уголь нужен и для тепла, и для работы. Глимли козырнул, вернулся к своим кучам.

От углежогов я двинулся вдоль восточной стены и повернул на запад к воротам, по дороге проверяя кладку стен. Добрался до ворот, здесь кипело строительство. Три бригады — восемь дворфов, из них трое новичков (каменщик, кровельщик и один из строителей-универсалов) и пятеро моих бойцов, временно переквалифицировавшихся в подсобников, — возводили срубы и каменные основания для новых мастерских.

Я обошёл стройку, вглядываясь в чертежи, нацарапанные углём на широкой доске. Планировка была простая, но рациональная: отдельное помещение для горшечника, рядом — просторная светёлка для двух ткачей, чуть дальше — мастерская сапожника (с отдельным входом и хорошим освещением — ему свет нужен для тонкой работы), затем — самое нарядное строение, с резными наличниками, которое предназначалось Шамалу Бунду, ювелиру и гравировщику. Рядом с ним — мастерская резчика по кости и дереву, и замыкала ряд небольшая, но крепкая постройка для оружейника-арбалетчика.

Строители, увидев меня, засуетились, но я жестом остановил: работайте. Подошёл к их старшему, десятнику Гному с Сенной, да, вот такая у него была кличка, дань моим студенческим дням в Санкт-Петербурге, в честь которых он и был так назван, выглядел этот « Гном» как типичный ветеран с лицом добродушного душегуба, с курчавой бородищей, и изуродованным шрамом на пол головы и отсутствующим же ухом. Но, Гном с Сенной несмотря на столь кровожадный вид, умел читать чертежи не хуже архитектора при дворе какого-то северного короля.

— Ну что, как успехи, когда закончите?

— К вечерку четвёртого дня управлюсь, командир, — прогудел он, промокая пот со лба. — Стены подведём, крыши застелем, печи сложим. Бунд свой верстак просит особый, с подсветкой снизу, для гравировки, покумекали с Транкенбрауэром и Ковальдом — сделаем. Арбалетчику нужен длинный стол для сборки лож — сделаем. Всё успеем.

Я кивнул, мысленно отметив, что надо будет заказать у Ковальда побольше крепёжных скоб и петель для дверей.

От строек я свернул к центральному входу в крепость, где, как я знал, должен был ошиваться Транкенбрауэр. И точно: алхимик обнаружился в своей лаборатории — в одной из гостевых келий на первом этаже. Он стоял, сгорбившись над столом, заваленным ретортами, банками с разноцветными порошками и непонятными механическими обрывками. Рядом с ним, почтительно внимая, толпились двое новичков. Инженер — тот самый, худощавый, с умными глазами учёной крысы, и лекарь — пожилой краснолюд.

Транкенбрауэр, заметив меня, оторвался от созерцания чертежа и просиял.

— Командир! Вы только посмотрите! — Он схватил инженера за рукав и подтащил к огромному, испещрённому цифрами и стрелками листу. — Господин Торбен разбирается в гидравлике не хуже меня! Его идея с двойным клапаном для системы горячего водоснабжения… гениально! Просто гениально! А господин Эдгар, — он кивнул на лекаря, — показал мне способ консервировать некоторые алхимические составы с помощью воска и жировой прослойки! Мы сможем хранить мази и зелья в разы дольше!

Я слушал его восторженную скороговорку и чувствовал, как внутри разливается тепло. Самое обычное — человеческое, точнее, краснолюдское. Я многое возлагал на нашего алхимика, и вообще на весь научный отдел.

— Хорошо, — остановил я его, когда он начал сыпать техническими деталями. — Ты лучше доложи по лесорубам. Что с лагерем?

Транкенбрауэр с усилием переключил мозг на другую задачу.

— Ах, да. Вчера в лагерь лесорубов мы отправили подкрепление: троих плотников-новичков — они помогут с сортировкой и первичной обработкой брёвен, троих лесников — для разведки новых делянок и заготовки второстепенного леса, и двоих скорняков — при лагере всегда есть добыча, шкуры надо снимать и выделывать сразу, а не таскать гнилье. — Он помолчал. — Докладывают, что запасов древесины на зиму хватит. Весной надо будет закладывать новые посадки — саженцы Дальбин обещал.

— Добро. Держи руку на пульсе.

Я оставил алхимика с его подмастерьями и спустился этажом ниже. В подвал. Туда, где пахло луком, тмином и свежим хлебом. Владения Гретхен.

Кухня гудела, как котёл на сильном огне. Сама Гретхен, круглая, краснолицая, с повязанным поверх волос платком, стояла у огромной столешницы и лупила скалкой по тесту с такой яростью, будто это тесто было её личным врагом. Вокруг неё, как спутники вокруг планеты, вращались пятеро помощников — наши маркитанты, которых она вымуштровала до состояния механических кукол, и один новичок-повар. Тот как раз снимал с огня котел, в котором что-то аппетитно булькало и шипело.

— Командир! — Гретхен, не прерывая экзекуции теста, ткнула скалкой в сторону повара. — Вот, взяла под крыло. Хороший помощник, пока не позорится. Кашу варит — пальчики оближешь. А котлеты… Ты бы попробовал, командир, его котлеты! С луком и чесночком, мя-я-ягкие…

Я вежливо отказался, сославшись на плотный завтрак. Гретхен фыркнула, но без обиды.

— Тогда другое скажи. Тёплые загоны во дворе видал? — Она ткнула скалкой в сторону выхода. — Я проследила, чтобы солому меняли вовремя, и чтобы сквозняков не было. Скотина не мёрзнет, доится хорошо. Ты глянь, глянь!

Я кивнул и, не дожидаясь повторного приглашения, вышел.

Юго-восточный угол внутреннего двора. Здесь, вплотную к крепостной стене, притулился длинный, низкий амбар, сложенный из толстых, проконопаченных мхом брёвен. От него валил густой пар — внутри топили печь. Я толкнул тяжёлую дверь и шагнул в тепло, густое, влажное, пахнущее сеном, навозом и молоком.

Внутри царил уютный полумрак, разгоняемый лишь несколькими масляными лампами. В стойлах, отделённых друг от друга крепкими перегородками, стояла живность. Две коровы — наши молочные кормилицы, — лениво пережёвывая жвачку, смотрели на меня большими, влажными глазами. Двадцать волов — десять пар, тягловая сила, без которой не вывезти ни бревно, ни камень; сейчас здесь отдыхала половина, остальные были в разгоне на работах. Овцы и козы жались к стенам, куры и гуси шумели в отдельном, обтянутом сеткой загоне.

Пятеро скотников. Трое моих ветеранов, освоивших эту мирную, но хлопотную науку, и двое новичков-профессионалов. Они деловито чистили стойла, подсыпали корм, проверяли поилки. Старший, седой как лунь, с носом, похожим на картофелину, завидев меня, распрямился и козырнул.

— Всё путём, командир! Коровы здоровы, волы не хромают, птица несётся. Кормов запасено на два месяца, ещё Рурок обещал подбросить.

Я осмотрел запасы сена, пощупал солому в стойлах — сухая, чистая. Удовлетворённо кивнул.

От амбара я двинулся уже за пределы крепостных стен. Путь лежал на юг, в обход скальных выступов, по едва заметной тропе, протоптанной в снегу. Минут десять ходьбы — и я вышел к цели.

Выгребная яма.

Она впечатляла размерами — огромный, правильный прямоугольник, вырытый вручную в промёрзшей земле. Стены и дно тщательно обложены жирной голубой глиной, сверху — слоем тёсаного камня. Всё плотно, надёжно, без щелей. Рядом — штабель досок и рулоны толстой ткани: временное укрытие, чтобы не заносило снегом. И никакого запаха. Пока.

Работы здесь уже почти закончили. Двое моих бойцов, руководимых Исилем (сержант лично курировал этот «стратегический объект»), заколачивали последние крепления. Увидев меня, Исиль выпрямился, потёр занемевшую поясницу.

— Готово, шеф, — прохрипел он. — Завтра начнём свозить. По твоей системе: бочки, телега, сюда — вылить, обратно — чистые. Компот будем делать? Или так ты там называл?

— Компост, — ответил я, оглядывая яму. — Организуй площадку рядом для вызревания. Через год-два получим отличное удобрение. Земля в ущелье каменистая, удобрить её самое разумное.

Исиль хмыкнул — не то одобрительно, не то скептически — и вернулся к работе.

Я же, стоя над этой огромной, пустой пока ямой, чувствовал странное удовлетворение. Война — это кровь, сталь и смерть. Но государство — это ещё и то, что остаётся после войны. Дороги, стены, дома. И канализация. Без неё никакое государство долго не протянет. Микробы, в отличие от нильфгаардской кавалерии, не боятся барьеров из копий.

К вечеру, когда солнце окончательно спряталось за гребни гор, окрасив снег в грязно-розовый цвет заката, я вернулся в крепость. Ноги гудели, спина ныла, в глазах стояла мелкая рябь от тысяч деталей, которые нужно было удержать в голове. Шахты, кузницы, углежоги, стройки, лаборатория, скотный двор, выгребная яма, лесорубы… Список можно было продолжать бесконечно.

Геральт сидел в общем зале, у камина, с кружкой пива и книгой в потёртом переплёте. Увидев меня, он поднял бровь.

— Выглядишь так, будто снова в шахту спускался.

— Нет, — я рухнул на лавку напротив. — Хуже. Инспектировал хозяйство.

Ведьмак понимающе кивнул и протянул мне свою кружку. Я сделал глоток. Пиво было тёплым, но сейчас и это было хорошо.

За окнами сгущалась тьма. Крепость затихала, готовясь к ночи. Где-то внизу Гретхен гремела котлами, собирая ужин. Ковальд всё ещё стучал молотом — не мог остановиться. Из общего зала доносился приглушённый гул голосов: мои бойцы травили байки, новички слушали, впитывая дух этого места.

Завтра нужно было ехать в лагерь лесорубов. Проверить, как идут дела там. А послезавтра — снова десятки вопросов, проблем, решений. Круг замкнётся и раскрутится снова.

Но сегодня — сегодня можно было просто сидеть у огня, пить пиво и чувствовать, как под ногами, глубоко в скале, спит усмирённый кошмар. Как над головой, в башне, ждут своего часа чертежи парового отопления и водопровода. Как вокруг, в тепле и безопасности, работают, строят, творят те, кто доверил мне свою жизнь и судьбу.

Груз ответственности не становился легче. Но он переставал быть просто грузом. Он превращался во что-то иное.

Я допил пиво и жестом подозвал дежурного.

— Передай Исилю: завтра, на рассвете, выезжаем в лагерь лесорубов. Со мной — Кундер и пятеро из бывалых. И пусть подготовят лошадей.

Дежурный козырнул и исчез в полумраке коридора.

Геральт, не отрываясь от книги, произнёс:

— Лесорубы. Значит, завтра без меня?

— Если хочешь — поехали, — ответил я, поднимаясь. — Лес, свежий воздух, птички поют.

Он усмехнулся, но головы не поднял.

— В другой раз. Мне тут… книга интересная попалась.

Я кивнул и пошёл к лестнице, ведущей в мою башню. За спиной потрескивал камин, гудели голоса, эх жила крепость, жила своей жизнью.

Завтра будет новый день. Со своими заботами, проблемами и маленькими победами. А сегодня нужно просто поспать.

Сон пришёл быстро, без сновидений. Целебный сон человека, который знает, что его дом в надёжных руках.

Глава 35

Мы вышли из-за ворот крепостного частокола, когда солнце только начало карабкаться на гребни восточных скал, цепляясь лучами за ледяные наросты и рассыпая их в тысячи холодных искр. Дорога, которую мы за минувшие недели успели отсыпать дроблёным камнем, вела себя примерно так, как и полагается добротно сделанной дороге в горах — не проваливалась под ногами, не расползалась грязью, не норовила вывихнуть тебе лодыжку на каждом втором шаге. Я шёл впереди, слушая хруст щебня под подошвами, и думал о том, что государство, по сути, и начинается с дороги. Сначала ты мостишь путь от крепости до ближайшего леса. Потом — до соседней деревни. Потом — до соседнего королевства. А потом выясняется, что дорога эта нужна не только тебе, но и всем остальным, и они готовы за неё платить. Или воевать. Или сначала платить, потом воевать, а потом снова платить. Такова политика. Скучная, прозаичная, но неизбежная, как смена сезонов.

Налево, следуя на восток, мы свернули у приметного валуна, расколотого ударом молнии задолго до нашего появления. За нашим караваном, поскрипывая непролитой смазкой и жалуясь на судьбу каждой своей осью, тащилась повозка. Не простая — специальная, выкрашенная дёгтем, с высокими бортами и плотно пригнанными крышками. На ней, ровными рядами, словно солдаты на смотре, стояли дубовые бочки. Бочки сидели на своих местах плотно, не болтались, но пахли так, что даже привыкшие ко многому ветераны старались держаться с наветренной стороны.

На козлах восседал возница — тот самый горемыка, которого прошлой ночью угораздило, поддавшись пивным парам, сунуться в лабораторию Транкенбрауэра в надежде поживиться бутылью чего-нибудь горячительного. Чем кончилась эта эскапада, я знал во всех подробностях: охрана, наученная горьким опытом, сцапала незадачливого алконавта у самого входа, скрутила и до утра продержала в караулке, а утром сдала с рук на руки его десятнику, Язю.

Язь сидел рядом с возницей, мрачный, как туча, нависшая над перевалом, и методично, с чувством, с толком, с расстановкой отчитывал бедолагу. Голос у него был негромкий, но такой, что даже лошади прижимали уши.

— …ты, дубина стоеросовая, хоть соображаешь, что там у этого алхимика на столах стоит? — шипел Язь, не повышая тона, но каждое слово вбивал, словно гвоздь в крышку гроба. — Там, может, мышьяк, может, сера, может, вообще огонь в жидком виде! Ты бы хлебнул для бодрости — и всё, нету больше тебя эдакого куска тупоголового барана, одна обугленная кучка посреди лаборатории! И хорошо, если только ты! А если бы ты опрокинул что-то не то, да если бы это с чем-то смешалось, да если бы рвануло? Ты бы половину крепости на воздух поднял, идиот с камнем вместо мозгов!

Возница, красный от стыда и утреннего морозца, только кивал и виновато шмыгал носом.

— Я больше не буду, товарищ командир. Честное слово, не буду. Век воли не пить, если хотите.

— Ой не п*зди, век не пить ты всё равно не сможешь, — отрезал Язь. — Пить будешь, куда ты с*ка денешься. Но — по делу и в меру. А за пьянку на посту и самовольное проникновение в рыжымные объекты… — Он сделал паузу, давая провинившемуся прочувствовать всю глубину падения. — В следующий раз, если я тебя ещё раз рядом с лабораторией замечу, лично утоплю в той самой яме, которую мы сейчас обслуживаем. В г*вне, значит. Чтоб неповадно было.

Возница сглотнул и, кажется, даже дышать перестал.

Я слушал эту перепалку краем уха, шагая по хрустящему щебню, и мысленно ставил себе заметку: дисциплина. Чёрт бы её побрал, эту дисциплину. За последние недели мы так увлеклись экономикой, строительством и интеграцией новичков, что я совершенно упустил из виду старую, проверенную истину: солдаты без железной руки командира очень быстро превращаются в разболтанную толпу. Сегодня один пьяный ломится в лабораторию, завтра другой решит, что ему недоплатили, послезавтра третий вообще забудет, на чьей он стороне и за какие идеалы дерёт глотку в кабаке. Нет, надо срочно возвращать военную кость. Исиль, конечно, не даст совсем уж распуститься, но и ему нужна моя прямая поддержка. Решено: вернёмся из лагеря — проведу внезапную проверку боеготовности. Пусть вспомнят, что они не плотники и не углежоги, а «Боевые Кабаны».

Выезд за пределы долины занял не больше четверти часа. Ворота южного форпоста, что сторожил вход в восточное ущелье, при нашем приближении гостеприимно распахнулись, пропуская караван, и тут же, лязгнув засовами, захлопнулись за спиной. Мы остались одни, лицом к лицу с заснеженным трактом, убегающим на восток, в сторону лесов.

Я взял с собой тридцать ветеранов. Лучших из лучших, тех, кто не дрогнет ни перед кавалерией, ни перед ужасом из подземелья, ни — как выяснилось позже — перед некоторыми другими, не менее впечатляющими обстоятельствами. Исиль, как всегда, замыкал строй, подгоняя отстающих — не пинками, нет, до такого мы всё же не опускались, но крепким, сочным, искренним словом, от которого уши вяли даже у привычных ко всему коней. Кундер, как и положено следопыту, ушёл вперёд, растворившись в белом безмолвии настолько органично, что через пару минут я уже не мог с уверенностью сказать, где он и есть ли он вообще. Рядом со мной, держа за уздцы серого, под стать погоде, мерина, шёл Геральт. Ведьмак не выказывал нетерпения, не задавал лишних вопросов — просто шёл, смотрел по сторонам и, кажется, даже получал от этого какое-то удовольствие. Впрчнм неспроста, природа в горах была изумительна.

Мы болтали. О том, о сём. О погоде, которая в горах, как известно, меняется быстрее, чем настроение у эльфийской девы на выданье. О пиве, которое у Гретхен получается всё лучше, и если так пойдёт дальше, скоро мы сможем открывать собственную пивную лавку. О волках, которые в этом сезоне почему-то активизировались и шастают по ущелью.

Потом Геральт замолчал, посмотрел на меня внимательно, своими жёлтыми, пронизывающими глазами, и спросил:

— Кундер сказал, твою крепость отстроили за месяц. Это правда?

Я усмехнулся.

— Кундер преувеличивает.

— Насколько?

— Ну… — Я сделал вид, что задумался. — Не за месяц. За месяц и три дня.

Ведьмак не засмеялся. Он вообще редко смеялся, но тут, кажется, был близок к этому состоянию. Его бровь приподнялась, и он посмотрел на меня с таким выражением, с каким смотрят на человека, который только что сообщил, что умеет летать, но забыл дома метлу.

— Месяц и три дня, — повторил он медленно. — Крепость. С башней. С внутренними помещениями на два этажа. С системой отопления, которой позавидует любой нордлингский замок, строившийся лет двадцать. И ты хочешь сказать, что это нормально?

— А что здесь ненормального? — удивился я. — Мы просто хорошо строим. Очень хорошо.

Геральт хмыкнул. В его хмыканье слышалось нечто среднее между скептицизмом и невольным уважением.

— С такими талантами, — сказал он, — вам лучше работать не наёмниками, а строителями. Любой король Севера, да и император Нильфгаарда, я думаю, с руками оторвёт мастеров, способных возвести полноценную цитадель за месяц. Вам бы не было цены.

— Мы подумаем над твоим предложением, — дипломатично ответил я.

— А серьёзно, — Геральт не отставал, — как вам это удалось? Я видел укрепления. Кладка там не абы как, а по уму. С двойными связками, с замковыми камнями, с дренажными канавами, чтобы воду отводило. Это не недельное строительство сарая. Это серьёзная инженерная работа.

— Это магия, — сказал я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его жёлтых глазах отразилось небо, серое и тяжёлое, налитое свинцом.

— А если серьёзно?

Я вздохнул.

— Если серьёзно, то… мы просто хорошо строим. Очень хорошо. У нас это в крови, понимаешь? Краснолюды строили подземные чертоги ещё тогда, когда люди жили в пещерах и питались сырым мясом. Для нас камень — как для скульптора глина. Мы чувствуем его, знаем, куда ударить, чтобы он раскололся, а где надо подпереть, чтобы держал тысячу лет. Это не магия. Это ремесло, доведённое до совершенства.

— И тем не менее, — Геральт не унимался, — месяц — это даже для краснолюдов невероятно быстро.

— У нас была мотивация, — сказал я. — Холод, голод и проблемы за спиной. Знаешь, это очень хорошо стимулирует творческую мысль.

Ведьмак кивнул. Видимо, дальше допытывать меня он не хотел.

— А система отопления? — спросил он после паузы. — Та, с воздушными каналами под полом.

— А что с ней, — притворно удивился я. — Горячий воздух поднимается вверх, холодный опускается вниз. Если пустить горячий воздух из печи по трубам под полом, он будет греть камень, а камень — отдавать тепло в помещение. Работает без всякой магии.

— Без магии, — повторил Геральт. — Значит, твой Транкенбрауэр — не только алхимик, но и инженер.

— У нас много талантливых ребят, — скромно сказал я. — И чем дальше, тем больше.

Геральт помолчал, потом, видимо, решив сменить тему, заговорил о другом:

— Кстати, о твоём алхимике. Он в последнее время очень… настойчиво меня расспрашивает.

Я насторожился.

— О чём именно?

— Обо всём. — В голосе ведьмака проскользнули усталые нотки. — О рецептах мазей и масел. О составе бомб. О принципах действия Знаков. О том, как ведьмаки закаляют сталь и почему серебро лучше стали против некоторых тварей. — Он помолчал. — И ещё он просил показать, как я наношу руны на клинок. Сказал, что хочет попробовать повторить.

Я вздохнул. Транкенбрауэр, конечно, гений. Но гении, как известно, имеют одну неприятную особенность — они не видят границ между дозволенным и недозволенным, если им очень хочется узнать что-то новое.

— Он тебя достал? — спросил я прямо.

— Не то чтобы достал, — осторожно ответил Геральт. — Он очень вежлив. И очень настойчив. И очень… убедителен. Вчера вечером он почти уговорил меня показать ему технологию закалки ведьмачьего серебра. Пришлось срочно вспоминать, что у меня важная встреча с лошадью.

— С лошадью?

— С Плотвой. Ей нужно было… почистить гриву. — Геральт посмотрел на меня с совершенно невозмутимым лицом. — Это убедительный предлог.

Я фыркнул.

— Я поговорю с ним, — пообещал я. — Он у нас краснолюд увлекающийся. Но границы понимает. Если ты скажешь, что это нельзя разглашать — он не разгласит.

— Дело не в разглашении, — сказал Геральт. — Дело в том, что некоторые вещи нельзя объяснить словами. Их нужно чувствовать. Знак, начертанный непосвящённой рукой, может не сработать. А может сработать так, что все пожалеют. Я не хочу, чтобы твой алхимик пострадал из-за своего любопытства.

— Я понял, — кивнул я. — Поговорю.

Внутри же, в той тёмной, расчётливой части сознания, которая никогда не выключалась, я отметил: Геральт вряд ли раскроет серьёзные секреты. Но Транкенбрауэр — молодец. Пусть продолжает в том же духе. Авось что-то да выудит. Ведьмачья алхимия, бомбы, масла… Это не просто знания. Это технологии, которые могут дать нам колоссальное преимущество. Жаль только, что Белый Волк так щепетилен. Была бы тут тот, другая, из моих воспоминаний о прошлой жизни… но она ещё не родилась. И неизвестно, родится ли вообще в этом мире. Так что приходится обходиться тем, что есть.

Мы сделали привал, когда лошади начали уставать, а солнце поднялось достаточно высоко, чтобы разогнать самый противный утренний холод. Развели костры, достали припасы — хлеб, сало, вяленое мясо, кружки. Исиль, воспользовавшись паузой, устроил показательную порку двоим отставшим, не столько для дела, сколько для профилактики. Кундер, возникший из ниоткуда, как лесной дух, доложил, что впереди всё чисто, никаких следов, кроме оленьих и заячьих.

Мы сидели у огня, жевали хлеб с салом, запивая горячим отваром из сушёных трав. Геральт, пристроившись на поваленном стволе, грел руки над пламенем и смотрел в огонь своим обычным отсутствующим взглядом.

Я улучил момент и заговорил тихо, чтобы слышал только он:

— Насчёт шахты.

Он перевёл взгляд с огня на меня.

— То, что там случилось… — Я помедлил, подбирая слова. — Я хочу, чтобы об этом никто не знал. Вообще никто. Ни про сущность, ни про то, что мы там нашли. И уж тем более — про двимерит.

Геральт пожал плечами.

— Ведьмаки не разглашают конфиденциальную информацию о своих клиентах. Это правило.

— Это правило действует всегда? — уточнил я.

— Всегда, — сказал он. — Иначе у нас не было бы клиентов.

Я кивнул, чувствуя, как внутри отпускает. Значит, память продолжала меня не подводить. Приятно что игры, книги, всё то, что когда-то, в другой жизни, было просто развлечением, теперь превратилось в бесценный источник информации о мире. О его законах, правилах, опасностях. И о таких людях, как Геральт.

— Спасибо, — сказал я.

Он кивнул и снова уставился в огонь.

Дальнейший путь прошёл без происшествий. Лес становился гуще, снег — глубже, следы зверей — разнообразнее. Кундер пару раз подавал сигналы, обозначая направления, но тревоги не объявлял. Мы уже миновали половину пути, когда навстречу нам из-за поворота выскочила запыхавшаяся фигура.

— Командир! Командир! — Это был один из наших, из тех, кого мы отправили в лагерь лесорубов. Он едва переводил дух, лицо раскраснелось от быстрого бега, на лбу выступил пот, мгновенно застывающий на морозе ледяными каплями.

Рядом с ним возник Кундер. Следопыт выглядел так, будто только что нашёл редчайший гриб в самом неожиданном месте — одновременно удивлённо и сосредоточенно.

— Командир, — выдохнул гонец, — там… Горлокрыш послал… Тролли!

Я осадил коня.

— Много?

— Десять! — выпалил гонец. — Может, больше! Они лагерь окружили!

Я повернулся к Геральту. Ведьмак, услышав слово «тролли», оживился, но без особого энтузиазма. Скорее с профессиональным интересом, как врач, которому принесли интересный случай.

— Десять троллей, — повторил я. — Это серьёзно?

— Редко, но бывает, — ответил Геральт, слезая с лошади и проверяя ремни на мече. — Обычно скальные тролли живут семьями, по три-пять особей. Но если две семьи начинают конкурировать за ресурсы на ограниченной территории…

— Что может послужить причиной?

— Активное освоение территории более разумными расами, — Геральт говорил спокойно, деловито, будто читал лекцию в Каэр Морхене. — Люди, краснолюды, эльфы — неважно. Когда привычные охотничьи угодья перестают давать нужное количество пищи, тролли вынуждены расширять ареал. И неизбежно сталкиваются с соседями.

— И что нам делать? — спросил я. — Убивать их?

— Самоубийство, — отрезал Геральт. — Десять скальных троллей против тридцати пехотинцев, даже твоих, — это огромные потери для твоих. А если они объединятся против общего врага — и все сгинем там.

— Есть другие варианты?

— Поговорить. — Геральт затянул ремень покрепче. — Скальные тролли, в отличие от ледяных или горных, вполне контактны. У них примитивная, но логика есть. При должном старании с ними можно договориться.

— А те два тролля, которых ты прикончил перед нашей первой встречей? — вспомнил я. — Тоже можно было договориться?

— Те были ледяные. — Геральт поморщился. — Агрессивны от природы, на контакт идут редко, а если идут — то с единственной целью: поближе подпустить, и откусить голову собеседнику. К тому же кто-то их сильно разозлил перед этим. Скорее всего, убили сородича. Ледяные тролли мстили.

Я слушал его и мысленно удивлялся. В книгах и играх я такого не встречал — чтобы тролли враждовали между собой за ресурсы. Но, с другой стороны, почему нет? Логика тут железная: еды стало меньше, ртов не убавилось, значит, надо расширять владения. А на расширенных владениях уже кто-то живёт. Конфликт неизбежен. Видимо, реальность этого мира была сложнее, чем даже самые детализированные игровые бестиарии, и книжные придумки.

— Принимается, — сказал я. — Будем договариваться. — И, повысив голос, уже обращаясь к отряду: — Ветераны! Проверить снаряжение! Доспехи подтянуть, оружие наготове! Без команды не стрелять, как идиоты ничем не махать, не делать резких движений! Исиль, на тебе строй!

Исиль козырнул и принялся орать, подгоняя замешкавшихся. Лошадей оставили с гонцом и двумя помощниками Кундера. Сами же — я, Геральт, Исиль, Кундер и тридцать тяжеловооружённых ветеранов — двинулись вперёд, к лагерю.

Перед выходом я велел достать фляги с пивом. Не всю бочку, конечно, но каждому по доброму глотку. Расовый бафф «Пьяная ярость» работал безотказно, а перед лицом десяти разъярённых троллей лишняя крепость в руках и ясность в голове не помешают.

Мы вышли из-за поворота через полчаса быстрого марша, и картина, открывшаяся нашим взорам, заставила даже видавшего виды Исиля притормозить и присвистнуть сквозь щербатые зубы.

Лагерь лесорубов, ещё недавно представлявший собой образец уставного порядка — аккуратные штабеля брёвен, свежеструганый частокол, запах смолы и здорового мужицкого пота, — сегодня напоминал место, где сошлись в смертельной схватке две армии, напрочь забывшие, что такое строй, тактика и элементарный инстинкт самосохранения.

В центре этого столпотворения, сцепившись в объятиях, которые у людей принято называть «медвежьими», катались два тролля. Один — серо-бурый, с массивной, словно вырубленной из цельной скалы челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазками, в которых горела неукротимая ярость. Второй — зеленоватый, с обломанным клыком и выражением лица, не оставляющим сомнений: этот парень в принципе не привык решать вопросы словами, а если под рукой есть тяжёлый предмет…

Вокруг них, словно горные обвалы, обретшие плоть и злобу, крушили друг друга ещё пятеро. Остальные трое, видимо, выбившись из сил, сидели в сторонке и лениво обменивались ударами — так, для поддержания тонуса, и чтобы перед остальными родичами стыдно не было.

— Охр*неть, — выдохнул один из ветеранов. — Это ж сколько их…

— Это ж сколько нашего частокола уже нету, — мрачно поправил его Исиль, окидывая взглядом дыру в ограждении размером с добрые ворота.

И действительно: брёвна, которые лесорубы под руководством десятника Горлокрыша старательно тесали, сушили и вкапывали в мёрзлую землю, теперь выполняли функцию, для которой природа явно не предусматривала обработанную древесину. Тролли дубасили друг друга ими с энтузиазмом, достойным лучшего применения. Один из серых, вооружившись сразу двумя брёвнами, методично, с чувством, толком и расстановкой обрабатывал спину своего зеленоватого оппонента. Тот, в свою очередь, пытался отвечать, но явно проигрывал в арсенале — его бревно уже наполовину раскрошилось от ударов о бронированную троллью шкуру.

Горлокрыш и его ребята жались к дальней стене уцелевшего сарая. Лица у них были такие, будто они одновременно увидели, как их месячный труд рассыпается в труху, и осознали, что возразить по существу нечего — тролли в переговоры не вступали, а предпочитали дипломатию посредством черепно-мозговых травм.

— Командир! — Горлокрыш, завидев меня, рванул сквозь сугробы, путаясь в собственных ногах и размахивая руками. — Командир, это… они… эти пришли хр*н пойми откуда, а те уже были! И те, и эти — тролли! А эти говорят, что лес ихний, а те говорят, что лес ихний, и давай друг друга! А мы тут вообще ни при делах! Мы только заготовку вели! По плану! Командир!

— Правильно-правильно, — машинально подтвердил я, наблюдая, как серо-бурый тролль, наконец оторвавшись от зеленоватого оппонента, с размаху огревает того бревном по башке. Звук был такой, будто кто-то со всей дури ударил мешком с мокрым бельём о скалу. Зеленоватый тролль обиженно замычал и, не найдя под рукой ничего более подходящего, запустил в обидчика подвернувшимся пнём. Пень, описав в воздухе изящную дугу, приземлился точно на штабель готовых досок, разнеся его в щепки.

— Мать твою… — выдохнул Исиль. — Да они же нам всю стройку разнесут!

Геральт, стоявший рядом, смотрел на происходящее с выражением, которое я уже научился распознавать. Это была смесь профессионального интереса, лёгкого недоумения и той особой, ведьмачьей усталости от мира, которая появляется у людей, слишком часто сталкивающихся с иррациональностью разумных существ.

— Скальные, — констатировал он, прищурившись. — Обе группы. Серые — с склона, эти помельче, но злее. Зелёные — видимо из отрогов, эти крупнее поскольку еды больше, но ленивее. Обычно они друг с другом не пересекаются, территории разные.

— А сейчас пересеклись, — мрачно заметил я.

— А сейчас, — согласился Геральт, — кто-то, видимо, решил, что лес на этом склоне — отличное место для зимовки. И северные, и восточные пришли к одному выводу одновременно.

— И что делать будем?

Геральт вздохнул. Вздох у него был особый — такой, каким вздыхают люди, вынужденные объяснять прописные истины тем, кто, казалось бы, должен их знать.

— Есть три варианта, — сказал он. — Первый: мы сейчас выходим, пытаемся их убить. С тридцатью тяжелыми пехотинцами, даже твоими, против десяти разъярённых скальных троллей, которые только что размялись друг на друге, у нас есть… — он прикинул в уме, — ну, допустим, один шанс из трёх, что мы не все тут поляжем. Второй вариант: мы ждём, пока они перебьют друг друга. Тогда из десяти останется, скажем, четверо самых сильных и самых злых. Шансы чуть лучше, но всё равно так себе. Потери точно будут.

— А третий?

— Третий, — Геральт поправил меч за спиной, — требует некоторых… переговорных навыков.

Я посмотрел на троллей. Серо-бурый только что заехал своему визави бревном по колену, отчего тот рухнул на четвереньки, но тут же получил ответный удар в ухо от третьего участника потасовки. Бревно переломилось. Тролль, оставшийся без оружия, огляделся, выдернул из земли свежевкопанный столб частокола (вместе с куском промёрзшего грунта) и с довольным урчанием продолжил бой.

— Переговорные навыки, — повторил я. — Ты уверен?

— Скальные тролли, — сказал Геральт, — вообще-то довольно дружелюбные. Когда их не провоцировать. Они любят поговорить. У них своеобразное чувство юмора и несколько… упрощённая логика, но разговаривать с ними можно. Эти, видимо, друг друга не поняли. Или поняли, но не так. Или вообще не начинали разговаривать, сразу перешли к делу.

— Судя по темпам уничтожения моего частокола, — заметил я, — к делу они перешли уже давно.

Геральт пожал плечами и шагнул вперёд. Я, повинуясь внезапному импульсу — или, может быть, тому самому чувству, которое заставляет нормальных людей отшатываться от края пропасти, — двинулся следом.

За нами, с некоторым отставанием и очень выразительным молчанием, последовали Исиль и тридцать ветеранов. Ветераны держали строй, но выражение их лиц ясно говорило: «Командир, мы, конечно, за тобой хоть в пасть дракону, но сейчас мы бы предпочли в пасть дракону, потому что дракон хотя бы жрёт быстро и без особых издевательств на публику».

Геральт подошёл к дерущимся на расстояние, которое я мысленно оценил как «предельно опасное», и сложил пальцы в знакомом жесте.

Аард.

Воздух дрогнул. Ударная волна прокатилась по поляне, сбивая снег с ближайших елей и заставляя троллей на мгновение замереть. Они обернулись. Десять пар маленьких, глубоко посаженных глаз уставились на нас с выражением, в котором постепенно, очень постепенно, ярость уступала место чему-то вроде удивления.

— Мир вам, — сказал Геральт громко и чётко. — Поговорить надо.

Серо-бурый тролль, который, судя по всему, был заводилой северной группировки, выронил бревно. Оно с глухим стуком упало в снег.

— Ты кто? — спросил тролль. Голос у него был такой, будто камнепад общается с тобой на понятном, но крайне несовершенном наречии.

— Геральт. Ведьмак.

Тролль нахмурился. По его лицу (насколько вообще можно читать эмоции на физиономии, напоминающей таран) медленно расползалось осознание.

— Вадьмак… — протянул он. — Троллей убивать?

— Только если нападают. Вы нападаете?

Тролль задумался. Это был долгий процесс. Его собратья, пользуясь паузой, тоже перестали мутузить друг друга и теперь с интересом наблюдали за развитием событий. Один из них, зеленоватый, с разбитой губой, почесал живот и зевнул.

— Мы не нападаем, — наконец изрёк серо-бурый. — Мы спорим.

— О чём спор?

— О лес. — Тролль широким жестом обвёл поляну, штабеля, остатки частокола и притихших лесорубов. — Наш лес. Их лес. Кто прав?

— А кто тут хозяин? — уточнил Геральт.

Тролль снова задумался. Потом ткнул пальцем в сторону зеленоватого.

— Он говорит, его. Я говорю, мой. Дед моего деда тут жил. Его дед — в другом месте жил. Значит, лес мой.

Зеленоватый тролль, услышав версию оппонента, возмущённо засопел и выдал длинную тираду на своём наречии, из которой я разобрал только несколько слов: «дед», «зима», «олени» и, кажется, одно непечатное.

— Он говорит, — перевёл Геральт с невозмутимым лицом, — что его дед охотился в этих лесах ещё до того, как дед оппонента научился камни жрать. И вообще, северные тролли всегда были захватчиками, а настоящие хозяева гор — восточные.

Серо-бурый тролль оскорбился. Его физиономия приобрела багровый оттенок.

— Мы захватчики?! Да вы на востоке только и умеете, что в пещерах сидеть и мох жевать! А мы тут, ещё при короле… при короле… — Он запнулся, видимо, пытаясь вспомнить, кто правил миром в те незапамятные времена.

— Стоп, — вмешался Геральт. — Хватит. Спор ваш понятен. Только вот лес, за который вы дерётесь, — он обвёл рукой уцелевшие деревья, — этот лес рубят не тролли.

Наступила тишина. Десять пар глаз медленно, очень медленно, переместились с ведьмака на группу лесорубов, жавшихся у сарая. Горлокрыш, почувствовав на себе эти взгляды, напрягся, и посмотрел сначала на Геральта, потом на меня, мол какого хрена он творит? Я махнул рукой, мол жди, Ведьмак знает своё дело.

— А кто рубит? — спросил серо-бурый тролль.

— Они, — Геральт указал на десятника. — И рубят они не для себя. Для нас.

— Для вас?

— Для краснолюдов. Которые теперь тут живут. В крепости.

Тролли переглянулись. В их маленьких, глубоко посаженных глазах происходила сложная работа мысли — видимо, они пытались совместить в сознании три факта: 1) лес кто-то рубит, 2) этот кто-то — не тролли, 3) тролли дерутся друг с другом, в то время как настоящий собственник стоит в сторонке и с ужасом наблюдает за порчей своего имущества.

— Так, — медленно проговорил серо-бурый. — Если лес рубят краснолюды… — он ткнул пальцем в меня, — …это его лес?

Вопрос был адресован Геральту, но ответить пришлось мне.

— Мой, — сказал я. — То есть наш. Клана.

Тролль посмотрел на меня. Потом на зеленоватого. Потом снова на меня.

— Значит, — изрёк он тоном существа, совершившего гениальное открытие, — мы дерёмся не за свой лес.

— Выходит, что так, — подтвердил Геральт.

— А за чей?

— За его.

Пауза. Тролль почесал в затылке, откуда посыпалась мелкая каменная крошка.

— Нехорошо, — сказал он наконец. — Чужой лес ломать — нехорошо. Это я понимаю. Это правильно.

Зеленоватый тролль, до этого момента хранивший настороженное молчание, вдруг кивнул. Кивок вышел тяжеловесным, но вполне искренним.

— Да, — прогудел он. — Чужое ломать — нехорошо. Надо своё ломать. А чужое — зачем?

— Вот именно, — подхватил Геральт. — Поэтому предлагаю так: вы прекращаете ломать чужой лес, возвращаетесь каждый на свою территорию и ломаете там свои деревья. А краснолюды, — он покосился на меня, — краснолюды в благодарность за то, что вы… э-э… осознали свою ошибку, будут вам поставлять…

Он запнулся, подыскивая слово.

— Пиво? — подсказал я.

— Пиво, — согласился Геральт. — Будут поставлять вам пиво. Раз в месяц. Бочку.

Серо-бурый тролль оживился.

— Пыво? — переспросил он. — Которое пыво?

— Которое пьют.

— Вкусное?

— Очень.

Тролль задумался. Потом посмотрел на зеленоватого. Тот, помедлив, кивнул.

— Ладно, — сказал серо-бурый. — Мир. Мы уходым. Только… — он покосился на поверженного собрата, который всё ещё сидел на земле и массировал ушибленное колено, — …пыво когда?

— Через неделю, — сказал я. — Первая бочка — через неделю.

— Ждать долго, — вздохнул тролль. — Но ладно. Мы ждать. — Он помолчал. — Очень ждать. — Ещё помолчал. — Но пыво чтобы было. А то прыдём обратно.

Угроза прозвучала, но как-то неубедительно, скорее для порядка.

Северные тролли, подбирая раненых и обломки своего оружия, начали неспешно отступать в сторону северного склона. Восточные, во главе с зеленоватым, потоптались на месте, переглянулись и двинулись в противоположную сторону.

Перед уходом зеленоватый тролль вдруг остановился, повернулся к серо-бурому и сказал нечто, отчего тот замер.

— Что он сказал? — спросил я у Геральта.

— Он сказал… — Ведьмак на мгновение вздохнул, затем прикрыл глаза. — Он сказал: «Твой дед всё равно был глупее моего деда». А серый ответил: «Зато мой дед был толще». На что зелёный сказал: «Толстый — не значит умный». А серый: «Зато долго живёт».

— И всё?

— И всё.

Я выдохнул. Исиль за моей спиной шумно выдохнул тоже.

— Это было… — начал он.

— Это было идиотизм чистейшей воды, — закончил я. — Но мы живы. И это главное.

Геральт пожал плечами.

— С троллями по-другому нельзя. У них логика простая: либо бьют, либо договариваются. Если есть вариант договориться — надо договариваться. Пива на одну бочку в месяц уйдёт меньше, чем на похороны тридцати тяжёлых пехотинцев.

— Аргумент, — признал я.

Горлокрыш, всё это время стоявший как статуя и, кажется, даже не дышавший, наконец подал голос.

— Командир… а частокол? А доски? А брёвна? Они же… они же тут всё…

Я оглядел поле боя. Частокол был уничтожен наполовину, штабеля досок разметаны, одно из брёвен так и осталось торчать из земли под диким углом, воткнутое туда разъярённой тролльей рукой.

— Восстановим, — сказал я. — Тролли больше не придут. А пиво у нас есть. Себестоимость копеечная.

— Но они же сказали «придём обратно», если пива не будет…

— Значит, пиво будет. — Я повернулся к Исилю. — Запомни: бочка в месяц. Лучшее, что у нас есть.

Геральт усмехнулся. Усмешка у него была кривая, но почти человеческая.

— Знаешь, — сказал он, глядя вслед уходящим троллям, — иногда я думаю, что всё, чему меня научили в Каэр Морхене, — это как убивать чудовищ. А настоящее искусство — это как не убивать их, когда можно договориться. Жаль, этому учат только на практике.

— И часто практикуешь?

— Чаще, чем хотелось бы. — Он помолчал. — Но с троллями — проще всего. У них хотя бы всё честно. Им нужна еда, тепло и иногда — хорошая драка. Им не нужны троны, золото и власть над миром. С ними можно иметь дело.

— А с людьми?

Геральт посмотрел на меня. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то — может быть, усталость, может быть, ирония, может быть, и то и другое сразу.

— С людьми, — сказал он, — я тоже стараюсь договариваться. Но с людьми сложнее. Потому что люди якобы всегда знают, чего хотят. Проблема в том, что они редко знают, чего хотят на самом деле.

Я кивнул. Мысль стоила того, чтобы её запомнить.

Горлокрыш уже распоряжался подсчётом убытков. Лесорубы, поняв, что смертельная опасность миновала, с удвоенной энергией бросились разбирать завалы. Исиль отдавал короткие приказы ветеранам, выставляя охранение на случай, если какой-нибудь тролль передумает мириться.

Мы покидали лагерь лесорубов, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая снег в багровые тона. Горлокрыш, проводив нас до ворот, всё ещё тряс головой, будто не веря, что всё обошлось.

— Командир, — сказал он на прощание. — Я тут подумал: может, наладить обмен с селом людей? У них скотина, зерно, у нас — лес, дичь, шкуры. Это хоть как-то снимет нагрузку с основного поселения.

— Хорошая мысль, — ответил я. — Организуй. Докладывай Исилю о результатах.

Мы двинулись обратно. Геральт ехал рядом, молчаливый, но, кажется, довольный исходом дня.

— Скажи, — спросил я, когда крепостные стены показались вдали, тёмные и надёжные на фоне угасающего неба, — а что ты на самом деле думаешь о троллях?

Он помедлил.

— Думаю, что они как дети. Им нужна еда, тепло и чувство, что их уважают. Им не нужна война. Им нужно, чтобы их оставили в покое. Но люди редко оставляют в покое тех, кто сильнее. Поэтому тролли часто умирают. Поэтому я редко их убиваю.

— А ведьмаки?

— А ведьмаки, — сказал Геральт, — вообще стараются не лезть в политику. Но иногда политика порой сама лезет к тебе.

Он усмехнулся, и я понял, что лучшего ответа не получу.

В крепость мы вернулись уже в полной темноте. Язь, сидевший на облучке повозки с нечистотами которая ехала обратно, при виде нас встрепенулся, но, убедившись, что все целы, снова погрузился в мрачное созерцание горизонта. Его подопечный, провинившийся возница, тихонько поскуливал и клялся всеми предками, что больше никогда не приблизится к лаборатории Транкенбрауэра ближе, чем на арбалетный выстрел.

Я подумал, что день, начавшийся с разбора дисциплинарных нарушений, продолжившийся философской беседой о природе власти и тайнах ремесла и завершившийся миротворческой миссией среди десяти разъярённых троллей, можно считать, в общем-то, удачным.

По крайней мере, мы все ещё были живы. Частокол, конечно, требовал ремонта. Но пиво для троллей уже закладывали в подвалах. Гретхен, узнав о новой статье расходов, только крякнула и пообещала сварить особую партию.

Глава 36

Утро после второго дня возвращения из лагеря лесорубов встретило меня привычным серым небом и запахом дыма из труб «Каменного Брюха». Я вышел из своей башни, когда крепость уже гудела, как растревоженный улей, но гул деловитый и вместе с тем странным образом размеренный, почти убаюкивающий. Как если бы ты включил в ютубе десятичасовую дорожку с звуками фэнтэзийного базара, и под эти звуки благостно засыпал. Все обитатели крепости знали, что надо делать, и делали это без лишних окриков. Почти, без лишних окриков — Исиль всё же нашёл пару замешкавшихся новичков и проводил их до места работы серией выражений, от которых уши вяли у даже привычных ко всему коней.

Я двинулся к воротам. Точнее, к тому месту во внутреннем дворе, где за последние дни вырос целый посёлок — ряд ремесленных мастерских, выстроенных вплотную друг к другу, ровный, аккуратный, с одинаковыми дверями и небольшими окошками под самой крышей. Строители постарались на славу: за такой срок возвести восемь добротных помещений с печами, верстаками и даже зачатками вентиляции — это вам не хухры-мухры.

Первой от ворот стояла мастерская горшечника. Я заглянул внутрь: круглые бока будущих кувшинов и мисок сохли на стеллажах, пахло сырой глиной и чем-то ещё, древесным, уютным. Сам горшечник, невысокий коренастый краснолюд с руками, перепачканными в глине до локтей, сосредоточенно колдовал над гончарным кругом, вытягивая из бесформенной массы изящное горлышко кувшина. Увидев меня, он кивнул, но работу не прервал — и правильно, за такое не ругают, за такое хвалят.

Рядом — мастерская ткачей. Два дворфа, отец и сын, сидели за огромными деревянными станками, и челноки мелькали в их руках с такой скоростью, что я залюбовался. Грубое сукно, которое они ткали, предназначалось для плащей и рабочих курток — не роскошь, но жизненно необходимая вещь в нашем климате. Отец, заметив меня, привстал, но я махнул рукой: работайте.

Сапожная мастерская пахла кожей и дёгтем. Сам сапожник, пожилой, с хитрым прищуром глаз, сидел на низкой скамейке и методично, с чувством, толком и расстановкой приколачивал подмётку к добротному сапогу. Рядом на полках выстроились готовые изделия — сапоги, башмаки, поршни. Всё крепкое, надёжное, без изысков, но на наш климат — в самый раз.

Мастерская резчика по кости и дереву встретила меня тонким, почти музыкальным запахом — стружка, полировка, или какие-то масла. Хозяин, молодой ещё краснолюд с длинными, не по-нашему тонкими пальцами, сидел над дощечкой, покрытой затейливой резьбой. Рядом на полках лежали готовые вещи: рукояти для ножей, покрытые сложным узором, шкатулки, пряжки, даже пара шахматных фигур, вырезанных с таким тщанием, что я задержал дыхание.

— Хорошая работа, — сказал я.

Резчик поднял голову, улыбнулся застенчиво.

— Стараюсь, владыка. Материал тут отличный. Дерево плотное, кость — из тех оленей, что лесорубы приносят, просто сказка.

— Добро. Продолжай.

Оружейник-арбалетчик занимал отдельную мастерскую, самую дальнюю от входа. Здесь пахло металлом, деревом и клеем. На стенах висели луки — несколько готовых, несколько в работе. На столе лежали заготовки для арбалетных лож, аккуратно выструганные, подогнанные друг к другу. Сам мастер, немолодой уже, с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора, возился с тетивой, проверяя натяжение.

— Как идут дела? — спросил я.

— Без спеха, владыка, — ответил он, не отрываясь от работы. — Хорошее оружие быстро не делается. Но к весне у вас будет десяток новых луков и пара арбалетов. Таких, что любой нильфгаардец позавидует.

— Верю, постарайтесь, в скором времени, я позабочусь чтобы у вас были подмастерья, увеличьте производительность.

И наконец — мастерская Шамала Бунда.

Ювелир и гравировщик занимал отдельное помещение, самое светлое — с большим окном и дополнительной лампой под потолком, которую он зажигал, даже когда солнце стояло высоко. Бунд сидел за верстаком, склонившись над маленькой пластиной металла, и его руки, тяжёлые, мозолистые, двигались с удивительной, почти невероятной лёгкостью, выводя на меди тончайшие линии узора.

Услышав шаги, он поднял голову и, увидев меня, расплылся в улыбке.

— Командир! А я как раз хотел послать за вами. Взгляните!

Он отложил инструмент и подошёл к длинному столу у стены, на котором ровными рядами, словно солдаты на параде, выстроились его изделия.

Я смотрел и не верил глазам.

Медные украшения — броши, застёжки, пряжки — покрывала тончайшая гравировка. Листья, цветы, геометрические узоры, даже какие-то сцены охоты, в которых угадывались фигурки оленей и охотников. Чернение делало рисунок объёмным, почти живым. Рядом лежали железные вещи — ножи с узорами на лезвиях, рукояти, покрытые такой затейливой вязью, что хотелось просто смотреть, не отрываясь, разглядывая каждую линию. И мечи. Точнее, пока только один меч, но какой! Клинок, который Ковальд отковал на славу, Бунд украсил гравировкой, изображающей сцену битвы — маленькие фигурки воинов, копья, щиты, и всё это с таким тщанием, что можно было разглядеть даже выражение лиц.

— Это… — Я замялся, подбирая слова. — Это великолепно, Шамал.

Ювелир довольно погладил бороду.

— Я старался, владыка. Материал хороший, инструмент отличный, и условия… условия такие, что работать одно удовольствие. Ни сырости, ни сквозняков, ни вечной тряски, как в том обозе, где я ехал сюда.

— Ты хоть спал последние дни?

Он засмеялся.

— Когда такое дело идёт — какой сон, командир? Руки сами просятся к работе.

Я прошёлся вдоль стола, беря в руки то одну вещь, то другую. Качество поражало. Такие украшения действительно в Посаде уйдут влёт. В Вызиме — за тройную цену. А если Рурок сумеет пробиться в Новиград… Я уже видел мысленно мешки с монетами, которые можно будет выручить за эту красоту. И на что их потратить: зерно, скот, инструменты, ткани, кожи, новые станки для ткачей, новые мехи для кузницы…

— Ты молодец, — сказал я искренне. — Как закончишь эту партию — сразу докладывай. Рурок должен это увидеть.

— Слушаюсь.

Я оставил его за работой и вышел. На душе было тепло.

От мастерских я направился к кузнице Ковальда.

Здесь кипела работа сразу на два фронта. В основном помещении, как обычно, звенели молоты и шипел металл в чанах с водой. Но снаружи, пристроенная к стене, росла новая пристройка — будущий отдельный корпус для оружейников. Строительная бригада, та самая, что так славно закончила мастерские, теперь трудилась здесь, возводя стены и перекрытия.

Им помогали пятеро дворфов, которых я перебросил с шахты. Те самые, что освободились, когда мы заменили их на новичков-рудокопов. Они таскали камни, мешали раствор, подавали брёвна — в общем, делали чёрную работу, но делали её с охотой, понимая, что строят не абы что, а своё, родное.

Ковальд, заметив меня, оторвался от наковальни и вышел на воздух, вытирая руки промасленной ветошью.

— Командир. Ну как вам?

— Растёшь, — усмехнулся я.

— А то. — Он кивнул на стройку. — Ещё неделя — и оружейный цех запустим. Там будет три горна, две наковальни, место для закалки и отдельный угол под полировку. Бронник уже место присматривает, говорит, ему нужно особое освещение, чтобы дефекты видеть.

— А с хозяйственниками как?

— Эти пока в основном помещении управляются. Им много не надо: гвозди, скобы, подковы — это всё на малых горнах делается. Но если дальше так пойдёт, и для них отдельный корпус ставить придётся.

— Ставь. Место есть.

Ковальд довольно крякнул.

— Командир, а что с той пятёркой, что с шахты пришла? Оставлять мне?

— Оставляй. Пока стройка не кончится — твои. А там видно будет.

— Добро.

Я оглядел внутренний двор. Картина, открывшаяся взгляду, радовала глаз. Слева — ряд новеньких мастерских, из труб которых уже валил дымок. Справа — растущая кузница, где стучали молотки строителей. В центре — заснеженный плац, на котором… на котором творилось нечто, заставившее меня нахмуриться.

Гватисиль, и двадцать как и он сам элитных седобородых, как я и предполагал, уже гоняли молодняк.

Тридцать пять бойцов — те, кто не был занят в повседневных делах и не нёс охрану на форпостах в трёх ущельях, — выстроились в неровные шеренги. Сказать «выстроились» — значило сильно польстить тому, что я видел, но это ладно, и в игровой механике не было предусмотрено строевой подготовки знакомой нам по восемнадцатому или девятнадцатому веку. Все таки по лору мода временная линия соответствовала в лучшем случае высокому средневековью, и бойцы образовывали плотный хирд, или квадрат. Но даже так, они стояли, но стояли как-то… расслабленно.

— Нет командир, ты посмотри на этого у*людка! — Гватисиль заменявший сильно занятого сержанта, заметив меня, не снизил накала, а, наоборот, распалился ещё больше. Он тыкал пальцем в молодого краснолюда, который умудрился запутаться в собственной алебарде так, что древко торчало у него из-за спины, а лезвие — из-под мышки. — Он что, думает, тролль будет ждать, пока он распутается?! Или, может, он хочет предложить врагу ничью в обмен на кружку пива?!

— Да я просто… — начал было боец из числа новичков, набранных ещё в Посаде.

— Молчать, дурья б*шка! — рявкнул Гватисиль так, что с ближайшей крыши ссыпался снег. — Когда я с тобой разговариваю, ты стоишь по стойке «смирно» и благодаришь богов, что я тебя ещё не убил на месте за такое позорище! Сто кругов вокруг крепости! Бегом!

Парень, путаясь в алебарде, побежал под пинки одного из седобородых. Гватисиль проводил его взглядом, полным такой степени усталости от жизни, что я почувствовал невольное сочувствие. Потом он повернулся ко мне, и его лицо, обычно каменное, выражало примерно то же, что у человека, который пытается научить медведя танцевать менуэт.

— Командир, — сказал он глухо. — Эти… эти... В общем, личный состав распустился до невозможности. Особенно новички! Не зпя они бывшие разбойники! Но, ничего, я из них дерьмо повышибаю!

— Я вижу, — кивнул я.

— Их надо снова приводить в норму, — продолжил Гватисиль. — Но просто муштрой тут не обойдёшься. Им нужно место, где они могут тренироваться, не мешая остальным. Строй, перестроения, работа в сомкнутых рядах — на плацу, конечно, можно, но плац у нас один, и он нужен и для других дел. А вот полигон… тренировочный полигон, с препятствиями, с мишенями, с местом для отработки ударов… Это бы решило массу проблем.

Я посмотрел на плац. На шестерых бойцов, которые, несмотря на все старания Гватисиля, умудрялись стоять так, будто их только что подняли с лавки после плотного обеда.

— Хорошо, — сказал я. — Место выделим. С южной стороны, за частоколом, есть ровная площадка. Поставь там частокол, навесы от снега, мишени. И начинай гонять их всерьёз.

Гватисиль хмыкнул. В его хмыканье слышалось что-то вроде благодарности. За последние дни он, кажется, начал снова оттаивать.

— Сделаем, командир.

Он снова повернулся к строю, и его голос, усиленный годами командования, прокатился по двору, заставляя вздрагивать даже тех, кто стоял в самой дальней шеренге:

— А ну, построились! Равнение на середину! Живо, я сказал! Вы что, собрались тут до вечера стоять, как стадо баранов перед грозой?! Где ваша мать вашу дисциплину дели, я вас спрашиваю животные?!

Я оставил его и седобородых, наедине с личным составом и направился в лабораторию Транкенбрауэра. Во-первых, нужно было поговорить с алхимиком о его попытках выпытать у Геральта ведьмачьи секреты. Во-вторых, у меня было стойкое ощущение, что Транкенбрауэр опять что-то затевает, а когда алхимик что-то затевает, это обычно заканчивается либо прорывом в науке, либо локальным пожаром. Иногда — и тем, и другим одновременно.

Лабораторию недавно расположили в глубине подвалов, по соседству с водяными резервуарами. Транкенбрауэр любил сырость — говорил, что для некоторых реакций нужна определённая влажность воздуха. Я подозревал, что на самом деле он просто не выносил сквозняков на верхних этажах.

Алхимик стоял у длинного стола, заваленного ретортами, колбами и пергаментами. Перед ним выстроились в ряд стеклянные банки с чем-то, подозрительно напоминающим плесень. Плесень была зелёная, пушистая и, кажется, шевелилась. За ним, на отдельном столе, дымились какие-то колбы с разноцветными жидкостями, и оттуда тянуло запахом, который я бы определил как «лекарственно-тошнотворный».

— Командир! — Транкенбрауэр обернулся, и его глаза горели тем особенным огнём, который появлялся у него только при виде нового образца для исследований или когда он собирался сообщить нечто, от чего у нормальных людей начиналась изжога. — Вы вовремя. Я как раз хотел с вами поговорить.

— О чём? — Я покосился на банки. Плесень определённо шевелилась. Или мне казалось? Нет, не казалось — шевелилась.

— О грибах.

— О… грибах.

— Именно. — Алхимик снял очки и начал энергично протирать их краем халата. — Видите ли, командир, в последнее время я много экспериментировал с культивированием некоторых видов подземных грибов. Вы, возможно, заметили, что я приказал заложить несколько грядок в дальней части подвала?

Я не заметил. Я вообще честно сказать, не успевал вникать в то, что Транкенбрауэр делает в своей лаборатории, если это не угрожало жизни и здоровью личного состава. Но для порядка кивнул.

— И?

— И результаты превосходные! — Алхимик расплылся в улыбке. — Грибы растут, размножаются, дают отличную мицелиальную массу. Но! — Он поднял палец. — Есть одна проблема.

— Температура?

— Температура, влажность и стабильность среды. Сейчас подвал отапливается остаточным теплом от гипокауста, но этого недостаточно. Грибам нужно больше. Им нужно… — Он сделал паузу, подбирая слово. — …комфорт.

Я моргнул.

— Ты хочешь, чтобы я создал систему отопления для грибов?

— Не просто отопление! Полноценный микроклимат! Расширение подвальных помещений, прокладка дополнительных каналов гипокауста, регулировка влажности, вентиляция… — Транкенбрауэр развернул передо мной свиток, испещрённый чертежами. — Вот, смотрите. Здесь мы углубляемся ещё на ярус, здесь прокладываем ответвления от главного теплового узла, здесь устанавливаем заслонки для регулировки притока тёплого воздуха… Это позволит выращивать грибы круглый год. А грибы, командир, — это не только питательная еда, но источник ценного сырья для медицинских препаратов, для алхимических реагентов, для…

— Для спирта, — перебил я.

Транкенбрауэр замер.

— Ну… в некоторой степени… да. Грибной спирт обладает уникальными свойствами. Он может использоваться как растворитель, как консервант, как основа для некоторых… э-э… научных изысканий… Я ведь гговорил командир… — Он запнулся. — Да я и подумал, её на самом деле можно использовать как элемент поощрения, как основа для крепких напитков. Грибная водка, или грибной эль командир, это не просто пойло. При правильной перегонке она даёт совершенно особый вкус. И градус — выше, чем из зерна.

Я задумался. Грибной эль, и грибная водка. Если это правда, то мы получаем ещё два товара для употребления, и торговли. Который можно продавать дорого. Люди на Севере любят выпить. Краснолюды — тем более. А если наш продукт будет ещё и качественным. А ведь все начиналось как заправка для спиртовых фонарей…

— Сколько тебе нужно места?

Алхимик явно не ожидал такой лёгкой капитуляции.

— Простите?

— Я спрашиваю: сколько дополнительных подвальных площадей тебе нужно под грибы?

Он заморгал.

— Ну… примерно… ещё один ярус. Полноценный этаж. С отдельным входом и системой вентиляции. И каналы гипокауста, как я уже говорил…

— Расширяй.

— …и если мы добавим систему сбора конденсата, то сможем также… — Он запнулся на полуслове. — Что, простите?

— Расширяй, — повторил я. — Согласую с Исилем, выделю людей. Сколько времени займёт?

— Две… две недели. Может, три. Если рабочие будут опытные.

— Будут. — Я уже прикидывал, кого из новоприбывших каменщиков можно временно перебросить с внешних укреплений на подземные работы. — Но с одним условием.

— С каким? — насторожился алхимик.

— Ты поосторожней выклянчивай у Геральта ведьмачьи секреты.

Транкенбрауэр заметно сник. Его плечи опустились, и он даже как-то уменьшился в размерах.

— Но, командир, это же уникальные знания! Рецепты бомб! Техника наложения знаков! Составы масел, которые позволяют клинку пронзать эфирные сущности! Вы понимаете, как это могло бы помочь нам в будущем?!

— Понимаю. Поэтому и не запрещаю тебе интересоваться. — Я выдержал паузу, давая ему осознать сказанное. — Но не нервируй его. Геральт — наш гость и наш союзник. Если он захочет поделиться — поделится. Если нет — не надо его пытать.

— Я не пытаю! — возмутился Транкенбрауэр. — Я просто… интересуюсь. Очень настойчиво, это да…

— Вот это «очень настойчиво» и прекращай. Будь дипломатичнее. Подходи с вопросами, когда он сам расположен говорить. Угощай его своим… ну, чем ты там его угощаешь. Создавай дружескую атмосферу. Но не дави. Попроси Кундера как-то влиять на него. Это двое вроде дружат.

Алхимик чуть подумав, кивнул.

— Хорошо, командир. Я понял. Буду мягче.

— Вот и молодец. А теперь — насчёт твоих грибов. Давай посмотрим чертежи подробнее.

Мы провели над свитками ещё час. Я вносил правки, Транкенбрауэр горячо спорил, доказывая, что мои представления о вентиляции устарели лет на двести. Я, в свою очередь, напирал на практичность и надёжность — подвал должен служить не одно десятилетие, а значит, все системы должны быть простыми и ремонтопригодными.

Потом я вызвал Ковальда для консультации по металлическим частям. Кузнец явился, мрачный, как туча, но, увидев чертежи, оживился. Оказалось, у него самого были мысли о том, как улучшить систему заслонок и сделать их более надёжными.

К концу совещания у меня сложилось стойкое убеждение, что грибной подвал станет вторым по сложности инженерным сооружением в крепости после самой системы гипокауста. Но если это даст нам стабильный источник сырья для лекарств и спирта — овчинка стоила выделки.

— Ты уверен, что грибам всё это нужно? — спросил я напоследок. — Может, им хватит просто тёплого угла и регулярного полива?

Транкенбрауэр посмотрел на меня с укоризной. С такой укоризной смотрят на детей, которые спрашивают, зачем поливать цветы, если и так идёт дождь.

— Командир, вы же не спрашиваете у кузнеца, зачем ему молот. Вы не спрашиваете у пекаря, зачем ему печь. Почему вы спрашиваете у алхимика, зачем ему идеальные условия для выращивания грибов?

— Ладно-ладно, — сдался я. — Делай. Исилю я скажу, чтобы выделил людей.

Следующие несколько дней прошли под знаком железной дисциплины.

Я поднимал отряд затемно, шел вместе с Исилем, и гонял ветеранов и новобранцев по плацу до тех пор, пока у них не начинали дрожать колени. Я лично проверял, как наточены мечи, как смазаны сочленения доспехов, как уложены вещмешки в походном порядке.

— Ещё круг! — орал Исиль, и его голос эхом отражался от крепостных стен. — Вы думаете, враг будет ждать, пока вы отдышитесь, вы позорное м*дачье?! Враг будет радоваться, что вы такие дохлые! Враг подойдёт и перережет вам глотки, как поросятам, пока вы будете хватать ртом воздух!

Ветераны, привыкшие к настоящим боям, воспринимали муштру как неизбежное зло. Они ворчали, но делали, что велено. Новички — как личное оскорбление от вселенной, и на их лицах читалось примерно следующее: «Мы шли сюда за лучшей долей, а нас гоняют как нашкодивших щенков». Но сержанта это не волновало. Он гонял их, пока они не начинали двигаться слаженно, хотя бы от усталости.

На пятый день муштры я получил доклад от Горлокрыша. Лесорубы восстановили частокол, заготовили новую партию брёвен и даже успели посадить саженцы деревьев на освободившихся делянках. Тролли больше не появлялись.

— И вот ещё что, командир, — добавил гонец, молодой парень с заиндевевшей бородой. — Десятник велел передать: те двое троллей, что из восточных пришли, оставили зарубки на дереве у северной границы делянки. Как бы… метки.

— Метки?

— Ну да. Говорят, они так территорию обозначают. Мол, это теперь их охотничьи угодья. Но лес не трогают, мол он считается нашим.

Я переглянулся с Геральтом, который как раз зашёл погреться в мои покои.

— Это хорошо или плохо? — спросил я у ведьмака.

— Это нормально, — ответил тот. — Они приняли правила игры. Ваша территория — их не интересует, если вы платите пивом. А свои границы они пометят, чтобы другие тролли знали.

— Значит, мы теперь данники троллей?

— В каком-то смысле, — усмехнулся Геральт.

Вздохнув, я кивнул гонцу:

— Передай Горлокрышу: метки не трогать, пусть стоят. И пиво отправьте с первым же караваном.

— Слушаюсь, командир.

На пятый день муштры я получил известие из Узкого.

Староста Мирон, как и договаривались, прислал гонца с коротким посланием, нацарапанным на бересте корявыми, но твёрдыми буквами: девушка жива, здорова, побоев больше не было. Отец, получив задаток, успокоился и даже начал присматривать приданое — пару овец, сундук с холстами да старую, но крепкую прялку. «Ждём с нетерпением, — писал Мирон, — и надеемся, что свадьба будет по-людски, с уважением к нашим обычаям. Приезжайте скорее, пока отец опять не начал бузить».

Я отложил письмо и посмотрел на Кундера.

Следопыт стоял у окна в моих покоях, делая вид, что изучает карту окрестностей, но на самом деле просто пытался унять дрожь в руках. За эти дни он ни разу не подошёл ко мне с вопросом о предстоящей поездке, хотя я видел, как он мечется между надеждой и страхом. Страхом, что всё сорвётся. Страхом, что отец передумает. Страхом, что она сама передумает, увидев его вблизи, без романтики ночного приключения.

— Кундер, — сказал я.

Он обернулся мгновенно. Его глаза, обычно спокойные, холодные, как у настоящего следопыта, сейчас горели лихорадочным блеском.

— Да, командир?

— Через два дня едем в Узкое. Готовься.

Он сглотнул. Его адамово яблоко дёрнулось раз, другой.

— Я… я готов, командир. Спасибо.

— Спасибо скажешь после свадьбы. А пока — проверь снаряжение, выспись, почисть мундир. Невеста должна видеть воина, а не оборванца, который трое суток не просыхал от переживаний.

— Так точно.

Он вышел, и я остался один.

За окном смеркалось. Крепость готовилась к ночи: в кузнице гасили горны, в казармах зажигали свечи, на стенах сменялись часовые. Где-то внизу Гретхен гремела котлами, выкрикивая распоряжения помощникам. Гватисиль, закончив дневную муштру, наверняка уже сидел в углу общего зала с кружкой пива и ворчал на нерадивых новобранцев, которые за день успели довести его до белого каления раз пять, не меньше.

Жизнь налаживалась.

Утром восьмого дня я отправился осматривать то, что мы с лёгкой руки Грубара начали называть «сельскохозяйственными угодьями».

Сказать «сельскохозяйственные угодья» — значило сильно польстить тому, что мы пытались вырастить на каменистой почве у подножия крепостных стен. Несколько жалких грядок, защищённых от ветра низким частоколом, чахли под слоем утрамбованного снега. Торчали какие-то жалкие стебельки, но определить, живы они или уже давно превратились в ледяные статуэтки, было невозможно.

Здесь заправлял пожилой дворф по имени Грубар, единственный среди нас, кто имел хоть какой-то опыт в земледелии. Он встретил меня с выражением лица, которое я уже научился распознавать: смесь безнадёжности и упрямства, помноженная на вековую дворфскую привычку делать своё дело, даже если всё вокруг рушится.

— Командир, — сказал он вместо приветствия. — Плохие новости.

— Какие?

— Горная пшеница не приживается.

Я посмотрел на грядки. Под снегом угадывались какие-то тёмные комья, но ни одного зелёного ростка. Вообще ни одного.

— Совсем?

— Совсем. — Грубар вздохнул и принялся загибать пальцы. — Я пробовал три разных сорта. Тот, что из Посада привезли, с южных склонов, — он замерзает в первую же нормальную ночь. Эльфийский, морозоустойчивый, который должен выдерживать холода, — он не любит нашу почву. Слишком кислая, и слишком каменистая, корням не за что зацепиться. А местный, дикий, что по склонам сам растёт, — тот вообще не хочет расти в неволе. Как только его в грядку сажаешь — он сразу вянет и дохнет.

— И что предлагаешь?

Грубар развёл руками.

— Ждать, командир. Весна через два месяца. Тогда почва оттает, можно будет перекопать, внести удобрения. Компост — навоз, золу, пищевые отходы, всё, что есть. К весне, если хорошо поработать, будет приличный перегной. Тогда и посадим снова. Может, приживётся.

— Долго.

— Ох, ё! Куда гнать-то? Все равно быстрее не получится, командир. Тут терпение нужно.

Я кивнул. Внутренне, конечно, разочарование было острым — я надеялся, что мы сможем начать выращивать своё зерно уже к весне, чтобы хоть немного снизить зависимость от поставок извне. Но Грубар прав. В земледелии, как в войне: есть вещи, которые нельзя ускорить никакими приказами.

— Ладно, — сказал я. — Делай что нужно. Компост, удобрения, подготовка почвы. Если понадобятся дополнительные рабочие руки — скажешь Гватисилю, он выделит.

— Будет сделано, командир.

Я развернулся, чтобы уйти, но Грубар окликнул меня:

— Командир!

— Что?

— А грибы… которые наш алхимик растит в подвале… говорят, у него хорошо идут?

— Идут. Даже слишком хорошо. Говорит, скоро целый подвал засадит.

Грубар задумчиво почесал бороду. Его лицо, обычно мрачное, вдруг осветилось идеей.

— Может, нам тоже подвал частично приспособить? Под зелень? Лук, там, салат, корнеплоды? С гипокаустом-то, говорят, тепло и светло можно сделать, если систему зеркал продумать… Почему бы и нет? Если грибам хорошо, почему луку плохо будет? Земля та же, вода та же. А свет… свет можно с поверхности зеркалами направить, или, может, наш алхимик придумает что-нибудь с его вечными масляными лампами…

Я замер.

— Ты хочешь выращивать овощи в подвале?

— А почему нет? — Грубар даже оживился, забыв про свою обычную безнадёжность. — Я в молодости у одного гнома работал, так у него там под теплицы целые подземелья были приспособлены. Светильники специальные, чтобы день удлинять, почва особая. Он круглый год лук, салат, редиску растил. И на рынке продавал втридорога, потому что свежее зимой ни у кого не было.

Мысль была здравая. Более чем здравая.

— Я подумаю, — сказал я. — И с Транкенбрауэром поговорю. Если он сможет обеспечить свет и тепло в дополнительном помещении — может, и получится.

Грубар кивнул и вернулся к своим грядкам, бормоча что-то про гномьи хитрости и дворфское упрямство. Я постоял ещё немного, глядя на заснеженное поле, где под толщей льда и снега спала земля, готовая проснуться через два месяца, и двинулся обратно в крепость.

В голове уже крутились новые планы. Подземное овощеводство. Свежая зелень зимой, это статусно, это выгодно для торговля, это возможность кормить своих, не оглядываясь на поставки извне. Если Транкенбрауэр справится с системой освещения, если Грубар сумеет подобрать правильные сорта, если строители пророют новые подвалы…

Много «если». Но без «если» в нашем деле никак.

Вечером девятого дня я собрал командиров.

— Завтра едем в Узкое, — объявил я без предисловий. — За Кундером и его невестой.

Гватисиль, сидевший в углу, поморщился, но промолчал. Он уже выразил своё отношение к этому браку в тот день, когда всё раскрылось, и, кажется, решил, что дальнейшие споры бесполезны. Исиль кивнул — для него это была очередная рабочая задача, не хуже и не лучше других. Ковальд, присутствовавший как глава кузнечного цеха, спросил деловито:

— Сколько берём?

— Двадцать. Десять ветеранов, десять новичков. Пусть новички посмотрят, как мы работаем за пределами крепости. И пусть увидят, что мы не только муштрой занимаемся, но и нормальные дела делаем.

— Охрана? — уточнил Исиль.

— Усиленная. — Я обвёл взглядом присутствующих. — В прошлый раз в Узком было неспокойно. Эльф со шрамом всё ещё на свободе. Если он узнает, что мы едем малым отрядом без прикрытия, может попытаться отомстить. А у него, я думаю, счёты к нам немалые.

— Возьмём ручницы, — предложил Транкенбрауэр, оживившись. — На всякий случай. И пару бомб. Если что — отобьёмся.

— Бери. Только смотри, чтобы они случайно не сработали в повозке. Мне взрывы в обозе ни к чему.

— Обижаете, командир. Я своё детище знаю.

Мы обсудили детали, распределили обязанности. К тому времени, когда свечи начали оплывать, план был готов. Выход на рассвете, марш-бросок до Узкого к полудню, переговоры с отцом, сватовство, забор невесты, обратный путь на следующий день. Всё чётко, по плану.

Я отпустил всех, но задержал Ковальда.

— Как там дела с оружием для Кундера?

Кузнец усмехнулся. Усмешка у него вышла довольная, почти гордая.

— Готово, командир. Я ему личный кинжал выковал. Не абы какой, смешал той штукой, что мы в шахте нашли. Двимерит — оказывается штука капризная, тяжеленная, куётся плохо, но для клинка, который должен работать против магии, лучше не придумаешь.

— Покажешь?

Ковальд вышел и через минуту вернулся, неся в руках свёрток из грубой ткани. Развернул.

Кинжал был красив. Суровой красотой, которая отличает хорошее оружие от поделок. Лезвие тускло поблёскивало в свете свечей, рукоять, обтянутая кожей, удобно лежала в ладони. Гарда простая, но надёжная, навершие тяжёлое, чтобы баланс был правильным.

— Испытал? — спросил я.

— На свиной туше. — Ковальд довольно погладил бороду. — Входит как в масло. И магия… ну, Транкенбрауэр помогал проверять. Наводил на клинок всякие свои штучки, так двимерит их гасил на раз. Ни одного заклинания не пропустил.

— Он знает?

— Ещё нет. Хотел завтра вручить, перед выездом. Как общий подарок от нас.

— Правильно. Пусть будет сюрприз.

Ковальд кивнул и вышел.

Я остался один в тишине своих покоев.

Глава 37

Солнце ещё только взбиралось по склонами восточных гор, вылизывая длинные тени из-под крепостных стен, а во дворе «Каменного Брюха» уже кипела жизнь. Исиль, злой со сна, но от того ещё более въедливый, гонял десяток новичков вдоль повозок, проверяя, как они укладывают припасы. Каждый тюк, каждый мешок, каждая бочка должны были лежать на своём месте, не болтаться, не греметь и не норовить выпасть на первом же ухабе. Новички, красные от натуги и мороза, выполняли команды с той старательностью, которая бывает только у краснолюдов, твёрдо знающих: если они напортачат, Исиль не просто отругает — он найдёт слова, от которых захочется провалиться сквозь землю прямо здесь, на глазах у всей крепости.

Гватисиль стоял у ворот, опершись на свой молот, и цедил что-то сквозь зубы, наблюдая за сборами с видом дворфа, который искренне не понимает, зачем тратить боевые единицы на сопровождение какого-то любовного мероприятия, когда вокруг полно недобитых врагов и недостроенных укреплений. Но молчал. После того памятного разговора и поединка с Ковальдом он эту тему публично не разбирал — по крайней мере, в моём присутствии. Только желваки ходили под седой щетиной да пальцы, сжимавшие древко молота, белели от напряжения.

Я стоял у входа, прислонившись плечом к косяку, и просто ждал. Спешить было некуда. Кундер должен был появиться с минуты на минуту, и я знал: он появится ровно тогда, когда пообещал. Следопыт вообще отличался пунктуальностью, а уж в такой день…

Он появился из-за угла ровно через пять минут — ни раньше, ни позже. Словно по внутреннему хронометру, который тикал у него в голове с точностью до удара сердца. Кундер был при полном параде: новенький кожаный доспех, который Ковальд подогнал специально для него, сидел как влитой, не стесняя движений, но подчёркивая стать. Чистый плащ, тёмно-серый, с капюшоном, отороченным мехом, сапоги натёрты до такого блеска, что в них можно было смотреться, борода расчёсана и заплетена в тугую косицу, перехваченную медным колечком. Даже заикание, обычно усиливавшееся при волнении, сегодня почти исчезло — только чуть заметная запинка на первых словах.

— Командир, — сказал он, остановившись в двух шагах и коротко, но с достоинством поклонившись. — Я… я готов. По вашему приказанию.

— Иди сюда, — кивнул я в сторону двери. — Зайди на минуту.

Кундер удивлённо моргнул, но подчинился без вопросов. Мы поднялись на второй этаж, в мои покои. Я жестом указал ему на стул, сам сел напротив. За окном, в свете разгорающегося утра, поблёскивали льдинки на карнизах, и хрустальный свет делал комнату почти уютной.

— Кундер, — начал я, глядя ему прямо в глаза. — Ты со мной сколько уже?

— С первого дня, командир, — ответил он без колебаний.

— И всё это время ты делал свою работу. Хорошо делал. Без тебя мы бы уже трижды вляпались в какую-нибудь задницу, из которой без потерь не выбраться. — Я помолчал, давая словам осесть в тишине комнаты, пахнущей деревом, дымом и чуть-чуть — той особой сухостью, которую даёт гипокауст. — Я это помню.

Кундер молчал. Только желваки на скулах чуть дрогнули, да пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

— Сегодня важный день, — продолжил я. — Ты идёшь за своим счастьем. Тем, кто останется с тобой до конца дней. И я подумал, что это неплохой повод… — я протянул руку к столу, где лежал свёрток, перевязанный сыромятным ремешком, — …вручить тебе кое-что.

Кундер взял свёрток. Его пальцы, такие уверенные, когда дело касалось лука или ножа, чуть заметно дрожали. Он развязал ремешок, откинул грубую холстину.

Кинжал лежал на тёмной ткани, тускло поблёскивая в утреннем свете, пробивающемся сквозь узкое окно. Тяжёлый, с лезвием необычного, серовато-стального отлива, которое не ловило блики, а словно впитывало их в себя. Рукоять, обтянутая тёмной кожей, удобно лежала в ладони, гарда — простая, без излишеств, но надёжная, как скала. Ковальд сделал своё дело на совесть: ни одной лишней детали, только чистые линии и ощущение смертоносной надёжности, которое бывает у вещей, созданных не для красоты, а для серьёзного дела.

Кундер смотрел на кинжал долго. Очень долго. Потом поднял на меня глаза. В них было что-то такое, отчего у меня самого защипало в носу — но я, конечно, не подал виду.

— Командир… это… — Он сглотнул, и адамово яблоко дёрнулось под кожей. — Это тот металл, двимерит кажется?

— Он самый. Ковальд его сковал. Сказал, для воина который будет сражаться с многочисленными врагами в том числе и магическими, лучше не придумаешь, — крепкий, лезвие точить не придётся до второго пришествия.

Кундер полностью вытащил кинжал из ножен. Лезвие вышло с тихим, певучим звоном, который, казалось, повис в воздухе, не желая исчезать. Он повернул его, ловя блики, и на миг мне показалось, что в его глазах блеснуло что-то, очень похожее на влагу. Но он справился с собой, сглотнул ещё раз и спрятал клинок обратно.

— Командир, я… я не знаю, что сказать. Такое оружие… это же целое состояние.

— Это подарок. От меня и от всех наших. — Я встал и положил руку ему на плечо. Плечо было твёрдым, как камень, но под моей ладонью я чувствовал, как оно чуть заметно дрожит. — Ты заслужил.

Кундер смотрел на кинжал. Потом перевёл взгляд на меня. Его губы дрогнули, и он вдруг коротко, порывисто кивнул.

— Я… я сохраню его, командир. — Голос его звучал хрипло, но твёрдо. — На всю жизнь. И детям передам. И внукам. Чтобы знали: был у их предка командир… нет, владыка который… который о нём заботился. Как о родном.

— Ну, до детей и внуков ещё дожить надо, — усмехнулся я, чтобы разрядить обстановку. — А для этого сначала жениться нужно. Так что давай, собирайся. Отряд ждёт. И невеста, небось, уже заждалась.

Кундер кивнул, спрятал кинжал за пояс, прямо под куртку, где его не было видно, но где он всегда мог достать его в случае нужды, и вышел. Но перед дверью задержался на мгновение, обернулся и сказал тихо:

— Спасибо, владыка.

И вышел.

Я постоял ещё немного, глядя на закрывшуюся дверь, и двинулся следом.

***

Во дворе нас ждали два десятка бойцов. Десяток ветеранов во главе с Исилем — те, кто пойдёт в охранении и будет держать ухо востро, и десяток новичков — для продолжения ознакомления с полевыми выходами и, как я надеялся, для поднятия морального духа. Пусть видят, что их командир не только муштрой занимается, но и о простых делах своих бойцов печётся. Это, знаете ли, тоже часть воспитания: когда новобранец видит, что за ветерана, которого он считал просто суровым дядькой, весь отряд готов горы свернуть, он начинает понимать, что такое настоящая семья.

Рядом с Исилем, навьюченный так, что только глаза сверкали из-под груза, стоял Геральт. Ведьмак вызвался ехать с нами без лишних вопросов — то ли из любопытства, то ли от скуки, то ли потому, что после спуска в шахту ему требовалась смена обстановки. Слишком уж много древнего ужаса он там переварил, слишком много чужой боли впитал, теперь нужно было отвлечься на что-то простое и человеческое.

— Кундеру нужен уважаемый свидетель с другой стороны, — сказал он, когда я спросил о причине. — Человек, который не краснолюд и не враг. Я подхожу.

Спорить я не стал. Ведьмак, конечно, не человек в полном смысле слова, но для крестьян из Узкого он был именно человек — странный, с жёлтыми глазами и мечом за спиной, но человек. И уважение к нему в деревне было, после того как он помог отбить бандитов.

Кундер вышел из ворот, и ветераны встретили его одобрительным гулом. Кто-то хлопнул по плечу, кто-то отпустил шуточку, от которой даже привычные ко всему лошади шарахнулись и закосили глазом в сторону обидчика. Кундер, на удивление, не смутился — только улыбнулся краем губ и занял своё место в колонне, рядом с повозкой, в которой предстояло ехать молодым.

— Выступаем! — скомандовал я, и отряд, скрипя снегом, позвякивая сбруей и перекликаясь негромкими, деловитыми голосами, двинулся к воротам.

***

Дорога до Узкого заняла меньше времени, чем я ожидал. К полудню, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы растопить верхний слой снега, превратив его в липкую, скользкую кашу, мы уже видели дымы деревни. Они поднимались над крышами ровными столбами, почти не колеблемые ветром, и это было хорошим знаком.

Узкое встретило нас тишиной. Крестьяне, помнившие недавний разгром, попрятались по домам, но, узнав краснолюдов в лицо, начали высовываться из-за заборов и выглядывать из окон. Кто-то даже помахал рукой — робко, неуверенно, но всё же. Мы стали здесь своими. Не совсем, конечно, но достаточно своими, чтобы нас не боялись.

Мирон ждал нас у околицы. Староста был при параде: чистая рубаха, расшитая по вороту незамысловатым узором, новый полушубок из овчины, на голове — шапка, которую он явно надевал только по большим праздникам. В руках он держал каравай хлеба на расшитом рушнике. Хлеб, правда, выглядел так, будто его пекли второпях, традиция есть традиция, и Мирон свято её чтил.

— Владыка Гелиомах, — степенно поклонился он, когда я спешился. — Рад видеть вас в добром здравии. И гостей ваших. Милости просим.

— Здрав будь, Мирон, — ответил я, принимая хлеб и передавая его одному из бойцов. — Как дела в деревне? Бандиты не беспокоят?

— Тьфу-тьфу-тьфу, — староста постучал по деревянным перилам крыльца, на котором стоял. — Слава богам, тихо. После вашего прихода, владыка, шибко тихо стало. Видать, проредили вы их изрядно, что оставшиеся хвосты поджали и в норы забились. У нас теперь другая забота — как бы с троллями не переругаться. Слышали мы, вы с ними поладили?

— Поладили, — кивнул я. — Пока пиво платим — ладим.

— Ну, пиво у нас своё, деревенское, не хуже вашего будет, — с достоинством заметил Мирон. — Если что, мы тоже можем поделиться. Для общего дела.

— Добро. Кстати, а вот и наш жених.

Мирон усмехнулся, глянув в сторону Кундера. Следопыт, обычно такой невозмутимый в лесу, сейчас напоминал натянутую до предела тетиву. Он стоял чуть поодаль, делая вид, что поправляет сбрую на лошади, но на самом деле просто пытался унять дрожь в руках. Милка уже ждала где-то там, за этими избами, и от одной мысли об этом у Кундера, кажется, подкашивались ноги.

— А вон он, родимый, — кивнул староста. — Весь извёлся, поди, за эти дни. Ну ничего, сейчас отец невесты с ним побеседует, и всё сладится. Главное, чтобы язык не проглотил в самый ответственный момент.

— Отец не передумал?

— Да куда он денется, — махнул рукой Мирон. — Задаток получил, овец пересчитал, сундук в амбаре припрятал. Теперь только и ждёт, когда зятя увидит, чтобы в последний раз поломаться для приличия. Такая уж у нас, у людей, традиция: перед тем как отдать дочь, надо показать, что она нам дорога, и поломаться маленько.

— Это хорошо. Ломаться он пусть ломается, но без глупостей.

— Без глупостей, владыка, не сомневайтесь. Я прослежу. У меня глаз намётан, я любого мужика утихомирю, если что.

Мы двинулись в деревню.

***

Дом отца невесты стоял на отшибе, ближе к лесу, отдельно от основной деревенской улицы — место выбрано не случайно, потому что кожевенное дело пахнет так, что соседи спасибо не скажут. Крепкая изба с резными наличниками, высокое крыльцо, добротный забор, а за ним — растянутые на рамах шкуры, чаны с дубильным раствором, от которых даже на морозе тянуло кисловато-едким духом, который не спутаешь ни с чем. Несколько сараев, навесы, поленницы дров — хозяйство основательное, видно сразу: Радим не бедствует, семью прокормить может.

Нас встретили во дворе. Целая толпа родственников. Братья, свояки, племянники — человек десять мужиков, от молодых парней до седых ветеранов, столпились у крыльца с таким видом, будто готовились оборону держать. В руках у некоторых — топоры, у кого-то вилы, у самого старого — внушительного вида дубина, которой можно и тролля успокоить. Стояли они не агрессивно, но с достоинством: мол, мы за своих горой, и если что — ответим.

Радим стоял впереди всех, уперев руки в бока. Коренастый, с пальцами, въевшимися в кожу настолько, что никаким мылом не отмыть, в рубахе поверх нарядный полушубок. Лицо суровое, но в глазах — и не пахло былой злобой, а скорее любопытством.

— Ну, — сказал он, когда мы спешились. — Дождались. Явились.

— Явились, — подтвердил я, подходя. — Здрав будь, Радим.

— Здрав и ты, командир, — ответил он. — Только ты извини, но сразу скажу: выкуп вы мне дали, это верно. Но дочь я просто так не отдам. Родня моя, — он обвел рукой толпу мужиков, — тоже посмотреть хочет, за кого отдаём. Так что давайте знакомиться.

— Дело правильное, — кивнул я. — Где жених — там и знакомство.

Кундер вышел вперёд. Вид у него был такой, будто на плаху идёт, но держался ровно, только желваки ходили под кожей. Новый доспех, чистый плащ, борода расчёсана — всё как положено.

Братья Радима оглядели его с ног до головы. Молодые — с любопытством, старшие — оценивающе, прикидывая, чего такой стоит в деле. Самый старый, с дубиной, подошёл поближе, заглянул в глаза.

— Следопыт, говорят? — спросил он хрипло.

— Так точно, — ответил Кундер.

— А драться умеешь?

— Умею.

— Покажи.

Кундер, не говоря ни слова, вытащил из-за пояса кинжал, не двимеритовый. Движение было быстрым, но не угрожающим — просто показать оружие. Старик присвистнул сквозь зубы.

— Каленное железо? — спросил он, прищурившись.

— Оно самое.

— Уважаю. — Старик кивнул и отошёл, уступая место остальным.

Вперед выступил ещё один брат, помоложе, с топором на поясе. Он оглядел Кундера, потом перевёл взгляд на меня.

— Командир, — сказал он. — Мы люди простые, деревенские. Нам бы понять: вы его забираете в крепость, она там одна среди ваших будет. Обижать не станете?

— Не станем, — ответил я твёрдо. — У нас закон простой: своих не бросаем. Милка теперь наша. Как сестра. Если кто тронет — ответит перед всем отрядом.

Мужики переглянулись. Похоже, ответ их устроил.

Радим, до этого молчавший, наконец подал голос:

— Ладно, хорош пытать. Давай, доча, выходи.

Дверь избы скрипнула, и на крыльцо вышла Милка.

Девушка как девушка — рыжие косы, веснушки на носу, платье праздничное, поверх — тулупчик. На щеке зеленел почти выздоровевший синяк. Но когда она посмотрела на Кундера, я понял, почему наш суровый следопыт готов был горы свернуть. Потому что она смотрела на него так, будто он — единственное, что имеет значение во всём белом свете. Я этот взгляд узнаю из тысячи, жизнь пожил, так что понимаю о чем говорю.

Кундер шагнул к ней. Остановился в двух шагах. Молчал. Потом вдруг достал из-за пазухи гребень — резной, с волками, — и протянул.

— Держи, — сказал он тихо. — Это тебе.

Милка взяла гребень, повертела в руках, и вдруг улыбнулась.

— Красивый, — сказала она просто. — Спасибо.

Радим крякнул, смахивая что-то с глаз. Братья зашевелились, кто-то хлопнул Кундера по плечу, кто-то уже тащил бочку с пивом.

— Ну, — сказал Радим. — Раз такое дело — гулять будем. Всех приглашаю. Родня моя уже столы во дворе накрыла. — Он глянул на меня хитро. — Только уговор: ваши с нашими не дерутся. А то знаю я вас, краснолюдов, чуть что — сразу за кулаки.

— Не будут, — пообещал я. — Сегодня праздник.

— Вот и ладно. — Радим махнул рукой. — Пошли, что ли. Заодно и познакомимся поближе. А то как-то неловко: зять уже почти, а мы его толком и не знаем.

Свадьбу играли прямо на улице, перед домом. Столы сдвинули из того, что было под рукой — досок на козлах, старых дверей, положенных на чурбаки, бочек, приспособленных под сиденья. Гости набились — полдеревни пришло поглазеть на краснолюдское сватовство, и пол-отряда, естественно, тоже не собиралось оставаться в стороне. Крестьяне, поначалу державшиеся настороженно, быстро освоились, поняв, что краснолюды — народ хоть и чудной, но весёлый, а выпивку и закуску привезли с собой, и на чужое не зарятся. Столы сдвинули длинные, на всю родню. Братья Радима, забыв про суровость, быстро нашли общий язык с ветеранами — благо и тем, и другим было что вспоминать. Пиво лилось рекой. Геральт, как всегда, держался чуть в стороне, но даже он пару раз улыбнулся, глядя на пляски.

Кундер и Милка сидели рядышком, держась за руки, и на них было тепло смотреть даже в этот морозный вечер.

Я подошёл к Радиму, который, подогретый парой кружек, размяк и теперь вспоминал молодость.

— Ну что, отец, — сказал я. — Доволен?

Он посмотрел на дочь, на зятя, вздохнул.

— Доволен, командир. Дочка пристроена, зять вон какой серьёзный. И выкуп честный. Чего ещё желать? — Он помолчал. — Только бы внуков понянчить. И чтоб война их обошла.

— Обойдёт, — пообещал я. — Если от нас зависит.

— Ну, если от вас, может и обойти. — Радим усмехнулся. — Слышал я про вашу крепость. Говорят, там теперь тролли пиво пьют и дань платят. Небывальщина, а?

— Бывальщина, — улыбнулся я. — Жизнь вообще штука непредсказуемая.

Он хмыкнул и поднял кружку.

— Ну, за непредсказуемость. Чтоб она всегда была в нашу пользу.

Мы чокнулись. Где-то в центре двора Кундер, осмелев, пытался станцевать с Милкой, наступая ей на ноги, но она только смеялась и не отпускала его руки.

Всё было правильно.

Всё было так, как должно быть.

Геральт, оказавшийся единственным человеком, который знал хоть какие-то местные обряды (сказал, что насмотрелся за годы странствий и даже пару раз выступал в роли свата, когда надо было), взял на себя роль распорядителя. Выглядел он при этом так, будто всю жизнь только и делал, что свадьбы играл — с неизменным каменным лицом, но с лёгкой, едва заметной усмешкой в уголках губ.

— Традиция такая, — объявил он, когда Кундера и Милку вывели в центр круга, образованного столами и зрителями. — Жених должен доказать, что он мужчина, и достоин невесты. Поэтому…

— Поэтому драка? — с надеждой спросил Исиль. В его глазах горел знакомый огонёк: если предстоит кого-то бить, он всегда первый.

— Поэтому… — Геральт выдержал паузу, наслаждаясь эффектом, — …жених должен спеть песню.

Тишина наступила такая, что стало слышно, как в соседнем дворе курица кудахчет, созывая цыплят, и как где-то вдали, в лесу, треснула ветка под тяжестью снега. Кундер побелел так, что даже борода, кажется, стала светлее, а глаза расширились до размеров плошек.

— Спеть? — переспросил он сипло, с ужасом.

— Спеть, — подтвердил Геральт. — Серенаду. Для невесты. Так положено.

— Я… я не умею, — выдавил Кундер. — Я вообще не умею петь. Никогда не умел.

— Тем больше чести, когда споёшь, — философски заметил ведьмак. — Давай. Традиция есть традиция. Её надо соблюдать.

Кундер обвёл взглядом собравшихся. В глазах ветеранов читалось неприкрытое злорадство и предвкушение веселья. Новички, не знавшие ещё, что их командир — лучший следопыт отряда, заика и, как выяснялось прямо сейчас, абсолютно лишённый музыкального слуха, смотрели с любопытством и лёгким испугом. Милка — с надеждой и лёгкой тревогой. Радим — с выражением, ясно говорящим: «Ну-ну, посмотрим, на что ты ещё годен, кроме как по лесам шастать да следы читать».

Кундер глубоко вздохнул, зажмурился, будто перед прыжком в ледяную воду, открыл рот и…

То, что оттуда вырвалось, трудно было назвать пением. Это был звук, который, возможно, в доисторические времена издавали мамонты, пытаясь объясниться с саблезубыми тиграми на нейтральной территории. Низкий, утробный, с периодическими срывами на визг, он не поддавался ни описанию, ни классификации, ни даже самому приблизительному определению. Соседская собака, до этого мирно спавшая под крыльцом, вдруг подняла голову, насторожила уши и жалобно завыла, пытаясь подстроиться под эту какофонию. Лошади на другом конце деревни, услышав этот звук, забеспокоились и начали бить копытами, кося глазом в сторону опасности.

Милка слушала с открытым ртом, и её лицо медленно, но верно приобретало выражение глубокой задумчивости. Радим закрыл лицо рукой и мелко трясся — то ли от смеха, то ли от ужаса. Геральт стоял с абсолютно каменным лицом, но я готов был поклясться всеми своими статами, что в глубине его жёлтых глаз плясали смешинки, и он с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться в голос.

Кундер допел — если это можно было назвать пением — и замолк, тяжело дыша, будто только что пробежал десяток километров по пересечённой местности с полной выкладкой. Повисла тишина. Потом Милка вдруг шагнула к нему, обхватила за шею и поцеловала в щеку.

— Хватит, — сказала она, отслонившись и глядя ему прямо в глаза. — Больше никогда не пой. Обещай.

— Обещаю, — выдохнул Кундер. — Век воли не петь, если хочешь.

— Хочу.

И тут грянул хохот. Ржали все — ветераны, падая друг на друга и хлопая себя по ляжкам, новички, утирая слёзы, крестьяне, которые давно не видели такого веселья, даже Радим, забывший про свою суровость и необходимость держать лицо, утирал слёзы и тряс бородой. Исиль хлопал себя по ляжкам и повторял сквозь смех, захлёбываясь словами:

— Ох, ё*аный в рот… Вот это серенада… Вот это я понимаю… Лучше б дрался, честное слово! Лучше б с*ка с троллем боролся! Легче было бы!

Геральт, сохраняя невозмутимость, подошёл к Кундеру и хлопнул его по плечу.

— Традиция выполнена, — сказал он. — Поздравляю. Ты официально доказал, что любишь её сильнее, чем боишься позора. Это дорогого стоит.

— Я не боялся позора, — буркнул Кундер, но Милка, прижимавшаяся к его плечу, счастливо улыбалась, и ему было уже всё равно, что о нём думают. Главное, что она рядом.

— Зато теперь все знают, — продолжил Геральт, повышая голос, чтобы слышали окружающие, — что краснолюды и пение — вещи несовместимые. Как вода и масло. Как огонь и порох. Как…

— Как ты и хорошее настроение, — вставил я.

Ведьмак усмехнулся — редкость, достойная записи в летописи, — и отошёл в сторону, уступая место следующим конкурсам.

***

Дальше было застолье. Пиво лилось рекой — бочку, припасённую для таких случаев, выкатили прямо во двор, и каждый желающий мог подходить с кружкой. Гретхен, специально приехавшая с нами (она заявила, что без неё свадьба не свадьба, и кто, кроме неё, проследит, чтобы жених и невеста были сыты, а гости не передрались), раздавала угощение направо и налево, успевая ещё и покрикивать на зевак, лезущих без очереди. Рядом с ней крутился повар-новичок, которого она взяла под крыло, и тот старательно исполнял все её указания, боясь даже дышать лишний раз.

Радим, подогретый парой кружек, размяк и начал вспоминать молодость. Оказалось, что в молодости он был тем ещё сорвиголовой — ходил с обозами в Вызиму, дрался с разбойниками на большой дороге и однажды даже видел самого короля Регинальда издали. Правда, король, по его словам, был «пьян в стельку и еле на лошади держался», но это уже детали, которые можно списать на старческую память и желание приукрасить.

— Эх, молодёжь, — вздыхал он, обнимая одной рукой Кундера, другой — кружку, и пытаясь удержать равновесие сразу на двух табуретках. — Не то что мы. Мы в ваши годы… Мы… — Он задумался, пытаясь вспомнить, что именно они делали в свои годы, но память, видимо, дала сбой, и он ограничился многозначительным: — Во! Понимать надо! Жизнь, она сложная штука!

Кундер понимающе кивал, хотя по лицу его было видно, что он не понимает ровным счётом ничего, кроме того, что рядом с ним, прижавшись к боку, сидит Милка. А больше ему ничего и не надо было понимать.

Ближе к вечеру, когда солнце окрасило снег в розоватые, почти нежные тона, а небо на востоке начало темнеть, наливаясь густой синевой, начались пляски. Исиль, вошедший в раж после пятой кружки, отплясывал такого гопака, что земля дрожала в радиусе трёх метров, а крестьяне шарахались в стороны, боясь, что их затопчут ненароком. Ветераны, подначиваемые Гретхен, водили хороводы вокруг костра, распевая песни, в которых через слово встречались конструкции, не предназначенные для женских ушей. Но Милка только смеялась и хлопала в ладоши, явно наслаждаясь этим диким, но искренним весельем, таким непохожим на чинные деревенские посиделки.

Геральт, устроившийся на завалинке с кружкой пива, наблюдал за происходящим с философским спокойствием старого мудреца, которому уже всё равно, что творится вокруг, лишь бы пиво было холодным, а небо — ясным.

— Знаешь, — сказал он, когда я присел рядом, — а ведь это правильно.

— Что именно? — спросил я, делая глоток из своей кружки. Пиво было терпким, чуть отдавало хмелем и мёдом — Гретхен расстаралась.

— Всё. — Он обвёл рукой двор, где краснолюды мешались с людьми, ветераны — с новичками, воины — с крестьянами, и все вместе, в едином порыве, отплясывали что-то невообразимое под аккомпанемент двух гусляров, которых Мирон где-то раздобыл. — Они дерутся, умирают, строят, пьют, женятся. Живут. Не просто выживают, а живут. Для ведьмака это… редкость.

— Ты бы тоже мог, — сказал я, глядя, как Милка, раскрасневшаяся от плясок, смеётся чему-то, что сказал ей Кундер, и как Кундер смотрит на неё с таким выражением, будто она — самое ценное сокровище во всех мирах.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Мог. Но не здесь. И не сейчас. — Он отхлебнул пива. — Может, когда-нибудь потом. Когда всё успокоится.

— А оно успокаивается?

— Даже не думает. — Геральт усмехнулся.

***

Ночь опустилась на Узкое быстро, как это бывает в горах. Ещё минуту назад небо розовело, переливаясь всеми оттенками заката, а через мгновение уже вызвездило, и холодный воздух наполнился запахом дыма, жареного мяса и сбродившего солода. Звёзды высыпали на небо густо, щедро, будто кто-то рассыпал пригоршни алмазов по чёрному бархату.

Свадьба затихала. Гости, утомлённые плясками и выпивкой, расползались кто куда — кто в избы, кто в сараи, благо пиво грело изнутри, а мороз был не настолько лютый, чтобы убить наповал. Крестьяне, попрощавшись с нами, разбрелись по своим домам, унося в памяти воспоминания.

Исиль, пошатываясь, но сохраняя остатки достоинства и военной выправки, собирал отряд для ночного охранения. Кундера он отстранил от нарядов до утра — с таким лицом, будто делал величайшее одолжение в своей жизни, которое тот не скоро сможет отработать.

— Чтобы завтра к рассвету был как штык, — напутствовал он счастливого жениха, тыча пальцем ему в грудь. — Со мной шутки плохи, даже после свадьбы. Я тебя и с женой найду, если что.

— Слушаюсь, — пообещал Кундер.

И они с Милкой ушли в избу, которую Мирон выделил молодым на первую брачную ночь. Изба стояла на отшибе, небольшая, но крепкая, с новой крышей и запертой дверью. Радим, провожая их взглядом, вздохнул.

— Дай боги, — сказал он. — Чтоб дети были здоровые, да жизнь долгая.

Я сидел на крыльце своего временного пристанища — избы, где мы разместились с Геральтом и Исилем, — допивая остывшее пиво, и смотрел на звёзды. Рядом, на той же завалинке, устроился Геральт. Молчали. Хорошо было молчать — когда слова уже не нужны, а тишина говорит громче любых речей, наполненная шёпотом ветра и далёким лаем собак.

Где-то вдалеке, в лесу, завыл волк. Ему ответил другой, ближе. Потом третий. И вдруг всё стихло, будто кто-то накрыл лес глушилкой.

— Троллей чуют, — прокомментировал ведьмак, не поворачивая головы.

— Тролли далеко. — Я тоже не поворачивался, вслушиваясь в тишину.

— Волки не знают, что они далеко. Для них лес полон опасностей. Как и для нас.

Я допил пиво, поставил кружку на снег, где она тут же начала примерзать к доскам крыльца.

— Завтра обратно, — сказал я. — С утра. Как только Кундер очухается.

— Знаю.

— Поедешь с нами?

— А куда я денусь. — Геральт поднялся, потянулся, хрустнув суставами с таким звуком, будто перебирал костяшки на счётах. — Крепость твоя стала почти домом. Странно это осознавать.

— Привыкай.

Он усмехнулся и пошёл в сторону избы, где ночевала наша делегация. Его фигура, освещённая луной, отбрасывала длинную, тонкую тень на снег, и в этой тени было что-то от древнего, забытого мира, который ещё помнил времена, когда ведьмаков было много, а чудовищ — ещё больше.

Я посидел ещё немного, глядя, как над заснеженными крышами поднимается луна — огромная словно ей не было никакого дела до того, что творится внизу, на этой грешной земле. Где-то в избе, которую выделили молодым, горел свет. Кундер, кажется, разговаривал с Милкой — голос его доносился приглушённо, но счастливо, и в этом счастье не было места ни войне, ни политике.

Я подумал о том, что за последние месяцы мы сделали много.

Завтра будет новый день. С новыми заботами, новыми проблемами, новыми врагами. Но сегодня — сегодня мы сделали правильно.

Я поднялся и пошёл спать.

***

Утром мы выезжали из Узкого. Солнце только-только показалось из-за гор, окрашивая небо в нежные, акварельные тона, а мы уже были в седле, готовые к обратной дороге. Кундер и Милка сидели в повозке, укутанные в тулупы так, что только носы торчали наружу. Следопыт держал жену за руку и то и дело поглядывал на неё с таким выражением, будто боялся, что она испарится, стоит ему отвести взгляд хоть на секунду.

Милка, в свою очередь, оглядывала окрестности с любопытством, но без страха. Деревенская девушка, впервые покинувшая родные места, она держалась с удивительным спокойствием — то ли природная выдержка, то ли вера в мужа, который обещал защитить от любых напастей, то ли просто молодость, которая не знает, чего бояться.

Радим стоял на крыльце, обняв одной рукой столб, другой — махая вслед уезжающим. Махал он энергично, размашисто, но в глазах его читалось явное облегчение: дочь пристроена, зять не пьяница и не бездельник, выкуп уплачен сполна. Можно и о себе подумать, и о хозяйстве, и о том, как доживать век в одиночестве, но с деньгами.

— Не забудьте пиво прислать! — крикнул он на прощание. — Троллям своим! А то придут обратно, если не получит!

— Пришлём! — пообещал я. — Первую бочку — со следующим обозом!

Мы выехали за околицу, и деревня скрылась за поворотом, оставив после себя только дымки над крышами и чувство выполненного долга.

***

Дорога до крепости прошла без происшествий. Исиль, несмотря на вчерашние возлияния, нёс службу исправно, выслав вперёд дозорных и не спуская глаз с окрестностей. Новички, ободрённые вчерашним весельем, шагали бодрее обычного, переговаривались, вспоминали подробности свадьбы и, кажется, чувствовали себя частью чего-то большего, чем просто наёмный отряд. Геральт, как всегда, держался чуть поодаль, но в разговоры вступал охотнее обычного и даже пару раз улыбнулся чему-то своему.

— Как думаешь, — спросил он, когда мы остановились на краткий привал, чтобы дать лошадям отдохнуть и перекусить самим, — долго они продержатся?

— Кто? Кундер с Милкой?

— Ну да.

— Долго. — Я посмотрел на повозку, где молодые сидели, тесно прижавшись друг к другу, несмотря на мороз и наличие тёплых тулупов. — Он за неё любому глотку перервёт. И не только глотку — всё, что придётся. А она… она, кажется, из тех, кто умеет ждать и верить. В нашем деле это главное.

Геральт кивнул.

— Ведьмаки так не умеют, — сказал он просто. — Мы слишком долго живём. И слишком много видим. Вера и терпение — это для тех, у кого впереди меньше времени, чем позади.

— Может, поэтому и не живёте, а существуете?

Он не ответил. Только посмотрел на меня долгим взглядом и отвернулся к лесу, вслушиваясь в то, что было слышно только ему одному.

***

В крепость мы въехали, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены «Каменного Брюха» в багровые, кровавые тона. Часовые на башнях приветственно махали руками, узнав своих, ворота распахнулись настежь, пропуская усталый, но довольный отряд.

Гватисиль встречал нас у входа. Старый воин окинул взглядом колонну, задержался на повозке с молодыми и недовольно хмыкнул — но в этом хмыканье уже не было прежней злости, только привычное ворчание.

— Ну что, привёз, командир? — спросил он, подходя.

— Привёз.

— И чего теперь с ними делать?

— Жить, Гватисиль. Жить. Строить дом, растить детей, ковать мечи и варить пиво. Как все.

Он покачал головой, но промолчал. Видимо, решил, что ввязываться в спор по такому поводу — себе дороже. Только буркнул что-то неразборчивое в бороду и отошёл в сторону, уступая дорогу.

Кундер помог Милке сойти с повозки. Девушка оглядывала крепость с таким изумлением, что я невольно усмехнулся. Для неё, выросшей в деревянной избе с соломенной крышей, эти каменные стены, башни, уходящие в небо, дымы из десятка труб, гул голосов и лязг металла были настоящим чудом, почти сказкой.

— Это всё ваше? — спросила она тихо, прижимаясь к Кундеру.

— Наше, — ответил Кундер. — И твоё теперь тоже.

Милка посмотрела на него, потом на меня, потом снова на крепость.

— Я… я постараюсь не подвести, — сказала она вдруг твёрдо. — Научусь всему, что надо. Буду помогать.

— Не подведёшь, — заверил я. — Главное, мужа своего с ума не своди. А то он у нас и так заикается, а если ты ещё и командовать начнёшь, он вообще говорить разучится. Придётся нам жестами объясняться.

Милка фыркнула, а Кундер покраснел так, что даже через бороду стало видно, но в глазах его прыгали смешинки.

Мы разошлись по своим делам. Отряд — по казармам, Исиль — проверять караулы и смену на стенах, Геральт — в свои покои, к книге, которая, видимо, уже заждалась его возвращения. Кундер повёл Милку знакомиться с крепостью — показывать, где что лежит, где живут люди, где можно умыться и где брать воду для питья, где столовая, где кузница, где нельзя ходить без спросу.

Я поднялся в башню, сел в кресло и позволил себе наконец расслабиться. События последних дней укладывались в голове в стройную, почти идеальную картину: шахта, ритуал, победа над древним ужасом, тролли, договор с ними, свадьба. Казалось бы, разные вещи, не имеющие друг к другу никакого отношения, но все они были частью одного целого — нашей жизни.

За окном догорал закат, окрашивая снег на вершинах в розовый цвет.

Жизнь продолжалась.

Я закрыл глаза и позволил себе наконец просто посидеть в тишине, слушая, как потрескивают дрова в камине.

Глава 38

Утренний свет только начал пробиваться окрашивая снег в бледно-розовые тона, когда я вышел из своих покоев. Воздух стоял морозный, но сухой — такая погода держалась уже несколько дней, и это радовало. Дороги в ущелье оставались проходимыми, стройка не простаивала, и даже тролли, заранее получив обещанную бочку пива, вели себя тихо. Ветеран, нёсший караул на южной башне около ворот, махнул мне рукой, я кивнул в ответ и двинулся во двор, прихватив с собой кружку горячего сбитня, который Гретхен ещё затемно заставила дежурных разнести по постам.

Я спустился по ступеням, и сразу заметил перемены. Кузнечный корпус, который ещё неделю назад представлял собой одно длинное строение с пристройкой, теперь разросся до размеров небольшого завода. К основному помещению Ковальд прилепил ещё два крыла — одно явно под оружейную мастерскую, другое — под бронную. Между ними высилась новая труба, сложенная из камня, и оттуда уже валил густой дым, ровный, плотный, какой бывает только при хорошей тяге и умелых руках.

— Растём, — пробормотал я себе под нос, делая глоток обжигающего напитка, и направился к кузнице, чтобы своими глазами увидеть, что там творится.

У входа в оружейное крыло я наткнулся на Фелака Сигина. Тот стоял, уперев руки в бока, и с довольным видом оглядывал свежесрубленные стены. Бондарь нашёлся — при деле, причём при деле не совсем обычном. Увидев меня, он расплылся в широкой, искренней улыбке и шагнул навстречу, отряхивая с полушубка древесную труху.

— Владыка Гелиомах! А я как раз вас поджидал. Хотел похвалиться.

— Чем именно? — поинтересовался я, останавливаясь и прислоняясь плечом к косяку.

Сигин широким жестом обвёл новостройки, потом махнул рукой куда-то в сторону восточного склона, за крепостные стены.

— Да вот, решил не сидеть сложа руки, пока другие работают. Вы ж помните, я бондарь по ремеслу. А бондарю без дерева никак. Вот я и подумал: раз уж мы тут обживаемся, надо бы и о лесе подумать. О настоящем, не только строевом. О том, что плоды даёт. Или, в данном случае, не плоды, а кое-что другое.

— И что же ты придумал?

Он понизил голос, хотя вокруг никого не было, только ветер посвистывал в щелях между брёвнами, и заговорил с заговорщицким видом, который у него, похоже, был врождённым:

— Вчера сходил в горы. На восточный склон, где скалы выходят и солнце припекает даже в такой мороз. Место там есть, расщелина старая, с южной стороны закрытая. И знаете, что нашёл?

— Что?

— Пчёл. Горных пчёл.

Я моргнул. Пчёлы? Это было неожиданно. Совсем неожиданно.

— Ага, пчелы… Ну как же, понимаю. Пасеки, мед, воск опять же…

Сигин расплылся в ещё более широкой улыбке, и его маленькие глазки хитро блеснули.

— Владыка, вы не понимаете! Горные пчелы — это тварь особая. Они мёд дают в три раза больше, реки МЁДА! И причём какой! Говорят, в Вызиме за баночку такого мёда золотом платят. Лекари его ценят, маги, говорят, в своих зельях используют. А если их приручить да развести, да зимовки для них построить тёплые, чтобы рои не вымерзали в холода… — Он аж зажмурился от удовольствия, представляя эту картину. — Это ж целое богатство, владыка! Не хуже золотой шахты по доходу, только безопаснее.

Я задумался, прихлёбывая сбитень. Идея была неожиданная, даже дикая, но не лишённая смысла. Мёд, воск — всё это товары, которые всегда в цене. А если мёд действительно редкий, да ещё и с какими-нибудь особыми свойствами, о которых толкуют знающие люди… Почему бы и нет? В конце концов, мы тут не только воевать собрались, но и жить.

— И что ты предлагаешь конкретно?

— Зимовки построить, — горячо заговорил Сигин, размахивая руками так, что я едва увернулся от случайного удара. — Несколько небольших срубов, утеплить их как следует, мхом проконопатить, внутри поставить ульи. Через пару недель я управлюсь, тут работы на три дня, если лес дадите. А к весне, когда потеплеет, схожу и перенесу рои. Они пока в спячке, в щелях сидят, не тронут, если не будить. Главное — не перебудить раньше времени, не навредить.

— А ты прям так хорошо разбираешься в пчелах? Не боязно тебе с ними возиться?

Сигин гордо выпрямился.

— Моя бабка держала пчёл, владыка. Не здесь, на родине, в Махакаме. А я у неё учился с детства. Горные пчёлы, конечно, не равнинные пчёлы, они злее и глупее, но принцип тот же: дай им тёплый угол да не трогай лишний раз — будут тебе и мёд, и воск. А уж если прикормить, да подселить в готовый улей, так они и вовсе ручными станут. Не все, конечно, но половина точно.

Я усмехнулся. Настойчивости ему было не занимать.

— Ладно, уговорил. Строй зимовки. Краснолюдов дам, если сам не управишься.

— Сам справлюсь, владыка, — заверил Сигин. — Только разрешение ваше нужно и место выделить, где поставить. Чтобы и солнце было, и от ветра закрыто, и до скал недалеко.

— Место найдём. Поговори с Гватисилем, он укажет. У него глаз намётан, где что ставить, чтобы и удобно, и безопасно.

Мы ещё обсуждали детали — размеры срубов, количество ульев, чем кормить пчёл зимой, если вдруг проснутся, — когда со стороны ремесленных мастерских показалась знакомая фигура. Шамал Бунд шёл быстрым шагом, почти бежал, размахивая руками, и по его лицу было видно, что он чем-то сильно взволнован. Сигин, заметив его, сразу насторожился, перестав улыбаться.

— Владыка! — Бунд подошёл и поклонился, но поклон вышел торопливым, почти небрежным, что для него было совсем не характерно. — Хорошо, что я вас нашёл. Дело есть. Важное. Очень важное.

— Говори, не тяни.

Бунд переглянулся с Сигином, и тот вдруг понимающе кивнул, словно они уже обсуждали это раньше и ждали только подходящего момента. Видимо, не зря они оба здесь оказались в одно и то же время.

— Владыка, — начал Бунд, понижая голос, хотя рядом никого не было, кроме нас троих, — мы с Фелаком тут подумали… Вернее, я подумал, а он поддержал. Надо нам наконец-то задуматься о переселении остальных.

— Остальных? — спросил я. — Мы уже переселились. Стоим вот, разговариваем.

— Не о нас, владыка. О наших. О краснолюдах. Тех, кто ещё в Посаде остался, и в сёлах вокруг, и в Вызиме, и по всему северу. Их там много. Очень много. Живут среди людей, терпят, унижаются, а своего угла нет и не предвидится, в Махакам путь таким заказан, потому как все они внеклановые. А тут у вас — земля, стены, работа достойная. И главное — клан. Настоящий клан, который строится на наших глазах. Который уже есть.

Сигин горячо закивал, подтверждая каждое слово.

— Верно, владыка! Мы ведь все из таких. Без роду, без племени, мыкались по людским городам, как перекати-поле, пока сюда не попали. А здесь — дом. И главное — свои. Понимаете? Свои! Таких, как я, там сотни. Они только и ждут, чтобы кто-то позвал. Чтобы кто-то сказал: «Идите, тут для вас место есть».

Я переваривал информацию, чувствуя, как внутри закручивается тугой узел. Сотни краснолюдов. Это не просто пополнение отряда, это уже серьёзная миграция. Это новые дома, новая еда, новая работа, новые проблемы. И новые возможности.

— Сколько именно? — спросил я прямо, глядя Бунду в глаза.

Они с Сигином переглянулись. Бунд прикинул в уме, шевеля губами.

— Если сейчас, — начал он осторожно, — душ пятьсот наберётся. Те, кто сразу готов, у кого семьи, у кого руки чешутся, кто только и ждёт повода сорваться с места. Я с ними говорил, когда ещё в Посаде был. Они всё вызнавали, всё выспрашивали: как там, что там, не врут ли, правда ли, что клан новый строится. А к весне, когда слух разойдётся по всем углам, ещё столько же подтянется. Может, и больше. Люди говорить умеют, а краснолюды — тем более.

Пятьсот сейчас. К весне ещё пятьсот. Тысяча краснолюдов. Цифра ударила в голову, как кружка крепкого, неразбавленного самогона после долгого похода. Тысяча. Это не отряд. Это уже город. Поселение. Почти государство.

— Это… серьёзно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело.

— Серьёзнее некуда, владыка, — подтвердил Сигин, и его обычно весёлое лицо стало сосредоточенным. — Но если мы сейчас не начнём готовиться, потом будет поздно. Они придут — а их негде селить, нечем кормить, нечем занять. И что тогда? Бунт? Голод? Уход обратно, с позором? Или, хуже того, драка за место под солнцем между своими?

— Он прав, — добавил Бунд. — Надо думать уже сейчас. Расширяться. Строить. Запасать припасы. Договариваться с Рурком о новых поставках. Готовить землю, если Грубар что-то сможет вырастить. Думать, чем кормить такую ораву зимой.

Я кивнул, чувствуя, как внутри закручивается тугой узел ответственности, который с каждым днём становился только туже.

— Я подумаю, — сказал я. — Это не вопрос одного дня. Мне нужно посчитать, что у нас есть, и что нам потребуется. Нужно посоветоваться с командирами, с Ковальдом, с Транкенбрауэром. Но вы правы — готовиться надо. И благодарю вас за то, что подняли этот вопрос. Вовремя.

— Мы готовы помочь, владыка, — в один голос сказали оба.

— Знаю. Спасибо. Ступайте пока, я вас позову, когда будет нужно. И ты, Сигин, про пчёл своих не забывай, на фоне всех этих приготовлений. Это тоже дело.

— Не забуду, владыка. Всё сделаю в лучшем виде.

Они ушли, оживлённо переговариваясь, и я остался стоять посреди двора с тяжёлыми мыслями, глядя, как дым из новой трубы кузницы поднимается в морозное небо. Тысяча краснолюдов. Как я уже подметил, это не просто пополнение, это уже полноценный город, по средневековым меркам так точно. Поселение, которое потребует совершенно иного уровня организации. Жильё, еда, работа, управление, охрана, санитария — мать её, опять санитария, — всё это надо было продумывать уже сейчас, закладывать в планы, считать ресурсы.

Я допил остывший сбитень, поставил кружку на ближайший столб и направился в лабораторию Транкенбрауэра. По пути велел дежурному найти Ковальда, Исиля и Гватисиля и прислать их туда же. Совещание надо было проводить немедленно, пока мысли не разбежались, как тараканы от света.

Алхимик, как всегда, копался в своих ретортах, что-то переливая, что-то взвешивая, что-то записывая в свой журнал. Увидев меня, он оторвался от колбы с какой-то зеленоватой, пузырящейся жижей и вопросительно поднял бровь. Жижа пахла так, что я невольно поморщился — смесь гнили, спирта и ещё чего-то химического, чему названия не знал даже Транкенбрауэр.

— Командир? Что-то случилось?

— Скоро случится, — буркнул я, усаживаясь на свободный табурет и стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать запаха. — Жди. Сейчас остальные подойдут.

Транкенбрауэр понимающе кивнул, отставил колбу подальше и принялся молча раскладывать свои инструменты, но я видел, что он весь обратился в слух, прислушиваясь к каждому звуку за дверью.

Первым пришёл Ковальд — запыхавшийся, с молотком за поясом, в кожаном фартуке, перепачканном окалиной, явно оторванный от работы в самый разгар. От него пахло углём и раскалённым металлом, и этот запах был куда приятнее алхимических миазмов.

— Что стряслось? — спросил он, оглядывая нас.

— Подожди, — ответил я. — Сейчас все будут.

За ним, тяжело топая и что-то ворча себе под нос, ввалился Исиль. Сержант был, как всегда, мрачен, но в глазах его горел знакомый огонёк: раз командир собирает экстренное совещание, значит, будет работа, а работа — это святое.

А следом, с видом дворфа, которого отвлекли от важнейшего дела по воспитанию молодого пополнения, вплыл Гватисиль. Старый воин держался с достоинством, но я видел, что он тоже насторожен.

— Закрывай дверь, — скомандовал я Транкенбрауэру. — Разговор серьёзный. Настолько серьёзный, что лишние уши нам не нужны.

Когда все расселись кто на чём — на табуретах, на ящиках с реактивами, на пустых бочках, — я обвёл их взглядом и выложил новость без предисловий:

— Только что мне сообщили, что в Посаде и окрестностях, а также по всему северу живёт около пятисот краснолюдов, готовых переселиться к нам прямо сейчас. Как только мы скажем слово. К весне будет ещё столько же. Итого — тысяча. Тысяча новых жителей. А может и того больше.

Тишина в лаборатории стала такой плотной, что можно было резать ножом, а потом зажарить эти ломтики на углях. Даже зелёная жижа в колбе перестала пузыриться, будто прислушиваясь.

— Тысяча, — повторил Ковальд осипшим голосом. — Это ж… это ж сколько металла надо… сколько угля… сколько еды…

— Это ж целый город, — закончил за него Исиль, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало нечто, похожее на растерянность.

— Именно, — подтвердил я. — Поэтому я вас и собрал. Нам нужно решить, как расширяться. Куда селить, где брать ресурсы, как организовать работу, чтобы они не сидели сложа руки и не бунтовали от безделья. И главное — где строить. У нас есть два варианта: на поверхности или под землёй. Давайте обсуждать.

Гватисиль, оправившись от шока первым, встал и начал расхаживать по тесной лаборатории, задевая полами полушубка стоящие повсюду банки и склянки.

— На поверхности строить, — сказал он твёрдо. — Места у нас много, долина широкая, к югу от крепости ровная площадка есть, я ещё раньше приметил. Поставим ещё один частокол, покрепче первого, выроем рвы, возведём башни по углам — и будет у нас второй круг укреплений. А в случае осады все за первой стеной укроются, а враг пусть на вторую лезет, если сможет. Обзор хороший, контроль территории полный, врага видно за версту.

— Дорого, — немедленно возразил Транкенбрауэр, подаваясь вперёд и стуча пальцем по столу. — Очень дорого. Лес, камень, рабочая сила — а нам ещё и кормить всех надо, и одевать, и инструментом обеспечивать. Я предлагаю вглубь. Под землёй строить. Там теплее, безопаснее, и ресурсы на месте — ту же породу вынимаем и сразу стены возводим. Ни таскать ничего не надо, ни мёрзнуть.

— Под землёй дышать нечем, — буркнул Исиль, скрещивая руки на груди. — И свет нужен. А спирт, или тоже масло для светильников тоже денег стоит, и немалых.

— Можно систему вентиляции продумать, — не сдавался алхимик. — И свет — зеркалами с поверхности, как в старых чертогах. Я читал об этом, там сложная система, но вполне реализуемая. И теплее будет, и суше.

— Зеркала зимой снегом завалит, — встрял Ковальд, который до этого молчал, но теперь включился в спор. — А чистить их каждый день — кого поставишь? Это ж сколько народу надо, чтобы на крыши лазить и снег сметать?

— Зато тепло, — парировал Транкенбрауэр. — Гипокауст работает, его можно расширить, провести новые каналы, охватить целые подземные кварталы. А на поверхности зимой ветер, снег, мороз — пока до работы доберутся, околеют наполовину, и работать будут вполсилы.

— Ничего, дворфы не сахарные, не растают, — проворчал Гватисиль. — Мы и на поверхности жили, когда надо было. И воевали, и строили, и детей рожали. А под землёй, знаешь ли, тоже свои опасности есть. Обвал, например. Или вода подступит. Или враг подкоп сделает — и не заметишь, пока он у тебя в спальне не окажется.

— Когда надо было — да. А когда можно под землёй — зачем мёрзнуть и мёрзнуть других заставлять?

Спор разгорался с каждой секундой. Ковальд склонялся к наземному строительству — ему, как кузнецу, нужны были просторные цеха с хорошей вентиляцией и доступом к воде, а под землёй с этим проблемы. Исиль и Гватисиль, как военные, тоже предпочитали видеть врага издалека. Транкенбрауэр же, со своей алхимической страстью к стабильным условиям и контролируемой среде, гнул свою линию с упорством, достойным лучшего применения.

— Вентиляцию я продумаю! — кричал он, размахивая руками. — Сделаем систему шахт, как в старых копях, воздух будет обновляться постоянно!

— А если враг эти шахты отравит? — парировал Гватисиль. — Дым пустит, газ какой-нибудь? И всё, нет подземного города, одни трупы.

— Мы защитим!

— Чем? Сеточкой от комаров?

Я слушал их, и в голове постепенно вырисовывалась картина. Оба варианта имели плюсы и минусы. Поверхность — быстро, дёшево, понятно, легко контролировать, но уязвимо, холодно и требует много ресурсов на отопление. Подземелье — надёжно, тепло, экономично в долгосрочной перспективе, но дорого на старте, медленно, технически сложно и таит свои опасности.

— Хватит, — прервал я спор, когда они начали переходить на личности, что с дворфами случается быстро и с большим энтузиазмом. — Всё ясно. Оба варианта имеют право на жизнь. Я подумаю и решу позже. Взвешу все за и против, посмотрю на наши ресурсы, на наши возможности. А пока — всем спасибо, ступайте. И, Ковальд, готовься к тому, что работы прибавится в любом случае.

Они переглянулись, но спорить не стали. Ковальд ушёл первым, бормоча что-то про «землю под ногами» и «лучше бы в гору встроились, если на то пошло». Исиль и Гватисиль удалились вместе, продолжая препираться уже вполголоса, и их голоса ещё долго доносились из коридора. Остался только Транкенбрауэр, смотревший на меня с немым вопросом.

— Ты остаёшься, — сказал я. — Дело есть.

Алхимик кивнул и приготовился слушать, даже подвинул мне табурет поближе к столу.

— Нам нужно точно знать, что у нас есть, — начал я, усаживаясь поудобнее и чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Все ресурсы. Все запасы. Всё, что можно продать, и всё, что нельзя. Сделаем полный аудит. Прямо сейчас. Этой ночью. Пока я не забыл, пока мысли свежи.

Транкенбрауэр оживился. Учёт и систематизация были его стихией, его страстью, его смыслом жизни после алхимии.

— Что именно считать, командир?

— Всё. — Я начал загибать пальцы, сбиваясь со счёта и начиная заново. — Во-первых, металлы. Медь, железо, всё, что накопали и переплавили. Сколько слитков, какого качества, что можно отправить на продажу Рурку, а что оставить для себя. Во-вторых, украшения. То, что Бунд наделал за эти дни — броши, застёжки, пряжки, всё, что успел. Это товар дорогой, штучный, его тоже надо учесть отдельно.

— Учту.

— В-третьих, двимерит. — Я понизил голос до шёпота, хотя вокруг никого не было. — Это отдельно. Тайно. Никаких записей для посторонних. Только для нас. Где лежит, сколько, в каком виде, в каком состоянии. На продажу это не пойдёт ни в коем случае. Это стратегический запас. Оружие, доспехи, инструменты — всё, что из него можно сделать, останется у нас.

Транкенбрауэр понимающе кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение.

— Спрячем надёжно, командир. Я знаю место. Там и сырости нет, и посторонний не найдёт.

— Хорошо. И четвёртое — всё остальное. Продовольствие, ткани, кожи, лес, уголь, инструменты, оружие, доспехи. Всё, что может пригодиться для жизни или для обмена. Я хочу видеть полную картину. Чтобы знать, чем мы богаты, а чего нам не хватает.

— Это работа не на один день, — предупредил алхимик. — И даже не на одну ночь.

— Знаю. Поэтому начнём сегодня. И, судя по всему, закончим не скоро.

Мы начали с подвалов.

Транкенбрауэр таскал меня по всем закуткам, где хранились припасы, и тыкал носом в каждый ящик, каждый мешок, каждую бочку. Я записывал, он комментировал, иногда ругался, если что-то было не на месте, и обещал устроить разнос кладовщикам.

— Здесь железо. Сортовое, кованое. Тридцать две полосы, каждая по два пуда. Ещё двадцать слитков, по три пуда. Итого…

— Сто двадцать четыре пуда, — подсчитал я, царапая грифелем по восковой дощечке, которую прихватил с собой.

— Верно. А здесь медь. Слитки, сорок штук, по пуду с небольшим. И ещё лом — обрезки, бракованные изделия, которые Ковальд отбраковал, но для переплавки годятся, около десяти пудов.

Медь мы добывали в шахте, но в небольших количествах. Основной упор делали на железо — его требовалось много, и качество у нашей руды было отменное, почти без примесей.

— Украшения, — продолжал Транкенбрауэр, открывая следующий сундук, окованный железом и запертый на хитрый замок. — Бунд наработал за эти дни. Броши, застёжки, пряжки. Есть и пара серебряных вещей, но в основном медь с чернением, как он умеет.

Я перебирал изделия, и каждый раз удивлялся мастерству Бунда. Простые, казалось бы, вещи — брошь в виде листа, застёжка с изображением бегущего оленя, пряжка с затейливым узором, — но сделаны с таким вкусом, с такой тщательностью, что любая купеческая жена в Вызиме удавилась бы за такую вещицу. А уж в Новиграде за них можно было выручить целое состояние.

— Сколько это может стоить? — спросил я, прикидывая на вес и на глаз.

— Если Рурк продаст в Новиграде, — прикинул алхимик, почёсывая бороду, — по тем данным рынка, что я получил в Посаде, и от самого Дальбина, это тысячи на две крон потянет. Может, и больше. Там купцы богатые, любят красивое. А если ещё и историю какую придумать, что это, мол, древние краснолюдские украшения из Махакама, так и все три.

Две тысячи. Неплохо. Очень неплохо.

Мы двигались дальше. Продовольствие — мука, крупы, солонина, сушёные грибы и ягоды, вяленая рыба, которую лесорубы приносили из дальних озёр. Ткани — грубое сукно, холсты, пара отрезов добротного шёлка (откуда? — оказалось, приданое одной из жён переселенцев, которую Гретхен уговорила отдать в общую казну в обмен на новые наряды). Кожи — выделанные и сырые, шкуры оленьи, лосиные, медвежьи, волчьи.

— Медведя где взяли? — удивился я, разглядывая огромную бурую шкуру, которая могла бы покрыть пол в моём кабинете.

— Лесорубы завалили. Неделю назад. Сам вылез из берлоги, видать, проснулся раньше времени, злой был, как сто гроби. Напал на лагерь, пришлось обороняться. Шкуру Гретхен забрала — на пол в общий зал, говорит, мягко будет и тепло. А мясо в засол пошло, уже бочку съели, вторую доедают.

Я покачал головой. Жизнь в крепости кипела, и каждое её направление приносило свои плоды. Даже медведь и тот на пользу пошёл.

К полуночи у меня была готова первая опись. Цифры впечатляли, даже пугали своим масштабом. Железа — почти двести пудов в слитках и готовых изделиях, считая те топоры и лопаты, что лежали в кладовых. Меди — около пятидесяти пудов. Украшений — на две-три тысячи крон, если не больше. Продовольствия — на пару месяцев, если не увеличивать население. А если увеличивать на тысячу человек…

Мы сели перекусить прямо там же, в подвале, на каких-то ящиках. Гретхен, узнав, что командир и алхимик засели за подсчёты, прислала целый поднос — хлеб, мясо, соленья и кувшин горячего сбитня, который я уже успел полюбить. Транкенбрауэр, согревая озябшие руки о кружку, спросил:

— Командир, а вы уже решили, как будем расширяться? Вглубь или наружу?

— Нет, — честно ответил я. — Взвешиваю. И чем больше думаю, тем больше сомневаюсь.

— Если позволите, я ещё раз изложу свои аргументы. Кратко, по существу.

— Излагай.

Он говорил долго, подробно, с цифрами и чертежами, которые тут же рисовал пальцем на столе, на пыльной поверхности, используя пролитый сбитень как чернила. Подземное строительство — это безопасность, это экономия на отоплении, это возможность использовать породу прямо на месте, не таская её по морозу. Это меньше зависимость от погоды, меньше риск внезапного нападения, меньше потерь от холода и болезней. Это возможность создать настоящий подземный чертог, как в старых легендах, где тепло и светло и враг не достанет.

Я слушал и кивал. Доводы были убедительными. Даже очень убедительными. Но и аргументы военных тоже имели вес — обзор, контроль, быстрота возведения, возможность видеть врага и встречать его на упреждение, а не гадать, откуда он полезет.

— Я понял, — сказал я, когда он закончил. — Спасибо. Я учту.

Он вздохнул, но спорить не стал. Видимо, понял, что решение действительно сложное и требует времени.

Мы продолжили подсчёты. К утру, когда за окнами начало сереть, передо мной лежала подробнейшая опись всего, чем владела крепость. Цифры, цифры, цифры. Железо, медь, двимерит (спрятанный в тайнике, о котором знали только я, Транкенбрауэр и Ковальд), продовольствие, ткани, кожа, лес, уголь, инструменты, оружие, доспехи, даже запасы соли и специй, которые Гретхен берегла как зеницу ока.

— Это всё, — сказал Транкенбрауэр, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза. — Теперь вы знаете, чем мы богаты и чего нам не хватает.

— А чего нам не хватает? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Всего, — честно ответил алхимик, не открывая глаз. — Кроме металла. Металла у нас с избытком, на годы вперёд. А остального… зерна мало, тканей мало, кожи хватит ненадолго, если шить одежду для новоприбывших. Лес пока есть, но его надо беречь и сажать новый, иначе через пару лет останемся с голыми скалами. Уголь — тоже, но углежоги работают, справляются, пока лес есть.

Я кивнул. Картина была ясна, как этот морозный рассвет за окном. Мы могли торговать — железом, украшениями, возможно, мёдом, если Сигин преуспеет. На вырученное можно было закупать продовольствие, ткани, кожи, всё необходимое для жизни. Рурк Дальбин, если его правильно заинтересовать, мог стать нашим главным окном в большой мир.

— Значит, так, — подвёл я итог. — Готовь следующую партию для Рурка. Железо — половину того, что есть в слитках. Медь — треть. Украшения — всё, что Бунд сделал, пусть забирает, пусть продаёт. Двимерит — ни в коем случае. И проследи, чтобы упаковали надёжно. Дорога дальняя, трясти будет, не дай бог что разобьётся или потеряется.

— Сделаю, командир. В лучшем виде.

— И отдыхай. Ты всю ночь не спал. Как отдохнёшь, приступай к подсчету всех наших средств в наличии.

— А вы?

— А я пойду подумаю. О том, куда растить наш клан — вглубь или наружу. И о том, как прокормить тысячу голодных ртов.

Транкенбрауэр понимающе кивнул и остался сидеть, допивая остывший сбитень и что-то помечая в своём журнале. А я вышел на воздух.

Утро встретило меня всё тем же морозным, сухим воздухом, который обжигал лёгкие при каждом вдохе. Солнце уже поднялось над скалами, заливая долину холодным, но ярким золотом, от которого снег искрился так, что глазам было больно. Крепость просыпалась — из труб валил густой дым, во дворе заступали на смену часовые, где-то заржала лошадь, замычала корова в тёплом загоне.

Я стоял и смотрел на это пробуждение, чувствуя тяжесть в глазах и в голове, но вместе с тем и странную лёгкость. Тысяча краснолюдов.

Глава 39

Я проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. Рывок, ещё один, третий — так трясут только тогда, когда дело не терпит ни минуты, когда каждая секунда на счету. В комнате стояла непроглядная темень, за узким окном даже намёка на рассвет не виднелось, только звёзды кололи черноту ледяными искрами. Помещение освещал спиртовой фонарь Транкенбрауэра, которая теперь у нас была хорошей, но дорогой альтернативой лучинам, впрочем для, наших шахтеров их не жалели, и кузнецы Ковальда ковали упрощённые корпуса этих хитроумных устройство, а потом наш алхимик и его подмастерья доводили до ума, так что даже в самых кромешных было светло как днём. Ну так вот, свет от фонаря освещал обеспокоенную рожу Исиля, который стоял возле моей койки. По сторонам от нас стояли встревоженные стражники моих покоев.

— Командир, вставай, ты сказал разбудить тебя когда Транкенбрауэр закончит подсчитывать золото, ну так вот, он полчаса как мечется по коридору и бормочет про «неслыханное богатство». Боюсь, если ты не придёшь и не успокоишь его, он спалит лабораторию от переизбытка чувств. Или взорвёт. Или сделает что-то похуже.

Я сел на кровати, растирая лицо ладонями. Кожа горела, веки слипались, в голове ворочались тяжёлые, неповоротливые мысли. Совет, планы расширения, разговоры о тысяче новых поселенцев, повседневная муштра бойцов, и решение повседневных вопросов, после того как я оставил Транкенбрауэра довершать аудит — всё это вымотало меня так, что я рухнул спать, даже не раздевшись, не сняв сапог и не потушив свечу. Свеча, кстати, догорела и оплыла лужицей воска на столе.

— Который час? — спросил я, пытаясь сфокусировать взгляд на сержанте.

— Скоро рассвет. Ты проспал всего пару часов, но Транкенбрауэр, кажется не спит всю ночь. Надо успокоить его, пока не поздно.

Я вздохнул, натянул сапоги потуже, поправил пояс с кинжалом — привычка, въевшаяся в кровь, — и поплёлся в лабораторию, ругая всё на свете: алхимиков с их вечными открытиями, собственное любопытство и тот день, когда вообще решил строить крепость в этом ущелье.

Лаборатория Транкенбрауэра находилась в подвале, рядом с водяными резервуарами и старыми грибными грядками. Спускаясь по каменным ступеням, я уже слышал голос алхимика — он говорил сам с собой, быстро, возбуждённо, иногда вскрикивая и явно размахивая руками.

— …девять тысяч, нет, девять восемьсот сорок три! Если пересчитать на золото, если учесть курс, если добавить проценты…

Я толкнул дверь и вошёл.

Транкенбрауэр и правда метался по своему закутку, как угорелый, как заведённый механизм, который не может остановиться. Перед ним на столе были разложены свитки, восковые дощечки, исписанные мелким, бисерным почерком, мешочки с монетами — явно образцы разных валют, — и какие-то записи, исчерканные цифрами так густо, что в них невозможно было ничего разобрать. Алхимик напоминал ученого, который только что открыл философский камень и теперь не знает, что с ним делать.

— Командир! — воскликнул он, едва я переступил порог, и его голос сорвался на фальцет от переизбытка чувств. — Вы только посмотрите! Вы только взгляните на это! Я всё пересчитал! Всё, что мы получили от Рурка за первую партию, плюс то, что оставалось в казне, плюс трофеи, плюс долю от продажи украшений, плюс… Короче, я свёл баланс! Полный баланс! За всё время!

— И сколько? — спросил я, пытаясь продрать глаза и вникнуть в то, что он говорит.

— Девять тысяч восемьсот сорок три кроны! — выпалил он, размахивая свитком так, что бумага жалобно затрещала. — Почти десять тысяч, командир! Десять тысяч! Вы понимаете, что это значит?

Цифра ударила в голову похлеще любого самогона, крепче, чем удар молота по наковальне. Я даже проснулся окончательно, и сон как рукой сняло.

— Сколько? — переспросил я, на всякий случай.

— Девять тысяч восемьсот! — Транкенбрауэр подскочил ко мне и ткнул свитком прямо в лицо. — Я перепроверил три раза! Три раза, командир! Медь, железо — всё ушло по хорошей цене.

Я сел на свободный табурет, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не то тепло, что от печки, а другое — глубокое, удовлетворённое, когда понимаешь, что всё делаешь правильно. Десять тысяч. Целое состояние, возможность закупить зерно на полгода вперёд, ткани, кожи, инструменты. Это новые станки для ткачей, новые мехи для кузницы, новые лошади для обозов. Это возможность принять тех пятьсот, а потом и тысячу новых поселенцев, не боясь, что они помрут с голоду в первую же зиму.

— Ты молодец, — сказал я искренне, глядя на алхимика. — Ты просто молодец, Транкенбрауэр. Отдохни теперь. Ты заслужил.

— Отдохнуть? — Транкенбрауэр посмотрел на меня так, будто я предложил ему выпить яду или прыгнуть со скалы вниз головой. — Командир, у нас десять тысяч крон! Это же надо спланировать, как их потратить! Составить смету, согласовать с цехами, заказать у Рурка всё необходимое, продумать логистику, рассчитать…

— Завтра, — твёрдо сказал я, вставая и кладя руку ему на плечо. — Всё завтра. Сейчас — спать. Приказываю.

Он хотел возразить, открыл рот, даже руку поднял для убедительного жеста, но, видимо, усталость взяла своё. Алхимик только вздохнул и кивнул, принимаясь аккуратно сворачивать свитки и убирать их в сундук. Движения его стали медленными, почти сонными.

Я вышел из лаборатории и побрёл обратно в башню. Десять тысяч. Мысль крутилась в голове, не давая уснуть, но организм требовал своё, и требовал настойчиво. Я рухнул на кровать и провалился в сон без сновидений — чёрный, глубокий, без единого образа.

***

Проснулся я, когда солнце стояло уже высоко. Сквозь узкое окно в комнату лился холодный, но яркий свет, заставлявший щуриться даже сквозь опущенные веки. На столе стояла кружка с остывшим сбитнем и лежал ломоть хлеба с куском жареного мяса, и куском сыра — заботливая Гретхен уже побывала здесь, пока я спал. Я потянулся, хрустнув суставами с таким звуком, будто перебирал старые костяшки на счётах, и понял, что зверски хочу есть. Не просто хочу — требую, немедленно, и побольше.

Внизу, в общем зале, Гретхен уже командовала обедом. Её голос, зычный и властный, перекрывал гул десятков голосов, лязг мисок и стук ложек. Увидев меня, она ткнула половником в сторону котла, даже не прерывая разноса какого-то незадачливого помощника, который посмел подать хлеб чёрствым.

— Садись, командир! — рявкнула она. — Сейчас налью. А то ходишь, как тень, скоро ветром сдует, и кто тогда командовать будет?

Я послушно сел за длинный стол, и через минуту передо мной стояла миска дымящейся похлёбки — густой, наваристой, с крупными кусками мяса и плавающим жирком. Рядом — ломоть свежего хлеба с хрустящей корочкой и кружка пива, пахнущего мёдом и травами.

Я ел молча, наслаждаясь простым удовольствием, пока Гретхен суетилась рядом, покрикивая на помощников и раздавая указания. Вокруг обедали краснолюды — ветераны и новички, строители и кузнецы, все вместе, в одном большом зале, и это было правильно.

— Слушай, — сказал я, доедая и вытирая миску хлебом досуха, — пойдём со мной в амбар. Хочу посмотреть на скотину, а ты мне расскажешь, как дела, что почём, кто болеет, кто рожает. А то я всё по верхам, а детали упускаю.

— Отчего ж не пойти, — крякнула Гретхен, снимая фартук и вешая его на гвоздь. — Только предупреждаю сразу: коза у нас одна приболела. Не сильно, но приглядывать надо, а то вдруг зараза. И коровы, им особый уход нужен.

Мы вышли во двор и направились к тёплому загону, что притулился у юго-восточной стены, под защитой от ветров. Гретхен шагала рядом, привычно оглядывая всё вокруг хозяйским глазом, замечая каждую мелочь: где снег нечищеный, где дрова не так сложены, где солдат чешется не в том месте.

— Куры, — начала она, едва мы вошли в амбар, и сразу взяла быка за рога. — Несутся хорошо. Морозы им нипочём, в тепле сидят, сытые. Кормим зерном, добавляем толчёную скорлупу, чтобы яйца крепкие были. Сотня кур, командир, сотня! И каждая несёт почти каждый день. Это вам не шутки.

Она подвела меня к загону, где куры деловито копошились в соломе, что-то выискивая и кудахтая на все лады. Пахло пером, помётом и зерном.

— Гуси тоже молодцы, — продолжала Гретхен, ведя меня дальше. — Жиреют потихоньку. К следующей зиме, если боги дадут, зарежем парочку на праздник. Гусиный жир — вещь ценная, и мясо вкусное. Остальных оставим на племя.

Она подвела меня к загону с козами. Животные смотрели на нас с ленивым любопытством, пережёвывая сено и изредка блея. Одна, белая с чёрным пятном на боку, лежала отдельно, в углу, на чистой соломе, и тяжело дышала, раздувая бока.

— Вот эта, — Гретхен присела на корточки, погладила козу по голове, и та благодарно ткнулась носом в её ладонь. — Кряхтит по утрам очень нездорово, ест плохо, молока почти не даёт. Я ей травы завариваю, ромашку и мать-и-мачеху, тёплым молоком с мёдом пою, но легче только на время, а потом снова. Ветеринара бы настоящего, да где ж его взять в горах?

— Что с ней, как думаешь?

— Не знаю, командир. — Гретхен вздохнула. — Может, простудилась, когда гуляли в непогоду. А может, просто старая уже, годы берут своё. Надо бы их пасти где-то, на свежем воздухе, да травку щипать, как летом. А у нас тут снег по пояс. Весны ждать, весной, может, и оклемается.

Я кивнул, вспоминая слова Грубара о подземных теплицах. Может, и для коз можно что-то придумать? Подземные пастбища? Звучит безумно, но если подумать… Ладно, потом.

— Коровы, — продолжила Гретхен, ведя меня дальше. — Эти здоровы, слава богам. Две наши, молочные, ну и ещё одна, приданное от отца Милки. Теперь у нас три коровы, молока хватает всем, даже детям, что с переселенцами приехали. Сыр делаем, масло сбиваем, творог — всё идёт в дело.

Она с гордостью показала на коров, которые стояли в отдельных стойлах, жуя сено и поглядывая на нас большими влажными глазами.

— Они нескоро отелятся, ждать где-то еще восемь-девять месяцев, — кивнула Гретхен. — Но я уже и место приготовила, тёплое, сухое. Если всё хорошо пройдёт, будет телёнок. А там и молоко прибавится.

Мы обошли весь амбар. Гретхен рассказывала подробно, с цифрами, с именами животных (у каждой козы и коровы было имя, что меня до сих пор удивляло, но Гретхен считала это делом нужным, богоугодным), с жалобами на нехватку кормов и с планами на будущее. Я слушал и чувствовал, как простая, обыденная жизнь крепости наполняет меня уверенностью. Всё идёт своим чередом. Всё работает. Всё живёт.

— Молодец, Гретхен, — сказал я, когда мы вышли наружу и морозный воздух обжёг лицо после тёплого, влажного амбара. — Без тебя бы пропали. Честно говорю.

— А то, — усмехнулась она. — Ты, командир, главное, командуй, а уж мы тут с хозяйством управимся. Не впервой.

***

От амбара я направился к воротам. Дел было невпроворот, но первым делом хотелось проверить, как идут дела на самом неприятном, но жизненно важном участке. Исиль, как назло, только что вернулся с проверки караулов и попался мне на глаза, когда пересёк двор, направляясь к казармам.

— Сержант, — окликнул я. — Составишь компанию? Хочу глянуть, как там наша… достопримечательность.

Исиль скривился так, будто я предложил ему выпить скисшего пива, но спорить не стал. Спорить с командиром, когда командир в хорошем настроении, можно, а когда в рабочем — себе дороже.

Мы вышли за ворота в сопровождении пятёрки ветеранов — на всякий случай, хотя местность вокруг крепости считалась безопасной. Но привычка есть привычка. Морозный воздух щипал щёки, снег скрипел под ногами, солнце слепило, отражаясь от белого покрывала.

За те дни, что я не был здесь, картина изменилась разительно. Первая яма, та самая, которую мы вырыли с таким трудом в промёрзшей земле, была почти полна. Бурая, пахнущая масса поднималась почти до самого верха, но поверхность её была аккуратно присыпана золой и какими-то отходами — видимо, выполняли мой наказ неукоснительно.

— Компост готовят, — прокомментировал Исиль, останавливаясь на краю и зажимая нос. — Грубар сказал, что через пару годков это будет лучшим удобрением для его грядок. Если, конечно, перепреет как надо. И если ветер не унесёт запах в другую сторону.

— А что за ямы рядом?

Рядом с первой чернели свежие раскопы. Две огромные прямоугольные ямы, уже наполовину вырытые, с аккуратными стенками, обложенными камнем и глиной, чтобы не осыпались. Вокруг копошились десятка два краснолюдов — в основном новички, которых поставили на самую грязную, но необходимую работу.

— Расширяемся, — хмыкнул Исиль. — Твоя ведь идея командир. Сказали, что на тысячу человек одной ямы мало. Вот и роют. К весне будет три десятка, а то и пять. И всё по твоей системе: зола, отходы, потом перегнивание. Грубар аж светится от счастья — говорит, чем больше удобрения тем больше еды. С*ка, отвратительно.

Я оглядел стройку, чувствуя странное удовлетворение. Дерьмо, зола, компост — это не героические битвы и не великие открытия. Это не двимерит и не магические сущности. Но именно из этого складывается жизнь. Именно это отличает постоянное поселение от временного лагеря. И если мы научимся правильно обращаться с отходами, то и земля будет родить, и болезни обойдут стороной, и подчинённые будут жить дольше и здоровее.

— Хорошо, — сказал я. — Пусть продолжают. И передай Грубару: если ему нужны будут дополнительные руки — пусть скажет. Выделим.

— Передам.

Мы повернули обратно к крепости. День был ясный, морозный, солнце отражалось от снега тысячью искр, слепило глаза, заставляло щуриться. Я уже предвкушал, как сейчас завалюсь в свои покои и наконец-то составлю план траты десяти тысяч, распишу всё по полочкам, согласую с цехами, прикину, что покупать в первую очередь, а что может подождать.

Мы прошли уже половину пути, когда вдруг…

— Командир! — крикнул один из ветеранов, идущий чуть позади, и его голос сорвался на визг. Он указывал рукой в небо, туда, где над восточными скалами что-то двигалось. — Глядите! Глядите туда!

Я поднял голову и замер.

Над долиной, со стороны восточных скал, летело нечто. Крылатое, огромное, с размахом крыльев, наверное, метров десять, а то и все двенадцать. Оно медленно, но уверенно двигалось в сторону крепости, делая широкие круги, и даже на таком расстоянии, даже против солнца было видно, что это не птица. Слишком большая, слишком тяжёлая, слишком… неправильная.

— Тревога! — рявкнул я, срываясь на бег. — Все в крепость! Быстро! Бегом!

Мы влетели в ворота за минуту до того, как тень существа накрыла двор. Часовые на башнях уже трубили в рога, народ в панике метался, хватая оружие, женщины загоняли детей в укрытия. Во дворе царил хаос, но хаос управляемый, как это бывает у тех, кто знает, что делать.

Геральт уже стоял посреди двора, с серебряным мечом в руке, и внимательно всматривался в небо, прищурив свои жёлтые глаза. Рядом с ним суетились арбалетчики, взводя свои механизмы, кто-то тащил тяжёлый лук, кто-то готовил наш главный калибр, тяжёлый скорпион, который мы установили на специальной платформе для стрельбы по крупным целям.

— Что это? — крикнул я, подбегая к ведьмаку.

— Куролиск, — ответил Геральт, не отрывая взгляда от неба. Голос его звучал спокойно, даже буднично, будто он каждый день видел таких тварей. — Молодая особь, судя по размерам. Метров десять в размахе, не больше. Опасная тварь. Яд, когти, клюв — всё при ней. Если сядет внутри крепости — будут жертвы. Много жертв.

— Почему она здесь? Почему напала?

— Гнездо где-то рядом. Или просто охотится. Может, привлекли запахи, может, просто случайно залетела. Неважно. Надо отогнать. Или убить.

Тварь сделала круг над долиной, словно оценивая добычу, прикидывая, стоит ли рисковать. Я успел разглядеть её получше: длинная змеиная шея, покрытая мелкими чешуйками, мощное тело, больше похожее на драконье, огромные кожистые крылья, как у летучей мыши, но с когтями на сгибах, и острый, загнутый клюв, которым она, видимо, разрывает жертв на части. Впечатляющее зрелище. И пугающее до дрожи в коленях.

— Огонь! — скомандовал я, не дожидаясь, пока она решится.

Арбалетчики дали залп. Десяток тяжёлых болтов взвились в небо, целясь в тварь. Но куролиск оказался быстрее, чем можно было предположить. Он ловко увернулся, сделав кувырок в воздухе, и болты прошли мимо, только один, кажется, задел край крыла, но тварь даже не замедлилась.

Лучники выпустили стрелы — те ушли в молоко, только пара задела чешую, не причинив вреда.

— Скорпион! — крикнул Исиль, сложив ладони влкруг рта и докрикивая до вершины башни. — Заряжай быстрее, мать вашу!

Я рванул к сначала в главный зал крепости, затем до лестниц, и быстро пробежал до крыши пятого этажа башни. Это была наша гордость — тяжёлый арбалет на колёсном станке, стреляющий огромными болтами с такой силой, что мог наверняка пробить чешую этой твари. Мы отлили болты из лучшей стали, с бронебойными наконечниками, специально для таких случаев. Двое ветеранов уже крутили ворот, натягивая тетиву.

Я встал за скорпион, прицелился, стараясь дышать ровно. Куролиск делал очередной круг, снижаясь, словно решил, что мы не опасны. Метров двести, сто пятьдесят, сто…

— Пли!

Я нажал на спуск. Скорпион дёрнулся, тяжёлый болт со свистом ушёл в небо, оставляя за собой едва заметный след.

И попал.

Прямо в корпус, чуть ниже крыла, туда, где, наверное, находилось сердце или лёгкие. Тварь взревела — низко, утробно, от этого звука заложило уши, зазвенело в голове, и даже ветераны, видавшие виды, побелели. Она дёрнулась в воздухе, попыталась набрать высоту, но рана была серьёзной, слишком серьёзной. Куролиск развернулся и, хлопая крыльями, тяжело, неуклюже, улетел на запад, теряя высоту с каждой секундой, оставляя за собой тёмный след крови на снегу.

— Уходит! — заорал кто-то.

— Вижу.

Я выдохнул, чувствуя, как адреналин схлынул, оставляя после себя дрожь в руках, слабость в коленях и противный привкус металла во рту. Геральт забрался на крышу, убирая меч в ножны.

— Хороший выстрел, — сказал он. — Меткий. Но это не конец.

— Почему? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Она ранена. Если не добьём — оклемается и вернётся. Мстить. У этих тварей хорошая память и злопамятный характер. А если у неё есть гнездо с яйцами, то молодняк скоро вылупится, и тогда проблема станет в разы серьёзнее. Куролиски — не одиночки, они живут парами, и самка будет защищать потомство до последнего.

Я посмотрел на запад, туда, где скрылась тварь. Горы, скалы, ущелья — там можно спрятаться где угодно.

— Значит, идём за ней.

***

Через час мы выступили. Я, Геральт, Кундер, Транкенбрауэр и десять самых опытных ветеранов. Исиль остался в крепости — командовать обороной и готовиться к возможному возвращению твари, если мы не справимся. С нами — припасы на несколько дней, тёплые вещи, оружие, арбалеты и, конечно, алхимические запасы Транкенбрауэра, который при виде раненого куролиска загорелся нездоровым энтузиазмом, граничащим с безумием.

— Яйца, — бормотал он, увязывая за спину какие-то склянки, мешочки, инструменты. — Если мы возьмём яйца, это же бесценный материал! Из них можно выделить ферменты, которые… И кровь, кровь обязательно надо собрать! И чешую! И перья!

— С-с-сначала д-доб-б-раться до неё н-надо бы, — оборвал его Кундер, проверяя тетиву лука.

Геральт вёл нас на запад, по следам крови, которые время от времени попадались на снегу. Куролиск истекал, но не сдох — значит, где-то там, в горах, у него было убежище, где он пытался спрятаться и зализать раны. Кровь была тёмная, почти чёрная, с зеленоватым отливом, и пахла странно — кислым и сладковатым одновременно.

Мы шли два дня. По ущельям, по заснеженным склонам, через замёрзшие ручьи, где лёд трещал под ногами. Ночевали у костров, выставляя усиленные караулы, и каждый шорох заставлял хвататься за оружие. На третье утро Геральт остановился и указал на скалу впереди.

— Там.

В расщелине, высоко над землёй, метрах в тридцати, чернел вход в пещеру. Вокруг него на снегу — кровавые пятна, следы когтей, обломанные ветки. Куролиск был там. И, судя по всему, живой.

— Как будем брать? — спросил Кундер, проверяя лук и прикидывая расстояние.

— Я зайду первым, — сказал Геральт. — Вы — следом, но держитесь за мной, не рассыпайтесь. Если тварь бросится — прикрывайте, стреляйте, но целясь точно, чтобы не задеть своих. Транкенбрауэр, ты получишь свои ингредиенты, но только когда я скажу. Яйца — твоя забота, но опять таки только когда я скажу, что безопасно. Понял?

— Понял, — кивнул алхимик, и в его глазах горел такой огонь, что становилось не по себе.

Мы поднялись к пещере. Подъём был трудный — скользкий камень, ледяные наросты, узкие уступы. Пришлось помогать друг другу, подстраховывать верёвками. Вход был узкий, пришлось пробираться гуськом, пригибаясь, чтобы не задеть головой острые выступы.

Внутри пахло гнилью, помётом и чем-то кислым, химическим. Глаза быстро привыкли к полумраку. Стены пещеры были покрыты странными разводами, будто их поливали кислотой. Геральт шёл первым, меч наготове, его кошачьи глаза, казалось, видели в темноте всё.

Пещера оказалась глубокой. Мы прошли метров пятьдесят, когда впереди показался свет — выход в большой грот, куда сквозь трещину в своде проникал солнечный свет, падая столбами и освещая внутренность.

И там, в центре этого грота, на куче костей, веток и какого-то мусора, лежала тварь. Куролиск. Раненый, истекающий кровью, но живой. Наш болт торчал из бока, вокруг раны запеклась чёрная кровь, но тварь ещё двигалась, ещё дышала.

При нашем появлении куролиск поднял голову и зашипел, расправляя крылья, насколько позволяло пространство. Глаза его горели жёлтым огнём, в них читалась боль и ярость. Рядом с ним, в импровизированном гнезде, выстланном перьями и шерстью, лежали три яйца — огромные, размером с добрый арбуз, тёмно-зелёные, с бурыми крапинками.

— Внимание, — тихо сказал Геральт. — Сейчас начнётся. Держитесь за мной.

Он шагнул вперёд, и куролиск бросился.

Бой был коротким, но жестоким. Ведьмак работал как машина — уклонялся от ударов когтей, контратаковал, ставил знаки. Ирден вспыхивал под ногами твари, замедляя её, Квен отражал самые опасные выпады. Мы прикрывали его с флангов, стреляя из арбалетов и отвлекая тварь на себя.

Кундер успел пустить стрелу прямо в глаз, но куролиск только взревел и снёс его ударом крыла. Ветеран отлетел к стене и сполз по ней, но, слава богам, остался жив, только застонал.

Геральт добил её. Серебряный меч вошёл точно в основание шеи, туда, где чешуя была тоньше, и тварь рухнула, залив пол чёрной, дымящейся кровью.

— Готово, — выдохнул ведьмак, вытирая клинок о тушу.

Транкенбрауэр, не теряя ни секунды, рванул к гнезду. Он достал какие-то тряпки, склянки, начал колдовать над яйцами, поливая их чем-то, заворачивая, приговаривая, бормоча заклинания или просто ругательства — непонятно.

— Живы, живы! — кричал он. — Тёплые! Надо немедленно в тепло, иначе не выживут! Они живые, командир!

— Какого х*ра, ты что б*ть, собрался их тащить с собой? — спросил один из ветеранов, кажется это был Гном с Сенной, подходя и с ужасом глядя на яйца.

— А ты предлагаешь оставить? — огрызнулся алхимик. — Это же золото! Из них можно вырастить сторожей! Или получить уникальные алхимические компоненты! Или… Или продать! Уверен за яйца куролиска в какому-нибудь Новиграде дадут целое состояние!

— Или они вылупятся и сожрут нас в крепости, — закончил Гном мрачно.

— Может да, а может и нет, — вмешался Геральт, подходя ближе. Он внимательно осмотрел яйца, пощупал их, принюхался. — Куролички пр сути своей огромные птицы. Монструозные, но птицы. И в теории, если их правильно кормить и воспитывать с детства, они привыкают к хозяевам. Как собаки. Но это долгий и опасный процесс. И дорогой. Очень дорогой. Куролиски растут быстро и едят много. Я бы не советовал этим заниматься, но решать тебе, — он посмотрел на меня.

Я смотрел на яйца. Три тёмно-зелёных шара, в которых таилась смерть. Или жизнь. Или будущее оружие. Или будущая катастрофа. В голове крутились мысли: прокормить, вырастить, обучить. Если получится — мы получим трёх летающих сторожей, на которых можно сидеть, и увидеть врага за много миль. Если нет — мы получим три бомбы замедленного действия.

— Берём, — сказал я твёрдо. — Транкенбрауэр, ты отвечаешь за них головой. Если что-то пойдёт не так — лично скормлю тебя первой же вылупившейся твари. Понял?

— Есть, командир! — просиял алхимик. — Я их выхожу, выращу, выучу! Они будут ручными, как котята!

— Котята, у которых когти длиной в палец и клюв, как у орла, — буркнул Гном.

Мы забрали яйца, упаковав их в тряпки и меха, прихватили несколько образцов крови и чешуи для исследований — Транкенбрауэр чуть не прослезился от счастья, — и двинулись обратно. Дорога заняла ещё три дня. Транкенбрауэр нёс яйца на себе, укутав их в свой плащ и все тряпки, какие смог найти. Он грел их своим телом, разговаривал с ними, пел им песни, и ветераны уже начали делать ставки, когда алхимик окончательно свихнётся и побежит в горы кормить грудью новорождённых куролисков.

На пятый день мы вернулись в крепость. Яйца поместили в лабораторию, в специально сооружённый тёплый ящик с печкой и увлажнителем. Транкенбрауэр обещал не спать, пока они не вылупятся, и я ему почти поверил.

Геральт, отмывшись от крови и грязи в бане, сидел у камина в общем зале с кружкой пива и смотрел на огонь.

— Надеюсь ты понимаешь что делаешь? — спросил он, когда я присел рядом, наливая себе пива из той же бочки.

— Привёз три яйца редкой твари.

— И да, и нет. С другой стороны, один из твоих бойцов прав, это три бомбы замедленного действия. — Он отхлебнул пива и посмотрел на меня своими жёлтыми глазами. — Куролиски — не собаки. Они опасны даже в детстве. Если твой алхимик ошибётся в уходе, если недокормит или перекормит, если они заболеют. Либо кого-то могут поранить когда вырастут.

— Значит, не ошибётся, — ответил я.

Ведьмак усмехнулся и отхлебнул пива. Усмешка у него была кривая, но почти человеческая.

— Ты неисправим, — сказал он. — Но, знаешь, в этом есть своя логика. Рискнуть сейчас, чтобы получить преимущество потом. Ведьмаки поступают так же.

— И часто выигрываете?

— Иногда. — Он помолчал. — Но чаще наоборот.

Глава 40

Я проснулся поздно. Тело ломило после многодневного похода — мышцы ныли, спина не разгибалась, в плечах поселилась тупая, ноющая боль, будто я всю ночь таскал камни. В голове гудело, но спать больше не хотелось. За окном уже вовсю светило солнце, отражаясь от снега тысячами искр, заставляя щуриться даже сквозь опущенные веки. Я понял, что проспал как минимум завтрак, а то и обед — по тому, как высоко стояло светило, можно было смело давать полдень.

Я сел на кровати, потёр лицо ладонями, хрустнул шеей. Рядом на столе стояла кружка с остывшим сбитнем и лежал бутерброд — заботливая Гретхен уже побывала здесь, пока я дрых без задних ног. Хлеб был чёрствым, но сбитень, даже холодный, взбодрил. Я натянул сапоги, поправил пояс и вышел.

Дежурный у входа в башню, завидев меня, вытянулся по стойке «смирно».

— Командир! — отрапортовал он. — Гретхен велела передать, что еда для вас в общем зале. И господин Транкенбрауэр просил зайти, как только проснётесь. Сказал, дело важное.

— Спасибо. Вольно.

Я спустился вниз. В общем зале было пусто — час обеда давно миновал, только несколько запоздавших доедали свои порции да Гретхен гремела котлами, готовясь к вечерней трапезе. Увидев меня, она ткнула половником в сторону стола, где стояла прикрытая миска.

— Садись, командир. Остыло уже, но ничего, подогреть?

— Не надо, и так сойдёт.

Я быстро перекусил тем, что оставила заботливая повариха — тёплая ещё каша с мясом, хлеб, сбитень, который она, заметив меня, принесла горячий, — и направился в лабораторию. Интересно, что там с яйцами. И с алхимиком, который трое суток не спал, выхаживая свою драгоценную ношу.

Лаборатория встретила меня привычным запахом реактивов, трав и чего-то жжёного. Транкенбрауэр сидел за столом, сгорбившись, и что-то сосредоточенно зарисовывал в большой журнал, водя пером с удивительной для его состояния аккуратностью. Перед ним, на отдельном столе, под ярким светом спиртовой лампы, лежало нечто, отдалённо напоминающее яйцо, но разбитое, вскрытое, с аккуратно разложенными рядом фрагментами скорлупы и какими-то внутренностями, залитыми в прозрачные банки с консервирующим раствором.

— Командир! — Алхимик поднял голову, и я увидел тёмные круги под глазами, запавшие щёки, общую измождённость, но глаза — глаза горели безумным огнём, который появлялся у него только при виде чего-то по-настоящему интересного, нового, невиданного. — Проходите, садитесь. Я как раз заканчиваю описание. Ещё минута, и буду полностью в вашем распоряжении.

— Что случилось? — Я кивнул на вскрытое яйцо, хотя уже догадывался. — Не выжило?

— Увы. — Транкенбрауэр вздохнул, но в этом вздохе было больше сожаления исследователя, потерявшего ценный материал, чем горести по погибшему существу. — Одно из трёх не перенесло дороги. Слишком трясло, перепады температуры, стресс. Зародыш погиб ещё на второй день, но я понял это только вчера, когда начал замечать, что оно не реагирует на тепло так, как остальные. Перестало пульсировать, понимаете? А живые яйца пульсируют — я проверял, прикладывал руку, чувствовал биение.

— И ты его вскрыл...

— Разумеется! — Он даже обиделся, будто я усомнился в его профессионализме. — Командир, это же бесценный материал для изучения! Я теперь знаю о куролисках больше, чем любой живущий на Севере алхимик, включая, смею надеяться, самого Геральта! Смотрите!

Он развернул журнал и начал тыкать пальцем в свои каракули, которые только он сам и мог разобрать — мелкие, бисерные, с закорючками и стрелочками.

— Во-первых, скорлупа. Она трёхслойная! Внешний слой — известковый, но с примесью какого-то органического вещества, который придаёт ей эластичность. Я проверил: если бросить такое яйцо с высоты человеческого роста, оно не разобьётся! Оно пружинит, понимаете? Амортизирует удар! Средний слой — пористый, как губка, для теплоизоляции. Внутренний — тонкий, но очень прочный, защищает зародыш. Во-вторых, внутренняя оболочка богата кровеносными сосудами — зародыш получает кислород не только через поры, но и напрямую из воздуха, через эту мембрану. В-третьих, желток содержит уникальный набор ферментов, которые...

— Транкенбрауэр, — остановил я его, видя, что он готов говорить часами, перечисляя все детали с маниакальной скрупулёзностью. — Два оставшихся?

Алхимик спохватился и махнул рукой в угол лаборатории, где на специальной подставке, укутанные в тряпки и окружённые масляными лампами для тепла, стояли два яйца. Они выглядели целыми и, кажется, даже слегка покачивались в такт дыханию — или мне это только казалось от игры света?

— Вот они. — Транкенбрауэр подошёл к ним с нежностью, с какой мать подходит к младенцу. — Живы, здоровы, развиваются. Я поддерживаю постоянную температуру, поворачиваю три раза в день, слежу за влажностью. Если ничего не случится, недели через две-три должны вылупиться. Может, чуть позже — я не знаю точных сроков инкубации.

— И что мы будем делать с двумя маленькими куролисками?

— Выращивать, командир! — глаза Транкенбрауэра загорелись ещё ярче, если это вообще было возможно. — Это же уникальная возможность! Если их правильно воспитать, они станут ручными! Представляете? Два куролиска, прирученные, преданные нам? Это же воздушная разведка, охрана, а если понадобится — и боевая единица! Они могут видеть в темноте, летать бесшумно, атаковать с воздуха! А алхимические компоненты, которые можно получать от них, даже не убивая, просто собирая... слюна, помёт, линька, яд... Это же золотое дно! Неистощимый ресурс!

— А если они нас сожрут?

— Не сожрут, — уверенно заявил алхимик. — Я прочитал всё, что дал мне Геральта в памятных записках, и добавил к своим наблюдениям. Куролиски, выращенные человеком с детства, привязываются к нему, как собаки. Импринтинг, понимаете? Они считают первого, кого увидят, своей матерью. Или отцом. Главное — не проявлять агрессии и кормить вовремя. А кормить их, кстати, можно чем угодно — они всеядны, но предпочитают мясо. И растут быстро. Очень быстро.

— Быстро — это насколько?

— За год достигнут размеров крупной собаки. За три — полностью вырастут. Но даже в детстве они опасны для недоброжелателей.

Я покачал головой, но спорить не стал. Транкенбрауэр, когда вбивал себе что-то в голову, был неостановим, как камнепад в горах.

— Ладно, — сказал я. — Воспитывай. Но если они вырвутся и сожрут какую-то живность — я тебя лично скормлю им на завтрак. Или Гретхен скормит, что ещё страшнее.

— Договорились! — просиял алхимик.

Он ещё что-то бормотал о своих планах, о системе дрессировки, о том, как будет учить их выполнять команды, но я уже не слушал, рассматривая странное сооружение в углу лаборатории — какие-то трубки, колбы, соединённые между собой причудливой системой перегонных кубов. Транкенбрауэр перехватил мой взгляд и оживился ещё больше.

— А, вы заметили! — Он хлопнул себя по лбу. — Это же я провёл вас, чтобы показать главное. Пойдёмте, командир! Там такое... такое...

Он схватил спиртовую лампу и двинулся к выходу из лаборатории, даже не проверив, иду ли я следом. Я последовал за ним — любопытство пересилило.

В глухом коридоре, метрах в десяти от двери лаборатории, в стене действительно обнаружилась каменная лестница. Крепкая, сложенная из тёсаных блоков, с широкими, удобными ступенями — не чета тем шатким деревянным лестницам, что стояли в крепости поначалу, когда мы только обживались. Оттуда тянуло сыростью, но не затхлой, плесневелой, а какой-то свежей, горной сыростью, смешанной с запахом известки, пота и... грибов? Да, определённо пахло грибами.

— Осторожнее, командир, — предупредил Транкенбрауэр, освещая дорогу. — Ступени ещё не обкатаны, кое-где скользко. Рабочие только вчера закончили кладку.

Мы спустились на первый подземный ярус. И я замер.

Здесь кипела работа.

Десятка два краснолюдов — часть строителей из бригады, что возводила мастерские, часть воинов, временно переквалифицировавшихся в землекопов, — долбили породу, таскали камни, укрепляли своды. Кто-то работал киркой, кто-то лопатой, кто-то укладывал новые блоки, подгоняя их друг к другу с ювелирной точностью. Везде, куда ни глянь, горели спиртовые лампы — ровным, чуть голубоватым светом, без копоти, без запаха гари. Они стояли на выступах, висели на крюках, воткнутых в стены, и даже плавали в плошках с водой, отражаясь от поверхности и создавая иллюзию дневного света, размноженную до бесконечности.

— Моя гордость, — прокомментировал Транкенбрауэр, обводя рукой это великолепие. — Помните «Горсть Солнца», спиртовые лампы. Я довёл конструкцию до совершенства. Горит ровно, не коптит, заправки почти не требует, а спирт мы теперь гнать будем из грибов в еще болшем количестве, так что топливо будет практически бесплатным. Замкнутый цикл, понимаете?

— Из грибов? — переспросил я, хотя уже догадывался.

— Именно! — Он подвёл меня к дальней стене, где уже были видны очертания будущих помещений — широкие арки, ниши, каменные полки. — Вот здесь будет грибница. Целый подземный этаж, метров триста квадратных, с системой вентиляции, увлажнения и обогрева от гипокауста. Воздух будет поступать сверху, по специальным шахтам, влажность мы будем регулировать, разбрызгивая воду. Грубар уже заказал мне специальные стеллажи — многоярусные, чтобы использовать пространство максимально эффективно. Через месяц, максимум два, мы начнём собирать первый урожай.

— И что мы будем с ними делать? — спросил я, рассматривая масштабы работ.

— Всё! — Алхимик аж подпрыгнул от восторга, едва не выронив лампу. — Грибы — это универсальный продукт! Еда — сушёные, солёные, маринованные, жареные, варёные, хоть в похлёбку, хоть вторым блюдом, хоть гарниром. Алкоголь — из них можно гнать спирт, варить пиво, делать настойки, наливки, всё, что угодно! Ингредиенты для алхимии — некоторые виды содержат уникальные вещества, которых больше нигде не найдёшь. Лекарства, красители, даже клей для дерева и камня! Мы завалим грибами всю крепость, командир! И сами есть будем! И продавать будем! И свиней кормить!

— Свиней? — Я даже остановился. — При чём тут свиньи?

— А почему нет? — Транкенбрауэр развёл руками. — Грибы отлично идут на корм, если переработать, смешать с отрубями или с варёными овощами. А свиньи дадут мясо, сало, кожу, щетину для щёток... Это же замкнутый цикл, командир! Всё связано со всем!

Я смотрел на него и в очередной раз поражался. Когда этот человек — краснолюд, поправка, — успевает всё продумать? И ведь не просто продумать, а уже начать реализовывать, находить людей, выделять ресурсы, контролировать процесс. Гениальный алхимик, талантливый инженер и, как выясняется, ещё и экономист-самоучка.

— Молодец, — сказал я искренне, хлопнув его по плечу. — Продолжай в том же духе. Если понадобятся дополнительные руки — скажи Гватисилю, он выделит.

— Есть, командир! — просиял Транкенбрауэр.

Мы поднялись наверх. В коридоре, уже у самой лаборатории, я остановился и развернул его к себе.

— А теперь иди спать. — Я посмотрел ему в глаза. — Ты на ногах трое суток. Если не больше. Выглядишь хуже, чем дохлый куролиск.

— Но я ещё не закончил записи! — запротестовал он. — И лампы надо проверить, и яйца повернуть, и...

— Закончишь после сна. — Я скрестил руки на груди. — Приказываю, Транкенбрауэр. Спать. Иначе завтра ты мне будешь не нужен — свалишься в обморок посреди лаборатории и спалишь тут всё к чертям.

Он вздохнул, но спорить не стал. Видимо, усталость всё-таки взяла своё — плечи его поникли, глаза потускнели.

— Слушаюсь, командир, — сказал он тихо и поплёлся в свою каморку, где у него стояла койка.

Я вышел во двор.

***

Воздух был морозный, но солнце припекало уже почти по-весеннему, заставляя снег на крышах подтаивать. С крыш капало — звонко, весело, будто кто-то играл на тысяче маленьких барабанов. Снег во дворе превратился в липкую, скользкую кашу, которую дворфы месили сапогами, ругаясь на чём свет стоит и ругая погоду, эльфов и свою тяжёлую долю.

Я уже собрался идти к Гватисилю, чтобы обсудить планы на день, как вдруг из-за угла казармы вылетел Кундер.

Следопыт выглядел так, будто за ним гнались все демоны Подземного Мира разом, а потом ещё и добавили. Лицо бледное, глаза вытаращены до размеров плошек, борода всклокочена, плащ наброшен на одно плечо. Он нёсся прямо на меня, разбрызгивая снежную кашу.

— Командир! — выпалил он, подбегая и едва не врезавшись. — Там... там...

— Спокойно, Кундер. — Я положил руку ему на плечо, останавливая. — Дыши. Глубоко вдохни, выдохни. Что случилось?

— О-Обоз! — Он перевёл дух и заговорил уже связнее, хотя заикание усилилось, как всегда в минуты волнения. — Р-р-азв-в-ведчики д-донесли. С юга, со стороны П-п-посада, идёт д-д-длинный обоз. Очень длинный. Десять п-повозок, может, больше. Я сам н-н-насчитал д-д-двенадцать, но точно не уверен, д-д-далеко ещё. И с ними люди. М-м-много людей. Всадников три десятка, не меньше.

Я насторожился. Внутри ёкнуло — недоброе предчувствие, которое редко меня обманывало.

— Вооружены?

— Есть вооружённые, да. — Кундер кивнул. — Мечи, копья, луки. Но не похоже на нападение. Идут медленно, без спешки, строй не держат, разведку не высылают. И флаги... флаги барона. Чёрный вепрь на золотом поле.

— Барона? — Я нахмурился. Отто фон Марчак, вроде он действительно обещал заслать обоз, но я тогда это посчитал пустым обещанием, не рассчитывая на помощь всерьез. После нашей последней встречи мы вроде бы расстались союзниками, но кто знает, что у него на уме. Политика — дело тёмное, и вчерашний друг сегодня может оказаться врагом. — Где они сейчас?

— Часа через два будут у южного форпоста, если не ускорятся и если не застрянут в снегу. Дорога там ещё не очень, после вчерашней оттепели развезло.

— Поднимай всех. — Я уже принимал решения. — Исиля ко мне, Гватисиля, Ковальда. И Геральта найди. Пусть будет наготове. Но без паники. Без истерики. Вдруг и правда с добром. А если нет — встретим как надо.

— Есть!

Кундер умчался так же быстро, как появился, только снег взметнулся из-под сапог. Я направился к воротам, на ходу отдавая распоряжения дежурным. Через минуту крепость гудела, как растревоженный улей. Арбалетчики заняли позиции на стенах, ветераны построились у ворот, кто-то выкатывал на позиции тяжёлые арбалеты. Геральт стоял чуть поодаль, положив руку на рукоять меча, и его жёлтые глаза внимательно всматривались в южную дорогу. Исиль и Гватисиль переговаривались вполголоса, оценивая обстановку и раскладывая возможные варианты.

— Командир, — подошёл Ковальд, вооружённый своим неизменным молотом. В другой руке он держал топор — на всякий случай. — Может, выкатить скорпион? На стену поставить? На всякий случай? Чтобы если что — сразу снять голову.

— Пока нет. — Я покачал головой. — Если что — успеем. Не хочу их пугать раньше времени. Может, они и правда с миром.

Ждали мы недолго. Минут через сорок на дороге, ведущей к южному форпосту, показались первые повозки. Я поднялся на стену, чтобы видеть лучше.

Двенадцать повозок, крытых брезентом, гружёных под завязку — колёса утопали в снегу, лошади тяжело дышали, пар валил из ноздрей. Сопровождали их около тридцати всадников — люди в добротных доспехах, с оружием, но без агрессии, без боевого построения, ехали кучно, переговаривались. Знамя барона — чёрный вепрь на золотом поле — развевалось над головой переднего всадника, привязанное к копью.

А сам передний всадник... Я присмотрелся, и сердце пропустило удар.

Кларенин.

Лейтенант Кларенин. Тот самый, который командовал кавалерией коменданта, который попал к нам в плен после штурма Посада, который отказался предать присягу даже под угрозой смерти и которого я потом передал барону вместе с остальными пленными, когда мы договаривались о судьбе города. Он сидел на отличном коне, в хороших доспехах, явно новых, не тех, в которых его взяли, сидел в седле прямо, хотя лицо его было мрачнее тучи, готовой разразиться грозой.

— Это что за хр*нь? — выдохнул рядом Исиль, поднимаясь на стену. — Тот самый упёртый? Который нам всю душу вынул, пока в плену сидел? Б*ять, вот так новости.

— Тот самый.

— И чего ему надо? Мстить?

— Если бы хотел мстить, пришёл бы ночью с отрядом, а не средь бела дня с обозом. — Я покачал головой. — Сейчас узнаем.

Колонна остановилась метрах в ста от ворот. Кларенин, не слезая с коня, поднял руку в жесте, не означающем агрессию — открытая ладонь, без оружия. Я кивнул Исилю, и тот приказал открыть ворота. Сам я с десятком ветеранов вышел навстречу, держа руку на рукояти меча, но не обнажая.

— Кларенин, — сказал я, останавливаясь в десяти шагах. — Не ожидал.

— Взаимно, — ответил тот. Голос у него был низкий, хрипловатый, без тени дружелюбия. — Я здесь по поручению барона.

— И что же нужно барону от нас?

Кларенин спешился, подошёл ближе. Охрана с обеих сторон напряглась, ветераны положили руки на оружие, но я жестом остановил их.

— Барон велел передать тебе припасы. — Он махнул рукой в сторону обоза. — Двенадцать повозок. Зерно, мука, солонина, рыба вяленая, овощи, кожи, ткани, инструменты немного. И ещё кое-что по мелочи. Всё по списку, который составлен в трёх экземплярах.

Я моргнул. Это было настолько неожиданно, но не стану скрывать довольно приятно.

— Зачем?

— Я думал у тебя память получше будет краснолюд, — усмехнулся Кларенин, но усмешка вышла кривой, больше похожей на гримасу. — Барон теперь считается вашим сюзереном. Формально. По бумагам, которые вы сами подписали. Он должен заботиться о своих вассалах. Снабжать, поддерживать, защищать. А вы должны платить ему долю с доходов. В том числе с шахт. Вот он и решил напомнить о себе. И о ваших обязательствах.

— И поэтому он прислал тебя? — Я не скрывал сомнения.

— Поэтому. — Кларенин помолчал, глядя мне в глаза. — Он, видишь ли, посчитал это забавным. Отправить к вам того, кто вас ненавидит. Чтобы мы присматривали друг за другом. Чтобы ты не расслаблялся, зная, что я здесь, и чтобы я не расслаблялся, зная, что ты меня на дух не переносишь. Своеобразная проверка на прочность.

— И ты согласился?

— А у меня был выбор? — Он развёл руками, и в этом жесте было столько горечи, сколько я редко видел у взрослых мужчин. — Барон амнистировал всех профессиональных солдат и людей благородной крови, которые служили коменданту. Меня в том числе. Но свобода стоила мне службы здесь. В обозе. С вами. В качестве... ну, скажем так, наблюдателя и посредника. Чтобы я докладывал ему, как вы тут живёте, чем дышите, не замышляете ли чего против короны.

Я смотрел на него и пытался понять, лжёт он или нет. Кларенин всегда был человеком чести — в том смысле, как он её понимал. Он не предал коменданта, не переметнулся к нам, даже когда это было выгодно, даже когда его жизнь висела на волоске. Если он говорит, что его прислал барон, значит, так оно и есть.

Но доверять? После всего, что было? После осады, после плена, после того, как он смотрел на нас волком из-за решётки?

— Я не пущу тебя в долину, — сказал я прямо, глядя ему в глаза. — Слишком рискованно. Мало ли что там с бароном. Может, его уже снесли, и ты теперь действуешь от имени кого-то другого. А может, ты просто хочешь войти хитростью, осмотреться, а потом ударить с тыла, когда мы меньше всего будем ждать.

Кларенин вспыхнул. Лицо его налилось краской, желваки заходили под кожей.

— Я дал слово! — рявкнул он, делая шаг вперёд. — Я поклялся барону служить верой и правдой! Я человек чести, краснолюд, не то что некоторые!

— Слова — это слова. — Я не отступил. — Ты и коменданту клялся, а его барон казнил. Как я могу знать, что твоя новая клятва крепче старой? Как я могу быть уверен, что ты не переметнёшься снова, если ветер переменится?

Он хотел ответить, явно готовясь разразиться гневной тирадой, полной праведного возмущения и оскорблённой чести, но тут из толпы его людей, стоявших чуть поодаль, вышел кое-кто, и я чуть не поперхнулся.

— А если я попрошу? — раздался знакомый голос, насмешливый, чуть хрипловатый от долгого молчания.

Зенгер.

Наш бард, оставленный в Посаде для наблюдения, собственной персоной. Живой, здоровый, в чистой одежде, с неизменной лютней за спиной и с хитрой улыбкой на физиономии, от которой хотелось то ли рассмеяться, то ли дать в глаз. Он вышел вперёд, поклонился мне с театральным изяществом, будто на сцене выступал, и развёл руками:

— Командир! Соскучились? А я вот по вам скучал. Ужасно.

— Зенгер... — только и смог выдохнуть я. — Ты как здесь?

— В обозе, как видите. — Он хлопнул по борту ближайшей повозки. — Решил, что пора возвращаться в лоно родной культуры, пока меня там совсем не заели эти политические интриги и местные самогонщики. А тут как раз Кларенин собирался, я и напросился. Дорога дальняя, компания нужна весёлая. А он, видите ли, весельем не отличается.

Я смотрел на него, пытаясь найти признаки того, что он под принуждением. Зенгер, если что, должен был подать сигнал — мы договаривались об этом перед его отъездом, разработали целую систему. Первый сигнал — если он в заложниках, но его не пытают. Второй — если у него выпытали первый и он выдал его под пыткой. Третий — если выявили и второй, и он вообще провалился с потрохами. Сложная система, но бард её запомнил и обещал пользоваться при первой возможности.

Он не подал ничего. Ни первого, ни второго, ни третьего. Просто стоял и улыбался, как нашкодивший, но довольный кот, объевшийся сметаны.

— Здоров, — сказал я наконец.

— Абсолютно. И очень хочу вернуться. — Он подошёл ближе, понизил голос, чтобы слышал только я. — Там, знаете ли, в Посаде, без вас скучно. Пить не с кем, байки травить не для кого, аудитория неблагодарная. А тут, я слышал, у вас новая крепость, тролли, пчёлы, куролиски... Скучать не приходится. Да и новости у меня есть. Важные.

Последние слова он произнёс с особым нажимом. Я понял: информация, ради которой стоило рискнуть.

Я перевёл взгляд на Кларенина. Тот стоял, скрестив руки на груди, и ждал, с каменным лицом, но в глазах его читалось напряжение.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, я тебе верю. Но мне нужно больше, чем твоё слово, Кларенин. И больше, чем присутствие Зенгера.

Кларенин, не говоря ни слова, достал из-за пазухи свёрнутый пергамент с тяжёлой восковой печатью. Протянул мне.

— Грамота от барона. С печатью и подписью. Читай, если умеешь. Там всё сказано.

Я взял, развернул. Почерк был размашистым, явно принадлежащим человеку, который больше привык держать меч, чем перо, но буквы складывались в слова. Печать — та самая, баронская, с вепрем — была цела и, судя по всему, подлинна. Я знал эту печать, видел её на документах, которые мы подписывали. Подделать такую сложно, почти невозможно. Дал почитать одному из дворфов, который успел подучится местной грамоте, и подтвердил что в ней действительно говорилось, о том что Кларенин направляется с обозом к «Вольной пограничной роте» для доставки припасов и дальнейшего аудита, и что все претензии к нему следует рассматривать как претензии к самому барону.

Я вернул грамоту.

— Это доказывает только то, что у тебя есть бумажка. — Я покачал головой. — Бумажку можно подделать. Печать — тоже. Это все делается на раз.

Кларенин побагровел так, что я испугался, как бы его удар не хватил.

— Тогда слушай сюда, краснолюд, — процедил он сквозь зубы, и голос его звенел от сдерживаемой ярости. — Клянусь своей честью. Честью благородного человека, честью рыцаря, честью того, кто не предал своего командира даже под страхом смерти. Клянусь совестью. Что я здесь по приказу барона и не имею против тебя и твоих людей никаких враждебных намерений. Если я лгу — пусть меня поразит гром среди ясного неба, пусть мои предки отвернутся от меня в последний путь, пусть я сгину без следа и имени, и никто не вспомнит обо мне добрым словом.

Тишина повисла над поляной. Даже ветер, кажется, стих, прислушиваясь. Даже лошади перестали фыркать.

Я смотрел на него и видел, что он говорит серьёзно. Для Кларенина, с его пунктиком насчёт чести и долга, с его почти болезненной щепетильностью в вопросах верности, такая клятва значила больше, чем десять грамот с сотней печатей и подписей. Он как душу вынул на ладонь передо мной.

— Хорошо, — сказал я. — Впускайте.

Ворота распахнулись шире. Обоз медленно, со скрипом колёс и фырканьем лошадей, втянулся в долину.

***

Разгружались до самого вечера. Двенадцать повозок, набитых под завязку — это вам не шутка, это работа на много часов. Зерно в мешках, мука, солонина в бочках, вяленая рыба связками, пахнущая морем и солью, овощи — репа, морковь, лук, редька — в коробах с песком, чтобы не мёрзли и не гнили. Кожи — выделанные и сырые, стопками, от которых пахло так, что нос закладывало. Ткани — грубое сукно для плащей и рабочих курток и даже несколько отрезов добротного полотна, тонкого. Инструменты: лопаты, кирки, топоры, пилы, молотки, стамески — всё, что нужно для стройки и хозяйства, и всё новое, смазанное, готовое к работе.

Гретхен носилась вокруг, как угорелая, тыкая носом в каждый мешок и каждую бочку, принюхиваясь, пробуя на вкус, ругаясь, если что-то было не так, и довольно крякая, если качество соответствовало. Исиль руководил разгрузкой, покрикивая на носильщиков и раздавая подзатыльники замешкавшимся. Гватисиль стоял в стороне, мрачно наблюдая за Кларенином и его людьми, которые тоже принимали участие в разгрузке — то ли из вежливости, то ли чтобы не сидеть без дела.

Я подозвал Транкенбрауэра, который, несмотря на мой приказ спать, всё же вылез из своей каморки, привлечённый шумом и возможностью что-то посчитать.

— Считай всё. — Я кивнул на горы припасов. — До последнего гвоздя. Потом доложишь, на сколько нам хватит и что с этим делать.

Алхимик, несмотря на усталость, включился в работу с энтузиазмом. Через час он подошёл ко мне с восковой дощечкой, исписанной цифрами так густо, что я с трудом разбирал его каракули.

— Командир, это невероятно. — Глаза его горели. — Если сложить с нашими запасами, мы теперь можем кормить текущее население не два месяца, а почти семь. Семь месяцев, командир! При нынешнем раскладе. Если переселенцы будут прибывать, конечно, срок сократится, но всё равно это огромный запас. Огромный!

— Хорошо. А что они хотят взамен?

— Кларенин сказал — как того требует договор с бароном, то есть долю с руды. Четверть от того, что мы добудем за это время. И право аудита — раз в месяц приезжать и проверять.

Я скрипнул зубами. Точно, этот договор, а я про него забыл, но четверть — это много. Очень много. Хотя с другой стороны, без этих припасов мы бы не протянули и до весны. А весной, глядишь, и свои урожаи пойдут, и грибы, и пчёлы, и охота... Если, конечно, ничего не случится.

— Соглашайся. — Я кивнул. — Но пусть забирают не лучшую руду. Медь и железо, про двимерит ни слова. Ни под каким видом. И пусть приезжают не раз в месяц, а раз в два. Скажи, дорога дальняя, опасно, зимой вообще не проехать.

— Понял, командир.

К вечеру обоз был разгружен, припасы убраны в подвалы и амбары. Люди Кларенина расположились в отдельной казарме — под присмотром, но без унижений, с нормальной едой и тёплыми одеялами. Сам Кларенин, мрачный и молчаливый, сидел в углу общего зала и пил пиво, глядя в одну точку перед собой.

Я подсел к нему, прихватив две кружки.

— Поговорим?

— О чём? — буркнул он, не поднимая глаз.

— О жизни. — Я поставил перед ним свежую кружку. — О том, как мы дошли до жизни такой. О политике. О бароне. Обо всём.

Он поднял голову, посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул, отставил пустую кружку и взял полную.

— Знаешь, — сказал он неожиданно мирно, даже устало, — я ведь тебя ненавидел. В плену, когда сидел, думал: вырежу всю вашу кодлу, как только выйду. Каждому глотку перережу, каждому. А потом барон пришёл, поговорил. Объяснил, как всё было. Про доппельгангера, про заговор, про то, что комендант был не тот, за кого себя выдавал. Или не совсем тот. Или вообще не тот.

— И ты поверил?

— А у меня был выбор? — Он горько усмехнулся. — Комендант мёртв. Корона признала версию барона. Все бумаги подписаны, печати поставлены. Хочешь не хочешь, а придётся верить. Или делать вид, что веришь. Разницы особой нет.

— Но ты не веришь.

— Я рыцарь, — ответил он уклончиво. — Моё дело — выполнять приказы. А верить или нет, принимать или не принимать — это уже не моя забота. Барон сказал: служи. Я служу. Барон сказал: вези. Я везу. Барон сказал: докладывай. Буду докладывать. Всё честно.

Мы помолчали. Пиво было терпким, чуть горьковатым — Гретхен экспериментировала с новыми сортами хмеля.

— Слушай, — сказал я, — я не держу на тебя зла. Ты делал свою работу. Я делал свою. Мы оба оказались пешками в чужой игре, которую не выбирали. Если хочешь — считай, что мы квиты.

Кларенин посмотрел на меня с удивлением.

— Ты это серьёзно?

— Вполне.

Он долго молчал, переваривая. Потом протянул руку.

— Мир?

Я пожал её. Ладонь у него была крепкая, мозолистая, рукопожатие — твёрдое, без слабины.

— Мир.

***

Я нашёл барда в компании ветеранов. Он сидел в углу общего зала, окружённый десятком дворфов, и травил байки, размахивая руками и периодически вскакивая, чтобы изобразить особо драматичный момент. Судя по тому, как они ржали — так, что стены дрожали и свечи гасли, — истории были те ещё, сдобренные его фирменным циничным юмором.

При моём приближении компания притихла, кто-то даже привстал, но Зенгер только отмахнулся:

— А, командир. А нам как раз вас не хватало!

— Зенгер, — сказал я. — Отойдём. Поговорить надо. Дело есть.

— О, тайны королевского двора! — Он театрально закатил глаза, подмигнул собутыльникам, поднялся и, прихватив кружку, двинулся за мной.

Мы вышли во двор. Вечер был тихий, морозный, но без ветра. Звёзды уже высыпали на небе густо будто кто-то рассыпал пригоршни алмазов по чёрному бархату. Где-то вдалеке перекликались часовые, и их голоса, усиленные морозным воздухом, доносились отчётливо и ясно.

— Рассказывай, — сказал я без предисловий, когда мы отошли достаточно далеко от дверей. — Что в Посаде? Как там Анорборн? Что с бароном? Что слышно о короле? О других?

Зенгер отхлебнул пива, крякнул, смакуя, и начал:

— В Посаде, командир, бардак. — Он говорил тихо, но чётко, без обычной своей игривости. — Не то чтобы полный, но близко к тому. Барон после вашего отъезда закрутился как белка в колесе. Разъезды, встречи, альянсы, интриги... Он сейчас мотается по всем землям, собирает местных дворян, уговаривает, убеждает, где кнутом, где пряником, где золотом. Хочет создать противовес королю. Объединить их всех под своим крылом.

— Получается?

— Пока не очень. Многие помнят его отца, некоторые его самого недолюбливают. К тому же король в Ривии сидит и тоже не дремлет — шлёт своих людей, задабривает, угрожает, перекупает. Там сейчас такая паутина плетётся... Я еле успевал записывать.

— А Анорборн?

— Анорборн при деле. — Зенгер отхлебнул ещё пива. — Барон его пока не трогает, но и не приближает. Держит в ополчении, вместе с его фанатиками. Они патрулируют окрестности, ловят разбойников, охраняют обозы. Работы хватает. Эльф, кстати, вроде успокоился. Не бузит, не пророчествует, не собирает толпы. Затаился, как паук.

— Чего ждёт?

— Знамения, наверное. — Зенгер усмехнулся. — Или просто пока барон не обратит на него внимание и не использует в своих играх. Я за ним наблюдал — он вроде не опасен. Пока. Но эти пророки... они как порох. Искру только дай.

Я кивнул. Это было важно.

— А ты почему вернулся?

Бард допил пиво, поставил кружку на перила крыльца.

— А чего мне там делать, командир? — Он посмотрел на меня честно, без обычного прищура. — Я бард, мне публика нужна. А в Посаде сейчас публика скучная — всё больше крестьяне да купцы, озабоченные своим кошельком. А тут у вас все интересно. Это же золотое дно для песен! Я такие баллады напишу — закачаетесь! На века!

— И поэтому ты увязался с Кларенином?

— А почему нет? — Он пожал плечами. — Он мужик правильный, хоть и мрачный до ужаса. Дорогу охранял, припасы довёз, никого не обидел. Я и подумал: зачем одному ехать, когда можно с компанией? И безопаснее, и веселее, и не скучно. А то дорога дальняя, волки, разбойники…

— Ладно, — сказал я. — Оставайся. Завтра подготовь мне подробный отчёт. Письменный. Всё, что видел, слышал, узнал. Все важные факты. Кто с кем дружит, кто с кем воюет, кто чем дышит, кто на ком женился, кто кого убил. Всё.

— Будет сделано, командир! — Зенгер театрально поклонился, едва не упав. — К завтрашнему вечеру получите самый подробный доклад из всех возможных. Со стихами и примечаниями.

— Ступай.

Он ушёл, напевая какую-то мелодию, лёгкую и беззаботную, а я остался стоять во дворе, глядя на звёзды. Припасы, Кларенин, Зенгер, Анорборн, барон, король... Жизнь закручивалась в новый узел, тугой и сложный.

Глава 41

Я проснулся рано — привычка, выработанная за месяцы в крепости, и крепкий дворфский организм могли игнорировать иногда необходимый сон до полудня, даже когда организм требовал отдыха, даже когда после вчерашних возлияний голова гудела, а веки слипались. За окном только начинало светать, серые предутренние сумерки медленно, неохотно отступали перед наступающим утром, цепляясь за зубцы скал и карнизы башен. Я натянул сапоги, накинул плащ прямо на рубаху и вышел во двор, на ходу застёгивая ремень.

Крепость просыпалась. Где-то в кузнице уже звенел молот — Ковальд, как всегда, вставал затемно, чтобы успеть переделать все дела до того, как начнётся обычная дневная суета. Из труб валил густой дым, смешиваясь с утренним туманом и создавая причудливые, клубящиеся фигуры. Часовые на стенах перекликались, сменяя караулы, и их голоса, усиленные морозным воздухом, доносились отчётливо и ясно. Обычное утро. Привычное, почти родное.

Вот только в общем зале, где на первом этаже располагались гостевые номера, уже горел свет — люди Кларенина не спали. Я видел, как мелькают тени, слышал приглушённые голоса, лязг оружия. Собирались, обсуждали планы, строили козни? Или просто завтракали?

Я поморщился. Тридцать человек под боком — это не шутка, это постоянная головная боль, это необходимость держать ухо востро каждую минуту. Формально — гости, союзники, посланцы барона, почти друзья. Фактически — глаза и уши, которые будут шарить по всей крепости, вынюхивать, высматривать, выспрашивать, докладывать своему хозяину каждую мелочь. А у меня тут такое, что докладывать нельзя совсем.

Двимерит.

Тайная шахта, замаскированная под старую, заброшенную выработку, куда мы специально обрушили породу, чтобы скрыть проход. Склад в глубине подземелий, за новой грибницей, где лежали слитки драгоценного металла, ради которого любой король удавится, а любой маг продаст душу. И всё это — в двух шагах от любопытных гостей, которые только и ждут момента, чтобы сунуть нос куда не следует.

— Командир. — Рядом возник Исиль, хмурый, как всегда по утрам, с вечным хриплым покашливанием. Сержант уже успел обойти караулы и теперь докладывал обстановку. — Люди Кларенина уже встали. Трое к южному склону подались, будто воздухом подышать, на разминку. А сами всё на шахту косятся.

— Кундер следит?

— А то. — Исиль хмыкнул, довольно, как кот, поймавший мышь. — Он ещё затемно ушёл, с полдюжины следопытов прихватил, рассредоточились по склону. Если эти трое хоть шаг в сторону сделают, хоть кашлянут в неправильную сторону — узнаем через пять минут.

— Добро. Сам Кларенин где?

— В гостевых номерах. — Исиль махнул рукой в сторону общего зала. — Сидит с каменной рожей, пиво хлебает с утра пораньше. К нему уже наши захаживали — которые из бывших мятежных, ещё его помнят. Не то чтобы драку затеяли, но зубы скалят, словами перебрасываются — не всегда приличными. Долго так не протянем, командир. Нервы у всех на пределе.

— Протянем, — сказал я, хотя уверенности в голосе было меньше, чем хотелось бы. — За нарушение дисциплины, всыпь им по первое число.

Исиль хмыкнул, степенно кивнул и ушёл по своим делам, а я направился к южному склону, туда, где была основная шахта. Не к той, где двимерит, а к обычной, железной, где мы добывали руду для Ковальда и на продажу, — но Кларенину об этом знать не обязательно. Пусть думает, что мы только железо и медь добываем, пусть строит свои отчёты на этой информации.

На подходе к шахте я наткнулся на Кундера. Следопыт сидел в кустах можжевельника, закутанный в плащ так, что только глаза блестели из-под капюшона, и наблюдал за тремя человеческими фигурами, которые топтались метрах в ста от входа в шахту, делая вид, что разминаются и любуются пейзажем.

— Что делают? — спросил я тихо, присаживаясь рядом на корточки, стараясь не хрустеть ветками.

— Гл-гл-глядят, — ответил Кундер, и от волнения заикание вернулось, как всегда, когда он докладывал важные вещи. — Уже п-п-пятый круг нарезают. Якобы м-м-место ищут, где присесть, н-н-ноги размять. А сами всё на шахту к-к-косятся, вход изучают, охрану считают.

— Понял. Работай.

Я вернулся к шахте, делая вид, что проверяю поставки, перекинулся парой слов с десятником, покивал, посмотрел на какие-то записи. Краем глаза заметил, как трое людей, увидев меня, поспешно ретировались в сторону крепости, делая вид, что просто прогуливаются.

Шпионят. Конечно, шпионят. На то они и здесь.

***

Вечером, когда стемнело окончательно и на небе высыпали первые, самые яркие звёзды, я зашёл проведать гостей. Формально — убедиться, что у них есть всё необходимое: тёплые одеяла, достаточно еды, свежее пиво. Реально — посмотреть, чем дышат, как устроились, о чём шепчутся за моей спиной.

Гостевые номера на первом этаже были простыми, но чистыми: широкие кровати с тюфяками, набитыми свежим сеном, столы, грубо сколоченные, но крепкие, табуреты на три ноги, чтоб не шатались. В углах — масляные лампы, горевшие ровным светом. Люди Кларенина уже обжились за день: кто-то чистил оружие, сидя на табурете и мурлыча себе под нос походные песни, кто-то просто сидел, прислонившись к стене, и смотрел в потолок с отсутствующим видом, кто-то тихо переговаривался, склонившись над картой или просто так.

Сам Кларенин сидел за отдельным столом в углу, перед ним лежала карта окрестностей — судя по всему, та самая, которую мы прилагали к договору с бароном, — и какие-то записи, испещрённые аккуратным, военным почерком. При моём появлении он поднял голову, отложил перо.

— Заходи, — сказал он без приглашения, но и без враждебности, скорее устало. — Всё равно не сплю.

Я сел напротив. Несколько секунд мы молчали, разглядывая друг друга, будто два боксёра перед схваткой, оценивающие противника. Он изменился — не внешне, а внутренне, что ли. Исчезла та холодная, надменная уверенность, с которой он командовал кавалерией. Появилась какая-то глубокая, въевшаяся в кости усталость.

— Странное у вас освещение, — вдруг сказал он, кивая куда-то за дверь. — Я ещё вчера хотел спросить, как только в крепость вошёл, да всё как-то недосуг было. Что это за штуки? Никогда таких не видел.

Я усмехнулся про себя. Из всех тайн крепости — из двимерита, из секретных шахт, из планов расширения, — его заинтересовали лампы. Хотя, если подумать, для человека, привыкшего к чадящим факелам и масляным плошкам, которые коптят, воняют и освещают только то, что прямо под ними, этот ровный, чистый, почти магический свет действительно мог показаться чудом.

— Просто лампы, — ответил я. — Наш алхимик довел до ума. Конструкция простая, но эффективная. Горит долго, не коптит совсем, света даёт больше, чем три факела. Заправляем спиртом, что мы из грибов гоним.

— Из грибов? — Кларенин поднял бровь, и в его глазах мелькнуло искреннее удивление. — Вы ещё и грибы гоните? В смысле — самогон из грибов?

— Будем гнать. — Я не стал вдаваться в подробности, но и скрывать очевидное смысла не видел. — Пока в планах, на будущее. Транкенбрауэр подвалы роет, специальные грибницы закладывает. Если получится — завалим грибами всю крепость, и на еду, и на спирт.

Он покачал головой, и в этом жесте читалось нечто среднее между уважением и недоумением.

— У вас тут прямо государство в государстве, — сказал он, оглядывая комнату, лампы, крепкие стены. — Лампы эти, грибы, шахты, кузницы, своё отопление под полом... А я думал, вы просто наёмники, которые удачно пристроились.

— Ну мы и наёмники, — поправил я, глядя ему прямо в глаза. — Вольная пограничная рота, если по бумагам, но по сути — семья.

— Семья, — повторил он, пробуя слово на вкус, будто незнакомое блюдо. — И много вас?

— Достаточно.

Он хмыкнул и вернулся к карте, давая понять, что разговор окончен. Я поднялся и вышел, но краем глаза заметил, как один из его людей, молодой парень с цепким, бегающим взглядом, проводил меня глазами до двери и что-то быстро, почти беззвучно шепнул соседу.

Шпионят. Конечно, шпионят. На то они и здесь.

***

На следующий день, Кларенин попросил показать ему шахту. Формально — для отчёта перед бароном, чтобы было что вписать в бумаги. Но я-то понимал, что на самом деле ему нужно.

Мы спустились в основной забой, где работали рудокопы. Я показывал жилы, объяснял, сколько добываем в день, рассказывал про планы на расширение, про новые штреки, которые собираемся бить весной. Кларенин слушал, кивал, задавал вопросы — по делу, без подвоха, иногда даже дельные замечания делал. Но глаза его бегали, цеплялись за каждую деталь, каждую трещину в стене, каждый необычный отблеск породы.

— А это что за проход? — спросил он, указывая на узкую расщелину, уходившую в темноту, зиявшую чёрным провалом в боку штрека.

— Старая выработка, — ответил я как можно равнодушнее, даже рукой махнул пренебрежительно. — Ещё до нас били, да жила быстро кончилась. Завалили, чтобы не лазили зря, не рисковали. Обвал там был старый, сейчас только порода сыплется.

— Можно взглянуть? — Он уже делал шаг в ту сторону.

— Можно, — пожал я плечами, изображая полное безразличие. — Только там темно и сыро, фонарь нужен. Да и смысла нет — пусто, я же говорю.

Я махнул рукой одному из рудокопов, тот принёс лампу — спиртовую, конечно, другого в шахте у нас уже не водилось, лампы безопасней и светлей. Мы заглянули в расщелину — метров на десять, пока свет позволял разогнать тьму. Дальше был завал. Настоящий, кстати, — как я уже говорил мы специально обрушили породу, чтобы скрыть проход к двимеритовой жиле, и сделали это качественно, с умом.

Кларенин посмотрел, покивал, постоял, вслушиваясь в тишину, и отстал. Но я видел, что запомнил. И место запомнил, и направление, и то, что мы слишком быстро свернули разговор.

Вечером я вызвал Транкенбрауэра в свои покои. Нашего алхимика.

— Двимерит. — Я говорил тихо, но жёстко. — Все слитки, что есть, всё, что накопали — перепрятать. В самый дальний угол, за новую грибницу, куда даже свои не суются без надобности. Чтобы ни один человек, ни один чужак туда не сунулся и даже не узнал, что там что-то есть.

— Сделаем, командир. — Алхимик понимающе кивнул, и в его глазах мелькнула тревога. — У меня как раз новые подвалы роют, под грибы и под склады. Можно туда заложить, в самую глубину, а вход замаскировать свежей кладкой. Никто и не догадается.

— Действуй. И побыстрее.

— И ещё, командир... — Транкенбрауэр замялся, переминаясь с ноги на ногу, что было для него нехарактерно. — Кларенин сегодня днём ко мне заходил. В лабораторию.

Я насторожился.

— Зачем?

— Спрашивал про лампы. — Алхимик развёл руками. — Где, говорит, такие чудные штуки делаете, из чего, можно ли посмотреть процесс? Я сказал, что сам мастерю, в лаборатории, из подручных материалов. Он попросил показать.

— И ты показал?

— Только общий вид, — поспешно заверил Транкенбрауэр. — Без чертежей, без составов, без подробностей. Просто лампу дал подержать, показал, как работает. Но он долго крутил её в руках, разглядывал, даже нюхал. Сказал, что у барона таких нет и что это наверняка дорого стоит. Спросил, не продадим ли партию.

— И что ты ответил?

— Сказал, что пока не продаём. Что это для внутреннего пользования, технология ещё сырая, и вообще — не моё это дело, пусть с командиром разговаривает.

— Хорошо. — Я кивнул. — Если ещё придёт с такими вопросами — сразу направляй ко мне. Не стесняйся, не пытайся решить сам. Я разберусь.

Транкенбрауэр кивнув ушёл, а я задумался, глядя на огонёк лампы в углу. Кларенин интересовался не только шахтами, но и технологиями. Это могло быть просто любопытством опытного солдата, который ценит хорошее снаряжение. А могло — сбором информации для барона.

Но это потом. Сначала надо пережить его пребывание здесь.

***

На пятый день Кларенин и его люди начали осваиваться. Слишком хорошо осваиваться. Они уже знали, где кузница, где столовая, где гостевые номера, где казармы, где склады с припасами. Пару раз я замечал их у дальних амбаров — якобы гуляли, любовались закатом, а сами приглядывались, прислушивались, запоминали.

Пришлось ставить дополнительную охрану на все стратегические объекты. Исиль ворчал, что людей не хватает, что ветераны и так на пределе, но справлялся — выставлял посты, усилил патрули, приказал всем быть настороже.

Гватисиль, наблюдая за этой вознёй со стороны, только головой качал, и его длинная, до пояса, борода колыхалась в такт движениям.

— Командир, — сказал он мне как-то, когда мы остались одни в моих покоях. — Я всё понимаю. Что барон нас припасами завалил, что мы ему должны, что он дал нам землю, и мы вообще его вассалы. Но это же ни в какие ворота, долго так нельзя. Они же как клещи — впиваются и не оторвёшь. Скоро каждый угол обнюхают, каждую щель, е*аные собаки. И вообще он же нам землю не просто так дал, мы тут делаем важное дело, а не поберушки какие!

— Знаю. — Я вздохнул, потирая переносицу. — Но пока так. Барон помимо земли нам припасы дал, и мы ему должны. Формально. А если мы сейчас Кларенина вышвырнем или хоть как-то обидим — припасов больше не будет. А они нам нужны, сам знаешь. Тысяча новых ртов скоро прибудет.

— Нужны, — согласился Гватисиль. — Но я за двимерит боюсь. Если узнают... Если барон узнает, что у нас такая жила...

— Не узнают. — Я постарался, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. — Я лично прослежу. Кундер и его ребята каждую ночь пасут гостей. Транкенбрауэр уже перепрятал слитки. Вход замаскировали. Ничего не найдут.

В тот же день ко мне подошёл Сигин. Бондарь выглядел озабоченным — даже больше, чем обычно, когда речь шла о его пчелах.

— Владыка, — начал он осторожно, оглядываясь по сторонам. — Я тут с людьми Кларенина парой слов перекинулся, когда они к моим зимовкам подходили — интересовались, что за постройки. Они спрашивают про пчёл. И очень интересуются, не продадим ли мы мёд, когда он появится.

— И что ты ответил?

— Сказал, что мёда пока нет, одни планы, и до весны ещё далеко. А они всё равно интересуются. Очень уж ласково так, с подходом, с улыбочками. Я аж напрягся.

Я насторожился.

— Больше ничего не говори. Если спросят ещё — направляй ко мне. Понял?

— Понял, владыка. — Сигин поклонился и ушёл, бормоча что-то про «политику» и «шпионов».

***

На седьмой день я пригласил Кларенина на разговор. С глазу на глаз, без свидетелей, в моих покоях. Налил пива, поставил перед ним кружку, сел напротив. Мы молчали долго, потягивая напиток и разглядывая пейзаж за окном. Наконец он не выдержал.

— Ты знаешь, зачем я здесь, — сказал он глухо, отставляя кружку.

— Знаю. — Я не стал отпираться. — Барон хочет, чтобы ты следил за нами. Докладывал обо всём, что тут происходит, искал слабые места, оценивал наши силы.

— Не только. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Ему нужны воины. Краснолюды. Он считает, что вы лучшие наёмники на Севере, и хочет переманить тех, кто недоволен службой здесь. Тех, кто захочет уйти от тебя.

— И ты должен их вербовать.

— Должен. — Он усмехнулся горько. — Таково поручение.

— И как успехи?

Он усмехнулся ещё горше.

— Никак. Твои ветераны на меня волком смотрят, зубы скалят, припоминают плен и коменданта. А новички боятся даже подойти — сразу шарахаются, как от чумного. Я тут как прокажённый, честное слово.

— Рад слышать, — сказал я без издевки, просто констатируя факт.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В глазах его металась буря.

— А ещё я видел ту штольню, — сказал он вдруг, и голос его стал тихим, почти шёпотом. — Ночью ходил, проверял. Там не просто завал, Солгрим. Там что-то прячут. Что-то ценное, судя по тому, как вы её охраняете.

Я молчал, глядя ему в глаза. Рука невзначай потянулась к ножу.

— Не скажешь, что?

— Не скажу.

Он кивнул, будто ожидал этого ответа. Будто не надеялся на другое.

— Ладно. — Он допил пиво одним глотком и поставил кружку на стол. — Твоё дело. Я барону доложу, что ничего не нашёл. Что шахты обычные, железо да медь, никаких тайн. А что там на самом деле — мне неинтересно.

— Почему? — Я не скрывал удивления.

— Потому что, — он поднялся, и в его глазах появилось что-то новое, чему я даже не мог подобрать названия, — если я доложу правду, боюсь начнётся целая цепочка событий. А вы тут... — он обвёл рукой комнату, крепость за окном, весь наш мирок, — вы не враги мне. Вы просто делаете своё дело, как и я. Вы честно воюете, честно строите, честно дерётесь. И я не хочу быть причиной вашей смерти. Уясни уже краснолюд. Я человек чести, в отличие от некоторых.

— Ты не изменился, Кларенин. — Я тоже встал. — Каким ты был, таким и остался.

— Я понял одну вещь, — сказал он, направляясь к двери. — В этом мире, где короли и бароны грызутся за власть, где каждый норовит урвать кусок пожирнее, честь все что у меня есть. Я хочу сохранить её. Она итак в последнее время сильно подмочена, остаётся верить что хоть что-то удасться сохранить для своих детей, а те пронесут её сквозь года в целости для своих детей. Чтобы не было стыдно перед своими пращурами в посмертье.

— А лампы? — спросил я, когда он уже взялся за ручку двери. — Ты ведь про них расспрашивал. Тоже для отчёта? Чтобы барону доложить о новом оружии?

Он обернулся, и впервые за всё время я увидел на его лице нечто похожее на улыбку.

— Лампы — это другое. — Он покачал головой. — Они мне правда понравились. Светят ярко, не коптят, не воняют. Если когда-нибудь будете продавать — дай знать. Я куплю пару штук для себя, для дома. У барона таких нет, и не скоро будут.

Я усмехнулся.

— Договорились.

Он ушёл, а я остался сидеть, переваривая услышанное.

***

На десятый день Кларенин и его люди собирались в обратный путь. Обоз был пуст — припасы выгружены и убраны в подвалы, люди отдохнули, лошади откормились овсом. Я стоял у ворот, провожая их взглядом, рядом маячили Исиль и Гватисиль, готовые в любой момент вмешаться, если что-то пойдёт не так.

— Передай барону, — сказал я, когда Кларенин подъехал ближе, — что мы чтим договор. И что он удовольствуеться тем что мы прислали. И что мы рады сотрудничеству.

— Передам. — Кларенин сидел в седле прямой, как всегда, но в глазах его не было прежней холодности. — И ещё. Береги ту штольню. Мало ли кто ещё придёт. Не все такие... понятливые, как я.

— Придёшь ещё?

— Если барон пошлёт — приду. — Он усмехнулся. — Но теперь я знаю, куда смотреть не надо. И что докладывать.

— И про лампы не забудь, — добавил я, подходя ближе и понижая голос. — Если барон спросит про технологии, про всякие новшества — скажи, ерунда, обычные масляные плошки, ничего особенного. Нечего ему лишнее знать.

— Договорились.

Он тронул коня, и колонна двинулась к южному форпосту. Колеса повозок скрипели по снегу, лошади фыркали, люди переговаривались. Я смотрел им вслед, пока последний всадник не скрылся за поворотом ущелья.

— Командир, — подошёл Исиль, хмурый, но уже не так напряжённо, как все эти дни. — И что это было?

— Это, Исиль, была проверка. — Я повернулся и пошёл обратно в крепость.

— А двимерит?

— В целости.

— А Кларенин?

— А Кларенин теперь знает, что мы знаем, что он знает. — Я усмехнулся. — И это, как ни странно, делает нас союзниками. По крайней мере, пока.

Исиль почесал в затылке, постоял, глядя на удаляющуюся колонну, и ничего не сказал.

***

Неделю спустя, от барона пришла грамота. Короткая, деловая, написанная тем же размашистым почерком, что и в первый раз: барон благодарит за приём, подтверждает получение доли и сообщает, что Кларенин назначен постоянным представителем при нашей крепости. «Для укрепления связей и более тесного сотрудничества», как было написано в постскриптуме.

Я прочитал, отложил грамоту на стол и усмехнулся.

Зенгер, сидевший в углу с лютней и мятой бумагой, на которой пытался набросать новую балладу, поднял бровь.

— Новости?

— Новости. — Я кивнул на грамоту. — Кларенин едет обратно. Насовсем. Теперь он наш постоянный гость.

— И вы рады? — Бард отложил лютню, заинтересовавшись.

— Удивительно, но да. — Я посмотрел в окно, где за крепостными стенами искрился на солнце снег, сиял, переливался тысячами огней. — Знаешь, Зенгер, иногда лучший способ спрятать тайну — это сделать так, чтобы тот, кто её знает, стал твоим другом. Или хотя бы союзником.

— А он стал другом?

— Пока нет. — Я встал, подошёл к окну. — Но перестал быть врагом. А это уже много. Очень много.

В дверь постучали. Торопливо, взволнованно. И, не дожидаясь ответа, ворвался Транкенбрауэр, взлохмаченный, с круглыми от восторга глазами, размахивая какими-то бумагами.

— Командир! Командир! — закричал он с порога. — Яйца! Они шевелятся! Я только что проверял — скорлупа трескается! Кажется, сегодня вылупятся! Нужно срочно готовить тёплое место, мясной бульон, пелёнки... Вы представляете, какие это будут создания?

Я вздохнул, переглянулся с Зенгером, который уже откровенно ржал, закрыв лицо руками, и пошёл смотреть на куролисков.

Глава 42

В лаборатории стояла такая жара, что я чуть не задохнулся, едва переступив порог. Алхимик развёл целую систему обогрева — масляные лампы горели в каждом углу, какие-то трубки с горячей водой оплетали стены.

Два яйца лежали на специальной подставке посреди комнаты, укутанные в тряпки, меха и какие-то непонятные теплоизоляционные материалы, и оба — я готов был поклясться чем угодно, хоть двимеритовым слитком — ритмично покачивались. Медленно, плавно, будто внутри них билось огромное сердце.

— Командир! — Транкенбрауэр подскочил ко мне, размахивая какими-то записями, исписанными его бисерным почерком. — Скорлупа истончилась! Я через неё уже силуэт различаю! Видите, вот здесь? Это голова, а это крыло, а это... Короче, ещё немного, и они вылупятся! Совсем немного!

— Сколько? — спросил я, подходя ближе и рассматривая яйца. Тёмно-зелёные, с бурыми крапинками, они выглядели угрожающе даже в неподвижности, а уж когда покачивались...

— Сегодня! — выпалил алхимик. — Сейчас! Может, через час! Я слышу, как они скребутся изнутри! Слышите?

Я прислушался. И правда — из яйца доносился едва слышный, царапающий звук, будто кто-то маленький, но настойчивый пытался пробиться наружу.

— Ты подготовил, чем кормить?

— Конечно! Рубленое мясо, чуть тёплое, с добавлением перетёртых костей для кальция, и немного...

Он не договорил. Одно из яиц вдруг дёрнулось так сильно, что едва не скатилось с подставки, по скорлупе побежала длинная, извилистая трещина, и через мгновение оттуда высунулась маленькая, но уже вполне зубастая морда. Ящерёнок был мокрый, слепой, на вид — смесь цыплёнка с драконом, если такое вообще можно представить, но орал он так, что заложило уши. Пронзительно, требовательно, на одной высокой ноте.

— Вылупляется! — завопил алхимик, и я впервые видел его таким счастливым. Глаза горели, руки тряслись, он подпрыгивал на месте, как ребёнок. — Вылупляется, командир! Получается!

Второе яйцо присоединилось к процессу минут через десять. К тому времени первый ящерёнок уже выбрался полностью, тряс мокрыми, бессильно обвисшими крыльями и таращился на нас мутными, ещё не открывшимися глазами. Транкенбрауэр суетился вокруг, вытирал их мягкими тряпками, приговаривал что-то ласковое, почти нежное, и я вдруг поймал себя на мысли, что никогда не видел алхимика таким. Обычно сосредоточенный, вечно что-то высчитывающий, вечно с пергаментами и колбами, сейчас он напоминал наседку, высидевшую цыплят.

— Они на нас смотрят, — сказал он благоговейно, когда второй ящерёнок, наконец, выбрался и замер, дрожа всем телом. — Вернее, пока не смотрят, но запоминают. Запах, тепло, голос. Это называется импринтинг, я читал в одной старой книге по зоологии. Они будут считать нас родителями. Вас — вожаком, меня — тем, кто кормит.

— Меня — вожаком? — переспросил я, с сомнением глядя на мокрых, пищащих тварей.

— Ну да. — Алхимик даже не сомневался. — Вы же командир. Самый главный в крепости. Не забывайте, они хоть и животные но имеют мистическую природу, и чувствуют иерархию, даже будучими такими малютками. Если вы будете рядом, они будут слушаться. Ну, в теории.

Я подошёл ближе. Ящерята, уже обсохшие и какие-то... более настоящие, что ли, тыкались мордами в тряпки и пищали, требуя еды. Один, покрупнее, с тёмной полосой вдоль хребта, вдруг повернул голову в мою сторону и замер. Глаза у него уже прояснились — жёлтые, с вертикальным зрачком, как у Геральта, только детские, глупые, ещё не понимающие, что происходит.

— Привет, — сказал я.

Он пискнул и попытался встать на лапы, но тут же завалился набок, смешно перебирая конечностями в воздухе.

— Надо кормить, — спохватился Транкенбрауэр. — Они голодные, в яйце последние запасы уже израсходовали. Я подготовил — рубленое мясо, чуть тёплое, с добавлением перетёртых костей и...

— Корми, — кивнул я. — А я пойду, скажу остальным. Пусть знают, что у нас пополнение.

— Командир! — окликнул он меня, когда я уже был в дверях. Голос его звучал серьёзно, почти тревожно. — Они растут быстро. Очень быстро. Я читал — куролиски за первый месяц набирают половину взрослого веса. Мяса понадобится много. Очень много.

— Найдём, — пообещал я и вышел.

***

«Быстро» — это оказалось мягко сказано. Очень мягко, почти дипломатично. За неделю ящерята подросли так, что их уже нельзя было назвать маленькими. Каждый размером с крупную собаку — не ту, что по деревням бегает, а с настоящего волкодава, с острыми зубами, которые прорезались на третий день, с когтями, которые царапали каменный пол, оставляя глубокие борозды, и с совершенно зверским, неуёмным аппетитом. Они жрали всё, что давали, и просили ещё. Транкенбрауэр кормил их рубленым мясом, потом кусками, потом уже начал давать целые тушки кур, которых Гретхен растила с такой любовью, что любая наседка обзавидовалась бы.

Гретхен реагировала на это так, будто режут её родных детей.

— Командир! — вопила она, врываясь ко мне в покои без стука, с красным от гнева лицом и половником в руке, которым, кажется, собиралась меня же и огреть. — Этот ваш алхимик опять трёх кур утащил! Трёх, понимаете?! Моих лучших несушек! Они же нестись должны, яйца давать, а он их — ящерам! Я не для того их растила, не для того из яиц высиживала, чтоб какая-то летучая гадина жрала их! Это долбоклюй, уже все границы потерял, и я не про куролиска этого дратого!

— Гретхен, успокойся. — Я поднял руки в примирительном жесте. — Мы компенсируем. Всё компенсируем.

— Чем компенсируете? — Она трясла половником так, что я всерьёз опасался за своё здоровье. — Золотом? А яйца где возьму? У вас золото яйца несёт? Или, может, эти ваши ящеры нестись будут? Так они, кажется, вообще другого полу, если я правильно поняла!

— Мы что-нибудь придумаем.

— Придумайте! — рявкнула она и вылетела из комнаты, хлопнув дверью так, что посыпались пылинки с крыши.

Пришлось договариваться. И искать другие источники мяса. Много мяса.

— Надо идти на крупный охотничий рейд, — сказал я, собрав командиров вечером того же дня в общем зале. — Большую охоту. Ящерам нужно мясо, нашим краснолюдам — тоже, запасы, конечно, есть, но если так пойдёт, мы до весны не дотянем.

Исиль кивнул, его умные, усталые глаза уже просчитывали варианты. Гватисиль нахмурился, но спорить не стал — понимал, что дело серьёзное. Кундер, стоявший чуть поодаль, у окна, вдруг подал голос, и от его слов все обернулись.

— Я знаю место. — Он говорил тихо, но чётко, заикание почти исчезло. — К юго-востоку, за п-перевалом, есть плато. Д-д-два дня пути, если идти быстро. Там п-п-асутся стада яков. Много. Целые стада, я сам видел, когда в прошлый раз ходил на разведку. Если взять достаточно людей, можно завалить несколько штук, разделать п-прямо там и п-привезти мясо в крепость.

— Яки? — переспросил Геральт, который тоже присутствовал на совете, сидя в углу с неизменной книгой. — Это опасно. Они стадные, и если разозлить — затопчут. У них копыта твёрже камня, а рогами они могут проткнуть человека насквозь.

— Потому и надо брать охотников, а не просто солдат, — ответил Кундер. — Я знаю тропы, знаю, где устроить засаду, знаю, как отрезать несколько особей от стада. Справимся, если действовать грамотно.

— Я пойду, — сказал я, принимая решение. — Кундер, Исиль, Гватисиль — со мной. Десять дворфов с лучшими охотничьими навыками. И ещё тридцать — с вьючными лошадьми, чтобы забрать мясо. Остальным — готовить коптильни и соляные растворы, мясо надо будет сохранить.

— А мы? — спросил Геральт, откладывая книгу.

— Вы с Транкенбрауэром остаётесь. — Я посмотрел на ведьмака. — Присмотрите за крепостью. И за ящерами. Алхимик без тебя там такого наэкспериментирует — мало не покажется. А если что-то пойдёт не так — ты единственный, кто сможет их утихомирить.

Геральт усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья.

— Ладно.

— Гватисиль, — повернулся я к старому воину. — Бери своих лучших. Тех, кто не подведёт. И чтобы без глупостей.

— Без глупостей, командир, — буркнул он, но я заметил, как он покосился на Кундера, стоявшего у окна. Между ними всё ещё искрило.

***

Мы выступили на рассвете. Три десятка дворфов с вьючными лошадьми, десяток лучших охотников во главе с Кундером, Исиль с неизменной алебардой за спиной, Гватисиль, навьюченный так, будто собрался в годичный поход, и я. Погода была морозная, но ясная, небо — высокое, синее, без единого облачка, снег искрился под лучами солнца тысячами огней, идти было легко, даже приятно.

Кундер вёл нас уверенно, без запинки. Заикание у него почти пропадало, когда он занимался своим делом — читал следы, определял направление, находил тропы, угадывал опасные места, или может жена на него так влияла. Мы шли два дня, ночуя в пещерах и под скальными навесами, грелись у костров, слушали вой волков вдалеке, и на третий день, к полудню, вышли к плато.

Место и правда было подходящее. Широкая равнина, окружённая со всех сторон отвесными скалами, с редкими кустами и чахлой травой, упрямо торчащей из-под снега. И посреди неё — стадо яков. Десятка три, может, даже четыре. Здоровенные, лохматые, с длинными, загнутыми рогами и злыми маленькими глазками, которые смотрели на мир с подозрением и готовностью атаковать.

— Много, — шепнул Исиль, пригибаясь за валуном, за которым мы укрылись.

— То и хорошо, — ответил Кундер. — Мы не всё стадо возьмём. Нам пять-шесть штук надо, не больше. Остальных отгоним, чтобы не мешали.

— Как?

— Будем шуметь, разведем огонь. — Кундер говорил уверенно, профессионально. — Яки пугливые, хоть и злые. Если устроить засаду с подветренной стороны, завалить несколько, а потом пустить факелы, заорать — остальные разбегутся. Главное — вожака сразу снять. Без него они теряются.

План был простой и, судя по всему, рабочий. Мы разделились: охотники — в засаду, рассредоточились по скалам, целясь из луков и арбалетов; грузчики — чуть поодаль, с лошадьми, готовые подъехать за мясом, как только всё закончится. Я, Исиль, Гватисиль и Кундер остались на пригорке, откуда было видно всё стадо.

— Ждём, — сказал Кундер, глядя на небо. — Ветер сменится к полудню. Тогда и ударим. Сейчас он дует от нас к стаду, они нас учуют.

Ждали молча. Гватисиль, сидевший справа от меня, точил нож о камень, позвякивая металлом — был спокоен как бык. Кундер, слева, не шевелился вообще, только глаза его бегали по стаду, выбирая цели, оценивая расстояния, прикидывая траектории.

Я посмотрел на них и вдруг поймал себя на мысли, что что-то здесь не так. Кундер слишком спокоен. Слишком сосредоточен для простой охоты. И взгляд его... он смотрел не только на стадо, но и чуть левее, туда, где за скалой прятался Гватисиль. Раз, другой, третий.

— Ветер сменился, — сказал Кундер, и в голосе его мне почудилось что-то новое, чего я раньше не слышал. — Пошли.

***

Мы двинулись в обход, скрываясь за скалами и валунами, стараясь не хрустеть снегом. Яки паслись, не подозревая об опасности. Вожак, огромный, с рогами в два обхвата, стоял на небольшом возвышении и поглядывал по сторонам, но ветер теперь дул от него, и запаха людей он не чуял.

Кундер подал знак. Охотники рассредоточились, целясь. Я, Исиль и Гватисиль должны были ударить копьями, когда стадо смешается, добивая раненых.

— Первый залп — по вожаку, — шепнул Кундер, и я почувствовал, как напряглись все вокруг. — Потом по ближним к нему. Как только упадут — выходим.

Арбалеты щёлкнули почти одновременно. Вожак дёрнулся, взревел — низко, утробно, страшно — и рухнул, пронзённый десятками бронебойных болтов попавших в уязвимые точки. Стадо вздрогнуло, заметалось, не понимая, что происходит. Второй залп — ещё два яка повалились, забрызгав снег кровью. Третий — ещё один.

— Сейчас! — крикнул Кундер, и мы выскочили из-за скал.

Я бежал, сжимая копьё, целясь в ближайшего яка, который пытался встать после ранения, мотая головой и хрипя. Удар — и копьё вошло в бок, в мягкое место между рёбрами. Як дёрнулся, заревел, но я уже отскочил, выдёргивая оружие, готовый к новому удару.

И вдруг я увидел.

Кундер, вместо того чтобы бить по яку, который был прямо перед ним, вдруг сместился в сторону и оказался за спиной Гватисиля. А с другой стороны, из-за валуна, на старика нёсся огромный як, разъярённый, с окровавленными рогами, вырвавшийся из общей свалки.

Кундер не закричал, не предупредил. Он просто... ушёл в сторону. Отступил, давая дорогу твари.

Я рванул быстрее, чем думал, быстрее, чем позволяли мышцы и инерция. Копьё наперевес, прыжок, удар — прямо в морду яку, в самую толщу лба, куда бить вообще-то нельзя, потому что кость там толстая, но выбора не было. Хорошо заточенное копьё из особой стали вошло, но древко не выдержало — хрустнуло и разломилось надвое с противным треском. Як замертво рухнул в полуметре от Гватисиля, залив меня тёплой, липкой чёрной кровью.

Гватисиль обернулся. Лицо у него было белое, как снег под ногами.

— Он... — начал он смотря на Кундера, но я перебил.

— Потом, — рявкнул я, вытирая кровь с лица. — Отходим! Стадо идет!

И правда — оставшиеся яки, почуяв кровь и смерть, пришли в ярость. Они носились по плато, топча снег, сшибаясь рогами, и охотникам приходилось уворачиваться, прятаться за скалы, спасаться бегством. Мы отступили к валунам, прикрывая друг друга, и только когда последний як умчался вдаль, подняв тучу снежной пыли, остановились.

— Пятеро, — доложил Исиль, тяжело дыша, утирая пот со лба. — Пятерых завалили, считая вожака. И ещё одного ты, командир. Шесть. Это хорошо.

— Хорошо, — ответил я, вытирая кровь с лица уже второй раз — она успела замёрзнуть и теперь коркой стягивала кожу. — Разделываем. Быстро, пока волки не набежали.

Гватисиль подошёл ко мне, когда остальные занялись тушами. Лицо его было мрачным, глаза горели.

— Командир, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Я видел. Всё видел. Он хотел, чтобы меня...

— Знаю. — Я перебил его, не давая договорить. — Я видел.

— Я убью его. — Лицо Гватисиля багровело от гнева.

— Нет. — Я схватил его за плечо, разворачивая к себе, и посмотрел в глаза. — Не здесь. Не сейчас. Мы в походе, вокруг чужие, мясо ждёт. Я сам разберусь, когда вернёмся. Ты понял?

Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул, но неохотно, через силу.

— Понял, командир. Но если ты не разберёшься...

— Разберусь. — Я отпустил его плечо. — Иди, помогай с мясом.

Он ушёл, а я посмотрел туда, где Кундер вместе с остальными разделывал тушу яка. Следопыт работал спокойно, деловито, как ни в чём не бывало, ловко орудуя ножом, отделяя мясо от костей. И только когда я подошёл ближе, он на мгновение поднял глаза, и в них мелькнуло что-то... нехорошее.

— Хорошая охота, командир, — сказал он.

— Хорошая, — ответил я. — Поговорим, когда вернёмся.

Он поняв о чем я, спокойно кивнул и опустил глаза.

***

Мы вернулись в крепость через два дня, гружёные мясом так, что лошади еле плелись, проваливаясь в снег. Шесть туш яков — это многие сотни килограммов, даже несколько тонн отличного мяса, которого ящерам хватит на месяц, если не больше, и людям тоже перепадёт.

Гретхен встретила нас у ворот, окинула взглядом груды туш, вздохнула с облегчением и удовлетворённо крякнула.

— Ну хоть теперь этих летучих гадов кормить будете нормально, а не моих кур. — Она ткнула пальцем в ближайшую тушу. — Это хорошее мясо. Жирное. Я из него столько всего сделаю... Вы не представляете, командир.

— Представляю, — улыбнулся я.

Транкенбрауэр выбежал из лаборатории, сияющий, как медный таз, начищенный до блеска.

— Командир! — закричал он ещё издалека. — Ящеры растут! Уже летать пробуют! Правда, пока падают, больно стукаются, но стараются, учатся! А один, тот, что покрупнее, с тёмной полосой, уже на свист прибегает! Представляете? Я свистнул — он прибежал!

— Хорошо. — Я устало потёр лицо, чувствуя, как песок сыплется с век. — Кормить их теперь есть чем.

— И ещё! — Алхимик понизил голос, приблизившись почти вплотную. — Геральт сказал, что взрослые куролиски в природе живут семьями. По нескольку пар, иногда до десятка особей. Как куры, только летучие и зубастые, и очень территориальные. Если тут было гнездо, значит, где-то рядом еще пара. И они могут учуять детёнышей. Или отомстить за разорение гнезда.

— Спасибо, утешил. — Я вздохнул. — Прямо перед сном порадовал.

— Я к тому, что надо быть готовыми. — Транкенбрауэр не обратил внимания на мой сарказм. — Я работаю над репеллентом. Состав на основе дегтя, чеснока, полыни и ещё кое-чего...

— Работай, лишним не будет.

Я отпустил его и пошёл искать Геральта. Ведьмак сидел в общем зале с книгой, как всегда, попивая пиво и делая вид, что его не интересует ничего вокруг.

— Ты знал, — сказал я, садясь напротив и наливая себе кружку.

— Знал, — подтвердил он, не поднимая глаз от страницы. — И предупреждал. Ещё когда вы только яйца притащили. Помнишь?

— Знаю, что предупреждал. — Я отхлебнул пива. — Я не про то. Ты Кундера замечал последнее время? В смысле — его поведение, его взгляды?

Геральт поднял голову. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то — может, понимание, может, осторожность, может, просто усталость.

— Замечал. — Он отложил книгу. — У него с Гватисилем счёты. Взгляды, жесты, то, как он молчит в его присутствии.

— Он действительно может его убить?

Ведьмак помолчал, обдумывая ответ.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Ведьмаки стараются не лезть в чужие разборки, если они не касаются монстров. Но если хочешь совета — присмотрись. И поговори с ним. Пока не поздно.

***

Предупреждение Геральта сбылось быстрее, чем я ожидал. Намного быстрее. Через два дня после возвращения Кундер, дежуривший на южной башне, прибежал ко мне с докладом, запыхавшийся, с круглыми от ужаса глазами.

— К-к-командир! — Он запыхался так, что слова вылетали с трудом, но заикания почти не было — от волнения оно прошло совсем. — В небе... д-д-двое... огромные... кружат над д-долиной. Взрослые. Те самые, чьи яйца мы взяли.

Я выскочил во двор, даже не накинув плаща. И правда — две огромные тени описывали круги над крепостью, то поднимаясь выше, в самые облака, то снижаясь почти до уровня стен. Размером они были раза в три больше наших детёнышей, с размахом крыльев, наверное, метров по двенадцать каждый, и даже на таком расстоянии было видно, что клювы у них острые, как мечи, а когти — смертоносные, как абордажные крюки.

— Чуют, — сказал подошедший Геральт, вглядываясь в небо. — Яйца чуют. Или детёнышей. Они не нападут сразу, будут присматриваться, оценивать. Но если решат, что мы угроза, если почувствуют опасность — пикируют. И тогда мало не покажется.

— Транкенбрауэр! — заорал я, не сдерживаясь. — Твой репеллент готов?

— Почти! — донёсся из приглушённый, испуганный голос. — Ещё пару часов! Надо настояться, компоненты смешаться должны, иначе не сработает!

— У нас нет пары часов! — рявкнул я.

— Есть, — спокойно сказал Геральт. — Они не нападут ночью. Куролиски — дневные охотники, ночью они видят хуже и предпочитают не рисковать. Стемнеет — улетят, утром вернутся. Успеем подготовиться до рассвета.

— Хорошо. — Я перевёл дух. — Выставляй наблюдателей, Кундер. Чтобы не пропустили, когда появятся. Смена каждые два часа, не спать.

— Есть.

Ночь прошла спокойно, но никто не спал. Мы готовили скорпионы на стенах, точили стрелы, проверяли тетивы, разливали по мешочкам репеллент Транкенбрауэра — вязкую, вонючую жижу зелёного цвета, от которой слезились глаза и першило в горле.

— Мешки, — объяснял алхимик, раздавая указания. — Шьём маленькие мешочки из плотной ткани, вот такие, с кулак размером. Набиваем этой дрянью, завязываем покрепче, привязываем к тупым стрелам для скорпионов. При попадании мешок разрывается, и тварь оказывается обляпана с ног до головы. Запах должен отпугнуть.

— Должно или точно? — спросил Исиль, с сомнением рассматривая мешочки.

— Точно не знаю. — Транкенбрауэр развёл руками. — Не на ком было проверять, кроме маленьких куролисков, на них работает. Так что должно сработать.

— Ну что ж, — вздохнул я. — Других вариантов нет.

***

Утром, едва рассвело, когда небо на востоке только начало розоветь, с южной стороны примчался ещё один гонец — один из разведчиков Кундера, запыхавшийся, с перекошенным от ужаса лицом.

— Командир! — выпалил он, едва не падая с лошади. — Отряд! Эльфы и люди! Идут по южной тропе!

— Сколько?

— Полсотни, может, больше. — Он перевёл дух. — С оружием, с луками, с мечами. Идут быстро, видно, хотят застать врасплох, напасть на рассвете.

Я выругался так, что даже видавший виды Исиль попятился. Эльф со шрамом. Конечно, он. Кто ж ещё. Как все не вовремя.

— Где сейчас?

— Часа через два будут у входа в долину, у южного форпоста. Если не раньше — они идут налегке, без обоза, без припасов, видно, рассчитывают на быструю победу и наши запасы.

— Геральт! — крикнул я, оборачиваясь к ведьмаку. — Куролиски!

Тот уже смотрел в небо, прищурив свои кошачьи глаза.

— Тоже здесь. — Он указал рукой на восток. — Кружат над южным склоном, над самой тропой, где эльфы идут. Ждут, наверное, пока те подойдут поближе.

Я на мгновение замер, переваривая информацию. А потом понял.

— Они встретятся. — Я посмотрел на Геральта. — Эльфы и куролиски. На той самой тропе. Прямо сейчас.

— Если эльфы не свернут, — кивнул ведьмак. — А они не свернут. Им надо к нам, любой ценой. Они прут напролом.

— Значит, у нас есть время. И возможность.

Я развернулся к командирам, которые уже собрались вокруг, ожидая приказов.

— Исиль, Гватисиль — готовьте оборону. Стены, ворота, скорпионы. Лучников на стены, тяжёлые арбалеты — к воротам. Но пока не высовываемся, не демаскируем себя. Пусть эльфы и куролиски разбираются сами.

— А если прорвутся? — спросил Исиль.

— Тогда и встретим. Всеми силами. Кундер, твои — на башни, следить за обоими. Докладывать каждые пять минут. Транкенбрауэр, готовь свой репеллент. Если куролиски после эльфов на нас полезут — будешь отгонять. Стрелять по готовности, без команды.

— Есть! — хором ответили все и разбежались.

Я поднялся на южную стену, откуда было видно тропу, вьющуюся между скалами.

Эльфы появились через полчаса. Полсотни, как и сказал разведчик, — эльфы и люди, вооружённые до зубов, с луками за спинами и мечами на поясах, шли быстро, почти бежали, не скрываясь, не прячась. Впереди, на гнедом коне, закованном в попону, ехал тот самый — эльф со шрамом, главарь банды, которого мы уже дважды не добили, дважды упустили, и вот теперь он снова здесь.

— Идут, — сказал подошедший Гватисиль, вставая рядом. — Прямо на куролисков.

— Вижу.

Твари в небе тоже их заметили. Две огромные тени вдруг перестали кружить и устремились вниз, к тропе, сложив крылья для пикирования. Эльфы замерли, задрали головы, закричали, засуетились, но было поздно.

Куролиски атаковали.

Первый удар — со свистом, с воем, с ужасающим треском ломаемых костей. Когти, клюв, ударная волна — три эльфа упали замертво, даже не вскрикнув. Второй заход — ещё двое. Отряд смешался, кто-то стрелял из луков, но стрелы отскакивали от чешуи, как от камня, не причиняя вреда. Эльф со шрамом орал, пытаясь построить своих, но твари не давали — они пикировали снова и снова, выхватывая людей из толпы, как орлы цыплят.

— Красиво, — сказал Геральт, стоявший рядом. — Жестоко, страшно, но красиво. Природа, мать её.

— Они всех перебьют? — спросил я, не отрывая взгляда от побоища.

— Нет. — Ведьмак покачал головой. — Часть прорвётся. Видишь, они уже к скалам жмутся, к расщелинам. Твари там не достанут, крылья мешают. Умные, с*ка.

И правда — уцелевшие эльфы, бросив убитых и раненых, прижимались к скалам, закрываясь щитами, вжимаясь в камни. Куролиски кружили над ними, но пикировать не решались — слишком узко, слишком опасно, можно разбиться.

— Сколько их осталось? — спросил я.

— Человек двадцать, — прикинул Гватисиль. — Может, чуть больше. Те, кто успел спрятаться.

— И они идут к нам.

— Идут.

Я спрыгнул со стены и побежал к воротам.

— Исиль! Готовь людей! Сейчас будут гости!

***

Эльфы выскочили из-за скал через полчаса. Измотанные, злые, с потерями, окровавленные, но всё ещё опасные. Их было меньше, чем утром, намного меньше, но всё равно — два десятка головорезов, которые хотели только одного: добраться до нас.

— Лучники! — скомандовал я. — Залп!

Десяток стрел взвился в воздух, описал дугу и обрушился на бегущих. Трое эльфов упали, остальные прижались к земле, прячась за валунами, за кустами, за неровностями рельефа. Перестрелка длилась минут десять — они пытались подобраться, мы не давали, луки щёлкали, стрелы свистели, люди падали с обеих сторон.

— Ворота! — заорал вдруг кто-то из наших, и я обернулся.

Несколько эльфов, воспользовавшись суматохой, обошли нас с фланга по одной из многих узких троп и теперь ловко взбирались на стены форпоста используя кошки.

— Гватисиль! Они твои!

Старый воин с десятком ветеранов долгобородов рванул к эльфам, даже не оглядываясь. Завязалась рубка — краснолюды против эльфов, топоры против мечей, крики, лязг, хрипы, кровь на снегу, такая яркая, что глаза резало.

Я отбивался от двоих, наседавших с разных сторон. Меч пел в воздухе, уходя от ударов, находя цели, входя в плоть. Одного я достал, второй отступил, получив по касательной.

— Командир! — крикнул Исиль, указывая вверх. — Сверху!

Я поднял голову.

Куролиски. Взрослые. Они справились с эльфами на тропе, перебили или разогнали тех, кто не успел спрятаться, и теперь кружили над крепостью, выбирая цель. Одного из них явно привлекали наши ящерята, которые, почуяв знакомый запах, выбрались из лаборатории и теперь пищали посреди двора, хлопая недоразвитыми крыльями, пытаясь взлететь и не умея, несколько краснодбдов пытались их затолкать обратно.

— Транкенбрауэр! — заорал я так, что охрип. — Твою мать, стреляй! Сейчас!

Алхимик, стоявший на стене с каким-то хитрым приспособлением, похожим на гибрид арбалета и катапульты, наконец выстрелил. Мешок с репеллентом, привязанный к тупой стреле, взвился в воздух и лопнул прямо перед мордой ближайшего куролиска. Зелёная вонючая жижа брызнула во все стороны, окатив тварь с головы до хвоста.

Куролиск дёрнулся, зашипел — противно, пронзительно, — попытался уйти, уворачиваясь, но вторая стрела — и ещё один мешок разорвался у него на крыле, залепив половину перепонки.

Вонь стояла невыносимая — даже внизу, во дворе, у меня защипало в носу и запершило в горле. Куролиски заверещали, заметались в воздухе, теряя высоту, и наконец, развернулись и улетели прочь, на запад, подальше от этого смрада, подальше от нас.

— Работает! — завопил Транкенбрауэр счастливым, почти истерическим голосом. — Командир, работает! Я же говорил! Я знал!

— Отлично! — крикнул я в ответ. — А теперь добивай остроухих!

Эльфы, увидев, что их основной козырь — внезапность — провалился, дрогнули. Кто-то побежал, бросая оружие, кто-то продолжал драться с отчаянием обречённых. Мы добивали их методично, как на учениях, как на охоте, не давая спуску.

Главарь со шрамом — я видел, как он метался среди своих, пытаясь остановить бегство, кричал что-то на своём гортанном языке, размахивал мечом. В какой-то момент он встретился со мной взглядом, и в его глазах я увидел всё, целый каскад эмоций: ненависть, отчаяние, злость, страх. А потом он развернулся и побежал. К скалам, к тропе, прочь от крепости, прочь от нас.

— Уходит! — крикнул кто-то из ветеранов, бросаясь следом.

— Убежал!

Потерь не было. Только с десяток раненых, двое тяжело. Но мы отбились. И от эльфов, и от куролисков. Выстояли.

Гватисиль подошёл ко мне, тяжело дыша, с окровавленным топором в руке. Лицо его было в крови — не своей, чужой.

— Командир. — Он перевёл дух. — Два десятка эльфов положили, не меньше. Остальные разбежались. Те, кто уцелел.

— Хорошо. — Я кивнул. — Раненых — к лекарю.

— Сделаем.

Когда он ушел, я распорядился вызвать в мои покои через двадцать минут.

***

Кундер вошёл в мои покои, когда уже стемнело. За окнами выли волки — или, может, это ветер завывал в скалах, находя новые щели. В комнате горела одна спиртовая лампа, отбрасывая пляшущие тени на стены, на стол, на карту окрестностей, разложенную поверх бумаг.

Лицо у Кундера было спокойное, даже слишком, но я видел, как дрожат руки, которые он безуспесно пытался спрятать за спиной. Глаза смотрели куда-то в сторону, в угол, где тени сгущались особенно густо.

— Садись, — сказал я, указывая на табурет напротив стола.

Он сел. Молчал. Я налил в две кружки пива — того самого, что Гретхен варила особо крепким для таких случаев, — одну поставил перед ним, другую взял сам. Отхлебнул, выжидая.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал я.

— Знаю.

— Рассказывай.

Он долго молчал, глядя в стену, на пляшущие тени от лампы. Рука его, лежавшая на столе, сжалась в кулак так, что костяшки побелели. Потом он заговорил — ровно, без заикания, как будто выучил эти слова наизусть и только ждал момента, чтобы произнести их вслух.

— Гватисиль оскорбил мою семью, оскорбил мой род, — сказал он глухо. — В Узком.

Я молчал, давая ему выговориться.

— Вы помните, что там случилось? — Он поднял на меня глаза. — Когда всё открылось. Про Милку. Про нас.

— Помню.

— Он стоял там, у повозок, и орал на всю деревню. — Голос Кундера дрогнул, но он справился. — Называл меня… называл такими словами, что повторять не стану. Сказал, что я позорю отряд. Что моя грязная кровь всегда себя проявит. Что мой отец… что мой отец поступил неправильно, женившись на гномихе, и я пошёл в него. Что я извращенец, раз к людям тянет.

Он перевёл дух. Кулак на столе дрожал.

Я молчал. В ушах стоял тот давний день — крики, толпа, избитая девушка, Гватисиль с перекошенным от ярости лицом.

— Милка этого не слышала, — продолжал Кундер. — Она уже в избе была, её родственницы увели. Но я слышал. И те, кто стоял рядом, — слышали. Ветераны, новички, все слышали. И никто не заступился. Никто не сказал: «Гватисиль, заткнись, это не дело». Все молчали.

— Я заступился, и Исиль, — сказал я тихо.

— Вы — да, и Исиль, — Он кивнул. — Вы приказали ему замолчать. Вы отвели меня в сторону. Вы всё сделали правильно. А он… он остался при своём мнении. И все это знают.

Я отхлебнул пива. Горькое, терпкое, в самый раз для такого разговора.

— И поэтому ты решил его убить?

— Я решил, что он заслуживает смерти. — Кундер посмотрел мне прямо в глаза. — И за то что он сказал тогда, причины обиды моему роду. За то, что он думает до сих пор. За то, что он смотрит на Милку, когда мы проходим мимо. За то, что он смотрит на меня. Вы не видите, командир, вы заняты другими делами. А я вижу. Каждый день. Этот взгляд, в котором написано: «Ты не наш. Ты грязь. Твоя жена — шлюха».

— И ты решил, что подстава на охоте — лучший способ?

— А какой есть? — Он горько усмехнулся. — Вызвать его на поединок? Он седобородый, его все уважают… И когда-то уважал… Даже восхищался… Если я вызову его, он убьёт меня. Он сильнее, опытнее, у него за спиной сотни боёв. А если даже чудом я выиграю — что тогда? Меня будут ненавидеть за то, что убил седобородого. Тогда мое клеймо точно не смыть. Ублюдок полукровка, что поднял руку на старшего.

— Ты мог прийти ко мне.

— И что бы вы сделали? — Он подался вперёд, и в глазах его мелькнуло отчаяние. — Посадили бы его в подвал за слова? За то, что он назвал мою жену непотребными словами три недели назад? За то, что он смотрит косо? Это не преступление, командир. Это не то, за что судят. А он бы отперся. Сказал бы, что я всё в-в-выд-д-думал, что я м-мстительный полукровка, который ищет повод.

— Я бы разобрался.

— К-как? — Он покачал головой. — Свидетели? Все молчат. Все боятся его или уважают. Никто не скажет против Гватисиля. Даже те, кто слышал, сделают вид, что ничего не было.

Я молчал, потому что в его словах была правда. Горькая, но правда. Гватисиль — старый воин, ветеран, его слово весит много. А Кундер — полукровка, следопыт, заика. Кто кому поверит?

— Я не хотел, чтобы вы пострадали, — сказал Кундер тихо. — На охоте… когда тот як попёр на Гватисиля, я думал, что всё само собой выйдет. Что никто не узнает. Что спишут на случайность. Я не думал, что вы броситесь под удар.

— А если бы я не бросился?

Он опустил голову.

— Н-н-е з-знаю. Наверное, я бы п-потом жалел. Вы… вы единственный, кто ко мне п-по-доброму относился. С первого дня.

Я допил пиво, поставил кружку на стол.

— Слушай меня, Кундер. — Я говорил тихо, но жёстко, как умел только в самые важные моменты. — Ты мой кровный подчинённый. Ты со мной с первого дня, с того самого леса, где я очнулся и не знал, как меня зовут. Я ценю тебя и то, что ты делаешь для отряда, для клана. Ты лучший следопыт, какой у нас есть, и я без тебя — как без глаз.

Он слушал, не поднимая головы.

— Но то, что ты пытался сделать на охоте — это нечестно. Это не по правилам. Это не достойно тебя. Ты не трус, Кундер, только не ты. Ты прошёл со мной через столько дерьма, что иному ветерану не снилось. А тут повёл себя как… как обиженный мальчишка, который не знает другого способа решать проблемы.

— А какой с-сп-п-пособ? — вскинулся он. — Командир, скажите — какой? Он оскорбил мой род. Он оскорбил моего отца. Он оскорбил мою жену. Он оскорбил мою мать, которой давно нет в живых. Он оскорбил меня. И все молчат. Все делают вид, что ничего не случилось. А я должен делать вид, что меня это не задевает?

— Нет. — Я покачал головой. — Не должен.

Я встал и подошёл к окну.

— Я поговорю с ним, — сказал я, не оборачиваясь. — Завтра же. При всех. Чтобы все слышали. Чтобы он знал, что так — нельзя. И чтобы все знали, что я не потерплю такого в своём клане.

— И что это даст? — Голос Кундера был полон горечи. — Он извинится? А через неделю снова н-нначнёт з-заново?

— Если начнёт — я с ним поговорю ещё раз. — Я повернулся к нему. — По-другому. Ты знаешь, я умею говорить по-разному.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— А если не п-поможет?

— Тогда будет суд. — Я вернулся к столу, сел напротив. — При всех. Свидетели, доказательства, всё как положено. Если он виноват — он ответит. Но не так, как ты хотел. Не в спину, не подставой.

— Вы правда это сделаете?

— Правда.

Он молчал долго. Очень долго. Потом поднял на меня глаза — и в них впервые за весь разговор не было той темноты, что я видел на охоте.

— Я понял, командир.

— Ты согласен?

— Согласен.

— Смотри мне. — Я подался вперёд. — Если ты ещё раз попробуешь решить свои проблемы за моей спиной — я вышвырну тебя из отряда. Сам. Своими руками. И будешь ты тогда мстить или не мстить — мне будет всё равно. Ты перестанешь быть нашим. А вместе с тобой уйдёт и Милка. И дети, если они у вас будут. И всё, что мы вместе построили.

Он сглотнул.

— Я п-понял, командир.

— Иди. — Я махнул рукой. — Отдыхай. Завтра много работы. Раненых проведать, укрепления проверить, с ящерами разобраться. И Милку свою обними. Она, небось, заждалась.

Он встал, дошёл до двери, остановился.

— К-командир… — сказал он, не оборачиваясь. — С-с-спасибо. З-за сегодня. За то, что спасли его. Я… я правда не хотел, чтобы вы пострадали. Вы для меня… вы как отец.

Я промолчал. Он вышел. Я остался один.

Глава 43

Я стоял на стене южного форта, и обомлев смотрел на юг, где над заснеженной дорогой поднималось облако. Вернее, не облако — облачище, густая, клубящаяся завеса из снежной крупы, взбитой сотнями копыт и колёс, растянувшаяся на пол-лиги, если не больше. Караван. Огромный, невиданный, каких я не видел даже в Посаде Трефот.

— В рот мне ноги, — выдохнул стоявший рядом Исиль, протирая глаза кулаком, будто не верил тому, что видел. — Это что, весь скот Ривии сюда погнали? Командир, это что, сон?

— Похоже на то, — ответил я, хотя внутри у меня всё пело от радости, разливалось теплом, несмотря на морозный ветер, продувавший стену насквозь. Дальбин. Точно он. Кто ж ещё мог притащить такое стадо, кто ещё обладал такой наглостью, такими связями и таким кошельком, чтобы провернуть подобную операцию.

Караван подходил всё ближе, и уже можно было разглядеть детали, различить отдельные фигуры. Впереди, на отличном пони, закованном в дорогую сбрую с серебряными бляхами, восседал сам Рурок Дальбин — в роскошной шубе из чернобурки, в шапке с собольей опушкой, с холёной бородой, расчёсанной и уложенной волосок к волоску, и с довольной улыбкой, которая сияла даже с такого расстояния, даже сквозь снежную крупу. За ним, растянувшись насколько хватало глаз, двигались десятки повозок — крытых брезентом, гружёных под завязку, с высокими бортами и тяжёлыми колёсами, утопавшими в снегу. А вокруг них, мыча, блея, хрюкая и создавая невообразимый шум, текла живая река из скота. Коровы, овцы, козы, даже несколько десятков свиней, которые визжали на весь белый свет, будто их режут, хотя их только гнали. Погонщики — человек тридцать, не меньше — свистели, ругались, щёлкали кнутами, носились верхом на лошадях вдоль растянувшегося стада, но в общем и целом скотина двигалась послушно, подчиняясь многолетней привычке идти за вожаком.

— Открывай ворота! — крикнул я вниз, часовым, которые уже повыскакивали на стены и пялились на это чудо, разинув рты. — Живо! Исиль, поднимай наших, всех кто может, встречаем гостей! Пусть готовят загоны, амбары, всё, что есть!

Через полчаса мы уже обнимались с Дальбином посреди двора, а вокруг кипела работа, какая и не снилась мирным временам. Сотня наших краснолюдов — ветераны, новички, строители, кто под руку подвернулся — разгружала повозки, загоняла скот в загоны, таскала мешки с семенами и саженцами, ругалась, надрывалась, но делала дело. Гвалт стоял невообразимый — мычание, блеяние, хрюканье, лязг металла, скрип колёс, крики людей, но это был хороший гвалт, радостный, деловой. Гретхен, выскочившая из кухни, носилась между загонами, пересчитывала скотину и прикидывала, сколько из этого можно пустить на мясо, а сколько оставить на племя. Глаза у неё горели огнём, который бывает только у настоящих хозяйственников, увидевших горы свежего продовольствия.

— Рурок, — сказал я, хлопая его по плечу так, что купец аж присел, — ты как это всё довёз? Там же полпути через горы, волки, разбойники, погода... Это же не караван, это целое переселение народов!

— А я не один, — усмехнулся Дальбин, скидывая шубу прямо на снег (тут же подбежал расторопный паренёк из его свиты и подхватил её, чтобы не пропала) и протягивая руки к огню, который Гретхен уже развела прямо во дворе, в специальном котле на треноге. — Нанял охрану. Полсотни молодцов из Посада, бывших солдат, отставников, которые ещё помнят, с какой стороны меч держать. Барон помог, кстати — дал грамоту, чтобы пропускали везде без задержек, на всех заставах и мостах. И Кларенин словечко замолвил перед своими старыми знакомыми из городской стражи.

— Кларенин? — удивился я, даже бровь поднял. — То есть?

— Ага. — Дальбин довольно потёр руки, отогревая их. — Говорит, передавай привет и что скоро сам приедет, дела уладит. — Купец хитро прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу нашёл название. — Но это потом, командир. Сначала — главное. То, ради чего я через горы пёрся.

Он махнул рукой, и пятеро его помощников — здоровенные, мрачные типы с бритыми затылками и золотыми серьгами в ушах — подтащили к нам огромный, и очевидно очень тяжёлый кованый сундук, окованный железными полосами, с огромным висячим замком. Поставили на снег, с усилием откинули крышку.

Я чуть не ослеп.

Сундук был полон монет. Золото, серебро, даже несколько слитков благородных металлов — всё это лежало аккуратными рядами, поблёскивая в свете утреннего солнца, отражаясь от снега тысячами искр, переливаясь, играя. Я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Исиль, стоявший рядом, присвистнул сквозь щербатые зубы так, что лошади шарахнулись. Гватисиль, подошедший посмотреть на шум и сразу забывший про свои дела, замер с открытым ртом, и его длинная, до пояса, борода колыхалась от ветра.

— Здесь десять тысяч крон, — сказал Дальбин, довольно поглаживая бороду и явно наслаждаясь произведённым эффектом. — Ваша доля по договору за проданные слитки и украшения. Чистыми, без вычетов, как договаривались.

— Десять тысяч... — повторил я, не веря своим ушам. Я слышал цифру, но мозг отказывался её воспринимать.

— Это не всё. — Дальбин махнул рукой, и его помощники, кряхтя, подтащили второй сундук, поменьше, но тоже увесистый, сбитый из толстых досок и окованный медью. Поставили рядом с первым, открыли. — А это — ещё восемь тысяч. Ваша доля от сверхприбылей.

— Сверхприбылей? — переспросил я, чувствуя, что превратился в попугая.

— Ну да. — Купец развёл руками, изображая невинность, хотя глаза его сияли хитростью, умноженной на торжество. — Понимаешь, командир, я краснолюд торговый, себе на уме. Когда я увидел, как твои украшения пошли в Вызиме, как за них дерутся местные модницы, как купеческие дочки готовы глотки перегрызть за последнюю брошь с искуссно вырезанным оленем, я понял: надо поднимать цену. И поднял. Втридорога против изначально втридорога же поднятой цены. И всё равно раскупили, командир! Раскупили, как горячие пирожки на ярмарке! А слитки — те вообще ушли влёт. В Ривии сейчас стройка, король замок перестраивает, расширяет, укрепляет, им железо нужно позарез, в любых количествах. Я продал по тройной цене, и ещё спасибо сказали и кланялись.

— Восемь тысяч... — Я посмотрел на сундуки, на горы монет, на слитки, на всё это богатство. — То есть всего...

— Восемнадцать тысяч крон, командир. — Дальбин сиял, как начищенный самовар, выставленный на самое видное место. — Чистыми. Вашими. Лежат здесь, перед вами. Можете трогать, можете пересчитывать, можете спать на них, если хотите. Насыпать их в свой подвал и плавать в них… Хотя последнее вряд ли.

Тишина повисла над двором. Даже скотина, кажется, перестала мычать и блеять, прислушиваясь к нашим голосам и чувствуя, что происходит нечто важное. Даже ветер стих, будто затаил дыхание.

— Восемнадцать тысяч, — повторил я, чувствуя, как голова идёт кругом, как перед глазами плывут золотые круги. — Это же...

— Это годовой бюджет небольшого баронства, — подсказал Дальбин, который явно знал цену деньгам и умел считать не хуже Транкенбрауэра. — Или трёх лет безбедной жизни для такого поселения, как ваше. Или возможность построить ещё одну крепость, или нанять небольшую армию. Но я, командир, предлагаю не тратить всё сразу, не сорить деньгами, как пьяный купчик в кабаке. Вкладывать. Развиваться. У вас тут такой потенциал, такие возможности... Вы даже не представляете, что можно сделать с такими деньгами в умелых руках.

— Подожди, Рурок. — Я поднял руку, останавливая его словоизвержение. — Давай по порядку. Что ты ещё привёз, кроме денег? Что в этих повозках, в этих тюках, в этих мешках?

Дальбин оживился ещё больше, если такое вообще было возможно.

— О! Это отдельная песня! — Он повел меня к повозкам, которые уже разгружали, не жалея сил. — Смотри, командир, смотри и радуйся!

Он подвёл меня к первой группе повозок, от которых пахло деревом, смолой и свежеструганой доской.

— Вот это — саженцы. — Он ткнул пальцем в аккуратно увязанные тюки, в которых угадывались тонкие стволики с комьями земли, обёрнутыми в мешковину. — Как ты и просмо, несколько тысяч штук. Быстрорастущие деревья, специальный сорт, выведенный эльфами ещё до войн, когда они тут хозяйничали. За пять лет вырастают в полноценный лес. Тополя, ивы, ещё кое-что, я в названиях не силён. Твой Грубар будет прыгать от счастья до потолка, когда увидит.

Я кивнул, представляя лицо старого земледельца, который уже месяц ходил мрачнее тучи из-за того, что саженцев нет и не предвидится.

— А это — скот. — Дальбин махнул рукой в сторону загонов, куда уже загоняли мычащих, блеющих, хрюкающих тварей. — Сто коров, триста овец, двести коз, полсотни свиней. И лошади — два десятка, для упряжек и верховых, хорошие лошади, крепкие, горные породы. Я нанял лучших погонщиков, каких смог найти в Посаде и окрестностях. Они пригонят, разместят, научат ваших, как ухаживать, как кормить, как лечить, если что. Всё по-честному, по договору.

— Сотня повозок, — сказал я, оглядывая караван, который всё ещё не закончился, хотя разгрузка шла полным ходом. — Ты не шутил, Рурок. Ты действительно не шутил.

— А то! — Дальбин довольно потёр руки, потирая замёрзшие пальцы. — Но самое главное, командир, самое ценное — вот это.

Он подвёл меня к отдельной повозке, крытой в несколько слоёв брезентом и рогожей, укутанной так бережно, будто внутри лежали не семена, а золотые слитки. Оттуда пахло землёй, прелой травой и чем-то ещё, неуловимым, но обещающим жизнь и урожай.

— Семена, — сказал он торжественно, как жрец, совершающий важный обряд. — Морозостойкие сорта зерна, овощей, корнеплодов. Мои люди объездили пол-Ривии, командир, пол-Лирии, заезжал в Махакам, я нашёл старых гномьих селекционеров, которые ещё помнят, как выращивать урожаи в горах, на скудных почвах, при коротком лете. Вот — рожь, ячмень, овёс, специальные сорта. Вот — репа, морковь, свёкла, капуста, всё, что нужно для зимнего хранения. Вот — клубни, которые можно сажать прямо в мёрзлую землю, они всё равно взойдут весной, как только солнце пригреет. Всё, что ты просил, командир. И даже больше.

Я смотрел на мешки, на ящики, на тюки, на всё это богатство, упакованное с такой тщательностью, и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, тёплое, заполняет грудь, подступает к горлу.

— Рурок, — сказал я, поворачиваясь к купцу и глядя ему прямо в глаза. — Ты гений. Ты просто гений, и я это серьёзно.

— Я знаю, — скромно ответил он, но глаза его сияли. — Но без вас, командир, без ваших краснолюдов ничего бы не вышло. Ваши мастера делают такие вещи, что хоть сейчас во дворец к королю, хоть в Новиград на центральную ярмарку. А я так, просто продаю. Это лёгкие деньги, командир. Самые лёгкие в моей жизни.

— Не скажи. — Я покачал головой. — Без тебя эти деньги так и лежали бы мёртвым грузом в подземельях, а слитки — в шахте. Ты рисковал, вкладывал, договаривался, ехал через горы зимой. Это не лёгкие деньги. Это заслуженные.

Мы помолчали, глядя на суету разгрузки, на то, как наша крепость наполняется жизнью, движением, голосами. Потом я вспомнил о главном.

— Рурок, нам нужно поговорить. Серьёзно. О переселении.

— А, вот оно что. — Дальбин сразу стал серьёзным, исчезла купеческая игривость, появилась деловая хватка. — Наверняка-наверняка у вас планы воистину масштабные. Сколько?

— Пятьсот сейчас. — Я кивнул. — К весне, если всё пойдёт хорошо, ещё столько же. Тысяча новых жителей, Рурок. Тысяча ртов, которые надо кормить, поить, одевать, селить, обеспечивать работой.

— Это серьёзно. — Он почесал бороду, прикидывая что-то в уме. — Очень серьёзно. Давай собирай своих командиров, всех, кто отвечает за разные направления. Я всё расскажу, что знаю о настроениях в Посаде, о том, кто готов ехать, кто сомневается, кто может создать проблемы. И помогу, чем смогу. Надеюсь ты не забыл, но у меня связи. Такие связи, что сам король позавидует.

Я усмехнулся.

— Тогда через час. В общем зале. Я пришлю за тобой. А пока отдыхай, твои покои подготовили.

***

Я рассадил всех так, чтобы каждый чувствовал себя нужным, но и чтобы никто не лез в чужие епархии, не возникало споров на пустом месте. Во главе длинного, грубо сколоченного стола — я сам, как командир и, если верить Ковальду, потенциальный основатель клана. Справа от меня — Дальбин, почётный гость, главный источник благ и основной канал связи с внешним миром. Слева — Гватисиль, уже официально закреплённый как старший среди военных, потому как Исиль уже не успевал загруженный множеством проектов, и Гватисиль хоть и старый ворчун, но без него ни одно важное решение в войсках не обходилось. Дальше, по обе стороны стола, разместились остальные: Исиль, мой зам просто по всем вопросам, молчаливый, но надёжный, фактически он был чем-то вроде премьер-министра; Транкенбрауэр, который уже нервно постукивал пальцами по столу в предвкушении новых ресурсов для своих экспериментов и новых подземелий для грибниц; Ковальд, едва живой после бессонных ночей в кузнице, но упрямо сидевший с прямой спиной и не позволявший себе расслабиться. Напротив, с другой стороны стола, расположились «гражданские» — Шамал Бунд, глава новых ремесленников, с его умными, спокойными глазами, и Фелак Сигин, который после истории с пчёлами и своей полезной инициативой в деле репрезентации мнения неклановых Посада, заслужил место за этим столом.

В центре стола лежала карта наших владений, которую Транкенбрауэр вычертил с удивительной точностью, потратив на это не одну ночь. Долина, скалы, река, лесные угодья, отмеченные будущие постройки — всё было прорисовано, вплоть до последнего овражка и тропинки.

— Итак, — начал я, окидывая взглядом собравшихся и дождавшись, когда стихнут последние перешёптывания. — Вы все знаете, что мы стоим на пороге больших перемен. Больших, чем всё, что было до сих пор. Рурк Дальбин привёз нам не только деньги и припасы, но и возможность. Возможность принять сюда тех, кто ждёт своего часа в Посаде и окрестностях. Тех, кто хочет стать частью нашего клана.

— Пятьсот душ, — подал голос Гватисиль, и в его тоне слышалась привычная мрачность, помноженная на озабоченность. — Пятьсот ртов, которые надо кормить, поить, одевать, селить. И это только сейчас. К весне, говорят, ещё столько же. Где мы их разместим? Чем кормить будем? Где работать? У нас и так людей не хватает.

— Для того и собрались, — ответил я спокойно. — Чтобы решить, чтобы спланировать. Рурк, расскажи, что там в Посаде сейчас. Как обстановка, кто готов ехать, кто сомневается, кто может создать проблемы?

Дальбин откашлялся, поправил бороду, отхлебнул пива из кружки и начал:

— Обстановка, командир, двоякая. С одной стороны, краснолюды наслышаны о ваших успехах. О том, что здесь есть работа, защита, перспектива. Слухи разносятся быстро, особенно среди неклановых, у них своя сеть, пообрывистее любой паутины. Многие уже собрали вещи, продали имущество и только ждут сигнала, чтобы двинуться в путь. С другой стороны — есть и сомневающиеся. Боятся, что здесь холодно, что не прокормятся, что военные порядки слишком жёсткие, что их заставят работать за еду. Но это, как правило, те, кто не хочет ничего делать, а хочет, чтоб им всё принесли на блюдечке с голубой каёмочкой.

— Таких отсеем сразу, — буркнул Гватисиль, и его кулак стукнул по столу. — Нам дармоеды не нужны. У нас тут каждый на счету.

— Согласен, — кивнул я. — Но основная масса — работяги? Работяги руками, с головой, с профессией?

— Работяги, — подтвердил Дальбин. — Рудокопы, кузнецы, плотники, каменщики, кожевники, портные. Есть даже пара лекарей и один аптекарь — старый краснолюд, который всю жизнь травы собирал и настойки варил. Твой Транкенбрауэр обрадуется такому помощнику.

Алхимик, услышав своё имя, оживился, перестав барабанить по столу:

— Аптекарь? Это хорошо. Это очень хорошо. Нам нужны мужи с руками и головой, особенно в моём деле. А то мы втроем разрываемся между яйцами, грибами и лампочками.

— Ладно. — Я повернулся к карте, ткнул пальцем в свободное пространство у южной стены. — Теперь главное: где селить? У нас есть варианты. Поверхность — можно поставить новые дома у северной стены, там место есть, ровное, удобное для строительства. Подземелье — Транкенбрауэр обещает расширить грибницу и вырыть новые ярусы под жильё и мастерские. Что скажете?

Первым, как обычно, вскочил Гватисиль, едва не опрокинув кружку:

— Поверхность! Я же говорил и буду говорить! Нам нужен обзор, контроль, чтобы видеть врага за версту, а не гадать, откуда он полезет! А под землёй мы как кроты — ничего не видим, а враг может подобраться незаметно и завалить входы, и мы там заживо задохнёмся! Если хотите зарыться, давайте лучше делать это в гору, как наши предки!

— А зимой на поверхности замёрзнешь, — парировал Транкенбрауэр, вскакивая следом и сверкая глазами. — А под землёй тепло, гипокауст работает на всю мощность, и расширяться можно бесконечно, копать новые ярусы, соединять их переходами. Да и безопаснее — никакая армия не возьмёт подземную крепость штурмом, если у неё нет чародеев которые могут вызвать землетрясение.

— Не возьмёт, если не отравит дымом! — не сдавался Гватисиль. — Разведут костры у всех выходов, и мы тут задохнёмся, как мыши в норе, как кроты, которых выкуривают!

— Я систему вентиляции продумаю! — Алхимик стучал кулаком по столу так, что подпрыгивали кружки. — Уже продумал! Трубы, заслонки, фильтры из ткани и угля! Воздух будет обновляться постоянно, даже если все выходы завалят!

— Тихо! — рявкнул я так, что оба замерли на полуслове. — Вы оба. Дайте высказаться другим, Исиль, твоё мнение?

Исиль, сидевший молча и наблюдший за перепалкой с лёгкой усмешкой, почесал затылок:

— Я, командир, простой военный. Мне обзор нужен, это правильно. Но и подземелье — штука полезная, особенно для складов и мастерских. Может, совместим? Основные жилые помещения — на поверхности, а склады, мастерские, грибницы — под землёй? Чтобы и тепло, и безопасно, и врага видно, и от непогоды укрыться. А в случае осады все вниз уйдут и будут там сидеть, пока враг не устанет ждать.

— Разумно, — кивнул я. — Золотая середина. Ковальд, а ты что скажешь? Тебе где работать удобнее? Ты с утра до ночи в кузнице.

Ковальд, уставший до такой степени, что, казалось, засыпал с открытыми глазами, встрепенулся, услышав своё имя:

— Мне? Мне без разницы, командир. Лишь бы горны стояли и вентиляция была хорошая, чтобы дышать можно было. А то в кузнице сейчас дышать нечем — уголь коптит, народ жалуется, глаза слезятся. Если под землёй сделаем хорошую вытяжку, как Транкенбрауэр обещает — я только за. Там и тепло будет, и работать можно круглый год.

— Значит, подземные мастерские тоже нужны, — подытожил я. — Бунд? Сигин? Ваше слово, мастера.

Шамал Бунд, глава ремесленников, говорил спокойно, с достоинством, без лишних эмоций:

— Нам, командир, нужно место под мастерские. Светлое, тёплое, чтобы работа не стояла зимой, чтобы пальцы не коченели. Если на поверхности строить — придётся тратить дрова на отопление, а дрова нужны и для кузниц, и для печей, и для обогрева жилья. Под землёй, говорят, гипокауст этот работает, значит, топлива уйдёт меньше, а тепла будет больше. Я за подземные мастерские. Там и инструмент не ржавеет, и заготовки не остывают.

Сигин, который до этого помалкивал и только слушал, вдруг подал голос, и в нём звучала твёрдость, какой я раньше не слышал:

— А жильё? Семьям нужно жильё. Нормальное, с окнами, чтобы солнечно было. Семьи приедут, дети. Им нужен свет, воздух, место, чтобы дети играли, чтобы росли на свежем воздухе, а не в подземелье, как кроты. Не в подземелье же их запирать на всю жизнь? Я предлагаю наземное строительство для жилых домов. Каменных, тёплых, с печами. А мастерские и склады — внизу. Так и тепло, и светло, и безопасно, и дети на воздухе.

— Толково, — одобрил я, и Сигин расправил плечи, поймав мой взгляд. — Значит, консенсус у нас такой: жильё — наверху, вдоль северной стены, как Гватисиль хотел. Производство и хранение — внизу, как Транкенбрауэр предлагает. И укрепления, Гватисиль, — и твои тоже. Стены, башни, рвы, частоколы. Всё как ты любишь, чтобы враг не подошёл.

Гватисиль довольно крякнул, но вида не подал, только бороду погладил.

— Теперь сроки, — продолжил я, возвращаясь к главному. — Когда мы сможем принять первых переселенцев? Дальбин, сколько времени нужно, чтобы организовать перевозку?

Купец прикинул в уме, шевеля губами, потом ответил:

— Если вы дадите добро сегодня, я через неделю доберусь до Посада с известием, а если пошлю гонца вперед, то и того раньше. Через две — первые партии могут выйти в путь. Но везти сразу пятьсот краснолюдов — это десятки повозок, охрана, припасы в дорогу, ночлег, ветеринары для скота, если повезут своё. Надо готовиться серьёзно.

— Мы поможем, — сказал Исиль коротко, но весомо. — Выделим бойцов для охраны, если надо. Ветеранов, которые дорогу знают.

— И проводников, — добавил я. — Кундер своих следопытов даст, чтобы дорогу разведали, опасные места отследили, стоянки для ночлега подготовили.

— Хорошо. — Дальбин кивнул, запоминая. — Тогда давайте так: первую партию, краснолюдов сто-сто пятьдесят, отправляем через три недели. Они прибудут, помогут со стройкой, подготовят жильё для следующих. Потом, через месяц, ещё партию. И так, постепенно, поэтапно, чтобы не создавать давку, чтобы все успевали обустроиться, чтобы никто не мёрз и не голодал.

— Разумно, — согласился я. — Гватисиль, сколько людей ты сможешь выделить для встречи и размещения? Для охраны порядка, для организации?

Старый воин пошевелил губами, считая в уме, загибая пальцы:

— Если не снимать основных сил с обороны, со стен и форпостов, то десятка два ветеранов и столько же новичков для подсобных работ. Плюс строители, которые уже есть, они будут дома ставить. Этого хватит, если подходить с умом.

— Этого хватит, если переселенцы сами будут помогать, — сказал Бунд. — Они же не гости, не паломники, они домой едут, в свой будущий родной клан. Пусть работают, как все. Мы им сразу объясним: здесь каждый камень своими руками класть будем, каждый гвоздь забивать. Кто не хочет работать — может оставаться в Посаде и дальше спину гнуть на людей.

— Правильно, — поддержал Сигин. — Мы им сразу поставим условие: хочешь жить в клане — работай на клан. А кто не хочет — дорога обратно открыта.

— Договорились. — Я подвёл итог, стукнул кулаком по столу для убедительности. — Значит, план такой. Первые три недели — подготовка. Дальбин отправляется в Посад, мы готовим место под новые дома, расчищаем площадки, завозим лес, расширяем подземелья под мастерские, под грибницы, под склады. Через три недели — первая партия. И так, поэтапно, до весны. К весне должны принять ещё пятьсот, а там, глядишь, и новые подойдут.

— А деньги? — спросил Транкенбрауэр, который всё это время сидел как на иголках, ожидая этого вопроса. — У нас теперь двадцать восемь тысяч крон. Двадцать восемь! Если считать с теми деньгами что у нас были! Это же целое состояние! Как распорядимся? Куда потратим?

— Деньги — отдельный разговор, — ответил я, обводя взглядом собравшихся. — Часть пустим на закупку того что нам не хватает ткани, еще еды, еще редких ингредиентов, а так же те инструменты которые мы сами не можем сделать. Часть — на жалование работающим , чтобы никто не чувствовал себя обделённым. Часть — в резерв, на чёрный день, на случай войны или неурожая. И, Рурк, — я повернулся к купцу, — ты теперь наш официальный поставщик. Будешь возить всё, что нужно, и продавать то, что мы производим. На взаимовыгодных условиях, как мы уже обсуждали.

Дальбин просиял, заулыбался во всю свою холёную бороду:

— Лучшей новости и быть не могло, командир! Я с радостью, с превеликим удовольствием! Говорю же, у меня такие связи, такие знакомства, что я вам и шёлк из Новиграда достану, и пряности из Цинтры, и вина из Туссента, если надо будет.

— Шёлк потом, — усмехнулся я, представив, как Гретхен будет реагировать на шёлк. — Сначала — съестные припасы, ткани, сложный инструментарий, редких специалистов. Всё остальное — потом.

Все засмеялись, даже Гватисиль скривил подобие улыбки, что с ним случалось редко.

— Тогда по рукам, — сказал я, вставая и протягивая руку Дальбину. — Работаем, господа. Нас ждут великие дела. И пусть предки нам помогут.

Совещание закончилось, все разошлись по своим делам, унося в голове новые планы, новые задачи, новые заботы. Дальбин остался на ужин, и мы ещё долго сидели с ним вдвоём в моих покоях, обсуждая планы на будущее, цены на зерно, настроения в Посаде и возможные политические последствия нашего роста. За окнами темнело, в крепости зажигались огни — спиртовые лампы, факелы, свечи, — а я смотрел на карту, разложенную на столе, и думал о том, как быстро всё меняется. Ещё полгода назад мы были горсткой наёмников, запертых в лесу, без крыши над головой, без будущего. А теперь — сила, с деньгами, землёй, ресурсами и тысячей будущих жителей.

В дверь постучали. Вошёл Геральт — без стука он вообще редко заходил, соблюдал приличия, хоть и ведьмак.

— Слышал, у вас тут совет был, — сказал он, усаживаясь напротив меня и принимая из рук Дальбина кружку с пивом. — Деньги, переселенцы, стройки, планы. Пахнет большой политикой.

— Пахнет большой работой, — поправил я. — Останешься? Поможешь? Или снова в дорогу?

Ведьмак усмехнулся, отхлебнул пива.

— Куда ж я денусь. Я пока тут побуду. Тем более в дороге сейчас слякоть, волки, бандиты... Нет уж, перезимую у вас, если не прогоните. Посмотрю, как ваши ящеры подрастут. И вообще, интересно тут у вас все заворачивается.

— Рад слышать.

Глава 44

Я постучал в дверь каморки, когда было далеко за полночь. Крепость спала, только часовые перекликались на стенах да где-то в лаборатории Транкенбрауэр возился со своими ящерами. В окно светила луна, заливая двор холодным серебром.

— Войдите, — раздался глухой голос из-за двери.

Гватисиль сидел на табурете перед небольшим алтарём на котором стояли фигурки разных дворфов, на том же алтаре покоилась наполовину опорожненная кружка с пивом. Одежды он не снимал, только сбросил сапоги — видно, тоже не спал, думал. При моём появлении старый воин поднял голову, и в глазах его мелькнуло что-то.

— Командир, — сказал он хрипло. — Поздновато для прогулок.

— Не спится, — ответил я, присаживаясь за стол. Налил себе пива из его кувшина. — Думаю.

— О чём?

— О тебе. О Кундере. О дне грядущем.

Гватисиль усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Суд надо мной собрался устроить? При всех, перед строем. Как над нашкодившим щенком.

— Не суд это, — поправил я. — На суде доказывать надо, в твоем же случае доказывать необходимости нет, ты итак виноват, принесешь извинения, будешь думать прежде чем весь род оскорблять.

— Извинения? — Он стукнул кружкой по столу, и пиво плеснулось через край. — Я говорил то, что думал, командир. Говорил искренне. Сказал правду, как её вижу. Смешанные браки — это не по-нашему. Это против обычая, против крови, против предков. Я так считал и буду считать. И ты хочешь, чтобы я при всех… перед строем… извинялся за правду?

— За правду не извиняются, — спокойно ответил я. — За оскорбления извиняются. За слова, которые ранят. За то, что при всех, прилюдно, сказал о его семье… ты помнишь, что ты сказал. Я повторять не стану.

Он дёрнулся, будто я ударил его.

— Я погорячился. — Голос его стал тише. — Язык мой — враг мой, это я знаю. Но ты же понимаешь, командир… Он… это же полукровка. Его отец женился на гномихе, нарушил все законы, опозорил род. А он теперь… на человечке женился. Что дальше? Мы все перемешаемся с людьми, с эльфами, с кем попало? Где тогда наши обычаи, наша кровь, наша гордость?

— Это не твоё дело, Гватисиль. — Я подался вперёд, глядя ему в глаза. — Твоё дело — воевать, защищать крепость, тренировать новичков. А не лезть в постель к своим товарищам.

— Я не лезу!

— Ещё как лезешь. Ты оскорбил его жену при всех. Ты унизил его перед всеми. Ты создал раскол в отряде, когда нам нужна сплочённость. И теперь ты должен это исправить.

Он замолчал, уставившись в кружку. Молчал долго, тяжело дышал. Я ждал.

— Не пойду я на поклон к этому… к следопыту, — выдавил он наконец. — Я седобородый воин, командир. Я с тобой с первого дня. Я ветеран, меня все уважают. А он… он кто? Полукровка, заика, который под юбку к человечке залез. И ты хочешь, чтобы я перед ним… — Он сплюнул. — Нет. Не пойду. Хоть режь.

— Я тебя не резать собрался, — сказал я тихо. — А напомнить.

— О чём?

Я сделал глоток пива, выдержал паузу.

— О том, что случилось на охоте. Когда на тебя попёр тот як, я спас тебя, — напомнил я. — Или забыл? Я подставился под удар, принял копьё на себя. Я рисковал жизнью, чтобы ты не превратился в лепёшку под копытами разъярённого яка.

— Я помню, — прошептал он.

— Ты мне должен, Гватисиль. Долг жизни, так гласят законы предков. По нашим законам, по обычаям, ты мне должен. И я требую уплаты. Одна жизнь, перевешивает другую.

Он поднял на меня глаза. В них было что-то, чему я не мог подобрать названия — смесь страха, надежды, отчаяния.

— Чего ты хочешь, командир?

— Я хочу, чтобы завтра утром, при всех, перед строем, ты принёс извинения Кундеру. Искренние. Не для галочки, не отмахнуться. Чтобы он поверил. Чтобы все поверили. Чтобы этот раскол в клане исчез.

— Ты просишь невозможного, — прошептал он.

— Не прошу. — Я покачал головой. — Требую. Долг жизнью, Гватисиль. Ты сам знаешь цену. Или ты забыл обычаи предков? Почему ты себя так ведешь? Сколько тебе лет? Кундер сопляк, он еще глуп и молод, а ты старше его на столетия, где же твоя мудрость? В этом конфликте ты тоже виноват

Он молчал долго. Очень долго. Потом взял кружку, допил пиво одним глотком, поставил на стол. Посмотрел на меня — и в глазах его что-то изменилось.

— Ладно, — сказал он глухо. — Я сделаю.

— Искренне, — напомнил я.

— Искренне. — Он вздохнул, и в этом вздохе было столько всего, что словами не передать. — Ты прав, командир. Долг есть долг. Я твой должник. И если ты так хочешь… я сделаю. Искуплю долг, и не буду убивать Кундера. Но... только потому что я не тот дворф, которым ты меня хочешь выставить.

— Спасибо, Гватисиль.

— Не за что благодарить. — Он отвернулся к стене. — Иди уже, командир. Поздно. Завтра трудный день.

Я поднялся, положил руку ему на плечо — на мгновение, просто чтобы он почувствовал. Потом вышел.

За дверью, в темноте коридора, я постоял минуту, слушая тишину. Где-то вдали Кундер, наверное, тоже не спал, думал о завтрашнем дне. Милка, его жена, прижималась к нему, пытаясь утешить.

Завтра всё решится.

***

Я велел построить всех, кто был свободен от дежурства. Пятьдесят ветеранов и новичков собрались на плацу, переминались с ноги на ногу, дышали паром в морозный воздух, топтались, грели руки в карманах и под мышками. Солнце только поднялось над скалами, заливая долину холодным золотом, от которого снег искрился тысячами слепящих огней, но настроение у меня было далеко не праздничное. Совсем не праздничное.

Я стоял напротив строя, уперев руки в бока, и ждал, пока последние опоздавшие займут свои места. Гватисиль стоял в первом ряду, насупленный, с каменным лицом, в котором не дрожал ни один мускул. Рядом с ним, чуть поодаль, почти у края строя, — Кундер, бледный до синевы, сжавший зубы так, что желваки ходили под кожей, как живые. Руки его, свободно опущенные вдоль тела, чуть заметно дрожали, но он держался прямо, не позволял себе согнуться.

Я обвёл взглядом строй и начал.

— Все знают, что случилось между Гватисилем, и Кундером. — Голос мой разнёсся по двору, отражаясь от стен, от казарм, от кузницы, от новых построек. — Все знают, что было в Узком. Я молчал до сих пор, потому что были дела поважнее, потому что Кларенин сидел под боком, потому что я надеялся, что вы сами разберётесь. Но теперь — время разобраться мне. Время расставить точки.

Гватисиль дёрнулся, будто его ударили, но промолчал, только сжал челюсти ещё крепче.

— Гватисиль Долгобородый, — сказал я, поворачиваясь к нему и глядя прямо в глаза. — Ты публично оскорбил Кундера и его семью. Назвал его жену непотребными словами, которые я повторять не стану, потому что в приличном обществе такие слова не произносят. Оскорбил память его родителей. Ты это сделал при свидетелях, при всех, кто тогда был во дворе крепости.

Старый воин сжал кулаки так, что костяшки побелели, но выдержал мой взгляд. В глазах его металась буря — гордость, злость, стыд, что-то ещё, чему я не мог подобрать названия.

— Я жду, — сказал я. Голос мой звучал ровно, но каждый, кто меня знал, слышал в нём сталь. — Ты извинишься. Сейчас. При всех.

Тишина повисла над плацом такая плотная, что было слышно, как где-то за стенами скрипит снег под ногами часового, как вдалеке перекликаются птицы, как в кузнице Ковальд уже начал свой вечный стук молотом.

— Я… — Голос его скрипнул, как несмазанное колесо старой телеги. — Я сказал лишнего. Сгоряча, сдуру, по глупости. Язык мой — враг мой, это я всегда знал, но в тот день он меня совсем подвёл. За слова свои — извиняюсь. Не дело так… при всех… про семью говорить. Про жену чужую. Не по правилам это. Не по-нашему.

Он замолчал, снова уставившись в землю, в утоптанный снег под ногами.

— Это всё? — спросил я жёстко, не давая ему спуску.

— А что ещё? — Он поднял голову, и в глазах его вспыхнул знакомый огонь, тот самый, который делал его опасным противником в бою. — Я извинился за слова, командир. За то, что наговорил лишнего, за то, что при всех позорил. Это было не дело, я признаю. Но мнения своего не меняю. Смешанные браки… это не по-нашему. Никогда так не было и, надеюсь, не будет. Я так считаю и буду считать. Это моё право, командир, или уже нет? Но орать на каждом углу и позорить себя — не дело. Про то и извиняюсь. Про то и прошу прощения.

Я посмотрел на Кундера. Тот стоял, опустив голову, но я видел, как дрожат его руки, как вздымается грудь от глубокого, неровного дыхания. Он справлялся. Держался из последних сил, но держался.

— Извинения приняты, — сказал я, и голос мой разнёсся над строем, не оставляя места для сомнений. — В части слов. В части оскорблений. А мнение своё при себе оставишь, Гватисиль. Ты меня понял?

— Понял, командир, — буркнул он, и в голосе его не было прежней уверенности.

— Все свободны. — Я махнул рукой. — Кроме командиров. Исиль, Гватисиль, Транкенбрауэр, Кундер, Геральт — через час совещание в общем зале. Остальные — по работам. Всем спать, отдыхать, готовиться к приёму переселенцев.

Строй разошёлся. Бойцы расходились молча, косясь то на Гватисиля, то на Кундера, то на меня. Кундер подошёл ко мне, когда я уже направлялся к крепости, на ходу смахивая снег с плаща.

— Командир, — сказал он тихо.

— Иди за мной. — Я повел его за собой в кабинет. — Ты знаешь, зачем я с тобой говорю, — сказал я наконец. Голос мой звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь.

— Знаю, — ответил он, опуская глаза.

— Посмотри на меня. Посмотри как мужчина!

Он поднял голову. В глазах его было всё: страх, надежда, боль, вина.

— Ты мой кровный подчинённый, Кундер. — Я говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — Ты связан со мной кровью. Ты дал клятву. Ты обещал слушать меня, выполнять мои приказы, не делать глупостей за моей спиной.

— Я… — начал он.

— Молчать. — Я шагнул ближе. — Ты хотел убить Гватисиля. Ты подстроил засаду на охоте. Ты рисковал жизнями своих товарищей, моей жизнью, ради мести. Ты забыл, кто ты и кому служишь.Он сжал зубы, но молчал.— Я понимаю твою боль, — продолжил я. — Понимаю, что он оскорбил твою семью, твою жену, твоих родителей. Это тяжело. Это очень тяжело. Но ты не имел права решать это сам. Не имел права ставить свои обиды выше долга.

— Командир, я…

— Я сказал, молчать!

Он замер, побелел.

— Ты думаешь, ты один такой? — Я почти шипел, приблизившись к его лицу. — Думаешь, у других нет обид? У Гватисиля их полно, у Исиля, у меня. Но мы не решаем их за спиной. Мы приходим и говорим. Мы разбираемся по правилам. А ты повёл себя как дикарь, как зверь, как тот, кто не достоин носить нашу броню.

Кундер опустил голову.

— Посмотри на меня, — приказал я. Он поднял глаза.

— Ты ещё должен.

— Я знаю, командир, — прошептал он.

— Слушай меня внимательно, Кундер. Ты больше никогда, слышишь, никогда не будешь решать такие вопросы сам. Если у тебя есть обида — приходи ко мне. Если у тебя есть сомнения — спрашивай. Если тебе кажется, что кто-то неправ — докладывай. Но самовольничать, мстить, подставлять других — не смей. Ты понял?

— Понял, командир.

— Я не слышу.

— Понял! — выкрикнул он, и голос его сорвался.Я отпустил его. Он пошатнулся, опёрся о стену.

— Ты мой слуга, Кундер. — Я смотрел на него сверху вниз. — Ты связан со мной кровью. И я отвечаю за тебя. Но если ты ещё раз сделаешь что-то подобное, я вышвырну тебя из клана. Сам, своими руками. И будешь ты тогда мстить или не мстить — мне будет всё равно. Ты перестанешь для меня существовать, ты исчезнешь!Он молчал, только дышал тяжело.

— Иди, — сказал я. — Иди к Милке. Она, небось, заждалась, извелась вся, не понимает, что происходит. А вечером зайди, поговорим. Обо всём поговорим.Он кивнул и ушёл, а я пошёл готовиться к совещанию, чувствуя, как внутри отпускает напряжение, копившееся все эти недели.

***

Командиры собрались быстро — чувствовалось, что назревает что-то серьёзное, что просто так нас не собрали бы в неурочный час. Гватисиль сидел мрачнее тучи, уставившись в стол, но молчал, только пальцы барабанили по столешнице нервную дробь. Транкенбрауэр нервно перебирал бумаги, раскладывал их веером, снова собирал в стопку, и вид у него был такой, будто он вот-вот взорвётся от переизбытка информации. Геральт, как всегда, устроился в углу с книгой, делая вид, что читает, но я знал, что он слушает вполуха, вполглаза, и ни одна деталь от него не ускользнёт.

— Докладывай, — кивнул я алхимику, усаживаясь во главе стола и наливая себе пива.

Тот вскочил, разворачивая свиток так резко, что бумага жалобно затрещала.

— Командир, у нас проблема. — Голос его дрожал от волнения, но не от страха — от азарта. — Строители, которые работают на третьем ярусе, под грибницей, под новыми подвалами, жалуются на странные явления. Кошмары, галлюцинации, чувство тревоги, которое не проходит даже при свете ламп. Один из рабочих, Борг, вчера ночью пытался бежать в горы — еле поймали на выходе из долины. Говорит, что его зовут голоса из-под земли, что он должен идти, что там его ждут. И это не просто слова — у него глаза безумные, мутные, он не спал трое суток, отказывался от еды, от воды.

— Где именно? — спросил я, чувствуя, как внутри завязывается тугой узел.

— Там, где мы начали копать новый ярус. Под старым забоем, метрах в тридцати ниже уровня грибницы, ближе к скале. Мы наткнулись на пустоту — естественную полость, карстовую пещеру, но оттуда тянет чем-то… непонятным. Я спускался с приборами — там аномалия. Магический фон зашкаливает.

Геральт отложил книгу. Медленно, аккуратно, будто боялся спугнуть тишину.

— Я спустился туда сегодня утром, пока вы тут строились. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Чувствуется та же эманация, что и в главной шахте с двимеритом. Та же самая. Слабее, намного слабее, но она есть. Сущность не была уничтожена — она ушла глубже, уползла по трещинам, по разломам, и теперь, когда мы начали копать, тянется к новым людям. Расширение подземелий её пробудило. Или, точнее, приблизило к нам.

— Твою мать, — выдохнул Исиль, и в его голосе впервые за долгое время прозвучал неприкрытый страх. — Я думал, мы с ней покончили, Геральт. Ты же говорил — запечатали навечно! Ты говорил, что она уснёт на сотни лет! Какого б*ть хера?!

— Видимо это был не единственный очаг, с такими вещами не кончают просто так, — покачал головой ведьмак, и в его жёлтых глазах мелькнула тень усталости. — Их можно только запечатать. Сдержать. Отодвинуть. Или… утихомирить. И похоже, пока мы не сможем понять, что ей нужно. Что её питает. А она, судя по всему, голодна. И наши люди, которые там копают, которые спят над ней, — для неё как открытая дверь в кладовую.

— И что ей нужно? — спросил я прямо.

— Не знаю. — Ведьмак развёл руками. — Но если она снова начнёт атаковать всерьёз, пострадает много народу. Надо спускаться и разбираться на месте. Пока она только щупает границы, играет с сознанием, проверяет, на что мы способны. Если дать ей время — она наберёт силу и вырвется. И тогда…

— Когда?

— Чем быстрее, тем лучше. Сегодня. Сейчас. Каждый час промедления даёт ей преимущество.

Я обвёл взглядом собравшихся. В их глазах читалось разное: страх, решимость, любопытство, готовность.

— Значит, так. — Я встал, давая понять, что решение принято. — Готовим экспедицию. Я, Геральт, Транкенбрауэр, Кундер. — Я посмотрел на Гватисиля, который сидел, уставившись в стол. — Ты тоже пойдёшь.

Старый воин поднял голову. В глазах его мелькнуло что-то — может, удивление, может, благодарность, может, просто надежда.

— Я? — переспросил он хрипло. — Ты уверен, командир? После всего, что было?

— Уверен. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Это твой долг, Гватисиль.

Он кивнул, не споря, не огрызаясь. Просто кивнул.

— И десять добровольцев, — добавил я. — Самых крепких, самых стойких. Тех, кто не поддастся панике, кто не побежит при первых признаках. Ветеранов, которые прошли с нами огонь и воду. Исиль, ты остаёшься за старшего. Если мы не вернёмся через три дня — поднимай всех и заваливай этот провал к хренам собачьим. Камнями, землёй, брёвнами, чем угодно. Понял?

— Понял, командир. — Исиль сжал алебарду, и его обычно мрачное лицо стало ещё мрачнее. — Но вы вернётесь. Вы должны вернуться.

— Посмотрим, — ответил я. — Готовьте снаряжение. Выходим через час.

***

Мы стояли у края провала. То, что строители приняли за естественную полость, оказалось глубокой расщелиной, уходящей вниз, во тьму, которой не было видно конца, даже если светить туда самыми яркими фонарями. Оттуда тянуло сыростью, холодом и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным запахом, от которого кружилась голова, даже если дышать через раз.

Геральт первым шагнул вниз по верёвке. Мы последовали за ним — Транкенбрауэр с ящиком алхимии, полным склянок и инструментов, Кундер с луком за спиной и кинжалом из двимерита на поясе, Гватисиль с тяжёлым топором в руке и молитвой на губах, и десять ветеранов, крепких, молчаливых, готовых ко всему.

Спускались долго. Стены расщелины были гладкими, будто отполированными, но не водой — временем. Или чем-то другим, чему названия не придумали. Факелы горели тускло, жадно хватая воздух, пламя колебалось, металось, будто пыталось вырваться и убежать. Воздух становился тяжелее с каждым метром. В голове начало давить — сначала чуть-чуть, потом сильнее, будто кто-то невидимый сжимал виски холодными, костлявыми пальцами.

— Чувствуете? — спросил Геральт, когда мы достигли дна, и голос его прозвучал глухо, будто из-под земли.

Я кивнул. Давление нарастало, в ушах зазвенело тонко, противно. Кто-то из ветеранов позади застонал, сдавленно, пытаясь сдержаться.

— Держаться, — приказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Всем держаться. Это просто страх. Он не настоящий. Не поддавайтесь. Дышите глубже.

Мы вошли в большой грот. Здесь, в свете фонарей, открылась жуткая картина: стены, покрытые странными наростами, пульсирующими, как живые, в такт чему-то, что мы не слышали, но чувствовали кожей; пол, усеянный костями — не только человеческими, но и каких-то животных, и птиц, и ещё кого-то, чьи останки не поддавались определению; и в центре — нечто, напоминающее огромный кристалл, но чёрный, матовый, поглощающий свет, не отражающий ни единого лучика.

И вдруг они появились.

Тени. Бесформенные, но с горящими глазами, они выползали из стен, из пола, из самого воздуха, из темноты за спиной. За ними — призраки. Краснолюды в старых доспехах, с пустыми глазницами, с разорванными глотками, с застывшим на лицах ужасом. Они тянули к нам руки, шептали, звали, угрожали, плакали.

— Щиты! — заорал я, перекрывая вой. — В круг!

Мы сбились в кучу, прижавшись спинами, выставив оружие. Геральт чертил знаки в воздухе, сдерживая натиск, и Ирден вспыхивал перед ним, отбрасывая ближайших теней. Транкенбрауэр брызгал какой-то дрянью из склянки, от которой призраки шипели и отступали, но ненадолго. Новые волны накатывали снова и снова, бесконечные, неутомимые.

И тут я увидел Гватисиля.

Старый воин стоял, уставившись в пустоту, и бормотал что-то невнятное, бессвязное, похожее на молитву или на бред. Лицо его было белым как мел, глаза расширены от ужаса, зрачки сужены в точки. Он сжимал топор, но не поднимал его — руки висели плетьми, беспомощные, бессильные.

— Гватисиль! — крикнул я, пытаясь пробиться сквозь пелену. — Очнись! Это не по-настоящему!

Он не слышал. Перед ним, прямо из стены, выступила фигура — дворф в доспехах, с разрубленной головой, из которой сочилась чёрная, густая жижа, смотрел на него с укором, с ненавистью, с болью.

— Ты… — прошептал Гватисиль, и голос его дрожал, как струна. — Я не хотел… это был приказ… я не мог отказаться…

Фигура шагнула к нему, протягивая окровавленные руки, обнажая в улыбке острые, как иглы, зубы. Гватисиль попятился, споткнулся о камень и упал на колени, закрывая голову руками.

— Прости… прости меня… я не хотел…

Призрак занёс руку для удара. Я рванулся, но было поздно, слишком далеко, слишком много теней между нами.

И тут Кундер рванулся вперёд.

Он выскочил из круга, перепрыгнул через россыпь костей, через валявшиеся черепа, и встал между Гватисилем и призраком. Лук его был наготове, стрела с серебряным наконечником смотрела прямо в пустую глазницу.

— Отойди, — сказал он. Голос его звучал твёрдо, без малейшего заикания, без дрожи. — Ты его не получишь.

Призрак замер. На мгновение показалось, что он отступит, что он поймёт. Но потом из его горла вырвался вой — тоскливый, злобный, полный боли, — и он бросился на Кундера.

Кундер выстрелил в упор. Стрела вошла в призрака и вспыхнула белым пламенем, ярким, слепящим, жарким. Тварь закричала, заметалась и рассыпалась в прах, осыпалась на пол серым пеплом.

Тишина. Другие призраки, наблюдавшие эту сцену, вдруг замерли, а потом начали таять, уходить в стены, в пол, в темноту, шипя и корчась.

Гватисиль сидел на коленях, тяжело дыша, утирая пот со лба. Кундер стоял над ним, опустив лук, глядя на пепел.

— Вставай, — сказал он. — Не время.

Гватисиль поднял на него глаза. В них было что-то новое — удивление. Глубокое, искреннее удивление.

— Ты… спас меня. — Голос его хрипел. — После всего, что я… после того, как я… Ты спас меня, мальчик.

— Вставай старик, — повторил Кундер. — Командир ждёт.

Он протянул руку. Гватисиль взял её, медленно, неуверенно, и поднялся, опираясь на его плечо.

— Потом, — сказал я, подходя к ним. — Всё потом. Сначала — дело. Идём дальше.

Мы двинулись дальше, к чёрному кристаллу в центре грота. И чем ближе мы подходили, тем сильнее давило в голове, тем громче становились голоса, тем тяжелее становилось дышать.

— Это она, — сказал Геральт, останавливаясь в двух шагах. — Сущность. Здесь её сердце, её ядро. Всё, что осталось от того, что мы запечатали в шахте.

— Можно уничтожить? — спросил я, глядя на чёрную, пульсирующую массу.

— Нет. — Он покачал головой. — Такое нельзя уничтожить. Можно только запечатать, изолировать, усыпить. И для этого нужна жертва. Или мощный артефакт. Очень мощный.

— Двимерит? — подал голос Транкенбрауэр, высовываясь из-за моего плеча.

— Двимерит сдержит, но не запечатает. Нужно что-то живое. Что-то, что примет на себя её гнев и усмирит его своей кровью. Или что-то, что переключит её внимание.

Мы переглянулись. Жертва. Это слово висело в воздухе, тяжёлое, как камень, как вся эта гора над нами.

И вдруг я услышал голос. Не в ушах — в голове. Чистый, печальный, совсем не похожий на тот злобный вой, что мы слышали раньше.

«Не надо жертвы, чужеземец…»

Я замер, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

«Кто ты?» — мысленно спросил я, не надеясь на ответ.

«Я — то, чем эта гора была до того, как её отравили. Разум, душа, дух — называй как хочешь. Та тварь, что нападает на вас, что пугает ваших людей, что пьёт ваши страхи — это моя боль, моя злость, моё отчаяние, впитанные из крови погибших. Их тела лежат там, где вы нашли двимерит. Вы закопали их наспех, присыпали камнями, но не очистили. Их страдания продолжают питать мою тёмную половину, мою изуродованную часть. Пока они не обретут покой, я не обрету покоя».

— Геральт, — сказал я вслух, чувствуя, как мурашки бегут по коже. — Она говорит со мной. Дух горы.

Ведьмак посмотрел на меня с удивлением, смешанным с уважением.

— Ты слышишь её? — переспросил он. — Это необычно. Очень необычно. Обычно такие сущности не выбирают собеседников. Они либо атакуют, либо молчат. То, что она говорит с тобой, — хороший знак.

— Она говорит, что нужно сделать. — Я пересказал всё, что услышал. Останки краснолюдов из двимеритовой шахты. Их надо эксгумировать, вынуть из-под завала и сжечь по всем правилам, с обрядами, с почестями. Только тогда дух успокоится.

— Это опасно, — предупредил Геральт. — Если мы начнём копать там, злая часть может взбеситься, почуяв угрозу. Она может атаковать, может попытаться остановить нас.

— А если не начнём — она будет беситься вечно. — Я покачал головой. — И мои подчинённые будут сходить с ума, пачками, один за другим. И стройка встанет, и жить здесь станет невозможно.

— Он прав, — вдруг подал голос Гватисиль. Голос его был хриплым, но твёрдым. — Надо сделать. Отдать долг сородичам. Проводить их как положено, с огнём, с молитвой, с пивом. Тогда они уйдут. И эта тварь уйдёт с ними.

— Ты уверен? — спросил я, глядя ему в глаза.

— Уверен. — Он посмотрел на Кундера. — Мы вместе это сделаем. Ты и я. И мальчик тоже.

Кундер кивнул, не говоря ни слова.

***

Мы вернулись туда, где всё началось. Вход был завален, но мы разобрали камни, работая всю ночь, сменяя друг друга, и спустились. Внутри было тихо — ни гула, ни давления, ни голосов в голове. Только холод, тьма и запах древней, забытой смерти.

Тела — те, что мы тогда похоронили наспех, присыпав камнями, прочитав короткую молитву, — лежали там же, где мы их оставили. Тридцать семь краснолюдов, погибших много лет назад, так и не нашедших покоя. Мы вытаскивали их одно за другим, бережно, уважительно, заворачивали в плащи, поднимали наверх, к свету.

Работали весь день и всю ночь. Гватисиль и Кундер были рядом всё время, понимая друг друга без слов. Иногда я ловил взгляды, которыми они обменивались, — не прежние, враждебные, полные ненависти, а какие-то новые, усталые, но спокойные. Будто война между ними закончилась, уступив место чему-то другому.

К утру тридцать семь тел лежали на погребальном костре за стенами крепости. Огромном, сложенном из сухих брёвен, пропитанных смолой, чтобы горело жарче.

Гватисиль, как знающий старые обряды, провёл церемонию. Читал молитвы на древнем языке, который мало кто понимал, окроплял костёр пивом и кровью из своего пальца, призывал предков принять души погибших в свои чертоги, в свои залы, к своим очагам. Кундер стоял рядом, держа в руке факел, и лицо его было торжественным и печальным.

— Зажигай, — сказал Гватисиль, когда слова кончились.

Кундер шагнул вперёд и бросил факел в костёр.

Пламя взметнулось в небо, яркое, жаркое, освещая долину, крепость, наши лица, скалы вокруг. Огонь пожирал брёвна, пожирал тела, пожирал старую боль. И в этом свете я увидел, как по щеке Гватисиля скатилась слеза. Он не стеснялся её, не вытирал, не прятал.

— Простите нас, — прошептал он, глядя в огонь. — Простите, что не пришли раньше. Простите.

Кундер положил руку ему на плечо. Просто положил, без слов.

— Все хорошо, — сказал он тихо. — Я чувствую.

И в этот момент я почувствовал то же, что и в пещере. Короткое, мимолётное тепло, будто кто-то коснулся затылка мягкой ладонью и исчез. А потом — тишина. Тишина, какой не было здесь никогда, сколько я себя помню.

— Готово, — сказал Геральт, глядя в небо. — Думаю она успокоилась. Всё кончено.

Мы смотрели на догорающий костёр, и каждый думал о своём. Я думал о том, что сегодня мы сделали что-то правильное. Что-то, что останется после нас, когда нас самих не станет. Что-то, что оправдывает всё, что мы делали раньше.

— Командир, — подошёл Транкенбрауэр, уставший, перепачканный сажей, но счастливый. — Борг и остальные… они пришли в себя. Спят нормально, глаза ясные, едят. Говорят, что кошмары кончились. Что им снились предки, которые благодарили.

— Хорошо. — Я кивнул. — Очень хорошо.

Я повернулся и пошёл в крепость. За мной, молча, двинулись остальные.

***

За завтраком Гватисиль и Кундер сидели за одним столом. Не рядом, но за одним. Разговаривали о чём-то тихо, без прежней злобы, без прежнего напряжения.

Я подошёл, налил себе пива из общей бочки, присел рядом.

— Мир? — спросил я, глядя на них.

Гватисиль хмыкнул, покосился на Кундера.

— Не то чтобы мир, командир. — Он почесал бороду. — Но… он спас мне жизнь. Мы квиты, я этого не забуду.

— А я не забуду, что ты извинился, — ответил Кундер, глядя ему в глаза. — При всех. Это дорогого стоит, Гватисиль. Не каждый старый воин на такое способен. Особенно седобородый, ведь знаю что упрямство ваше легендарно.

— Ну и славно. — Я отхлебнул пива, чувствуя, как тепло разливается по телу. — А теперь — работать. У нас пятьсот переселенцев на носу, стройка, куролиски, которые скоро вырастут и начнут летать, и куча других дел, которые никто, кроме нас, не сделает.

Они переглянулись и усмехнулись. Почти одновременно.

— Работать так работать, — сказал Гватисиль, поднимаясь. — Пойду своих построю.

— А я — на стену, — добавил Кундер. — Проверю посты.

Глава 45

Я стоял у ворот и смотрел, как во дворе суетится народ. Караван Дальбина, который недавно только разгрузился, едва успев перевести дух, сегодня снова собирался в обратный путь, нагруженный товарами под завязку. Железо и медь в слитках — по минимуму, как купец и просил, потому что клиенты от самого Туссента до Новиграда хотят не сырьё, а готовые изделия. Украшения Бунда, которые за эти недели накопились в изрядном количестве — броши, застёжки, пряжки, даже пара диадем, которые Шамал сотворил по вдохновению, глядя на закаты над горами. Оружие, украшенное гравировкой — мечи, кинжалы, топоры, которые Ковальд ковал, а Бунд потом покрывал узорами, превращая простые клинки в произведения искусства. Деревянные шкатулки работы резчика, шахматы, вырезанные из кости и дерева, даже несколько музыкальных инструментов, которые Зенгер помогал настраивать перед отъездом.

Дальбин, сияющий, как начищенный самовар, выставленный на самое видное место, носился между повозками, покрикивая на грузчиков и погонщиков, проверяя увязку, пересчитывая тюки, ругаясь, когда что-то шло не так, и довольно потирая руки, когда всё вставало на свои места. Всё его хозяйство — люди, лошади, несколько десятков повозок — готовилось к обратной дороге, длинной и опасной, но привычной.

Но сегодня с ним ехали не только его люди.

Геральт стоял чуть поодаль, опираясь на стену, с обычным своим отсутствующим видом, который на самом деле означал предельную концентрацию и готовность к любому развитию событий. Рядом с ним крутился Зенгер — бард что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, и ведьмак, кажется, даже слушал, время от времени кивая. Кто бы мог подумать, что эти двое так сдружатся. За те дни, что Зенгер провёл в крепости, они с Геральтом успели и выпить, и поговорить, и даже сыграть в несколько сотен партий в гвинта — карточную игру, которую бард где-то раздобыл и в которую Геральт, оказалось, играл ещё в юности. Бард был единственным, кто умудрялся вызывать у ведьмака не только усмешку, но и редкий, почти человеческий смех, от которого у мгогих глаза на лоб лезли.

— Командир! — Зенгер, заметив меня, подбежал, сияя во всё лицо. — Ну что, отправляемся? Я готов! Вещи собраны, лютня при мне, новые песни в голове — только успевай записывать, пока не разбежались!

— Ты главное там не пропади, — усмехнулся я, хлопая его по плечу. — И за Геральтом присматривай. А то он без тебя с тоски умрёт среди этих серьёзных рож.

— Обижаете, командир! — Зенгер театрально прижал руку к сердцу, изображая смертельную обиду. — Я за ним как за родным присмотрю, вы не сомневайтесь. И песню новую сочиню — «Баллада о ведьмаке и краснолюдах». Представляете, какой успех? В каждой таверне Севера будут петь!

— Представляю. — Я покачал головой. — Только без неприличных куплетов. Чтоб потом краснеть не пришлось перед баронами и князьями.

— Никаких неприличных! Только самые приличные, благородные и возвышенные! — Зенгер подмигнул и убежал к повозкам, где уже заканчивали погрузку.

Кундер подошёл следом, неслышно, как тень. Следопыт был при полном параде — новый плащ, подаренный Милкой, тёплый, с капюшоном, отороченным мехом, лук за спиной, колчан с отравленными стрелами, и кинжал из двимерита, замаскированный под стальной, на поясе. Выглядел он собранным, спокойным, хотя я знал, что внутри у него всё клокочет от волнения и ответственности.

— Командир, — сказал он, останавливаясь рядом. — Я готов.

— Смотри за ними, Кундер. — Я повернулся к нему, понижая голос. — Особенно за новичками. Они ещё не обстрелянные, могут дров наломать, если что-то пойдёт не так. Дальбин мужик толковый, торговлю знает, людей уговаривать умеет, но в бою от него толку мало. А дорога дальняя, мало ли что — волки, разбойники, погода.

— Присмотрю. — Он кивнул, и в этом кивке была уверенность, которую не купишь ни за какие деньги. — И за Геральтом тоже?

— Геральт сам за кем хочешь присмотрит, если надо. — Я усмехнулся. — Но лишний глаз не помешает. Он хоть и ведьмак, а тоже человек. Ну, почти… И это, будет время, сходи проверь ту деревушку, где бандиты спрятали золотишко у старосты, и перепрячь где нибудь в другом месте, оно нам пригодится в будущем.

Кундер кивнул снова.

— Я вернусь, командир. — Он посмотрел мне в глаза. — С сородичами. Со всеми, кого смогу уговорить. И о золоте позабочусь.

— Знаю. Иди.

Он отошёл, а я подозвал десятников. Два десятка ветеранов и два десятка новичков выстроились передо мной — сорок дворфов, готовых к долгой дороге. Ветераны — те, кого я знал по имени, с кем делил хлеб и кров с первого дня, с кем прошел через огонь, воду и медные трубы. Новички — те бывшие разбойники и наёмники, что прибились к нам позже, которые уже успели показать себя в работе и на войне, при штурме Посада, и теперь отправлялись за своими соплеменниками.

— Слушай мою команду, — сказал я, обводя их взглядом, задерживаясь на каждом, чтобы чувствовали ответственность. — Вы идёте с Дальбином в Посад и окрестности, в сёла, в лесные поселения, везде, где живут наши. Ваше дело — помогать с организацией перевозки, охранять обозы, следить за порядком. Старший — Кундер. Он тут самый опытный следопыт, он знает эти места, как свои пять пальцев. Слушаться его как меня. Если кто-то думает, что раз он заикается, то можно игнорировать его приказы, или спорить — ошибается. Я узнаю — лично шкуру спущу и на стену повешу для острастки.

Ветераны понимающе заулыбались, косясь на Кундера. Новички закивали, кто-то даже вытянулся по струнке.

— Вопросы?

— Командир, — подал голос один из ветеранов, Язь. — А если эльфы опять полезут? Тот, со шрамом, который дважды уходил? Он же злопамятный, гад.

— Геральт с вами, — ответил я, кивая в сторону ведьмака. — Если кто полезет — он разберётся. А вы поможете. Но лучше, чтоб не лезли, чтоб обошлось. Дорога длинная, лишние проблемы ни к чему.

— Добро.

— Геральт! — крикнул я, повышая голос.

Ведьмак подошёл, ленивой, кошачьей походкой, которая на самом деле позволяла ему в любой момент рвануться в любую сторону. Зенгер плёлся следом, что-то напевая себе под нос и перебирая струны.

— Пригляди за всеми там, — сказал я, глядя ему в глаза. — Если что-то пойдёт не так — решай по обстоятельствам. Ты у нас один из самых толковых.

— Комплимент, — усмехнулся Геральт, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Я тронут. Почти до слёз.

— Я серьёзно.

— Знаю. — Он посмотрел на меня своими жёлтыми глазами, и в них не было насмешки, только спокойная уверенность. — Не волнуйся. Приведём твоих краснолюдов. Может, даже всех сразу, целыми и невредимыми.

— Без «может». Надо всех.

— Надо — значит надо. — Он пожал плечами. — Бывало и сложнее.

Дальбин подошёл, запыхавшись, вытирая пот со лба.

— Командир! Всё готово! Крайнюю повозку загрузили, лошади перекованы, люди накормлены. Если твои ребята готовы — выступаем немедленно. Дорога дальняя, а световой день короткий, надо успеть до темноты до первого привала.

— Готовы. — Я кивнул. — С Богом!

— С Богом! — гаркнули дворфы в ответ, и караван тронулся.

Повозки заскрипели, лошади зафыркали, погонщики засвистели, защёлкали кнутами. Ветераны и новички заняли свои места — кто в повозках, укрываясь от ветра, кто верхом на лошадях, кто пешком рядом, держа оружие наготове. Геральт ехал на своей неизменной кобыле чуть поодаль, зорко поглядывая по сторонам, Зенгер пристроился рядом, что-то наигрывая на лютне и, кажется, сочиняя на ходу. Кундер замыкал колонну, зорко поглядывая по сторонам, его глаза сканировали каждый куст, каждый камень, каждую тень.

Я смотрел им вслед, пока последняя повозка не скрылась за поворотом, за южным форпостом, который на миг открыл свои ворота и снова захлопнул их, отсекая нас от внешнего мира.

— Уехали, — сказал подошедший Исиль, вставая рядом.

— Уехали.

— И что теперь?

— Теперь работать. — Я повернулся и пошёл обратно в крепость. — У нас стройка, Исиль. Большая стройка. Краснолюды приедут, а жить негде будет. Поэтому нам надо торопиться.

***

Мы собрались прямо на северном участке, за кузницей и плавильней. Здесь, у внутренней стороны стены, было достаточно места для нового квартала. Не огромного, конечно, но на пятьсот человек — втиснуться можно, если подойти с умом и не жалеть места.

С нами были Гватисиль, хмурый, но уже не злой, а скорее озабоченный; Транкенбрауэр, немного помятый после бессонных ночей с ящерами, но бодрый и полный идей; Ковальд, едва живой, но упрямо стоящий на ногах; и несколько десятников от строителей, включая Гнома с Сенной, который уже успел проявить себя при возведении мастерских. Грубар, наш уже общепризнанный Огородник с большой буквы, и, как я про себя называл, министр сельского хозяйства, тоже приплёлся — ему нужны были новые подвалы под грибницу и эксперименты с подземными саженцами, и он надеялся, что расширение коснётся и его владений.

— Итак, — начал я, разворачивая чертёж, набросанный Транкенбрауэром за последние дни. — Смотрите. Весь внутренний двор, сто на сто пятьдесят метров. Центральное, южное и восточное заняты основными постройками, казармами, складами, кузницей. Здесь же, на севере, как раз поместится трёхэтажный дом тридцать на двадцать пять метров. Даже три таких дома можно втиснуть, если хорошо постараться. Но пока начнём с одного.

— Маловато для пятисот дворфов, — буркнул Гватисиль, по своему обыкновению находя, к чему придраться. — Они же не птицы, на жёрдочках не уместятся.

— Этого достаточно, мы считали. — Я ткнул пальцем в чертёж. — Транкенбрауэр, объясни этим скептикам, как работает математика.

Алхимик оживился, выхватил у меня чертёж и начал тыкать в линии с такой скоростью, что я за ним едва успевал следить:

— Смотрите, и включайте голову, а не только свое брюхо. Мы роем котлован под фундамент глубиной в два метра. Туда мы заложим основную систему гипокауста, проведём трубы от главного теплового узла, сделаем разводку по всему периметру. Там же проложим вентиляционные каналы, чтобы воздух циркулировал и не было сырости. В результате получим тёплые, сухие помещения на всех этажах. На первом этаже — общие комнаты для молодых дворфов, не семейных, казарменного типа, с двухъярусными кроватями. На втором и третьем — отдельные ячейки для семей. Не роскошные апартаменты, конечно, но для начала — вполне. Со временем, когда разбогатеем, можно будет и расширить, и достроить.

Я кивнул, подтверждая его слова.

— Ковальд, ты сколько людей сможешь выделить на металлические части? Заслонки для гипокауста, скобы, крепления, петли для дверей?

Кузнец пошевелил губами, прикидывая.

— Если не сбавлять темп в основной кузнице, если не загружать оружейку новыми заказами — двух учеников смогу выделить. Из хозяйственников, самых толковых, которые уже с металлом работать умеют. Они справятся, я прослежу. Тем более у нас запасов стало ещё больше, двимерит не трогаем.

— Добро.

— А если подетальней? — спросил Гватисиль, всё ещё недоверчиво косясь на чертёж. — Что конкретно строим? Просто стены и крыша?

— Дома, — терпеливо ответил я. — Трёхэтажные жилые дома. На первом этаже — общие помещения, столовая, зона отдыха, очаг, чтобы греться. Там же — казармы для холостяков, двухъярусные кровати, максимум краснолюдов на минимум места. На втором — спальни для семей. Не отдельные квартиры, а комнаты, по десять-двенадцать метров. На семью или на несколько холостяков, которые захотят жить отдельно. Никаких излишеств, только спать и жить. Всё остальное — готовка, стирка, работа — либо в главном здании крепости, где мы сейчас находимся, либо в других специальных постройках. Это чисто жилые помещения, спальные казармы.

— Сурово, — хмыкнул Гватисиль.

— Зато быстро. — Я посмотрел на него. — Им не дворцы нужны, а крыша над головой. Тёплая, сухая, безопасная. Дворцы они потом построят сами, если захотят и если у них будет на это время и силы.

— Согласен, — неожиданно поддержал Грубар. — Мне бы мои грибы в тепло затолкать, да подвалы новые вырыть, и то счастье. А эти пусть пока в казармах поживут, не сахарные.

— Грибы подождут, — отрезал я, хотя понимал его нетерпение. — Сначала — жильё. Потом — всё остальное. Транкенбрауэр, сколько времени займёт строительство одного такого дома?

Алхимик задумался, постучал пальцем по чертежу.

— Если бросить все силы, какие есть, работать в две смены без перерыва, при свете факелов и ламп — дней двадцать, может, чуть больше. Три недели, как мы и говорили. Если работать в три смены, круглосуточно — сократим дней на пять, но строители выдохнутся, и качество может пострадать.

— Бросаем все силы. — Я принял решение. — Две смены, без дураков. Гватисиль, выделяй бойцов из тех, кто не на постах. Исиль, организуй смены, график, чтобы люди не выматывались. Ковальд, готовь металл, сколько нужно. Транкенбрауэр, ты за гипокауст отвечаешь головой. Грубар, твои грибы пока подождут, но как только дом будет готов — получишь новые подвалы. Работаем.

***

На следующий день северный участок превратился в огромную стройку, в растревоженный муравейник. Пятьдесят краснолюдов, сменяя друг друга, долбили мёрзлую землю, вывозили её тачками, укрепляли края будущего котлована. Грохот стоял невообразимый — кирки, ломы, лопаты, ругань, скрип колёс, крики десятников.

Я стоял на краю котлована и смотрел, как работа кипит, как люди вгрызаются в мёрзлую землю, не жалея сил. Рядом Транкенбрауэр размечал линии будущих стен, то и дело сверяясь с чертежами, перебегая с места на место с уровнем и отвесом.

— Командир, — подошёл он, вытирая пот со лба, хотя на улице был мороз. — Я тут подумал. А почему бы нам не сделать вентиляцию и в этом доме? Не только гипокауст, а полноценную систему воздухообмена, как в грибнице?

— И сколько это займёт времени? — спросил я, прикидывая сроки.

— Не намного. Каналы можно проложить прямо в стенах, при кладке. Это не замедлит строительство, просто надо сразу закладывать, а не потом долбить. Я уже всё рассчитал, вот схема.

— Делай. — Я кивнул. — Лишним не будет. Люди будут меньше болеть, если воздух свежий.

Он убежал, размахивая чертежами, а я спустился в котлован, чтобы проверить, как идёт работа. Уже обозначились контуры будущих стен, траншеи для фундамента уходили в глубину. Рабочие долбили породу, кто-то таскал камни, кто-то укладывал первые ряды кладки, подгоняя блоки друг к другу.

— Командир! — окликнул меня Гном с Сенной. — Глядите, какая порода пошла! Сланец, но плотный, как камень. Держать будет, не рассыплется.

— Хорошо. — Я подошёл, посмотрел на обнажившуюся породу. — Сколько ещё копать до нужной глубины?

— Если так пойдёт, без сюрпризов — дня через три закончим. Там уже почти два метра, осталось полметра.

— Ты главное — не останавливайся. Если нужны дополнительные руки — скажи.

— Есть, командир.

***

Транкенбрауэр оторвал меня от контроля стройки и потащил вниз, в уже готовые подземелья под крепостью. Там, в двух ярусах, вовсю цвела его грибница, разросшаяся за последние недели до невиданных масштабов.

— Смотрите, командир! — Он подвёл меня к стеллажам, уставленным ящиками с субстратом. Из каждого ящика торчали шляпки — белые, бурые, даже синеватые, с необычным отливом. — Это первый настоящий урожай! Те самые грибы, про которые я говорил, которые мы растили.

Он схватил один из ящиков и сунул мне под нос.

— Вон те, с коричневыми шляпками, — самые вкусные. Их можно жарить, варить, солить, мариновать, сушить на зиму. Я уже пробовал — Гретхен приготовила, все хвалили. А вон те, синие, — для настоек и лекарств. Я уже пробовал на себе — от кашля помогает просто замечательно, проверено на добровольцах. И от головной боли тоже.

— На ком? — насторожился я, вспоминая его эксперименты.

— На себе, конечно! — отмахнулся алхимик, ничуть не смущаясь. — Не бойтесь, я осторожно, малыми дозами. Никаких побочных эффектов, только польза.

— А это что? — Я указал на трубы, идущие по стенам, оплетающие всё помещение, как гигантская паутина.

— Вентиляция! — Транкенбрауэр просиял так, будто я спросил про его любимого ребёнка. — Я провёл систему во все подземные помещения, соединил с гипокаустом. Воздух засасывается сверху, через специальные шахты, проходит через фильтры из угля и известняка, очищается от пыли и запахов, подогревается от гипокауста и идёт вниз, в грибницу и склады. А отработанный, влажный — вытягивается через отдельные шахты наружу, чтобы не застаивался.

— Работает?

— Ещё как! — Он аж подпрыгнул от восторга. — Я сам дышу — не надышусь. Никакой сырости, никакой плесени, грибы растут как бешеные. И для жилых подвалов мы такую же сделаем, если решим под землёй строить.

Я оглядел подземелье. Ровный свет спиртовых ламп, тёплый, сухой воздух, запах грибов и земли, но ни малейшей духоты или затхлости. Алхимик действительно сотворил чудо, из подвала сделал настоящий подземный сад.

— Молодец, — сказал я искренне. — Продолжай в том же духе.

— А для будущих подвалов я уже чертежи подготовил! — засуетился он, хватая новые свитки. — Проведу вентиляцию от общей системы, сделаю отдельные заслонки, чтобы регулировать приток в каждой секции, и тогда можно будет...

— Потом, — остановил я его, видя, что он готов говорить часами. — Сначала дома, Транкенбрауэр.

— Но...

— Транкенбрауэр. Сначала дома.

Он вздохнул, но кивнул, понимая, что спорить бесполезно.

***

Пока одни копали котлован, другие расширяли амбары и склады. Припасы, которые привёз Дальбин, нужно было где-то хранить — зерно, мука, крупы, овощи, мясо, рыба, соль. Старые хранилища в подвалах крепости трещали по швам, и Исиль с Гретхен взялись за дело с обычной своей энергией.

— Командир! — Гретхен встретила меня у входа в новый амбар, уже почти достроенный. — Глядите! Три новых склада! В одном — зерно и мука, в другом — овощи и корнеплоды, в третьем — мясо, рыба и соленья. Всё по полочкам, всё под замком, крысы не пролезут — лично ручаюсь.

— Крысы? — удивился я. — Откуда здесь крысы?

— А кто их этих засранцев знает! — Она упёрла руки в боки. — Они тут такие жирные, что любая кошка обзавидуется. Но я стены отваром травным опрыскала — теперь от амбара бегут, как от огня, даже близко не подходят.

Я заглянул внутрь. Ровные ряды мешков с зерном, бочки с соленьями, связки вяленого мяса под потолком, короба с овощами, пересыпанными песком. Всё чисто, аккуратно, пахнет припасами, как в хорошей кладовой.

— Молодец, Гретхен. Без тебя бы пропали.

— А то! — Она довольно улыбнулась. — Теперь главное — загоны для скота за стеной. Я уже место присмотрела — вон там, у южного склона, где скалы защищают от ветра. Поставим тёплые зимовники, чтобы козы и овцы не мёрзли, чтобы телята не дохли. К весне разведём стадо!

— Когда начнёте?

— Да уже начали! — Она махнула рукой в сторону южных ворот. — Вчера плотники ушли, лес уже заготовлен. К возвращению наших с переселенцами всё готово будет, не сомневайся.

Я пошёл посмотреть. За стенами, на ровном участке у подножия скалы, уже чернели свежие срубы, пахло смолой и свежим деревом. Волы таскали брёвна, плотники тесали их, ставили стены, крыли крыши. Вокруг бродили козы, пугливо косясь на людей, и несколько овец, которые уже осваивались на новом месте, пощипывая мох из-под снега.

— Хорошо идёт, — сказал подошедший Исиль, останавливаясь рядом. — Ещё неделя — и загоны готовы.

— А с кормами? — спросил я. — Чем кормить будем?

— Староста деревни обещал прислать. Сено, овёс, комбикорм, жмых. Гретхен уже подсчитала — на три месяца хватит, если не жадничать. А там и весна, травка пойдёт.

— Добро.

***

Котлован был готов через три дня, как и обещал Гном с Сенной. Ровный, глубокий, с укреплёнными камнем стенами, канавы для гипокауста уходили глубоко под землю, соединяясь с основной системой. Транкенбрауэр носился по каналам с уровнем и отвесом, проверяя каждую линию, каждое соединение, и, кажется, был доволен.

— Командир! — закричал он, увидев меня на краю. — Можно закладывать остальную часть гипокауста! Всё готово, всё проверено, ошибок нет!

— Закладывай.

Работа закипела с новой силой. В траншеи укладывали трубы — керамические, обожжённые в специальных печах, которые Транкенбрауэр придумал и построил специально для этой цели. Засыпали их щебнем и песком, сверху — слой глины и камня. Всё это должно было греть первый этаж, а через систему вентиляции — и остальные этажи, передавая тепло снизу вверх.

Ковальд притащил готовые заслонки — тяжёлые, чугунные, с хитрыми ручками, чтобы регулировать поток воздуха.

— Все командир, — сказал он. — Работают как часы. Воздух пускать можно, перекрывать — тоже. Если что сломается, чинить просто, Гватисиль специально сделал так, чтоб можно было и починить, не ломая стену.

К вечеру следующего дня гипокауст первого этажа был готов. Транкенбрауэр велел открыть заслонки в трубах которые вели в основную систему, и через час полы первого этажа стали тёплыми — сначала чуть-чуть, потом всё сильнее, пока по ним можно было ходить босиком, не боясь замёрзнуть.

— Работает! — завопил алхимик, прыгая по тёплому полу. — Командир, работает! Гипокауст функционирует! Тепло идёт, как мы и рассчитывали!

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается тепло удовлетворения. — Теперь второй этаж.

— А третий? — с надеждой спросил алхимик, замирая.

— И третий. — Я кивнул. — Всё успеем. Работаем дальше.

***

Уже через неделю высился второй этаж. Трёхэтажный дом из камня, кирпича и дерева рос как грибы после дождя, на глазах, с каждой сменой добавляя новые ряды кладки. Работали в две смены, при свете факелов и спиртовых ламп, не останавливаясь ни на час, ни на минуту.

Гном с Сенной руководил кладкой, покрикивая на строителей, подгоняя отстающих, хваля тех, кто работал быстро и качественно.

— Клади ровнее! — орал он на какого-то новичка, который пытался уложить камень криво. — Не жалей раствора! Этот угол должен стоять тысячу лет, а не развалиться через год! Смотри, как я делаю, и повторяй!

Я зашёл в одно из готовых помещений на первом этаже. Общая комната с большим очагом, длинным столом и лавками вдоль стен. Здесь будут есть, общаться, проводить время, греться у огня. Дальше по коридору — казарменные залы, где уже стояли двухъярусные кровати, сколоченные наспех, но крепко. На втором этаже — узкий коридор и двери в комнаты. Маленькие, по десять-двенадцать метров, с узкими окнами на южную сторону, чтобы солнце хоть немного заглядывало.

— Хорошо получилось, — сказал подошедший Гватисиль, оглядывая помещение.

— Хорошо. — Я кивнул. — Теперь осталось дождаться переселенцев.

— Приедут. — Он посмотрел на меня.

***

Гретхен, как и обещала, закончила загоны. Я пошёл посмотреть на готовый объект. За южной стеной, на ровном участке у подножия скалы, выстроились длинные тёплые сараи, крытые толстым слоем соломы и дёрна для тепла. Внутри — стойла, кормушки, поилки, на полу — толстый слой сухой соломы. Вокруг — загоны из крепких жердей, чтобы скотина не разбегалась, чтобы волки не пробрались.

— Красота, — сказала Гретхен, уперев руки в боки, оглядывая дело рук своих. — Теперь наши козы и овцы не замёрзнут, даже в самый лютый мороз. А весной — на пастбища, в горы, как только снег сойдёт. Мясо, молоко, шерсть, шкуры — всё своё будет, своё, родное.

— Молодец, Гретхен.

— Не за что командир! Это наша общая заслуга, если кого и благодарить, то всех.

Амбары тоже были готовы. Три огромных строения, битком набитых припасами. Исиль докладывал, стоя у входа с дощечкой в руках:

— Зерна и муки — на полгода, если не жадничать. Овощей и корнеплодов — на три-четыре месяца, до весны должно хватить. Мяса, рыбы и солений — на два, если ящеры не сожрут всё подчистую. Но ящеры теперь отдельно, Транкенбрауэр их на охоту выводит, в горы, сами себе добычу ловят.

— Сами?

— Ага. — Исиль усмехнулся. — Летают уже прилично, бедокурят, конечно, но приносят зайцев, куропаток, даже одного оленя на той неделе завалили. Гретхен ругается, что крови много, но мясо берёт, не пропадать же добру.

Я усмехнулся, представив эту картину.

***

Я стоял на северной стене и смотрел на новый дом. Трёхэтажное здание из камня и дерева, с широкими окнами, с ровной крышей, с почти прозрачным дымком, идущим из труб — это в наших подвалах топили гипокауст, прогревая стены и полы. Внизу суетились дворфы — кто-то таскал мебель, сколоченную наспех, кто-то заносил вещи.

— Хорошо получилось, — сказал подошедший Гватисиль, вставая рядом и тоже глядя вниз.

— Хорошо. — Я кивнул. — Теперь осталось дождаться переселенцев.

— Приедут. — Он посмотрел на юг, туда, где за скалами лежала дорога в Посад. — Кундер не подведёт. Он парень упёртый.

— Давно ли ты так о нём думаешь?

— Давно. — Гватисиль усмехнулся в бороду. — Просто признать не хотел. Но после того, как он меня спас... после пещеры... я многое понял.

Я посмотрел на юг, туда, где за скалами, через горы и леса, шёл караван с нашими людьми. Геральт, Зенгер, Кундер, сорок дворфов и сотни будущих жителей, которые ждали только сигнала, чтобы двинуться в путь, к новому дому, к новой жизни.

— Приедут, — повторил я.

Внизу, в новом доме, зажглись огни — спиртовые лампы, факелы, свечи. Краснолюды готовились к ночи, уставшие после долгого дня, но довольные. Жизнь продолжалась.

Глава 46

Я проснулся оттого, что не мог пошевелиться. Тело будто приросло к постели, руки и ноги налились свинцом, веки отказывались открываться, но сознание было странно ясным, почти болезненно острым как лезвие хорошо наточенного ножа. В комнате царил полумрак — спиртовая лампа на столе догорала, отбрасывая пляшущие, искажённые тени на стены, на потолок, на грубо сколоченную мебель. За окном выл ветер, завывал, метался, бился об деревянный люк закрывавший помещение от холода, но здесь, в каменном мешке моей башни, было тихо, только потрескивали догорающие угли в камине, да где-то далеко перекликались часовые.

И вдруг я понял, что не один.

Тень в углу сгустилась, стала плотнее, тяжелее, обрела форму. Не человеческую — скорее, напоминающую очертания горы, уходящей в бесконечность, в недра земли. Она росла, заполняя собой пространство, вытесняя воздух, вытесняя свет, и вместе с ней росло давление — не физическое, не на грудь или голову, а какое-то иное, давящее на самую душу, на то, что глубже мыслей и чувств.

— Не бойся, чужеземец, — раздался голос. Тот самый, что я слышал в пещере, когда мы стояли у чёрного кристалла — чистый, глубокий, как бездонный колодец, как сама эта гора. — Я не причиню тебе вреда.

— Дух горы, — прошептал я. Не спросил — утвердил, потому что сомнений не оставалось.

— Да. — Тень колыхнулась, и мне показалось, что я вижу в ней звёзды, целые миры, рождающиеся и умирающие в глубине камня. — Я пришёл поблагодарить тебя. Ты сделал то, что не удавалось никому за многие столетия. Ты освободил меня от мук. От той боли, что разъедала меня изнутри.

— Я просто похоронил мёртвых. — Голос мой прозвучал хрипло, непривычно. — Провёл обряд. Сжёг останки.

— Ты сделал больше, чем просто обряд. — Голос духа звучал ровно, но в нём чувствовалась боль, въевшаяся в камень, в суть горы. — Ты вернул им достоинство. Просто почтив их память. Позволь, я расскажу тебе, что произошло здесь много лет назад. Ты имеешь право знать.

Я молча кивнул. Шевельнуться всё равно не мог, так что оставалось только слушать.

— Те краснолюды, чьи останки ты сжёг, были из клана Фуксов. — Голос духа звучал ровно, но в нём чувствовалась боль, въевшаяся в камень, в самую суть этой горы. — Они пришли сюда много столетий назад, о-о-о-о-о, да-а-а-а, действительно столетия прошли с тех пор, чтобы основать шахтёрскую колонию. Здесь, в этих горах, было всё: двимерит, медь, железо, серебро, золото. И самоцветы, и алмазы — множество самоцветов, о которых вы даже не догадываетесь, о которых не пишут в книгах и не поют в песнях. Я знаю каждую жилу, каждое месторождение, каждую крупицу драгоценного металла в этих скалах. Если захочешь, я покажу тебе.

— Покажешь? — переспросил я, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то — не жадность, нет, скорее любопытство.

— Покажу. Но не сейчас. Сначала — история. Ты должен знать, через что прошли эти несчастные. Через что прошла я.

Дух помолчал, собираясь с мыслями — если это можно так назвать у существа, состоящего из камня и времени.

— Клан Фуксов был один из самых богатейших, среди прочих кланов. Они работали, молились предкам, растили детей, пели песни у костров. Всё шло хорошо, пока... пока не началась война. Я не знаю, с кем и за что. Я не понимаю ваших распрей, вашей жажды крови. Знаю только, что однажды в эти штольни пришли другие краснолюды. Враги Фуксов.

— Кто? — спросил я. — Какой клан?

— Я не знаю. — В голосе духа послышалась горечь, глубокая, как эти шахты. — Они не называли имён. Они просто убивали. Жестоко, без жалости.

Тень сгустилась ещё сильнее, и передо мной поплыли образы — словно ожившие кошмары, запечатлённые в камне, в крови, в самой атмосфере этого места.

Я увидел грот, тот самый, где мы нашли двимеритовую колонну. В нём были краснолюды — десятки, сотни? — со связанными руками, без оружия, без надежды, без будущего. Враги — их лица оставались размытыми, неразличимыми, будто дух не хотел или не мог их показывать — делали своё чёрное дело методично, без спешки, со знанием дела.

Сначала они обрили всех пленников. Это само по себе было страшным оскорблением, хуже смерти — для краснолюда борода священна, это символ чести, достоинства, принадлежности к роду. Но то, что последовало дальше, было хуже, намного хуже. Отрезанные бороды собрали в кучу и сожгли на глазах у хозяев, на их глазах, пока те кричали, рвались, бились в путах. Те кричали, рвались, но их держали, прижимали к земле, затыкали рты.

Потом — топоры. Удары, хруст костей, крики, фонтаны крови. Им отрубили руки и ноги. Не до смерти — оставляли жить. Методично, по очереди. Вырвали языки, чтобы не кричали. Выкололи глаза, чтобы не видели. А потом... потом заперли в гроте, оставив несколько бурдюков с водой.

— Они жили там, — голос духа дрогнул, и мне показалось, что стены моей комнаты тоже дрогнули. — Несколько недель. Месяцы. Без рук, без ног, без глаз, без языков. Они не могли позвать на помощь, не могли уйти, не могли даже покончить с собой — у них не было для этого средств. Они сходили с ума от боли, от жажды, от голода, от темноты. А потом... потом начали есть друг друга.

Я зажмурился, но видения не исчезали — они проникали сквозь веки, в самое нутро.

— Сначала мёртвых. Тех, кто не выдержал мук и умер сам. Потом слабых. Потом... — Дух замолчал на мгновение, и это молчание было тяжелее любых слов. — Это длилось почти год. Год агонии, страха, ненависти, отчаяния, безумия. И все эти эмоции впитывались в камень, в жилы, в самую суть горы. В меня. Я сходил с ума вместе с ними. Моя светлая половина боролась с тёмной, но тёмная питалась их страданиями и крепла с каждым днём. К тому времени, когда последний из них умер, я уже перестал быть собой. Я стал тем, с чем вы столкнулись — чудовищем, жаждущим новых жертв, чтобы заглушить свою собственную боль.

Я молчал. Слова застревали в горле, комом, который невозможно было проглотить.

— Вы пришли, — продолжал дух. — Вы запечатали тёмную часть, но не уничтожили источник. Вы лишь отодвинули её, усыпили на время. И только когда ты вынес и сжёг их останки, только когда ты вернул им достоинство, которого они были лишены, когда почтил их память, я смог исцелиться. Ты освободил меня, чужеземец. Я твой должник. Навечно.

— Я не знал... — прошептал я, и голос мой прозвучал тихо, как шорох листьев.

— Ты не мог знать. Но ты сделал правильный выбор. Иногда правильный выбор делают вслепую, наугад. И теперь я хочу отблагодарить тебя. Отныне и навсегда этот горный массив будет благосклонен к тебе и твоим подчинённым. Лавины обойдут вас стороной, штольни не обрушатся без причины, вода в источниках будет чиста и вкусна, а звери — не станут нападать без нужды. Я буду хранить вас. Всех, кто живёт в этой долине.

— А самоцветы? — спросил я, вспомнив его слова.

— Я покажу тебе, когда придёт время. Не сейчас. Сейчас ты должен готовиться к другому.

— К чему?

Но дух уже таял, растворялся в тенях, в предрассветном сумраке, уходил обратно в камень, в недра, откуда пришёл.

— Ты скоро узнаешь. Храни мой дар. Он поможет тебе. Он подскажет, когда придёт время.

Я хотел спросить, о каком даре речь, но вдруг почувствовал, что в правой руке что-то есть. Тёплое, гладкое. Совершенно реальное, осязаемое.

Я проснулся.

***

Резко сел на кровати, тяжело дыша, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине, мокрая от пота. За окном уже светало, серый предутренний свет заливал комнату через щели, делая тени длинными и причудливыми. В комнате было прохладно — лампа погасла совсем, угли в камине дотлевали, едва заметно светясь.

И в правой руке действительно что-то было.

Я разжал пальцы.

На ладони лежал камень. Огранённый, размером с крупный лесной орех, переливающийся всеми цветами радуги — от глубокого, почти чёрного синего до ярко-алого, от изумрудного до золотого, и все эти цвета перетекали друг в друга, смешивались, рождали новые оттенки. Он пульсировал мягким, тёплым светом, будто живой, будто дышал в такт моему сердцу, и от него исходило тепло, разливающееся по руке, по всему телу.

— Бриллиант? — прошептал я, разглядывая камень. — Но такого цвета не бывает... Таких не существует...

Я повертел его в руках. Камень явно был драгоценным — таких я не видел даже в лавках у игровых персонажей, даже в описаниях игры, даже в старых книгах. И главное — откуда он взялся? Во сне дух говорил о даре. Неужели... неужели это не сон? Неужели это было на самом деле?

В дверь громко, настойчиво постучали.

Я вздрогнул, быстро сунул камень в карман штанов, висевших на стуле, и натянул их, на ходу застёгивая ремень.

— Войдите!

Дверь распахнулась, и в покои ввалилась целая делегация. Исиль, хмурый, как всегда, но с каким-то новым, незнакомым блеском в глазах. Гватисиль — торжественный, будто на парад собрался, в чистой рубахе, с расчёсанной бородой. Ковальд — в кожаном фартуке, перепачканный окалиной, но тоже при полном параде, с новым молотом за поясом. Транкенбрауэр — с растрёпанными волосами и безумным блеском в глазах, что, впрочем, было для него обычно. И ещё с десяток десятников, ветеранов, тех, кто был со мной с первого дня, с того самого леса, где всё начиналось.

— Командир! — гаркнул Исиль, и все разом вытянулись, замерли по стойке смирно.

— Что случилось? — Я оглядел их, пытаясь понять, не напал ли кто, не случилось ли чего, не пожар ли. Но лица у всех были не тревожные, не испуганные, а какие-то... приподнятые, торжественные.

— Командир, — начал Гватисиль, выступая вперёд и отвесив церемонный поклон. — Мы тут посовещались. Все вместе. И решили: пора.

— Пора что? — не понял я.

— Пора создавать клан. — Ковальд шагнул ближе, и голос его звучал твёрдо, как наковальня, как сама эта гора. — Мы больше не отряд наёмников, не временное поселение, не сброд, которому некуда податься. У нас есть земля, стены, хозяйство, переселенцы на подходе. У нас есть будущее. Пора становиться кланом.

Я перевёл взгляд на Транкенбрауэра. Тот кивнул, подтверждая, и в его глазах горел тот самый огонь, который появлялся только при виде чего-то по-настоящему важного.

— Мы обсудили это, командир. — Алхимик говорил тихо, но твёрдо. — С Гватисилем, с Исилем, с десятниками. Со всеми, кто имеет право голоса. Все согласны. Единогласно. Как только прибудут первые партии переселенцев, нужно провести ритуал основания клана.

— Ритуал? — переспросил я. — Какой ещё ритуал?

Гватисиль и Ковальд переглянулись, и в этом взгляде было что-то древнее, что-то, уходящее корнями в такую глубину веков, о которой я не имел понятия.

— Это знаем только мы с Ковальдом, — сказал Гватисиль. — Старые традиции. Основатель клана должен пройти через это, но знать детали заранее — нельзя. Так заведено.

— Но вы хотя бы скажете, что от меня потребуется? — Я начинал терять терпение. — Кровь? Жертва? Клятва? Что?

— Быть готовым, — ответил Ковальд. — Всё остальное — в своё время. И прими это, командир. Не спрашивай больше.

Я посмотрел на Исиля. Тот пожал плечами, разводя руками:

— Командир, я в этих ваших клановых тонкостях не разбираюсь. Я солдат, моё дело — приказы выполнять. Скажут — сделаем. А решать тебе. Мы все за тобой, как за каменной стеной.

— Мы все за тебя, командир, — подал голос один из десятников, старый Горлокрыш. — Кто ж ещё, если не ты? Ты нас сюда привёл, ты нас кормишь, ты нас защищаешь. Ты и должен стать Таном.

— Таном? — переспросил я.

— Основателем, — пояснил Ковальд. — Главой клана. Я же говорил командир, по нашим законам, это высшая власть. Выше только предки, и король, которого здесь нет...

— Ладно, — сказал я, понимая, что спорить бесполезно, что это не обсуждается. — Допустим. Когда это должно случиться?

— После прибытия переселенцев, — повторил Гватисиль. — Нужно, чтобы было достаточно народа. Чем больше свидетелей, тем весомее клан, тем крепче его корни.

— Хорошо. Готовьтесь. Я — буду готов.

Делегация, удовлетворённая, вывалилась из покоев, громко топая сапогами и переговариваясь. Я постоял, глядя на закрывшуюся дверь, потом сел на кровать и вытащил камень из кармана.

Он всё так же переливался, тёплый, успокаивающий, пульсирующий в такт сердцу.

— Дар, значит, — прошептал я, разглядывая игру света в его гранях. — И клан. Похоже, ты знал, что будет дальше, дух. Это подарок к основанию клана?

Камень не ответил, но мне показалось, что тепло его стало чуть сильнее, чуть увереннее.

***

Я спустился в лабораторию, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить двор холодным, но ярким золотом. В подземелье, где жил и работал алхимик, было тепло, влажно и пахло грибами — грибница работала на полную мощность, заполняя всё пространство своим особым, землистым ароматом.

В лаборатории меня встретили куролиски.

Они уже подрости — каждый размером с крупного телёнка, с мощными, мускулистыми лапами, кожистыми крыльями, которые они теперь умели складывать и расправлять, и умными жёлтыми глазами, в которых светился почти человеческий разум. Увидев меня, оба радостно заверещали, забили крыльями и бросились к ногам, тычась мордами в ладони, требуя внимания, ласки, еды. Один, тот, что с тёмной полосой на спине, которого я про себя называл Полосатиком, даже попытался взобраться на руки, но был слишком тяжёл и чуть не опрокинул меня.

— Ну-ну, тихо, — я потрепал их по головам, почесал за ушами, за толстыми складками кожи. Они довольно жмурились и урчали, как огромные кошки, довольно громко, так что стены вибрировали.

— Командир! — Транкенбрауэр вынырнул из-за стеллажей с грибами, вытирая руки о промасленную тряпку. — А я как раз собирался к вам. Что-то случилось? Вы выглядите... взволнованным.

— Случилось, — сказал я, отпихиваясь от особо настойчивого ящера, который пытался лизнуть меня в лицо языком, похожим на наждачную бумагу. — Мне нужен твой совет. Серьёзный.

— По науке? — Глаза алхимика загорелись тем особенным огнём, который появлялся только при виде новой загадки.

— По снам. И твои знания как учёного.

Я вытащил из кармана бриллиант и протянул ему.

Транкенбрауэр взял камень с благоговением, с каким берут священные реликвии, поднёс к ближайшей лампе, повертел так и эдак, рассматривая со всех сторон. Куролиски, увидев камень, вдруг замерли, перестали теребить меня, уставились на него, потом переглянулись и отошли в угол, сели там, словно признавая в нём что-то высшее, что-то, перед чем нужно склониться.

— Где вы это взяли, командир? — спросил алхимик, не отрывая взгляда от камня. Голос его дрожал.

— Во сне. — Я сел на табурет, чувствуя, как отходит напряжение. — Мне приснился дух горы. Тот самый, которого мы успокоили в пещере. Он благодарил меня, рассказывал про погибших краснолюдов, про клан Фуксов, про то, как их мучили. А когда я проснулся, камень был в руке. Вот здесь, в этом кулаке.

Транкенбрауэр присвистнул, длинно, протяжно.

— Это не просто бриллиант, командир. Это вообще не бриллиант. — Он повертел камень, ловя гранями свет. — Я такие камни видел только на картинках в древних книгах, в тех разделах, которые считаются легендами, мифами, сказками для детей. Это, кажется, «Сердце горы» — легендарный самоцвет, который, по преданиям, духи дарят тем, кто им особо дорог. Говорят, он приносит удачу, защищает от зла и помогает принимать правильные решения. И ещё — он указывает путь.

— Указывает путь? — переспросил я. — Куда?

— Не знаю. — Алхимик развёл руками. — В книгах об этом не пишут. Только намёки, только общие слова. Но то, что он у вас — это знак. Большой знак.

— Ты веришь в это? В знаки, в легенды?

— Я верю в то, что вижу. — Он вернул мне камень, бережно, почти с неохотой. — Этот камень светится изнутри, командир. И свет этот не от лампы, не отражённый. Он живой. Я чувствую его энергию, даже просто держа в руках. Храните его. Думаю, он вам ещё пригодится. И не только вам — всему клану.

— А сон? — спросил я, пряча камень обратно в карман, чувствуя его тепло даже через ткань. — Что скажешь про сон?

— Сон — это знак. — Транкенбрауэр говорил уверенно, как о чём-то само собой разумеющемся. — Дух принял вас. Вы теперь под его защитой, под покровительством этой горы. Это очень хорошо для клана. Очень хорошо. Такое не часто бывает, командир. Можно сказать, никогда.

— Он говорил, что покажет месторождения самоцветов, когда придёт время.

— Тогда тем более храните камень. — Алхимик улыбнулся, и в этой улыбке было что-то детское, радостное. — Поздравляю, командир. Похоже, горы теперь за нас. Буквально.

Я посмотрел на куролисков. Те сидели в углу, поглядывая на меня с обожанием, с какой-то собачьей преданностью. Или мне только казалось?

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Работай. А мне нужно готовиться к встрече переселенцев.

— Когда они будут? — спросил Транкенбрауэр, уже возвращаясь к своим колбам.

— Не знаю. — Я остановился в дверях. — Скоро. Очень скоро.

Я вышел из лаборатории, и куролиски проводили меня долгими, внимательными взглядами.

Наверху, в крепости, кипела жизнь. Стучали молотки, звенело железо в кузнице, мычали коровы в новых загонах, перекликались люди, занятые своими делами. Новый квартал, трёхэтажный дом, был по сути готов — крыши покрывались черепицей. Амбары ломились от припасов, загоны ждали новую скотину, подземелья расширялись, готовясь принять новые грибницы и мастерские.

Всё было готово.

Оставалось только ждать.

Глава 47

Утро нового дня встретило меня привычным серым небом и запахом дыма из труб «Каменного Брюха». Я проснулся с первыми лучами солнца, которые с трудом пробивались сквозь плотную завесу облаков, окрашивая снег на дальних скалах в бледно-розовые тона. Камень, подаренный духом горы, лежал на столике у кровати, переливаясь в утреннем свете всеми цветами радуги — от глубокого синего до тёплого золотого, и от него исходило успокаивающее тепло, которое я уже успел полюбить. Я потянулся, хрустнул шеей, разминая затёкшие мышцы, и подумал, что сегодня предстоит много дел. Вчерашний разговор с командирами о создании клана всё ещё крутился в голове, навязчивой мелодией, от которой не избавиться, но я отогнал эти мысли — всему своё время, всему свой черёд. Сначала — работа, потом — ритуалы. Накинув плащ поверх простой рубахи и штанов, я сунул ноги в сапоги, на ходу затягивая ремень с кинжалом, и вышел во двор. Крепость уже гудела, как растревоженный улей: стучали молотки, перекликались строители, где-то Гретхен гремела котлами, готовя завтрак для всей оравы, и её зычный голос перекрывал даже шум стройки. Я направился к новому кварталу, который постепенно рос у северной стены за последние недели, как гриб после дождя — только усилия тут были не грибные, а краснолюдские, обильно политые потом и сдобренные, не менее трёхэтажными чем сам дом, матами. Трёхэтажное здание стояло, как влитое, вросшее в мёрзлую землю фундаментом, который Транкенбрауэр закладывал. Стены из тёсаного камня, крытая дранкой крыша, широкие окна с деревянными ставнями — всё выглядело основательно, добротно, на века. Я подошёл ближе, толкнул тяжёлую дубовую дверь, сработанную плотниками на совесть, и вошёл внутрь. Внутри пахло свежим деревом, известью и ещё чем-то неуловимым — новизной, что ли, тем особенным запахом, который бывает у только что построенных домов, ещё не обжитых, не пропахших краснолюдами и их бытом. Длинные столы, сколоченные из толстых досок, тянулись вдоль стен, лавки призывно поблёскивали свежей стружкой, большой очаг с вытяжкой зиял чёрной пастью — всё сделано на совесть, без халтуры, без желания сэкономить. Я провёл рукой по столешнице — гладкая, чистая, ни заусенца, ни щербинки. Гном с Сенной и его бригада поработали на славу. Поднялся на второй этаж по широкой лестнице, тоже деревянной, но крепкой, не шатающейся. Здесь располагались жилые комнаты — небольшие, но уютные, с низкими потолками, чтобы тепло не улетучивалось. В каждой — кровать, сколоченная из тех же досок, стол, сундук для вещей, на стенах — крючки для одежды. Окна выходили на внутренний двор, так что света хватало даже в пасмурное утро. Я заглянул в одну комнату, прикинул, сколько сможет здесь разместиться. Если не жадничать — четверо, на двухъярусных кроватях, а если по-походному, по-солдатски — и шестеро влезут, вповалку, но это уже край. Третий этаж был таким же, только комнаты чуть поменьше — для холостяков или малосемейных. Я заглянул и туда, отметил про себя, что надо будет продумать систему отопления на верхних этажах понадёжнее — гипокауст конечно грел снизу, но до третьего этажа тепло могло и не дойти. Придётся ставить печи или камины, но это потом, когда руки дойдут. — Командир! — окликнули меня снизу, голос знакомый, чуть хрипловатый от постоянных криков на строителей. Я спустился. У входа стоял Гном с Сенной, главный строитель, собственной персоной. Он сиял, как начищенный самовар, выставленный на самое видное место в купеческой лавке. Руки в цементе, борода в опилках, но глаза горят. — Ну как вам, командир? — спросил он, обводя рукой здание с таким видом, будто лично вытесал каждый камень. — Всё-всё как вы велели. Транкенбрауэр ещё проверял — вродеть говорит, простоит, еще наши правнуки застанут. — Отлично. — Я хлопнул его по плечу, отчего с него посыпалась известка. — Просто отлично. Лучше и не придумаешь. Когда вы приступите к двум другим? — Через пару дней начнём, командир. — Он почесал затылок, стряхивая опилки. — Дай бог памяти, послезавтра. Сейчас материал подвозим, лес, камень, кирпичь. Если переселенцев окажется больше, успеем быстро ещё два таких же поднять. А если понадобится больше — место есть, расширимся. — Хорошо. Продолжайте в том же духе. И вот что, Гном. — Я понизил голос. — И в новых домах тоже во всех комнатах вентиляцию поставь. Маленькие отдушины под потолком, чтобы воздух не застаивался. — Сделаем, командир. Не сумневайтесь. Я похлопал его по плечу ещё раз и вышел, оставив строителя любоваться своим творением. *** От нового квартала я направился к подземным ярусам. Там, глубоко под крепостью, в недрах скалы, Грубар разворачивал еще несколко ярусов под грядки, и, судя по слухам, разворачивал успешно. Спустившись по широкой каменной лестнице, вырубленной прямо в скале, я оказался в первом подземном этаже. Здесь было тепло, сухо, пахло грибами и землёй, — Транкенбрауэр постарался с вентиляцией. Спиртовые лампы горели ровным, голубоватым светом, освещая ряды стеллажей с ящиками. Из каждого ящика торчали шляпки — белые, бурые, даже синеватые, с необычным отливом. Грибница работала как хорошо отлаженный механизм. Грубар нашёлся в самом дальнем углу, где он с двумя помощниками возился с новыми ящиками, пересыпая субстраты, и что-то бормоча себе под нос. Увидев меня, он обрадовался, заулыбался во всё своё морщинистое лицо. — Командир! — воскликнул он, отряхивая руки от опилок. — А я как раз хотел посылать за вами. Глядите, какой урожай! Он подвёл меня к стеллажам и с гордостью показал на ящики, жестикулируя с таким энтузиазмом, что я залюбовался: — Эти — для еды. Видите, какие крупные? Растут хорошо, сами по себе

себе неприхотливые, хоть в суп, хоть жареными, хоть мариновать.— А овощи? — спросил я, вспоминая его давние планы. — Ты говорил, хочешь под землёй выращивать зелень там, лук, корнеплоды. Грубар сразу скис, плечи его поникли, улыбка исчезла. — С овощами пока глухо, командир. — Он развёл руками. — Пробовал лук, репу, морковь, даже редиску — не растут, хоть тресни. Света мало, хоть лампы ставь, хоть зеркалами солнце лови — всё равно не то, не хватает. Им день нужен, настоящий, солнечный. Да и почва... в ящиках она быстро истощается, удобрять надо, а чем? Вот именно, пока нечем. Грибы — те да, им субстрат из опилок, и прочего порожняка. А овощам земля нужна настоящая, чернозём понимашь, перегной всякий. — Жаль. — Я покачал головой. — Но я не сдаюсь! Командир, — упрямо сказал Грубар, и в глазах его мелькнул знакомый огонёк. — Ещё экспериментирую. Может, сорт какой особый выведу, приспособленный к темноте. Говорят, эльфы такое умели, давно, не местные конечно, с местных остроухих пользы как от козла молока, а с наших остроухих, с наших краев, хотя от них тоже... Не то чтобы много пользы было... А пока — грибов полно. И ещё, — он понизил голос, оглянулся на помощников, — мы тут думаем свиней под землю перевести. — Свиней? — переспросил я, удивлённый. — Ага. — Грубар оживился. — Они теплолюбивые, в подвале им хорошо будет, не замёрзнут. И места много, тут целые ярусы можно вырыть. И кормить их можно грибными отходами — теми, что в пищу не годятся, обрезками, испорченными. Замкнутый цикл, туда сюда. Алхимик наш идею одобрил, говорит — здравая мысль. Грибы — свиньям, от свиней нам — мясо и навоз, навоз — грибам. — Ну, если одобрил — действуй. — Я усмехнулся. — Только чтобы Гретхен была согласна. — Она первая за, командир, — заверил Грубар. — Ей наверху с ними возни много, следить чтобы они не замёрзли, а тут тепло, сухо, чисто, и всё само собой. Она даже место присмотрела. Я покачал головой, но спорить не стал. Идея и правда была здравая, хоть и необычная. *** От подземелий я направился в кузницу, которая располагалась отдельно, у северо-западной стены, чтобы искры не летели на жилые постройки. Ковальд последние дни почти не выходил оттуда, и я подозревал, что он что-то затевает. Мои подозрения подтвердились, как только я переступил порог. Кузнец стоял посреди мастерской, уперев руки в бока, и с довольным видом оглядывал нечто, стоящее на специальной подставке, покрытое грубой холстиной. Вокруг суетились подмастерья, раздували мехи, подкидывали уголь, но все то и дело косились на подставку. Увидев меня, Ковальд расплылся в улыбке, редкой для его обычно сурового лица. — Командир! — прогудел он, перекрывая шум горнов. — А я как раз собирался за вами посылать! Идите сюда, смотрите, чего я наваял. Я подошёл ближе. Ковальд сдёрнул холстину с таким видом, будто фокусник достаёт кролика из шляпы. Я замер. На подставке стоял доспех. Полный, от шлема до поножей, от наплечников до наручей, выкованный из металла, который я узнал бы из тысячи, из миллиона. Двимерит — но не чистый, а в сплаве с лучшей сталью, отчего приобрёл благородный тёмно-серый цвет с едва заметной, призрачной синевой, переливающейся в свете горнов. Он не отсвечивал, не бликовал, а словно впитывал свет, делая его глубже, насыщеннее. Казалось, что сам воздух вокруг доспеха темнеет. — Это… — начал я, не находя слов. — Полный доспех, командир. — Ковальд гордо погладил нагрудник, и его ладонь оставила на металле тёплый след. — Из двимерита, с добавлением лучшей стали, какая у нас есть. Лёгкий, прочный, магию гасит на раз, стрелу держит, удар топора выдерживает. Я его для вас ковал. Три недели, день и ночь, без перерыва. — Для меня? — переспросил я, всё ещё разглядывая доспех. — Ну не для себя же. — Кузнец хмыкнул, довольно потирая руки. — Вы командир, вам и доспех подобающий. Не в старом же доспехе вечно ходить. Примерите? Я кивнул, скинул плащ, и Ковальд с помощью подмастерьев облачил меня в доспех. Сидел он идеально — видно, кузнец использовал мои мерки. Нигде не жмёт, не трёт, не болтается. Я пошевелился, присел, повёл плечами, покрутился, помахал руками. Легко, удобно, словно вторая кожа. Тяжесть чувствовалась, но распределена равномерно, не мешала. — Хорошо, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Очень хорошо, Ковальд. Ты настоящий мастер. — Это ещё не всё, командир. — Ковальд махнул рукой, и подмастерья вынесли из соседнего помещения ещё несколько предметов, сложили их на отдельный стол. Топоры, мечи, наконечники для болтов, даже несколько кинжалов — всё из того же сплава, с характерной синевой, переливающейся в полумраке. — Оружие, — пояснил кузнец, беря в руки один из топоров и любовно поглаживая лезвие. — Топоры — для ветеранов, кто в первой линии стоит. Мечи — для командиров, для тех, кто умеет обращаться. Кинжалы — для разведчиков, для Кундера и его ребят. Наконечники для болтов — для лучников, против магии и нежити лучше не придумаешь. Всё из того же сплава. Я взял в руки топор. Тяжёлый, увесистый, но баланс идеальный — лезвие так и просится в работу. Лезвие острое, хоть брейся, хоть врага руби. — Ковальд, ты гений. — Я посмотрел на него. — Просто гений. — Знаю. — Он гордо прибоченился, но в уголках гуд мелькнула довольная усмешка. — Но есть одна проблема, командир. Серьёзная. — Какая? — Цвет. — Ковальд указал на синеву, переливающуюся на лезвии топора. — Синева двимерита слишком заметна. Сейчас, при свете горнов, оно видно. А при дневном свете, на солнце, будет видно ещё сильнее. Если кто-то из людей, из чужих, увидит такой доспех или оружие — сразу поймут, что металл не простой, не сталь, не железо. Поймут, что это двимерит. А нам это надо? Я задумался. Он прав. Если слухи о двимерите дойдут до барона Отто фон Марчака или, хуже того, до короля Регинальда — проблем не оберёшься. За такой металл воюют, людей убивают, города сжигают. Никакие договоры, никакие союзы не помогут — придут и заберут силой. — Надо позвать Бунда, — сказал я, принимая решение. — Шамала Бунда. Он мастер по украшениям, по гравировке, по чернению. Может, придумает, как замаскировать цвет. Покрыть чем-то, затемнить, чтобы синевы не было видно. Ковальд кивнул и тут же послал одного из подмастерьев за ювелиром. Через несколько минут, запыхавшийся, вбежал Шамал Бунд, всё ещё сжимая в руках какой-то инструмент. — Командир? Ковальд? — Он переводил взгляд с одного на другого. — Что случилось? Ковальд молча указал на доспех и оружие. Бунд подошёл, разглядывая их с пристрастием, с каким искусствовед разглядывает древнюю реликвию. Провёл пальцем по лезвию топора, по нагруднику, по шлему. — Красиво, — сказал он наконец. — Очень красиво, Ковальд. Ты превзошёл себя. Но цвет выдаёт. Синева слишком характерная. — Можешь что-то сделать? — спросил я. — Покрыть чем-то, зачернить, чтобы синевы не было видно? Чтобы любой, кто увидит, подумал — просто сталь, хорошая, но сталь. Бунд задумался, почесал бороду, прищурился. — Есть варианты. — Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Химическое чернение, например. Можно обработать металл составом, который затемнит поверхность, сделает её матовой, чёрной. Цвет уйдёт, останется только благородная чернота. Но это если поверхность ровная. — А если гравировка? — спросил Ковальд. — Если нанести густой узор, чтобы цвет терялся в линиях? — Тоже вариант. — Бунд оживился. — Можно покрыть доспех и оружие густой гравировкой, рунами, орнаментом. Чем гуще, тем меньше будет виден основной цвет. А если ещё и чернение добавить в углубления — вообще не разобрать. Хотя, второй вариант не советовал бы, потому что боевая броня перестанет быть гладкой, а это опасно. — Делай что считаешь нужным, — сказал я. — Думай. Комбинируй. Но чтобы через неделю эти доспехи и оружие можно было носить, не опасаясь, что каждый встречный узнает двимерит. Чтобы они выглядели как обычная, пусть и очень качественная сталь. — Сделаю, командир. — Бунд поклонился и ушёл, унося с собой один из топоров и кинжал для пробы, бережно, как ребёнка. Ковальд проводил его взглядом, потом повернулся ко мне. — Командир, можно вас на пару слов? Наедине? — Голос его звучал загадочно, даже таинственно. Я кивнул. Мы прошли в его кабинет — небольшую комнатку за кузницей, заваленную чертежами, образцами металлов, инструментами и прочим кузнечным скарбом. Ковальд закрыл дверь, подошёл к столу и достал из ящика небольшой, искусно сделанный ларец из тёмного дерева, окованный медными полосами. Поставил передо мной, открыл. Внутри, на бархатной подкладке, лежал топорик. Небольшой, с ладонь, почти игрушечный, но какой! Рукоять из тёмного, почти чёрного дерева, покрытая затейливой резьбой — переплетающиеся линии, руны, символы, которых я никогда не видел. Лезвие — из того же двимеритового сплава, что и большой доспех, но по нему шли руны. Не просто царапины, не гравировка — настоящие руны, светящиеся тусклым голубым светом, пульсирующие в такт чему-то. — Что это? — спросил я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Это, командир, моя гордость. — Ковальд бережно взял топорик, и руны на лезвии вспыхнули ярче. — Рунное оружие. Я теперь могу снова наносить руны. По-настоящему. — Снова? — Да. — Он помолчал, подбирая слова. — В старом мире, откуда мы все пришли, — он запнулся, глядя на меня, — ну, вы понимаете, командир. Там, было много магии. Стихийной. И руны работали на полную, накапливали силу, усиливали удары, защищали владельца. — А здесь? — А здесь, в этом мире, я пробовал как раньше, когда только попал сюда. — Он покачал головой. — Ничего не выходило. Маны слишком мало, она разлита в воздухе еле-еле, тонким слоем. Руны просто не заряжались, оставались красивыми царапинами. А после того, как мы перезахоронили тех краснолюдов, после того, как утихомирили духа горы и провели обряд, место стало… другим. — Долина стала местом силы, — вспомнил я слова духа, его обещание. — Именно. — Ковальд кивнул. — Теперь здесь можно творить такое, что в других местах этого мира не получится. Маны стало больше. Намного больше. Я чувствую её, когда работаю. Она течёт из скал, из земли, из самого воздуха. Да еще и двимерит этот, что сам по себе особенный. Он протянул мне топорик. — Попробуйте, командир. — Что делать? — Вон там гранитный блок. — Ковальд указал в угол, где лежал здоровенный кусок гранита, оставшийся от строительства. — Разрубите. Не бойтесь, не сломаете. Я пожал плечами, взял топорик, подошёл к блоку. Рукоять легла в ладонь, как влитая. Размахнулся, ударил. Лезвие вошло в камень, как в масло. Без усилия, без хруста, без искр — просто чвяк, и гранит развалился на две половинки, с ровным, гладким срезом, будто его пилили, а не рубили. Я уставился на топорик. Потом на Ковальда. Потом снова на топорик. — Это… это как? — Руны, — довольно сказал кузнец. — Они накопили ману из окружающего пространства. Теперь эта мана усиливает удар, делает лезвие острее, твёрже. Но бейте дальше, пока получается, пока топор заряжен. Я бил. Раз за разом, рубил гранит, как масло. Сначала легко, потом чуть тяжелее, потом ещё тяжелее. На двадцатом ударе топор начал встречать сопротивление, лезвие заскрежетало, пошло не так гладко. Я рубанул ещё раз — гранит треснул, но уже чисто от моей силы, и на лезвии появилась первая зазубрина. — Хватит, — остановил меня Ковальд. — Видите? Руны разрядились. Теперь это просто хороший топор. Очень хороший, но обычный. — И что, они сами заряжаются? — Сами. — Ковальд кивнул. — Но медленно. Очень медленно. В этом мире маны мало, даже здесь, в месте силы, её не так много, как хотелось бы. В старом мире такой топор мог рубить камень часами, не теряя остроты. Здесь — намного меньше. — Двадцать ударов — это уже прогресс. — Это только начало, командир. — Кузнец спрятал топорик обратно в ларец, бережно, почти с любовью. — Теперь, когда у нас есть двимерит, магическая сталь невероятных свойств, и место силы, я могу ковать такое, что любому местному королю не снилось. Рунные мечи, топоры, доспехи. Защита от магии, усиление удара, отвод глаз. Всё, что угодно. — А руны на доспехи можно нанести? На тот, что для меня? — Можно. И нужно. — Ковальд оживился. — Защитные руны, укрепляющие, отводящие удары. Я как раз думал об этом. Но это позже, командир. Сначала надо закончить с маскировкой двимерита, с чернением, с гравировкой. А потом, когда доспех будет готов, я нанесу руны. Тайно, изнутри, чтобы никто не видел. — Работай. — Я положил руку ему на плечо. — Я в тебя верю, Ковальд. Ты делаешь великое дело. — Спасибо, командир. Мы вышли из кабинета, и Ковальд повёл меня на склад при кузнице — отдельное помещение, вырубленное в скале, с тяжёлой железной дверью. — Тут ещё кое-что есть, командир, — сказал он, отпирая замок. Он толкнул дверь, и мы вошли. Внутри, на стеллажах, аккуратными штабелями, рядами, лежали трубы. Медные, блестящие, разного диаметра, с уже готовыми соединениями, кранами, вентилями. Их было много — целые горы, десятки, кажется сотни метров. — Это что? — спросил я, хотя уже догадывался. — Водопровод, командир. — Ковальд довольно погладил одну из труб. — Мы с Транкенбрауэром разработали систему. Медные трубы, краны, резервуары, смесители. Горячая вода будет идти из горячего резервуара, по отдельным трубам, холодная — из резервуара с холодной. Можно будет сделать бани, прачечные, провести воду в дома, в кузницу, в лабораторию. — И много уже готово? — На те постройки что есть хватит. — Ковальд обвёл рукой стеллажи. — Здесь труб на три-четыре дома, если не жадничать. Дальше будем ещё лить, медь позволяют. Меди у нас много, слава предкам, рабочие руки есть, опыт тоже. К весне вся крепость будет с водой. И с тёплой, и с холодной. Я оглядел штабеля труб, представил, как вода потечёт по ним, как наполнит бани, как краснолюды перестанут таскать вёдра из ручья, и почувствовал гордость. Мы вышли со склада, и я направился к выходу из кузницы. В голове крутились мысли о будущем. Клан, переселенцы, ритуал, руны, дух горы, двимерит, новые дома, водопровод, бани. Столько всего сразу, столько планов, столько надежд.

Глава 48

После кузницы я вернулся в крепость с тяжёлыми мыслями. Ковальд показал мне — руны, доспехи, водопровод, всё то, что превратит «Каменное Брюхо» из простой крепости в настоящий клановый оплот, в неприступную твердыню, о которой будут слагать легенды. Но всё это станет пустым звуком, если нам будет нечего есть. Воины не могут воевать на голодный желудок, не могут строить, не могут ковать, не могут растить детей. Цифры, которые назвал Транкенбрауэр после приезда Дальбина, крутились в голове, навязчивой мелодией, от которой не избавиться: семь месяцев при текущем населении. Семь месяцев, если не жадничать, если экономить каждую крошку. Но с приходом пятисот, а потом и тысячи новых ртов этот срок сжимался как шагреневая кожа, как старый бурдюк на солнце. Месяцы превращались в недели, недели — в дни.

Я послал вестовых за Гретхен, Грубаром и Транкенбрауэром. Встретились мы в малом зале, где обычно собирались для узких совещаний — небольшая комната на первом этаже, с низким сводчатым потолком, длинным дубовым столом и тяжёлыми скамьями. За окном смеркалось, серые сумерки медленно сгущались в ночь, в комнате горели спиртовые лампы, отбрасывая ровный, успокаивающий свет, без копоти и чада.

— Садитесь, — кивнул я, когда они вошли, усаживаясь во главе стола. — Дело серьёзное. До весны осталось два с половиной месяца. И пока у нас есть время я хочу понять, что у нас с едой. В цифрах, в сроках, без прикрас.

Гретхен, как всегда, начала первой. Она сидела, уперев руки в бока, и говорила с той уверенностью, которая бывает только у краснолюдов, твёрдо знающих своё дело.

— Мясо у нас есть. — Она загнула палец. — Скотина, которую пригнал Дальбин, даст молоко, а там и приплод будет. Коровы отелятся, овцы объягнятся, козы — тоже. Куролиски, спасибо Транкенбрауэру, сами на охоту летают, зайцев да птицу таскают — я уже молчу, сколько они сами жрут, эти твари, но и приносят немало, почти окупают свой аппетит. Если по осени забить часть скота, мясом себя обеспечим. Но не хлебом единым, сами понимаете. Без зерна, без муки долго не протянем.

— Грибы, — вставил Грубар, довольно поглаживая бороду, в которой запутались опилки и кусочки субстрата. — Подземелья работают на полную мощность. Урожаи снимаем каждую неделю, всё больше и больше. Сушёные, солёные, маринованные. Но это действительно не заменит зерна, командир. Грибы — не хлеб.

— А как же зелень? — спросил я прямо.

Грубар помрачнел сразу, плечи его поникли.

— С овощами глухо, командир. Только весной начнём, когда земля оттает.

— А компост? — Транкенбрауэр поднял палец, и его глаза блеснули за толстыми стёклами очков. — Твои ямы, командир, работают отлично, я проверял. Там уже идёт активное разложение, температура поднялась. Но перегной будет готов только через полтора года, не раньше. Микроорганизмам нужно время.

— Значит, — подвёл я итог, чувствуя, как внутри завязывается тугой узел, — своими силами мы протянем, но этого мало, критически мало. Весной придёт пятьсот поселенцев, а потом, следом, ещё столько же. В долине будет больше тысячи краснолюдов. Надо искать еду на стороне. Договариваться, покупать, выменивать.

Гретхен переглянулась с Грубаром. В их взглядах читалось понимание.

— Узкое, — сказала она. — У них там хозяйства, поля, скотина. Они нас не раз выручали, и Мирон мужик надёжный. Если предложить хорошую цену, думаю нам помогут.

— Именно, — кивнул я. — Я предлагаю отправить делегацию в Узкое. Договориться о максимально возможных поставках продовольствия в обмен на наши товары. На всё, что у них есть — зерно, мука, овощи, мясо.

— Что предложим? — деловито спросил Транкенбрауэр, уже прикидывая в уме.

— Инструменты. — Я загнул палец. — Качественные, из нашего железа. Топоры, лопаты, пилы, ножи. У них такого нет, а у нас производство поставлено на поток. Часть холодостойких культур, что привёз Дальбин — у них, конечно, свои есть, но привозные сорта лучше, урожайнее. И помощь в обустройстве горячих источников.

— Горячих источников? — оживился алхимик, подаваясь вперёд.

— Да. Мы сами видели что вокруг в Узкого есть теплые термальные источники, которые скажем прямо, местные используют, но очень безграмотно. Если их использовать с умом, проложить трубы, сделать систему обогрева, можно греть теплицы круглый год. Урожайность взлетит в разы. Мы предложим им наши знания, наши трубы, нашу помощь. Взамен — стабильные поставки.

Грубар присвистнул, длинно и протяжно.

— Это они ухватятся, командир. Крестьяне за такой подарок полцарства отдадут, не то что зерно. Теплицы зимой — это свежая зелень, это лук, это редиска, это деньги. Да они на руках нас носить будут.

— Значит, договорились. — Я посмотрел на них по очереди. — Готовьте свои соображения, списки, сметы. Завтра обсудим детали. Гретхен — сколько и чего нам нужно в первую очередь. Грубар — что можем предложить из культур. Транкенбрауэр — техническую часть по источникам.

Они разошлись, а я остался сидеть, глядя на карту, разложенную на столе. Мысль казалась здравая, почти идеальная, но где-то внутри зудел червячок сомнения, не давая покоя.

***

Я пригласил военных отдельно. Исиль и Гватисиль явились быстро, через пять минут после вестового — видно, тоже чувствовали, что разговор будет важным, не терпящим отлагательств.

— Садитесь, — сказал я, наливая им по кружке пива из бочонка, что стоял в углу. — Хочу обсудить идею, которая пришла мне сегодня. По продовольствию.

Исиль подозрительно прищурился, отхлебнул пива.

— Если это про Узкое, то я уже слышал краем уха. Гретхен трещит на всю крепость, у неё язык без костей. Говорит, командир собрался закупать зерно у людей.

— Да, про еду. Хочу отправить делегацию в Узкое, договориться о поставках. На постоянной основе.

Гватисиль сразу нахмурился, его седая борода встопорщилась.

— Командир, это ошибка. — Он стукнул кружкой по столу так, что пиво плеснулось через край.

— Почему?

— Потому что продовольственную безопасность нельзя доверять чужим. — Он говорил жёстко, рубя слова, как топором. — Сейчас Узкое с нами дружит, у некоторых там даже родственники, Мирон нам благодарен за прошлое. А завтра туда придут люди барона, или эльфы, или кто похуже, и перекроют поставки. И что мы будем делать? С голоду пухнуть?

— Гватисиль прав, — поддержал Исиль, мрачно кивая. — Я военный, командир. Для меня любой союз — это хорошо, но только если у нас есть запасной план. А здесь мы ставим себя в зависимость от одной деревни. Это опасно. Очень опасно.

— А что вы предлагаете? — спросил я, чувствуя, как сомнения, которые зудели внутри, становятся громче. — Самим всё вырастить не успеем. До весны два месяца.

— Значит, надо искать другие источники, — жёстко сказал Гватисиль. — Дичь, рыбу, что угодно. Расширить охоту, организовать рыболовство на горных озёрах. Но не ставить себя в положение, где один удар по Узкому оставит нас без хлеба.

— И запасать, — добавил Исиль. — Экономить каждую крошку, каждый сухарь. Сейчас у нас есть запасы — их надо растянуть на максимум.

Я молчал, переваривая. В их словах была правда.

— Я подумаю, — сказал я наконец. — Спасибо за честность. Идите.

***

Я сидел за столом, перебирая в уме доводы за и против. Узкое — хорошо, выгодно, удобно, но рискованно. Свои запасы — недостаточны, как ни крути. Охота — хорошо, но непредсказуемо. Где же выход? Где та соломинка, за которую можно ухватиться?

Взгляд упал на камень, подаренный духом горы. Он лежал на столе, рядом с картой, переливаясь в свете лампы всеми цветами радуги — от глубокого синего до тёплого золотого. Я взял его в руки — тёплый, успокаивающий, пульсирующий в такт сердцу. И вдруг меня осенило.

Я достал из сундука крепкую кожаную верёвку, сплёл её в несколько рядов, как учил мой отец, делая надёжное плетение, и аккуратно обвязал камень. Получился кулон — грубый, топорный, но надёжный, не хуже любого ювелирного изделия. Повесил на шею. Камень лёг на грудь, согревая кожу, пульсируя в такт дыханию.

И в тот же миг что-то изменилось.

Я поднял голову и посмотрел в окно. Луна уже взошла, полная, яркая, заливая долину холодным серебром, делая снег почти голубым. И вдруг я заметил то, чего раньше не видел, на что не обращал внимания, хотя смотрел в это окно сотни раз — в скале напротив, метрах в десяти над землёй, зияла расщелина. Узкая, тёмная, похожая на трещину, но явно ведущая вглубь горы, в её чрево. Как я мог не замечать её раньше? Как мог не видеть?

— Ты видишь её теперь, чужеземец, — раздался в голове знакомый голос. Дух горы.

— Вижу, — мысленно ответил я, не шевеля губами.

— Там решение твоей проблемы. Иди туда. Возьми с собой самых верных, самых надёжных, тех, кто не подведёт. Я проведу вас. Я буду вашим светом во тьме.

— Что там?

— Пища. Много пищи. И не только. Иди. Я буду ждать.

Голос стих, растворился в тишине, а я ещё долго сидел, глядя на расщелину, на лунный свет, на камень в руке. Потом встал, решительно, и пошёл будить десятников.

***

Я собрал всех своих заместителей — Исиля, Гватисиля, Ковальда, Транкенбрауэра, Гретхен, Грубара, даже Бунда и Сигина пригласил, хотя обычно они не участвовали в военных советах. Они смотрели на меня с недоумением, с лёгкой тревогой — никогда ещё командир не собирал всех так рано, никогда не выглядел таким решительным.

— Слушайте меня, — сказал я, и голос мой звучал непривычно торжественно, даже для меня самого. — Сегодня ночью со мной говорил Дух Горы.

В зале повисла тишина. Такая что было слышно, как потрескивают угли в камине, как где-то далеко перекликаются часовые. Даже Гватисиль, обычно скептичный, вечно ворчащий, замер, уставившись на меня.

— Он указал мне путь. Там, в расщелине, которую вы все видели сотни раз, но не замечали, есть решение нашей продовольственной проблемы. Я ухожу в экспедицию. Сегодня же. Беру с собой пятерых добровольцев. Самых крепких, самых надёжных.

— Я пойду, — тут же вызвался Гном с Сенной, вставая из-за стола.

— И я, — поддержал Горлокрыш, старый ветеран.

— Я тоже, — добавил молодой десятник, которого все звали Молотом за недюжинную силу и здоровенные кулаки.

— Нужны ещё двое.

— Возьми меня, командир, — раздался голос из угла. Это был старый ветеран по прозвищу Лис, известный своей хитростью, опытом и умением выживать в самых безнадёжных ситуациях.

— И меня, — последним поднялся Торин, один из лучших скалолазов, который лазил по горам с детства и не боялся высоты.

— Хорошо. — Я кивнул, принимая их выбор. — Исиль, ты остаёшься за главного. Гватисиль — по военным вопросам, по обороне, по караулам. Ковальд — мне нужно, чтобы ты зарядил топор. Тот, маленький, с рунами. На полную.

Ковальд понимающе кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — может, гордость, может, тревога.

— Будет готово к вечеру, командир.

— Транкенбрауэр — подготовь нам спиртовые фонари, самые яркие, какие есть. И побольше заправки, чтобы надолго хватило. И аптечку, полную, со всеми своими снадобьями.

— Сделаю, командир.

— Всем остальным — работать. Никакой паники, никаких слухов. Мы уходим завтра на рассвете. Вернёмся через три-четыре дня. С победой.

Люди зашумели, задвигались, заговорили, но я видел в их глазах не страх, не тревогу, а гордость. Дух Горы говорил с их командиром. Дух Горы указал им путь. Это было знамение.

***

Весь день ушёл на подготовку, на сборы, на последние приготовления. Ковальд колдовал над топором в своей кузнице, заряжая руны, вкладывая в них силу, накопленную за недели. Транкенбрауэр снарядил нас фонарями — новыми, ещё более яркими и долговечными, с запасом спирта на трое суток непрерывной работы. Ковальд после топора, поскольку уже не было времени маскировать мой доспех от двимеритовой синевы, нанёс на него руны лёгкости и силы — теперь доспех весил вполовину меньше, хотя защищал так же. А на грудную пластину, прямо над сердцем, он нанёс руну восстановления, которая, по его словам, должна была помогать заживлять раны, ускорять регенерацию.

— Она работает только рядом с вами, — пояснил он, указывая на медальон. — Камень усиливает магию, концентрирует её. Держитесь поближе к нему, и руна будет работать на полную.

Я надел доспех. Он сидел идеально, как влитой, и, несмотря на тяжесть двимерита, несмотря на вес металла, двигаться в нём было легко — руны делали своё дело, отводили усталость, придавали сил.

К медальону Ковальд приделал дополнительные крепления — тонкие, но прочные цепочки из сплава стали и серебра, чтобы камень уж точно не потерялся в суматохе, не упал, не разбился.

— Теперь он с вами навсегда, командир, — сказал кузнец, застёгивая последнее звено. — Навечно.

Добровольцев вооружили оружием из двимерита. Лис взял лёгкий топор и длинный кинжал, Молот — тяжёлую секиру, Горлокрыш — прямой меч, Гном с Сенной — арбалет с запасом болтов и добрый нож, Торин — альпинистское снаряжение, верёвки, крючья и ещё один топор, поменьше.

Припасов взяли на две недели с запасом — сухой паёк, воду во флягах, несколько фляг с пивом для бодрости. Но я подозревал, что все может затянуться, что три дня — это оптимистичный прогноз.

На прощание Исиль сжал мою руку, глядя в глаза.

— Береги себя, командир. — Голос его звучал хрипло, но твёрдо. — Если что, если не вернётесь в срок — я приду за тобой хоть в самое пекло. Хоть под землю, хоть в горы. Я весь отряд подниму.

— Знаю. — Я ответил на рукопожатие. — Смотри здесь за всем. За стройкой, за краснолюдами, за ящерами. Если Гретхен начнёт буянить — приструни.

— Приструню.

***

Мы стояли перед расщелиной. В утреннем свете она выглядела ещё более зловещей — чёрная, глубокая, уходящая в недра горы, в самую тьму. Лестницу, которую Гном с Сенной сколотил ещё вчера из крепких жердей, приставили к скале, закрепили верёвками, проверили каждый узел. Я полез первым.

Десять метров показались бесконечностью. Руки в перчатках цеплялись за перекладины, доспех, несмотря на руны, давил на плечи, оттягивал руки. Но я лез, не останавливаясь, не оглядываясь, чувствуя, как медальон на груди пульсирует теплом.

Наверху, на краю расщелины, я обернулся. Долина открылась передо мной как на ладони — вся, целиком. Крепость «Каменное Брюхо», новый дом, загоны для скота, кузница, амбары, люди — всё это казалось игрушечным с такой высоты, маленьким, почти нереальным. Я постоял мгновение, вбирая в себя этот вид, запоминая, потом зажёг фонарь, повесил его на пояс и шагнул в темноту.

За мной, кряхтя и матерясь, полезли остальные.

Расщелина вела вглубь. Сначала узкая, едва проходимая, потом расширилась, превратившись в настоящий коридор, будто вырубленный в скале гигантским резцом. Стены были гладкими.

Я шёл первым, освещая путь фонарём. Медальон на груди чуть заметно пульсировал, согревая кожу даже через доспех. Иногда я слышал в голове тихий голос духа, похожий на шёпот ветра в скалах: «Прямо», «Налево», «Осторожно, здесь обрыв, держитесь правее».

Мы шли долго. Часы, а может, дни — под землёй время текло иначе, теряло смысл, становилось вязким, как патока. Остановились на привал, когда выбились из сил, когда ноги начали подкашиваться, а в глазах замелькали мушки.

— Тан, — обратился ко мне Гном с Сенной, протягивая флягу с водой. — Откуда вы знаете, куда идти? Как находите дорогу?

— Дух ведёт, — ответил я, принимая флягу и делая глоток. Вода была холодной, чистой, вкусной. — Он говорит со мной. Подсказывает.

Они переглянулись. Лис тихо сказал, и в его голосе звучало благоговение:

— Владыка, мы все слышали про Сердце Горы, про этот камень. Это великая честь — идти с тем, кто носит его. Такое не каждому выпадает. Еще один аргумент в пользу создания сильного клана.

Я только кивнул. Заметил, что они называют меня «Тан» или «владыка», но не «командир». Словно мы уже не в походе, не в экспедиции, а в священном паломничестве, в путешествии к чему-то большему.

После привала двинулись дальше. Ещё несколько часов, ещё один спуск, ещё один коридор — и вдруг мы вышли в огромный грот. Мы замерли на краю, ослеплённые светом фонарей, отразившихся от стен.

Внизу, метрах в тридцати, возились две огромные фигуры. Тролли. Белошёрстные, с красными глазами, горящими в темноте, они что-то жрали, чавкая на весь грот, разрывая добычу огромными когтями.

— Вашу мать, — выдохнул Горлокрыш, хватаясь за меч.

— Тихо, — шепнул я, вглядываясь. Те ли это тролли, с которыми мы договаривались, с которыми заключили пивной союз? Но эти были белыми, не серыми и не зелёными. И агрессия в их позах, в их глазах читалась однозначно, без вариантов.

Один из них поднял голову, потянул воздух ноздрями и уставился прямо на нас.

— Договариваться? — быстро спросил Лис у меня.

— Бесполезно, — ответил я. — Это ледяные тролли. Они не говорят. Вообще. Только убивают. Жрут всё, что движется.

Тролль взревел — низко, утробно, от этого звука заложило уши — и бросился к нам, перепрыгивая через валуны.

— В круг! — заорал я, выхватывая топор. — Спина к спине! Бейте в голову, в глаза, в шею!

Дальше было как в кошмаре. Тролли оказались быстрыми, сильными, их шкура с трудом поддавалась даже двимеритовым лезвиям. Молот, размахнувшись секирой, снёс одному полчерепа, но тот продолжал драться, слепо молотя лапами, пока Лис не всадил ему кинжал в глаз по самую рукоять. Второй подмял под себя Гнома с Сенной, и я прыгнул ему на спину, вгоняя топор в основание черепа раз за разом, снова и снова, пока тварь не замерла, не рухнула на пол, придавив собой Гнома.

Когда всё кончилось, мы стояли, тяжело дыша, окровавленные, израненные, еле живые. Гном с Сенной хромал — ему разодрало ногу когтями, Молот держался за плечо, Горлокрыш вытирал кровь с лица, Лис перевязывал Торина.

— Потери? — спросил я хрипло, пытаясь отдышаться.

— Все живы, — отозвался Лис, затягивая повязку. — Но легко не будет. Нужен отдых.

Мы кое-как привели себя в порядок, перевязали раны, перевели дух и поплелись дальше. Еле ковыляя, поддерживая друг друга, прошли ещё немного — и вдруг коридор кончился. Мы вышли на широкий каменный уступ, и я замер, ослеплённый.

Перед нами раскинулось подземное озеро. Огромное, насколько хватало света наших фонарей, с чистейшей, прозрачной водой, в которой кишела рыба. Целые косяки — крупная, жирная, серебристая, она плескалась у самого берега, не боясь света, не боясь нас.

— Это… — выдохнул Торин, и голос его дрогнул.

— Это прекрасно, — сказал я, чувствуя, как медальон на груди пульсирует теплом, как камень переливается всеми цветами радуги. — Дух сдержал слово.

Мы стояли и смотрели на это чудо, и каждый понимал: вопрос с продовольствием решён. Надолго.

Голос духа прозвучал в голове, тихий и удовлетворённый, как эхо в горах:

— Это мой дар тебе, Тан. Бери сколько нужно, бери сколько сможешь унести. Здесь хватит на всех. На твоих людей, на их детей, на их внуков.

Я опустился на колени и коснулся рукой воды. Холодная, чистая, живая. Рыба ткнулась в пальцы, не боясь.

— Спасибо, — прошептал я. — Спасибо тебе.

Позади, тяжело дыша, стояли мои подчинённые.

Мы нашли то, что искали.

Глава 49

Мы выбирались на поверхность медленно, тяжело, изредка шепча матюги, которые тем не менее эхом разносились по каменным коридорам, пугая летучих мышей и неведомых тварей, что таились в трещинах. Рыба — её было столько, что мы набили ею все мешки, корзины и даже запасные штаны, завязав узлами штанины и превратив их в подобие кульков. Серебристые тушки вываливались наружу, скользили в руках, но мы упрямо пихали их обратно, потому что каждая рыбина — это еда, это жизнь, это будущее клана. Тролльи туши пришлось оставить в гроте, бросить на растерзание пещерным падальщикам — не до них было, сил не хватало даже на то, чтобы отрезать по куску мяса на пробу. Да и мясо их, наверняка, так себе, по крайней мере пахло от них псиной так, что нос закладывает за версту. Но рыба... рыба была настоящей наградой. То что можно всем предъявить.

Я шёл первым, освещая путь фонарём, который Транкенбрауэр зарядил так, что он должен был гореть еще долго, но даже его свет начал тускнеть к концу пути. Медальон на груди пульсировал ровным, успокаивающим теплом, и я чувствовал, что дух горы всё ещё рядом, молчаливый, но довольный, словно старый дед, наблюдающий за вознёй внуков. За мной, кряхтя и матерясь, тащились остальные. Гном с Сенной хромал, припадая на правую ногу, но нёс две корзины, набитые под завязку, и отказывался передать их кому-то другому. Молот, несмотря на раненое плечо, перевязанное наспех бинтами, умудрялся тащить сразу три, и лицо его покрылось испариной от напряжения. Лис и Торин подстраховывали отстающих, то и дело подхватывая падающие мешки. Горлокрыш замыкал шествие, то и дело оглядываясь — не идёт ли кто следом, не таится ли в темноте новая опасность.

Когда мы наконец выбрались из расщелины, когда солнечный свет ударил в глаза, заставив зажмуриться, и спустились по лестнице вниз, по скользким от инея перекладинам, солнце уже клонилось к закату. Долина купалась в золотом свете, а внизу игрушечная крепость, такой родной, такой долгожданный свет, что у меня защипало в глазах.

— Глядите! — заорал кто-то из караульных у лестницы, и его голос, усиленный вечерней тишиной, разнёсся над долиной. — Командир вернулся! Свои идут!

Через пять минут мы уже стояли во дворе, окружённые толпой. Краснолюды высыпали из всех дверей, бросив работу, бросив ужин, бросив всё. Исиль, Гватисиль, Ковальд, Транкенбрауэр, Гретхен — все были здесь. И все смотрели на наши корзины, мешки, узлы, из которых торчали рыбьи хвосты и головы, блестящие чешуёй в свете факелов.

— Это что? — выдохнул Исиль, подходя ближе и заглядывая в корзину, которую Гном с Сенной поставил на землю, не в силах больше держать. — Рыба? Где вы её взяли, командир? Там же горы, там же камень, там же...

— Там, — я махнул рукой в сторону расщелины, которая чернела на фоне закатного неба. — Под горой. Огромное озеро, каких я в жизни не видел. Рыбы там — тьма, несметные косяки, вода кишит ею.

Гретхен ахнула, запуская руки в мешок и вытаскивая здоровенного серебристого лосося, который ещё подрагивал, будто живой. Она поднесла его к лицу, понюхала, пощупала, заглянула в жабры.

— Да это же... это же... — Она не договорила, только всплеснула руками, едва не уронив рыбину. — Командир! Да мы теперь с голоду не помрём! Это же свежатина, такого источника хватит на годы!

— Не помрём, — подтвердил я, снимая шлем и вытирая пот со лба, смешанный с подземной грязью. — Но это не всё, не главное.

Я поднял руку, призывая к тишине, и толпа постепенно затихла, только дети перешёптывались да собаки лаяли где-то вдали.

— Там, внизу, не просто озеро. — Я говорил громко, чтобы слышали все. — Там источник чистейшей пресной воды, которая не замерзает никогда. И рыбы столько, что можно кормить всю крепость годами, десятилетиями. Дух горы сделал нам подарок. Великий подарок.

Толпа взорвалась ликованием. Меня хлопали по плечам, трясли руки, кто-то даже пытался качать, но быстро передумал — доспех-то только мне был легок, для чужой руки он все еще весил прилично. Я смотрел на счастливые лица, на женщин, которые плакали, прижимая детей, на стариков, которые крестились и бормотали молитвы предкам, и чувствовал, что всё это было не зря. Ни спуск в бездну, ни драка с троллями, ни усталость, от которой ноги подкашивались и руки тряслись.

— Тихо! — рявкнул я, когда шум немного стих. — Это ещё не всё, не конец. Есть важный разговор, серьёзный. Исиль, Гватисиль, Ковальд, Транкенбрауэр, Гретхен, Грубар и все десятники — ко мне в малый зал. Через полчаса. Остальным — помочь раненым дойти до лазарета и разобрать рыбу. Гретхен, позже распорядись, чтобы всё учли, всё посчитали.

— Будет сделано, командир! — гаркнула она и тут же начала раздавать указания, размахивая лососем как дирижёрской палочкой, тыча ею в стороны и покрикивая на зевак.

***

Мы собрались быстро, я едва успел ополоснуть лицо и переодеться во что-то сухое. Все сидели с серьёзными лицами, понимая, что разговор будет важный, может быть, судьбоносный. Я начал без предисловий:

— То, что мы нашли, — это наше спасение. Это еда, это вода. И я прошу воспринимать впредь, как нашу тайну. Если слухи просочатся наружу, если кто-то узнает про озеро, внимание к нам может еще сильнее возрости. А нам это надо?

— Нет, — твёрдо сказал Гватисиль, и его кулак стукнул по столу. — Это наше. Мы нашли, и только мы имеем право. Никому ни слова.

— Правильно, — кивнул я. — Поэтому приказ: никому ни слова про точное место. Ни жёнам, ни детям, ни братьям. Все, кто был со мной, — под личную ответственность. Если кто-то проболтается — выгоню лично из клана, нам трепачи ни к чему.

— Не проболтаются, — заверил Исиль. — Я прослежу, командир. С каждого слово возьму, клятву.

— Дальше. — Я развернул карту, набросанную по памяти на куске пергамента, ещё влажном от пота. — Озеро находится вот здесь, примерно в двух часах хода от расщелины, если идти быстрым шагом, точно зная куда ты идешь. Если спускаться по верёвкам и дальше по коридору, который я пометил крестиками. Место труднодоступное, опасное, но это и хорошо. Мы организуем там небольшой рыбацкий посёлок.

Грубар оживился, его глаза заблестели:

— Рыбаки, значит? Это хорошо. Это очень хорошо. Рыба — это еда, а кости и отходы — удобрение для грибов, да и вообще для всего. Замкнутый цикл, командир! Всё пойдёт в дело.

— Именно. — Я обвёл взглядом собравшихся. — Нужны добровольцы. Кто готов пойти туда первыми? Обжить место, разведать все ходы, построить жильё и причал для лодок. Работа не на день и не на два.

Тишина повисла на мгновение, а потом раздался голос, спокойный, без тени сомнения:

— Я пойду, командир.

Все обернулись. Позади моих заместителей из толпы десятников, подал голос десятник Язь — тот самый, что недавно отчитывал провинившегося возницу, обещая утопить его в говне.

— Язь? — удивился Исиль. — Ты же вояка чистой воды, а не рыбак. Ты в бою нужен.

— Вояка, — согласился Язь. — Но рыбу ловить тоже умею. И место охранять смогу лучше любого штатского. Мне там понравится — тихо, спокойно, врагов нет, только рыба плещется.

Я усмехнулся, представив Язя с удочкой.

— Врагов, может, и нет сейчас, а тролли там водятся. Мы двух завалили, но кто знает, может, ещё есть.

— Тем более, — спокойно ответил Язь. — Вояка нужен. И стрелять умею, и рубить.

— Кто с тобой пойдёт?

— Пятеро моих, из десятка. Те, кому доверяю как себе. И ещё пара добровольцев из новичков, кто с охотой пойдёт.

— Хорошо. — Я кивнул, принимая решение. — Берёшь пятерых своих, и ещё десяток дворфов в помощь — с ними стройматериалы дотащите. Доски, инструмент, верёвки, лодки. Лодки надо будет связать прямо на месте, плоты хотя бы, на первое время. Ковальд, выдели топоры и пилы, самые лучшие.

— Сделаю, — кивнул кузнец, делая пометку в своём блокноте.

— Транкенбрауэр, дай им спиртовых ламп побольше и запас заправки на месяц. Там темно, без света делать нечего.

— Уже думаю об этом, командир. — Алхимик что-то чертил в своём блокноте, быстро, нервно. — Можно сделать стационарное освещение вдоль всего пути, если протянуть трубки с горючим. Или факелы с долгим горением, я такой состав придумал, горит сутки...

— Потом, — остановил я его. — Сначала посёлок, потом освещение, потом все твои эксперименты. Людям крыша над головой нужна.

— Слушаюсь.

— Язь, — повернулся я к десятнику. — Твоя задача — разведать все окрестности озера. Найти удобное место для посёлка, желательно с ровной площадкой. Построить первые дома, временные, но тёплые. Организовать ловлю рыбы — сети, удочки, что придумаешь. Чуть позже, когда прибудут новые переселенцы, я пришлю к тебе еще поселенцев. Будешь их контролировать на первых порах, пока не освоятся, пока не поймут, что к чему.

— Понял, командир. — Язь коротко кивнул. — Не подведу. Сделаем.

— Ступайте, готовьтесь. Завтра на рассвете — выход. Время не ждёт.

Они разошлись, а я остался сидеть, глядя на карту, на крестики, отмечающие путь к озеру. Транкенбрауэр задержался у двери, обернулся.

— Командир, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — А камень? Сердце горы? Оно помогало вам там, внизу?

— Помогало, — ответил я, касаясь медальона под рубахой. — Оно вело меня. Как маяк в темноте.

— Храните его. — Алхимик поклонился и вышел.

***

Утро выдалось морозным, но ясным, небо высокое, без единого облачка. Язь и его подопечные стояли у ворот, навьюченные так, что за ними не было видно ни спин, ни лиц. Десяток подсобников, крепких парней, тащили доски, свёртки верёвок, мешки с инструментом и припасами, корзины с едой. Всё это предстояло дотащить до расщелины, потом поднять наверх по лестнице, потом тащить через пещеры, через грот с мёртвыми троллями, мимо сталактитов и сталагмитов, в темноту.

— Дойдёте? — спросил я, окидывая взглядом этот караван.

— Дойдём, — буркнул Язь, поправляя лямки мешка. — Не впервой.

— Если что-то пойдёт не так — сразу возвращайтесь. Не геройствуйте, не рискуйте понапрасну.

— Понял, командир.

Он махнул рукой своим, и процессия двинулась к скале, к чёрной расщелине, которая уже не казалась такой страшной. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом, пока последний грузчик не исчез из виду.

— Долго будут? — спросил подошедший Исиль, вставая рядом.

— Ну с таким грузом дня три туда, — четыре. День на разведку, день на обустройство, день обратно. Через пять-шесть дней ждём первых вестей.

Мы вернулись в крепость. Рабочий день начинался.

***

Через пять дней, ближе к вечеру, когда солнце уже касалось верхушек скал, караульные закричали:

— Идут! Наши с рыбой идут!

Я вышел во двор, на ходу накидывая плащ. Действительно — по тропе от скалы спускались фигуры. Язь шагал впереди, широко, уверенно, за ним его люди, все с корзинами, полными рыбы, с мешками, откуда торчали хвост. Заним плелись подсобники, — видно пятёрку рыбаков оставили там, так сказать приступать к работе.

— Командир! — Язь подошёл и коротко поклонился, как положено. — Всё сделали. Посёлок заложили, место выбрали хорошее, у самого озера, на ровной площадке. Стены поставили из камня и дерева, крышу накрыли наспех, чтобы не капало. Лодки связали — плоты, конечно, но рыбу ловить можно, сети натянули.

— Другие проходы? — спросил я, принимая доклад. — Ходы, лазы, расщелины?

— Обследовали всё вокруг на полдня пути. — Язь говорил чётко, по-военному. — Есть пара небольших расщелин, но они узкие, зверь не пролезет, человек тем более. Мы их камнями заложили, на всякий случай, замаскировали.

— Наши как?

— Нормально. — Он кивнул. — Пятеро моих там остались, строят дальше, укрепляются. Я с подсобниками вернулся, доложить. И рыбу принёс — пробная партия, как договаривались.

Он махнул рукой, и корзины поставили на снег, прямо у моих ног. Рыба там была — крупная, жирная, серебристая, с красными жабрами и прозрачными глазами. Гретхен, тут как тут, уже крутилась вокруг, прикидывая, что из неё можно приготовить, сколько засолить, сколько закоптить.

— Молодец, Язь. — Я хлопнул его по плечу, и он даже не покачнулся. — Отдыхайте сегодня, ешьте, пейте. Завтра обсудим, что дальше.

— Слушаюсь.

Он ушёл, а я смотрел на рыбу и думал, что теперь вопрос с едой точно решён. Если по уму организовать ловлю и засолку, можно кормить всю крепость круглый год, и ещё на продажу останется. Впрочем, теперь ничего не мешает получать поставки и из Узкого.

***

Я только позавтракал, когда во дворе поднялся шум, крики, топот. Я вышел на крыльцо, прищурился от утреннего солнца и увидел Кундера.

Следопыт был верхом, на взмыленном пони, усталый, с тёмными кругами под глазами, но счастливый, сияющий, как тот самый самовар.

— Командир! — Кундер спрыгнул с лошади, едва не упав от усталости, и подбежал. — Привёл! Пятьсот душ, все целы, все здоровы, все живы! Геральт и Зенгер замыкают колонну, с ними ветераны и новички. Всё в порядке, командир!

— Кундер! — Я обнял его, не стесняясь, прижал к себе, чувствуя, как он дрожит от усталости и гордости. — Молодец! Настоящий молодец!

Следопыт сиял. Усталость на его лице боролась с гордостью, и гордость побеждала, разгоняя тени.

— Дорога как? — спросил я, когда отпустил его. — Тяжело?

— Без происшествий, командир. — Он перевёл дух. — Эльфы не появлялись, бандиты, видно, затаились после прошлого раза. Геральт всю дорогу вперёд уходил, разведывал, но так никого и не нашёл. Зенгер песни пел, народ веселил, детей развлекал. Тяжело, конечно, но дошли.

— Молодцы. Все молодцы.

Взяв нескольких ветеранов, я побежал в строну южного форпоста, через несколько минут я добрался до него, и выйдя через открывшиеся ворота посмотрел на колонну. Она уже подходила к воротам, растянувшись на пол-лиги. Впереди ехали ветераны — мои, те, кого я отправлял с Кундером, с оружием наготове, но с усталыми, счастливыми лицами. За ними шли новички. А потом — переселенцы. Краснолюды. Мужчины, женщины, дети. Уставшие, измученные дорогой, в пыли, в грязи, но с надеждой в глазах, с верой, что здесь, в этой долине, их ждёт дом.

Я шагнул вперёд, поднял руку, призывая к тишине.

— Добро пожаловать в долину! — крикнул я, и голос мой разнёсся над толпой, отражаясь от скал, и как в амфитеатре охватывая все пространство. — Добро пожаловать домой, братья и сестры! Здесь вы найдёте кров и еду, здесь вы найдёте работу и защиту! Добро пожаловать домой!

Колонна остановилась. Кто-то заплакал, кто-то засмеялся, кто-то просто стоял и смотрел на стены, на башни, на дым из труб, и не верил своим глазам.

Я пошёл вдоль строя, вглядываясь в лица. Краснолюды смотрели на меня с восхищением и неверием. Они видели крепость, настоящую, каменную, с башнями и стенами, с воротами. Место, где они будут жить не под сапогом людей, не в подвалах и норах, а среди своих, на своей земле.

— Владыка, — прошептала одна пожилая дворфиха, когда я проходил мимо. — Это правда? Мы не во сне?

— Это правда, — ответил я. — И если будете усердно работать будет еще лучше.

Она заплакала и схватила меня за руку, чтобы поцеловать. Я мягко остановил её.

— Не надо. Здесь все равны. Идите, отдыхайте с дороги. Вас всех примут!

Геральт подъехал, спешился, подошёл ко мне, чуть пошатываясь от усталости.

— Сдаю пост, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Все целы, потерь нет, проблем не было. Даже скучно, командир.

— Спасибо, Геральт. — Я пожал ему руку, крепко, по-мужски. — Отдыхай. Ты заслужил. Деньги твои приготовили, как отдохнешь, награду тебе выдадут.

— Отдохну. — Он кивнул в сторону Зенгера, который уже сидел на бочке у ворот и что-то наигрывал на лютне, окружённый детворой. — А этот, кажется, и не устал. Ещё и нас заразит своим оптимизмом.

— Талант.

Зенгер, услышав своё имя, поднял голову и помахал мне рукой, не переставая играть.

— Командир! А я новые песни сочинил! — крикнул он. — Хотите спою?

— Вечером, — отмахнулся я. — Сначала — дело.

Он понимающе кивнул и продолжил играть, перебирая струны.

***

Весь оставшийся день мы помогали прибывшим обустраиваться. Новый дом ожил: краснолюды заходили, выбирали комнаты, раскладывали вещи, спорили, мирились, снова спорили. Кто-то сразу побежал смотреть на амбары, кто-то — на кузницу, кто-то — на загоны со скотом.

Глаза у них горели. Я видел это в каждом взгляде: восхищение, неверие, надежду. Они не ожидали, что увидят здесь такое. Крепость, дома, порядок, запасы. Всё, о чём они мечтали, существуя на задворках человеческих городов, в вечном страхе перед погромами и унижениями.

Ко мне подошёл Шамал Бунд. Он сиял, как начищенный медный таз.

— Владыка, вы только посмотрите! — Он тряс меня за рукав. — Там, в толпе, я увидел трёх своих знакомых ювелиров из Посада! Они приехали! И ещё двоих гравировщиков! И одного резчика по камню! Теперь у нас будет своя гильдия, мы даже школу свою организуем при гильдии!

— Хорошо, Шамал. — Я улыбнулся. — Займись ими, пусть освоятся. Пусть отдыхают с дороги, а завтра — мы распределим всех.

— Сделаю!

Фелак Сигин тоже нашёлся — он стоял в окружении молодёжи, что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, показывая на скалы, на небо, на загоны. При моём приближении он обернулся и поклонился, низко, с достоинством.

— Владыка! Они приехали! Мои парни, те, про кого я говорил! Теперь у нас будет кому работать, кому строить!

— Работать — да. — Я посмотрел на молодёжь, на их горящие глаза. — Но чтобы без глупостей, Сигин. Ты за них отвечаешь.

— Без глупостей, владыка. Я присмотрю.

Я кивнул и пошёл дальше.

Транкенбрауэр носился с какими-то бумагами, записывал имена, профессии, навыки, что-то чертил, подсчитывал. Алхимик был в своей стихии.

— Командир! — крикнул он, увидев меня. — У нас пополнение! Трое алхимиков! И один аптекарь! И два инженера-механика! Вы представляете?!

— Представляю. — Я улыбнулся. — Только не загоняй их сразу, дай отдохнуть.

— Постараюсь.

К вечеру суета немного улеглась. Краснолюды разошлись по домам, в новом квартале зажглись огни — спиртовые лампы, свечи, факелы. Пахло едой — Гретхен организовала общий ужин прямо во дворе, накрыв длинные столы, сдвинув скамьи. Рыба, каша, хлеб, горячий сбитень, пиво — всё, что могли дать, всё, что было в запасах.

Я сидел во главе стола и смотрел на это море лиц. Пятьсот новых краснолюдов. Теперь в долине нас было почти восемьсот, а скоро, через месяц-другой, будет тысяча. Тысяча ртов, впрочем и тысяча рук.

Подошёл Исиль, сел рядом, тяжело вздохнул, налил себе пива.

— Устал?

— Есть немного. — Он потёр поясницу, хрустнул шеей. — Но хорошо. Хорошо, командир. Правильно всё. Душевно.

— Рано радоваться. — Я покачал головой. — Завтра надо распределять всех по профессиям, считать, кого куда. Кто-то в воины, кто-то — в ремесленники, кто-то — в рыбаки к Язю. Надо смотреть, чтоб без обид.

— Разберёмся, — махнул рукой Исиль. — Не впервой. Краснолюдов делить — дело привычное.

Геральт подсел с другой стороны, с кружкой пива в руке, с видом человека, который наконец-то может расслабиться.

— Ты как? — спросил я.

— Нормально. — Он отхлебнул. — Дорога вымотала, но тут отдохну, отосплюсь. Кстати, командир, Дальбин передал тебе кое-что через гонца.

— Дальбин? — удивился я. — Он же в Новиград уехал, за новыми товарами.

— Уехал. — Геральт кивнул. — Но успел отправить гонца с последним караваном, который мы догнали по дороге. Тебе — три тысячи крон от начавшихся продаж. И припасы ещё — я видел несколько повозок, там зерно, ткани, инструменты, кожи. Всё по списку.

Я присвистнул.

— Три тысячи? Это хорошо. Это очень хорошо.

— Это очень хорошо, — поправил Геральт. — С такими деньгами можно многое сделать. И крепость укрепить, и мастерские расширить, и людей нанять.

— Сделаем.

Я посмотрел на небо. Звёзды уже высыпали, холодные и яркие, рассыпались по чёрному бархату, как алмазы.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Завтра много дел. Всем отдыхать.

— А ты? — спросил Исиль.

— А я ещё посижу. Подумаю.

Завтра надо будет распределить пятьсот краснолюдов. Завтра надо будет смотреть, кто каких профессий, кто куда пойдёт, кто с кем подружится, кто с кем поссорится. Завтра надо будет думать о расширении, о новых домах, о новых мастерских, о новых запасах.

Камень на груди чуть заметно пульсировал теплом, согревая кожу через рубаху. Я коснулся его пальцами, погладил гладкую поверхность.

— Спасибо, — прошептал я, глядя на гору.

Глава 50

За окнами выл ветер, завывал, метался, бился с такой яростью, будто хотел ворваться внутрь и разметать всё. Где-то вдалеке перекликались часовые, их голоса, усиленные морозным воздухом, доносились приглушённо, но отчётливо. А в моей комнате было накурено, жарко и шумно — камин пылал, закидывая в комнату снопы искр, лампы горели в полную силу, отбрасывая пляшущие тени на стены, и дым от трубок, которые курили Гватисиль и Ковальд, стоял коромыслом.

Я собрал всех, кому доверял как самому себе: Исиль, Гватисиль, Ковальд, Транкенбрауэр, Грубар, Гретхен. Даже Язя позвал, хотя он обычно в таких советах не участвовал, держался в тени, делал своё дело — но после того, как он вызвался в рыбацкий посёлок, после того, как повёл людей в неизвестность, я решил, что он заслужил место за этим столом. Заслужил право голоса.

Геральта не было — ведьмак ушёл спать, сказав, что политика не его удел, что он в этих ваших разборках разбирается хуже, чем в повадках упырей. Бунда и Сигина я не позвал сознательно. Не потому, что не доверял им — они доказали свою преданность, каждый по-своему. Просто они сами были из новичков, пусть и пришли раньше, пусть уже успели стать своими. А разговор предстоял жёсткий, такой, где лишние уши ни к чему, где каждое слово может обернуться против нас, если выплывет наружу.

— Итак, — начал я, обводя взглядом собравшихся, задерживаясь на каждом, чтобы чувствовали важность момента. — Завтра утром нам придётся разобраться с полутысячей новоприбывших. Триста мужиков, двести баб и детей. Цифры приблизительные, по прикидкам Кундера, но сути не меняют. Вопрос: как нам их переварить, чтобы они нас не переварили? Как сделать так, чтобы они стали частью клана, а не занозой в одном месте? Это вопрос непростой, и решать его следует сообща.

Гватисиль хмыкнул, поглаживая свою длинную, до пояса, седую бороду, в которой запутались крошки табака.

— Ты о бунте думаешь, командир? — Он прищурился. — Правильно думаешь. Я таких переселений видал за свою жизнь немало. В старые времена, когда кланы враждовали, часто так бывало — сначала всё хорошо, все рады, а потом кто-то начинает права качать. Мол, мы теперь тоже тут живём, почему вы командуете? Почему вам всё, а нам объедки?

— Именно, — кивнул я. — У нас сто двадцать обученных воинов, ветеранов, проверенных в деле. У них — триста мужиков, пусть и безоружных, пусть и уставших с дороги. Если вдруг что — численный перевес на их стороне. Три к одному.

Исиль, сидевший с каменным лицом, сложив руки на груди, подал голос:

— Без оружия они не воины, командир. — Он говорил спокойно, рассудительно. — Даже если все триста навалятся скопом, наши сто двадцать их порвут. Ветераны, с доспехами, с оружием, с опытом — против толпы голодных мужиков. Но потери будут. И надолго испортится атмосфера. И все запомнят кровь.

— Атмосфера, — хмыкнул Грубар, который сидел, сгорбившись над столом, и крутил в руках какую-то щепку.

Транкенбрауэр, который до этого что-то чертил на листе бумаги, не обращая внимания на общий разговор, поднял голову.

— Я тут подсчитал кое-что, командир. — Он развернул свой лист, испещрённый цифрами и стрелками. — Если мы правильно расставим приоритеты, они будут слишком заняты, чтобы бунтовать. И слишком зависимы, чтобы рисковать. Чистая математика.

— Рассказывай.

Алхимик развернул свой лист и начал загибать пальцы, как на уроке арифметики:

— Во-первых, военное превосходство. У нас сто двадцать воинов при полном вооружении, при доспехах, при боевом опыте. У них — ноль. Даже если они найдут где-то топоры или лопаты, переворот они организовать не смогут, не организованная сила. Наши ветераны каждого из них в одиночку уложат, без напряга. Так что при бунте шансов у них нет, и они это понимают.

— Это понятно, — кивнул Гватисиль. — Но лучше до бунта не доводить, не дразнить гусей.

— Во-вторых, — продолжал Транкенбрауэр, загибая второй палец, — экономический контроль. Вся еда, всё оружие, всё сырьё, все запасы — у нас. Склады под замком, ключи у наших людей. Они будут получать пайки и не смогут ничего накопить. Полная зависимость от нашей доброй воли.

— Это злость может вызвать, — заметила Гретхен, которая до этого молчала, только слушала да прихлёбывала пиво. — Краснолюды, которые зависят от подачек, злятся. Я по себе знаю: когда мне кто-то тыкает едой, мол, на, жри, я сразу хочу этому засранцу в морду дать.

— Значит, надо сделать так, чтобы они не чувствовали себя униженными, — ответил я. — Пусть работают и получают за работу. Но контроль остаётся у нас. Чтоб ни одного лишнего сухаря мимо кассы.

— В-третьих, — продолжил алхимик, загибая третий палец, — информационная изоляция. Они не знают наших шахт, наших ходов, наших секретов. Даже если захотят сбежать или навести врага — ничего не смогут рассказать. А без наших мастеров они даже простую плавку не организуют, не то что оружие выковать.

— Это да, — согласился Ковальд. — Я своих секретов никому не расскажу. Только тем, кто проверится годами. А эти... кто их знает.

— И четвёртое, — Транкенбрауэр загнул последний палец и торжествующе посмотрел на нас, — разобщённость. Мы разобьём их на мелкие группы, в каждой по десятку. И в каждую группу поставим нашего десятника, нашего ветерана. Они будут конкурировать между собой за пайки, за лучшие места, за внимание начальства. Вместе не соберутся, если даже захотят.

Я покачал головой. Идея была жёсткой, циничной, но правильной.

— Жёстко. Но правильно. Лучше жёстко сразу, чем потом кровь отмывать, хоронить своих.

— Командир, — подал голос Язь, который до этого сидел молча, в углу, и только слушал. — А если среди них есть наши? Ну, которые нормальные, которые сразу душой за клан? Мы ж всех под одну гребёнку? Или как?

— Не всех, — ответил я. — Потому и нужна перепись. Семейные, с опытом, с ценными профессиями — их отдельно. Они будут на особом счету, получат отдельные жилые площади и уважение. А холостяки — рабочие руки. Их и будем распределять мелкими группами, под надзор.

— Разумно, — кивнул Гватисиль. — Так и в старых кланах делали. Мастера — в почёте, работяги — в послушании. И те, и другие при деле.

Грубар почесал затылок, поскрёб бороду.

— А кормить их чем? У нас запасы есть, мы считали, но пятьсот ртов — это серьёзно. Это не шутки.

— Грибы, — ответил Транкенбрауэр, и глаза его загорелись. — Надо расширять грибные грядки, копать новые ярусы. Я посчитал — нам нужно минимум два гектара подземных посевов, чтобы прокормить всех с запасом. Это долгая и тяжёлая работа, но она окупится. Грибы растут быстро, неприхотливы, питательны.

— Два гектара? — присвистнул Грубар. — Это ж сколько копать, сколько субстрата готовить, сколько...

— Тем больше работы для новичков, — усмехнулся я. — Отправим их на раскопки. Пусть трудятся, не до бунтов будет. И рыбу надо активнее ловить. Язь, как там твой посёлок? Доложи.

Десятник расправил плечи, выпрямился, и в его глазах мелькнула гордость.

— Место хорошее, командир. Сухое, тёплое, защищённое. Рыбы — тьма, целые косяки. Если поставить ещё пару таких посёлков на берегу и отправить туда новичков под надзором наших, мы всю крепость рыбой завалим. И сушить, и солить, и коптить.

— Значит, так и сделаем. — Я подвёл черту. — Рыбаки, грибники, строители, землекопы — все холостяки пойдут на физические работы, под надзор. А семейных мастеров — в ремесленные цеха, к Бунду, к Ковальду, к Грубару.

Гретхен вдруг хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнули кружки.

— А Узкое? Мы ж договариваться собирались, я помню. У них продукты, у них поля, у них скотина. У нас — технологии. Если мы им поможем с горячими источниками, с теплицами, они нам будут поставлять еду на постоянной основе. Это же дополнительная подушка, командир!

— Верно, — согласился я. — Надо отправить делегацию. Как только с новичками разберёмся, как только всё устаканится, займёмся этим. Грубар, ты с ними поедешь, по теплицам консультировать.

— Поеду, командир. — Грубар кивнул.

Транкенбрауэр, который всё это время что-то чертил на своём листе, вдруг оживился, подскочил на месте.

— Командир! — Глаза его горели безумным огнём. — Я придумал, как нам завтра с самого начала показать, кто здесь хозяин. Как произвести впечатление, от которого у них челюсти отвалятся.

— Выкладывай.

— Куролиски. — Алхимик даже привстал от возбуждения. — Они завтра утром вернутся с охоты, я знаю их распорядок. Я могу намазать вашу одежду специальным составом — они его любят, он их привлекает, действует как сигнал. Когда они приземлятся во дворе, сядут прямо рядом с вами. А вы будете стоять спокойно, как ни в чём не бывало.

— И что это даст?

— А вы представьте картину. — Транкенбрауэр развёл руки, изображая масштаб. — Стоят новички, толпятся, озираются. Вдруг видят в небе двух огромных тварей с размахом крыльев метров десять. Пугаются, хотят бежать, кричать. А твари садятся рядом с вами и начинают ластиться, как щенки, тереться мордами. И вы их гладите! Для них это будет шок. Они поймут, что вы не просто командир — вы тот, кто повелевает чудовищами, кто приручил то, чего они боятся. Это поднимет ваш авторитет до небес.

Гватисиль хмыкнул, но в его хмыканье слышалось уважение.

— Хитро. И сработает?

— Должно. — Алхимик был уверен. — Я на своих экспериментах проверял — они на этот запах реагируют безотказно, как коты на валерьянку. И к вам они уже привыкли, считают своим.

Я задумался. Идея была рискованная, но красивая, эффектная. Если получится — действительно, новички будут смотреть на меня как на недосягаемую фигуру, то что нужно для поддержания порядка. А если нет? Если куролиски решат, что толпа — это угроза?

— Делай, — решил я. — Но чтобы без эксцессов. Если они хоть кого-то цапнут или напугают до смерти...

— Не цапнут, — заверил алхимик. — Они ручные, проверенные, воспитанные. И запах их успокоит.

— Ладно. — Я поднялся из-за стола, давая понять, что совет окончен. — Завтра трудный день. Самый трудный за последнее время. Всем отдыхать, набраться сил. Исиль, Гватисиль — проследите, чтобы наши воины с утра были на местах, построены, при полном параде. И чтобы без лишних разговоров, без ухмылок.

— Сделаем, командир.

Они разошлись, а я остался один, глядя на пламя в камине, на пляшущие языки огня. Завтра решится многое.

***

Я вышел на крыльцо, когда солнце только поднялось над скалами, заливая долину холодным золотом. Во дворе уже было полно народу. Новички — триста мужчин, двести женщин и детей — стояли плотной, испуганной толпой, озираясь по сторонам, перешёптываясь, прижимая детей к себе. По периметру, с оружием наготове, стояли мои ветераны. В доспехах, с мечами и топорами. Для острастки.

Я спустился во двор. Толпа загудела, заволновалась, но быстро стихла — все взгляды упёрлись в меня, изучали, оценивали.

— Слушайте все! — крикнул я, и голос мой, усиленный тишиной, разнёсся над площадью, отражаясь от стен. — Вы пришли сюда, чтобы начать новую жизнь. Здесь вы будете жить, работать, растить детей. Но здесь есть правила. И правила эти нужно запомнить раз и навсегда.

Я сделал паузу, давая словам осесть, впитаться.

— Правило первое: здесь всё по-честному. Кто работает — тот ест. Кто не работает — тот не ест. И не надейтесь на халяву, её здесь нет. Правило второе: здесь главный я. Моё слово — закон. Что я сказал, то и будет. Если кто-то думает иначе — может убираться обратно, пока не поздно. Дорога открыта.

Толпа молчала. Кто-то переглядывался, кто-то смотрел в землю, кто-то, наоборот, в упор на меня.

— Правило третье, — продолжил я. — Здесь вы будете не просто толпой. Вы станете частью клана. Но для этого нужно время, нужно доказать, что вы чего-то стоите. А пока...

Я не договорил. С неба донёсся пронзительный, оглушительный крик, и все разом подняли головы.

Два куролиска — уже подросшие, размером с хорошую лошадь, с мощными телами, кожистыми крыльями и острыми клювами — планировали над крепостью, снижаясь, описывая круги. Толпа ахнула, кто-то завизжал, женщины прижали детей к себе, закрывая их телами. Несколько мужчин попятились, готовые бежать куда глаза глядят.

— Спокойно! — рявкнул я, хотя внутри у самого всё сжалось. Транкенбрауэр обещал, что они сядут рядом, но мало ли что может пойти не так.

Куролиски описали круг и начали снижаться прямо надо мной, всё ниже, ниже. В последний момент они сложили крылья и мягко, почти бесшумно приземлились в двух шагах, подняв тучу снежной пыли, которая заклубилась, засверкала на солнце.

Тишина стала абсолютной. Такой плотной, что было слышно, как стучит моё сердце.

Я стоял не шевелясь. Куролиск — тот, что с тёмной полосой на спине, которого я про себя называл Полосатиком, и второй, чуть помельче, посветлее — подошли ко мне, ткнулись мордами в ладони, лизнули пальцы шершавыми, как наждак, языками и замерли рядом, как верные псы, как огромные кошки, преданные хозяину.

Я медленно поднял руку и почесал одного за ухом, в том месте, где они любили больше всего. Тот довольно зажмурился, заурчал, как трактор.

Толпа замерла. Я видел их лица: шок, неверие, ужас, восхищение. Они только что были готовы бежать от этих тварей, а я стоял и гладил их, как домашних животных. Для них это было чудом. Для меня — работой алхимика и удачей.

— Продолжим, — сказал я спокойно, будто ничего не случилось. Куролиски остались стоять рядом, охраняя, или делая вид, что охраняют.

Я указал на столик в углу двора, где сидел Транкенбрауэр с двумя помощниками. Перед ними лежали стопки чистой бумаги, перья, чернила, списки.

— Подходите по одному. Называете своё имя, профессию, есть ли семья. Всё записываем. Потом получите направление на работу и жильё. Семейные — отдельно, холостяки — в общие казармы. Вопросы?

Вопросов не было. Толпа, всё ещё под впечатлением от куролисков, начала медленно, неуверенно выстраиваться в очередь. Люди двигались как во сне.

Я отошёл в сторону, наблюдая. Транкенбрауэр работал быстро, его помощники записывали, задавали уточняющие вопросы. Кундер, стоявший рядом, комментировал вполголоса:

— Пятьдесят семейных, командир. Остальные — холостяки. Семейные — мастера высшего разряда, судя по разговорам. Холостяки — рабочие руки, чернорабочие.

— Вижу.

Я смотрел, как подходят люди. Пожилой краснолюд с умными, усталыми глазами назвался инженером-механиком. Следом — плавильщик, потом оружейник, потом гравировщик. Семейные шли кучно, держались увереннее, с достоинством. Холостяки — толпой помоложе, с надеждой и опаской в глазах, озирались по сторонам.

Когда перепись закончилась, когда последний краснолюд отошёл от столика, Транкенбрауэр протянул мне итоговый лист, исписанный убористым почерком.

— Пятьдесят семейных, командир. Вот их специальности. — Он ткнул пальцем в столбики цифр, в аккуратные колонки. — Инженеры, плавильщики, оружейники высшего разряда, ткачи, портные, гравировщики, инструментальщики, свечники, мыловары, кожевники, канатчики, летописцы, строители-архитекторы, стеклодувы. Элита, можно сказать. Костяк будущего клана.

— А остальные?

— Двести пятьдесят холостяков. — Алхимик перевернул лист. — Рудокопы, камнеломы, молотобойцы, грузчики, землекопы, угольщики, промывщики руды, подсобные рабочие, рыбаки, лесорубы. Сила, мышцы, но без головы, без специальных знаний.

Я кивнул. Именно то, что мы обсуждали ночью. Именно такой расклад и нужен.

— Семейных — в мастерские. К Бунду, к Ковальду, к Грубару, к Гретхен на кухню. Если надо поставьте отдельные мастерские, тем дн мыльщикам. Пусть работают по специальности, покажут, на что способны. Холостяков — разбить на десятки.

Исиль, стоявший рядом, уже раздавал указания десятникам. Через полчаса двести пятьдесят краснолюдов были разделены на двадцать пять групп по десять краснолюдов. В каждой группе — десятник из моих ветеранов, с опытом, с жёстким взглядом. Кто-то пошёл в шахты, кто-то — в карьер, кто-то — в лагерь лесорубов, кто-то — на раскопки новых подземных залов для грибницы, кто-то — копать новые ямы для нечистот по моей системе, кто-то — на стройку новых домов.

Язь забрал своих рыбаков — пятнадцать человек, самых крепких, — и повёл их к скале, в новый посёлок, к подземному озеру. Перед уходом он подошёл ко мне, остановился, коротко поклонился.

— Командир, спасибо за доверие. — Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Не подведу. Рыба будет.

— Знаю, Язь. — Я положил руку ему на плечо. — Иди. Рыба нужна. И новички пусть работают.

Он ушёл, а я смотрел, как расходятся краснолюды. Семейные уже толпились у мастерских, их встречали Бунд и Ковальд, что-то объясняли, показывали. Холостяки, построенные в десятки, уходили за своими десятниками на работы.

К вечеру всё устаканилось. Я сидел в своих покоях, смотрел на итоговые списки, на цифры, на имена, и чувствовал странное удовлетворение. Пятьсот краснолюдов. Мы их приняли, распределили, поставили под контроль. Осталось только ждать, пока все не привыкнут, и не притруться.

Геральт заглянул без стука, как всегда, бесшумно, по-кошачьи.

— Слышал, у тебя тут целое представление было с ящерами. — Он сел на табурет, вытянул ноги. — Говорят, весь двор ахал.

— Было. — Я усмехнулся. — Транкенбрауэр постарался, состав свой применил. Сработало.

— Эффектно, — признал ведьмак. — Теперь они тебя боятся и уважают одновременно. Хороший старт, правильный. Для толпы это важно.

— Это только старт, — ответил я. — Дальше будет сложнее. Надо их кормить, поить, одевать, работой обеспечивать. И чтобы не бузили.

— Знаю. — Он помолчал. — Но ты справляешься. Я, пожалуй, задержусь тут ещё ненадолго. Интересно стало, чем дело кончится.

— Конечно, оставайся. Места хватит. И еды теперь тоже.

Мы помолчали. За окнами догорал закат, окрашивая снег в багровые тона. Внизу гудела крепость, пахло едой — Гретхен готовила ужин для всех, для старых и новых. Жизнь продолжалась.

Глава 51

Я вышел из своих покоев ранним утром, когда небо над крепостью было ещё серым, с едва заметной золотистой полосой на востоке. Воздух кусал за щёки морозцем, смешанным с запахом дыма, горячего металла и — что было новым — свежеструганного дерева. Вчерашний день выдался тяжёлым: перепись, распределение, куролиски, толпы новичков, их испуганные лица, их надежды и страхи. Но сегодня предстояло не менее важное дело, может, даже более важное: посмотреть, как новые мастера вливаются в работу, как расширяются старые мастерские, как функционируют новые производства, которые мы закладывали с таким трудом, с такой кровью и потом.

Исиль ждал меня внизу, у крыльца. Сержант был при полном параде — доспех начищен до такого блеска, что в нём можно было смотреться, как в зеркало, борода расчёсана и смазана маслом, но в глазах читалась глубокая, затаённая усталость. Он тоже вчера вымотался до предела, организуя десятников, разводя людей по местам, гася мелкие конфликты, которые неизбежно возникали в такой толчее, и руководя ночной стройкой временного помещения для новых ремесленных мастерских. В уголке его рта застыла крошка хлеба — видимо, завтракал на ходу.

— Командир, — козырнул он, коротко, по-военному, но в глазах мелькнула тёплая искра. — Готов обозревать владения?

— Готов, — усмехнулся я, поправляя ремень. — Веди. Только дай угадаю: начнём с кузницы?

— Как вы догадались, тан, — он хитро прищурился, и мы двинулись.

По пути я заметил, что даже голуби на крепостной стене выглядели сытыми и наглыми. Внизу, у кухни, Гретхен уже командовала разносчиками завтрака, её голос гремел на весь двор: «Эй, вы, сонные тетери! Быстрее! Работа не жрёт, пока вы дрыхнете!» В воздухе пахло свежим хлебом и жареной рыбой — Язь с ночи пригнал очередной улов.

***

Строительный гул стоял невообразимый. Стучали молотки, визжали пилы, перекликались десятники, где-то ругались грузчики, где-то смеялись женщины. Везде кипела работа, везде все были при деле строя новые здания, и от этого зрелища у меня теплело на душе. Исиль махнул рукой в сторону главной кузницы, откуда доносился характерный звон металла — ритмичный, неустанный, как биение огромного сердца.

Ковальд встретил нас у входа. Выглядел он довольным, как кот, объевшийся сметаны, хоть и уставшим — под глазами тёмные круги, борода в саже и окалине, на лбу засохшая капелька пота, смешанная с копотью. Но глаза были полны энтузиазма.

— Тан! — прогудел он, вытирая руки промасленной ветошью. — Заходи, смотри. У меня теперь не кузница, а целая мануфактура. Мы тут ночью не спали, всё ладили, места распределяли. Борг — ты ж помнишь Борга? — он прямо с дороги к горну встал, хороший парень.

Мы прошли внутрь. Жар ударил в лицо обжигающей волной, запах угля и металла стал привычным, но сейчас здесь было тесно от краснолюдов, от движения, от работы. У главных горнов работали старые ученики Ковальда, а рядом с ними — новые лица: сосредоточенные, деловитые, с мозолями на руках и огнём в глазах. У дальней стены какой-то молодой краснолюд с восторгом разглядывал клинок, который ему только что передали, и бормотал: «Да это ж работа богов, а не кузнецов!»

— Вот, — Ковальд ткнул пальцем в здоровенного краснолюда у наковальни. Борг, оружейник высшего разряда, только что ловко орудовал молотом, вытягивая раскалённую полосу стали. Увидев меня, он опустил молот и уважительно склонил голову, не выпуская клещей из рук. — Вчера только пришёл, вещи ещё не разобрал, а уже выдал клинок — залюбуешься. Я такого давно не видел. Хоть в Новиград вези.

Борг коротко поклонился и продолжил работу. Молот его застучал ещё звонче, а двое молотобойцев — холостяки, приданные ему в помощь — раздували мехи и подавали заготовки, стараясь не отставать от мастера.

Ковальд повёл нас дальше, в отдельную пристройку, где воздух был наполнен глухим, утробным стуком.

— Бронная мастерская, — пояснил он. — Теперь тут трое бронников. Старый наш, что ещё с нами с первого дня, и двое новеньких, отец и сын. Уже ладят нагрудники, один другого лучше.

Я заглянул внутрь. Там действительно кипела работа: на болванках выколачивали стальные листы, подгоняли их по форме, полировали до блеска. Отец и сын работали слаженно, понимая друг друга с полуслова. Когда я вошёл, они выпрямились и поклонились, не выпуская инструментов. Сын, совсем молодой, смотрел на меня с таким благоговением, будто я был самим духом горы.

— Оружейников высшего разряда теперь трое, — продолжал Ковальд, ведя нас дальше. — Плавильщиков — восемь, включая моих старых. Инструментальщиков — пятеро. Они отдельно, вон там, в углу, свой угол отгородили.

Мы подошли к инструментальной мастерской. При свете спиртовых ламп несколько краснолюдов колдовали над тисками и точильными камнями. Стамески, свёрла, резцы, пилы, молотки, зубила — всё это появлялось на свет из кусков металла, обретало форму, закалялось в масле. Увидев меня, они все поднялись и поклонились, а один даже вытянулся по струнке, чуть не уронив дорогой резец.

— Толковые ребята, — заметил Исиль, заглядывая через плечо. — Наточили полсотни инструментов для строителей. Гном с Сенной нарадоваться не мог. Сказал — теперь работа пойдёт втрое быстрее.

— Хорошо, — кивнул я. — Ковальд, как они с новичками? Не ссорятся? Не грызутся за место у горна?

Кузнец усмехнулся в бороду, поправил прожжённый фартук.

— Работают, командир. Молотобойцы у нас из холостяков, они помалкивают, язык за зубами держат. Знают: если что, вылетят в два счёта. А мастера сразу в дело врубились, им не до ссор. Работа есть работа. Вон, Борг вчера одному холостяку чуть ухо не оторвал за нерадивость, но по делу. Тот с тех пор летает быстрее куролиска.

Мы вышли из кузницы, и я перевёл дух, вдохнув полной грудью морозный воздух. Горячий пот на спине моментально стал ледяным.

— Дальше, — сказал Исиль, указывая путь.

***

Мы направились к ряду мастерских у восточной и южной стены. За последние недели они выросли здесь, как грибы после дождя. Ещё пару месяцев назад здесь была пустырь с редкими кустами, а теперь — целый квартал, с деревянными мостками и даже с вывесками, которые новички смастерили за одну ночь.

Ткацкая мастерская теперь гудела двумя десятками станков. Раньше их было два — жалких, скрипучих, на которых мы латали старые плащи. Теперь же станки стучали ритмично, как тысяча маленьких сердец. Отец и сын, что начинали это дело, теперь командовали целой артелью, раздавая указания, поправляя нити, подбадривая отстающих.

— Трое ткачей новых, — пояснил Исиль, заглядывая в дверь. — И четверо портных. Раньше у нас портных не было вообще, шили кто во что горазд. А теперь есть этот цех, есть мастера, есть выкройки.

В портновской мастерской за длинными столами, заваленными отрезами ткани, сидели краснолюды и краснолюдки, кроили, шили, строчили. Одна молодая женщина, низко склонившись над рубахой, что-то тихо напевала. Увидев меня, все начали кланяться, кто-то уколол палец иголкой от неожиданности.

— Рабочую одежду шьём, — пояснил старший портной после моего вопроса, подходя и вытирая руки. — И плащи, и куртки, и штаны. Всё на совесть, чтоб на год хватило. Ваш сержант, — он кивнул на Исиля, — строго наказал: «Чтоб швы двойные были! Чтоб не разлезлось в первом же бою!»

— Добро, — похвалил я. — Сколько успеваете?

— Да пока понемногу. — Он развёл руками, на которых мозоли были натёрты до блеска. — Но с такими темпами к весне всех завалим одеждой.

Сапожник, старый знакомый, с которым мы ещё в первые дни знакомились, сидел на своём привычном месте в углу. Но теперь рядом с ним работали двое помощников из холостяков — молодых, старательных, с ловкими пальцами. Сапожник поклонился, увидев нас, и продолжил тачать сапог, ловко орудуя шилом и дратвой.

— А что тут еще скажешь, наш мастер учит пополнение, — прокомментировал Исиль. — Парни толковые, всё схватывают на лету.

Рядом канатная мастерская была совершенно новой. Небольшой сарай, пристроенный к стене, внутри — крюки, вороты, мотки пеньки. Пахнет смолой и коноплёй. Двое канатчиков, приехавших с семьями и собственными приспособами, уже вили первые верёвки. Один из них, пожилой и коренастый, крутил ворот с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба мира.

— Мало ли кому пригодится, владыка, — пояснил старший, не прекращая работы. — Всё сделаем, любой калибр, всякой длинны. И для кораблей, и для колодцев, и для виселиц — тьфу ты, не приведи Предки, — поправился он, сплюнув через плечо.

Я кивнул. Хорошо, когда появляются такие производства, когда не нужно ждать поставок извне.

— А это, командир, отдельная песня, — Исиль подвёл меня к небольшому каменному помещению, примыкающему к плавильне. Оттуда доносился жар и звон — характерный, стеклянный.

Мы вошли. Двое стеклодувов — пожилой и молодой, судя по всему, снова отец и сын, очень типично — колдовали у печи. Один выдувал пузырь, вращая длинную трубку, второй крутил другую, формируя горлышко будущего сосуда. На полках уже стояли готовые изделия: колбы, банки, плоские стёкла, даже несколько изящных кубков с тонкими стенками.

***

Следующий пункт находился чуть поодаль, ближе к воде, у ручья, за пределами стены. Исиль предупредил заранее:

— Там воняет, командир. Но терпимо. Главное — ртом не дышать, носом дышать. А, впрочем, и носом тоже не надо. Дышать через раз.

Чуть поодаль, возле реки, рядом с лесопилкой, гудела мыловарня. Четверо мыловаров — целая бригада, с семьями — возились с огромными котлами, заливали жир, сыпали золу, мешали длинными мешалками. Пар валил от них коромыслом. Пахло действительно сильно, едко, но не сказать чтобы противно — скорее, резко.

— Хозяйственное мыло, банное, техническое, — перечислял старший, вытирая пот со лба тряпицей, которая сама была вся мыльной на вид. — И глицерин для алхимиков, для Транкенбрауэра. Всё будет, в любых количествах. Хоть всю крепость перемой, владыка.

Рядом, в отдельном помещении, расположились свечники. Двое мужиков аккуратно разливали растопленный воск по формам, стараясь не пролить ни капли. Воск пока привозной, но Сигин обещал, что скоро будут свои ульи.

— Свечи сальные и восковые, — пояснил один, не отрываясь от работы. — Для обрядов, для освещения. Лампы — это хорошо, но свечи лишним не будут. И для кладбища нужны, и для молелен.

Рядом, в кожевенной мастерской, два новоприбывших кожевника возились с выделкой шкур. Запах стоял тот ещё — ядрёный, терпкий, настолько сильный, что глаза слезились, а Исиль закашлялся и отошёл на шаг.

— Надо бы её куда-нибудь подальше, — заметил я, морщась.

— Уже думали, командир, — отозвался старший кожевник, не поднимая головы от мездры. — Да пока некуда. Потерпите. Зато кожа будет высший сорт. Мягкая, прочная. Хоть для сёдел, хоть для доспехов.

***

Бунд сиял, как начищенный самовар, выставленный на самое видное место. Его мастерская теперь занимала три смежных помещения, соединённых дверями. За столами, заваленными инструментом, сидели трое гравировщиков, двое чеканщиков, и сам Бунд командовал этим. Увидев меня, все начали кланяться, вставая с мест.

— Владыка! — он пошёл навстречу, раскинув руки для объятий, но в последний момент вспомнил, что держит в одной руке резец, а в другой — молоток. — Вы только посмотрите, мы тут так разошлись! Теперь мы можем украсить любой клинок, любой доспех. А для маскировки двимерита — вообще идеально. Резьба, чернение, гравировка, эмаль — никто не отличит от простой стали.

Я осмотрел его работу. На столе лежал нагрудник, покрытый затейливыми узорами. Под ними синева двимерита была совершенно не видна, растворилась в линиях, в тенях, в игре света.

— Молодец, Бунд. — Я хлопнул его по плечу, отчего он чуть не уронил инструменты. — Продолжай в том же духе. Это очень важно.

— Сделаем, владыка! — Он поклонился, сверкнув лысиной. — Не подведём. Я уже для себя задумку сделал — для герба клана. Не буду показывать, сюрприз будет.

***

Лаборатория нашего алхимика разрослась. Транкенбрауэр не пожалел места для летописной мастерской, которая теперь ютилась в боковом приделе, отгороженная лишь ширмой.

В летописной трое писцов — все семейные, все грамотные — корпели над свитками пергамента, склонившись при свете спиртовых ламп. Увидев меня, они все встали и раскланялись, чуть не уронив чернильницы. Самый старый, с длинной седой бородой и очками на носу, взял слово первым:

— Транкенбрауэр повелел вести хронику событий день за днём, владыка. Вот второй переписывает старые записи, приводит их в порядок. Третий составляет договоры, списки, приказы. Всё, что происходит в крепости, будет записано. Это будущая основа для великой книги.

Краснолюды не знали, что это за книга, но я понимал. Транкенбрауэр задумал нечто большее, чем просто учёт.

— А вообще без этого никак, — добавил старый писец, поправляя очки. — Клан должен знать свою историю, помнить героев, чтить предков. И бумаги нужны — контракты, списки имён, учёт припасов. Всё должно быть записано.

— Появится возможность, будем учить детей грамоте, — подхватил другой, помоложе. — Со временем, когда обживёмся, школы поставим.

В проектном бюро, в соседней комнате, кипела работа иного рода. Инженеры — теперь их было пятеро, включая Торбена и самого Транкенбрауэра — чертили, считали, спорили до хрипоты. На стенах висели планы новых кварталов, схемы вентиляции, чертежи водопровода.

— Владыка! — алхимик обрадовался, увидев меня, и подскочил с места, едва не смахнув локтем стопку чертежей. — Мы тут проект бань разрабатываем! С горячей водой, с раздевалками, с парилкой! И центральное отопление для новых домов! И дренаж для кожевенной! И канализацию!

— Я ненадолго, работайте, — кивнул я. — Всё пригодится.

***

Внизу, у стройплощадки, где уже высились стены новых зданий, нас встретил Гном с Сенной. Теперь у него в подчинении было четверо архитекторов и десятки строителей — и ветеранов, и новичков.

— Владыка! — он развернул огромный чертёж, испещрённый линиями и пометками. — Вот новые два дома. Дома с подвалами для хранения, с отдельными входами. Всё по уму, всё с вентиляцией.

— Когда закончите?

— Если так пойдёт, если морозы не ударят лютые — за полмесяца управимся. Рук теперь много. Холостяки вкалывают на совесть. Вон, поглядите.

Я посмотрел на стройку. Десятки краснолюдов таскали камни, месили раствор в больших корытах, клали стены, ровняли, подгоняли блоки друг к другу. Холостяки работали без понуканий, лишь изредка поглядывая на мастеров, чтобы убедиться, что делают всё правильно. Один из них, молодой и рыжий, тащил огромную балку на плече и что-то весело напевал.

Мы с Исилем вышли за стены, туда, где ветер гулял свободно, где пахло снегом и дымом. К новым загонам и коптильням, которые Гретхен организовала на славу. Сама она командовала там своим хозяйством, раздавая указания направо и налево, а рядом рыбаки Язя загружали корзины с рыбой.

— Всё работает, владыка, — подвёл итог Исиль, останавливаясь и оглядывая долину. — Как видишь, все при деле.

— Хорошо. — Я посмотрел на крепость. — Но расслабляться рано. Надо держать руку на пульсе. Следить, чтобы новички не зазнались.

***

Ночью меня разбудили. Я открыл глаза и увидел в полумраке комнаты Исиля, Гватисиля, Ковальда, Транкенбрауэра. За их спинами толпились все десятники-ветераны. Лица у всех были торжественные, освещённые лишь слабым светом масляной лампы, которую держал Гватисиль.

— Пора, тан, — сказал Гватисиль. Голос его, обычно грубый и резкий, сейчас звучал тихо и торжественно. — Время пришло. Создавать клан.

Я оделся молча, не задавая вопросов. В груди нарастало странное чувство — смесь волнения и спокойной уверенности. Выйдя во двор, я увидел, что там уже стоят все, кто должен был войти в число основателей. Ветераны «Боевых Кабанов», мастера, те новички, что пришли с первыми партиями и уже успели проявить себя. Все были при параде, даже Гретхен надела свой лучший фартук, расшитый замысловатыми узорами, а Язь прицепил к поясу самую крупную рыбину, которую поймал за всё время.

Мы спустились к реке. Вода была ледяной, чёрной, отражала лишь слабый свет звёзд. Гватисиль первым шагнул в неё, даже не вздрогнув.

— Смываем пыль чужой дороги, — прогудел он.

За ним — Исиль, Ковальд, Транкенбрауэр, Грубар, Гретхен, Язь, Гном с Сенной, все десятники.

Я шагнул следом.

Холод обжёг тело, перехватил дыхание, сжал сердце ледяными тисками. Но я молчал. Стоял по пояс в воде, чувствуя, как река уносит прочь всё наносное, чужое, ненужное. Вода смывала пот, пыль дальних дорог, кровь, которая присохла к одежде. Когда мы вышли, зубы выбивали дробь, но никто не жаловался.

Гватисиль подошёл ко мне с ножницами.

— Бороду, командир? — спросил он шёпотом. — Это древний обычай. Раньше новым танам полностью сбривали бороду, чтобы она выросла заново. Символ обновления.

Я помотал головой, чувствуя, как вода стекает с бороды.

— Нет. Эта борода прошла со мной через огонь и воду. Пусть остаётся.

— Тогда заплетём, — кивнул он.

Он долго возился с моей бородой, вплетая тонкие проволочки из двимерита. Проволочки холодили кожу, и от них исходило слабое, едва ощутимое тепло.

Переодевшись в сухое, мы собрались у входа в старую шахту. Там, где всё началось. Где мы впервые столкнулись с сущностью, где нашли двимерит, где дух горы говорил со мной.

Все, кому предстояло первыми войти в клан, стояли кругом. Железная цепь, кованная Ковальдом специально для этого дня, лежала на снегу, очерчивая священный круг. Внутри — только свои.

В центре лежал огромный кусок скальной породы, на вершине которого был укреплён кусок двимерита, поднятый из шахты, очищенный, отполированный до блеска. Он переливался тёмно-синим в свете факелов, и от него исходило странное, успокаивающее тепло.

Гватисиль встал у камня. Голос его, обычно хриплый и грубый, сейчас звучал торжественно, почти певуче:

— Мы пришли в пустоту. И уйдём в неё, оставив после себя только наши деяния. Заклинаю тебя, Камень, стань нам товарищем и хранителем. Заклинаю тебя, прими нас. Да будет здесь наш дом.

Он опустил руку на камень. За ним — я, потом Исиль, Ковальд, Транкенбрауэр, и дальше по кругу, пока все не коснулись двимерита.

Минута молчания. Тишина была такой глубокой, что я слышал, как потрескивают факелы и как где-то далеко в горах воет ветер.

И вдруг я почувствовал. Тепло от камня разлилось по рукам, по всему телу. И в голове зазвучал голос духа горы — глубокий, древний, как сама эта земля:

— Я принимаю вас, дети Камня. Живите здесь. Растите. Множитесь. Я буду хранить вас.

Я открыл глаза. Лица остальных изменились, стали спокойными. Исчезла тревога, исчезли сомнения.

Гватисиль повернулся ко мне.

— Теперь твоя очередь, командир. Ты должен доказать, что достоин вести клан.

Он указал на тёмный провал старой штольни, уходящей вглубь горы.

— Иди. Один. Без света, без оружия, без помощи. Найди кусок руды, который никто не трогал, который ждал именно тебя, и принеси сюда. Дух горы укажет путь.

Я снял с пояса топор, отдал меч, снял с шеи медальон с Сердцем Горы — всё оставил за кругом. Только одежда и пустые руки.

Шагнул во тьму.

Сначала было страшно. Темнота обступила со всех сторон, густая, плотная. Я шёл на ощупь, касаясь стен, чувствуя камень. Шаги гулко отдавались в тишине, эхо металось по коридорам.

Но постепенно страх ушёл. Я почувствовал, что гора ведёт меня, подталкивает в спину, направляет. Повороты, спуски, подъёмы — я просто шёл, доверяясь внутреннему чувству.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, час, может, два. Но вдруг в темноте вспыхнул слабый свет. Я подошёл ближе — маленький кристалл, вросший в стену, светился мягким голубым сиянием, пульсировал в такт моему сердцу.

— Спасибо, — прошептал я, выламывая его пальцами. Кристалл поддался легко, будто сам хотел, чтобы его взяли.

И пошёл обратно. Свет кристалла освещал путь, и обратная дорога заняла куда меньше времени.

Когда я вышел из штольни, солнце уже стояло высоко. Все ждали, молча, не шевелясь, замерев как статуи. На лицах — напряжение и надежда.

Я поднял кристалл над головой. Он засиял ярче, осветив всё вокруг, и по толпе пронёсся единый вздох.

— Достоин, — сказал Гватисиль. И все, как один, склонили головы.

***

В центре круга разожгли ритуальный огонь. Вокруг горели начерченные руны — Транкенбрауэр готовил их всю ночь. Ковальд принёс большой глиняный тигель, раздул мехи, и пламя взметнулось ещё выше.

— Бросайте, — сказал он.

Первым бросил я. Свой старый кинжал, с которым прошёл через всё. Он упал в тигель, звякнул о стенки.

За мной — Исиль бросил пряжку от пояса, с которой не расставался много лет. Гватисиль — нательный топорик-оберег. Ковальд — маленькую наковальню, символ ремесла. Транкенбрауэр — серебряную монету с дыркой, что носила на счастье. Грубар — кусок руды, добытой в первый день. Гретхен — поварёшку, смеясь сквозь слёзы, и все заулыбались. Язь — рыбий крючок. Гном с Сенной — свой старый нож, который прошёл с ним через три стройки.

И так все, кто стоял в кругу, бросали свои самые дорогие вещи. Металл плавился, шипел, пузырился, переливался в огне.

Когда тигель наполнился жидким металлом, Гватисиль кивнул мне:

— Ты первый, глава.

Я достал новый кинжал из двимерита — подарок Ковальда — и полоснул по ладони. Кровь закапала в расплав, зашипела, испаряясь, смешиваясь с металлом. Металл вспыхнул ярче, засветился изнутри алым.

За мной, по очереди, подходили остальные. Каждый надрезал ладонь, капал кровь в тигель. Никто не кривился, не жаловался — это была честь.

Когда последний краснолюд отошёл от тигля, я встал перед огнём и произнёс слова клятвы:

— Клянусь Камнем, клянусь Пламенем, клянусь Жилой, что под нами: быть братом для каждого, кто здесь стоит, делить хлеб и руду, защищать от врага и не предавать. Отныне и до конца своих дней.

И все, как один, повторили за мной. Гулко, торжественно, на всю долину.

Ковальд с помощниками вылили металл в форму — простую каменную плиту с углублением в виде кабаньей головы. Металл зашипел, задымился, застывая.

Мы ждали.

Когда плита остыла настолько, что можно было трогать, Ковальд вынул её из формы и поднял над головой.

Все ахнули.

На пластине, застывшей неровными, но красивыми узорами, проступил рисунок. Кабанья голова, но не простая — с корнями, уходящими вглубь, и с жилами, расходящимися во все стороны, как рудные прожилки в скале.

— Каменный Клык? — прошептал Гватисиль. — Или Подземный Кабан? Нет, смотрите — корни, жилы... Корни Камня?

— Рус, — сказал я. Голос мой прозвучал твёрдо и ясно. Все замерли. — Это древнее слово. Оно означает тех, кто рассеян по свету, кому суждено жить возле реки, искать новую землю. Наша задача — собрать наших рассеянных братьев и сестёр здесь, возле этой реки, у этой горы. А кабан — наша суть, наша сила, наше упорство. Пусть будет... «Рус». Теперь это наш клан.

— Клан Рус, — повторил Гватисиль, пробуя на вкус. — Звучит легко. И кабан на гербе остаётся.

— Тогда бей, — кивнул Ковальд, протягивая тяжёлый молот.

Я поднял пластину над головой, размахнулся и ударил.

Звук поплыл над долиной — чистый, долгий, пронзительный, как колокол. Он отражался от скал, уходил в небо. И в ответ, откуда-то из-под земли, донёсся гул — низкий, утробный, приветственный.

Дух горы ответил.

С неба донёсся крик — два ручных куролиска закружили над церемонией, хлопая крыльями. А следом, откуда-то с запада, им ответили дикие сородичи — далёкие, едва слышные.

— Принято, — выдохнул Транкенбрауэр.

***

Железную цепь разомкнули, и начался пир.

Прямо на снегу, на углях ритуального костра, жарили мясо — целые туши, заготовленные специально для этого дня. Гретхен командовала разносами, но сегодня даже она не ругалась, только улыбалась, раздавая указания. Лучшее пиво, которое копили месяцы, пошло в ход — бочки выкатили прямо во двор.

Я ходил между своими, обнимался с каждым. С Исилем — обнялись, как братья, хлопая друг друга по спинам, и он что-то сипел про то, что дожил до светлого дня. С Гватисилем — тот долго сжимал меня в медвежьих объятиях и бормотал: «Я не ошибся в тебе, мальчик. Не ошибся». С Ковальдом, с Транкенбрауэром, с Грубаром, с Гретхен, с Язем, с Гномом с Сенной, с каждым десятником, с каждым мастером.

Обменивались кусками мяса — символ общего стола. Пили за предков, за будущее.

Геральт стоял чуть поодаль, с кружкой в руке. Я подошёл к нему.

— Будешь вступать? — спросил я.

— Я ведьмак, — усмехнулся он. — Мы не вступаем в кланы. Но выпить за ваш успех — могу. С удовольствием.

— Тогда пей.

Мы чокнулись. Пиво было терпким, крепким, хорошим.

— Знаешь, — сказал Геральт, глядя на пирующих. — Я много где был. Много кланов видел. Но такой странной компании, как у вас, ещё не встречал.

— Мы старались, — ответил я, глядя на огонь.

Он кивнул и больше ничего не сказал.

А пир продолжался. Песни, пляски, крики, смех, звон кружек. Даже холостяки и другие новички, которые пока не вошли в клан, стояли вокруг и смотрели с завистью и надеждой. Ничего, их очередь придёт.

Когда солнце село, а небо усыпали звёзды, мы закопали угли от ритуального костра под Камень-Основатель. Гватисиль сказал, что теперь они будут греть клан из-под земли вечно.

Я стоял у камня, сжимая в руке пластину с гербом — тяжёлую, тёплую, живую — и смотрел на своих. В груди теплело. Сердце горы, висевшее на шее, пульсировало в такт моему сердцу.

Мы были дома.

Глава 52

Я сижу во главе стола. Справа — Исиль и Гватисиль, оба мрачные, как тучи перед грозой, готовые разразиться громом и молниями в любой момент. Слева — Гретхен, Транкенбрауэр и Грубар, которые, напротив, выглядят озабоченно, но без воинственного настроя. Напротив — Кундер, который сегодня выступает скорее как наблюдатель, молчаливый свидетель, чья задача — просто слушать и запоминать. Остальные десятники и мастера рассаживаются кто где, на свободных лавках и табуретах, но помалкивают — чувствуют, что разговор будет серьёзный, может, даже судьбоносный. Ковальда не было, он был слишком занят.

Я обвожу взглядом собравшихся и начинаю:

— Итак, господа хорошие. До весны осталось меньше двух месяцев. Полтора месяца, если быть точнее. Краснолюдов у нас скоро будет за тысячу. И скота — тоже достаточно расплодилось. И если с кормёжкой краснолюдов мы с недавнего времени ещё как-то выкручиваемся — рыба, грибы, припасы Дальбина, — то скотина... — я делаю паузу, давая словам осесть, — скотина точно начнёт дохнуть от голода. Если мы ничего не придумаем.

Грубар, главный по хозяйству, по агрономии и по всем вопросам, связанным с землёй и едой, тут же подхватывает, не давая паузе затянуться:

— Тан прав. Свиньям мы ещё грибы даём — они всеядные, жрут всё подряд, отруби там, корнеплоды. Но коровы, козы, овцы... Им сено нужно. И зерно. А наших запасов до весны не хватит. Я пересчитал три раза.

Гретхен вставляет, стуча пальцем по столу:

— Я уже который день сено пересчитываю, командир. Каждый тюк, каждую вязанку. Если так пойдёт, через месяц коровы начнут худеть, а там и молоко пропадёт. А без молока детишек чем кормить? У нас их скоро знаешь сколько будет?

Исиль хмурится, сдвигая брови так, что они почти срастаются в одну линию:

— А пасти? В долине конечно места мало, скотину не выгонишь. Кругом скалы да снег, да лес, но лес — это не пастбище. Им траву подавай.

— Вот именно, — киваю я. — Своих пастбищ у нас нет. А скотина нужна. И молоко, и мясо, и шерсть, и кожа.

Гватисиль добавляет, буравя меня взглядом:

— И что ты предлагаешь, тан? У людей просить? На поклон идти?

— У соседей, — поправляю я. — У Узкого.

Исиль тут же встревает, едва не подпрыгивая на лавке:

— Опять Узкое? Тан, мы уже обсуждали эту тему, я думал, закрыли. Попадём в зависимость — они нас перекроют, и всё, кранты. Останемся ни с чем.

Гватисиль согласно кивает, поглаживая бороду:

— Военная безопасность. Если они сговорятся с бароном или с кем похуже, мы останемся без кормов.

— А если они не сговорятся? — спрашиваю я спокойно, глядя им в глаза. — Если мы сделаем так, что им будет выгоднее с нами дружить, чем с кем-то ещё? Если мы их привяжем к себе покрепче?

Грубар встревает, размахивая руками:

— Тан дело говорит, мужики! У них там, в Узком, горячие источники. Мы их ещё в прошлый раз приметили, когда бандитов гоняли. Если мы им теплицы поставим, они круглый год овощи растить будут. Огурцы, помидоры, зелень. Им выгода, нам выгода. А заодно и сено с зерном у них закупим. У них там земли много, урожаи хорошие.

Исиль кривится, морщится, как от зубной боли:

— Теплицы... Это ж сколько труда вбухать, сколько материалов, сколько времени? А они через год скажут: спасибо, до свидания, мы теперь сами с усами?

— Не скажут, — вступает Транкенбрауэр, который до этого молча чертил что-то на листе бумаги, не обращая внимания на перепалку. — Потому что обслуживание этих теплиц без наших инженеров — гиблое дело. Мы им поставим систему, научим, покажем, но запчасти и ремонт — только через нас. Трубы лопнут — к нам. Заслонки заклинит — к нам. Стекло разобьётся — к нам. Так что зависимость будет обоюдная, но они от нас будут зависеть больше.

Гретхен хлопает ладонью по столу так, что подпрыгивают кружки:

— Если мы будем регулярно поставлять мыло, свечи, инструмент — они от нас никуда не денутся. Мыло нужно всем, свечи — тоже, а хороший инструмент — это вообще дефицит. Кто им ещё такое предложит?

Гватисиль скептически хмыкает, но в его хмыканье уже нет прежней уверенности:

— А если война? Если барон нападёт на Узкое и перекроет поставки? Или просто заберёт всё силой?

— Вряд ли, мы тогда поможем Узкому отбиться, — отвечаю я спокойно, но твёрдо. — И они это знают. Мы уже один раз их освободили от бандитов, спасли от резни. Второй раз — тем более, если понадобится. А еще лучше организовать наше военное присутствие. Поставить там небольшой гарнизон, для охраны. Формально — для защиты источников и теплиц. Фактически — чтобы контролировать ситуацию.

Исиль упрямо мотает головой, но видно, что аргументы начинают действовать:

— Всё равно рискованно. Я бы лучше на охоту налегал, на рыбалку. Вон у Язя рыбы до хрена, может, и скотину рыбой кормить?

— На охоте много не настреляешь, — возражает Грубар. — А скотине нужно сено. И зерно. Это тонны, Исиль. Тонны. Одной рыбой корову не накормишь.

Я смотрю на Гватисиля и Исиля. Они молчат, но вижу — не убедил до конца. Остались сомнения.

— Слушайте меня, — говорю я твёрдо, так, чтобы каждый услышал. — Я Тан этого клана. Я отвечаю за то, чтобы вы все были сыты, и скотина тоже. Если мы сейчас не решим вопрос с кормами, к весне начнётся падёж. А без скотины мы останемся без молока, без шерсти, без кожи, без мяса. Вы этого хотите?

Гватисиль вздыхает, тяжело, со скрипом:

— Не хотим.

— Тогда давайте думать, как сделать этот договор безопасным для нас. Как подстелить соломку. Как обезопасить себя от предательства.

Начинается мозговой штурм. Грубар предлагает прописать в договоре конкретные объёмы сена и зерна, с неустойками за срыв поставок. Транкенбрауэр — пункт о техническом обслуживании теплиц как гарантии долгосрочного сотрудничества, с правом демонтажа оборудования в случае отказа от сотрудничества. Гретхен — о регулярности поставок мыла и свечей и санкциях за срыв. Исиль — о возможности быстрой замены поставщика и создании страховых запасов, чтобы продержаться хотя бы несколько месяц без внешних поставок.

Я слушаю, киваю, запоминаю.

— Хорошо. — Я подвожу итог, вставая из-за стола. — Значит, так. Я еду в Узкое сам. Со мной — Грубар, Транкенбрауэр, Гретхен. Охрана — десять ветеранов, без лишнего пафоса, но самых надёжных. Кундер — как связной, он там свой, зять, его там любят.

Исиль открывает рот, чтобы возразить, но я его останавливаю жестом:

— Исиль, ты остаёшься за главного. Если что — действуй по обстановке. Гватисиль — с ним, по военным вопросам. Возражения?

Гватисиль молчит, только бороду поглаживает, что-то обдумывая. Исиль вздыхает, но спорить не решается:

— Нет, тан. Твоя воля.

— Вот и ладно. — Я встаю, давая понять, что совещание окончено. — Завтра на рассвете выступаем. Все свободны.

***

Мы выезжаем, когда солнце только-только выползает из-за скал, окрашивая снег в розоватые тона. Колонна небольшая, но представительная: впереди я на своём пони, рядом Кундер на своём осле, который, кажется, умнее половины наших ветеранов. За нами телега с припасами и подарками, а также пешая группа ветеранов — десять бойцов, все при оружии, но без доспехов, чтобы не пугать местных. Грубар и Транкенбрауэр устроились в телеге, на мешках с сеном, Гретхен восседает на облучке рядом с возницей и покрикивает на волов, которые, кажется, её побаиваются больше, чем кнута.

Дорога петляет между скал, то поднимаясь вверх, то спускаясь вниз. Местами ещё лежит снег, глубокий, рыхлый, но уже видно, что скоро весна — сосульки на скалах тают, капают, в воздухе пахнет влагой и оттепелью. Настроение у всех приподнятое. Даже ветераны, обычно мрачные как тучи, перешучиваются, вспоминая былые походы.

Вдруг телега подпрыгивает на особенно крупной кочке, и оттуда раздаётся приглушённый мат, полный искреннего возмущения:

— Твою ж компанию! — Это Транкенбрауэр. — Гретхен, ты куда правишь?! Я тут все приборы побью, все колбы, все термометры!

— А ты держись крепче, учёная крыса! — огрызается она, не оборачиваясь. — Не в лаборатории, чай, не на мягких подушках! Дорога есть дорога!

Грубар, сидящий рядом с алхимиком, хихикает в бороду:

— Ничего, Транкенбрауэр, это тебя к полевым условиям приучает. Закалка, так сказать, выносливость.

— Мне моя закалка вон где уже сидит! — алхимик трёт ушибленный бок и выбирается из телеги. — Я лучше пешком пойду, чем с этой... этой возницей!

Он спрыгивает с телеги и идёт рядом, на всякий случай подальше от Гретхен, которая только усмехается и щёлкает кнутом.

Кундер, наблюдая эту сцену, ухмыляется и подмигивает мне:

— В-весело у нас, тан. Не соскучишься.

— Это ещё цветочки, — отвечаю я. — Ягодки будут, когда до места доберёмся и начнём торговаться.

***

Мы подъезжаем к селу. Нас уже ждут — мужики с вилами и топорами стоят на околице, на всякий случай, готовые к любой неожиданности. Но, завидев Кундера впереди колонны, сразу расслабляются, опускают оружие.

— Зятёк приехал! — орёт кто-то из толпы, и этот крик подхватывают другие.

Из толпы выходит Мирон. Постарел с нашей последней встречи, осунулся, но взгляд всё такой же хитрый, цепкий, оценивающий. Руки в боки, улыбка до ушей.

— Командир Гелиомах! — орёт он на всю околицу. — Какая честь! Какая радость! А мы уж думали, забыли вы нас, бросили. Проходите, гости дорогие, в ноги кланяемся!

Мы проходим в село. Везде грязь, куры, собаки, дети под ногами путаются, свиньи хрюкают в загонах. Гретхен оглядывается с видом заправского ревизора, подмечая каждую мелочь:

— Хозяйство... запущенное, конечно, но жить можно. Если прибраться, будет неплохо.

— Ты потише, — шиплю я. — Мы в гостях, не забывай.

Мирон ведёт нас к своей избе, самой большой и крепкой в селе. По пути замечает Транкенбрауэра с ящиком приборов, который тот несёт с таким видом, будто в ящике заключена вселенская тайна.

— А это кто с ящиком? — спрашивает он, кивая на алхимика.

— Это наш главный умник, — отвечаю я уклончиво.

Транкенбрауэр обижается, надувается, как индюк:

— Я алхимик. Транкенбрауэр.

— Алхимик? — Мирон оживляется, глаза его загораются. — Это который зелья варит? Снадобья? Для здоровья? Для живота?

— Ну, в общем, да, — осторожно отвечает Транкенбрауэр, не зная, чего ожидать.

— О. милсдарь, вспомнил вас, звиняйте за ящиком не разглядел вашего лица! — Мирон хлопает его по плечу. — У меня спина второй месяц ноет, сил нет. Не поможете? Может, мази какой?

Алхимик фыркает, но, поймав мой взгляд, сдерживается. Я только плечами пожимаю — мол, разбирайся сам.

***

Вечер. Изба Мирона.

После сытного ужина (уха из свежей рыбы, пироги с капустой, жареное мясо, квас и самогон) наступает время разговора. Мирон откидывается на лавке, довольно поглаживая живот, и смотрит на меня хитрыми глазами.

— Ну, милсдарь командир, выкладывай, с чем пожаловал. Небось, не просто так нашего зятя привёз и всю эту братию учёную. Чувствую, дело серьёзное.

— Дело есть, — начинаю я без обиняков. — Серьёзное. Нам корма нужны. Сено, зерно, овёс. Для скотины.

Мирон удивлённо поднимает бровь, даже присвистывает:

— А у вас много скотины развелось? Я думал, вы там всё больше по шахтам да по кузницам, по металлу.

— Много-много, — отвечаю я. — Коровы, козы, овцы. Свиньи отдельно, те грибы жрут, а остальным сено подавай. А пастбищ в долине мало, не разгуляешься, не напасёшь.

Мирон хитро щурится, прикидывая выгоду:

— А у нас сена много. Прошлый год урожайный был. И зерно есть. Только почём? Почем брать будете?

— Мы не даром просим. — Я киваю Гретхен. Она выкладывает на стол образцы: мыло душистое, свечи восковые и сальные, инструмент — топор, нож, стамеску.

Мирон берёт в руки топор, взвешивает на ладони, проводит пальцем по лезвию — осторожно, но с пониманием дела.

— Острый. Хорошая сталь. Впрочем как всегда. — Он вертит топор, примеривается, будто рубит дрова. — С таким и дрова рубить споро, и, если что, по башке дать кому не надо.

— Лучше по дровам, — уточняю я. — Вы люд мирный, война это наше дело.

— А то как же, мы люд мирный, крестьянский. — Мирон откладывает топор, берёт мыло. Нюхает, даже лизнул немного. — А чем пахнет-то? Вроде приятно, не как наша сермяга.

— Травами, — поясняет Гретхен гордо. — Лаванда, чабрец, мята. Бабы ваши будут в восторге, руки мыть не перестанут.

Мирон хмыкает, но видно, что впечатлён:

— Бабы у нас бабами, а мужикам что? Вот это? — Он тычет в свечи, в их ровные, аккуратные формы.

— Ну свечи ведь, — отвечаю я. — Восковые — для ритуалов, для праздников, для важных дел. Сальные — для будней, чтобы не в потёмках сидеть.

Мирон задумчиво крутит свечу в руках, рассматривает.

— Да мы как-то лучинами обходимся. Светло, конечно, не очень, но привыкли. Но товар хороший, спору нет. Хотя накладно нам столько брать. Вы много просите, командир.

— Мы не только это предлагаем. — Я киваю Грубару, который до этого скромно сидел в углу.

Грубар разворачивает на столе карту, размашисто тычет пальцем в место, отмеченное крестиком:

— Вот здесь, у вас за селом, горячие источники. Мы их ещё в прошлый раз заприметили, когда бандитов гоняли. Если их правильно обустроить, можно теплицы поставить и круглый год овощи растить. Огурцы, помидоры, зелень, редиску. Даже зимой, в самый лютый мороз.

Мирон чешет затылок, почёсывает бороду:

— Теплицы? Это как? Это что за зверь такой?

— Это такие парники, — объясняет Грубар терпеливо, как ребёнку. — Ставишь деревянный каркас, закрываешь стеклом, а под землёй проводишь трубы с горячей водой от источника. Земля греется — и растениям тепло. Растут как летом.

— Стекло? — Мирон скептически кривится, морщит нос. — Где ж я стекло возьму? Оно дорогое, его из города везти надо. Да и стоит оно, наше село и за десять лет не откупится, если все стёкла покупать.

Тут вступает Транкенбрауэр, забыв про обиды и про ушибленный бок:

— У нас свои стеклодувы есть! В крепости. Можем наделать стёкол нужного размера, сколько попросите. По себестоимости, для вас, без наценки.

Мирон удивлённо поднимает бровь, даже рот приоткрывает:

— И стекло своё, и мыло своё, и топоры свои... Вы там, в горах, что, целый город отгрохали? Прямо государство в государстве?

— Вроде того, — скромно отвечаю я. — Растём помаленьку.

Мирон молчит, переваривает услышанное. Потом вздыхает, тяжело, со скрипом:

— Ладно, хитрецы. Давай о деле говорить. Сколько просите? Какие объёмы?

Начинается торг. Он длится часа два, не меньше. Мирон торгуется как последний кое-кто на базаре: каждый мешок зерна, каждый тюк сена выгрызает с мясом, с пеной у рта. Грубар в ответ расписывает прелести теплиц так красочно, что у Мирона глаза загораются, как у кота на сметану. Гретхен подкидывает аргументы про мыло и свечи, про то, как бабы будут благодарны. Транкенбрауэр вставляет технические детали про источники и трубы. Кундер молчит.

К концу вечера мы приходим к консенсусу, вымотанные, но довольные.

— Значит, так, — подводит итог Мирон, тыча пальцем в бумагу, которую накарябал Грубар своим корявым почерком. — Мы вам каждый месяц: десять возов сена, пять возов зерна, три воза овса. Зимой — не меньше половины, потому что самим надо.

— Давай так: партия инструментов сейчас, сразу, потом каждый месяц мыло и свечи, по списку, инструменты по мере надобности. А вы нам тридцать возов сена плюс сверху четыре воза зерна, и два воза овса, так же право пересмотреть объёмы весной, когда у вас урожаи пойдут. И главное — проект источников и строительство теплицы под ключ. Всё за наш счёт, за наш материал, но потом треть урожая с теплицы — наша.

Мирон аж поперхнулся, закашлялся:

— Тридцать?! Треть?! Ты чего, тан? Давай четверть! И возов сена только двадцать!

— Треть, — стою я на своём, глядя ему в глаза. — Теплица — наш опус магнум, наша технология, наши секреты. Без нас вы бы ещё сто лет сидели на этих источниках и грели свои гузна без пользы, парили кости, а не овощи растили. И потом — мы не только за урожай берем плату, мы за технологию, за обучение, за дальнейшую поддержку. А возов сена, хорошо, двадцать так двадцать, тут я готов пойти на уступку тебе, староста. По старой дружбе.

Мирон пыхтит, краснеет, но понимает, что я прав. После долгих препирательств, после взаимных обвинений в жадности, сходимся на четверти урожая, но с условием, что мы обязуемся поддерживать теплицу в рабочем состоянии три года, бесплатно, за свой счёт.

— Идёт, — соглашаюсь я, протягивая руку.

— Идёт, — отвечает Мирон, пожимая её.

Жена Мирона, всё это время слушавшая из-за печки, выходит и ставит на стол огромную бутыль самогона, мутного, но явно крепкого.

— Ну, раз договорились, надо обмыть, — заявляет она, расставляя кружки. — Чтоб не пусто было.

Мирон косится на неё, но спорить не решается — видно, кто в доме хозяин.

— Давай, тан, за встречу, — говорит он, разливая.

Мы чокаемся. Самогон крепкий, ядрёный, обжигает горло, но греет душу.

***

На следующее утро мы отправляемся к источникам. Идём всей делегацией, плюс местные мужики, которых Мирон пригнал — человек пятьдесят, все с деревянными лопатами и у кого-то даже топоры, с любопытством и недоверием.

Место и правда впечатляет. Из-под скалы бьёт несколько ключей, вода горячая, пар поднимается столбом, заволакивая всё вокруг, а вокруг, несмотря на холод, зелёная трава — прямо оазис среди снега, настоящий райский уголок.

— Хрена себе! — восхищается Грубар, разводя руками. — Да тут целое богатство! Тут не одну теплицу ставить можно, а десять!

Транкенбрауэр уже бегает с термометром, тыкает в воду, в пар, в землю, что-то быстро записывает в блокнот, бормочет формулы. Местные мужики смотрят на него как на ненормального, крутят пальцем у виска.

— А чего это он? — спрашивает один, коренастый дядька с окладистой бородой, подходя ко мне.

— Температуру меряет, — поясняю я. — Градусы считает.

— Чего меряет?

— Ну, чтобы знать, насколько вода горячая. Для труб, для расчётов.

Мужик чешет затылок, почёсывает бороду:

— А... Ну, если надо, пущай меряет. Дело хозяйское.

Вдруг Транкенбрауэр вскрикивает и подпрыгивает на месте. Оказывается, он сунул термометр в слишком горячий источник и сам обжёг пальцы, сунув их в кипяток.

— Твою мать! — орёт он, тряся рукой и подпрыгивая на одной ноге. — Почти кипяток! Больно-то как!

Мужики ржут, гогочут, утирают слёзы.

— Эй, учёный муж, ты руки-то не суй куда попало! — кричит тот же бородатый. — А то сваришься зазря! Вроде образованный, книжки читает, а как ребенок малый!

Транкенбрауэр дует на пальцы, но продолжает измерения, только теперь осторожнее.

Грубар тем временем ходит по поляне, прикидывая, где ставить теплицы, где копать фундамент, где прокладывать трубы.

— Вот здесь, — говорит он, останавливаясь на ровной площадке. — Самое ровное место. И до источника близко, метров двадцать всего. Трубы тянуть недалеко, теплопотери минимальные.

Местные мужики подходят, смотрят, переглядываются.

— А чего, правда овощи зимой будут? — спрашивает один, молодой парень с жидкой бородёнкой.

— Будут, — уверенно отвечает Грубар. — Если всё правильно сделать.

— А репа?

— Ну и репа, если захотите. И морковка, и лук, и чеснок.

Парень восхищённо кивает, явно впечатлённый.

Мы проводим на источниках весь день. Транкенбрауэр делает замеры, рисует схему, прикидывает длину труб и их диаметр. Грубар с местными копает пробные шурфы для фундамента, проверяет грунт. К вечеру все выматываются до предела, но довольные — работа спорится.

***

Вечер. Изба Мирона. Застолье.

Мирон, уже изрядно набравшийся местного самогона, хлопает меня по плечу, едва не сбивая с ног:

— Тан! А ты мужик правильный! Честный! Не жлоб! С тобой дело иметь можно и нужно!

— Да уж, — устало отвечаю я, опрокидывая очередную рюмку.

— Слушай, — он наклоняется ближе. — А может, вы к нам ещё кого пришлёте? Ну, учителей ваших, мастеров? А то наши болваны, ничего не понимают, ни в теплицах, ни в трубах.

— Пришлём, — обещаю я. — Как стройка закончится, Грубар с Транкенбрауэром будут здесь постоянно, контролировать процесс.

Грубар, услышав своё имя за соседним столом, вздрагивает и поднимает голову:

— А меня кто-то звал?

— Тебя, тебя, — успокаиваю я. — Будешь в Узком иногда агрономом-консультантом. Теплицы курировать.

Грубар обречённо вздыхает, но спорить не решается:

— А грибы? Кто за грибами в крепости смотреть будет?

— Подмастерья твои присмотрят. Им практика нужна, сами справятся.

Наутро мы собираемся в обратный путь. Мирон провожает нас до околицы, жмёт руки каждому, даже Транкенбрауэру, который всё ещё дует на обожжённые пальцы.

— Ну, тан, не подведи. — Мирон смотрит мне в глаза. — Как трубы привезёте, сразу начинаем. А мы пока сено и зерно копим, готовим.

— Договорились, — киваю я. — Через неделю пришлю первую партию инструментов и людей. Готовьтесь.

— Жду.

Мы уезжаем. За спиной остаётся село, дымки над избами, лающие собаки, машущие руками дети. И чувство, что дело сделано правильно, что договор надёжный, что голод нам не грозит.

***

Через день мы уже в крепости. Усталые, но довольные. Грубар сразу убегает в свои подземелья — проверять грибы. Транкенбрауэр — в лабораторию, обрабатывать данные и чертить схемы. Гретхен — на кухню, командовать. Кундер — к Милке, соскучился.

Я сижу в своих покоях, смотрю на карту, на новые пометки, и думаю о том, что клан растёт, крепнет, обрастает связями. Ещё немного — и станем силой, с которой придётся считаться.

В дверь стучат. Входит Исиль.

— Тан, — говорит он. — Стройка идёт. Всё по плану. Никаких экстренных происшествий не было.

— Хорошо.

Он уходит, а я смотрю в окно на закат. Завтра новый день. Новые заботы. Но сегодня можно выдохнуть.

***

Несколько дней спустя. Стройка в Узком.

На стройке фигур сто: наши инженеры, холостяки, местные мужики — все копают, таскают, строят. Грубар носится как угорелый, раздавая указания, показывая, где копать, где что ставить. Транкенбрауэр колдует над системой труб, соединяет, паяет, проверяет. Местные бабы таскают еду и воду для рабочих, заодно подглядывают за нашими холостяками, хихикают.

Вдруг раздаётся громкий хлопок, и из-за поворота вылетает Транкенбрауэр, весь в саже, с обгоревшими бровями.

— Твою компанию! — орёт он. — Труба лопнула! Давление не рассчитал!

Оказывается, при испытаниях давления одна из труб не выдержала, лопнула, и фонтан горячей воды ударил вверх. Все ржут, гогочут, утирают слёзы. Грубар подходит, смотрит на фонтан, на алхимика, на рабочих.

— Ну, хоть не взорвалось, — философски замечает он. — А могло быть хуже. Труба — дело наживное.

— Куда уж хуже?! — возмущается Транкенбрауэр, отплёвываясь от сажи и воды. — Я теперь как трубочист! И как я в таком виде в крепость поеду?

Местные мужики, которые сначала побаивались новой технологии, теперь вовсю помогают, подают инструменты, таскают новые трубы, советами сыплют.

К вечеру лопнувшую трубу заменяют на другую, медную, и систему запускают снова. Горячая вода идёт по трубам, земля в теплице начинает парить, нагреваться. Грубар довольно потирает руки, заглядывает внутрь:

— Ну, теперь сажать можно. Первую рассаду — завтра с утра.

Местные бабы, которые всё это время глазели и перешёптывались, начинают аплодировать, хлопать в ладоши. Мужики чешут затылки, улыбаются, подходят поближе, чтобы рассмотреть чудо техники.

Глава 53

После завтрака я собрал узкий круг своих приближенных, и начал методично раз за разом подмечать в голове то что мне от них требовалось, в чем они в принципе хороши: Гном с Сенной — главный строитель, очень хорош в укладке камней, и подобной дребедени; Транкенбрауэр — спец по технической части, только сможет играючи разбираться с хитрыми механизмам и расчётами; Ковальд — как наш кузнец, будет заниматься металлами, по трубами; Грубар — ответственный за организации работ и снабжению; и Исиль с Гватисилем — следчт за всем с логики безопасности и чтобы не ворчали потом, что их не спросили, не учли их мнение.

Мы расселись в малом зале, где обычно проводили такие совещания. На столе лежали свежие чертежи, набросанные Гномом за последние дни — аккуратные линии, пометки, размеры. Пахло деревом, чернилами и трубкой Гватисиля, который уже раскурил свою неизменную носогрейку.

— Итак, — начал я, разворачивая на столе главный чертёж, испещрённый пометками и стрелками. — У нас есть месяц до начала полевых работ. Месяц, чтобы сделать то, что многие давно просили, что давно назрело. Первое: два новых жилых дома в северном квартале. Второе: баня. Третье: достроить систему отопления. И четвёртое, — я сделал паузу, обводя взглядом собравшихся, — проложить канализацию, чтобы вся грязь уходила за стены, в выгребные ямы, а не пришлось бы её каждый раз вывозить бочками за пределы крепости, как мы делали до сих пор.

Исиль скривился, словно от зубной боли, сморщил нос:

— Опять с дерьмом возиться? Тан, ну сколько можно? Только вроде наладили, бочки, телеги, выгребные ямы...

— Пока не сделаем нормальную систему, столько и будем, — отрезал я, не давая ему распалиться. — Зато потом — чистота, порядок и удобрения для полей. Кстати о ямах: выгребные ямы за южной стеной сейчас — их там больше десятка, половина почти полные, скоро переполнятся. Надо заранее выкопать ещё десять, чтобы было куда переключаться, когда эти заполнятся.

Гном с Сенной, довольный, что дело сдвинулось с мёртвой точки, ткнул пальцем в чертёж:

— Вот здесь новые дома. Фундамент, пока вы там ездили к людям в Узкое, уже готов, стены начнём завтра. Если бросить все силы, все бригады, за неделю поднимем коробки, ещё неделя на крышу и внутреннюю отделку. К концу месяца сдадим под ключ.

— А баня? — спросил Грубар, который уже прикидывал, сколько народу сможет там мыться одновременно. — Это ж и печь, и вода, и пар. Там сложнее.

— Баня — отдельно, — ответил Гном, разворачивая второй чертёж. — Место выбрали у северной стены, прямо над специально выкопанным ходом к подземным резервуарам. Резервуары там огромные, воды полно, чистая, холодная, родниковая. Но они глубоко, на тридцать футов ниже уровня земли. Так что самотеком не пойдёт, вода сама не потечёт, придётся воду поднимать наверх.

Транкенбрауэр оживился, его глаза загорелись знакомым огнём:

— Я насос придумал! Поршневой, с медным цилиндром и кожаными клапанами. Качать можно вручную, рукояткой, а если соединить с ветряком, который мы поставим на стене — вообще всё само будет качаться, без участия мускульной силы. Впрочем, для начала поставим ручной, проверим, а там видно будет, как пойдёт. Воду поднимем в накопительный бак на чердаке бани, большой, медный, а оттуда она уже самотеком пойдёт куда надо — в мыльную, в парную, в душевые.

— А как всю эту бандуру греть, как температуру поддерживать? — не унимался Грубар.

— За это будет отвечать гипокауст! — Транкенбрауэр аж подпрыгнул на месте. — У нас от плавилен и кузниц столько лишнего тепла, что можно целое озеро согреть, не то что баню. Я уже прикинул, всё рассчитал: пустим медные трубы с водой через каналы гипокауста — вода будет нагреваться прямо в них, проходя через горячие зоны. То же самое и с накопительными баками. Поставим их в самом тёплом месте чердака. Никакой лишней топки, никаких дров.

Ковальд, до этого молчавший и только поглаживающий бороду, подал голос:

— У меня как раз медные трубы есть. Много. Ещё с тех пор, как мы жилу нашли и плавильню поставили, запасся, наделал. На всё хватит: и на баню, и на дома, и на всю крепость. Медь не ржавеет, легко правится, тепло держит отлично, не то что железо или чугун.

Он хитро прищурился, понизил голос:

— И ещё, тан. Я ведь говорил, в долине маны много стало, после того как мы духа утихомирили. И подумал тут: если в систему гипокауста врезать пару двимеритовых пластин и нанести простые руны тяги, горячий воздух побежит по каналам быстрее. Двимерит у нас есть, руны я могу нанести сам, научусь. Усилим циркуляцию — теплее будет гораздо. В будущем можно даже насосы попробовать рунными сделать, без механики.

— Дельно, — кивнул я, запоминая. — Займись.

Грубар почесал затылок, поскрёб бороду:

— А с канализацией то что? Зимой замёрзнет ведь, если просто трубы в землю закопать, как обычно.

— Уже продумали, — ответил Транкенбрауэр уверенно. — Проложим канализационные трубы рядом с каналами гипокауста, на небольшом расстоянии, чтобы тепло отдавало от горячего воздуха к стокам. Или даже пустим тёплую ветку отдельно, вдоль всех стоков. Замерзать не должно, проверим.

— Исиль, — повернулся я к сержанту. — Ты отвечаешь за координацию, за рабочую силу, за сроки. Гном — за стройку, за качество. Транкенбрауэр — за технику, за насосы, будем ориентироваться на твои расчёты. Ковальд — за металл и руны. Грубар — за снабжение и питание рабочих. Вопросы?

Вопросов не было. Все разошлись по своим делам, а я остался сидеть, глядя на чертёж.

***

Шум стоял невообразимый. Стучали топоры, визжали пилы, перекликались десятники, ругались грузчики. Холостяки таскали брёвна, месили раствор в больших корытах, укладывали камни в стены. Гном с Сенной носился между бригадами, как угорелый, успевая везде, подгоняя отстающих, хваля старательных.

— Левый угол ровнее! — орал он на одну бригаду, размахивая руками. — Не жалей глины, не экономь! Щели законопатьте получше, чтоб мыши не лазили! Помните: если стена пропустит холод, весь гипокауст к чертям, тепло уйдёт!

Я подошёл к фундаменту одного из домов. Дом рос на глазах — стены уже поднялись на метр, аккуратные ряды камня и брёвен. В углах уже виднелись медные трубы, уходящие в стены, — их паяли прямо на месте, соединяя с основной системой.

— Как идёт? — спросил я у десятника, пожилого ветерана с седой, давно не стриженной бородой.

— Хорошо, тан, — ответил он, утирая пот со лба. — К вечеру ещё метр нагоним, если не расслабятся. Плотники молодцы, лес подобрали хороший, сухой, без сучков. Трубы все проложили, стыки пропаяли, Ковальд лично каждую проверял — говорит, нигде не течёт, всё герметично.

Рядом суетились подсобники, таская инструмент и материалы. Один из холостяков, молодой парень с жидкой, ещё не отросшей бородёнкой, споткнулся о корень и растянулся в грязи, выронив охапку досок. Все вокруг заржали, заулюлюкали.

— Руки из ж*пы растут? — гаркнул десятник. — Подъём и вперёд! Трубы помнёшь — Ковальд тебя самого в кузне расплющит, в лепёшку!

Парень вскочил, отряхнулся и побежал дальше, красный как краб.

Я усмехнулся и пошёл к бане.

Баня стояла у северной стены, прямо над ходом к подземным резервуарам. Здесь работа кипела не хуже, чем на жилых домах — клали печь-каменку, выкладывали трубу, монтировали насос. Транкенбрауэр собственной персоной сидел в котловане, перемазанный глиной и сажей, и колдовал над медным цилиндром.

— Тан! — заорал он, завидев меня. — Идите сюда! Смотреть надо!

Я спустился в котлован. Алхимик, грязный, счастливый, тыкал пальцем в своё творение.

— Вот, собрал! Цилиндр медный, поршень — дубовый, обшитый кожей, чтоб не тёрлось. Клапаны тоже кожаные, на медных петлях, открываются только в одну сторону. Качаешь рукояткой — вода идёт вверх по трубе, засасывается снизу. За час можно поднять бочку воды на чердак, если не лениться. А там мы поставим большой медный бак, накопительный, и оттуда она самотеком пойдёт в мыльную и парную.

— А греть?

— А греем вот здесь, — он показал на змеевик из толстой медной трубы, проложенный прямо в канале гипокауста. — Вода проходит через эту трубу, по пути нагревается от горячего воздуха. Температуру можно регулировать задвижками, приоткрывать или закрывать. А если надо очень горячую — пустим через дополнительный змеевик, подольше подержим.

— Канализация?

— Слив из мыльной и парной уходит в общую трубу, которая проложена рядом с каналом гипокауста, чтобы не мёрзла зимой. Дальше — за стену, в выгребные ямы. Ты сам их велел копать, так что знаешь.

— Знаю, — кивнул я. — Я за ними слежу, контролирую.

Ковальд, стоявший рядом, добавил, довольно поглаживая бороду:

— Я тут двимеритовые пластины в гипокауст врезал, в самые горячие места. И руны нанёс простые, на тягу. Теперь воздух бежит быстрее, тепло лучше доходит до дальних углов, температура выше. Уже проверили в старом доме — разница ощутимая.

— Добро.

Я оглядел баню. Стены уже поднялись почти под крышу, крышу начали крыть дранкой. Внутри пахло деревом, медью и свежим раствором.

***

На пятый день, Исиль, грязный, но гордый, стоял у траншеи, которую холостяки долбили с утра до вечера, не разгибая спин.

— Тан, — сказал он, когда я подошёл. — Ты просил канализацию — делаем, мать её. Вот уже трубы кладём глиняные, обожжённые. Рядом с ними пустили отдельную ветку гипокауста. От домов и от бани отводы медные, стыки пропаяны, всё герметично.

— А в крепости? — спросил я.

— В крепости тоже начали, не отстают. — Он махнул рукой в сторону главного здания. — Решили не откладывать. В подвале поставили насос, такой же, как в бане, только побольше, мощнее. Качает воду из резервуаров на чердак. Там, на чердаке, два медных бака — один холодный, один горячий. Горячий греется от гипокауста, как мы и планировали. От баков вниз трубы — на второй этаж и на первый. Краны медные уже прикручивают, проверяют.

— А сливы?

— И сливы сделали, тан. — Исиль довольно осклабился. — На втором этаже умывальники и ванные комнаты — можно набрать воды прямо из крана, не таская вёдрами. На первом этаже умывальники и... ну, сортиры. Простые, но от оттого не менее гениальные: очко в каменном полу, под ним слив в трубу. Труба идёт вдоль стены, потом в общий сток, а оттуда — к выгребным ямам, за стену. Но смывать пока что надо ведром воды.

— Дворфы пользуются? Не бунтуют?

— А то! — Исиль заржал. — Уже все привыкли, оценили. Особенно старшие, у кого ноги болят — сидят в тепле, расслабляются, читают, может. Даже очередь бывает в часы пик. А вот краснолюды из новеньких, первые дни стеснялись, ходили по старинке в горшки. Но потом распробовали… ну то есть прочуствовали удобство — теперь тоже сидят на очках, теперь кабинки заколотили отдельные, умывальники поставили и фонтанчик.

Я улыбнулся:

— Прогресс.

— Ещё какой, тан. На эту канализацию мы кучу сил потратили, всех загоняли, но оно того стоило. В крепости теперь чисто, не воняет, и все довольны, никто не жалуется.

— А выгребные ямы? Сколько их сейчас?

— За южной стеной уже пятнадцать штук, как ты велел. Пять почти полные, остальные свежие. Когда эта заполнится, переключим на следующую, задвижками. А через год, как перегниёт, будем удобрения вывозить на поля. Грубар уже предвкушает.

Я хлопнул его по плечу:

— Молодец, Исиль.

***

Через два дня, Транкенбрауэр и Ковальд колдовали над гипокаустом, как два мага над котлом. От основной печи под плавильней проложили новые каналы к северному кварталу, к новым домам. Траншеи, трубы, заслонки — всё это требовало точного расчёта и немалых усилий.

— Тан, смотрите! — алхимик открыл заслонку, и из трубы, уходящей под землю, повалил тёплый воздух, даже пар. — Работает, мать его! До новых домов дойдёт, будет тепло, как в бане! А с двимеритовыми пластинами тяга в два раза сильнее, чем без них.

Ковальд довольно погладил руну, вырезанную на чугунной заслонке:

— Руны простые, на силу воздушного потока, но работают. Маны в долине сейчас много, так что эффект есть, заметный. Воздух быстрее циркулирует, тепло лучше отдаёт стенам.

Я заглянул в один из новых домов. Внутри было пусто, пахло свежим деревом и известью, но по стенам уже шли каналы отопления, заложенные кирпичами. Тепло чувствовалось даже сейчас, через стены. Пол был тёплым, приятным для ног. На общей кухне в углу висел медный кран — пока один на весь дом.

— Вода будет? — спросил я у Гнома, который крутился рядом.

— Будет конечно. — Он кивнул. — Как только насос в крепости запустим на полную мощность, проведём и сюда трубы. Пока только холодная будет, но потом и горячую сделаем, когда систему отладим.

— А сортир? Тёплый?

— Сделали, тан. За домом, отдельная пристройка, чтоб запах не мешал. Там попроще, чем в крепости: очко над ямой, но яма тоже с подогревом от гипокауста, не мёрзнет, дерьмо идет в общий сток.

— Добро.

***

Баня была готова раньше срока, на удивление всем. Гном с Сенной, доложил:

— Тан, баня готова полностью. Можно топить, можно мыться. Вода из резервуаров поднимается насосом, греется в змеевике, краны работают, сливы проверены, каменка выложена, веники заготовлены. Ковальд ещё руны на трубах нанёс.

Я собрал всех у входа в баню.

— Сегодня — первый день, исторический. — Я обвёл взглядом собравшихся. — Теперь каждый, сможет регулярно мыться. Со всеми удобствами. Сначала — строители, кто больше всех вкалывал, потом — остальные, по списку. Кто не работал на стройке — будет ждать своей очереди.

Толпа загудела, но довольно, без злобы. Гретхен уже тащила веники, охапками.

Транкенбрауэр лично поставил самых выносливых крутить насосы — двое здоровых холостяков налегали на рукоятки. Через полчаса из кранов в мыльной потекла горячая вода, пар повалил.

Я зашёл внутрь. В мыльной — деревянные скамьи вдоль стен, на стенах крючки для одежды. В углу — большой медный бак с горячей водой. Холостяки, красные, распаренные, хлестали друг друга вениками, ор стоял неимоверный.

— Хорошо-то как! — орал один, подпрыгивая. — Век живи, век учись!

В парной было жарко, как в пекле. Исиль, Гватисиль и Гном с Сенной парились на верхнем полке, обливаясь потом.

— Тан, заходи! — заорал Гватисиль, увидев меня. — Классная баня! Век не мылся так, как сегодня! Вода горячая, пар лёгкий!

Я разделся и залез на полку. Жар обжёг кожу, но это было приятно, расслабляюще. Гном плеснул ковш воды на камни — пар ударил в лицо, обжигая.

— Вот это жизнь! — выдохнул я, чувствуя, как напряжение уходит из мышц.

Вечером вся крепость парилась. Жители выходили красные, распаренные, довольные, пахнущие мылом и берёзовыми листьями. Гретхен раздавала чай с травами, горячий, душистый.

Исиль подошёл ко мне, замотанный в простыню, с красным лицом:

— Тан, я был неправ, признаю. Баня — это гениально, это лучшее, что мы сделали. Тепло, вода, веники... И главное — ничего не надо топить отдельно, само греется, само течёт. Я теперь каждую неделю буду ходить, за собой всех таскать.

— Рад, что ты оценил, — усмехнулся я.

***

Два новых дома в северном квартале были готовы полностью. Двухэтажные, просторные, с тёплыми стенами — гипокауст с двимеритовыми рунами грел отлично, с окнами, застеклёнными нашими стеклодувами. Внутри — печи для уюта, лавки, столы. На втором этаже — спальни, чистые, сухие, с двухъярусными кроватями. На общей кухне — один медный кран с холодной водой. Горячую обещали провести позже, когда систему отладят.

За домом — общественный сортир.

Грубар привёл туда семьи — тех, кто ждал своей очереди в старых бараках. Они заходили и ахали, не веря своим глазам.

— Боги, — прошептала пожилая дворфиха, оглядываясь. — Да тут как в раю! Пол тёплый, стены сухие, вода есть, и сортир тёплый!

Я стоял в стороне и смотрел на их лица. Ради этого всё и затевалось.

Гном с Сенной подошёл ко мне, усталый, но довольный, вытирая пот со лба:

— Тан, работы закончены. Можно сдавать в эксплуатацию.

Глава 54

Я стоял на стене восточного форта и смотрел на дорогу, которая после недели оттепели превратилась в месиво из грязи, снега и бурлящих ручьёв. Весна в этом году выдалась обильная на снег — по крайней мере так утверждали наши новички, которые уже не одну зиму в Ривии умудрились пережить. Снег сошёл быстро, стремительно, но дороги раскисли так, что даже наши волы вязли по самые бабки. Обоз из Узкого опаздывал уже третий день, и Грубар ходил мрачнее тучи, каждые два часа выбегая на стену и вглядываясь в даль, будто это могло ускорить их прибытие.

— Тан, — раздался снизу голос Исиля. — Едуть! Едуть!

Я спустился к воротам, на ходу поправляя перевязь. И действительно, из-за поворота, медленно, и очень тяжело увязая в грязи, выползали телеги. Много телег — я насчитал больше тридцати, все гружёные под завязку, с впряжёнными в них волами, которые еле переставляли ноги, выдёргивая копыта из липкой жижи. На передней восседал Миронов сын, молодой парень с хитрыми глазами и жидкой бородёнкой, которая только начинала расти.

— Тан Гелиомах! — заорал он, размахивая шапкой так, что едва не свалился с облучка. — Принимай товар! Еле допёрли, сил нет! Две телеги чуть не потеряли, еле вытащили! В прошлом месяце полегче было, сейчас дорога сплошная трясина!

Ворота распахнулись, телеги въехали во двор. Грубар и Гретхен уже стояли с учётными книгами и весами, приготовившись к ревизии. За ними толпились писцы с перьями за ушами и холостяки, подряженные помогать считать, разгружать и таскать тяжёлые мешки.

— Сено, зерно, овёс? — спросил Грубар, заглядывая под рогожу, прикрывающую груз.

— И овощи из теплиц! Всё как всегда, — гордо ответил парень, спрыгивая с телеги и чуть не падая в грязь. — Огурцы, помидоры, лук, зелень. Всё свежее.

Гретхен всплеснула руками и тут же принялась перебирать корзины, принюхиваясь и прикидывая, что из этого можно приготовить, а что лучше сразу засолить.

Я подошёл к Миронову сыну, хлопнул по плечу:

— Молодцы. Долго вы конечно из-за дороги задержались.

— А то, тан. Такая слякоть — ни пройти, ни проехать. Волы вязнут, колёса по ступицу в грязи. Говорю ведь, мы чуть две телеги не потеряли, еле вытащили верёвками, всем миром.

— Ладно, главное, что доехали. Завтра обратно пойдёте?

— Ага, с утра. Батя просил передать: если вам ещё сена надо, то мы поднапряжёмся, но цена будет выше — самим кормить скотину надать, собственные запасы тают, весна всё-таки.

Я кивнул. Понимаю, начало весны — время, когда у крестьян самих кормов мало, когда каждый пучок сена на счету.

Разгрузка шла весь день. К вечеру дополнительно построенные амбары ломились от зерна, сено уложили в огромные стога под навесами, овощи отнесли в прохладные подвалы, где Грубар уже размечал полки. Наш агрономы сиял, как начищенный медный таз:

— Тан, теперь мы с голоду не помрём. Даже с учётом того, что скотины у нас... ну, ты знаешь.

А скотины у нас действительно было — до фига и больше. Дальбин постарался на славу: за прошлые месяцы пригнал столько, что мы сами офигели, когда считали. На пике поголовье достигало внушительных цифр:

— Коров и быков — под сотню, девяносто семь голов, если быть точным.

— Овец — три сотни, триста двадцать.

— Коз — двести голов, двести десять.

— Свиней — полсотни, пятьдесят три.

— Кур, гусей, уток — сотня с лишним, сто тридцать, если считать всех.

Кормить эту ораву было нечем. Своих пастбищ в долине хватало, но не на такое число, а далеко в горы отпускать пастись не решались. Фуража мы покупали у Мирона и добывали подножный корм в лесах, и горах, но этого хватало только на прокорм племенного ядра. Поэтому на совете решили: оставляем только лучших, самых продуктивных, остальных — под нож.

В племенном ядре осталось:

— тридцать коров,

— сто овец,

— восемьдесят коз,

— двадцать свиней,

— пятьдесят птиц (кур и гусей).

Всё остальное пошло на забой. Цифры получились впечатляющие, даже пугающие:

— семьдесят коров,

— двести овец,

— сто тридцать коз,

— тридцать свинец,

— восемьдесят кур и гусей.

В пересчёте на мясо — больше тридцати пяти тонн. Тридцать пять тонн! Я, когда Грубар доложил возможные цифры, чуть со стула не упал, едва кружку с пивом не опрокинул. Это ж целое состояние, целая гора мяса. И главное — как это всё сохранить, чтобы не протухло, чтобы не пропало добро? Соли у нас было — кот наплакал, на засолку такого объёма не хватило бы, даже если бы мы все запасы выгребли. Но Транкенбрауэр, Ковальд, Грубар и Гретхен устроили мозговой штурм и придумали, как обойтись без соли. Следуя этому плану, мы постепенно начали вырезать лишнюю скотину.

Первым делом вырубили в скале, в самом глубоком подвале, огромную камеру. Место выбрали самое холодное, где даже летом, в самую жару, температура не поднималась бы выше пяти градусов. Стены обложили камнем, пол сделали с уклоном и дренажем, чтобы талая вода уходила, и не застаивалась. На реке, пока ещё был лёд, напилили глыб, свозили в ледник на санях, уложили слоями, пересыпая опилками — их у нас на лесопилке было немерено.

Когда лёд утрамбовали, сверху начали складывать туши. До наступления нынешней весны, морозы в этом году затянулись, так что мясо сначала хорошо проморозили на улице, развесив на крючьях, а потом уже укладывали в ледник. Каждый слой мяса перекладывали льдом и опилками. Получился такой многослойный пирог — лёд, мясо, опилки, снова лёд. Грубар прикинул, что в таком леднике мясо спокойно пролежит до следующей зимы, а то и дольше, если не лазить туда без нужды.

В процессе участвовали все, кому не лень. Холостяки таскали лёд и туши, надрывая спины, Ковальд сварил специальные крючья, чтобы подвешивать мясо для заморозки, Транкенбрауэр рассчитал вентиляцию, чтобы не было сырости и плесени. Гном с Сенной руководил кладкой стен и укладкой льда. Исиль с Гватисилем, как обычно, стояли в стороне и давали ценные указания.

— Тан, я воин, а не мясник! — возмущался один из десятников, стоя по колено в опилках и пытаясь удержать скользкую глыбу льда.

— А ну тащи давай, — рявкнул я, и он, кряхтя и матерясь, потащил очередную глыбу, чуть не уронив себе на ногу.

Вторым этапом построили во дворе капитальную коптильню из камня. Две камеры: внизу топка, где тлели опилки и щепа (ольха, можжевельник, береза — всего напилили, насушили), вверху — решётки для мяса. Температуру регулировали заслонками, подключив всё к системе гипокауста — можно было подогревать или, наоборот, охлаждать, если что.

Гретхен взяла процесс под свой неусыпный контроль, и горе было тому, кто пытался сунуть нос не в своё дело.

Холодное копчение. Температура двадцать градусов. Коптим трое суток, потом вялим в сухом месте. Горячее — это для рёбрышек, для лопаток, которые мы съедим за весну. Тут температура пятьдесят-шестьдесят, коптим часов восемь, и готово, можно на стол.

Транкенбрауэр, который вертелся рядом с термометром, пытался влезть со своими советами по химии процесса дымообразования, но Гретхен быстро завернула его в сторону сушки.

— Иди, своим делом занимайся! Тут тебе не лаборатория, тут кухня! Не путайся под ногами!

Всего накоптили около двенадцати тонн. Окорока, грудинка, рёбрышки, колбасы — всё это развесили в прохладных кладовых, и запах стоял по всей крепости такой, что у всех слюнки текли, даже у сытых.

Для сушки приспособили тёплые каналы гипокауста. Над ними поставили деревянные полки-сетки, куда подавался сухой тёплый воздух (градусов тридцать-сорок). Мясо резали длинными полосками толщиной в палец и раскладывали на просушку.

Двое суток. Переворачивать каждые шесть часов, следить, чтобы не пересохло. Потом снимаем — это джерки, вяленое мясо. Хранится в мешках, в сухом месте, хоть год, хоть два.

Часть этого вяленого мяса потом перемололи на жерновах в мясную муку. Её добавляли в похлёбки и каши — очень питательно, вкусно и сытно. Вышло около семи тонн такой муки.

Процесс сушки тоже не обошёлся без приключений. Один холостяк заснул на посту, и партия мяса пересохла в настоящие доски, твёрдые, как камень. Пришлось его потом этими «досками» кормить неделю, в наказание — пусть знает, что сон на посту до добра не доводит.

Самое вкусное и жирное мясо — лопатки, окорока, птицу — решили залить топлёным жиром. Жира от забоя было — хоть залейся, ну и мы залили. Говяжий, свиной, бараний — всё перетопили в больших котлах.

Мясо медленно томили в жиру при низкой температуре, градусов семьдесят, с добавлением трав (тимьян, розмарин, чеснок, лук, лавровый лист). Потом укладывали в керамические горшки, которые наши гончары лепили неделями, не разгибая спин, и заливали жиром сверху так, чтобы покрывало полностью. Жир застывал, образуя герметичную пробку, не пропускающую воздух.

— В прохладном подвале, — потирал руки Грубар, довольно жмурясь, — такое мясо год пролежит, хоть сейчас ешь, хоть через полгода. Как из печи.

Таких горшков набралось около трёх тонн. Их расставили в подвалах на специальных стеллажах, и кладовка стала похожа на склад амфор.

Кости, которых было немерено, целые горы, не выбросили. Сложили в холодной камере, чтобы потом варить бульоны, супы, похлёбки. А самые лучшие — мозговые кости — пошли сразу в дело.

Субпродукты: печень, сердце, почки, языки, вымя — это деликатесы, которые Гретхен с помощницами жарили, тушили, запекали в пирогах, не давая пропасть ни кусочку. Кровь собрали для кровяной колбасы — с гречкой и жиром, запекали в печи, получалось объеденье.

Всю эту вакханалию мы наблюдали несколько недель. Крепость превратилась в один большой мясокомбинат. Дым из коптилен, пар из сушилок, гул от работающих мельниц, ругань Гретхен, вопли Транкенбрауэра, стоны холостяков, надорвавших спины.

К концу этого мясного бума у нас было:

— В леднике — пятнадцать тонн мороженого мяса (целые туши и полутуши).

— Копчёностей — десять тонн (окорока, грудинка, колбасы).

— Сушёного мяса и муки — пять тонн (джерки и мясная мука).

— Залитого жиром — три тонны (горшки с мясом).

— Кости и бульонные наборы — ещё пара тонн.

Итого почти тридцать пять тонн мясных запасов, плюс рыба из подземного озера, грибы из подземелий, овощи из Узкого и зерно с сеном, мясо Яков (и других диких животных, на которых охотился Кундер), дары леса, молочка племенного скота в том числе сыр, и яйца. Грубар подсчитал, что если не шиковать, не транжирить, то этого добра хватит на два года. Даже без учёта того, что племенное стадо будет давать приплод и молоко, а мы будем периодически забивать выбракованных животных.

При таком качественном питании, изначальные ветераны нашей компании, которые и так были ребятами крепкими, теперь вообще стали похожи на маленькие танки. Регулярные тренировки, усиленные баффами клана, давали невероятный эффект. Они становились шире в плечах, мускулистее, выносливее, быстрее. Я и сам замечал, что после тренировок восстанавливаюсь быстрее, чем раньше, и сила растёт не по дням, а по часам. Навыки осваивались легче.

— Тан, — удивлялся Гватисиль, глядя на свои ручищи, ставшие ещё больше. — Я в свои годы таким не был, никогда. Это что, мясо так действует? Или воздух?

— Мясо-мясо, — усмехался я. — И правильный настрой, и работа.

На самом деле я знал, что дело в игровых баффах, и скорее всего в той незримой силе, что давал нам дух горы.

***

Так же в самый разгар мясной эпопеи к нам пожаловал сам Кларенин. Явился с десятком своих людей и прислуги, в качестве баронского аудитора. Как и предупреждал раньше, он должен был проверять наши запасы, счета, выполнение договора о доле с руды. Но, как ранее мы поняли, ему было мягко говоря плевать не до всех этих проверок.

— Солгрим, — сказал он, спешиваясь и протягивая руку. — Сам знаешь, я по поручению барона. Но, если честно, мне всё равно. Покажи, где тут у вас можно выпить и закусить? А отчёт я потом как-нибудь накарябаю.

Я махнул рукой в сторону первого этажа, где вокруг торговых рядов уже образовалась стихийная таверна. Там всегда было людно: ветераны, холостяки после смены, заезжие лесорубы и жители Узкого, мастера из ремесленного квартала. Кларенин обрадовался, и со своими людьми ушёл в загул, быстро сдружившись с Геральтом, Кундером и нашим бардом Зенгером.

Каждый вечер он сидел там, пил пиво, закусывал копчёностями, травил байки про баронские интриги и пел песни с Зенгером. Иногда к ним присоединялся Геральт, и тогда компания становилась совсем колоритной: ведьмак, бывший вражеский офицер, бард-пьяница и краснолюд-следопыт. Аудитор из Кларенина был никакой, зато свой в доску парень, душа компании.

— Солгрим, — говорил он, навеселе, обнимая меня за плечи. — Я просто хочу ненадолго забыться, понимаешь? Устал я от всех этих интриг, от барона, от короля... Вы хорошие ребята. Я лучше с вами выпью.

Исиль косился на него с подозрением, но я только отмахивался. Пусть пьёт.

***

И вот однажды, когда Кларенин уже пару дней отмокал в нашей таверне, случилось то, что заставило его надолго запомнить пребывание в нашей крепости.

Он вышел во двор, размять ноги после очередной посиделки, и задрал голову к небу, щурясь на весеннее солнце. В этот момент с неба донёсся пронзительный, оглушительный крик, от которого у любого нормального человека кровь стынет в жилах.

Два куролиска — наши ручные, те самые малютки, что вылупились из яиц и выросли на обильном мясном питании до совершенно неприличных размеров — планировали над крепостью. Они стали огромными, раза в полтора крупнее обычных диких сородичей. Размах крыльев у каждого был метров двенадцать, не меньше. Тёмная чешуя, жёлтые глазищи, острые когти, которыми они могли бы разорвать быка пополам.

Кларенин побелел, как мел. Его люди, высыпавшие следом, попадали на землю, закрывая головы руками. Кто-то завизжал, кто-то попытался бежать обратно в таверну, спотыкаясь и падая.

— Твою мать! — заорал Кларенин, выхватывая меч. — Солгрим, берегись!

Он вскинул клинок, готовясь принять бой, защищая меня от чудовищ, которые, по его мнению, сейчас накинутся прямо на меня.

Но куролиски, описав круг, начали снижаться. Они сложили крылья и мягко, почти бесшумно приземлились прямо рядом со мной, подняв тучу пыли. И тут же ткнулись мордами мне в ладони, заурчали, как огромные коты, требуя ласки.

Я почесал одного за ухом, другого под челюстью. Они довольно жмурились, урчали, толкались, пытаясь вылизать мне лицо шершавыми языками.

Кларенин замер с мечом в руке, глядя на это с открытым ртом. Его люди, которые уже успели вскочить и приготовиться к смерти, теперь стояли столбами, не веря своим глазам.

— Это… это что? — прохрипел Кларенин. — Это как?

Он, видимо, решил, что это какой-то сон или морок. Сделал шаг вперёд, замахнулся мечом на куролиска, который ближе всех ко мне стоял, намереваясь защитить меня от опасности.

Куролиск — тот, что с тёмной полосой на спине, Полосатик — лениво повернул голову, посмотрел на занесённый меч, и вдруг молниеносным движением вырвал его из руки Кларенина. Тот даже не успел ничего понять. Меч оказался в пасти у твари.

Куролиск аккуратно, почти нежно, сжал челюсти. Меч хрустнул и переломился пополам, как сухая ветка. Обломки со звоном упали на землю.

А куролиск снова ткнулся мордой мне в плечо, заурчал, довольный собой.

— Вот с*ка, кому расскажу в жизни бл*ть не поверят, — выдохнул кто-то из людей Кларенина.

Кларенин стоял бледный, как полотно, глядя на обломки своего меча, потом на меня, потом на урчащих монстров, которые ластились ко мне, как котята.

— Вы… вы с ума сошли? — прошептал он. — Это же куролиски! Это же… они же людей жрут! Как вы их приручили? Это невозможно!

Он перевёл взгляд на Геральта, который как раз вышел из таверны, привлечённый шумом, и теперь стоял, опираясь на косяк, с кружкой пива в руке, наблюдая за происходящим с лёгкой усмешкой.

— Геральт! — заорал Кларенин, тыча пальцем в куролисков. — Ты же ведьмак! Ты должен их убивать! Почему ты это допускаешь?!

Геральт пожал плечами, отхлебнул пива.

— Это не моя крепость, — сказал он спокойно, с той особой философской интонацией, которая у него иногда проскальзывала. — И не могу указывать — сумасшедшему хозяину этих мест.

Кларенин уставился на меня. Я только развёл руками, продолжая гладить куролисков.

— Ненормальные! — выдохнул он. — Вы все ненормальные! Здесь живут е*ать его за ногу ненормальные!

Он махнул рукой своим людям, которые так и стояли, прижавшись к стене, и быстрым шагом, почти бегом, направился обратно в таверну. Его слуги рванули за ним, толкаясь в дверях.

Из таверны донёсся грохот — видимо, Кларенин потребовал самую большую кружку пива и самую крепкую закуску. Исиль, стоявший у входа, довольно хмыкнул.

— Ну, теперь он точно ничего проверять не будет, — сказал он. — Боится.

Я усмехнулся. Куролиски, получив свою порцию ласки, разлеглись на солнышке, подставив бока весенним лучам.

— А что? — сказал я. — Хорошая охрана. И бесплатная.

Геральт, проходя мимо, покачал головой:

— Ты когда-нибудь доиграешься.

— Посмотрим, — ответил я.

***

В один из таких вечеров, когда Кларенин уже вовсю зажигал в таверне, с севера прискакал запыхавшийся вестовой, чуть не упав с лошади.

— Тан! — выпалил он, едва спрыгнув. — Там, за северным фортом, какие-то краснолюды! Стоят с караваном, ждут, не решаются подойти.

Я удивился. С севера? Это откуда? Со стороны Махакама? Весна же только-только началась, кто настолько безумный?

— Сколько их?

— Десять-пятнадцать, с повозками. Товары везут, судя по виду. Выглядят мирно, не вояки.

Я свистнул Исиля и Гватисиля, набрал десяток ветеранов для солидности и двинул к северному форту. За воротами, на небольшом отдалении, действительно стоял караван. Повозки, впряжённые в здоровенных горных пони, и группа краснолюдов, которые с удивлением разглядывали наши стены. Видно было, что они здесь раньше не бывали — стены выросли за прошлый год, и для них это был сюрприз.

Я вышел вперёд, снял перчатку, показав открытую ладонь.

— Мир вам, путники. Кто такие и откуда?

Из толпы вышел краснолюд — невысокий, но крепкий, с умными, цепкими глазами и бородой, заплетённой в две тугие косы. Одет добротно, но без излишеств, по-дорожному. Поклонился с достоинством.

— Я Ярпен Зигрин, купец из Махакама. Идём с товаром в Посад, к людям. Но здесь, вижу, выросла крепость. — Он обвёл взглядом стены, башни, ворота. — Позвольте спросить, кто вы и можно ли пройти?

— Солгрим, Тан клана Русов, — представился я. — Мы здесь живём, это наша земля, наша долина. Пройти можно, конечно, но южные ворота сейчас на ремонте, откроются только через неделю. Дорога на Посад идёт через долину, мимо нашей крепости.

Ярпен нахмурился, сдвинув брови:

— Клан Русов? Не слышал о таком. Я много где бывал, много кланов знаю, но о вас не слышал.

— Мы небольшой клан, — пожал я плечами. — Но землю держим крепко.

Он переглянулся со своими. Потом снова посмотрел на меня.

— А если мы согласны подождать неделю? У нас товар, лошади, бойцы. Где нам остановиться?

Я усмехнулся, прикидывая выгоду:

— Могу предложить вам постой в крепости. Гостевые комнаты на первом этаже, тёплые, чистые. Еда, питьё — всё будет, по умеренной цене. Только пошлина за остановку. Ворота починим быстрее недели, если постараемся. Дня за три-четыре управимся.

Я назвал цену. Ярпен скривился, как от зубной боли, начал торговаться с азартом заправского купца. Минут десять мы препирались, перебрасываясь цифрами и аргументами, но в итоге сошлись на сумме, которая была нам выгодна, а для него — приемлема, не разорительна.

— Ладно, — вздохнул он. — Ваша взяла. Ведите, показывайте.

Я махнул рукой, и ворота открылись. Караван медленно втянулся в долину.

***

Краснолюды из Махакама ходили по первому этажу крепости с открытыми ртами, как дети на ярмарке. Они разглядывали всё, что попадалось на глаза: свои комнаты с тёплыми полами, торговые ряды, где кипела бойкая торговля, тёплые стойла для скота, и таверну, откуда доносились пьяные песни Кларенина. Особенно их поразила система отопления и водопровод — то, чего они явно не ожидали увидеть в горной крепости.

— Это что? Колодец такой? — спросил один, указывая на медный кран, из которого текла вода, когда Гретхен крутанула вентиль.

— Водопровод, — пояснил я. — Из горного источника, по трубам.

— А это? — ткнул он пальцем в дверь уборной. — Нужник такой?

— Туалет, — ответил я. — С подогревом, чтоб не мёрзнуть.

Они заглядывали в уборные и ахали, поражённые. Видно, что в Махакаме, при всех их легендарных подземных чертогах, такие удобства были редкостью. Ярпен особенно заинтересовался гипокаустом и системой вентиляции.

— Тан, — сказал он, когда мы осматривали подземелья, — у вас тут целый город под землёй, второй ярус. И тепло, и светло, и сухо, и дышится легко. Это кто же строил, какие мастера?

— Мы сами, — ответил я скромно. — Мастера у нас хорошие, работящие.

Вечером мы устроили небольшой ужин для гостей. Гретхен выставила копчёности, соленья, свежий хлеб, пиво. Зенгер играл на лютне, Кларенин был уже навеселе и зачем-то пытался учить Ярпена краснолюдским тостам, путая слова. Геральт сидел в углу, наблюдал за всем с лёгкой усмешкой.

Ярпен расспрашивал меня о клане, о наших делах, о том, как мы здесь оказались и сколько нас. Я отвечал уклончиво, больше говорил о хозяйстве, о торговле, о том, что мы всегда рады гостям и честным купцам.

— Интересно, — задумчиво проговорил он, глядя на огонь в камине. — Очень интересно. Я здесь проездом, но, возможно, вернусь. У вас есть товары, которые могут быть нужны в Махакаме. И наоборот, у нас есть то, что может пригодиться вам.

— Всегда рады, — кивнул я. — Ворота открыты для честных купцов.

***

На следующий день мы неожиданно быстро починили южные ворота. Никакой поломки там, конечно, не было — просто я хотел слупить немного денег с купцов за постой, не прибегая к прямому шантажу. Караван собрался выезжать дальше.

Ярпен подошёл ко мне перед отъездом, протянул руку.

— Тан Солгрим, — сказал он, пожимая мою руку крепко, по-деловому. — Спасибо за гостеприимство. У вас здесь хорошо, душевно. И крепость у вас крепкая, и краснолюды работящие, и порядок вижу. Думаю, мы ещё встретимся. Очень может быть.

— Буду рад, — ответил я. — Счастливого пути, Ярпен.

Караван выехал через южный форт, в сторону Посада, увязая в грязи. Я смотрел им вслед и думал, что вот так, неожиданно, мы возможно установили связь с Махакамом, с настоящей краснолюдской метрополией. И этот Ярпен... имя знакомое, очень знакомое. Кажется, в будущей саге про ведьмака он будет важной фигурой, ярлом, вождём. Но сейчас он просто купец, ищущий выгоду и новые пути.

Геральт, стоявший рядом, хмыкнул, проводив караван взглядом:

— Умеешь ты заводить знакомства, командир. То бароны, то эльфы, то тролли, то купцы из Махакама.

— А что? — усмехнулся я. — Торговля — двигатель прогресса. И дипломатия.

— Ну-ну, — сказал ведьмак и пошёл в таверну, где Кларенин уже заказывал новую порцию пива, размахивая руками.

Глава 55

Я вышел из крепости в сопровождении ветеранов, когда солнце только начало припекать по-настоящему, по-весеннему, заставляя снег на крышах таять быстрее и сбегать ручьями в сточные канавы. Весна вступила в свои права окончательно и бесповоротно, снег сошёл почти везде, только в тени скал, в глубоких расщелинах, ещё белели остатки, напоминающие о недавней зиме. Воздух пах талой водой, молодой, едва проклюнувшейся травой и ещё чем-то сладким, неуловимым, что бывает только весной, когда природа просыпается после долгого сна. Мой алхимик, Транкенбрауэр, недавно хорошо отзывался о трудах Сигина, порекомендовав посмотреть на его работу, как бортника и пасечника. Вообще он это говорил давно, ещё неделю назад, но время я нашёл только сейчас, когда наконец-то выдался спокойный денёк без срочных дел и происшествий.

Сигин ждал меня у калитки, огороженной невысоким плетнём, за которым угадывалась аккуратная планировка. За плетнём стояли ровные ряды ульев — деревянных колод, искусно выдолбленных и аккуратно поставленных на деревянные же подставки, чтобы не сырели от земли. Пчёлы гудели, сновали туда-сюда с деловитой суетой, загружая свои корзинки пыльцой и нектаром — первые весенние цветы уже давали взяток.

— Тан! — Сигин расплылся в улыбке, едва не выронив дымарь, который держал в руке. — Рад видеть, рад! Проходи, смотри, как хозяйство растёт. Я уж думал, не дождусь, когда вы выберетесь.

Я шагнул внутрь, за плетень. Запах мёда, воска и сухих трав ударил в нос — приятно, по-летнему, хоть до лета ещё далеко, только начало весны. Ветераны остались снаружи, перешучиваясь и поглядывая на ульи с опаской — пчёл они, как выяснилось, боялись больше, чем врагов.

— Ну, показывай, — кивнул я Сигину. — Похвались, чего добился.

Сигин, как заправский экскурсовод, повёл меня вдоль ульев, рассказывая о каждом, о каждой пчелиной семье.

— Вот эта пасека — первая, основная. — Он широким жестом обвёл ряд ульев. — Здесь у меня двадцать семей. Горные пчёлы, те самые, которых я тогда нашёл в расщелине, когда ходил на разведку. Прижились отлично, как будто всю жизнь тут жили. Зиму пережили — я им ульи утеплил, соломой обложил, сверху ещё дёрном для верности. Им тепло, они довольны, не жужжат, не роятся раньше времени. Вон те, — он ткнул пальцем в дальние ульи, стоящие чуть особняком, — самые работящие, лучшие. Уже мёд дают, представляете? В такую-то раннюю весну! Правда, пока немного, только на пробу, на разведку. Зато воска — хоть завались, мы уже свечи делаем, Транкенбрауэр доволен.

— Мёд уже есть? — удивился я искренне. — В такую рань?

— А то! — Сигин довольно погладил бороду, его глаза сияли гордостью. — Ты попробуй, тан. Такого мёда ты нигде не пробовал.

Он отломил кусочек сот из стоявшего рядом ящика, прикрытого марлей от птиц, и протянул мне.

Я взял, пожевал. Мёд был густой, тёмный, почти коричневый, с лёгкой горчинкой и невероятным, ни с чем не сравнимым ароматом горных трав, которых я и названий не знал. Язык сразу защипало от сладости, но сладость была не приторная, а какая-то благородная, с долгим послевкусием.

— Хорош, — признал я, облизывая пальцы. — Очень хорош, Сигин. Ты молодец.

— Это ещё цветочки, — загордился Сигин, расправляя плечи. — Вот посмотришь, к осени такой урожай соберём — закачаешься, владыка! Я ещё две пасеки поставил. Одну — вон там, у южного склона, где солнце весь день, с утра до вечера. Вторую — ближе к лесу, там разнотравья много, цветов разных. Пчёлы счастливы, матка плодится отлично, рои новые выпускаю, расширяю хозяйство.

— А с медведями как? — спросил я, вспомнив, что в горах косолапых хватает. — Не шалят?

Сигин махнул рукой, успокаивая:

— А мы вокруг пасек частокол поставили, невысокий, но медведь не пролезет — колья острые, глубоко вкопаны. Да и наши куролиски иногда пролетают, кружат сверху — звери их боятся, стороной обходят, за версту чуют. Медведь он не тупой, почем зря на рожон не полезет, если опасность чует.

Он повёл меня дальше, показывая хозяйство. Отдельный сарайчик, где хранятся рамки с сотами, сушилки для дерева, топка для воска, бочки для мёда, аккуратно подписанные. Рассказывал про пчелиные семьи, про то, как отбирает мёд, чтобы пчёлы не голодали зимой, про то, как лечит их от болезней настоями трав и мёдом с прополисом.

— Ты прямо медовый профессор, — усмехнулся я, слушая его увлечённую речь.

— А то! — Сигин аж засветился от удовольствия. — Я своё дело знаю, тан. Скоро у нас мёда будет столько, что не только себе, но и на продажу хватит, Дальбину отдадим, пусть в Новиграде толкает. Воск тоже — свечникам нашим в самый раз, не надо больше покупать. А прополис, а маточное молочко, а пыльца... Эх, тан, я не устану говорить, это же золотое дно, не хуже вашего двимерита!

Я слушал и радовался. Ещё одно дело налажено, ещё одна статья дохода, ещё одна профессия в клане. И главное — своё, родное, не от купцов зависимое, не от поставок извне.

Вдруг со стороны крепости донёсся топот многих ног и взволнованные крики. Я обернулся — к пасеке бежал молодой холостяк из числа дежурных, запыхавшийся, красный от быстрого бега.

— Тан! Тан! — заорал он ещё издали, размахивая руками. — Гватисиль велел передать! Караван с юга! Большой! Огромный! Дальбин приехал!

У меня сердце ёкнуло — давно ждали, но всё равно каждый раз как в первый.

— Сколько?

— Много! — холостяк перевёл дух, упёршись руками в колени. — Повозок пятьдесят, не меньше! И люди с ними, краснолюды! Целая толпа!

Я хлопнул Сигина по плечу, чуть не сбив его с ног:

— Потом дорасскажешь, Сигин. Всё отлично, ты молодец. Бегом в крепость, надо встречать.

Мы рванули к воротам, ветераны за нами, топоча сапогами по размокшей земле.

---

Караван действительно был огромным. Пятьдесят с лишним повозок, гружёных под завязку, с впряжёнными в них волами и лошадьми, с погонщиками, с охраной, с деловым шумом. И пешая толпа краснолюдов — мужчины, женщины, дети, с узлами и мешками, с усталыми, но полными надежды лицами. Полтысячи краснолюдов, не меньше, а то и больше.

Дальбин сидел на передней повозке, разодетый в пух и прах — новая шуба, шапка с собольей опушкой, сапоги с серебряными пряжками, с довольной, сытой рожей. Увидев меня, он спрыгнул на землю прямо в грязь, не побрезговав, и, раскинув руки, двинулся навстречу.

— Тан! — заорал он на всю долину, перекрывая шум каравана. — Принимай гостей, тан! Я привёз тебе пополнение и товары! Всё, как договаривались!

Я обнял его, хлопнул по спине, чуть не сбив шапку.

— Молодец, Рурок. Молодец. Давно ждали. Задержался чего?

— Дороги, тан, — развёл он руками. — Весна, слякоть, еле продрались. Но ничего, доехали.

Он огляделся, и глаза его полезли на лоб, потому что из-за стены крепости как раз вылетели два куролиска, описав в небе широкий круг, и приземлились на крыше кузницы, усевшись там, как два огромных воробья, и уставились на происходящее жёлтыми, немигающими глазами.

Толпа новичков ахнула, кто-то попятился, кто-то вскрикнул, дети заплакали, прижимаясь к матерям.

— Спокойно! — рявкнул я, перекрывая шум. — Это наши сторожа, наши ручные звери. Они не тронут, если не дразнить и не бояться. Спокойно, говорю!

Дальбин смотрел на ящеров с уважением и плохо скрываемым страхом. Глаза у него были размером с те самые блюдца.

— Это... это вы их так приручили, что ли? — выдавил он, сглатывая.

— Они сами приручились, — усмехнулся я. — С детства с нами, ручные, как собаки. Не бойся, Рурок, они умные, людей не трогают. Ладно, проходите, проходите. Размещать будем.

Ворота распахнулись настежь, и караван медленно, со скрипом и шумом, втянулся в долину, далее направляясь к крепости. Гвалт поднялся невообразимый: скрип колёс, мычание волов, крики погонщиков, плач детей, ругань грузчиков, лай собак — всё смешалось в один гул.

Я оглядел новых поселенцев. Уставшие, испуганные после долгой дороги, но с надеждой в глазах. Они смотрели на крепость, на чистые улицы, на работающих краснолюдов, на дым из труб, и не верили, что здесь можно так жить — чисто, тепло, сытно.

— Где размещать? — подскочил Грубар с учётной книгой, уже наготове.

— В новые дома, в северном квартале. Два новых дома готовы, свободны? — спросил я у Гнома с Сенной, который тут же вынырнул из толпы.

— Так точно! — отрапортовал главный строитель. — В оба влезут все спокойно, если не жадничать, по-походному. Кому не хватит — поместим в старые казармы, в подвалы, куда-нибудь ещё. Втиснемся в общем, не переживай, тан.

— Разбирай, — кивнул я. — Сначала семьи с детьми, потом холостяков, потом остальных. И чтобы без давки, без драк, без обид. Объясни, что всем места хватит.

Грубар с помощниками начали перекличку, разворачивая списки. Краснолюды подходили, называли имена, профессии, состав семьи. Им тут же указывали, куда идти, в какой дом, в какую комнату. Гретхен уже тащила огромные котлы с горячей едой — накормить прибывших с дороги, чтобы согрелись и успокоились. Транкенбрауэр вертелся тут же, выискивая среди новичков нужные специальности, и вёл учёт вместе с Грубаром, записывая в свой блокнот.

Дальбин тем временем ходил по крепости и офигевал всё больше и больше. Водопровод, медные краны с водой, тёплые уборные, бани с горячей водой, коптильни, ледники, мастерские, подземелья — всё это было для него в диковинку, хотя он, казалось, видел многое.

— Ну Солгрим, — сказал он, когда мы зашли в баню (пустую, но натопленную, ждущую своих посетителей), — да у вас тут прямо все удобства, честное слово! Я только в Новиграде такое видывал, в богатых кварталах, там такие бани, закачаешься, мрамором отделанные. Но ваши бани тоже неплохие, душевные, колоритные. Да что уж там, я вообще не ожидал такое в горах увидеть, в краснолюдской крепости.

— Это только начало, — скромно ответил я, улыбаясь его изумлению. — Пойдём, я тебе подземелья покажу, грибницы наши.

Он увидел подземные залы, освещённые спиртовыми лампами, ряды стеллажей с грибами, ровный тёплый воздух, и чуть не прослезился.

— Грибы... круглый год... да это же золотое дно, тан! — всплеснул он руками. — В Новиграде за свежие грибы зимой любые деньги отдают! Да и светильники ваши…

— Золотое, — согласился я. — Но про него не трезвонь, Рурок, никому не рассказывай. Лишние уши ни к чему, лишние глаза тоже. Нарастим производство, запасы сделаем, тогда и начнём во внешний мир поставлять, по чуть-чуть. И по поводу светильников, мы посмотрим что можно сделать.

Дальбин понимающе кивнул, прижав палец к губам:

— Могила, тан. Никому ни слова.

***

День пролетел как одно мгновение. Новых поселенцев расселяли, кормили, объясняли, где что лежит, как что работает, куда ходить по нужде, где брать воду. Ветераны, наши первые бойцы, ходили среди них, присматривали, помогали, но и следили, чтобы безобразий не было, чтобы порядок соблюдали. Старожилы из числа первых переселенцев тоже помогали — показывали, рассказывали, успокаивали, делились опытом.

— Ты смотри, — говорил один ветеран молодому холостяку, тыча пальцем ему в грудь. — Слушайся старших, десятников, мастеров. Если что не так — десятник укажет, подскажет. Работай хорошо, не ленись — будешь сыт и доволен, и жена найдётся, и дом будет. А если будешь дурью маяться, лениться, буянить — пеняй на себя, вылетишь в два счёта.

Молодой кивал, испуганно озираясь на двух куролисков, которые снова пролетели над крепостью, перекликаясь пронзительными криками.

К вечеру все более-менее устроились. Два новых дома в северном квартале были заселены семьями под завязку. Все были под крышей, в тепле, при деле. Грубар докладывал, заглядывая в свои записи:

— Тан, сорок кузнецов разного профиля, двадцать плотников, тридцать строителей, остальные — подсобники, ремесленники, есть даже пара стеклодувов, один кожевник, два портных. Хорошее пополнение, очень хорошее. Работяги, судя по всему.

— Отлично. Завтра распределим по цехам, по десяткам. Сегодня пусть отдыхают, осматриваются, привыкают.

Гретхен организовала общий ужин прямо во дворе, наскоро сдвинув длинные столы и скамьи. Горячая похлёбка с мясом, жареные рёбрышки, свежий хлеб, пиво — всего было вдоволь. Новички ели жадно, нахваливали, удивлялись, что здесь так кормят, так вкусно и сытно.

— У вас что, каждый день так? — спросил один молодой, утирая жирные усы.

— Почти, — ответил ему поселенец из старожилов. — Если работаешь хорошо, не ленишься. А если нет — то и нет, поголодаешь.

***

Когда стемнело на небе высыпали первые звёзды, я собрал своих ближайших советников и Дальбина в малом зале, чтобы обсудить дела, подвести итоги, построить планы. Гретхен накрыла стол от души: копчёности, соленья, свежий хлеб, медовуха от Сигина, пиво и крепкие настойки на травах.

Дальбин сидел сытый, довольный, раскрасневшийся после бани, которую мы ему устроили.

— Ну, Рурок, давай к делу, — начал я, разливая медовуху по кружкам. — Рассказывай, что привёз, кроме новых поселенцев. Чем порадуешь?

Купец довольно потёр руки, довольно прищурился:

— Привёз я, тан, во-первых, деньги. Очень много денег. Продажа ваших товаров в Новиграде и окрестностях идёт просто отлично, лучше не придумаешь. Инструменты, доспехи, оружие, украшения, особенно украшения — всё расходится как горячие пирожки, прямо с руками отрывают. Вот, — он выложил на стол тяжёлый кожаный мешок, звякнувший металлом, а его помощники занесли ещё два ящика, набитых монетами. — Десять тысяч крон чистыми, тан. Ваша доля, как договаривались.

Исиль присвистнул сквозь зубы. Гватисиль крякнул, поперхнувшись пивом.

— Во-вторых, — продолжал Дальбин, загнув палец, — припасы. Зерно, сено, овёс, овощи, ткани, кожи, инструменты, кое-какое оружие для пополнения арсенала. Всё по списку, я учёл ваши прошлые заказы и добавил от себя кое-что. — Он протянул Грубару длинный свиток, исписанный убористым почерком.

Грубар пробежал глазами по списку и довольно закивал:

— Хорошо. Очень хорошо, тан. Это нам на полгода, если не больше, с запасом. Спасибо, Рурок.

— В-третьих, — Дальбин сделал театральную паузу, — я привёз вам весточку из Посада. Барон Отто фон Марчак шлёт привет и говорит, что скоро ты ему понадобишься. Там у него какие-то терки с местными лордишками, мелкими, но настырными. Похоже, опять войнушка намечается.

Гватисиль нахмурился, его лицо стало ещё мрачнее:

— Этого нам только не хватало, тан. Война дело серьёзное.

— Ничего, — успокоил я. — Сходим, поможем, если что. Давно пора мышцы размять, жирок растрясти. Тыл у нас устаканенный, запасы есть, кому работать есть. Можно и дальше идти, вперёд двигаться.

За столом разлили ещё, выпили за здоровье, за удачу. Гном с Сенной, который тоже присутствовал на совете (и уже был изрядно навеселе), поднял кружку, пошатываясь:

— За клан Русов! — провозгласил он. — Чтоб рос и богател, и врагов наших побеждал!

— За Русов! — поддержали все, чокаясь.

Дальбин удивлённо поднял бровь, услышав незнакомое название:

— Русов? Это название вашего клана, тан? А почему Русы? Что за имя такое?

Я усмехнулся, отхлебнув из кружки:

— Долгая история, Рурок. Если коротко — древнее слово, из очень древнего языка. Означает оно тех, кто рассеян по свету, кто ищет новую землю, новый дом. Мы тут все такие, все откуда-то пришли, все искали своё место.

Дальбин задумчиво кивнул, переваривая.

— Красиво. Очень красиво и правильно. А герб у вас есть? Символ какой?

— Есть, — я достал из-за пазухи тяжёлую пластину с оттиском — кабанья голова, окружённая рунами. — Вот.

Дальбин повертел пластину в руках, посмотрел на свет, пощупал пальцами узоры.

— Мощно. Кабан — это сила, это упорство, это злость, когда надо. Хороший символ для клана. Запоминающийся.

— Кстати, о символах, — встрял Транкенбрауэр, который до этого молчал, но теперь оживился. — Мы тут думали, что наши товары надо как-то помечать, клеймить, чтобы отличали от подделок, от чужих изделий. Марку ставить, клеймо.

— Правильная мысль, — оживился Дальбин, его купеческая жилка сразу забилась. — В Новиграде за это дополнительные деньги платят, серьёзные. Если у товара есть узнаваемый знак, марка, его охотнее берут, доверия больше. И цену можно поднимать.

— И что предлагаете? — спросил я, обводя взглядом собравшихся.

Бунд, сидевший в углу и до этого молча потягивавший пиво, подал голос:

— Я могу разработать клеймо, тан. Что-то простое, но запоминающееся. Например, кабанья голова в круге. Или гора с молотом, как символ наших шахт.

— Слишком сложно, — возразил Ковальд, который в этих вопросах разбирался. — Клеймо должно быть простым, чтобы быстро ставить, без лишних движений. Лучше всего — буква какая-нибудь, руна простая.

— Буква «Р», — предложил я. — От «Русов». В красивом обрамлении, в круге или в щите.

Все задумались, переваривая идею. Бунд почесал бороду, прикидывая:

— Можно. Буква «Р», стилизованная под руну. Или с кабаньим клыком вместо перекладины, чтобы смысл сохранялся.

— Вот это уже интересно, — одобрил Дальбин, потирая руки. — Руна — это сразу магия, тайна, древность. Люди любят такое, ведутся. Можно будет продавать еще дороже, втридорога.

— Значит, так, — подвёл я итог. — Бунд, разрабатываешь эскиз клейма. Чтобы просто, узнаваемо, и чтобы можно было ставить на дереве, на металле, на коже, на всём подряд. Потом утвердим.

— Сделаю, тан! — Бунд просиял, уже представляя себе работу.

— А название для нашей «марки»? — спросила Гретхен, которая тоже внимательно слушала. — Просто «Русы»? Или что-то ещё?

— Можно «Товары от Русов», — хмыкнул Тракенбрауэр, уже изрядно захмелевший. — Или «Изделия клана Русов». Длинно, но солидно.

— Длинно, — поморщился я. — Давайте просто «Русы». Коротко и ясно. Русы — и всё.

— «Русы», — повторил Дальбин, пробуя на вкус. — Звучит. В Новиграде скажут: «А, это те самые, из гор». Пойдёт, нормально.

— Тогда решено. — Я поднял кружку. — За нашу марку, за клеймо. Чтоб его знали от гор до моря, от Новиграда до Цинтры!

— За марку! — грянули все, поднимая кружки.

За окном уже совсем стемнело, только звёзды ярко горели на небе. В таверне на первом этаже гудели новички, играла музыка, кто-то пел песни, кто-то плясал. Гном с Сенной, осушив очередную кружку, заявил, что идёт знакомиться с новыми поселенцами и учить их правильному питию по-солдатски. Геральт, сидевший до этого молча в углу и наблюдавший за всем с лёгкой усмешкой, тоже потянулся за добавкой.

Глава 56

Я собрал отряд на рассвете, когда солнце только начало золотить вершины скал, а в долине ещё держался сизый предутренний туман. Сто бойцов выстроились передо мной на плацу — ровные шеренги, блеск стали, тяжёлое дыхание ста краснолюдов/дворфов, готовых идти за мной хоть на край света.

Шестьдесят ветеранов — истинные члены отряда «Боевые Кабаны», те, кто был со мной еще до того как мы попали в этот мир. Они стояли в первых рядах, спокойные, уверенные. Рядом с ними — двадцать новичков из числа бывших разбойников, которых мы набрали в первые дни после попадания в этот мир. Эти уже успели доказать свою верность, участвовали в боях прошли через штурм Посада, через битву с эльфами, получили шрамы и уважение. И ещё двадцать — из первой волны пятисот краснолюдов, те, кто добровольно вступил в отряд и кого последние месяцы гоняли старослужащие, включая тех самых бывших разбойников, которые уже стали монолитной частью основного костяка.

Я оглядывал строй и чувствовал, как растёт внутри гордость. Из кучки наёмников, выживавших в лесу, мы превратились в большую силу.

Ковальд подошёл ко мне, когда я проверял снаряжение. Кузнец нёс в руках огромный свёрток, завёрнутый в грубую холстину.

— Тан, — сказал он, разворачивая ткань. — Примерь.

Это был доспех из двимерита, замаскированного под обычную сталь — тёмно-серый, с едва заметной синевой, которую Бунд скрыл под слоем чернения и затейливой гравировки. Но главное было не снаружи. Я провёл рукой по нагруднику и почувствовал, как по пальцам пробежала лёгкая вибрация. Руны. Много рун. Усиления, защиты, восстановления — Ковальд вложил в эту работу всю свою душу и все знания.

— Три недели, день и ночь, — негромко сказал кузнец. — Здесь руны на силу, на выносливость и на отвод ударов. В шлеме — руна ясности мысли, чтоб в бою голову не терял, даже если рядом заревет тысячелетний дракон.

Я надел доспех. Он лёг на плечи, как родной — нигде не жал, не тёр, не мешал. Движения остались свободными, хотя весу в нём было прилично. Но руны делали своё дело — тяжесть почти не чувствовалась.

— Ещё два таких, — Ковальд кивнул в сторону, где на телегах лежали такие же свёртки. — Для Гватисиля и для Исиля.

Я взял один из свёртков и подошёл к Гватисилю. Старый воин принял доспех с благоговением, провёл пальцами по рунам, что-то прошептал — то ли молитву, то ли заклинание.

— Спасибо, тан, — сказал он глухо. — Не подведу.

— Знаю.

Второй свёрток я велел отнести Исилю. Сержант оставался в крепости за главного — держать власть, следить за порядком, командовать обороной, пока мы не вернёмся. Он принял доспех молча, только кивнул, но в глазах его я видел благодарность.

— Ты здесь за всё отвечаешь, — сказал я ему. — Если что — действуй по обстановке. Твоё слово, пока меня нет, — закон.

— Справлюсь, тан, — ответил Исиль. — Не впервой.

Мой личный двуручный меч, «Раздиратель», тоже преобразился. Ковальд и Бунд работали над ним вдвоём — кузнец перековал клинок, а ювелир покрыл его рунами усиления, которые теперь слабо светились в полумраке, накапливая силу. Я взял меч в руки, взвесил, сделал несколько пробных взмахов. Тяжелый двуручник в мой рост, был при этом лёгким, и послушным — он стал еще большим продолжением моей руки.

Десятку ветеранов тоже раздали оружие из двимеритового сплава — топоры, мечи, алебарды, всё замаскированное под хорошую сталь, с рунами, которые Ковальд успел нанести. Они принимали оружие молча, но я видел, как загораются их глаза. Такое доверие дорогого стоит.

С собой я взял Гватисиля, Кундера, Векселя, Зенгера и Геральта. Ведьмаку я сунул увесистый кошель с кронами — заранее, в уплату его работы. Взял так же нескольких десятников: Бронебрюха, здоровенного ветерана с вечно нахмуренным лицом; Каменное Ведро; и Глимли, десятника, что командовал углежогами.

Вексель за эти месяцы изменился. Он и раньше был огромным, а теперь раздался в плечах так, что любой доспех на него приходилось заказывать отдельно. Мышцы бугрились под кольчугой, ручищи — как два здоровенных молота. Он стоял чуть поодаль, опираясь на древко штандарта , и смотрел на строй с лёгкой усмешкой. За эти месяцы он почти не отсвечивал, занимался своими делами, но сейчас, глядя на него, я понимал — в бою от него будет толку больше, чем от десятка обычных бойцов.

Раздав последние инструкции, я подошёл к Исилю.

— Слушай сюда, — сказал я, глядя ему в глаза. — Мы уходим. Не знаю, на сколько. Месяц, может, два. Ты здесь главный. И ещё: подбирай пополнение из новоприбывших. Тридцать краснолюдов для начала — нормально. Гоняй их, учи, проверяй. Кто покажет себя — к тем присмотрись. Но без спешки.

— Понял, тан, — кивнул Исиль. — Не подведу.

Я хлопнул его по плечу и повернулся к отряду.

— Выступаем!

Колонна тронулась. Впереди — разведка во главе с Кундером, который уже ушёл вперёд, растворившись в предрассветных сумерках. За ними — ветераны, потом телеги с припасами — десяток, гружёные под завязку, с продовольствием, снаряжением, запасными стрелами. И замыкали шествие остальные бойцы.

Рядом с обозом ехал Дальбин со своими людьми. Купец решил, что раз уж мы идём в Посад, то и ему самое время — дела, новые договоры, встречи.

Отряд вместе с караваном Дальбина двинулся на юг, к Посаду Трефот. Дорога петляла между скал, то поднимаясь вверх, то спускаясь в долины. Весна уже вступила в свои права. Воздух пах талой водой, молодой травой и свободой.

К вечеру мы остановились на ночлег. Разбили лагерь на полпути между крепостью и Посадом — место ровное, с ручьём и хорошим обзором. Выставили караулы, разожгли костры. Дальбин суетился вокруг своих повозок, проверяя товар. Ветераны расположились кто где, перешучиваясь и вспоминая былые походы. Геральт сидел у костра, задумчиво глядя на огонь.

Я уже собирался прилечь, когда Кундер, вернувшийся с разведки, тихо свистнул. Я подошёл к нему.

— Тан, — шепнул он, указывая в темноту. — Там кто-то есть. Смотрит на нас.

Я вгляделся в сумерки. И правда — на фоне звёздного неба угадывался тёмный силуэт на скале. Кто-то большой, массивный, неподвижный. Наблюдал.

Геральт уже стоял рядом, его кошачьи глаза светились в темноте.

— Огр, — сказал он тихо, после долгой паузы. — Один. Видимо, зимой был в спячке, или недавно мигрировал сюда. В любом случае, тварь поселилась в одной из пещер вблизи дороги, что ведёт от Посада к крепости.

Мы переглянулись. Гватисиль, подошедший к нам, нахмурился.

— И что делать? Сейчас он не нападает — нас много. Но если он нападёт на торговый караван? На обоз с переселенцами?

— Это может распространить плохие слухи, — добавил я. — Повредит торговле. Люди побоятся ездить.

— Значит, надо убить, — жёстко сказал Гватисиль. — Или прогнать.

— Согласен, — кивнул я. — Геральт, что скажешь?

Ведьмак пожал плечами.

— В пещере может быть не один. Огры редко живут поодиночке. Если есть самец, есть и самка. Могут быть детёныши. Но нападать сейчас, ночью — плохая идея. Они видят в темноте не хуже меня. Подождём до утра.

— Ждём, — решил я.

Ночь прошла спокойно. Наутро, едва рассвело, мы собрали отряд. Я взял с собой Векселя, Гватисиля и десяток самых опытных ветеранов. Геральт, естественно, тоже пошёл. Дальбин, узнав о наших планах, затрясся, как осиновый лист.

— Тан, вы с ума сошли! — запричитал он. — Это же огры! Они толпами людей уничтожают, а потом жрут! Может, ну их, объедем стороной?

— Нельзя, Рурок, — ответил я. — Если оставить их здесь, они перережут все караваны. Торговля встанет. А нам это надо?

— Но... но...

— Сиди здесь и не высовывайся. Мы скоро.

***

Мы стоим у входа в пещеру. Из чёрной дыры несёт тухлым мясом, мочой и ещё какой-то дрянью, от которой у нормального человека желудок вывернется наизнанку. Геральт стоит чуть в стороне, принюхивается, глаза его светятся жёлтым в сумерках — даже днём в пещере темно.

Я оборачиваюсь к своим. Вексель, Гватисиль, десяток ветеранов — все при полном параде, топоры наточены, двимеритовое оружие наготове, броня подогнана. Лица сосредоточенные, но без страха. Эти ребята не из пугливых, они через такое прошли, что другому и не снилось.

— Внутри огр, — говорит ведьмак негромко, но чтобы все слышали. — Не один. Там самка и детёныши. Самец самый крупный, метров под пять. Валим сначала его, потом разберёмся. Не рассредоточиваться, держать строй. Гватисиль, ты с факелами. Вексель, прикрываешь левый фланг. Вопросы?

Гватисиль хмурится, сдвигая брови.

— Тан, а баба и мелкие? Их тоже валить?

Я смотрю на Геральта. Тот пожимает плечами.

— Самка будет защищать детёнышей. Если не убьём — она убьёт нас, поверьте самка не менее опасна. Выбора не будет.

— Будем решать по обстановке, — отвечаю я.

Гватисиль сплёвывает, но кивает. Вексель молча поправляет топор.

— Заходим. Геральт первый, он видит лучше впотьмах. Мы за ним.

Мы входим внутрь. Через пару шагов свет дня гаснет совсем, только факелы пляшут,да фонари светят, выхватывая из мрака стены, покрытые какой-то слизью, и груды костей под ногами. Вексель матерится сквозь зубы — он чуть не поскользнулся в чём-то липком. Под ногами хрустят кости. Много костей.

Вдалеке слышен тяжёлый, ритмичный хруст — кто-то жрёт. Звук усиливается, когда мы углубляемся.

Геральт поднимает руку. Стоп. Замираем.

Пещера расширяется. Фонари выхватывают огромную фигуру в центре. Силуэт нависает над кучей костей, что-то рвёт зубами. Рост — метров пять, если не больше. Ширина — как три наших бойца рядом. Вонь становится невыносимой.

Геральт тихо, почти беззвучно:

— Это он.

Огром медленно поворачивает башку. В свете факелов блестят маленькие злые глазки. Он нас учуял.

Секунда тишины, которая длится вечность.

Потом он орёт.

У меня закладывает уши, Векселя шатает. Гватисиль роняет фонарь.

— В бой! — ору я, перекрывая вой. — Вперёд!

Огр бросается на нас. Первый удар лапищей — мимо, но так близко, что воздух свистит. Я ухожу перекатом, слышу, как сзади кто-то из ветеранов вскрикивает — его зацепило по касательной, броня хрустнула.

Вексель с двумя бойцами заходят слева, рубят по ноге. Топор входит в плоть, но огр даже не замечает. Он разворачивается, и Векселя отбрасывает в стену — хорошо пошёл, кубарем, но встаёт, матерясь.

Геральт мелькает тенью, его клинок вспарывает сухожилие на правой ноге. Огр ревёт, падает на одно колено, но тут же бьёт рукой наугад. Геральт едва уклоняется, но его задевает плечом — летит в сторону, как тряпичная кукла.

Гватисиль с тремя бойцами бьют со спины. Топоры врубаются в поясницу. Кровь хлещет, чёрная в свете факелов. Огр пытается схватить одного из наших, но тот уворачивается, оставляя кусок плаща в громадном кулаке.

Я вижу открытую шею. Разбегаюсь, прыгаю с камня и всаживаю меч под затылок, прямо в основание черепа. Огр дёргается, орёт так, что сыпется каменная крошка с потолка. Мы падаем вместе, я едва успеваю выдернуть меч и откатиться.

Он ещё бьётся. Вексель и двое ветеранов добивают его, рубя по голове, пока он не затихает.

Тишина. Только тяжёлое дыхание и капанье крови.

— Потери? — спрашиваю хрипло.

Гватисиль, перевязывая себе руку, отвечает:

— Трое раненых, один тяжело — ему лапой по рёбрам прилетело. Но живы все.

Пересчитываю. Наши стоят, кто держится за бок, кто за голову, но стоят. Геральт поднимается, держась за плечо, лицо белое, но цел.

— Там самка, — тихо говорит он.

Из глубины пещеры доносится низкое рычание. Из темноты выступает ещё одна фигура, поменьше, но всё равно раза в два выше человека. В руках — огромная кость, похожая на дубину. За ней, в проходе, копошатся маленькие тени. Детёныши.

Она не кричит. Она просто смотрит на нас, потом на труп самца, и в её глазах загорается такая ненависть, что мне становится холодно, хотя в пещере жарко от нашей схватки.

— Она сейчас... — кричит Гватисиль.

Она бросается. Быстрее, чем мы ждали. Первый удар костью сносит одного из ветеранов — он успевает подставить щит, но его просто отбрасывает, щит трещит.

Я ухожу в сторону, Геральт скользит под удар, режет ей бок. Самка взревела, развернулась, и тут Вексель с двумя бойцами всаживают топоры ей в спину. Она падает на колени, но всё ещё пытается ударить. Я подскакиваю и бью с плеча прямо в шею. Меч входит глубоко, кровь заливает мне руку.

Она заваливается на бок, хрипит и затихает.

Мы стоим, тяжело дыша. Ветераны опускают топоры. Один из них сгибается пополам, его выворачивает. У второго кровь течёт из-под шлема.

Вексель тяжело выдыхает:

— Готовы обе.

Мы заходим в следующий зал. Там, в куче грязных шкур и костей, сидят они. Пятеро. Детёныши огров. Размером с крупную собаку, но уже с клыками и когтями. Они смотрят на нас круглыми глазами, не понимают, что случилось. Самый маленький жалобно скулит и тычется носом в тело самки, которая уже не дышит.

Гватисиль опускает топор.

— Добить, тан?

Я смотрю на них. Покрепче берусь за рукоять меча. Взвешивая все за, и против. Затем злясь, вздыхаю, и расслабляю руки.

Они же просто дети. Да, дети монстров, но дети. Маленькие, испуганные, глупые.

Геральт говорит холодно:

— Они вырастут. Им нужны будут горы мяса. Они начнут охотиться на людей. Если оставить их — они умрут с голоду или выживут, и станут угрозой.

Гватисиль поддерживает:

— Геральт прав. Надо кончать, пока не поздно. Не тащить же их с собой.

Ветераны молчат, смотрят на меня. Вексель хмурится, но ничего не говорит.

Я подхожу ближе. Малыши пятятся, рычат, но один из них, самый маленький, вдруг подходит и трётся о мою ногу, как котёнок. У меня сердце ёкает.

— Эх, чтоб их, берём всех, — говорю я твёрдо.

Гватисиль вскипает:

— Чего?!

— Берём, я сказал. — Я смотрю ему в глаза. — Они не виноваты, что родились такими. Будем растить. Если получится — приручим. Если нет — потом решим. Но убивать детёнышей я не буду.

Геральт качает головой:

— Это глупо. Они опасны.

— Я понял, — отвечаю жёстко. — Но это моё решение. Вексель, бери мелкого. Гватисиль, не спорь, помогай. Вяжите их, но чтоб не передушить.

Вексель усмехается, закатывает глаза, но подходит к детёнышам. Те шипят, но сил у них мало. Ветераны помогают — вяжут им пасти ремнями, обматывают лапы тряпками, чтоб не царапались.

Геральт качает головой, но спорить перестаёт. Гватисиль матерится, но делает, что сказано.

Через полчаса мы выходим из пещеры. Пятеро детёнышей огров, связанных и перепуганных, болтаются в импровизированных носилках, которые тащат ветераны. Раненых ведём под руки. Все в крови, грязи, но живы.

Гватисиль устало спрашивает:

— Ну зачем нам этот зоопарк, тан?

— Слушай, — отвечаю ему, — Просто доверься мне, я же до этого не подводил нас. Наберись терпения.

Он молчит, но по лицу видно — не согласен.

Геральт идёт молча, только иногда косится на детёнышей. Что у него в голове — хрен поймёшь.

Вексель, тащивший самого мелкого, вдруг говорит:

— Я назову его Клыком. Он мне палец прикусил, гад.

— Назовём, — усмехаюсь я. — Всех назовём. Но, потом.

Впереди загорается свет — выход из ущелья. Там нас ждут остальные.

Отряд пошёл дальше к Посаду. Мы спустились на равнины на пятый день. Маленьких огров пришлось спрятать в одной из телег, чтобы их особо из людей никто не видел.

Город встретил нас сыростью и запахом бедности. Посад Трефот явно был в продолжительном упадке, хотя мусора и разрухи больше не наблюдалось — видно, барон навёл порядок. Улицы были чистыми, но дома стояли мрачные, люди косились на нас с опаской.

Дальбин со своими людьми отделился от нас сразу у ворот — у него были свои дела в городе. Отряд остался ждать снаружи. Я взял с собой десяток ветеранов, оставив Гватисиля за главного, и отправил Кундера проведать Анорборна — узнать, как они, что слышно в городе.

Сам я направился к башне коменданта.

Башня изменилась. Её расширили, вокруг неё росли стены — усилиями согнанных крестьян, которые копошились на стройке, как муравьи. Работа шла медленно, без энтузиазма, но шла.

Оставив своё сопровождение во дворе, я поднялся по лестнице, миновал несколько пролётов и оказался в покоях барона.

Отто фон Марчак встретил меня у дверей. Он сильно изменился с нашей последней встречи — стал измождённым, усталым, под глазами залегли тёмные круги. Но взгляд остался таким же цепким, умным.

— Капитан Солгрим, — сказал он, жестом приглашая войти. — Рад видеть. Проходи, садись.

Я сел за стол, он махнул слуге.

— Что будешь? Вино? Эль?

— Эль, — ответил я. — Если можно.

Мне налили почти литровую кружку. Я опустошил её наполовину, прежде чем заговорить.

— Ты знаешь, — начал барон, глядя на меня, — Кларенин много рассказывал о ваших успехах. Я впечатлён. Очень впечатлён. Отстроили крепость за невероятный срок. Мои строители, — он кивнул за окно, на стены вокруг башни, — вон, копаются уже полгода.

Я усмехнулся про себя. Хорошо, что он не знает про канализацию, про водопровод, про тёплые сортиры. Его бы инфаркт хватил.

— К делу, — сказал барон, отставляя кружку. — Мне нужна твоя помощь. В моём баронстве завёлся мятежный помещик. Янек Лютобрад. Его земли на северо-западе, у самых гор. Он собирает вокруг себя оппозицию, мутит воду, не желает подчиняться. Я подозреваю, что за ним стоят Регинальд и Мэва.

— Король и королева? — уточнил я.

— Они самые. Официально — ни при чём, но... — он развёл руками. — Все знают что Лютобрад — их человек. Если он отколется, они получат плацдарм в моих землях.

— И что ты хочешь?

— Я снова собираю знамёна. Через несколько дней. И хочу, чтобы ты был со мной. Твои бойцы — лучшие, что у меня есть.

Я задумался на секунду.

— Хорошо, — сказал я. — Мы поможем.

Барон довольно кивнул.

— Я пришлю за тобой, когда всё будет готово. Дня через три-четыре. А пока... отдыхайте, располагайтесь. Город в вашем распоряжении.

Я допил эль, поднялся, попрощался и вышел.

Во дворе меня ждали ветераны.

— Где Кундер? — спросил я.

— Ещё не вернулся, тан, — ответил один из бойцов. — Они с Зенгером утопали в сторону рынка, к Анорборну.

Я нахмурился. Что-то долго его нет.

— Ждите здесь, — сказал я. — Я схожу, поищу.

Глава 57

Мы двинулись через город. Посад Трефот встретил нас сыростью и запахом дешёвой похлёбки, которая варилась где-то в ближайшей харчевне — жидкой, мутной, от одного запаха которой желудок сводило. Дома стояли мрачные, серые, с заколоченными окнами на первых этажах, но кое-где уже кипела жизнь — лавки открывались, мастеровые тащили инструмент, бабы тащили корзины с товаром на рынок. На главной улице даже появились новые вывески, яркие, свежевыкрашенные, с добротными буквами. Однако общее впечатление было такое, будто город только-только очухался после долгой болезни, после тех событий, что мы здесь устроили. Люди двигались медленно, говорили тихо, оглядывались.

Стены вокруг баронской резиденции росли, но медленно — видно было, что рабочие ленятся, стоят кучками, перекуривают, а надсмотрщики не особо их подгоняют, больше сидят в теньке да покрикивают для порядка, без огонька в голосе. Брёвна кое-где уже подгнили, кладка шла криво.

— Барон говорил, что у него со строителями проблемы, — заметил я, кивая на леса, которые шатались от ветра.

Вексель хмыкнул, его грубый голос прозвучал басом, отражаясь от стен узкого переулка:

— У них не строители, а дрянь, тан. Наших бы сюда — за месяц бы всё отгрохали, как у нас в крепости. А эти... тьфу.

Я оглянулся на своих. Вексель, Кундер и я — трое, ищем Зенгера. Гватисиль остался у телег с отрядом, ждёт. Надо быстрее найти барда, пока он опять куда-нибудь не вляпался.

— Кундер, — спросил я, — он точно сказал, в какую таверну пошёл?

— «Пьяный вепрь», — ответил следопыт. — На рыночной площади. Там, говорят, местные собираются.

— Пошли.

Мы свернули на рыночную площадь. Здесь было оживлённее — торговцы сворачивали лотки, мужики тащили мешки, бабы перекликались. В центре площади возвышалось двухэтажное здание с покосившейся вывеской, на которой был изображён кабан, стоящий на задних ногах с кружкой в копыте. Вывеска скрипела на ветру, грозясь рухнуть.

— «Пьяный вепрь», — с трудом прочитал Кундер. — Похоже, то самое место.

Из открытых окон доносился шум, пьяные крики, звон посуды и... лютня? Да, точно, кто-то наигрывал что-то разухабистое.

— Зенгер, — определил Кундер. — Больше некому.

— Идём.

Мы толкнули тяжёлую дубовую дверь и вошли внутрь.

Таверна была полна народу. В прокуренном зале стоял густой запах пережаренного мяса, кислого пива, пота и ещё чего-то неуловимого, но тоже малоприятного. За длинными столами сидели местные — ремесленники, торговцы, пара стражников в углу, несколько подозрительных личностей в тёмных плащах с надвинутыми капюшонами.

В центре зала, на небольшом возвышении, стоял Зенгер с лютней в руках и самозабвенно наяривал какую-то залихватскую песню:

— ...А король наш толстый пьёт да жрёт,

А народ наш голодный с голоду мрёт!

Кто не пляшет, тот жирный король,

Кто не пляшет — наш жирный король!

Часть посетителей ржала, хлопала в ладоши, подпевала этому нехитрому стишку. Но не все. В первых рядах, прямо перед импровизированной сценой, стояли четверо мрачных типов в добротных стеганках, с нашивками, которых я не знал. Один из них, здоровый детина с бычьей шеей и перебитым носом, скрестил руки на груди и смотрел на Зенгера с такой ненавистью, что даже мне стало не по себе.

— ...Король зловредный — козёл.

Король не вмешает свой зад на престол! —

Зенгер лихо взял аккорд и поклонился.

Детина с бычьей шеей шагнул вперёд и схватил Зенгера за грудки, приподняв над полом.

— Ты, п*здабол, — прорычал он так, что слышно было даже у входа. — Ты чего нашего короля трогаешь с*ка! А барона, этого ублюдка хвалишь, а краснолюдов в гузно лобызаешь небось? А ну быстро замолкни, пока мы тебе лютню в задницу не засунули!

Зенгер с кривой усмешкой, попытался отшутиться:

— Мужики, да вы чё, я вообще за ваше здоровье петь собирался! Вот, специальную балладу сочинил про отважных воинов, что за правду стоят... Про Лютобрада, например! Слыхали такого?

— Завали! — рявкнул детина и замахнулся.

— Вексель, — тихо сказал я. — Работаем.

— Ага.

Мы двинулись сквозь толпу. Посетители, видя наши бороды и оружие, шарахались в стороны, освобождая дорогу. Детина уже занёс кулак, готовясь врезать Зенгеру по физиономии, когда я положил руку ему на плечо.

— Э, пассажир, — громко сказал я. — А чё это вы к нашему артисту пристали? Он вам что, должен?

Детина обернулся. Его морда, и без того некрасивая, перекосилась от злобы. Остальные трое тоже развернулись, оценивая нас.

— А ты ещё кто, хрен с горы? — осклабился детина, отпуская Зенгера. Бард тут же шмыгнул за наши спины. — Валите отсюда карлы, пока целы. Это наше дело, соловья не касается.

— Тан, — вмешался Вексель, выступая вперёд. — Давай я им быстро мозги вправлю? А то у меня руки чешутся, аж свербят.

— Спокойно, — сказал я, положив руку на плечо Векселя, но не вынимая. — Мужики, предлагаю мирно разойтись. Мы забираем своего друга и уходим. Никто никого не трогает. Всем хорошо.

— Ах ты с*ка, — детина сплюнул на пол, прямо мне под ноги. — Ты чё, тут самый умный? Да я вас...

Он не договорил. Один из его приятелей, тощий и вертлявый, с крысиной мордочкой, выхватил нож и кинулся на меня, целя в живот. Вексель просто перехватил его руку на лету, сжал свои грабли, и нож со звоном упал на пол. Тощий взвизгнул, когда Вексель выкрутил ему кисть, и рука хрустнула так, что все услышали.

— Ай, б*я, больно, падла! — заорал тощий, пытаясь вырваться.

— А чё сразу падла? — удивился Вексель, держа его как куклу. — Я ж тебя ещё не бил, только ручку пощупал.

Тут в дело вступили остальные. Детина с бычьей шеей размахнулся, целя мне в голову, но я уклонился, пропустил его кулак мимо уха и въехал ему коленом в пах, а следом кулаком в солнечное сплетение. Он сложился пополам, выпучив глаза, и рухнул на колени, хватая ртом воздух.

Третий, коренастый, с квадратной челюстью, бросился на Кундера. Следопыт ловко ушёл в сторону, подставил подножку, и коренастый, не удержав равновесия, влетел головой в стол, за которым сидели какие-то мужики. Стол разлетелся в щепки, мужики попадали на пол, матерясь, а коренастый затих, придавленный обломками.

Четвёртый, тощий и длинный, как жердь, попытался схватить Зенгера, но бард, не будь дурак, огрел его лютней по голове. Инструмент жалобно тренькнул и развалился на куски, разлетевшись по всему залу.

— Ой, б*я, — сказал Зенгер, глядя на обломки. — Моя лютня! Вы за неё заплатите, уроды! Это был раритет!

— Ща мы тебе заплатим! — прохрипел детина с бычьей шеей, пытаясь подняться, но я добавил ему ногой под дых, и он снова сложился, закашлявшись.

Вексель тем временем одной рукой держал тощего с вывихнутой рукой, а второй отвесил затрещину коренастому, который пытался встать из-под обломков стола. Тот снова рухнул и затих, только мычал что-то нечленораздельное.

— Всё, командир, — довольно сказал Вексель, оглядывая поле боя. — Этих я упаковал. Сдаётся мне, они надолго запомнят, как к нашим приставать.

— Отпусти его, — кивнул я на тощего. Тот вырвался и отбежал к стене, тряся рукой и скуля.

— Вы пожалеете! — прошипел детина с бычьей шеей, поднимаясь с пола и держась за живот. Глаза его налились кровью. — Вы знаете, на кого наехали? Мы люди Янека Лютобрада! Он вам покажет, уроды! Он вас всех на кол посадит!

— А нам п*хуй, — флегматично ответил Вексель, почесывая бороду. — Лютобрад ваш — г*вно, а не лорд. Мы таких лордов на завтрак жуём… ну в смысле, г*вно мы не едим… Короче! Валите отсюда, пока я не рассердился по-настоящему.

Детина хотел что-то сказать, но, взглянув на наши лица, на Векселя, который хоть и не возвышался над ним, но определенно был шире, передумал. Они подхватили своих побитых — коренастого, который начал подавать признаки жизни, и тощего с вывихнутой рукой — и ретировались к выходу, по пути задевая столы, рассыпая маты и обещания страшной мести.

В таверне повисла тишина. Все посетители смотрели на нас с уважением и опаской. Кто-то даже захлопал, но быстро затих, поймав неодобрительные взгляды соседей. Трактирщик, толстый мужик в засаленном фартуке с красной рожей, выглянул из-за стойки, где прятался всё это время.

— Э, ребята, вы бы поосторожнее... — заискивающе начал он. — Это серьёзные люди, они тут не первый день отираются. У них покровитель...

— Были серьёзные, — усмехнулся я, отряхивая руки. — Теперь будут хромые и с вывихами. Надолго запомнят. Зенгер, ты цел?

Бард, всё ещё сжимая остатки лютни, кивнул:

— Цел, командир. Но лютне хана. Полная. С*ки, как же они её так? Это ж был не просто инструмент, это ж душа...

— Новую купим, — пообещал я. — В крепости сделаем, из хорошего дерева, с золотыми струнами. Пошли отсюда.

— Э, а за стол? — пискнул трактирщик. — Они ж не заплатили...

— С них и спросишь, — бросил я, кивнув на дверь, за которой скрылись лютобрадовцы. — Или с Лютобрада.

Мы вышли из таверны под одобрительные взгляды части посетителей и неодобрительные — другой части. На улице уже стемнело, но фонари ещё не зажгли, и площадь погрузилась в серые сумерки.

— Ну и влип же ты, — сказал Кундер Зенгеру, когда мы отошли от таверны. — Ещё немного — и тебя бы порешили прямо там.

— Да я как-то не ожидал, — развёл руками Зенгер, с сожалением глядя на обломки лютни. — Сижу, играю, никого не трогаю, народ веселю. А эти приходят, начинают быковать. Типа, кто за барона, тот козёл. Я им — мужики, я вообще артист, мне без разницы, я за деньги пою, за чьи угодно. А они сразу в бутылку…

— Ладно, пронесло, — подытожил я. — Теперь будь осторожнее. В городе неспокойно. Очевидно что Лютобрадовы шавки везде шастают, ищут, к кому придраться.

— Я понял, тан. — Зенгер вздохнул, ещё раз глядя на обломки. — Эх, лютня... Сколько лет служила, сколько походов прошла... Помню, ещё...

— Не ной, — Вексель хлопнул его по плечу так, что бард чуть не упал и аж присел. — В крепости новую сделаем, из хорошего дуба, Ковальд поможет, Бунд украсит. А этим, — он кивнул в сторону таверны, — я хорошо бока намял. Долго будут помнить, как с нами связываться.

— Кстати, — вспомнил я. — Кундер, ты говорил, что к родственникам Милки хотел зайти?

— Да, т-тан. Они т-тут недалеко обитают.

— Иди-иди, — решил я. — Раз уж ты здесь. Встретишь нас у Анорборна.

Мы свернули в переулок, потом ещё в один, где воняло кошками и прокисшим пивом. Район, где обитал Анорборн, находился рядом с рынком — когда-то здесь была заброшенная церковь какого-то культа, судя по облупившимся фрескам над входом, а теперь — нечто вроде казармы для его фанатиков, которые так и не разбежались после всех событий. Поговаривали что напротив, его пасива только росла…

У входа в обшарпанное здание нас встретил молодой парень с безумными глазами, одетый в подобие рясы из грубой мешковины, подпоясанный верёвкой.

— Вы к пророку? — спросил он тонким голосом. — Он говорил что вы придете, проходите.

Мы вошли внутрь. Полутёмное помещение, заставленное грубыми скамьями, в центре — грубо сколоченный алтарь из неструганых досок с горящей свечой, единственным источником света. На стенах висели какие-то тряпки с символами, которых я не понимал. У стены, на табурете, сидел сам Анорборн. Эльф выглядел… обычнее, чем в прошлый раз, когда я видел его в бою, с горящими глазами фанатика. Исхудал, под глазами залегли тёмные круги, но взгляд все еше горел безумным огнём.

— Избранный! — Анорборн встал, лицо его выражало явное облегчение.

Я кивнул, подошёл, присел на свободный ящик, который услужливо подвинул Зенгер ногой. Вексель остался стоять у входа, нависая горой, закрывая собой дверной проём, и в полумраке казался ещё более огромным.

— Здравствуй, пророк, — сказал я, глядя на эльфа в упор. — Давно не виделись. Ты изменился.

Анорборн улыбнулся.

— Здравствуй, Избранный. Я слышал, твой клан процветает. Кларенин, который теперь при бароне, рассказывал чудеса про вашу крепость. — Он помолчал, глядя куда-то в стену, где плясали тени от свечи. — Рад, что у тебя всё хорошо. Правда рад.

— А у тебя как? — спросил я, оглядывая убогое убранство, голые стены, закопчённый потолок, протёртые скамьи.

— Живём, — эльф пожал плечами. — Барон нас терпит, пока мы полезны. Мои люди в ополчении, патрулируют улицы, ловят воров, разгоняют пьяных. Кое-кто даже нашёл работу в мастерских, при ремесленниках. Не скажу, что мы счастливы, но голодные не сидим, и это уже много. Местные, правда, косятся — эльфов всё-таки достаточно среди нас, но нас терпят.

— А пророчествовать перестал? — встрял Зенгер, перебирая струны, и тихая мелодия сменилась более задорной.

Анорборн посмотрел на него с лёгкой усмешкой, почти дружеской.

— Свою миссию я не бросил, мой друг. Но, я теперь больше слушаю, чем говорю. Слушать полезнее.

— Умно, — заметил я. — Слушать вообще полезно. Вот я и пришёл послушать, что ты можешь рассказать о ситуации в баронстве. Барон просит помощи против какого-то мятежного помещика.

Анорборн оживился, подался вперёд, и в его глазах мелькнул прежний огонёк — не безумный, а скорее азартный, как у игрока, который видит интересную комбинацию.

— Ты о Лютобраде? О Янеке Лютобраде? Это старый помещик, его земли на северо-западе, у самых гор, за перевалом. Он всегда был строптив, но при королевском коменданте раньше держал язык за зубами, не рыпался. А сейчас, говорят, собирает ополчение, укрепил свой замок, перекрыл дороги, никого не пускает, мыт с купцов дерёт.

— И чего он хочет?

— Вольностей конечно как и все, — усмехнулся Анорборн, и в его голосе прозвучала горечь. — Как и все. Понять его можно, барон слишком далеко, а король — ещё дальше. Он хочет сам судить своих крестьян, сам собирать налоги, сам решать, с кем воевать, а с кем мириться. Типичная заноза в заднице, каких много.

— Поддерживает его кто-то? — спросил я, глядя ему в глаза.

— Король, — твёрдо сказал эльф, не отводя взгляда. — И королева Мэва. Их сторонники, конечно, говорят, что они тут ни при чём, что Лютобрад сам по себе. Но это всё сказки. Лютобрад — их человек, их ставленник. Если он отколется от баронства… то будет война. Настоящая, не чета той, что тут была.

Я задумался, переваривая информацию. Всё сходилось с тем, что говорил барон. И даже больше.

— А народ? Крестьяне за него?

— Крестьянам, Избранный, плевать, кто ими правит, лишь бы налоги не драли, да спины не ломали на барщине. Лютобрад обещает снизить подати, сулит золотые горы. Но обещать — не значит сделать. Пока народ в неведении, ждёт, приглядывается.

Зенгер подал голос:

— Я, когда шёл сюда, видел на рыночной площади каких-то типов. Дорого одеты, говорят громко, барона поносят, призывают народ не слушаться. Может, его л-люди?

— Может, — кивнул Анорборн. — В городе сейчас много чужих, разных. Барон пытается всё контролировать, но у него мало людей. Вся его сила — в дружине, ополчении, ну и… в наёмниках конечно. Но ополчение ненадёжно, они за копейку продадутся. По иронии судьбы, он больше всего доверяет нам. По крайней мере, он нас не разгоняет и не притесняет. И не пытается укокошить, напротив, бережот.

Я посмотрел на него внимательно, оценивая.

— Ты предлагаешь что-то конкретное?

Анорборн развёл руками, его длинные эльфийские пальцы дрогнули:

— Избранный, я не военный стратег. Моё дело — говорить, а не воевать. Но мои люди могут быть полезны. Они умеют слушать и запоминать, они везде ходят, везде суют свой нос. Если тебе нужна информация о том, что говорят в городе, кто приезжает, кто уезжает, кто с кем шепчется — я могу помочь. Шпионская сеть, знаешь ли.

— Хорошо, — сказал я, принимая решение. — Информация лишней не бывает, это ты правильно понял. Если узнаешь что-то важное о Лютобраде, о его людях, о планах — передай через Кундера или Зенгера. Они теперь часто тут бывать будут.

Зенгер, услышав своё имя, довольно осклабился, перебирая струны:

— А я, тан, уже новую балладу сочинил! Про вашу битву с ограми и про маленьких…

— Только без подробностей, — поморщился я, вспомнив, как трепетно Гретхен относится к своим курам и как бы она отреагировала на огров в крепости. — Не надо, чтобы все знали о наших деяниях. Лишние разговоры ни к чему.

— Обижаете, командир! — Зенгер театрально прижал руку к сердцу, изображая смертельную обиду. — Ну, типа того.

Мы посмеялись, и даже Анорборн улыбнулся, качая головой.

— Хорошо у вас там, в горах, — сказал он с лёгкой завистью. — Свои, вместе, всё сообща, одной семьёй. А мы тут как перекати-поле, как листья на ветру.

Задумавшись, я почесал бороду, глядя на него.

— Если сможешь наладить здесь шпионскую сеть, и если она будет работать, обещаю, я заберу вас с собой, — предложил я. — Нам пригодятся умелые руки.

Он усмехнулся, но ничего не ответил, только задумчиво посмотрел на свечу.

Я поднялся с ящика.

— Ладно, нам пора. Зенгер, ты со мной? Или ещё побудешь?

— Пойду с вами, тан. — Зенгер встал, отряхивая штаны.

Мы попрощались с Анорборном, кивнули его сторожу у двери, вышли на улицу. Вечерело. Небо затянуло тучами, в воздухе запахло дождём, тем особенным весенним дождём, который пахнет свежестью и надеждой.

— Ну что, — сказал я, оглядывая мрачные стены Посада, подсвеченные закатом. — Возвращаемся к отряду. Барон сказал, что сбор знамён через несколько дней. Успеем подготовиться, отдохнуть.

— Думаешь, это надолго? — спросил Зенгер, шагая рядом.

— Поход на мятежного лорда? Как я и говорил, месяц, может, два, если не затянется. — Я покачал головой. — Но сначала надо разобраться, кто за ним стоит на самом деле. Если король — то дело серьёзное, может вылиться в большую войну.

Мы зашагали к воротам, где нас ждали ветераны. Вексель нёс в руках узелок с провизией, которую ему сунул какой-то торговец в благодарность за «спасение от бандитов» (хотя Вексель в том районе и не бывал, но от халявы отказываться не стал, сунул за пазуху и довольно ухмылялся). Жизнь в городе понемногу затихала, лавки закрывались, обыватели расходились по домам.

— Тан, — вдруг спросил Зенгер, когда мы уже подходили к воротам. — А зачем мы их взяли? Ну, этих маленьких огров? Ведь Геральт прав — они опасны. Вырастут — неизвестно что будет.

— Знаю, — ответил я, глядя прямо перед собой. — У меня на них планы. Есть мыслишка.

Зенгер замолчал, обдумывая мои слова:

— А если они вырастут и начнут жрать наших кур?

— А ты типа курей не жрешь? — усмехнулся я. — Короче, будем их воспитывать. Как куролисков. Как собак. Они же дети — если к ним с добром, с лаской, если их кормить и не обижать, они отвечают тем же. Геральт сам говорил: всё, что выращено человеком, привыкает к человеку.

— Надеюсь, вы правы, тан.

— Я тоже надеюсь. — Я вздохнул. — Я тоже надеюсь.

У ворот нас уже ждали. Гватисиль, увидев нас, облегчённо выдохнул, его суровое лицо чуть расслабилось.

— Ну что, командир, дрыхнуть будем в городе или назад к телегам, к своим?

— К телегам, — решил я без колебаний. — Так спокойнее. И малышей проведаем.

Мы вышли за ворота, и наступающая ночь поглотила наши фигуры. Где-то вдалеке ухнул филин, и ему ответил тонкий, жалобный писк из телеги — маленькие огры тоже не спали, ждали ужина, ворочались в своих тряпках.

Впереди был поход, и новые приключения. А пока — костёр, кружка пива и усталые, но довольные лица моих ветеранов.

Глава 58

Мы сидели у костра, когда город за спиной уже давно уснул. Телеги с припасами стояли кругом, образуя импровизированный вагенбург. В одной из них, укрытые тряпьём, посапывали маленькие огры — Вексель назвал их «наш долбанный зверинец» и теперь периодически подходил проведать самого мелкого, своего любимца, которого все называли Клыком. Тот уже признавал Векселя за кого-то навроде родителя, и тыкался мокрым носом в его руку, требуя еды.

— Тан, — Гватисиль подбросил дров в костёр, и искры взметнулись в ночное небо, рассыпаясь звёздной пылью. — Барон сказал, через сколько выступаем?

— Примерно через три дня. — Я крутил в руках кружку с тёплым пивом, глядя на огонь. — Собирает знамёна. Тысяча человек, может, чуть больше. Рыцари, наёмники, ополчение. Вся его сила.

— Тысяча против одного замка в захолустье? — Гватисиль хмыкнул, поглаживая бороду. — Много. Если, конечно, у этого Лютобрада нет своей армии. А у него есть, я думаю.

— Есть. — Я кивнул. — Говорят, собрал ополчение и нанял головорезов. Но главное — за ним король. Наверняка король позаботился о том, чтобы предстоящая компания не была для нас увеселительной прогулкой.

Геральт, сидевший чуть поодаль, на пеньке, поднял голову от кружки. Его жёлтые глаза блеснули в свете костра.

— Король не будет вмешиваться открыто. Но своих людей подошлёт. Лютобрад — его ставленник. Если барон его разобьёт, король потеряет влияние в этом регионе. Так что ждите засад, диверсий, партизанской войны на дорогах. И предателей среди своих.

— А ты? — спросил я, глядя на ведьмака. — Пойдёшь с нами?

Геральт усмехнулся, сделав глоток пива:

— Я ведь уже взял деньги. Кошелёк у тебя тяжёлый, тан. И потом, интересно посмотреть, как твои краснолюды будут брать замок. В старых книгах писали, что краснолюды — лучшие штурмовики. Хочу проверить.

— Посмотришь. — Я допил пиво и поднялся, разминая затёкшие ноги. — Завтра идём к барону за инструкциями, за планом. Всем спать. Завтра тяжёлый день.

Клык в телеге жалобно пискнул, требуя внимания, и Вексель, вздыхая и матерясь сквозь зубы, полез делить с ним кусок вяленого мяса, который припрятал про запас.

— Тан, — сказал он, вылезая обратно и вытирая руки о штаны. — А они вырастут — их чем кормить будем? Они же скоро с нас ростом будут, жрать станут как не в себя.

— А ты сам подумай, — ответил я, укладываясь на плащ. — Может, они нас кормить будут. Охотиться научатся.

Вексель задумался, но, видимо, не нашёл ответа и просто лёг спать, прикрывшись краем одеяла.

***

Барон Отто фон Марчак встречал нас в своей башне, но теперь не один. Вокруг него толпились его вассалы — мелкие рыцари, помещики, командиры наёмников, городские старшины. Все косились на краснолюдов с любопытством и плохо скрываемой опаской.

— Тан Гелиомах! — Барон вышел вперёд и, к удивлению присутствующих, пожал мне руку, как равному. — Рад, что ты здесь. Мои люди будут драться плечом к плечу с твоими. Надеюсь, они не подведут в решающий момент.

— Не подведут, — ответил я, глядя ему в глаза, и подмечая про себя, что я не говорил барону о своем новом титуле в клане, но он откуда-то уже знал. — Мои ветераны знают своё дело. Они прошли со мной огонь, воду и медные трубы.

Один из рыцарей, тощий и длинный, с лицом, похожим на морду хорька, скривился, услышав это:

— Краснолюды... Много о себе возомнили. Посмотрим, как они побегут, когда увидят настоящий бой. Когда стрелы полетят и кони понесутся прямо на них.

Гватисиль, стоявший за моей спиной, шагнул вперёд, сверкнув глазами:

— Ты, хорёк, хочешь проверить нашу храбрость прямо сейчас? Я мигом. Выходи во двор, я тебе быстро объясню, кто на самом деле побежит.

— Гватисиль, — остановил я его, положив руку на плечо. — Не время и не место. Успеем ещё.

Барон усмехнулся, глядя на перепалку:

— Господа, прошу без драк. Врагов хватит на всех. Нам ещё воевать вместе.

Мы разошлись по своим местам за длинным столом. Барон развернул карту и начал объяснять план.

Замок Лютобрада стоял на скале, в узком ущелье на северо-западе баронства. Стены старые, но крепкие, сложенные из дикого камня. Гарнизон — человек триста, плюс ополчение из местных крестьян. Прямой штурм означал большие потери, очень большие. Барон предлагал осаду: перекрыть дороги, отрезать сообщение с внешним миром и ждать, пока голод не сделает своё дело.

— А если у него есть тайные ходы? — спросил я, вглядываясь в карту. — Подземные коммуникации, старые штольни? Такие замки часто строили с запасными выходами.

Барон пожал плечами:

— Никто не знает, это все карты что есть в нашем распоряжении. Мои инженеры ничего не нашли.

— Узнаем, — сказал я. — Мои следопыты найдут. Кундер у меня лучший в этом деле, зря свой хлеб не ест.

Кундер, стоявший у двери, молча кивнул.

Когда совет закончился, когда все разошлись, я задержался у барона.

— Есть ещё одна просьба, личная, — сказал я, понижая голос. — Мои фанатики, те, что под началом Анорборна. Они неплохо себя показали в Посаде, патрулировали улицы, ловили воров. Если идём на серьёзное дело, я хотел бы приписать их к моему отряду.

Барон удивлённо поднял бровь:

— Эльфов и их безумцев? Они, конечно, воины неплохие, сражаются отчаянно, но с ними мороки много. Дисциплины не знают, в строй не становятся.

— Мне бойцы нужны. — Я покачал головой. — Ты же сам сказал, что ополчение ненадёжно, а наёмники могут продаться. А эти — за идею дерутся. За своего пророка, за веру. Их не купишь.

Барон подумал, почесал бороду:

— Забирай. Если они тебе нужны. Только смотри, чтобы в бою не подвели и не сбежали.

— Не подведут. Я за них отвечаю.

Вечером того же дня Анорборн с несколькими десятками лучших фанатиков уже был в моём лагере у телег. Эльф выглядел довольным — выбрался из города, подальше от сплетен и пересудов, от косых взглядов.

— Тан, — сказал он, подходя к костру. — Я рад, что ты позвал. Мои люди готовы. Они рвутся в бой.

Я посмотрел на его бойцов. По виду — обычные фанатики, худые, с безумными глазами, одетые кто во что горазд — в разноцветные стеганки, в старенькие кольчужные рубахи. Но что-то в них было... какая-то внутренняя сила, уверенность, что ли. И двигались они бесшумно, как тени. Не хуже Кундера, и его ребят.

— Завтра выступаем, — сказал я. — Готовьтесь. Будет жарко.

***

Армия выступила на рассвете пятого дня. Тысяча человек — кто верхом, кто пешком, кто на телегах — растянулась по тракту на несколько лиг. Впереди ехал барон со своей дружиной, за ним — рыцари со свитами, потом наёмники, и в арьергарде — краснолюды. Я специально выбрал место в хвосте, чтобы контролировать отход, если что, и чтобы видеть всю колонну.

Рядом со мной, в общей колонне, шли фанатики Анорборна. Они держались особняком, но от своих не отставали, шагали ровно. Я раз за разом замечал, что двигаются они легко, почти бесшумно, несмотря на отсутствие нормальной обуви, и оружие держат наготове, не расслабляются.

Дорога петляла между холмов, уходила в лес, снова выныривала на равнину. Погода портилась — небо затянуло тучами, начал моросить холодный, противный, весенний дождь, который пробирал до костей.

Вексель, шагавший рядом с телегой, где ехали Зенгер и припасы, ворчал, утирая мокрое лицо:

— И чего мы прёмся в такую даль под этим дождём? Сидели бы в крепости, пили пиво у камина, в тепле...

— Ты бы без драки заскучал, — ответил я. — Через неделю запросился бы в бой.

— Ну, это да. — Он вздохнул. — Но всё равно... сырость.

К вечеру разбили лагерь. Костры, дозоры, тишина, нарушаемая только шумом дождя. Но Геральт, вернувшийся из разведки, подошёл ко мне с мрачным лицом.

— За нами следят, — сказал он тихо. — Человек пять, с той стороны холма. Не нападают, просто смотрят, наблюдают. Я их засёк по глазам.

— Лютобрадовы? — спросил я.

— Похоже. Выглядят как наёмники. Опытные.

— Кундер, — позвал я. — Возьми пятерых, приведи их ко мне. Живыми. Осторожно только.

— Сделаю, тан.

Через час Кундер вернулся с пятью связанными типами в мокрых плащах. Обычные наёмники, с нашивками, которых я не знал. Грязные, злые, молчаливые.

— Кто послал? — спросил я старшего, подходя ближе.

Тот молчал, смотрел в землю, только сплюнул.

— Допросим позже, — решил я, махнув рукой. — Гватисиль, отведи их к барону. Пусть его люди займутся, у них палач есть. А мы пока подумаем, что делать дальше.

Утром барон подтвердил — это люди Лютобрада. Следили за армией, ждали подкрепления из Вызимы. Теперь враг знает, что мы идём, и знает наши силы.

— Ничего, — сказал я, глядя на карту. — Пусть знают. Всё равно встретимся. Рано или поздно.

***

Мы шли по ущелью, когда всё началось.

Сначала просто свист — и стрела вонзилась в телегу в двух шагах от меня, задрожав древком. Потом ещё, ещё — и сразу десятки стрел, туча. Лучники на склонах! Но стреляли не только в нас — по всей колонне. Засада была на всю армию, на всех.

— В укрытие! — заорал я, спрыгивая с коня и увлекая его под прикрытие скалы. — Щиты! Строй!

Краснолюды, несмотря на внезапность, среагировали мгновенно — щиты вверх, строй, прикрытие. Ветераны действовали как часы, новички повторяли за ними, не мешкая. Бойцы Анорборна рассыпались по камням, прячась от стрел.

Геральт уже мчался к склону, за ним — Кундер и десяток наших следопытов. Фанатики Анорборна, не дожидаясь команды, рванули следом, рассыпаясь по камням, как ящерицы, как тени.

Впереди, там, где ехал барон, творилось что-то невообразимое. Крики, лязг стали, ржание лошадей, предсмертные хрипы. Наёмники Лютобрада атаковали со всех сторон, выскакивая из-за скал.

— Гватисиль, держи строй! Вексель, со мной! Остальные — прикрывать!

Мы рванули в обход, туда, где засели основные силы врага. На склоне было скользко, глина поползла под ногами, но мы лезли, матерясь и хватаясь за корни, за камни.

Когда мы выбрались наверх, картина открылась жуткая. Человек двести — лучники, мечники, копейщики — заходили во фланг баронской дружине. Ещё немного, и они бы смяли строй, опрокинули рыцарей.

— В атаку! — заорал я, и мои ветераны, забыв про усталость, бросились вниз по склону прямо в гущу врага, как камнепад.

Я рубанул одного, второго, третьего. Меч пел в воздухе, находя цели. Вексель работал как таран — сшибал врагов плечом, топтал, крушил своим исполинским штандартом, разбрасывая тела. Гватисиль с десятком ветеранов прикрывал фланги, не давая окружить. Фанатики Анорборна, с дикими криками, врезались в толпу с другой стороны, сея панику и хаос.

Бой длился, казалось, вечность. Кровь, грязь, крики, лязг — всё смешалось. Но когда последний наёмник упал, сражённый моим мечом, можно было вздохнуть спокойно.

— Пленных! — крикнул я, тяжело дыша. — Живыми брать! Мне нужны языки!

Мои люди, привыкшие к дисциплине, быстро скрутили уцелевших. Человек пятнадцать — грязных, окровавленных, с чистым ужасом в глазах.

Барон, окружённый дружиной, подъехал ко мне. Он был бледен, но держался в седле прямо, хотя руку ему уже перевязывали.

— Тан, — сказал он, глядя на меня с уважением. — Ты спас армию. Если бы не ты... Я этого не забуду.

— Это моя работа, — ответил я, вытирая топор о траву. — А теперь позволь мне допросить этих. Узнаем, кто их послал, кроме Лютобрада. И есть ли ещё сюрпризы.

Допрос с помощью Анорборна, который умел развязывать языки лучше всякого палача, дал плоды быстро. Пленные подтвердили — это спецы нанятые королем, присланы, чтобы уничтожить баронскую армию до того, как она подойдёт к замку. Лютобрад знал о нашем маршруте от своих шпионов в стане барона.

— Значит, предатель среди нас, — сказал я барону, когда мы остались вдвоём. — Кто-то сливает информацию, сообщает Лютобраду каждый наш шаг.

— Но кто? — Барон оглядел своих приближённых, стоявших поодаль. — Кому я доверял?

— Пока не знаю. Но узнаем. Мои ребята займутся.

***

Замок Лютобрада стоял на скале, как гнилой зуб. Стены старые, но высокие, ворота дубовые, окованные железом. Гарнизон не высовывался, только изредка пускали стрелу для острастки, чтобы мы не расслаблялись.

Барон разбил лагерь в полуверсте, расставил дозоры, начал строить осадные машины — катапульты, баллисты, тараны. Работа шла медленно — плотники были не ахти, лес сырой, а Лютобрадовы люди по ночам делали вылазки, жгли заготовки, убивали часовых.

На третий день осады Геральт подошёл ко мне с мрачным лицом.

— Тан, тут что-то нечисто. — Он понизил голос до шёпота. — Враг слишком хорошо осведомлён. Знает, где мы строим машины, когда меняются караулы, где слабые места. Я последил за некоторыми из окружения барона.

— Предатель? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Скорее всего. Тот тощий рыцарь, что ещё в Посаде на тебя наезжал. Фон Кребс. Он каждую ночь встречается с каким-то типом в своей палатке. Кто-то к нему захаживает.

Я задумался. Если предатель среди своих, то Лютобрад знает все наши планы. И возможно, готовит сюрприз, ловушку.

— Надо идти к барону, — решил я. — Сейчас же.

Барон сидел в шатре, мрачный, усталый, с кружкой вина. Выслушав меня, он побелел как полотно:

— Фон Кребс? Он со мной десять лет... Вместе воевали, вместе... Не может быть. Я не верю тебе тан!

— Может, — сказал я жёстко. — Геральт сам видел. Если хочешь, можем устроить ловушку, взять его с поличным. Но за это я попрошу кое-что.

— Что? — Барон смотрел на меня с надеждой, как утопающий на соломинку.

— Фанатики Анорборна. Те, что сейчас со мной, и те кто сейчас охраняют Посад Трефот. Я хочу забрать их к себе. Насовсем. Они хорошие бойцы, и я знаю, как их использовать. В моём клане они пригодятся.

Барон удивился, подняв бровь:

— Эльфов? Забирай. Мне они без надобности, только головная боль. Если, конечно, они сами согласятся.

— Согласятся, — усмехнулся я. — Они уже согласны. А теперь слушай план.

Мы выработали контрзасаду. Фон Кребс должен был получить ложную информацию о том, что барон этой ночью будет в шатре один, без охраны, пьяный после совета. На самом деле там его ждали мы.

***

Мы сидели в шатре барона. Темно, хоть глаз выколи. Дождь моросил, скрывая звуки, барабаня по крыше. Вдруг — шорох, едва слышный. Четыре тени скользнули между палатками, приближаясь.

— Это они, — шепнул Геральт, сидевший у входа.

Тени подобрались к шатру. Фон Кребс махнул рукой, и двое бросились внутрь с мечами наголо.

Раздался крик, звон стали — но это наши ветераны встретили их топорами в упор. Короткая схватка, и оба нападавших рухнули на пол шатра.

— Вперёд!

Мы выскочили из укрытий. Фон Кребс, увидев нас, побелел, попятился, но путь назад отрезал Вексель, выросший как из-под земли.

— Не рыпайся хорёк, — прогудел он, беря его за грудки одной рукой и приподнимая над землёй. — Стоять смирно.

Нападавших перебили, одного взяли живым, раненого. Фон Кребса скрутили и бросили на землю перед бароном, который вышел из другого шатра.

— Зачем? — спросил барон, глядя на него сверху вниз с болью в глазах. — Я тебя облагодетельствовал, землю дал, титул, людей...

— Ты дал землю, а король даст больше, — прохрипел предатель, сплёвывая кровь. — Лютобрад обещал. И король.

Барон пнул его и отвернулся, чтобы не видеть.

Допрос с помощью Анорборна дал важные сведения. Фон Кребс рассказал про тайный ход в замок — старую штольню, что вела прямо в подвалы, оставшуюся с древних времён.

— Значит, мы пойдём через этот ход, — решил я, глядя на карту. — Захватим самого Лютобрада. Обезглавим змею.

— Сколько людей возьмёшь? — спросил барон.

— Тридцать. Моих лучших ветеранов. И бойцов Анорборна.

Барон кивнул:

— Действуй. Удачи.

***

Мы спустились в штольню на рассвете — сырую, тёмную, вонючую, с затхлым воздухом. Где-то капала вода, шуршали крысы, пахло плесенью и смертью. Шли долго, может, час, может, больше. С нами были ветераны, фанатики Анорборна, Геральт и Кундер.

Я заметил, что фанатики двигаются в темноте уверенно, почти бесшумно, не спотыкаются. Анорборн, шедший рядом, шепнул:

— Тан, мои люди чувствуют себя здесь как дома. Подземелья — наша стихия. Последние полгода мы части по ним шастали, выискивая разбойников, или мелких монстров.

— Вижу, — ответил я. — Похоже, вы тут быстрее освоитесь, чем наверху.

Выход в подвал замка был завален камнями, но не наглухо.

— Геральт, — шепнул я. — Чувствуешь кого?

Ведьмак прикрыл глаза, прислушался.

— Там, за поворотом, — кивнул он. — Двое. С факелами. Стража. И ещё с десяток в соседних помещениях, спят, наверное.

— Снимаем часовых. Остальных — по возможности без шума. Вексель, Гватисиль — за мной.

Вексель и Геральт справились с часовыми быстро и бесшумно — два трупа остались лежать у входа, даже не вскрикнув. Мы поднялись в замок по каменной лестнице.

Внутри было тихо, только храп из казармы. Лютобрад, видимо, спал, не ожидая гостей с этой стороны. Мы прошли на второй этаж, к его покоям, миновав спящих стражников. Я толкнул тяжёлую дубовую дверь.

Лютобрад сидел за столом, при свечах, и читал какие-то бумаги, пил вино. Увидев нас, он вздрогнул, вскочил, потянулся к мечу, что висел на стене, но было поздно — мои люди уже заполнили комнату, взяв его в кольцо.

— Ты! — выдохнул он, глядя на меня с ненавистью и удивлением. — Как ты прошёл с*ка? Стены неприступны, ходы завалены!

— Твой пес Кребс рассказал про ход, — ответил я спокойно. — Сдавайся, Лютобрад. Барон оставит тебе жизнь. Обещаю.

Он оглядел моих бойцов, потом меня, и вдруг усмехнулся криво:

— Оставит жизнь? Нет, краснолюд. Я не сдамся какому-то барону-выскочке, сыну торговца, и портовой шл*хи. Но тебе... тебе я, пожалуй, устрою прощальный подарок.

Он выхватил кинжал и бросился на меня.

Я едва успел отбить удар, приняв клинок на рукав. Лютобрад был очень быстр, опытен, зол до безумия. Мы схватились в тесной комнате, при свете свечей. Удары сыпались градом. Он задел мне плечо. Кровь заливала пол, делая его скользким.

— Держись, тан! — крикнул Вексель, рванувшись вперёд, но я остановил его жестом.

— Сам. Это моя добыча. Не лезь.

Лютобрад засмеялся, скаля зубы:

— Храбрый краснолюд. Жаль, что ты умрёшь здесь, в моём замке. В такой дали от своих грязных нор.

Он сделал выпад, целя в горло. Я отбил, клинок скользнул по доспеху, не оставив царапину на двимерите. В ответ я рубанул уже обнажённым мечом по ноге — он взвыл, отскочил, припадая на раненую конечность, опираясь на стену.

— Сдавайся, — повторил я, тяжело дыша. — Последний раз предлагаю. По-хорошему.

— Нет!

Он снова бросился в атаку, но я уже видел его слабость, видел, как подкашивается нога. Ушёл в сторону, подставил подножку, и когда он рухнул на пол, приставил меч к горлу, надавив лезвием.

— Сдавайся.

Лютобрад посмотрел в мои глаза, потом на моих людей, и вдруг обмяк, выпустив кинжал.

— Сдаюсь, — прохрипел он. — Чтоб ты сдох, краснолюд. Все вы сдохнете.

— Поживём — увидим, — ответил я и кивнул Векселю. — Вяжите. И рот заткните, чтоб не орал.

***

Лютобрада доставили к барону связанным, но с достоинством. Тот хотел его сразу повесить, не слушая, но я вмешался:

— Подожди, барон. Он может рассказать много интересного. Например, кто ещё из твоих людей продался королю. Фон Кребс был не один.

Барон скрепя сердце согласился, махнув рукой. Допрос вели Анорборн и Геральт. К утру Лютобрад раскололся, не выдержав их методов.

— Король Регинальд, — сказал он, глядя в огонь пустыми глазами. — Он обещал мне земли и титул, если я подниму мятеж и отвлеку барона. Его люди должны были убить вас, — он кивнул на меня, — а потом и барона. Фон Кребс был только началом. У него есть агенты по всему баронству, в каждом городе.

Барон побелел:

— Имена.

Лютобрад назвал. Пять имён. Те, кто считались верными вассалами, советниками, друзьями, с кем барон пил и ел за одним столом.

— Вот с*ки, — выдохнул барон, сжимая кулаки. — Я их всех... Какие же твари…

— Не сейчас, — остановил я, положив руку ему на плечо. — Сначала надо вернуться в Посад и взять их тёпленькими, врасплох.

Барон кивнул, вызывая стражу.

***

Армия вернулась в город под радостные крики толпы. Барон, не теряя времени, собрал совет в своей башне. Те, кого назвал Лютобрад, были тут как тут — сидели за столом, улыбались, делали вид, что всё хорошо, пили вино. А потом в зал вошли мои ветераны, люди барона и взяли их под белы ручки, прямо с мест.

Шум, крики, клятвы, звон вырываемого оружия. Но барон был непреклонен. Предателей бросили в темницу, в подвалы. К вечеру трое из пяти сознались, надеясь на смягчение приговора. Двое повесились в камерах, не выдержав позора.

Барон сидел в своих покоях, усталый, но довольный исходом. Перед ним стояла кружка вина.

— Тан, — сказал он, глядя на меня. — Ты спас меня дважды. Сначала от смерти в ущелье, потом от предательства. Я твой должник. В неоплатном долгу.

— Ты мне ничего не должен, — ответил я, садясь напротив. — Мы союзники. Это наш договор.

— Союзники, — повторил он. — Но я хочу, чтобы это было официально. Чтобы все знали. Завтра во дворце. Будет церемония.

На следующий день во дворе баронской резиденции собралась вся знать баронства. Рыцари, купцы, городские старшины, священники. Все смотрели на меня, краснолюда в парадном доспехе, с уважением и завистью.

Барон вышел на помост, развернул грамоту с печатью и провозгласил на всю площадь:

— За верную службу, за спасение моей жизни, за доблесть в бою, я, Отто фон Марчак, барон этих земель, жалую Солгриму, Тану клана Рус, титулом баронета с правом передачи по наследству. Жалую ему земли вдоль тракта, от горной дороги ведущей от земель вокруг Посада до его крепости, до тракта в Махакам, и до Узкого, и право на беспошлинную торговлю в пределах баронства.

Толпа загудела, зашумела. Гватисиль, стоявший рядом, довольно крякнул и хлопнул меня по плечу.

Я подошёл к барону, преклонил колено. Он возложил мне на плечо меч:

— Отныне ты не просто тан. Ты баронет Рус. Да здравствует баронет!

— Да здравствует! — заорали мои ветераны, потрясая оружием. — Да здравствует!

Вечером был пир на весь мир. Зенгер, уже с новой лютней, играл весёлые песни, сочиняя на ходу. Вексель танцевал с какой-то дворянкой, отдавив ей все ноги, но та была счастлива, больше разглядывая его мускулистые руки. Геральт сидел в углу, пил пиво и улыбался, глядя на этот балаган.

Дальбин подошёл ко мне, чокнулся кружкой:

— Тан... То есть баронет... Ну и завернул ты, однако. Беспошлинная торговля — это ж целое дело! Это ж какие деньги будут! Да и територии вокруг горного тракта, это… это очень хорошо.

— А то, — усмехнулся я, отхлёбывая пиво. — Теперь наши товары пойдут нарасхват. И никто не обложит.

— А фанатики? — спросил он, кивая на Анорборна, который сидел со своими людьми в углу. — Забрал?

— Забрал. Они теперь с нами. Насовсем.

***

Я проснулся поздно, с тяжёлой головой после вчерашнего пира. В покоях барона меня уже ждали — слуга сообщил, что барон желает видеть меня для разговора.

Я поднялся, наскоро умылся, натянул чистую рубаху и отправился в башню. Барон сидел в своём кабинете, перед ним стояла кружка с травяным отваром. Выглядел он посвежевшим, отдохнувшим.

— Тан, — приветствовал он меня, жестом предлагая сесть. — Рад тебя видеть. Как самочувствие после вчерашнего?

— Бывало лучше, — признался я, садясь напротив. — Но пир был знатный.

Барон усмехнулся:

— Это точно. Мои повара старались. Но я позвал тебя не для того, чтобы обсуждать вчерашние возлияния.

Он отхлебнул отвар, помолчал, собираясь с мыслями.

— Ты можешь пока уходить к себе в крепость. Отдохнуть, привести дела в порядок. Но через месяц я хочу видеть тебя у себя. Потому что скоро будут такие события... Король это просто так не оставит. Регинальд не из тех, кто прощает поражения. Он будет мстить. И нам надо быть готовыми.

Я кивнул:

— Понимаю. Мы будем готовы.

Барон посмотрел на меня внимательно, оценивающе.

— Ты много сделал для меня, тан. И я хочу спросить: есть ли у тебя ещё какие-то просьбы? Что ты хочешь от барона? Не стесняйся, говори.

Я задумался. Мысли заметались в голове. Что можно попросить? Золото? У нас его и так хватает. Земли? Они у нас уже есть. И тут меня осенило.

— Есть одна просьба, — сказал я осторожно. — Я хотел бы получить в собственность село Узкое.

Барон удивлённо поднял бровь:

— Узкое? Это же захолустье, тан. Несколько десятков дворов, грязь, нищета. Зачем тебе такое? Я ожидал, что ты будешь жадничать, попросишь что-то из собственности предателей-дворян, или земли Лютобрада. А ты просишь какую-то деревню.

Я пожал плечами, усмехнувшись:

— Там живут хорошие люди. Они нам помогали, торговали с нами, принимали нас. И потом, мой приближённый, Кундер, женат на местной девушке. Мне будет спокойнее, если Узкое станет моим. И я смогу их защитить, если что.

Барон задумался, почесал бороду.

— Хм... Необычная просьба. Обычно все хотят золота, земель побогаче, замков. А ты просишь деревню, где одни крестьяне. — Он помолчал. — Но я ценю твою верность своим. Это дорогого стоит. Я подумаю над твоей просьбой.

— И ещё, — добавил я, пользуясь моментом. — Если Узкое станет моим, я был бы благодарен, если бы ты согнал крестьян с земель проигравших мятежных дворян. Не на голое место, конечно, а на пустующие земли. У меня в клане много ртов, им нужна еда, кто-то должен обработатывать пастбища, поля. А те крестьяне все равно останутся без хозяев.

Барон усмехнулся:

— А ты не промах, тан. Крестьяне с земель предателей — это хорошая рабочая сила. Я подумаю. И про Узкое, и про крестьян. Дай мне время.

— Конечно, — кивнул я. — Спасибо, барон.

— Ступай, — отпустил он меня. — Через месяц жду. И будь готов.

Я вышел из башни с лёгким сердцем. Узкое будет нашим. А с крестьянами мы что-нибудь придумаем.

***

Мы вернулись через неделю. Крепость встретила нас распахнутыми воротами и толпой радостных краснолюдов, высыпавших на стены. Но радость быстро сменилась изумлением, когда из обоза вылезли маленькие огры, щурясь на солнце и путаясь в тряпках.

— Это что за... — начал было Грубар, но не договорил — самый мелкий, Клык, подбежал к нему и ткнулся носом в ногу, требуя внимания.

— Огры! — завопила Гретхен, выбегая из кухни с половником. — Вы притащили огров?! Да они же наших кур сожрут! И гусей! И меня!

— Не сожрут, — успокоил я, спрыгивая с коня. — Они ручные. Почти. Вексель их воспитывает.

Клык, услышав своё имя, довольно заурчал и потрусил к Векселю.

Исиль, оставленный за главного, вышел вперёд, оглядел пополнение — фанатиков, огров, новые трофеи — и покачал головой:

— Тан, ну вы даёте. Мало нам куролисков, теперь ещё огры. Скоро целый зверинец соберём. А скоро и слоны, с медведями будут?

— А что, — усмехнулся я. — Зверинец — это хорошо. Врагов пугать. И союзников впечатлять.

— Пугать — это да, — согласился Исиль. — Ладно, разместим. Где они будут жить? В подвалах?

— Вексель позаботится, — ответил я. — Он у нас теперь главный по ограм. У него талант.

Вексель, услышав это, только рукой махнул:

— А, была не была. Клык, иди сюда, знакомиться будешь с местными.

Огрик послушно подбежал, и Вексель повёл его знакомить с крепостью, с новым домом.

Геральт, стоявший рядом, хмыкнул:

— Ну что, баронет, доволен?

— А то, — ответил я, глядя на закат. — Да и ты думаю в накладе не останешься, сколько там у тебя уже денег.

Ничего на это не ответив ведьмак загадочно улыбнулся, и пошёл по своим делам.

Глава 59

С момента возвращения в крепость прошло два дня. Два дня, наполненных покоем, которого так не хватало в последние недели. Птицы пели как-то особенно радостно. Или это у меня на душе было радостно после всего, что случилось — после битвы, после предательства, после церемонии и титула. Солнце припекало почти по-летнему, снег сошёл окончательно, даже в самых глубоких расщелинах. Воздух пах молодой зеленью, цветами и свободой.

Я сидел на стене, грел кости и смотрел, как внизу кипит жизнь. Куролиски кружили над горами, высматривая добычу. Огры, уже подросшие до размеров крупных телят, носились по двору за Векселем, который гонял их, и муштровал.

Исиль, появился на стене через пару часов. Вид у него был озабоченный, но не тревожный.

— Тан, — сказал он, подходя и садясь рядом на нагретый камень. — Вы просили через два дня подцьт с более подробным отчётом.

— Давай, — кивнул я.

Он развернул какую-то бумажку, исписанную убористым почерком:

— Всё в порядке, тан. Новобранцы тренируются, ветераны им помогают. Мастерские работают в полную силу — Ковальд загрузил всех, Бунд с гравировщиками зашиваются, но довольны. Запасы пополняются, рыбаки Язя привозят рыбу регулярно, грибницы Грубара дают отличный урожай. Сена и зерна хватит до осени. В общем, тишь да гладь.

— Хорошо, — похвалил я. — Молодцы.

Исиль помялся, потом выпалил:

— Тан, из Посада гонец прискакал. Ещё вчера, но я не стал будить, думал, вам отдых нужен. Барон просит тебя явиться, как только вернёшься. Говорит, дело срочное и важное.

Я вздохнул. Только с дороги, только отдохнул пару дней, а уже снова в путь. Но делать нечего — барон не стал бы дёргать по пустякам, не такой он человек.

— Что за дело? — спросил я, глядя на птиц.

— Не сказал. Но гонец был довольный. Улыбался во весь рот, как болван. И пиво наше хвалил.

Я усмехнулся. Может, что-то хорошее. Может, та самая просьба, с которой я к барону обращался.

Решил не задерживаться — взял с собой Векселя, Кундера и два десятка ветеранов, всех на пони, чтобы быстрее было. И в тот же день выехал в Посад. Путешествие заняло два дня. Дорога, освобождённая от снега, после весенней распутицы подсохла и теперь по ней было легко и просто двигаться — колёса не вязли, кони не уставали.

***

Два дня спустя. Посад Трефот. Баронская башня.

Барон встретил меня в своих покоях с широкой улыбкой, которая не сходила с его лица. На столе лежала развёрнутая карта и несколько свитков с тяжёлыми восковыми печатями.

— Тан! — воскликнул он, поднимаясь навстречу и протягивая руку. — Рад тебя видеть! Проходи, садись. Есть разговор. Важный.

Я сел за стол, принял из рук слуги кружку пива — холодного, свежего, с горчинкой.

— Слушаю, барон.

Он хитро прищурился, поигрывая бровями:

— Помнишь, ты просил у меня Узкое? — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — И крестьян с земель предателей?

— Помню, — ответил я, стараясь не выдать волнения. Внутри всё сжалось.

— Ну так вот. — Барон развернул один из свитков и ткнул пальцем в карту. — Я подумал и решил: будь по-твоему. Узкое переходит под твою руку. Со всеми землями, лесами, водами, пастбищами и крестьянами. — Он обвёл пальцем область на карте. — Вот здесь границы. От горной дороги до самого села, включая все угодья.

Я чуть не поперхнулся пивом, закашлялся.

— А... крестьяне с земель предателей? — спросил я, когда смог говорить.

— И они тоже твои, — кивнул барон, довольно потирая руки. — Три сотни семей, примерно. Считай, полторы тысячи душ. Забирай, если землю дня них в горах найдёшь, и ничего ценного по типу золота не найдешь, то бери, пусть поля сеят. И главное, помни мою щедрость. То ли ещё будет, если дальше так пойдёт, мы друг друга озолотим.

Я встал, поклонился низко, по-краснолюдски:

— Спасибо, барон. Я не забуду. Это очень щедро.

— Ладно, ладно, — отмахнулся он, довольный произведённым эффектом. — Ты заслужил. К тому же мне спокойнее, когда эти земли под твоим контролем. Если королевские люди туда сунутся — сам их и встретишь. И мне хорошо, и тебе польза.

Он помолчал, потом добавил:

— Кстати, расклады немного поменялись. У короля Регинальда какие-то стычки на южной границе, мелкие, но шумные. Вроде ерунда, но нам это даст лишний месяц. Так что приходи не через месяц, а через два. Как раз успеешь обустроиться.

Мы ещё немного поговорили о делах, о возможной войне, о том, что делать с крестьянами. Барон советовал не мешкать с обустройством новых земель — весна в самом разгаре, и лето быстро пройдёт.

Я вернулся в крепость и сразу собрал совет.

***

В малом зале собрались все ключевые фигуры клана. Исиль, Гватисиль, Грубар, Гретхен, Транкенбрауэр, Ковальд, Гном с Сенной, Кундер, Зенгер, Анорборн, Бунд, и Сигин. Даже Вексель приплёлся, хотя обычно на советах только сопел в углу и в разговоры не лез. Все сидели, переглядывались, чувствуя, что разговор будет важный.

Я развернул карту, которую дал барон, и объявил без предисловий:

— Узкое теперь наше. Все земли, от гор до села. И ещё триста семей крестьян с земель предателей. Будем осваивать.

Грубар оживился сразу, аж подпрыгнул на месте:

— А вот это очень хорошо тан! Мы теперь зерном себя обеспечим сполна! И скот пасти есть где, простор! Главное все это правильно организовать.

— Погоди радоваться, — осадил его Гватисиль, нахмурившись. — Крестьяне — народ тёмный. Они нас, за равных не считают. Будут проблемы, ох будут.

— Будут, — согласился я. — Но мы их решим. Не впервой. Грубар, ты с Гретхен поедешь в Узкое первыми. Налаживать хозяйство, строить дополнительные теплицы, организовывать поставки. Гном с Сенной — с вами. Нужно оценить, где новые дома ставить, где укрепления, где пастбища.

— Теплицы у них уже есть, — напомнил Грубар. — Мы в прошлый раз несколько ведь поставили, они теперь овощи круглый год выращивают. Но можно ещё несколько штук организовать, на новых источниках, я там как раз приметил несколько мест.

— Вот и займись. Ищи.

Кундер подал голос, заикаясь от волнения:

— Тан, а м-мои родственники? Милка п-просила узнать...

— Все с ними будет нормально, — ответил я. — Они в Узком свои, помогут нам с крестьянами договориться, язык общий найти.

Кундер кивнул, довольный, и сел на место.

Анорборн, сидевший в углу с задумчивым видом, поднял руку:

— Тан, а мои люди? Чем им заняться?

— А ты, пророк, со своими следопытами будешь присматривать за порядком. В Узком и на новых землях. Королевские агенты могут сунуться, шпионы. Твои ребята хорошо в лесах ориентируются, тихо ходить умеют.

— Сделаем, — пообещал эльф. — Не подведём.

Решили так: через три дня выезжаем в Узкое всем большим советом, чтобы на месте решать все вопросы, без спешки.

***

Выехали на рассвете. Со мной — Грубар, Гретхен, Гном с Сенной, Кундер, Вексель и полсотни ветеранов. Огры, конечно, тоже увязались за своим родителем — Клык и его братья уже подросли до размеров крупных телят и везде совали свои любопытные носы, всё им было интересно.

Дорога до Узкого теперь была куда лучше — мы её подновили ещё в прошлый раз, камнями отсыпали, ямы заровняли. К полудню показались знакомые крыши, дымки над ними.

У околицы нас встречала целая делегация. Впереди — Мирон, староста, с хлебом-солью на расшитом рушнике. За ним — мужики, бабы, дети, все нарядные, взволнованные. И среди них — родственники Милки: её отец Радим, мать, многочисленные братья, и не менее многочисленные дядьки.

— Тан! — заорал Мирон, едва завидев меня, и замахал шапкой. — Принимай владения! Теперь мы твои! Под твою руку идём!

Я спешился, принял хлеб, отломил кусок, макнул в соль — по обычаю.

— Здорово, Мирон. Рад видеть. И вас всех рад видеть.

— И мы рады, тан! — Он понизил голос, приблизившись: — Мы уж думали, барон шуткует. Ан нет, всерьёз. Но, мы то и не против, всяко лучше чем под кого попало.

— Да уж, — усмехнулся я. — Теперь работать вместе будем. Не подведите.

Радим, отец Милки, подошёл ближе, поклонился, склонив голову:

— Тан, мы завсегда за тебя горой, это поначалу мы были на сварах, не со зла, а от глупости. Но поверь, за зятя своего я горой, и за дочку свою. И за тебя.

— Рад слышать, — ответил я, хлопнув его по плечу. — Работайте, и всё хорошо будет.

Кундер, стоявший рядом, покраснел до корней волос, но был доволен, аж светился.

Мы прошли в село. Узкое изменилось — дома подновили, улицы стали чище, заборы ровнее, запахло свежим хлебом из пекарен. Грубар сразу к теплицам рванул, проверять хозяйство, урожай.

Гном с Сенной с Мироном и мужиками пошёл осматривать окрестности — где новые дома ставить, где укрепления, где дополнительные теплицы ставить.

Я с Векселем, ограми и ветеранами расположился на постой во дворе Мирона — ждали вестей, отдыхали с дороги.

***

Через пару дней подошли обозы с новыми крестьянами. Народ был оборванный, голодный, испуганный, смотрящий на всех растерянно. Их привезли на телегах под охраной баронских людей и сдали нам с рук на руки, как скотину.

— Принимай, баронет, — сказал старший конвоя, грузный мужик с нашивками. — Тридцать две семьи пока. Остальные позже подойдут, партиями.

— Сколько всего будет? — спросил я, оглядывая толпу.

— Тысячи полторы душ, может, чуть больше. Барон велел передать, что это твоя забота. Корми, пои, обустраивай.

Я выдохнул. Тысяча пятьсот человек. Это вам не шутки, это целый город.

— Ну что преступаем? — спросил подбежавший Грубар.

— В новых домах, — ответил Гном с Сенной. — Я тут место присмотрел, заранее, недалеко за селом, у реки. Там и поле ровное, и вода рядом, и лес недалеко. Можно целый посёлок поставить, дома на две семьи.

— Ставь, — кивнул я. — Людей задействуй. Пусть сами себе дома строят. Работа — лучшая дисциплина и порядок.

Началась стройка. Мужики валили лес в ближайшей роще, женщины месили глину, дети таскали воду вёдрами. Гном с Сенной носился как угорелый, раздавая указания, показывая, где копать, где ставить. Ветераны присматривали за порядком, но не лезли, только поглядывали.

Проблемы начались быстро. Местные крестьяне из Узкого косились на пришлых — боялись, что те посягнут на их земли, на их угодья. Пришлые, в свою очередь, злились, что им достаются худшие участки, подальше от реки. Пару раз чуть не дошло до драк с вилами и кольями.

— Тан, — сказал мне Мирон, подходя с озабоченным лицом, — надо что-то делать. Люди недовольны. Ещё немного — и кровь прольётся.

— Знаю, — ответил я. — Соберу сход. Завтра утром. Всех.

На следующий день я велел всем собраться на площади перед церковью. Пришли и узковцы, и новосёлы. Толпа гудела, как растревоженный улей, перекрикивались, толкались.

Я вышел на крыльцо Мироновой избы, поднял руку. Шум стих постепенно.

— Слушайте все! — крикнул я, чтобы слышали даже на задворках. — Я ваш новый хозяин. Но хозяин не такой, какой вы думаете. У меня свои порядки. Запоминайте.

Толпа замерла, внимая.

— Правило первое: кто работает, тот ест. Кто не работает — тот не ест. И не надейтесь на халяву. Правило второе: землю делить будем по справедливости. У кого семья большая — больше надел. У кого малая — меньше. Но все будут с землёй. Никого не обделю.

— А нашить наделы? — крикнул кто-то из узковцев. — Мы тута всю жизнь живём, землю предков пашем! Пришлым ничего давать не намерены!

— Ваши наделы остаются при вас, — ответил я твёрдо. — Вы — старожилы, вам почёт и уважение. Но и новым людям место надо. Поэтому те долины, что за рекой, пойдут под новый посёлок. А старые — ваши. Никто у вас ничего не отнимет.

— А кто за всё платить будет? — выкрикнул другой голос из толпы. — Оброк? Налоги?

— Оброк будет, но не грабительский, и не сейчас. Десятая часть урожая. И работа на общих полях, на благо всех. А ещё — налог мясом и шкурами. Но это потом, когда хозяйство наладится, когда скот расплодится. Остальное будем покупать по справедливой цене, не обидим.

Толпа зашумела, но уже не так враждебно, все задумались, многие переглядывались.

— И ещё, — добавил я, повышая голос. — Здесь будут жить и краснолюды. Они вам не враги. Они ваши соседи, ваши братья. Кто будет их обижать, задирать, обзывать — пеняйте на себя. — Я кивнул на Векселя, стоявшего рядом с ограми. — У меня есть кому за порядком следить. Они не кусаются, но если что...

Вексель для острастки погладил Клыка по голове. Тот довольно заурчал, обнажив клыки. Толпа дружно попятилась, кто-то вскрикнул.

Сход разошёлся, но недовольство осталось, тлело подспудно. Однако работа продолжилась, стройка не останавливалась.

***

Пока одни строили, другие разведывали окрестности. Кундер с десятком следопытов ушёл в горы, на северо-восток, искать новые пастбища и возможные пути для врагов.

Вернулся он через неделю, возбуждённый до крайности, заикаясь сильнее обычного:

— Т-т-тан! Там т-такое! Вы не поверите!

— Спокойно, Кундер. Выпей воды и рассказывай по порядку.

Он хлебнул из фляги, перевёл дух, успокаиваясь:

— К северу, в горах, за перевалом, есть д-долина. Большая. Огромная. Ровная, как стол. Река течёт полноводная. И источники г-горячие, как в Узком, только их там много! Травы там уже зелёные, скот пасти можно. Красота!

Я присвистнул, переглянувшись с Грубаром:

— Далеко?

— Два дня ходу, если напрямую, по горам. Там тропа есть, старая, видно, раньше ходили, но давно.

— Люди есть?

— Нет. Пусто. Только звери — олени, козы, волки.

Я задумался. Ещё одна долина — это новые земли, новые пастбища, новые поселения, новые возможности. И главное — горячие источники, значит, можно теплицы ставить, овощи растить круглый год, и не только.

— Надо будет посмотреть, — решил я. — Но позже. Сначала с этим разберёмся, Узкое обустроим. А потом и туда двинем.

Кундер кивнул и ушёл отдыхать, уставший, но довольный.

***

Солнце стояло высоко, заливая двор тёплым золотом.

Посреди двора, под одобрительные крики ветеранов, Вексель проводил очередное занятие с ограми. Клык и его братья — старательно маршировали, косолапя и путаясь в собственных ногах. Вексель, нависая над ними скалой, орал:

— Левой! Левой! Раз-два! Не спи, Клык, мать твою! Ты не корова, ты воин! Ногу выше!

Клык, самый понятливый, старательно задирал лапищу, но за ним следом спотыкался Буян, и вся шеренга разваливалась. Ветераны, сидевшие на завалинках, ржали в голос.

— Вексель, да они у тебя строевой шаг быстрее выучат, чем наши новобранцы! — крикнул Глимли.

— А то! — гордо ответил Вексель, вытирая пот со лба. — Мои парни лучшие будут! Клык, не жуй ремень, гад!

Клык, который действительно пытался ухватить зубами свисавший ремень амуниции, виновато заурчал и снова встал в строй.

Наблюдая за этим, я вспомнил, как всё начиналось. Первые дни в крепости огры вызывали у всех — и у краснолюдов, и у людей из Узкого — только страх и отвращение. Местные бабы шарахались, мужики хватались за вилы. Приезжие из Новосёловки, те самые крестьяне с земель предателей, вообще норовили забиться в щели, едва завидя косолапые фигуры.

— Чудовища! — шипели они. — Пригрели нечисть!

Но Вексель, Гватисиль и другие ветераны взялись за воспитание всерьёз. Маленькие огры оказались на удивление смышлёными. Нет, конечно, до человека им было далеко, но по уровню интеллекта они напоминали огринов, о которых я читал когда-то в книгах по вселенной Вархаммера. А наши, пожалуй, были даже поумнее: они копировали поведение своих воспитателей с поразительной точностью.

Я сам видел, как Клык, усевшись на камень, в точности повторял позу Векселя — нога на ногу, руки сложены на пузе, и даже морда принимала задумчивое выражение, как у старого ветерана, вспоминающего былые битвы. Они перенимали походку, жесты, интонации. Гватисиль как-то пожаловался, что один из огров начал ворчать точь-в-точь как он сам.

— Тан, они меня передразнивают! — возмущался он, но в глазах прыгали смешинки.

Самой забавной была сцена, когда огры впервые увидели, как ветераны пьют пиво после тренировки. Клык уселся рядом с Векселем и, глядя ему в рот, попытался изобразить процесс пития. Вексель, крякнув, налил ему в миску воды. Клык пил, отдувался и довольно урчал. Теперь у каждого огра была своя миска, и вечером они чинно усаживались в кружок, «пили» воду и слушали байки.

Но больше всего меня поразило, когда я впервые услышал, как огры заговорили. Сначала это были отдельные слова — «дай», «не», «Вексель», «жрать». Потом фразы покороче. Клык, получив кусок мяса, вполне отчётливо произнёс: «Спасибо, папа Вексель». Ветераны, услышав это, чуть не попадали с лавок.

— Ты слышал? — заорал Глимли. — Он сказал! Он сказал!

Вексель стоял красный как рак, но было видно, что он тронут до глубины души.

Транкенбрауэр, конечно, приписывал эти успехи себе. Алхимик таскал ограм какие-то свои настойки, разговаривал с ними часами, пытался учить счёту и даже буквам.

— Это всё мои педагогические методы! — заявлял он. — Если продолжить, они смогут читать! Я уверен!

Но я знал, что дело не только в настойках. Баффы клана работали на всех, кто подписал договор. Поэтому, когда огры немного подросли, я настоял на своём.

— Вексель, — сказал я. — Приведи их. Будем оформлять официально.

Он удивился, но спорить не стал. Вечером того же дня все пятеро огров стояли передо мной в малом зале. Клык, Буян, Громила, Молчун и Шустряк (клички дали ветераны) переминались с ноги на ногу, чувствуя важность момента.

Я развернул перед ними договор — обычный контракт члена отряда, только с картинками, чтобы понятнее было.

— Слушайте, парни, — сказал я. — Если вы это подпишете, то станете полноправными членами клана. Получите долю добычи, право на жильё, на защиту. Но и обязанности появятся. Согласны?

Огры переглянулись. Клык шагнул вперёд и, глядя на меня своими жёлтыми глазищами, басовито произнёс:

— Клык согласный. Вексель сказал — надо.

Остальные закивали.

Я протянул ему перо. Клык взял его неуклюже, испачкал всю ладонь в чернилах, но старательно вывел какой-то кривой значок, похожий на отпечаток лапы. Остальные последовали его примеру.

Гватисиль, наблюдавший за этим, хмыкнул:

— Тан, ты уверен? Они же...

— Уверен, — отрезал я. — Увидишь, что будет дальше.

Остальные не знали о баффах, поэтому смотрели на мою затею с недоумением. Но я чувствовал, как в момент подписания по залу пробежала едва уловимая вибрация — магия клана приняла новых членов.

Теперь, глядя на то, как огры старательно маршируют за Векселем, как копируют его ужимки, как тянутся к знаниям, я понимал: это только начало. Если они и дальше будут так развиваться, через год-два у нас появится ударная сила, о которой враги и не мечтали.

Приезжие из Новосёловки, конечно, всё ещё косились с опаской. Но теперь, видя, как огры помогают таскать брёвна, пасти скот, а однажды даже отогнали стаю волков от отары овец, они начинали привыкать.

— Тан, — сказал однажды Мирон, приехавший с отчётом. — А эти... ваши... они безопасны?

— Безопаснее некоторых людей, — ответил я.

Мирон покивал и больше не спрашивал.

Я допил пиво и снова посмотрел во двор. Вексель наконец добился относительного порядка — огры стояли в шеренге, хоть и кособоко, но дружно.

***

Прошло два месяца. Весна была в самом разгаре, переходящая в лето. Я часто наведывался в Узкое и новый посёлок, который местные уже прозвали «Новосёловкой» (Гретхен придумала, в честь новосёлов). И название прижилось.

Дела шли на удивление хорошо. Теплицы, построенные ещё в прошлый раз, давали отличный урожай — огурцы, помидоры, зелень, редиска. Грубар поставил ещё две, на новых источниках, что нашёл Кундер, и теперь овощей хватало не только на всю округу, но и на продажу, и снабжение в Посад.

Озиммые взошли дружно, ровно, обещали хороший урожай. Крестьяне, видя такое дело, приободрились, перестали роптать, начали уважать краснолюдов. Мирон с отцом Милки и другими старейшинами помогали налаживать порядок, разбирали споры, мирили соседей.

Родственники Милки (их было много — дядья, тётки, братья, сёстры) оказались на редкость работящими и толковыми людьми. Они быстро нашли общий язык с новосёлами, помогали им обустраиваться, делились опытом. Особенно отличился брат Милки, молодой парень по имени Стоян — он взял на себя организацию общинных работ и здорово наладил дисциплину, все его слушались.

— Тан, — говорил мне Мирон, сидя вечерами на завалинке, — с тобой добрее жить стало. И налоги меньше, и порядок есть, и защита. Мужики довольны, бабы тоже.

— Рад слышать, — отвечал я. — Так и дальше будет, обещаю.

В Новосёловке тем временем вырос целый посёлок — более сотни новых домов, амбары, кузница, даже своя баня (Транкенбрауэр и тут постарался, провёл воду от источников). Крестьяне обживались, заводили скот, который был у них самих, но и узковцы, и мы кое-что выделили из приплода, помогли. Огры-дети, которые теперь были совсем ручными, помогали пасти коров и отпугивать хищников — волки их боялись как огня.

Всё складывалось как нельзя лучше. И тут пришла весть.

Весть о войне.

Гонец из Посада прискакал под вечер, загнав лошадь до полусмерти. Я сидел в новом доме Мирона, пил чай с мёдом и слушал, как Стоян отчитывается о полевых работах, о видах на урожай.

— Тан! — выпалил гонец, вбегая в ссопровождении воинов, красный и взмыленный. — Барон требует тебя! Срочно!

Я встал, отставив кружку.

— Когда?

— Через неделю будет у границ. Королевские войска выдвинулись. Барон собирает ополчение. Велит тебе быть с отрядом в Посаде через пять дней. Никак не позже.

Я кивнул, отпустил гонца отдыхать, велел накормить и напоить.

— Ну что, — сказал я Мирону и Стояну. — Война. Опять.

— Мы с тобой, тан! — вскинулся Стоян, глаза загорелись. — Мужики пойдут, всем миром!

— Не надо, — остановил я его, положив руку на плечо. — Вы здесь нужны. Урожай берегите, скот, хозяйство. Это сейчас важнее. А воинов у меня хватит. Вы защищайте тылы.

***

Мы вернулись в крепость затемно, вымотанные дорогой и предвкушением скорой войны. Но едва я спешился во дворе, как из кузницы выскочил Ковальд. Кузнец сиял, как начищенный самовар, хотя сам был перепачкан сажей и окалиной по самые брови.

— Тан! Тан! — заорал он, размахивая руками. — Идите скорее! Я такое сделал! Пока вас не было, я тут... вы обалдеете!

Я устало вздохнул, но любопытство пересилило. Мы прошли в кузницу. Внутри, при свете спиртовых ламп, меня ждало зрелище, от которого у меня глаза на лоб полезли.

Вдоль стен стояли ряды стоек с оружием и доспехами. Мечи, топоры, кинжалы, нагрудники, шлемы, наручи — всё из того самого двимеритового сплава, с характерной тёмно-серой, почти чёрной поверхностью, на которой Бунд нанёс затейливую гравировку, скрывающую истинную природу металла.

— Сколько? — спросил я, обводя взглядом это богатство.

— Пятьдесят полных комплектов! — гордо объявил Ковальд, вытирая руки ветошью. — Пятьдесят! Я ночами не спал, подмастерьев гонял, Бунд со своими гравировщиками тоже вкалывал. Вон, смотрите!

Он снял со стойки один из нагрудников и протянул мне. Я взял — тяжёлый, но руны на нём были такие, что вес почти не чувствовался.

— Руны на защиту, — пояснил кузнец. — От стрел, от мечей, от магии. И на лёгкость. В бою — как пушинка будет.

Я осмотрел мечи — клинки из двимерита, с рунами остроты и прочности, баланс идеальный. Топоры, алебарды, копья — такие же. Кинжалы — маленькие, но смертоносные.

— Ковальд, — сказал я, чувствуя, как внутри поднимается гордость. — Ты гений. Просто гений.

— А то! — он довольно ухмыльнулся. — Я тут ещё кое-что придумал. Транкенбрауэр! Иди сюда, показывай!

Из угла кузницы, где я его даже не заметил, вылез алхимик. В руках он нёс нечто, напоминающее седло, но какое-то странное — с ремнями, пряжками, и какими-то металлическими скобами.

— Тан! — затараторил он, сияя не хуже Ковальда. — Я специальное седло для куролисков разработал! Смотрите! — Он водрузил седло на чурбак. — Вот здесь ремни, чтобы на спину крепить, вот здесь стремена, вот здесь рукоять, чтобы держаться. Я даже подушку мягкую сделал, из овчины, чтоб наезднику удобно было! А здесь, — он ткнул пальцем в скобы, — можно оружие крепить, или припасы. Представляете? Куролиск — и всадник! Воздушная кавалерия!

Я подошёл ближе, осмотрел седло. Сделано было добротно, даже красиво — металлические части отполированы, кожа промаслена.

— Ты пробовал? — спросил я.

— На ком? — развёл руками алхимик. — На себе? Я до куролисков не дотянусь, они вон какие здоровые стали. Но Вексель помогал примерять — вроде сидит нормально.

Я посмотрел на куролисков, которые как раз приземлились во дворе и теперь с любопытством заглядывали в кузницу. Полосатик, самый крупный, ткнулся мордой в дверной проём и заурчал, узнавая меня.

— Транкенбрауэр, — сказал я, помолчав. — Седло — вещь отличная. Правда. Но пока убери его.

Алхимик вытаращил глаза:

— Но почему, тан? Это же прорыв! Это же...

— Я знаю, — остановил я его. — Но пойми: куролиски — не лошади. Они умные, они привязаны к нам, но они всё ещё хищники. Если мы начнём их седлать сейчас, без подготовки, без тренировок, может случиться беда. Они обидятся, или испугаются, или решат, что мы их порабощаем. Надо подождать, приручить их к этой мысли постепенно. И вообще — сначала сами научимся на лошадях ездить, а потом уж на куролисках.

Транкенбрауэр сник, но спорить не стал.

— Ну... ладно, — вздохнул он. — Вы тан, вам виднее. Но седло я оставлю. На всякий случай.

— Оставь, — кивнул я. — Пригодится. Позже.

Ковальд хлопнул алхимика по плечу:

— Не кисни. Твоё седло ещё своё место найдёт. А пока давай лучше оружие раздавать.

Я распорядился собрать ветеранов во дворе. Те подходили, переговаривались, косились на стойки с оружием. Когда собралось человек пятьдесят, я вышел вперёд.

— Слушайте мою команду! — гаркнул я. — Вы все знаете, что мы скоро идём на войну. Королевские войска уже у границ. И я хочу, чтобы мои лучшие бойцы были вооружены по высшему разряду.

Я кивнул Ковальду, и он с подмастерьями начал раздавать оружие и доспехи.

Ветераны принимали их молча, но я видел, как загораются их глаза. Они гладили клинки, взвешивали топоры, примеряли нагрудники. Кто-то тихо свистел, кто-то матерился от восхищения.

Когда раздача закончилась, ветераны выстроились передо мной. Пятьдесят бойцов в двимеритовых доспехах, с двимеритовым оружием. Они стояли ровно, гордо, и я чувствовал, как от них исходит сила.

— Завтра выступаем, — сказал я. — А сегодня — отдыхать. И запомните: это оружие — наша тайна. Никому ни слова. В бою пользуйтесь, но не треплитесь.

— Есть, тан! — гаркнули они.

Ковальд подошёл ко мне, когда ветераны разошлись.

— Тан, — сказал он тихо. — Я ещё кое-что сделал. Для вас.

Он протянул мне небольшой кинжал, весь покрытый рунами. Я взял его в руки — тёплый, живой.

— Это что?

— Личный. Если что пойдёт не так... он выручит. Руны на нём особые. Я их сам придумал.

Я спрятал кинжал за пояс.

— Спасибо, Ковальд.

— Не за что, тан.

***

На следующее утро я собрал отряд. Сто пятьдесят тяжелой пехоты, большая часть которых ветераны, ещё почти сотня фанатиков Анорборна в качестве лучников и лёгкой пехоты, Геральт, Кундер, Гватисиль, Вексель. И огры — Клык и его братья теперь уже были размером с небольших быков и рвались в бой, хотя по факту всё еще были детьми, но зубы у них выросли будь здоров. Более двухсот пятидесяти воинов, небольшая армия.

Мы выступили на рассвете.

Глава 60

Я влетел в башню, когда солнце уже коснулось горизонта, окрашивая небо в багровые, кровавые тона, от которых веяло чем-то нехорошим, тревожным. За мной, тяжело дыша и матерясь сквозь зубы, поспевали мои замы — Гватисиль, Геральт, Кундер, Вексель, — часть десятников, и Кларенин, который как раз оказался в лагере, когда прискакал гонец. Баронский слуга, бледный как полотно, трясущимися руками проводил меня наверх, в покои, даже не спросив, кто я и зачем — видимо, инструкции были чёткими.

Барон Отто фон Марчак сидел за столом, заваленным свитками и картами так, что самого стола почти не было видно. Перед ним стояла кружка с вином — нетронутая, полная. Вокруг крутились его вассалы и советники, но все молчали, только переглядывались. Лицо барона было серым, измождённым, осунувшимся за те дни, что мы не виделись, но глаза горели каким-то недобрым, лихорадочным огнём.

— Тан, — сказал он, едва я переступил порог, и голос его звучал глухо, как из бочки. — Садись. Пить будешь?

— Потом, — ответил я, усаживаясь напротив и отодвигая локтем какие-то бумаги. — Что случилось? Гонец говорил — срочно. Я думал, может, король уже на подходе.

Барон помолчал, собираясь с мыслями, потом махнул рукой, отодвигая свитки.

— Всё очень плохо, тан. Хуже некуда. Король Регинальд объявил на меня охоту. Юридическую, политическую, а скоро, видимо, и военную. Всё, что мы делали, обернулось против нас.

Я нахмурился:

— С чего вдруг? Мы же думали, у него там стычки на южной границе, какие-то мелкие проблемы...

— Это было прикрытие, — перебил барон, и в его голосе зазвучала горечь. — Он специально создавал видимость, что занят на юге, чтобы мы расслабились, успокоились. А сам готовил удар. И теперь у него есть всё, чтобы напасть на меня легитимно, по закону. То что ему мешало, сделать это последние месяцы, скоро перестанет быть таковым.

Он развернул один из свитков и начал загибать пальцы, чеканя каждое слово:

— Во-первых, смерть фон Кребса и других предателей. Король заявляет, что я превысил власть, казнив дворян без королевского суда. По закону он прав — суд над титулованными особами в нашей стране — прерогатива короны. То, что они были предателями, что Лютобрад их назвал, для него не аргумент. Он говорит, что я должен был доставить их в Ривию, в столицу, а не рубить головы самому, как разбойник.

— Но у тебя есть их признания, письма Лютобрада, доказательства...

— Есть, — кивнул барон, и в этом кивке было столько безнадёжности. — Но кто будет их читать? Королевские писцы? Они подделают что угодно, уничтожат настоящие бумаги. А свидетели... кто из моих вассалов посмеет выступить против короля? Никто. Все будут молчать.

Я промолчал. Соглашаясь, что скорее всего, всё именно так и обернётся.

— Во-вторых, — продолжил барон, загибая второй палец, — пропагандистская атака. По всему королевству разносят слухи, что я продался нелюдям, что в моих землях творятся чёрные обряды, что я призываю демонов. — Он криво усмехнулся. — Твои огры, куролиски, алхимия — для простого люда это всё дьявольщина, нечистая сила. Королевские глашатаи кричат на площадях, что я призвал демонов, что я оскверняю храмы Мелителе, что я продал душу...

— А церковь? — спросил я. — Что говорят жрецы? Они же должны...

— Жрецы пока молчат, — ответил барон. — Но им уже намекнули, очень прозрачно намекнули, что если они не осудят меня публично, то у них будут большие проблемы. Их всех объявят еретиками, пособниками нечисти. Думаю, скоро они заговорят. Очень скоро.

Я выругался про себя длинно и заковыристо. Это было хуже, чем я думал. Намного хуже.

— В-третьих, наследственный вопрос. — Барон понизил голос до шёпота, хотя в комнате были только свои. — У меня нет детей. Ты знаешь. Формально после моей смерти баронство должно отойти короне как выморочный лен. А я... я уже немолод, тан. И если я умру, всё, что мы построили, достанется Регинальду на блюдечке.

— Ты же не собираешься умирать в ближайшее время? — спросил я, хотя понимал, что вопрос глупый.

— Не собираюсь, — усмехнулся он. — Но король может мне помочь в этом. Или объявить, что я планирую незаконно передать власть над целой областью королевства... ну, скажем, тебе. Или какому-нибудь другому нелюду, или недворянину. А это уже прямое нарушение феодального права. И повод для интервенции.

— И четвёртое? — спросил я, чувствуя, что это ещё не всё.

— И четвёртое, — кивнул барон. — Провокации на границе. За последний месяц три королевских обоза были ограблены людьми в форме моих солдат. Две деревни на королевской стороне сожжены дотла. Десятки убитых, включая женщин и детей. Король требует выдачи преступников и компенсации.

— Это не мы, — сказал я твёрдо.

— Я знаю. — Барон устало потёр глаза, под которыми залегли глубокие тени. — Это его люди, переодетые, специально обученные. Но доказать невозможно. Свидетелей нет, выживших нет.

А теперь главное.

Он вытащил из-под свитков тяжёлый пергамент с огромной королевской печатью, свисающей на шнурках.

— Это вызов. Король Регинальд требует, чтобы я явился в Ривию, в столицу, на королевский суд. Для дачи показаний по всем этим обвинениям. Под честное слово, под гарантии безопасности.

Я взял грамоту, пробежал глазами. Всё было написано витиевато, наверняка с кучей юридических терминов, или ссылками на древние законы, я все еще плохо понимал местный письменный, но суть была ясна: барон должен ехать в столицу и оправдываться перед королём и советом знати. Или не оправдываться. Тут уже было плевать.

— И что ты думаешь? — спросил я, возвращая грамоту.

Барон посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Если я поеду, тан, меня или убьют по дороге «разбойники», или осудят и казнят. Или просто бросят в темницу и забудут на годы. Исход один — я не вернусь. А баронство перейдёт короне автоматически. Если я не поеду — меня объявят мятежником, и король получит законный повод для вторжения.

— То есть выбор между смертью и войной, — подвёл итог я.

— Именно. — Барон разлил вино по кружкам, наконец-то отпив из своей. — Но я уже выбрал.

Он поднял свою кружку.

— За войну, тан. За то, чтобы встретить врага с честью, с оружием в руках, а не ползти на брюхе как крыса в мышеловку.

Я чокнулся с ним и выпил пенный напиток до дна. Пиво было пряным, и терпким, но сейчас было не до вкуса.

— Расскажи про других аристократов, — попросил я, ставя кружку. — Как они на это смотрят? Неужели все молчат? Неужели никто не поддержит?

Барон усмехнулся, но усмешка вышла горькой, почти злой.

— Аристократы, тан... они как флюгера. Куда ветер дует, туда и поворачиваются. А ветер сейчас дует со стороны короля. Сильный ветер.

Он откинулся на спинку кресла, глядя в потолок, где плясали тени от свечей.

— Ты знаешь, что Регинальд недавно усмирил крупный мятежный регион? На юго-востоке, где-то у границ с... неважно с кем. Важно другое — он смог полностью изолировать этот регион, перекрыть все вести оттуда. Никто не знал точно, что там происходит, пока всё не кончилось. Никаких вестей, никаких слухов. Информационная блокада, тан. Полная и беспощадная.

— И что там случилось?

— Мятежники были уличены в связях с Нильфгаардом. И, кажется, это действительно было правдой. Нильфгаардские эмиссары, документы, планы мятежа, карты — всё нашли, всё предъявили совету. — Барон покачал головой. — Так что обвинить короля в тирании теперь трудно. Он действовал в интересах всех. Спас страну от вторжения. И Лирия его поддержала — королева Мэва, его жена, обеспечила ему дипломатическое прикрытие, войска, деньги.

— И теперь остальные вассалы притихли, — догадался я.

— Именно. — Барон кивнул. — Им не с руки бузить именно сейчас, поэтому они сидят тихо, как мыши под веником, боясь пикнуть. Каждый боится, что его обвинят в связях с Нильфгаардом, или в чём похуже. Одновременно надеясь на кусочек от мятежных земель. Король теперь может натравить их друг на друга, и никто не пикнет, все будут молчать. А теперь его взор обратился на нас.

Я задумался. Картина вырисовывалась мрачная. Король умён, опытен, у него есть поддержка, и он играет по правилам, которые сам же и устанавливает.

— Значит, война неизбежна? — спросил я.

— Думаю, да. — Барон вздохнул. — Вопрос только в том, когда и как. Но я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока он приведёт армию к моим стенам. Я хочу встретить его так, чтобы он пожалел, что вообще сунулся на мои земли.

Он встал, подошёл к карте на стене, висевшей отдельно от других.

— Смотри. Вот наши земли. Вот граница с королевским доменом. Если он пойдёт на нас, у него будет два пути: через равнину, где удобно маневрировать для его тяжёлой конницы, или через холмы, где мы можем устроить засады, и где его рыцари завязнут.

— Что ты предлагаешь? — спросил я, подходя ближе и вглядываясь в карту.

— Я предлагаю поднаср*ть в кашу королю . — Барон ткнул пальцем в карту, в самую границу. — Первый этап — тактика выжженной земли. Мы отводим боеспособные войска к Посаду, но перед этим эвакуируем крестьян, сжигаем мосты, портим дороги, уничтожаем запасы продовольствия, угоняем скот. Всё, что может пригодиться врагу, должно исчезнуть. Пусть идут по пустыне.

— А мои ребята? — спросил я.

— А твои ребята, тан, будут делать то, что у них вполне хорошо будет получаться. — Барон усмехнулся. — Удары по коммуникациям. Обозы, гонцы, мародёрка, фуражиры, дозорные. Пусть королевская армия идёт по пустой земле, не зная, где враг, не имея еды и связи, теряя людей каждый день.

Я кивнул. Это было разумно. Мои ветераны, лёгкая пехота Анорборна, огры — могли быть полезны в таких рейдах.

— Второй этап, — продолжил барон, — осада. Основными силами отсиживаемся за стенами, пока враг не выдохнется. У нас есть запасы, у них — нет. И когда они будут достаточно истощены и деморализованы, мы дадим им бой. Одно гениальное генеральное сражение, которое решит исход всей войны.

— Гениальное? — переспросил я. — Это как?

Барон развёл руками:

— А это уже нам с тобой придумывать, тан. У тебя есть лучшая пехота во всём королевстве. У меня — ресурсы, стены и отчаянный сброд, который будет драться, потому что деваться некуда. Придумаем что-нибудь.

Я усмехнулся.

— Придумаем. Обязательно придумаем.

Мы ещё долго сидели над картой, обсуждая детали. Где ставить заставы, какие дороги перекрывать в первую очередь, куда отводить крестьян, где прятать запасы. Барон был усталым, измотанным, но глаза его горели азартом — азартом человека, который решил биться до конца, не сдаваться.

Когда мы закончили, за окнами уже стояла глухая ночь, звёзды высыпали на небе.

— Тан, — сказал барон на прощание, пожимая мне руку. — Я рад, что ты со мной. Один я бы не справился. Спасибо.

— Ты бы справился, — ответил я. — Но вместе веселее. И надёжнее.

Он хлопнул меня по плечу.

— Ступай. Отдыхай. Завтра начнём готовиться.

Я вышел из башни под звёздное небо. Внизу, во дворе, меня ждали Вексель и ветераны. Они смотрели вопросительно, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что, тан? — спросил Вексель, поглаживая Клыка по голове. — Война?

— Война, — ответил я. — Готовьтесь, ребята. Будет жарко. Очень жарко.

Вексель довольно ухмыльнулся и погладил Клыка по голове.

— Слышал, парень?

Клык заурчал.

***

Мы в лагере возле Посада собрали свой совет. Гватисиль, Кундер, Геральт, Кларенин, Анорборн — все были в сборе. Даже Вексель с ограми сидели в углу, слушали внимательно, хотя огры больше ковыряли в носу.

Я изложил ситуацию. Когда закончил, в палатке повисла тишина, нарушаемая только треском факелов.

— Значит, война, — подвёл итог Гватисиль, поглаживая бороду. — Давно пора. А то засиделись, обленились.

— Не радуйся раньше времени, — осадил его Геральт. — Король не Лютобрад. У него силы побольше, армия посерьёзнее, маги есть. И он не будет сидеть сложа руки.

— Поэтому нам надо сначала подсократить их число, — сказал я. — Барон прав — сначала будет выжженная земля. Мы ударим по коммуникациям, по обозам, по фуражирам.

Анорборн поднял руку:

— Мои люди готовы, тан. Леса наши, горы наши, мы там каждый камень знаем. Мы сделаем так, что ни один обоз не пройдёт, ни один гонец не проскочит.

Кундер кивнул, заикаясь от волнения:

— Я т-тоже. Следопыты выйдут завтра же, на рассвете. Разведают всё, найдут слабые места.

— Всё готово, тан. — Гватисиль довольно погладил бороду. — Двимеритовые топоры заждались работы.

— Хорошо. — Я обвёл взглядом собравшихся. — Значит, так. Для начала. Кундер, Анорборн — ваши люди выходят завтра с первыми лучами. Разведайте всё заранее, до подхода основных сил. Геральт с вами — он поможет, если магия какая или твари.

Ведьмак, сидевший в углу, молча кивнул, поправив меч.

— После, мы решим что делать дальше.

***

За тонкой тканью шатра завывал ветер, где-то вдалеке перекликались часовые, кони всхрапывали на коновязи, позвякивая уздечками. Я сидел за складным походным столом, уставившись на разложенную карту, и не мог уснуть. Передо мной лежали списки, прикидки, расчёты — всё, что удалось выудить у барона и собственных разведчиков за последние дни.

Мысли крутились в голове, как мельничные жернова, перемалывая одно и то же. Хреново, если честно, всё крутилось. Очень хреново.

У Короля Регинальда большая сила — тысячи три, если не больше. У него поддержка Лирии, жена — королева Мэва, которая любому мозги вправит одной левой. Юридическое прикрытие — смерть Кребса, провокации на границе, слухи про демонов и чёрную магию. А что у нас? Крепость, сотня с небольшим ветеранов, полторы тысячи ополченцев, которые при первом же признаке врага разбегутся по кустам, как зайцы, и барон, который, хоть и мужик правильный, но слишком сильно на стены рассчитывает.

Я откинулся на спинку походного стула, потёр глаза кулаками. Голова гудела, как колокол. Глаза слипались, но спать не хотелось — мысли гнали прочь сон.

Если барон не справится… если он проиграет... что тогда? Король придёт к нам. И у меня нет сил, чтобы противостоять целому королевству.

Я встал, подошёл к выходу из шатра, откинул полог. Луна заливала лагерь холодным серебром, делая тени длинными и причудливыми. Костры догорали, тени метались между палатками. Где-то вдалеке Вексель с ограми дрых в своём углу, я слышал их могучий храп даже отсюда.

Надо помогать барону. Надо сделать так, чтобы он выстоял. Любой ценой, любыми средствами. Но чем я могу помочь, кроме своих бойцов? Чем, мать его, я могу помочь?

И тут меня осенило.

Дальбин.

Купец. Богатый, хитрый, жадный, но связанный с нами кровью и деньгами. Если король сожрёт барона, Дальбину тоже не поздоровится — его обозы перестанут ходить, склады конфискуют, товары отберут, а сам он, скорее всего, сгниёт в подвале, прикованный цепью к стене. У него нет выбора. Он должен помогать. Хочет или не хочет, а придётся. Иного не дано.

Я начал мысленно перебирать, чем конкретно он может быть полезен. Варианты посыпались, как горох из мешка.

Во-первых, информация. Его люди по всей стране — в Лирии, в Ривии, в портах, по трактирам, на постоялых дворах. Они видят, слышат, запоминают, бабы им шепчут в постели. Если король двинет войска, Дальбин узнает об этом первым. Если где-то собираются обозы, если где-то нанимают дополнительных головорезов, если какие-то части перебрасывают — мы будем знать.

Во-вторых, снабжение. Хрен с ним, со снабжением Посада — это да, важно. Но главное — можно насолить королю на корню. Если Дальбин со своими людьми начнёт скупать продовольствие и фураж в тех регионах, откуда король планирует кормить армию, поднимать цены, демпинговать, перекупать поставщиков — королевские интенданты удавятся, но не соберут нужного количества припасов. Армия без жратвы — это не армия, это толпа голодных мужиков, которые через неделю разбегутся по домам.

В-третьих, дипломатия. У него связи среди купеческих гильдий, среди ростовщиков, даже среди некоторых дворян, которые ему должны. Он может убедить их не давать королю денег на войну. Или давать, но под такой процент, что король три раза подумает, прежде чем брать. А ещё — активизировать оппозицию. Тех, кто недоволен королём, кто тихо сидит и ждёт своего часа. Если Дальбин начнёт шевелиться, подкидывать им деньжат, организовывать встречи — может, и не война, но головная боль у Регинальда появится знатная.

В-четвёртых, эвакуация. Если станет совсем худо, если барон проиграет и стены падут — Дальбин сможет вывезти семьи наших людей в безопасное место. В Новиград, например. Там стены высокие, и королю до них далеко. Там законы свои, город вольный. Отсидимся, переждём, потом вернёмся.

В-пятых, деньги. Много денег. На наёмников, на оружие, на подкуп вражеских командиров. На то, чтобы кое-кому заплатить, чтобы они вовремя "заболели" или "не успели" подойти с подкреплением.

Я сел обратно за стол и начал записывать. Лист бумаги быстро заполнился пунктами, стрелками, примечаниями, матюгами на полях. Рука двигалась быстро, мысли обгоняли друг друга.

К утру у меня был готов план. Херовый, но план. Хотя лучше, чем ничего.

***

Я вышел из шатра, когда солнце только показалось из-за горизонта, окрашивая небо в нежные розовые тона. В воздухе пахло росой, дымом костров и конским навозом — привычный лагерный запах, к которому я уже привык. Кундер и Анорборн уже ждали меня у коновязи, оба при полном снаряжении, с десятками своих лучших людей.

— Тан, — сказал Кундер, подходя. В его голосе чувствовалось волнение, но он держался. — М-мы готовы. Всё пучком, как вы говорите.

— Хорошо. — Я положил руку ему на плечо, чувствуя, как под курткой перекатываются мышцы. — Задача прежняя: разведать пути, определить, куда враг пойдёт, какими силами. Особенно смотрите на восточные тропы, через лес. Если там будут засады или заслоны — сразу докладывайте, не рискуйте. И чтоб без геройства, без самодеятельности. Увидели — и назад. Понял?

— Сделаем, тан. — Анорборн кивнул, его эльфийские глаза блеснули. — Мои люди уже ушли вперёд, ещё затемно. К вечеру будут на месте.

— Добро. Ступайте. И берегите там жопы свои. Мы двинемся за вами, встретимся на точках встречи.

Они ушли, растворившись в утреннем тумане, а я направился к конюшне. Надо было ехать к барону, пока он там совсем не расклеился от переживаний.

***

Барон встретил меня в своём кабинете. Выглядел он усталым, но бодрым — видно, тоже не спал, думал, как и я, перебирал варианты. На столе дымилась кружка с травяным отваром, рядом лежали какие-то бумаги, карты.

— Тан, — приветствовал он меня, жестом предлагая сесть. — С добрыми вестями? Или как всегда, с плохими?

— С планом, — ответил я, садясь напротив и отодвигая локтем какие-то свитки. — Слушай сюда.

Я развернул перед ним свой лист с записями и начал излагать по пунктам, загибая пальцы…

Дослушав меня барон посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

— Толково, тан. Очень толково. Я и не думал, что купец может быть так полезен. — Он помолчал, почесал бороду, размышляя. — Ты сам с ним поговоришь? Думаю, он тебя скорее послушает, чем меня. Я для него — барин, а ты — свой, краснолюд.

— Поговорю-поговорю, — пообещал я. — Сегодня же. Как только от вас выйду.

— Хорошо. — Барон отхлебнул отвар, поморщился. — А теперь моя очередь. Я тут тоже кое-что придумал.

Он подошёл к карте на стене, ткнул пальцем в лесные массивы, отмеченные зелёным.

— Ты будешь бить по коммуникациям врага. Это правильно. Рейды, засады, обозы жечь, офицеров убивать. Но тебе нужна мобильность. Чтобы быстро перемещаться, наносить удары и уходить в закат, пока они медлят и соображают, что произошло.

— У меня есть лошади, — сказал я. — Не много, но есть.

— Мало. — Барон покачал головой. — Конников у тебя раз-два и обчёлся. Пешком ты далеко не уйдёшь. Поэтому я выделяю тебе сотню лёгких конников. Лучших, что у меня есть. Под командованием Кларенина. Отличный кавалерист, один из лучших. Мужик жёсткий, правильный, приказы выполняет, не рассуждает. Эти двое с твоими ветеранами и фанатиками станут грозной силой. Конники будут прикрывать твоих людей, разведывать, преследовать отступающих. Им в лесах не место, а на открытой местности — самое то.

Я кивнул. Это было хорошее подспорье. Очень хорошее.

— Спасибо, барон. Не ожидал такой щедрости. Честно.

— Не за что. — Он махнул рукой. — Мы в одной лодке, тан. Если я утону, ты следом. Так что работаем вместе. И не медли тут, иди к своему купцу, пока он не свалил куда подальше, в Новиград или ещё куда.

Я поднялся, пряча бумаги за пазуху.

— Тогда я к Дальбину. Увидимся вечером. Доложу, как прошло.

— Удачи, тан. И смотри там, не пережми. Купцы — народ нервный, могут и послать.

***

Квартал, который раньше кипел жизнью, теперь выглядел пустынно и мрачно. Большинство краснолюдов уже ушли в крепость или в горы, спасаясь от возможной войны. Лавки были заколочены досками крест-накрест, дома стояли с закрытыми ставнями, только собаки брехали где-то вдалеке, да ветер гонял мусор по пустым улицам.

Я нашёл Дальбина в его бывшей конторе — в одном из немногих зданий, которое ещё выглядело обитаемым. Купец сидел за столом, заваленным бумагами, и хмуро перебирал какие-то счета, бормоча под нос что-то. Увидев меня, он вздохнул так, будто я пришёл последние штаны с него снимать.

— Тан, — сказал он без обычного приветствия, без своей купеческой улыбки. — Ты зачем пришёл? Если за деньгами — их почти нет, всё вложено в товары, всё заморожено. Если за товарами — они уже вывезены, даже гвоздей не осталось. Если за...

— За другим, — ответил я, усаживаясь напротив без приглашения. — За помощью.

Дальбин поднял бровь, удивлённо:

— За помощью? Ты? Ко мне? — Он усмехнулся, но как-то нервно, дёргано. — Ну, выкладывай, тан. Чем тебя бедный купец может осчастливить? Только давай побыстрей, у меня дел много.

Я развернул перед ним свой лист с записями и начал излагать.

Дальбин слушал молча, только хмурился всё сильнее и сильнее. Когда я закончил, он долго молчал, переваривая, потом заговорил:

— Ты охренел, тан? Совсем охренел? — Он встал, заходил по комнате, размахивая руками, как мельница крыльями. — Ты понимаешь, чего просишь? Если король узнает, что я помогаю барону, он меня в порошок сотрёт! Он меня повесит на первых же воротах! И не просто повесит — язык вырвет, кишки намотает, чтоб другим неповадно было! У него палачи знатные!

— Если барон проиграет, он сделает то же самое, — ответил я спокойно, глядя ему в глаза. — У тебя нет выбора, Дальбин. Ты в одной лодке с нами. В одной шлюпке, мать её, посреди шторма.

Купец дёрнулся, будто я ударил его под дых. Остановился, уставился на меня.

— Ты... ты понимаешь, что говоришь? — прошипел он, приблизившись. — Я купец, тан. Я не воин. Я не создан для войн и интриг. Моё дело — барыши считать, товары возить, с бабами любезничать, с должниками ругаться. А ты меня в такое втягиваешь...

— Ты умный краснолюд, — возразил я, не отводя взгляда. — Хитрый, жадный, и умный. И у тебя есть связи. А это сейчас важнее мечей. Ты это знаешь лучше меня.

Он встал, подошёл к окну, уставился на пустую улицу, на заколоченные лавки. Молчал долго. Минута, две, пять. Я ждал, не торопил.

— А если король победит? Что тогда?

— Тогда мы все умрём, — честно ответил я. — Или сгнием в подвалах, как крысы. Ты, я, барон, твои люди, мои люди. Все. Но если мы выстоим — ты станешь богаче многих купцов на Севере. Барон тебя озолотит. Я тебя озолочу. У тебя будут такие связи, что ты в Новиграде королём станешь. Выбор за тобой.

Дальбин молчал. Потом повернулся ко мне.

— Ладно, — сказал он глухо, сдаваясь. — Я помогу. Но не из-за золота, тан. Из-за того, что ты прав. Выбора у меня нет. Совсем нет, с*ка.

Он вернулся за стол, взял перо и бумагу.

— Диктуй свои пункты. Будем думать, как их реализовать. Только коротко и ясно, без соплей и лирики.

Я сел напротив и начал перечислять, чеканя каждое слово:

— Мне нужна информация, твои люди в городах, в портах, в трактирах, на постоялых дворах. Они должны сообщать о каждом шаге королевских войск. О каждом корабле, о каждом обозе. Кто куда пошёл, сколько людей, сколько снаряжения, сколько припасов. Всё, что увидят, всё, что услышат.

— Есть у меня такие, — кивнул Дальбин, записывая что-то в свою книгу. — Шестёрки везде, во всех городах. Дальше.

— Вопрос снабжения, и я говорю не только про Посад. Король будет кормить армию с подвод, с деревень соседних регионов. Ты начинаешь скупать зерно, овёс, мясо, фураж в тех провинциях, откуда он планирует тянуть припасы. Скупаешь оптом, поднимаешь цены, перекупаешь поставщиков. Если надо — демпингуй на местных рынках, чтобы мужики не хотели продавать королю за бесценок. Пусть его интенданты удавятся, но ничего не соберут.

Дальбин хмыкнул, даже улыбнулся краем рта:

— Это я люблю. Рынок взбаламутить, цены взвинтить — моя стихия, моё призвание. Сделаем, не сомневайся.

— И купеческие гильдии. Не знаю как, но убеди их не давать королю денег. Или давать, но под такой процент, чтобы он три раза подумал, прежде чем брать. А главное — активизируй оппозицию. Тех дворян, кто королём недоволен, кто тихо сидит и в ус не дует. Подкинь им деньжат, организуй встречи, подтолкни к активным действиям. Пусть у Регинальда голова болит не только о нас.

— Оппозицию, говоришь... — Дальбин задумался, почесал бороду. — Есть пара знакомых, которые при старом короле жили и нового недолюбливают. Можно попробовать, осторожно.

— Пробуй. Деньги не жалей.

— И эвакуация… Если совсем прижмёт — вывезешь семьи наших в Новиград. Там стены высокие, город вольный. У тебя там есть где разместить?

— Сделаем, — кивнул Дальбин уверенно. — У меня там пара домов есть, склады пустые. Разместим, не впервой, места хватит.

— И деньги. Много денег. На наёмников, на оружие, на подкуп вражеских командиров.

Дальбин вздохнул, тяжело, со скрипом:

— Деньги будут, тан. Не ссы. У меня есть заначки, есть должники, есть золотишко припрятано на чёрный день. Раскошелимся, куда деваться.

Он отложил перо и посмотрел на меня.

— Всё?

— Всё.

— Тогда по рукам. — Он протянул руку через стол. — Но помни, тан: если что-то пойдёт не так, я буду всё отрицать. Скажу, что ты меня заставил, пригрозил, ограбил, изнасиловал, детей похитил. Ты меня понял?

— Понял, — усмехнулся я, пожимая его руку. — Прикрою. Ты для меня — ценный кадр. Такой ценный, что никто не тронет.

— Договорились.

Я поднялся.

— Спасибо, Дальбин. Ты не пожалеешь. Слово даю.

— Уже жалею, — буркнул он, возвращаясь к своим бумагам. — Иди уже, тан. Работы много. Надо обозы готовить, людей инструктировать, с купцами договариваться, счета переписывать. Война сама себя не выиграет.

Я уже взялся за ручку двери, когда меня осенило. Обернулся. Дальбин сидел за столом, уткнувшись в свои бумаги, и выглядел так, будто его только что переехало телегой с кирпичами.

— Дальбин, — сказал я, возвращаясь к столу. — Погоди. Ещё кое-что.

Купец поднял голову, взгляд его был полон обречённости.

— Что ещё, тан? Если ты скажешь, что мне ещё и в разведку идти лично, я удавлюсь прямо здесь.Я серьёзно.

Я усмехнулся, садясь обратно.

— Не дрейфь. Я о другом. Знаешь, когда мы только начинали, Кундер отобрал у одного старосты деревни сокровище разбойников.

Дальбин нахмурился:

— Ну, и?

— А то, что это добро мы не потратили. — Я понизил голос. — Кундер его перепрятал. В надёжном месте, в горах, подальше от любопытных глаз. Я специально не говорил никому, кроме самых доверенных. На чёрный день, так сказать.

Глаза Дальбина загорелись знакомым купеческим блеском:

— Много?

— Прилично. Поверь, там много.

Купец присвистнул.

Я достал из-за пазухи смятый листок с каракулями Кундера.

— Вот координаты. Тайник в расщелине за северным перевалом, ориентиры там нарисованы. Кундер зарисовал, чтоб не забыть.

Я протянул листок Дальбину. Тот взял его дрожащими руками, вгляделся.

— И что мне с этим делать?

— Это твоя компенсация, — ответил я. — За риск, за помощь, за нервы. Бери всё. Потрать на то, что мы обсуждали.

Дальбин смотрел на листок так, будто это был любовный напиток.

— Ты... ты серьёзно, тан? Просто так?

— Не просто так. — Я покачал головой. — Это аванс. Если всё получится, и мы выстоим, получишь ещё. Барон раскошелится, я раскошелюсь. А если проиграем... ну, тогда эти деньги тебе уже не понадобятся. Так что вкладывай с умом.

Купец спрятал листок за пазуху, прижал рукой, будто боялся, что я передумаю.

— Сделаю, тан. Всё сделаю. Клянусь бородой своего деда, хоть он и был жмотом ещё тем. — Он помолчал, потом добавил тихо: — Спасибо. Честно. Я думал, ты меня просто используешь, а ты...

— Мы краснолюды, — ответил я, поднимаясь. — Друга друга не обманываем.

Я вышел на улицу. Солнце стояло высоко, в небе кружили птицы, где-то вдалеке перекликались часовые на стенах Посада.

Война приближалась. Но теперь у нас было немного больше шансов. И главное — был план.

Херовый, но план.

Глава 61

Через несколько часов после разговора с бароном я уже был в лагере. Солнце клонилось к закату, но дел было невпроворот. Главное — огры. Если уж они должны были стать нашей ударной силой, то и выглядеть должны соответственно.

Мы собрались на небольшой поляне в стороне от основных палаток: я, Гватисиль, Вексель, несколько ветеранов-толмачей, которые помогали с воспитанием огров. Клык и его братья — Буян, Громила, Молчун и Шустряк — стояли перед нами, переминаясь с ноги на ногу и с любопытством косясь на груду амуниции, сваленную рядом.

— Ну что, парни, — сказал я, обращаясь к ограм. — Примерять будем. Стойте смирно.

Вексель, как главный по ограм, взял на себя руководство. Первым делом на Клыка начали натягивать стёганку — толстую, простеганную в несколько слоёв куртку из грубой ткани, подбитую войлоком. Огр ворчал, ёрзал, но терпел.

— Не дергайся, — приговаривал Вексель, одёргивая стёганку на мощных плечах. — Сейчас ещё сверху оденем — красавец будешь.

Сверху надевали рубаху из железных чешуек — длинную, до колен, с рукавами до локтя. Чешуйки, выкованные Ковальдом, крепились на кожаной основе и звенели при каждом движении. Клык, облачённый в это великолепие, замер, прислушиваясь к новым ощущениям. Потом осторожно повёл плечами — чешуйки зашуршали.

— Не жмёт? — спросил я.

— У-у-у, — протянул Клык, качая головой. Похоже, означало «нормально».

На голову ему напялили такой же чешуйчатый шлем — полусферу с бармицей из тех же чешуек, защищавшей шею и затылок. Клык повертел башкой, приноравливаясь.

— Сними, — попросил он вдруг, хоть и с трудом выговаривая слова. — Жарко.

— Тю! Привыкнешь дурья башка, — ответил Вексель, но шлем всё же стянул. — Ладно, в бою наденешь.

Остальных огров облачали по очереди. Буян, самый нетерпеливый, всё время порывался куда-то бежать, и Гватисилю пришлось прикрикнуть на него, чтобы стоял смирно. Громила, напротив, стоял как статуя, только глазами вращал. Молчун, как всегда, молчал, но взирал на происходящее с одобрением. Шустряк, самый мелкий, вертелся, норовил лизнуть Векселя в щёку.

Когда все пятеро предстали перед нами в новом обмундировании, зрелище было — хоть сейчас на парад. Полутораметровый рост, ширина — не уступающая Векселю, железная чешуя поверх толстых стёганок, дубины, окованные сталью, в могучих лапах. От них веяло такой мощью, что даже Гватисиль, видавший виды, одобрительно хмыкнул.

— Ну, теперь попробуем, — сказал я, кивая на брёвна, сложенные неподалёку. Там лежало несколько толстых дубовых стволов, приготовленных для костров.

Вексель подвёл Клыка к бревну, показал:

— Бей. Со всей дури.

Клык размахнулся своей дубиной — и ударил. Грохот стоял такой, будто молотом по наковальне саданули. Толстое бревно треснуло посередине и развалилось на две половинки. Щепки разлетелись во все стороны.

Ветераны, наблюдавшие за этим, присвистнули. Кто-то даже зааплодировал. Клык, довольно ухмыляясь, повертел дубиной.

— Хорош, — похвалил я. — Буян, теперь ты.

Буян, которому не терпелось показать себя, подбежал к другому бревну и влупил по нему с такой силой, что бревно не просто развалилось — осколки разлетелись, едва не задев стоящих рядом. Громила и Молчун тоже не подкачали — каждый одним ударом разносил брёвна в щепки. Шустряк, хоть и был помельче, справился не хуже братьев.

— Тан, — подошёл ко мне Гватисиль, потирая бороду. — С такими молодцами мы любого врага... как это... в бараний рог скрутим.

— Только бы они слушались, — ответил я. — Вексель, смотри, чтобы дисциплина была.

— Будет, тан. — Вексель довольно погладил Клыка по загривку. Тот заурчал от удовольствия.

В этот момент со стороны въезда в лагерь послышался топот множества копыт, ржание коней, крики. Я обернулся — и увидел, как в лагерь втягивается колонна всадников. Много всадников. Сотни полторы, наверное, все на отличных лошадях, в лёгких доспехах, с копьями наперевес.

Впереди, на гнедом жеребце, ехал Кларенин.

— Привёз, — усмехнулся я, узнав обещанных бароном конников. — Работы прибавилось.

Кларенин спешился, подошёл ко мне, коротко кивнул:

— Тан. Сто человек, как договаривались. Лучшие легкие всадники баронства. Размещай.

Я оглядел кавалеристов. Те уже спешивались, озираясь по сторонам, переговаривались. Кто-то косился на огров, стоявших поодаль, но пока без враждебности — больше с любопытством.

— Вексель, — сказал я. — Уводи ребят вон туда, за холм. Пусть тренируются там, под присмотром Гватисиля и остальных. Нам тут нужно место для лошадей и людей.

— Понял, тан. — Вексель свистнул ограм, скомандовал: — За мной! Стройся!

Огры, уже привыкшие к командам, попытались построиться в подобие шеренги. Косолапили, толкались, но старались. Вексель повёл их прочь, а мы с Гватисилем и ветеранами принялись за устройство новоприбывших.

— Кларенин, — сказал я, — где твои люди предпочитают стоять? Место есть и здесь, и вон там, у ручья.

— У ручья лучше, — ответил тот. — Вода нужна и лошадям, и людям.

— Добро. Гватисиль, поможешь им разместиться. И проследи, чтобы наши не лезли, и эти не лезли. Нам ещё вместе воевать.

Гватисиль кивнул и направился к кавалеристам, на ходу раздавая указания. Началась суета: лошадей вели к воде, ставили палатки, разгружали телеги с припасами. Кто-то уже разводил костры, кто-то таскал сено для коней.

Я отошёл в сторону, наблюдая за этой суматохой. Мысли вертелись вокруг одного: теперь у нас есть не только краснолюды и фанатики, но и сотня лёгких конников. И огры, которые одним ударом дробят дубовые брёвна. Если король всё же решится напасть, встретим его достойно.

— Тан, — подошёл Кларенин, вытирая пот со лба. — Устраивай своих, устраивай. Я потом подойду, обсудим планы.

— Хорошо.

Я посмотрел на запад, туда, где за холмами лежала граница. Тишина. Пока тишина. Но надолго ли?

Весь остаток вечера мы провозились с размещением кавалеристов. Кого куда определить, где ставить лошадей, как организовать караулы — дел хватало. О том, что огры где-то там, за холмом, под присмотром Векселя и Гватисиля, я старался не думать — они в надёжных руках.

Когда стемнело окончательно, лагерь наконец затих. Костры горели ровным пламенем, часовые перекликались на постах. Я сидел у своего шатра и смотрел на лагерь.

***

Утро выдалось туманным и сырым — обычное дело для низины, где раскинулся наш лагерь. Белёсая пелена стелилась над землёй, цепляясь за кусты и колышки палаток, делая очертания людей и лошадей размытыми, призрачными. Пахло сыростью, дымом от просыпающихся костров и утренней свежестью, которая бывает только перед самым рассветом.

Я только вернулся с утреннего моциона. Пробежал пару кругов вокруг лагеря, разминая затёкшие после ночи мышцы, сделал несколько растяжек и теперь стоял у шатра, вытирая шею влажной тряпицей. В лагере постепенно просыпалась жизнь: где-то уже звякали котлы, кто-то перекликался, лошади всхрапывали на коновязи. Обычное утро.

Ко мне подошёл Гватисиль. Старый воин выглядел озабоченным — сильнее обычного, что само по себе уже говорило о многом. Он хмурился, поглаживал бороду, и в глазах его читалось что-то нехорошее.

— Тан, — сказал он, понизив голос, хотя вокруг никого не было. — Тут такое дело. Караульные приметили одного типа странного.

Я отложил тряпицу, насторожившись:

— Какого типа?

— Да хрен его знает, — Гватисиль пожал плечами. — Ещё вчера днём он крутился вокруг лагеря. Не близко, так, на отдалении. Сегодня с утра опять появился. Сидит на том холме, — он махнул рукой в сторону восточных высот, где за полосой тумана угадывались пологие склоны, — и наблюдает. Ничего не делает, просто смотрит. Часовые говорят, уже несколько часов сидит, как каменный.

Я нахмурился, вглядываясь в ту сторону, но туман скрывал всё.

— Шпион? Королевский?

— Похоже на то, — кивнул Гватисиль. — Но что-то тут нечисто. Если бы хотел разведать, делал бы это скрытно, по-умному. А этот сидит открыто, на виду, ни от кого не прячется. Как будто ему плевать, заметим мы его или нет.

— Ладно, — я потянулся за курткой. — Пойду гляну сам. Где он точно?

— На восточном холме, у одинокой сосны. Если поднимешься на пригорок за палатками, увидишь.

Я кивнул и двинулся к окраине лагеря, туда, где редкая цепочка часовых прикрывала восточное направление. Туман здесь был чуть реже, и когда я поднялся на небольшой пригорок, вгляделся в сторону холмов.

На соседнем холме, метрах в трёхстах, действительно кто-то сидел. Человеческая фигура в тёмном длинном плаще, с посохом в руке — неподвижная, как изваяние, словно часть пейзажа. Она не пряталась, не таилась. Просто сидела и смотрела на лагерь, на палатки, на суету внизу, на людей, снующих между кострами.

Я прищурился, вглядываясь внимательнее. Что-то в этой фигуре показалось мне смутно знакомым. Осанка — прямая, но не напряжённая. Манера держать голову — чуть склонённая набок, будто человек прислушивается к чему-то, что другим не слышно. Даже отсюда, с такого расстояния, чувствовалась какая-то особенная уверенность.

И тут меня осенило.

— Твою мать, — выдохнул я. — Регис.

Подозрение кольнуло где-то под ложечкой, холодком пробежало по спине. Тот самый высший вампир, что скрывался под личиной скромного учёного и лекаря. Тот самый, что вылечил Кундера после того случая в Узком, когда наш следопыт чуть не отдал концы. Регис был... хорошим? Вроде бы да. И книги, и игры из прошлой жизни говорили, что этот вампир — исключение, доброе, даже благородное. Но знание о том, на что способны высшие вампиры, тяжелым камнем лежало в памяти. Они могли быть добры, могли помогать людям, могли веками жить среди них, не причиняя вреда. Но в критический момент... кто знает? Кто знает, что у них в голове, у этих существ, живущих столетиями?

Я вздохнул, отогнал ненужные мысли и зашагал к холму. В конце концов, он спас Кундера. За одно это можно было не хвататься за топор и не звать ветеранов. Да и если он высший вампир — топор бы всё равно не помог.

Туман рассеивался по мере того, как я поднимался по склону. Трава под ногами была мокрой, хлюпала, оставляла на сапогах тёмные разводы. Где-то вдалеке закричала птица, и ей откликнулась другая.

Регис заметил меня издалека — поднялся, опираясь на посох, и приветливо помахал рукой. Когда я приблизился шагов на двадцать, он заговорил своим обычным мягким, чуть насмешливым тоном, который так не вязался с его серьёзной внешностью:

— Доброе утро, командир Гелиомах. Надеюсь, я не слишком вас обеспокоил своим скромным присутствием? Вижу, караульные у вас начеку — меня заметили ещё вчера.

Я остановился, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи, без намёка на то, что я знаю больше, чем должен:

— Доброе утро, мастер Регис. Признаться, обеспокоили. Караульные доложили о странном наблюдателе, который торчит на холме вторые сутки. Мало ли что — война на носу, шпионы кругом.

Вампир улыбнулся — доброй, открытой улыбкой, от которой у нормального человека не должно было остаться сомнений в его миролюбии.

— Прошу прощения за беспокойство. Честное слово, я не хотел создавать проблем. Просто... заинтересовался. Мне рассказали в Посаде, что в вашем отряде появились необычные рекруты. Огры. Я не мог не взглянуть своими глазами.

Я пожал плечами, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает:

— Да, есть такое. Пятеро мелких. Прибились к отряду, теперь вот тренируем, воспитываем. Вексель с ними возится, как с детьми.

— Удивительно, — Регис покачал головой, и в его глазах мелькнуло искреннее восхищение. — В мире, полном нетерпимости и предрассудков, видеть, как краснолюды, сами по себе существа не самые любимые людьми, берут под крыло тех, кого принято считать чудовищами... Это вызывает глубокое уважение, тан. Поверьте, я знаю, о чём говорю.

Я усмехнулся, присаживаясь на валун рядом:

— Я сам краснолюд, мастер Регис. Мы с детства привыкли, что на нас косятся, что нас считают чуть ли не животными, дикарями, не способными к цивилизации. Так что не в моих интересах воротить нос от кого бы то ни было. Сам по себе — меньшинство. А меньшинства должны держаться вместе, иначе их сожрут поодиночке.

Регис внимательно посмотрел на меня. В его глазах — глубоких, тёмных, с едва заметным красноватым отливом, который можно было заметить только вблизи — мелькнуло что-то, похожее на понимание.

— Вы правы, тан. Люди слишком часто судят о других, не успев узнать их. Нелюди, чужаки, те, кто отличается — все они становятся жертвами предрассудков. И только тот, кто сам испытал это на себе, способен понять, насколько это несправедливо. Насколько это больно.

— Вы говорите так, будто знаете это не понаслышке, — заметил я, глядя ему прямо в глаза.

Регис грустно улыбнулся, отводя взгляд куда-то в сторону, на затянутые туманом холмы:

— Жизнь учёного, путешествующего по миру, полна встреч с самыми разными существами. И далеко не всегда эти встречи приятны. Люди не любят тех, кто отличается. Даже если отличие заключается только в цвете кожи, или форме ушей... или в происхождении. Предрассудки живучи, тан. Очень живучи.

Я слушал его и думал: интересно, он понимает, что я знаю его тайну? Или просто играет роль, как играл её всегда? Но спрашивать прямо было нельзя — не время, не место, да и рискованно.

— Странно слышать такие речи от человека, — сказал я, намеренно выделяя последнее слово, вкладывая в него чуть больше смысла, чем обычно. — Обычно люди как раз и являются главными носителями этих самых предрассудков. Уж кому-кому, а им бы молчать.

Регис вздохнул. В этом вздохе было столько всего — и горечь, и усталость, и какая-то древняя, глубинная печаль, накопленная за долгие годы, может, даже столетия.

— Да, человек... — повторил он задумчиво, и в его голосе мне почудилась едва уловимая, почти незаметная ирония над самим собой. — Человек.

Повисла пауза. Ветер шевелил траву, где-то внизу, в лагере, заржала лошадь, донёсся приглушённый расстоянием смех. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри борются два желания: спросить прямо и промолчать. Промолчал.

А потом, словно вспомнив что-то, хлопнул себя по лбу:

— Ох, простите, мастер Регис! Я совсем забыл! Еще раз благодарю что спасли Кундера нашего! Как же я сразу не сказал! Простите старика, память уже не та.

Регис заметно расслабился, улыбнулся снова — теперь уже более тепло, почти дружески:

— Пустяки, тан. Я рад, что ваш следопыт поправился. Как он, кстати? Всё так же заикается? Я тогда переживал, что повреждение могло оказаться серьёзнее, чем казалось.

— Заикается-заикается, — кивнул я. — Но боец отличный, лучший следопыт в отряде. Женился недавно, на человеческой девушке. Живёт в крепости, счастлив, доволен. Мы ему отдельную комнату выделили.

— Прекрасно, прекрасно, — Регис одобрительно покачал головой. — Передавайте ему привет от меня. И скажите, что если когда-нибудь понадобится моя помощь — он знает, где меня найти.

— Обязательно, — пообещал я. — А вы... может, зайдёте в лагерь? Посмотрите на огров вблизи? Мои ребята будут рады показать, похвастаться. У нас там и куролиски есть, и прочие чудеса.

Регис мягко, но решительно покачал головой:

— Пожалуй, не стоит. У меня ещё дела в этих краях, тан. Да и не люблю я большие скопления народа. Слишком много... шума. Слишком много лишних взглядов. — Он поднялся, опираясь на посох, поправил плащ. — Берегите себя, тан Гелиомах. И ваших подопечных тоже. Они в хороших руках. Поверьте, я знаю, о чём говорю.

— Спасибо, мастер Регис. И вам удачи.

Он кивнул и, не оборачиваясь, зашагал вниз по склону, в сторону леса, туда, где туман ещё держался плотной стеной. Я смотрел ему вслед, пока фигура не растворилась в белесой мгле, пока последний силуэт не исчез из виду.

Мысли крутились в голове, как мельничные жернова. Зачем он приходил на самом деле? Просто посмотреть на огров? Или что-то другое? Высшие вампиры... опасные твари, даже если кажутся безобидными стариками-учёными. Впрочем, надо всегда помнить что Регис всегда был исключением. В той, прошлой жизни, которую я помнил лишь обрывками, он был одним из немногих, кому можно было доверять. Более человечный, чем многие люди, хотя сам человеком не был.

Я вздохнул, развернулся и направился обратно в лагерь.

***

После разговора с Регисом я только успел дойти до лагеря, перекусить чем бог послал и прилечь на часок, смежив тяжёлые веки, как меня снова вызвали к барону. Слуга, присланный из башни, был вежлив, но настойчив до невозможности — прямо сказал, что барон желает видеть меня немедленно и что дело не терпит ни малейших отлагательств.

Я вздохнул, с сожалением оторвал голову от походной подушки, натянул сапоги, проверил, на месте ли топор, и поплёлся обратно в Посад. Ноги гудели после бессонной ночи, глаза слипались на ходу, но делать нечего — раз барон дёргает в такое время, значит, действительно что-то серьёзное стряслось.

Утро только начиналось, солнце едва поднялось над крышами, заливая улицы Посада бледно-золотистым светом. Город просыпался: где-то уже скрипели отворяемые ставни, слышались голоса торговок, тащивших корзины на рынок, лениво перебрехивались собаки. Обычное утро, ничем не примечательное, если не знать, что совсем скоро здесь может стать очень жарко.

В баронской башне меня провели сразу наверх, без обычного ожидания в приёмной. Стражники у дверей посторонились, пропуская, и я вошёл.

Барон Отто фон Марчак сидел за огромным столом, заваленном картами и свитками. Перед ним стояла кружка с утренним отваром — дымилась, распространяя травяной аромат.

— Тан, — приветствовал он меня, жестом предлагая сесть. — Проходи, садись. Отвар будешь?

— Пива бы, — честно ответил я, падая на стул и чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. — Если есть.

Барон усмехнулся краем рта, кивнул слуге, стоявшему в углу. Тот исчез бесшумно и через минуту вернулся с большой кружкой холодного, тёмного пива, от которого шёл густой хмельной дух. Я отхлебнул, чувствуя, как живительная влага растекается по уставшему организму, прогоняя сонливость.

— Слушай сюда, тан, — начал барон без долгих предисловий, подаваясь вперёд и понижая голос. — Война неизбежна. Мы оба это знаем. Рано или поздно король Регинальд объявит меня мятежником и пошлёт войска. Вопрос только — когда. Может, через неделю, может, через месяц. Но это случится, у меня есть проблема, которую нужно решить до того, как королевская армия появится у стен. Проблема внутри города.

— Какая же?

— Посад Трефот, — барон развёл руками, обводя взглядом стены своего кабинета, за которыми раскинулись городские кварталы. — Ты же видел, что тут творится последние месяцы. Пока я был занят баронством, пока мы с Лютобрадом воевали, пока вся эта каша заваривалась, всякая мразь распоясалась до предела. Воры, бандиты, грабители, наёмники без работы — они тут как грибы после дождя повылазили из всех щелей.

— Знаю, — кивнул я, вспоминая наши похождения с Зенгером в таверне «Пьяный вепрь» и ту драку с людьми Лютобрада. — Те ещё ублюдки. Мы уже сталкивались.

— Вот-вот. — Барон подался вперёд, его глаза блеснули. — Сейчас они сидят тихо, морды не кажут. Но как только начнётся война — они тут такое устроят! Мародёрство, грабежи, резня на улицах. И если король победит, они к нему переметнутся, будут его людьми, укажут на тех, кто меня поддерживал. Если я выстою — они всё равно будут грабить, пользуясь тем, что мне не до них.

Я слушал и понимал, к чему он клонит.

— И что ты предлагаешь?

Барон достал из-под свитков потрёпанный, засаленный пергамент и развернул его на столе. Это была карта города — не новая, но очень подробная, с вычерченными улицами, переулками, тупиками, даже отдельными домами. На ней красными крестиками было помечено несколько точек в самых глухих районах.

— Вот здесь их основные логова, — ткнул он пальцем. — Мои люди несколько месяцев собирали эти сведения. Тут они собираются, тут прячут наворованное, тут пьют и делят добычу. Я хочу, чтобы сегодня ночью ты со своими прошёлся по этим точкам. Быстро, тихо и без лишнего шума.

Я усмехнулся, отхлебнув ещё пива:

— То есть перерезать их, пока они спят?

— Я этого не говорил, — Барон поднял бровь, но в глазах его плясали весёлые чертики. — Но если они вдруг... исчезнут, я сильно огорчаться не буду. Город станет чище, а мне — спокойнее. Лишних проблем перед войной не надо.

Я допил пиво, поставил кружку на стол, обдумывая услышанное.

— Сколько их примерно?

— По моим данным — в каждой точке человек по десять-пятнадцать. Может, больше. Головорезы, бывшие наёмники, чужие дезертиры, беглые. В общем с оружием обращаться умеют.

— Понял. — Я поднялся, пряча карту за пазуху. — Два десятка моих ветеранов справятся.

— Ступай, тан. И... удачи.

***

Когда я вернулся в лагерь, солнце уже поднялось высоко, и лагерь жил своей обычной дневной жизнью — костры, готовка, тренировки, переклички. Я собрал своих в отдельной палатке: Гватисиля, Векселя, Топора, ещё с десяток самых опытных ветеранов.

— Слушайте сюда, — сказал я, разворачивая карту. — У нас на сегодня ночная работа. Барон просит почистить город от всякой мрази.

Ветераны склонились над картой, запоминая расположение улиц.

— Действовать будем тихо, — продолжал я. — Без лишнего шума. Ножи, кистени, удавки. Если кто-то вздумает орать — сразу в отключку. Вопросы?

— Есть, тан, — подал голос Топор. — А с бабами и детьми как? Там же могут быть.

— Если там будут бабы и дети, которые не участвуют в разбое — не трогаем. Но смотрите по обстановке.

Ветераны закивали. Векселю я велел оставаться в лагере с ограми — для такого дела они не подходили.

— Все по местам. Выдвигаемся с наступлением темноты.

***

Узкие улочки, куда мы направлялись, были совершенно пусты — даже собаки здесь не лаяли, чуя недоброе. Луна спряталась за тучи, и только редкие звёзды давали хоть какой-то свет. Мы двигались цепочкой, прижимаясь к стенам, стараясь не шуметь.

Первая точка — старый пакгауз у складов. Внутри горел тусклый свет, слышались пьяные голоса, звон посуды. Человек пятнадцать, судя по звукам.

— Топор, Гватисиль — вы со мной через чёрный ход. Остальные блокируют выходы.

Чёрный ход оказался не заперт. Мы скользнули внутрь. В большом зале за длинным столом гуляла шайка — здоровые, мордатые, пьяные в стельку. Рядом визжали бабы.

— Работаем.

Дальше было месиво. Короткое, жестокое и эффективное. Топор снял двоих, даже не дав им встать из-за стола. Гватисиль работал кистенём. Я всадил нож вожаку под лопатку. Минута — и всё кончено.

— Валите отсюда, — сказал я бабам. — И забудьте, что здесь видели.

Они пулей вылетели в дверь.

— Дальше.

***

Вторая точка — подвал полуразвалившегося дома. Вход был завален хламом, внутри — темнота. Пришлось зажигать факелы.

— Твою мать, — выдохнул Гватисиль. — Да они тут целый склад устроили.

Из темноты вылетела арбалетная стрела. Я едва успел пригнуться.

— Засада!

Из всех щелей полезли бандиты. Человек двадцать, вооружённые кто чем. Мы сбились в кучу, прикрываясь щитами. Началась рубка.

Минут через десять всё было кончено. Трупы лежали штабелями, кровь заливала пол.

— Все целы?

— Трое царапины.

— Забираем ценности, остальное — поджечь.

Подвал заполыхал.

***

Третья точка — двухэтажный дом в центре трущоб, главный штаб банды, человек тридцать. Дом был укреплён — ставни с решётками, двери дубовые, часовые наверху.

Я разделил людей на три группы. Гватисиль — через главный вход, Топор — через чёрный, я — через окна на втором этаже по водосточным трубам.

План сработал. Часовых сняли тихо, ворвались внутрь. Бандиты не ожидали атаки с трёх сторон. Началась паника, крики, беготня. Мы рубили всех, не давая опомниться.

Через полчаса всё было кончено. Дом превратился в бойню.

В одной из комнат под кроватью нашёлся мальчишка, лет десяти, трясущийся от страха.

— Ты кто? — спросил я.

— С-сын хозяина...

— Вали отсюда. И чтоб духу твоего здесь не было.

Пацан вылетел в окно.

— Ты чего, тан? — удивился Гватисиль. — Он же вырастет и мстить будет.

— Успокойся. Он ещё ребёнок.

***

К рассвету мы закончили. Пять малин, больше сотни трупов. Город просыпался, не зная, что за ночь его избавили от целой армии паразитов.

Мы вернулись в лагерь.

***

Лагерь под Посадом жил своей обычной походной жизнью: костры, коновязи, палатки, переклички часовых, запах дыма и конского навоза, смешанный с ароматом похлёбки из котлов. Солнце уже давно село, небо затянуло тучами, и только редкие звёзды пробивались сквозь них. Лагерь затихал, готовясь к ночи, но напряжение висело в воздухе, как перед грозой.

Третьи сутки мы торчали под стенами Посада, и ничего не происходило. Король Регинальд молчал. Барон не явился на королевский суд — и теперь все затаились в ожидании: что же сделает король? Пошлёт войска? Объявит барона мятежником? Или просто промолчит, сделав вид, что ничего не случилось? Никто не знал. Разведчики — Кундер с десятком следопытов и Анорборн со своими эльфами — торчали на границе, наблюдали, но пока доносили только одно: тихо. Ни войск, ни обозов, ни гонцов. Пусто.

Эта неизвестность выматывала похлеще любого боя. Люди начинали нервничать, срываться по пустякам. Особенно напряжёнными были отношения между моими краснолюдами и кавалеристами, которых барон прислал нам в подкрепление под командованием Кларенина. Стояли они отдельным табором, держались особняком, и поглядывали на нас с плохо скрываемым подозрением. А уж на огров — и вовсе как на исчадие ада.

Я сидел у своего шатра, перебирал донесения (пустые, бесполезные), когда со стороны коновязи послышался шум. Сначала просто голоса — злые, раздражённые. Потом крики, топот многих ног, и лязг — кажется, кто-то выхватил оружие.

Я выругался, вскочил и быстрым шагом направился к месту событий. За мной, само собой, увязались Вексель и пара ветеранов, дежуривших рядом. Вексель уже на ходу поправлял топор, но я жестом остановил его: сперва разобраться.

Картина, открывшаяся мне, была хуже некуда. Человек двадцать кавалеристов Кларенина и примерно столько же моих краснолюдов-ветеранов сцепились в кучу-малу. Пока что, слава богам, без оружия — толкались, махали кулаками, крыли друг друга на чём свет стоит. В центре этого месива, прижавшись к ограде загона, жались огры. Клык, самый крупный, скалился и рычал, но пока не нападал — ждал команды Векселя. Остальные четверо тоже были напряжены, но держались.

Вокруг уже собирались зеваки из обоих лагерей, подтягивались новые люди. Ещё немного — и потасовка перерастёт в массовую драку, а там и до крови недалеко.

— А ну, уйми своих! — орал здоровенный детина в кожаном доспехе, с нашивками десятника, пытаясь прорваться к ограм. — Убери этих тварей! Они на наших лошадей пялятся! Лошади из-за них бесятся!

— Сам ты тварь! — рявкнул в ответ ветеран по прозвищу Топор, заслоняя собой огров и отталкивая какого-то кавалериста. — Огры никого не трогают! А вот ты сейчас схлопочешь!

Я расталкивал толпу локтями, пробираясь в центр. Краем глаза заметил, что к месту стягиваются всё новые и новые люди — и с нашей стороны, и с той. Кто-то уже выхватывал ножи, но пока только для острастки.

— Всем стоять! — заорал я, вклинившись между дерущимися. — Разойтись, мать вашу! Топор, отойди! Вы, кавалеристы, назад!

Голос мой, усиленный злостью, подействовал — драка на миг замерла. Краснолюды попятились, но кавалеристы не спешили отступать. Десятник, тот самый детина, упёрся руками в бока:

— Ты кто такой, чтобы нам приказывать?

— Я — командир этого отряда, — ответил я, глядя ему в глаза. — Солгрим, баронет Рус. Если ты здесь служишь, то должен был слышать это имя.

Десятник дёрнулся, узнавая. Ещё бы — слухи о нас гуляли по всему баронству. Но сдаваться он не собирался.

— Слышал, — процедил он. — Но это не значит, что я позволю этим... этим монстрам пугать моих людей и лошадей! Убери их, и разойдёмся миром.

— Спокойно, — сказал я, поднимая руку. — Никто никого пугать не собирался. Огры сидели в загоне, никого не трогали. Кто первый начал?

Кавалеристы загудели, но внятного ответа не последовало. Топор хмыкнул:

— Они первые полезли. Орать начали, камнями кидаться. Клык только рыкнул, и всё.

— Камнями? — я повернулся к десятнику.

Тот покраснел, но промолчал. Ситуация накалялась.

И тут из толпы кавалеристов вышли несколько человек — сам Кларенин, а с ним двое его заместителей и ещё трое десятников. Лейтенант был мрачнее тучи, в глазах — холодная сталь.

— А ну, разойтись! — рявкнул он, и его голос перекрыл общий гомон. — Живо! Сворц, ты какого хрена устроил? Я кому сказал держать людей в узде?

Десятник — видимо, его и звали Сворц — попятился, но попытался оправдаться:

— Так они же, господин лейтенант, с этими тварями...

— Молчать! — Кларенин шагнул к нему, и тот пригнулся, будто ожидая удара. — Я сказал: все по местам! Марш!

Заместители и десятники Кларенина начали быстро разбирать своих, растаскивая кавалеристов по сторонам. Те, хоть и нехотя, но подчинялись — дисциплина в отряде у Кларенина была железная.

Я жестом велел своим краснолюдам тоже отойти. Топор и остальные попятились, освобождая проход.

— Тан, — Кларенин повернулся ко мне. Лицо его было каменным, но в глазах читалась досада. — Извини за это. Мои люди... они не привыкли к... к ограм. Натерпелись страху.

— Понимаю, — ответил я, стараясь говорить миролюбиво. — Они не виноваты. Для них огры — чудовища из сказок. А тут — живьём. Я бы тоже, наверное, нервничал.

Кларенин удивлённо поднял бровь — видимо, не ожидал такой реакции. Но кивнул.

— Спасибо за понимание. Я со своими сам разберусь. Виновные будут наказаны.

— Не надо наказывать, — сказал я, глядя на Сворца, который всё ещё стоял рядом, набычившись. — Просто объясни им: огры — это наши боевые союзники. Они не тронут людей, если их не трогать. А чтобы избежать подобного в будущем, давай сделаем так...

Я повернулся к Векселю, который всё это время стоял рядом с ограми, готовый в любой момент вмешаться.

— Вексель, уведи ребят в дальний конец лагеря. Подальше от коновязей. Пусть ночуют там.

Вексель кивнул, выпрямился и рявкнул на огров:

— Клык! Буян! За мной! Стройся!

Огры, услышав знакомые команды, зашевелились. Клык первым вышел из-за ограды и встал рядом с Векселем, пытаясь принять стойку "смирно" — получилось криво, но старательно. Остальные построились за ним.

— Шагом марш! — скомандовал Вексель и, чеканя шаг (насколько это было возможно с его габаритами), двинулся прочь. Огры топали следом, усердно копируя его походку. Косолапили, спотыкались, но старались. Со стороны это выглядело до того комично, что кто-то из кавалеристов невольно хохотнул. Напряжение немного спало.

Кларенин проводил процессию взглядом, потом снова посмотрел на меня.

— Ты уверен, что они не опасны? — спросил он тихо, чтобы не слышали другие.

— Если бы они были опасны, мы бы здесь не разговаривали, — ответил я. — Они ручные. Почти как собаки. Просто большие. И очень любят, когда их чешут за ухом.

Кларенин хмыкнул, но спорить не стал.

— Ладно. Ещё раз извини. Я прослежу, чтобы мои больше не лезли.

Он развернулся и, отдав несколько коротких приказов своим заместителям, увёл кавалеристов. Толпа начала расходиться. Краснолюды тоже потянулись к своим кострам, переговариваясь и поглядывая на меня.

Я выдохнул. Вроде пронесло.

Вернулся в шатёр, сел за стол, уставился на карту. Мысли были не о войне — о том, как трудно собрать в одном месте людей, которые смотрят друг на друга как на врагов. Краснолюды, люди, эльфы, огры... И всех их объединяет только одно — пока что непонятно, будет ли вообще война.

Ночь выдалась тяжёлой. Но, по крайней мере, тихой.

***

Утро пятого дня выдалось на удивление ясным. Туман, который последние дни упорно держался над низиной, наконец рассеялся, открывая чистое, промытое небо с редкими перистыми облаками. Солнце поднималось над холмами, заливая лагерь тёплым золотистым светом, от которого даже обыденная лагерная суета казалась почти мирной.

Я сидел у своего шатра, перебирал вчерашние донесения (пустые, бесполезные) и прихлёбывал травяной отвар, когда со стороны застав послышался цокот копыт. Кто-то скакал быстро, не жалея лошади — так мог скакать только гонец с важными вестями.

Я поднялся, вглядываясь в сторону въезда. Через минуту в лагерь влетел всадник на взмыленном коне. Это был один из молодых следопытов-сектантов, что ушли во главе с Анорборном. Парень едва держался в седле — видно, гнал всю ночь.

— Тан! — заорал он, спрыгивая с лошади и чуть не падая от усталости. — Тан, там... на границе... шевеление!

Я подхватил его под руку, усадил на ящик:

— Дыши. Рассказывай спокойно.

Парень хлебнул из фляги, которую кто-то из ветеранов сунул ему в руку, перевёл дух:

— Кундер послал. Там, на границе, у восточных перевалов, заметили движение. Сначала думали, обычный дозор, а потом... — он сглотнул, — потом увидели колонны. Много. Тысячи три, может, больше. Идут медленно, но уверенно. Кундер говорит — армия. Королевская армия.

Я выругался сквозь зубы. Значит, Регинальд всё-таки решился. Не стал ждать, не стал вести переговоры — просто двинул войска.

— Они уже перешли границу? — спросил я.

— Пока нет. Стоят на нашей стороне, но близко. Кундер думает, что они ждут подхода обозов или ещё каких приказов. Но если двинутся — дня через два-три будут у Посада.

Я кивнул, уже прокручивая в голове план действий. Подозвал писаря, велел принести бумагу и перо. Пока несли, набросал в уме текст.

Письмо вышло коротким, по-военному чётким:

«Кундеру, Анорборну.

С получением сего — немедленно собирать людей и отходить к заранее оговорённому месту у Чёрного камня. Там ждать меня с основными силами. О движении врага сообщать каждые шесть часов. В случае опасности — отходить, не вступая в бой.

Солгрим, тан клана Рус».

Я запечатал письмо, вручил гонцу:

— Дуй обратно. Кундер знает, что делать. Скажи ему: мы выступаем сегодня же. К вечеру будем на месте.

Парень кивнул, с трудом поднялся, поковылял к лошади. Кто-то из ветеранов уже подводил ему свежего коня — старого пришлось оставить, тот еле дышал.

Гонец ускакал, а я повернулся к своим:

— Гватисиль, Вексель — поднимайте людей. Сворачиваем лагерь. Через два часа чтобы все были готовы к выступлению. Кларенину передайте — пусть его кавалеристы тоже собираются.

— Есть, тан! — рявкнули они и разбежались.

Я же, не теряя времени, направился в Посад. К барону.

***

Город встретил меня настороженной тишиной. Обычно шумные улицы опустели, лавки позакрывались, только патрули стражников попадались на каждом углу. Вести о возможной войне уже разошлись по городу, и люди прятались по домам, как мыши перед грозой.

Баронская башня возвышалась над крышами, мрачная и неприступная. Стражники у ворот пропустили меня без слов — видно, уже знали, что я могу приходить в любое время.

Барон Отто фон Марчак сидел в своём кабинете, заваленном картами и донесениями. Перед ним стояла нетронутая кружка с вином. Увидев меня, он поднял голову — и по лицу его я понял, что он тоже уже знает.

— Тан, — сказал он глухо. — Я слышал, гонцы от границы пришли. Король двинул войска.

— Да, — ответил я, садясь напротив. — Три тысячи, может, больше. Идут к Посаду.

Барон откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу. Он выглядел усталым, осунувшимся, но в глазах горел тот же недобрый огонь, что и в прошлый раз.

— Значит, не простил. Решил добить.

— Он король, — пожал я плечами. — Ему терять нечего. Если он позволит тебе безнаказанно игнорировать его суд, другие вассалы тоже осмелеют. Впрочем… Он наверное и рад, чтобы ему только повод дали.

Барон усмехнулся:

— Ты прямо как мой советник рассуждаешь, тан. Ладно. Что ты предлагаешь?

Я развернул на столе карту, ткнул пальцем в отмеченные места:

— Мои разведчики уже на месте. Я отправил приказ отходить к условленному месту у Чёрного камня. Мы встретимся там и начнём действовать по плану — удары по коммуникациям, засады, выжженная земля.

Барон кивнул:

— Хорошо. Я соберу ополчение. Укреплю стены. Если они дойдут до Посада, встретим их здесь.

— Они дойдут, — сказал я. — Вопрос только, сколько они потеряют по дороге.

Барон встал, подошёл к окну, глядя на город, на стены, на дымки над крышами.

— Тан, — сказал он, не оборачиваясь. — Я надеюсь на тебя. И на твоих людей. Если мы проиграем...

— Мы не проиграем, — ответил я твёрдо. — Я не для того столько всего строил, чтобы какой-то король пришёл и всё отобрал.

Барон обернулся, и впервые за всё время я увидел в его глазах нечто похожее на надежду.

— Ступай, тан. Удачи тебе. И береги себя.

— И ты берегись. — Я поднялся, поправил перевязь. — Я вернусь. Не боись барон, через месяц будешь пить ривийское.

Я вышел из башни под яркое утреннее солнце. В лагере уже кипела работа — сворачивали палатки, грузили телеги, седлали лошадей.

Глава 62

Лагерь под Посадом свернули за два часа. Солнце ещё не поднялось в зенит, а полторы сотни моих ветеранов уже стояли в походных колоннах, готовые к выступлению. Тяжёлая пехота, часть в двимеритовых доспехах, с топорами, копьями, и алебардами, сверкающими на солнце — зрелище внушительное, от которого у любого врага поджилки бы затряслись. Рядом суетились фанатики Анорборна — сотня лучников, половина из которых эльфы, половина люди, все в лёгких стёганках, с длинными луками, копьями, короткими мечами на поясах. Лица спокойные, сосредоточенные, без тени страха или сомнения. Конница Кларенина, ещё сотня всадников в лёгких кольчугах, держалась чуть поодаль — люди седлали лошадей, проверяли подпруги, перебрасывались короткими фразами, поправляли сбрую.

Я стоял на небольшом пригорке, оглядывая это разношёрстное воинство. Триста пятьдесят бойцов — краснолюды, люди, эльфы, и пятеро огров в железной чешуе, которые возвышались над всеми. Вексель, как всегда, был рядом с ними, покрикивал, поправлял амуницию, подтягивал ремни. Клык и его братья выглядели внушительно. От них веяло такой мощью, что кони Кларенина косились и всхрапывали, когда огры проходили мимо.

— Тан, — подошёл Кларенин, уже в седле, с лёгким копьём в руке. — Люди готовы. Куда идём?

Я развернул карту, которую дал Кундер перед уходом. Юго-восток баронства. Там, за холмами, тянулись равнины, изрезанные оврагами и редкими перелесками. Идеальное место для рейдовой войны — много укрытий, но и достаточно простора для конницы.

— Сначала к Чёрному камню, — ответил я, показывая на карте точку восточнее Посада. — Там встречаемся с разведчиками. Кундер обещал быть к вечеру.

— А дальше?

— Дальше будем смотреть по обстановке. Если барон не ошибся, их там тысячи три, а может и больше. Наша задача — сделать так, чтобы они дошли до Посада с минимальным количеством припасов и максимальными потерями.

Кларенин кивнул. Он знал эту тактику — сам когда-то применял против больших отрядов разбойников, среди которых попадались и краснолюды. Но против регулярной армии воевать ему ещё не приходилось. Впрочем, опыта ему было не занимать, и я знал, что он не подведёт.

— Вексель, — крикнул я. — Огры готовы?

— Готовы, тан! — отозвался тот, подходя ближе. — Клык рвётся в бой. Я еле удерживаю, чтобы не побежал раньше времени.

Клык, услышав своё имя, довольно заурчал и потряс дубиной, выбивая дробь по земле. Остальные огры зашевелились, заворчали, но под командованием Векселя стояли смирно, только глаза горели нетерпением. Зрелище было то ещё — пятеро здоровенных монстров с дубинами наперевес. Кавалеристы, которые видели нелЮлей на жаловали, невольно попятились, кони забеспокоились, затанцевали на месте.

— Спокойно, — скомандовал Кларенин своим, повышая голос.

— Выступаем! — крикнул я, и колонна двинулась.

***

К вечеру мы добрались до Чёрного камня — огромного валуна, торчащего посреди холмистой равнины, как памятник древним временам, словно палец великана, указующий в небо. Место было удобное: рядом ручей с чистой водой, небольшая рощица, откуда открывался отличный обзор на восток. Идеальная стоянка для встречи.

Кундер и Анорборн ждали нас уже с час. Разведчики сидели у костерочков, жарили зайца, но при нашем приближении все вскочили, хватаясь за оружие, тут же расслабляясь, узнав своих.

— Тан! — Кундер подбежал, заикаясь от волнения, но счастливый до ушей. — Всё п-пучком! Мы их видели. Всё разведали, как вы велели.

— Рассказывай.

Я достал из-за пазухи подзорную трубу — ту самую, что ещё из прошлого мира прихватил, когда только очнулся в этом теле. Хорошая вещь, не раз выручала. Кундер развернул карту, и Анорборн с эльфами подошли ближе, освещая факелами.

— Королевская армия идёт вот здесь, — Кундер ткнул пальцем в точку на равнине, в двух днях пути от нас. — Три тысячи ривийцев. Тяжёлая пехота, конница, обозы. Много обозов, очень много. Они растянулись на несколько лиг, как змея.

— Только ривийцы? — спросил я, вглядываясь в карту, хотя уже догадывался, что ответ будет не таким простым.

— Нет, тан, — вмешался Анорборн, выступая вперёд. Его эльфийские глаза блестели в свете костра. — Наши разведчики видели ещё две колонны. Одну с севера — лирийцы, королева Мэва прислала две тысячи. И ещё одну с запада — наёмники. Тоже около двух тысяч. Итого семь тысяч. Семь тысяч человек.

Я присвистнул, переглянувшись с Гватисилем. Семь тысяч — это серьёзно. Втрое больше, чем у барона с моими краснолюдами вместе взятыми. Очень серьёзно.

— Охрана?

— Прикрывают фланги лёгкой кавалерией. Но не очень плотно. Есть разрывы, где можно проскочить, если знать где. Кундер примерно знает где.

— Командир у них кто?

— Полковник фон Штольц, — ответил эльф. — Ставленник королевского коннетабля Рейнарда Одо. Говорят, служил с ним ещё в молодости, опытен, хитёр, как лиса. С ним отряд егерей — человек пятьсот, все в зелёном, с длинными луками. Они идут впереди, прочёсывают местность, как ищейки. А ещё маги.

Я нахмурился. Егеря и маги — это проблема. Если они нас засекут раньше времени, план провалится, и мы окажемся в роли дичи.

— Где они сейчас?

— В трёх лигах восточнее, у брода через речку, — ответил эльф, указывая на карте. — Завтра к вечеру будут здесь. — Он показал на холмистую гряду, за которой начиналась ровная, как стол, равнина.

— Значит, завтра ночью работаем, — решил я. — Все отдыхать. Выставляем усиленные караулы. Кундер, Анорборн — ваши люди продолжают наблюдение. Каждые два часа докладывать.

Отряд расположился на ночлег. Костров жгли мало, старались не шуметь, говорили вполголоса. Огры, накормленные до отвала, улеглись прямо на траву, и Вексель устроился рядом, привалившись к Клыку. Тот довольно урчал, как огромный кот, и облизывал свою дубину.

Я сидел у маленького костерка, глядя на карту и прикидывая варианты, когда подошёл Геральт. Ведьмак опустился рядом на корточки, протянул руки к огню.

— Думаешь, справимся? — спросил он, глядя на пляшущие языки пламени.

— Должны, — ответил я, не отрываясь от карты. — Если всё пойдёт по плану. Семь тысяч, конечно, многовато, но чем больше армия, тем больше обозов. А обозы — наша цель. Без еды армия не воюет.

— Одо не дурак. Он быстро поймёт, что мы бьём по тылам.

— Поймёт. Но пока поймёт, пока сообразит, мы уже уйдём. И так каждый раз.

***

Утро застало нас в седле. Отряд двигался на восток, стараясь держаться в низинах, за холмами, чтобы не выдать себя случайному дозору. Кундер с десятком следопытов ушёл далеко вперёд, но регулярно присылал гонцов — молодых парней, которые носились между холмами как угорелые.

К полудню мы были на месте. Холмистая гряда, за которой раскинулась равнина, поросшая редким кустарником и высокой травой. Отсюда, с высоты, открывался отличный обзор на несколько лиг вокруг. Я прильнул к подзорной трубе, всматриваясь в даль.

По равнине, медленно, как огромная змея, ползла королевская армия. Три колонны, растянувшиеся на много лиг. Ривийцы в центре — плотные ряды пехоты, конница на флангах. Лирийцы справа — более лёгкие, быстрые. Наёмники слева — разношёрстная толпа. Обозы — многие сотни телег, доверху гружённых провизией, снаряжением, боеприпасами.

— Красиво, — усмехнулся Гватисиль, стоявший рядом и тоже вглядывающийся вдаль.

— Красота до первого боя, — ответил я, опуская трубу. — Смотри, вон их командир.

Я передал трубу Анорборну. Тот приник к ней, долго всматривался, потом кивнул:

— Фон Штольц. На сером коне, с белым плюмажем. Рядом с ним — маги, вижу по одежде. Тёмные плащи, посохи.

— Сколько их?

— Трое, может, четверо. Трудно сказать точно, они всё время перемещаются.

— Ничего, разберёмся. — Я повернулся к Кундеру. — Где хваленные егеря?

— Ушли вперёд, — ответил тот, указывая на запад. — Прочёсывают холмы. Через час будут здесь, если не раньше.

— Значит, надо ударить по обозам, когда они уйдут. Пока они будут шарить по холмам, мы нанесём удар.

План был прост: дождаться, пока основные силы пройдут мимо, а атаковать хвост колонны, где обозы. Быстро, нагло, и сразу уходить. Конница Кларенина должна была прикрывать отход, огры — сеять панику и разрушения.

Ждали до вечера. Солнце медленно ползло по небу, тени удлинялись. Когда оно начало клониться к закату, колонна растянулась ещё сильнее. Егеря ушли далеко вперёд, прочёсывая холмы впустую. Хвост колонны, с десятками телег, охраняла пара сотен пехотинцев — усталых, расслабленных, не ожидавших нападения. Они сидели на телегах, перебрасывались шутками, кто-то даже дремал.

— Пора, — сказал я.

Вексель поднял огров. Те заворчали, предвкушая драку, застучали дубинами по земле. Кларенин седлал коней, проверял оружие. Ветераны поправили доспехи, сжали древка своих алебард.

— Работаем быстро, — напомнил я. — Вексель, как только огры начнут — сразу отходите по сигналу. Не увлекайтесь, не геройствуйте.

— Понял, тан.

Мы двинулись в обход, скрываясь за холмами. За полчаса вышли прямо к хвосту колонны. Метрах в трёхстах от нас лениво тащились телеги, охрана сидела на мешках, перебрасывалась шутками, смеялась. Они не ждали нападения. Они вообще никого не ждали.

Я подал знак. Вексель свистнул, и огры рванули вперёд.

Это было страшное зрелище. Пятеро здоровенных монстров в железной чешуе, с дубинами наперевес, вылетели из-за холма и врезались в колонну как таран. Первый удар Клыка пришёлся по телеге — она разлетелась в щепки, лошади взвизгнули и понесли, опрокидывая следующую повозку. Буян снёс сразу двоих охранников, даже не заметив, просто смахнул их дубиной, как мух. Громила и Молчун работали как машины — дубины взлетали и опускались, взметая кровавые брызги, круша телеги, людей, лошадей. Шустряк, самый мелкий, но самый юркий, уворачивался от ответных ударов и подсекал ноги врагам, валя их на землю.

В колонне началась паника. Крики, рёв, лязг, ржание обезумевших лошадей. Охрана пыталась строиться, но огры не давали, они были везде. Конница Кларенина ударила с фланга, довершая разгром — всадники врубались в толпу, рубили отступающих, не давая убежать. Ветераны добивали тех, кто пытался бежать, работали методично, без жалости.

Я сам рубился рядом с ограми, чувствуя, как адреналин закипает в крови. Меч пел, находя цели, входя в плоть. Кто-то из пехотинцев попытался ударить меня копьём, но я ушёл в сторону, рубанул по ногам, и он рухнул, заливая кровью траву. Рядом Гватисиль работал топором, как заправский мясник, каждое движение — чья-то смерть.

— Отходим! — заорал я, когда понял, что передовые части уже заметили нападение и разворачиваются. — Вексель, забирай своих! Сигнал!

Вексель свистнул три раза. Огры, услышав знакомый сигнал, нехотя отступили, подхватывая трофеи. Конница Кларенина прикрывала отход, осыпая врага стрелами из арбалетов, и луков. Мы уходили в холмы так же быстро, как появились, оставляя за собой горящие телеги и горы трупов.

Когда последний из наших скрылся за гребнем, я оглянулся. Внизу, на равнине, полыхало зарево — горели десятки телег, валялись трупы, метались люди, оставшиеся в живых. Первая кровь была за нами.

— Потери? — спросил я, переводя дух и вытирая пот со лба.

Гватисиль, утирая окровавленный топор о траву, доложил:

— Трое легко, царапины. У огров тоже пара царапин, несерьёзно.

Клык сидел на траве и довольно зализывал небольшую ранку на плече, поглядывая на меня с гордостью.

— Молодцы, — похвалил я. — Уходим дальше. Фон Штольц теперь будет злой. Очень злой. Придётся побегать.

***

Следующие три дня превратились в игру в кошки-мышки. Мы били по обозам, нападали на фуражиров, жгли припасы, угоняли лошадей. Королевская армия двигалась медленно, теряя людей, время и терпение. Но фон Штольц оказался не лыком шит — опытный полководец, он быстро понял нашу тактику.

На третий день он выслал против нас егерей и лёгкую кавалерию — полторы тысячи отборных бойцов, лучших из лучших. Теперь нам приходилось постоянно оглядываться, уходить от погони, менять стоянки, заметать следы. Кундер с разведчиками работали без перерыва, отслеживая перемещения врага, докладывая каждый час.

— Тан, — сказал он однажды вечером, вернувшись из очередной вылазки, весь в пыли и грязи. — Они нас окружают. Фон Штольц догадался, где мы базируемся. Завтра к утру здесь будет полторы тысячи егерей и кавалерии. Петля медленно сжтмаетсч вокруг нас.

Я выругался сквозь зубы. Место, которое мы выбрали для стоянки — большая балка с родником и густым кустарником, — переставало быть безопасным.

— Уходим, — решил я. — Ночью. Кларенин, твои люди пойдут первыми, разведают путь, чтобы не нарваться на засаду.

— Сделаем, — кивнул тот.

Ночной переход дался тяжело. Кони устали, бойцы спали на ходу, огры ворчали, но шли, переставляя ноги с упорством машин. К утру мы выбрались из балки и углубились в перелески, где конница врага теряла преимущество.

Но фон Штольц не отставал. Его егеря шли по нашему следу, как гончие, как ищейки. Мы чувствовали их присутствие — иногда мелькали тени между деревьями, иногда ветер доносил запах дыма их костров, иногда слышались далёкие голоса.

— Надо дать бой, — сказал Гватисиль на пятый день, когда мы остановились на привал. — Иначе они нас затравят, как зайцев. Полторы тысячи против наших трёхсот пятидесяти — если прижмут к открытому месту, нам конец.

— Где?

— Вон там, — он указал на узкий овраг, поросший густым кустарником и деревьями. — Место гиблое, со всех сторон закрытое. Если заманить их туда, можно перебить всех.

Я посмотрел на овраг. Действительно, удобное место для засады — узкий вход, крутые склоны, сверху можно стрелять, снизу не вырваться. Но если они не пойдут туда?

— А если они не сунутся?

— Сунутся, — уверенно сказал Геральт, и его жёлтые глаза блеснули. — Фон Штольц хочет нас уничтожить. Он пошлёт егерей вперёд, а кавалерия будет ждать снаружи, на выходе. Мы перебьём егерей в овраге, а потом уйдём через дальний выход. Кавалерия не пройдёт по этим склонам, спешатся — но пока они будут спешиваться, мы уже будем далеко.

— Рискнём, — решил я.

***

Мы устроили засаду на склонах оврага задолго до рассвета. Часть ветеранов в тяжёлых двимеритовых доспехах залегли в кустах, готовые встретить врага в рукопашной. Фанатики Анорборна и другая часть тяжелой пехоты, рассредоточились по обеим сторонам оврага, спрятавшись за валунами и деревьями — две сотни лучников, готовая осыпать врага стрелами. Конница Кларенина спряталась за ближайшим холмом, в полулиге от оврага, готовая ударить по тем, кто попытается сбежать или прийти на помощь. Огры затаились в самом овраге, прикрытые ветками и кустарником — Вексель шепнул им, чтобы сидели тихо и ждали сигнала, не рыпались.

Я лёг на склоне, рядом со мной Геральт и Гватисиль. В подзорную трубу было видно, как к оврагу приближается враг. Полторы тысячи — егеря в зелёном, лёгкая кавалерия на быстрых лошадях. Они двигались осторожно, прочёсывая местность, как гребнем. Впереди шли следопыты, за ними — основные силы, плотной массой.

— Маги есть? — спросил я у Геральта, не отрываясь от трубы.

— Двое, — ответил тот, всматриваясь вдаль своими кошачьими глазами. — Вон там, в центре, в тёмных плащах, верхом. За ними идут егеря, прикрывают.

— Значит, сначала маги. Если они успеют ударить, нам несдобровать. Наши лучники их не достанут.

Гватисиль хмыкнул, поглаживая бороду:

— Ничего, двимерит выдержит. Ребята в броне как в панцире, магию не пропустят.

Я кивнул. Двимеритовые доспехи, которые Ковальд ковал с таким трудом, покажут себя. Магия против них была почти бессильна — металл гасил заклинания, превращая их в бесполезные искры. Но маги могли ударить по фанатикам или кавалерии, у которых такой защиты не было.

— Главное — не дать им развернуться, — сказал я. — Как только егеря войдут в овраг, бьём со всех сторон. А магов пусть ветераны берут на себя. Геральт, ты с ними? Плачу сто крон за башку каждого фокусника.

Ведьмак кивнул, поправив меч за спиной.

Ждать пришлось недолго. Егеря подошли к оврагу, остановились. Их командир, судя по значкам на плаще, что-то прикидывал, глядя на склоны. Потом махнул рукой, и первые отряды начали спускаться вниз, держа луки наготове.

Они шли осторожно, озираясь, но не видя опасности. За ними — основные силы, плотной толпой. Когда первые ряды поравнялись с нами, я подал сигнал — короткий свист.

— Огонь!

Сотня стрел взвилась в воздух и обрушилась на врагов, как смертельный дождь. Егеря, не ожидавшие атаки сверху, попадали десятками, даже не успев понять, что происходит. Крики, ругань, паника. Но они быстро опомнились — ответные стрелы засвистели в нашу сторону, застучали по камням и деревьям. Фанатики, укрытые за валунами, несли потери, но продолжали стрелять, не сбавляя темпа.

— Вперёд! — заорал я, и ветераны бросились вниз по склонам, как камнепад.

Тяжёлая пехота в двимеритовых доспехах врезалась в ряды егерей. Началась сеча. Я рубился в первых рядах, двуручник опять находил цели, входя в плоть, ломая кости. Рядом Гватисиль описывал широкие дуги, снося врагов. Ветераны, прикрытые бронёй, просто давили врагов массой и сталью — егерские ножи и лёгкие мечи не могли пробить двимерит, только царапали, оставляя полосы на металле.

В какой-то момент я заметил магов. Они стояли на пригорке, за спинами егерей, и готовили заклинание. Вокруг них заклубился свет, воздух задрожал, зарябил.

— Геральт! — заорал я, указывая на них топором. — Маги!

Ведьмак уже мчался к магам, прорубаясь сквозь толпу, как нож сквозь масло. За ним бросились десятка два ветеранов, перекрывая возможные пути отхода. Первый маг поднял руки — и с неба ударила молния, ослепительно-белая. Она врезалась прямо в одного из ветеранов, но двимеритовый доспех вспыхнул синим, гася заряд. Ветеран пошатнулся, но устоял и продолжил бег, даже не замедлившись. Это заставило работника магических искусств значительно занервничать, и кричать что-то неразборчивое на своего коллегу.

Второй маг ударил огненным шаром — тот разорвался в толпе, осыпая всё вокруг искрами, но ветераны, прикрытые щитами, даже не замедлились, только отряхнулись. Двимерит делал своё дело, гася магию.

Геральт добежал до магов первым. Меч сверкнул в воздухе — и первый маг рухнул с разрубленной головой, даже не вскрикнув. Второй попытался убежать, но ветераны настигли его и просто затоптали, втоптали в грязь как заправские игроки в регби. Только хруст костей и был слышен.

— Маги готовы! — крикнул Геральт, вытирая клинок о плащ убитого.

Я оглянулся. В овраге творилось нечто невообразимое. Огры, выскочившие из засады по сигналу, крушили егерей, как кегли в кегельбане. Клык схватил одного и швырнул в толпу, сбивая сразу нескольких. Буян работал дубиной, оставляя за собой кровавую кашу, его удары ломали кости и разбивали головы. Громила и Молчун прикрывали фланги, не давая врагам окружить братьев. Шустряк, как всегда, вертелся под ногами, подсекая врагов, валя их на землю.

Егеря пытались отступить, но путь назад перекрыли кавалеристы Кларенина. Те врубились в задние ряды, довершая разгром, рубили отступающих, не давая уйти. Крики, лязг, предсмертные хрипы — всё смешалось в единый гул, в адскую симфонию.

Через час всё было кончено. Овраг был завален трупами в зеленогм, и коричневом разного оттенка, они лежали вповалку, в несколько слоёв, немножко ие смогли улизнуть живым. Наши ветераны, тяжело дыша, опирались на топоры, алебарды и копья вытирали пот со лбов. Фанатики, спустившись со склонов, перевязывали раненых, собирали стрелы, обыскивали убитых. Кавалеристы собирали трофеи, сгоняли лошадей.

— Потери? — спросил я, обводя взглядом поле боя.

Гватисиль, перевязывающий руку, ответил, морщась от боли:

— Среди наших — раненые, но убитых нет. Двимерит держит удар, да и обычные доспехи хороши, спасибо Ковальду. — Он кивнул в сторону, где лежали тела фанатиков и кавалеристов. — А вот среди них... двадцать человек. Эльфы и люди.

Я посмотрел на погибших. Двадцать — это много. Это очень много. Но если бы не двимерит, если бы не наша подготовка, потери были бы в разы больше.

— Соберите тела, — приказал я. — Похороним с почестями. А этих, — я кивнул на трупы егерей, — пусть звери жрут. Нет времени на честное погребение.

Мы отошли на несколько лиг, к заранее подготовленной стоянке у небольшой речки, где можно было отдохнуть и перегруппироваться. Фон Штольц лишился большей части бойцов и двух магов. Его армия теперь была серьёзно ослаблена.

Я сидел у костра, перебирая в памяти события последних часов. Кларенин подошёл, сел рядом, протягивая флягу с водой.

— Тан, — сказал он. — Я таких боёв ещё не видел. Ваши краснолюды... они нечто в общем.

— Хорошие доспехи, — ответил я, принимая флягу. — И хорошая выучка. И вера в то, что мы делаем.

— Я понял, почему барон на вас рассчитывает. С такими воинами можно горы свернуть, честное слово.

Я усмехнулся, отхлебнув воды.

— Горы мы уже свернули, друг мой. Теперь надо додавить Штольца, чтобы он не лез.

Вексель привёл огров. Клык был весь в крови, но довольный. Он подошёл ко мне и ткнулся мордой в плечо, чуть не сбив с ног.

— Молодец, — похвалил я, погладив его по голове. — Отдыхай. Завтра новый день.

Ночь опустилась на стоянку. Костры горели ровно, часовые не спали, всматривались в темноту. Вдалеке, за холмами, ещё виднелись отблески зарева — горели остатки королевского обоза, которые мы не успели потушить.

Мы выиграли этот бой. Но война на этом не заканчивалась. Шесть тысяч врагов — это всё ещё огромная сила. И коннетабль, потеряв ооряд фон Штольца, не успокоится. Он будет мстить, будет охотиться на нас.

— Геральт, — позвал я, когда ведьмак присел у соседнего костра считая сто крон, которая полагалась ему за убитого колдуна. — Как думаешь, что предпримет коннетабль теперь?

Ведьмак пожал плечами, убирая кошель за пояс и глядя на огонь:

— Будет осторожнее. Пошлёт разведку, попытается окружить, взять нас в клещи. Но пока мы держимся в лесах и холмах, у него мало шансов. Главное — не дать ему загнать себя в угол.

— Не дадим, — ответил я твёрдо. — У нас ещё есть козыри.

Глава 63

Я сидел в своём шатре, разложив на походном столе карту юго-восточных земель, исчерченную пометками, стрелками и крестиками. Спиртовая лампа отбрасывала ровный голубоватый свет, выхватывая из полумрака изгибы рек, пунктиры дорог и кружочки населённых пунктов.

За последние три дня Кундер и Анорборн принесли столько донесений, что голова шла кругом, а мысли путались в паутине цифр, имён и расстояний. Следопыты и эльфы прочёсывали местность вдоль и поперёк, не зная усталости, и теперь передо мной лежали результаты их трудов — стопка помятых листов, исписанных убористым почерком, с пометками на полях.

Королевская армия Одо — шесть тысяч, а может, и больше, если считать обозников и маркитантов, — замерла в ожидании, но надолго ли. Ведь чтобы кормить такую ораву, нужны припасы. Много припасов. Очень много. И они тянулись к нему двумя нитками: сухопутные обозы с юго-востока, речные баржи с запада и живые ниточки гонцов, связывающие ставку с королём.

Я провёл пальцем по карте, отмечая маршруты, сверяясь с донесениями. Всё сходилось. Кундер не ошибся, Анорборн не пропустил ни одной детали. Теперь вопрос стоял ребром: как перерезать эти нити так, чтобы Одо не успел опомниться, как его армия резко осталась без снабжения.

В шатёр, откинув полог, вошли Гватисиль, Кларенин, Анорборн и Вексель. Огры остались снаружи, но их мощное сопение и редкое ворчание были слышны даже через плотную ткань, отчего шатёр слегка вибрировал.

— Садитесь, — кивнул я, обводя взглядом своих командиров, и жестом указал на складные стулья вокруг стола.

Я развернул карту так, чтобы все видели, и ткнул пальцем в первую точку.

— Вот смотрите. Я условно выделил три направления, два из которых непосредственно связаны друг с другом. Первое — это обозы, идущие по суше, основное направление, снабжавшее королевское войско. Идут с юго-востока, от реки, вот по этому тракту. По три-четыре каравана в неделю, каждый по пятьдесят-шестьдесят телег. Охрана усилена после наших первых налётов — до пятисот человек на караван.

Гватисиль хмыкнул, поглаживая свою длинную седую бороду:

— Пятьсот — это серьёзно. Наших трёхсот пятидесяти может не хватить, чтобы давить каждый обоз в лоб. Распылим силы, тогда нас вероятно перемолют по частям.

— Поэтому бить будем не в лоб, — ответил я, усмехнувшись. — Смотрите дальше. Второе направление — это река. Они гонят баржи с зерном и фуражом по ночам, без огней, чтобы не привлекать внимания. Но местные рыбаки знают каждую излучину, каждую корягу. Если устроить засаду в узком месте, можно пустить по течению горящие плоты.

Анорборн оживился, его эльфийские глаза блеснули в свете лампы:

— Я говорил с рыбаками. Они готовы помочь, им тоже надоело, что королевские интенданты забирают улов за бесценок. Есть место, где река делает крутой поворот, сужаясь почти вдвое. Там баржи сбавляют ход, и охрана не видит, что за поворотом. Идеальная западня.

— Хорошо. Тогда третье — это гонцы. — Я ткнул пальцем в перекрёсток трёх дорог, отмеченный жирным крестом. — Кундер три дня следил за этим местом. Они ходят по этим маршрутам как по расписанию. Утром из ставки, вечером обратно, с докладами. Если перехватывать их, Одо ослепнет, потеряет управление, не будет знать, где мы и что мы.

Кларенин, сидевший с каменным лицом, подал голос:

— Тан, хочу заметить, что господин Гватисиль прав. Если мы разделим отряд, нас могут перебить по частям. Стоит помнить, что у королевского коннетабля сил хватит с лихвой, чтобы бросить против каждой из трех групп по тысяче человек.

— Не перебьют нас, если ударим одновременно в трёх местах. — Я обвёл взглядом всех собравшихся. — Пока Одо первое время будет метаться, не зная, где главная угроза, где основной удар, мы сделаем всё, что нам нужно. А когда он опомнится, мы уже будем далеко.

Не дожидаясь возражений, я начал распределять силы, отдавая распоряжения.

— Кларенин, ты берёшь свою конницу и сотню моих ветеранов. Мы с ограми присоединимся к вам. Наша цель — это обозы. И причинение беспокойства на тылах королевского войска.

— Анорборн, твои парни и ещё полсотни ветеранов пойдут на реку. Плоты готовьте заранее, с сухой соломой и смолой. Пустите их по течению, когда баржи войдут в излучину. Главное — не дайте охране высадиться на берег.

— Сделаем, избранный, — отозвался эльф.

— Кундер, ты с десятком следопытов и десятком кавалеристов будешь первое время нашими глазами, затем попозже отправишься ловить гонцов. Бери их живьём, если получится — нужны документы, приказы, карты. Но это потом, а пока крутись вокруг нас.

— П-понял, тан, — заикаясь от волнения, ответил Кундер.

— Вексель, — обратился я к нему. — Огры пойдут с нами. Смотри по обстановке, но без команды не рыпаться.

— Понял, — кивнул Вексель, поглаживая топор.

Совещание закончилось. Отряды ушли готовиться, заслышались крики десятников, ржание лошадей, лязг оружия. А я остался сидеть над картой, мысленно прокручивая все возможные варианты, все «если», которые могли возникнуть в бою.

***

Я принял командование над основной группой сам. Конница Кларенина, сотня моих ветеранов и все пятеро огров — двести с лишним бойцов, которые должны были стать кошмаром для вражеских обозов. Кларенин со своими заместителями знал эти земли как свои пять пальцев — каждый овраг, каждую лесную тропу, каждый брод через мелкие речушки.

— Так, давайте, — сказал он, разворачивая карту перед выступлением. — Здесь, — он ткнул пальцем в точку западнее тракта, — идеальное место для засады. Дорога идёт через вырубку, с двух сторон лес. Обоз обязательно там замедлится. Место гиблое — с одной стороны овраг, с другой — болотце.

— Сколько до него?

— Полдня быстрого хода. Если выйдем сейчас, к вечеру будем на месте.

— Тогда выступаем, нельзя опоздать к встрече с нашими «друзьями».

Мы шли лесами, стараясь не выходить на открытую местность. Вексель с ограми замыкал колонну — их мощные туши скрывали густые кроны, но запах они распространяли знатный. К счастью, ветер дул в нашу сторону, унося аромат в глубину чащи. Клык, самый крупный, то и дело задирал голову, принюхивался и довольно урчал — видно, чуял добычу.

К вечеру вышли на позицию. Лес подступал к самой дороге, оставляя лишь узкую полосу вырубки метров в сто шириной. Идеальное место. Я разослал наблюдателей, приказал залечь и ждать.

— Долго будем ждать, владыка? — спросил Вексель, укладываясь рядом с Клыком.

— Сколько понадобится. Огры пусть сидят тихо. Как увидят телеги — рвут вперёд по условившемуся сигналу. Вы сначала, остальные за вами. Главное, не дать охране опомниться.

Ждали до полуночи. Луна спряталась за тучи, стало совсем темно, хоть глаз выколи. В лесу ухали совы, где-то вдалеке тявкала лисица. Я уже начал думать, что обоз не пойдёт, когда вдалеке послышался скрип колёс и тяжёлое фырканье волов. Сначала едва различимый, потом всё громче и громче. Земля слегка задрожала.

— Идут, — шепнул Кларенин, приникая к земле.

Колонна показалась из-за поворота. Десятка три телег, гружённых под завязку, с высокими бортами, прикрытых рогожей. Волов погоняли возницы с длинными кнутами, и те, натужно мыча, тащили тяжёлый груз. Охрана — человек сто, не больше, — смесь пехоты и конных. Шли вперемешку, без строя. Они ехали настороженно, редко переговаривались. Были начеку, наученные горьким опытом фон Штольца, ну по крайней мере они так думали.

— Приготовились, — прошептал я, перехватывая здоровенный двуручный меч поудобнее в позицию халфсворд. — По моему свистку. Ждать.

Телеги приближались. Я различал уже лица — бородатый мужик на передней подводе, что-то жующий, рядом с ним парень с арбалетом на коленях, но арбалет разряжен. В средней части колонны — конные, человек двадцать, дремлют в сёдлах.

Первые телеги поравнялись с нами. Я поднёс свисток к губам и дунул. Три коротких, резких сигнала, разорвавших ночную тишину.

Огры рванули вперёд, сметая кусты. Клык, самый огромный, вылетел на дорогу первым. Он не стал разбираться — просто с разбега врезался плечом в ближайшую телегу. Та опрокинулась с оглушительным треском, рассыпая мешки с зерном, волы заорали и понесли, ломая постромки и увлекая за собой следующую повозку. Клык тут же развернулся и дубиной, окованной сталью, снёс голову ближайшему охраннику, попытавшемуся вскочить. Тот даже пикнуть не успел — только хруст и тёмный фонтан в свете разгорающегося пламени от опрокинутого фонаря.

Остальные огры не отставали. Буян, здоровенный, с лоснящейся чешуйчатой бронёй, работал дубиной — размах, и двое охранников изломанными куклами отлетели в кусты с переломанными хребтами. Громила и Молчун, действуя слаженно, зажимали фланги, не давая врагам разбежаться. А Шустряк, самый мелкий, но самый юркий, проскальзывал между ног, подсекал, валил, кусал — его трофейный меч рвал плоть, оставляя кровоточащие лохмотья.

В колонне началась паника. Крики, ругань, ржание обезумевших коней — всё смешалось в сплошной вой. Кто-то из охраны пытался строиться, кто-то бежал в лес, кто-то хватался за оружие. Но конница Кларенина уже вылетала из леса, сметая всё на своём пути. Кларенин, как всегда, впереди, его лёгкое копьё пронзило одного из всадников, пытавшегося развернуться, и выдернулось, оставив тело падать в грязь. Остальные кавалеристы врубились в толпу охранников, рубя мечами, закалывая копьями, заставляя коней затаптывать людей копытами.

Я сам выскочил на дорогу, за мной неслись Гватисиль и десяток ветеранов. Воины, покрытые двимеритовыми доспехами, работали как машины, хладнокровно и методично. Гватисиль, несмотря на возраст, рубил с такой силой, что его топор рассекал доспехи и тела, оставляя за собой перерубленные тела от плеча до ж*пы. Я же тем временем уворачивался от неуклюжего удара топором какого-то детины, ушёл вниз, рубанул по ногам — тот рухнул, заорав, и я добил его ударом в шею. Тот захлюпал и какое-то время харкал кровью из перерубленной шеи.

Рядом Клык, урча, схватил одного из охранников за ногу и швырнул его в толпу, сбивая ещё троих. Те пытались встать, но тут же попадали под дубины других огров. Буян, войдя в раж, лупил по телегам, разбрасывая мешки и ящики, ломая оси. Зерно сыпалось под ноги, смешиваясь с кровью и грязью.

Конница Кларенина, отработав по центру, развернулась и ударила по хвосту колонны, отсекая путь к отступлению. Там, человек двадцать пеших, попытались построиться в кучу, но кавалеристы просто смяли их, не дав даже поднять копья.

Я огляделся — охрана либо лежала мёртвой, либо разбегалась по лесу, где их уже встречали следопыты Кундера. Телеги горели, освещая окрестности багровым светом. Крики стихали, сменяясь треском огня и предсмертными хрипами.

— Быстро собираем трофеи! — заорал я, вытирая меч о чью-то рваную куртку. — Забирайте всё съестное и ценное, что можно унести. Остальное поджигайте!

Ветераны бросились к уцелевшим телегам. Я насчитал пять — остальные полыхали ярким пламенем. Мы отвязывали волов, грузили мешки на лошадей.

— Кларенин, — крикнул я. — Веди. Надёжное место?

— Есть одно. В двадцати лигах отсюда, в болотах. Там нас никто не найдёт, если только не сунутся в сами топи.

— Веди.

Мы уходили в ночь, оставляя за спиной пылающие обозы и горы трупов. Одо скоро узнает, где мы. Но ему от этого будет не легче.

***

Болота встретили нас запахом гнили и тучами комаров. Этот запах — сладковатый, приторный, с нотками разлагающейся органики — пробирал до костей, смешиваясь с влажным, тяжёлым воздухом, от которого першило в горле. Тучи комаров вились над головами, лезли в глаза, в уши, в ноздри, заставляли людей и краснолюдов беспрерывно отмахиваться и ругаться сквозь зубы, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Но место было действительно глухое. Как говорится, гиблое, куда даже местные жители боялись соваться без крайней нужды. Топи, кочки, редкие островки сухой земли, поросшие чахлым кустарником и кривыми, полусгнившими деревцами, тянущими к небу узловатые ветки, как руки утопленников. Жидкая грязь чавкала под ногами, норовя засосать сапог, а то и всю ногу целиком.

Кларенин провёл отряд по едва заметной тропе, известной только местным охотникам да беглым, которые прятались здесь от закона. Тропа петляла между топями, то поднимаясь на шаткие кочки, то ныряя в жижу, где приходилось хвататься за торчащие корни, чтобы не соскользнуть. Пришлось спешиться и вести лошадей за поводу, осторожно ступая по зыбкой почве, то и дело проваливаясь по щиколотку. Лошади, умные животные, чувствовали опасность — они шли медленно, осторожно переставляли копыта, косили глазами на чёрную воду по сторонам и тихо всхрапывали.

Вексель с ограми замыкал шествие. И если люди и кони мучились, проклиная всё на свете, то огры чувствовали себя как дома. Клык, обычно ворчливый и вечно недовольный, заметно расслабился.

— Тан, — подошёл ко мне Кларенин, когда мы наконец добрались до относительно сухого островка посреди топи. Здесь даже росло несколько корявых сосен и можно было разбить временный лагерь. — Место надёжное. Местные сюда не ходят, боятся. Говорят, тут нечисть водится.

— Нечисть? — усмехнулся я, оглядываясь на огров, которые уже устроили себе лежбище в сухом месте. — Кого тут можно испугаться после таких ребят?

— Это точно, — хмыкнул Кларенин. — Но я поставлю дозоры на тропе. Если кто сунется, узнаем заранее.

— Ставь. И своих предупреди: лишнего шума не создавать, костров не жечь, пока совсем не стемнеет.

Два дня мы отсиживались на этом клочке суши, пережидая, пока Одо прочешет окрестности. Разведчики, которых Кларенин оставил на холмах за болотом, регулярно присылали гонцов. Они пробирались по той же тропе, рискуя увязнуть в трясине, и приносили свежие вести.

— Тан, — докладывал очередной гонец, молодой парень из следопытов, весь перепачканный болотной жижей. — Полтысячи конных прочёсывают лес западнее. Ещё около тысячи пеших идёт вдоль опушки. Но в болота не суются — боятся.

— Добро. Продолжайте наблюдение. Каждые шесть часов — доклад.

Гонец уходил обратно, и лагерь снова погружался в томительное ожидание. Бойцы сидели на корточках, привалясь к деревьям, переговаривались вполголоска, чистили оружие, перематывали портянки. Лошади дремали, изредка вздрагивая и всхрапывая. Комары донимали всех, но к ним уже привыкли, почти перестали замечать.

Огры тем временем развлекались как могли. Клык, вдоволь навалявшись в грязи, заинтересовался корявым деревом и принялся его раскачивать, проверяя на прочность. Буян и Громила устроили потасовку прямо в луже, молотя друг друга лапами и ухая. Векселю пришлось вмешаться и разнять их, отвесив каждому по затрещине.

— А ну прекратить балаган! — рявкнул он, и огры, виновато поскуливая, разошлись по углам.

— Вексель, — позвал я. — Чтобы такого больше не повторилось. Они шумят как стадо яков.

— Слушаюсь, тан, — вздохнул Вексель и отправился наводить порядок.

Геральт, сидевший на поваленном стволе, наблюдал за этой вознёй с лёгкой усмешкой.

— Никогда не думал, что увижу огров, настолько беззаботных и безобидных, — заметил он. — Твои питомцы, определённо уникальны.

— Они ещё сопляки мелкие, — ответил я. — Детство, понимаешь. Им играть надо.

— Мелкие? — Ведьмак покосился на Клыка, который уже весил как небольшой бычок. — Ну-ну.

Через день к нам присоединился Кундер с десятком следопытов. Он сам привёл их по тропе, рискуя, но ему не терпелось доложить лично.

— Тан, — сказал он, отдышавшись и выпив полфляги воды. — О-о-ни там... в бешенстве. О-о-до р-р-рвёт и мечет. О-о-он б-бросил на поиски нас полтысячи человек. Если не оторвёмся, через день-два нас прижмут к г-горам.

— Кларенин! — позвал я. — Есть варианты уйти от Одо?

Командир конников подошёл, разворачивая карту на пне.

— Есть пара задумок. — Он ткнул пальцем в точку северо-восточнее болот. — Здесь есть небольшая горная гряда, в ней старые штольни. Ещё от прежних рудокопов остались, когда здесь медь добывали. Место глухое, дорог нет. Если мы туда уйдём, нас никто не найдёт. Но сначала надо оторваться от погони.

— Значит, уходим ночью.

Ночью мы выступили. Оставлять такое удобное место было жалко, но выбора не оставалось — погоня приближалась. Шли молча, стараясь не шуметь, ведя лошадей за поводу. Огры, наученные горьким опытом, тоже не издавали ни звука, только сопели, перебираясь с кочки на кочку.

К утру выбрались из болот и углубились в предгорья. Здесь стало легче — земля твёрже, деревья выше, можно было идти быстрее. Но погоня не отставала. Кундер, то и дело отлучавшийся в разведку, возвращался с неутешительными вестями:

— Идут. Больше двух тысяч. Медленно идут. Нагонят только через день, если мы встанем на месте как вкопанные.

— Кларенин, я не ошибусь, если предположу, что здесь неподалёку по большой удаче проходит один из маршрутов, который так полюбился обозникам короля?

— Да, так и есть, тан.

— Тогда давайте включим в свой маршрут и это направление, вдруг нам улыбнётся судьба?

И не зря, поскольку очень удачно мы как раз застали второй обоз, который перехватили на выходе из предгорий. Ловко воспользовавшись глупостью врагов. Мы обустроили ловушку.

Место оказалось удачным — узкое ущелье, где дорога шла по дну, с двух сторон скалы. Охрана обоза — три сотни, в том числе конный отряд прикрытия — не могла нормально развернуться, завязла в узком месте. Мы ударили с двух сторон, огры устроили кровавую баню в проходе, конница Кларенина довершила разгром, перебив пытавшихся бежать. Я сам рубился в первых рядах, пока не понял, что дело сделано.

— Быстро! — заорал я, вытирая меч. — Уходим!

Мы ушли в горы, петляя между скал, оставляя за спиной дымящиеся остатки обоза. Погоня, привлечённая шумом, рванула за нами, но в горах мы чувствовали себя увереннее.

К вечеру добрались до штолен. Место оказалось мрачным — чёрные провалы входов в скале, кучи старой породы, ржавые инструменты, брошенные много лет назад. Внутри пахло сыростью и плесенью, но было сухо и относительно безопасно.

— Здесь переждём, — решил я. — Выставляй дозоры, Кларенин. Кундер, твои следопыты — на ближайшие холмы. Смотреть в оба.

Ещё день мы просидели в штольнях, слушая, как где-то внизу, в предгорьях, рыщут поисковики.

— Тан, — подошёл Кундер вечером. — Они идут по следу. Полторы тысячи человек. Если не оторвёмся, через день нас прижмут к горам. У них хорошие следопыты, ведут прямо на нас.

— Кларенин, варианты?

— Есть-есть. — Раздражённо он указал на карту. — Через ущелье. Вот здесь. Есть тропа, узкая, но наши пройдут. Огры, правда, могут застрять. Там местами очень узко.

— Пройдут, — буркнул Вексель, поглаживая Клыка по голове. — Клык где хочешь пролезет, он у меня скалолаз. Они ведь горные огры всё таки.

Мы вышли ночью. Ущелье встретило нас мраком и сыростью. Стены сходились так близко, что местами приходилось протискиваться боком, затаив дыхание. Лошади испуганно косились, но шли за людьми, доверяя им. Огры действительно пролезли, хоть и поцарапали бока о камни, оставив клочья ткани на острых выступах. На рассвете мы выбрались на другую сторону. Поисковики, видимо, остались по ту сторону ущелья, не решившись лезть, опасаясь засады. Мы слышали их голоса, эхом отражающиеся от скал, но они так и не сунулись.

— Всё, — выдохнул Кларенин, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Теперь они нас не достанут. Им придется идти по кругу.

— Передохнём и двинем дальше, — решил я. — Надо возвращаться к основным силам. Анорборн и его люди, наверное, уже заждались.

Мы разбили привал на небольшой поляне, окружённой скалами. Люди и краснолюды валились с ног, кони еле стояли. Даже огры, обычно полные сил, притомились и разлеглись прямо на камнях, свесив языки.

Я сидел у небольшого костерка, глядя на звёзды, и думал, что эта игра в кошки-мышки когда-нибудь закончится.

***

Мы вышли из гор на исходе второго дня, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая скалы в кроваво-рыжие тона. Отряд растянулся по едва заметной тропе, петляющей между валунами и осыпями. Так мы шли несколько часов.

— Тан, — Кундер, возникший из-за скалы как призрак, тронул меня за плечо. — Я сходил на разведку. Там, впереди, равнина. И на ней — лагерь. Большой.

Я поднял руку, останавливая колонну, и жестом подозвал Кларенина и Геральта. Мы вчетвером забрались на высокий утёс, откуда открывался вид на долину.

Картина открылась впечатляющая. Внизу, на ровном как стол поле, раскинулся военный лагерь. Ровные ряды палаток, коновязи с лошадьми, дозорные на холмиках, укреплённый периметр с рогатками. А главное — обоз. Огромный, на пятьдесят, а то и больше телег, выстроенных правильными рядами. Рядом с ними суетились люди, разгружали мешки, поили лошадей. В центре лагеря, чуть особняком, стояли три шатра, богато украшенных, с какими-то вымпелами.

— Маги, — коротко сказал Геральт, вглядываясь вдаль своими жёлтыми глазами. — Видишь вымпелы? Символы школы. Там как минимум трое, может, четверо. И охрана вокруг них — человек двадцать, отборные бойцы.

— Сколько их всего? — спросил я.

— От т-тысячи д-до п-полуторо тысячи, — ответил Кундер. — Ещё п-пять сотен о-отборных пехотинцев. Если они построятся, нам не пробить.

— Значит, не дадим им построиться, — сказал я, уже прокручивая в голове варианты. — Геральт, маги — главная угроза. Если они успеют ударить, огры пострадают. Что посоветуешь?

Ведьмак прищурился, изучая расположение шатров.

— Маги обычно спят в своих шатрах, окружённые охраной. Но охрана эта — не проблема для твоих ветеранов. Проблема в том, что у них могут быть амулеты тревоги. Если мы поднимем шум раньше времени, они проснутся и успеют активировать защиту.

— Значит, надо снять охрану без шума, — кивнул я. — Кундер, твои следопыты справятся?

— С-справятся, тан, — заикаясь от волнения, ответил тот. — У м-м-меня есть ребята, которые бесшумно снимают дозорных. Но н-нужно время, чтобы подобраться.

— Время будет. Атакуем ночью, когда они устанут и будут спать. Кларенин, твоя конница отсечёт попытки построиться. Ветераны и огры — в центр, на телеги. Геральт, ты с группой Кундера идёшь на магов, плачу золотом. Как только они будут нейтрализованы — сигнал.

— Понял, — коротко ответил ведьмак.

Мы спустились с утёса и начали готовиться. До ночи оставалось часа четыре. Бойцы отдыхали, жевали сухой паёк, проверяли оружие. Огры, получив по здоровенному куску мяса, улеглись на камни и мгновенно заснули.

Вексель сидел рядом с Клыком, поглаживая его по лобастой башке, и тихо говорил:

— Ты это, главное, не высовывайся сильно. Бей, но не лезь под руку магам. Понял?

Клык сквозь сон урчал, видимо, соглашаясь.

***

Мы подобрались к лагерю часа через три, когда луна спряталась за тучи и тьма стала абсолютной. Лагерь спал, только редкие дозорные маячили на постах да горели костры, освещая палатки. Обоз тёмной громадой высился в центре.

Кундер с десятком следопытов ушёл вперёд. Мы ждали, притаившись в кустах на опушке леса. Я видел, как тени скользят между палатками, как одна за другой исчезают фигуры дозорных — без криков, без шума, только тихий хрип и звук падающего тела.

— Геральт, твой выход.

Ведьмак кивнул и исчез в темноте, растворился, как и не было. За ним бесшумно скользнули следопыты.

Мы ждали. Минута, две, пять. Тишина. Только ветер шелестел листвой да где-то вдалеке кричала ночная птица.

И вдруг в центре лагеря полыхнуло. Сначала зелёная вспышка, потом красная, потом что-то взорвалось, разбрасывая искры. Я услышал крик, оборвавшийся на полуслове, и сразу за ним — знакомый свист Геральта.

— Вперёд! — заорал я, и огры, не дожидаясь команды, рванули с места.

Мы ворвались в лагерь как лавина. Клык первым вылетел к обозу и с разбегу врезался в ближайшую телегу. Та опрокинулась с оглушительным треском, рассыпая мешки и ящики. Буян и Громила работали дубинами, круша всё вокруг. Молчун и Шустряк, прикрывая фланги, не давали охране подойти.

Из палаток выскакивали полуодетые солдаты, хватались за оружие, пытались строиться. Но конница Кларенина уже врубилась в их ряды, не давая опомниться. Ветераны в двимеритовых доспехах рубили всех, кто попадался под руку, работали слаженно, как одно целое.

Кто-то попытался ударить меня копьём, но я ушёл в сторону и рубанул по рукам — враг заорал и выронил оружие.

— К магам! — услышал я крик Геральта и увидел, как из шатров в центре лагеря вырывается пламя.

Я рванул туда, за мной — десяток ветеранов. Шатры горели, освещая окрестности. Внутри что-то взрывалось, шипело, разбрасывало искры. Геральт стоял у входа, вытирая меч.

— Маги? — спросил я.

— Готовы, — коротко ответил он. — Двое даже проснуться не успели. Третий попытался ударить, но я был быстрее. Четвёртый… — он кивнул на горящий шатёр. — Там.

Вокруг шатров валялись тела охраны — человек двадцать, все с перерезанными глотками. Следопыты Кундера работали чисто.

— Отлично. — Я показал Гватисилю дать золото ведьмаку и повернулся к лагерю. — Добиваем!

Бой кипел ещё около часа. Охрана, потеряв командиров и магов, дралась отчаянно, но без толку. Наши ветераны были неуязвимы, огры сеяли смерть и панику, конница Кларенина довершала разгром.

Когда последний защитник упал, я огляделся. Лагерь горел. Телеги пылали ярким пламенем, освещая ночное небо. Везде валялись трупы, кровь заливала землю.

— Потери? — спросил я, подзывая командиров.

Кларенин подъехал, спешился. Он был весь в крови, но, кажется, чужой.

— Десять человек, тан. Шестеро убитых, четверо тяжелораненых. Все из моих кавалеристов.

Я выдохнул.

— Соберите трофеи, что можно унести, — приказал я. — Золото, припасы, лошадей. Остальное — огню.

Мы быстро загрузили уцелевшие телеги — те, что не сгорели, а их оказалось не больше десятка. Зерно, мука, солонина, бочки с пивом. Лошадей, что уцелели, привязали к обозу.

— Уходим, — скомандовал я, когда последние трофеи были погружены. — Быстро.

Мы уходили через леса, петляя, заметая следы. Я оглянулся на пылающий лагерь — зарево было видно за много лиг. Третий обоз, последняя надежда Одо, горел ярко, освещая ночь.

— Всё, — выдохнул я, когда мы углубились в лес. — Больше возов на ближайшее время не будет, мы перебили кого смогли. Пора возвращаться.

Кундер, ехавший рядом, устало кивнул:

— Одо т-теперь рвать и м-метать будет, тан. Но нас ему не д-достать. А я п-пожалуй, — мы оговорились, — о-отправлюсь х-ховать гонцов. С в-вашего разрешения, тан.

Я отпустил Кундера и вёл отряд всю ночь и весь следующий день, останавливаясь только на короткие привалы. Бойцы валились с ног, кони еле переставляли ноги, но мы шли. Нужно было уйти как можно дальше, пока погоня не опомнилась.

На второй день к нам присоединились гонцы от Анорборна. Эльф докладывал, что баржи уничтожены, потери минимальны, и он уже возвращается к основным силам. Кундер тоже доложил об успехе — все гонцы перехвачены, документы у него.

— Хорошо, — сказал я, когда мы остановились на очередной привал. — Все нити перерезаны. Теперь остаётся только ждать.

Мы сидели у костра, глядя на огонь. Геральт, как всегда, в стороне, точил меч. Вексель возился с ограми, кормил их. Кларенин перевязывал раненых.

Я посмотрел на запад, туда, где за горизонтом лежал Посад. Где-то там барон готовился к осаде. Сжигал деревни, уводил крестьян, уничтожал запасы. Я надеялся, что он успел. Потому что теперь всё зависело от него.

***

Пока мы охотились на обозы, Анорборн со своими фанатиками и ветеранами делал своё дело на реке. Вернулся он на второй день нашего прибывания, грязный, с обгоревшими краями плаща, но счастливый.

— Тан, — доложил он, падая на стул в моём шатре. — Баржи мы сожгли. Все до одной. Три больших судна с зерном, два с фуражом, одно с оружием. Рыбаки помогли, показали места.

— Потери?

— Семеро раненых, двое тяжело. Но все живы.

— Молодцы. Отдыхайте.

Кундер, отделившийся от нас, вернулся на день позже, ведя в поводу трёх лошадей с притороченными тюками. Его лицо сияло.

— Тан! — заорал он ещё издали. — Мы их взяли! Всех!

— Кого?

— Г-гонцов! Ч-четырёх! Королевского, л-лирийского, двоих от наёмников. И д-документы у них!

Я вышел навстречу. Кундер спрыгнул с пони и протянул мне целую кипу бумаг с печатями, перевязанную бечёвкой.

— Что это?

— К-карты, п-планы, списки. Т-теперь мы знаем, когда ждут п-подкрепления, какие части куда двинутся, кто с кем в ссоре. Одо теперь слепой, как к-крот.

Я пролистал бумаги, пробегая глазами по строкам. Информация была бесценной. Действительно бесценной.

— Молодец, Кундер. — Я хлопнул его по плечу. — Теперь Одо будет долго гадать, почему его приказы не доходят.

Все вокруг захохотали.

***

Мы собрались в шатре — все командиры. Передо мной лежала карта, на которой теперь чётко виднелись три перерезанные нити снабжения.

— Итоги, — сказал я, обводя взглядом собравшихся. — Три обоза сожжены. Речные баржи уничтожены. Гонцы перехвачены. Одо лишился припасов, связи и надежды на быстрое пополнение.

— Но он всё ещё идёт к Посаду, — заметил Гватисиль. — Как мы понимаем, по сведениям разведки его армия выступила. Шесть тысяч, идут, несмотря ни на что.

— Знаю. — Я кивнул. — Он понял, что ловить нас по лесам — только людей терять. Решил идти напролом.

— Что будем делать? — спросил Кларенин. — У нас триста пятьдесят бойцов, у него — тысячи.

— Будем надеяться, что барон успел. — Я посмотрел на запад, туда, где за горизонтом лежал Посад. — Мы сделали всё, что могли. Сожгли их припасы, перекрыли реку, лишили связи. Одо ведёт армию, которая уже больше недели без снабжения. У неё нет резервов, нет подкреплений, нет чётких приказов. Если барон успел подготовиться, у Одо не будет ни еды, ни фуража.

В шатре повисла тишина.

— Значит, ждём? — спросил Анорборн.

— Нет, конечно. — Я поднялся. — Нам нельзя сидеть сложа руки. Кундер, твои следопыты продолжают наблюдение. Анорборн, твои люди пусть ищут, не отстали ли от армии отдельные отряды. Если удастся урвать ещё кусок — укусим. А мы будем готовиться к встрече. Ждем весточку от барона.

Глава 64

Месяц рейдов сделал своё дело. Мы вымотались, но стали сильней. Полторы сотни тяжёлых пехотинцев теперь выглядели монолитно, новички из числа переселенцев теперь особо не выделялись по факту заслужив право быть частью отряда, и закалившись в боях. Двимеритовые, и качественные стальные доспехи, подаренные Ковальдом, принимали на себя удары, но главное — баффы клана/отряда делали своё дело. Новички, набранные почти три месяца назад и которых ускоренно муштровали до начала конфликта, еще недавно путавшихся в строю и дёргавшиеся при первом свисте стрел, держались ровно, как и положено дворфской тяжёлой пехоте. Война — лучший учитель, хоть и жестокий.

Вечерами, когда отряд останавливался на ночлег, лагерь оживал. Костры горели ровно, бойцы грелись, сушили портянки, чистили оружие. И почти каждый вечер из центра лагеря доносились звуки лютни и певучий голос Зенгера.

Наш бард чувствовал себя как рыба в воде. Сегодня он сидел у большого костра, вокруг которого собрались пятьдесят воинов — и краснолюды, и эльфы, и даже несколько кавалеристов Кларенина. Зенгер перебирал струны, напевая что-то разухабистое:

— ...А король наш толстый пьёт да всё жрёт,

А народ наш голодный с голоду мрёт!

Кто не пляшет, тот жирный король,

Кто не пляшет — тупой жирный король!

Краснолюды ржали, хлопали в ладоши. Даже угрюмые кавалеристы улыбались. Зенгер, войдя в раж, уже собирался затянуть следующий куплет, когда из темноты выступил Анорборн. Эльф-пророк за последние недели сильно изменился. Безумный огонь в его глазах поутих, иногда сменяясь спокойной уверенностью. Он частенько присоединялся к вечерним посиделкам и, к удивлению многих, оказался неплохим рассказчиком.

— Зенгер, дай-ка мне, — сказал Анорборн, протягивая руку к лютне. Бард удивился, но инструмент отдал.

Эльф провёл пальцами по струнам, извлекая негромкую, печальную мелодию.

Из вереска напиток

Забыт давным-давно.

А был он слаще мёда,

Пьянее, чем вино.

В котлах его варили

И пили всей семьёй

Малютки-эльфы-медовары

В пещерах под землёй.

Пришёл король Редании,

Безжалостный к врагам,

Погнал он бедных эльфов

К границе, прямо к горам.

На вересковом поле,

На поле боевом

Лежал живой на мёртвом

И мёртвый — на живом.

Лето в стране настало,

Вереск опять цветёт,

Но некому готовить

Вересковый мёд.

В своих могилках тесных,

В горах родной земли

Малютки-эльфы-медовары

Приют себе нашли.

Король по склону едет

В просторах на коне,

А рядом вьются птицы

С дорогой наравне.

Король глядит угрюмо:

«Опять в краю моём

Цветёт медвяный вереск,

А мёда мы не пьём!»

Но вот его вассалы

Приметили двоих

Последних медоваров,

Оставшихся в живых.

Вышли они из-под камня,

Щурясь на белый свет, —

Старый горбатый эльф

И мальчик юных лет.

К равнине, к месту казни

Их привели на допрос,

Но ни один из пленных

Слова не произнёс.

Сидел король Редании,

Не шевелясь, в седле,

А эльфы

Стояли на земле.

Гневно король промолвил:

«Пытка обоих ждёт,

Если не скажете, гады,

Как вы готовили мёд!»

Сын и отец молчали,

Стоя у края скал.

Вереск звенел над ними,

Ветер в горах стонал.

И вдруг голосок раздался:

«Слушай, реданский король,

Поговорить с тобою

С глазу на глаз позволь!

Старость боится смерти.

Жизнь я изменой куплю,

Выдам заветную тайну!» —

Эльф старый сказал королю.

Голос его, как птичий,

Резко и чётко звучал:

«Тайну давно бы я выдал,

Если бы сын не мешал!

Мальчику жизни не жалко,

Гибель ему нипочём…

Мне продавать свою совесть

Совестно будет при нём.

Пускай его крепко свяжут

И бросят в пучину вод, —

А я научу Реданцев

Готовить старинный мёд!..»

Сильный реданский воин

Мальчика крепко связал

И бросил в седую реку

С прибрежных отвесных скал.

Волны над ним сомкнулись.

Замер последний крик…

И эхом ему ответил

С обрыва отец-старик:

«Правду сказал я, реданцы,

От сына я ждал беды.

Не верил я в стойкость юных,

Не бреющих бороды.

А мне костёр не страшен.

Пускай со мной умрёт

Моя святая тайна —

Мой вересковый мёд!»

Когда он закончил, в лагере стояла тишина. Даже костёр, казалось, горел тише.

— Красиво, — выдохнул кто-то из ветеранов.

— Это песня моих предков, — пояснил Анорборн, возвращая лютню. — О том, что даже в самые тёмные времена надо помнить: свет есть. Он всегда есть. Просто иногда его надо заслужить.

Зенгер, ничуть не обиженный, подхватил:

— Ну, братцы, после такой душещипательной баллады надо бы чего повеселее! Эй, Вексель, давай сюда своих уродцев, пусть попляшут!

Огры, услышав своё имя, зашевелились. Клык поднял голову, с интересом глядя на Зенгера. Вексель только рукой махнул:

— А ну, выходи, стройся! Покажем этим музыкантам, как настоящие воины пляшут!

Огры, к всеобщему восторгу, попытались изобразить нечто, отдалённо напоминающее танец. Косолапили, топали, толкались, но старались. Ржали все — даже Геральт, сидевший в стороне, усмехался в усы.

Я сидел у своего шатра, глядя на эту суматоху, и чувствовал: в такие моменты мы становились единым целым. Краснолюды, эльфы, люди, огры — все вместе. И это стоило многого.

***

Прошло ещё несколько дней. Мы продолжали охотиться на вражеские обозы, но с каждым разом находить их становилось всё труднее. Кундер с разведчиками уходил всё дальше, но возвращался с пустыми руками.

— Тан, — докладывал он, заикаясь от досады. — Обозов б-больше нет. Редкие п-повозки, и те с усиленной охраной. С-связи у них нет, но они явно что-то п-понимают.

— Одо собирает силы в кулак, — кивнул я. — Бросает всё на осаду. Ему уже не до нас.

Мы продвигались ближе к Посаду, к линии фронта, и то, что мы видели, подтверждало: план выжженной земли сработал.

Деревни, мимо которых мы проходили, стояли пустыми. Дома обуглены, пепелища ещё дымились. Поля вытоптаны, сожжены, колодцы завалены камнями. Крепости на холмах — одни развалины. Ни людей, ни скота, ни даже птиц.

— Барон не шутил, — заметил Гватисиль, оглядывая пустошь. — Всё сжёг, всё уничтожил. Одо тут жрать нечего.

— Да уж, — поправил я. — Разведка говорит, что его армия под стенами Посада.

Мы шли по выжженной земле, и это зрелище угнетало даже видавших виды ветеранов. Но мы знали: это необходимо. Иначе враг кормился бы здесь, а так — голодает.

На шестой день нашего продвижения, когда мы разбили лагерь в очередной балке, Кундер привёл гостей. Несколько краснолюдов в потрёпанной одежде. Они шли прямо к моему шатру, и я сразу узнал их — эти парни работали в свите Дальбина.

— Тан, — сказал один из них, когда его подвели ко мне. — Мы от мастера Дальбина.

Краснолюд проговорил условленную фразу — пароль, который мы придумали с купцом. Я ответил отзывом. Всё верно.

— Говори.

— Мастер Дальбин сделал почти всё, о чём вы договаривались. — Краснолюд достал из-за пазухи карту. — Вот здесь, здесь и здесь он скупил зерно. Не всё, конечно, столько денег ни у кого нет, но цены взлетели до небес. Королевские интенданты теперь платят втридорога, а денег у них всё равно нет. Обозов поэтому стало меньше.

Я кивнул. Если это правда, то Дальбин своё дело знал.

— Это ещё не всё, тан. — Краснолюд понизил голос. — Мастер Дальбин нанял наёмников. Два отряда.

— Какие?

— Первый — краснолюды. Пятьсот топоров. Командует ими некий Барклай Эльс. Слыхали о таком?

Я нахмурился, вспоминая. Барклай Эльс — имя было знакомо по книгам из прошлой жизни.

— Второй — люди. Тысяча мечей под командованием Леонарда фон Эйка. Северянин, бывший имперский наёмник, сейчас вольный стрелок.

Краснолюд ткнул пальцем в карту, в точку восточнее нашей стоянки.

— Здесь они будут ждать вас. Мастер Дальбин сказал передать: если решите объединиться, идите туда. Они простоят неделю, потом уйдут, и будут действовать сами.

Я посмотрел на карту, прикинул расстояние.

— Кундер! — позвал я. — Сколько до этой точки?

Следопыт подошёл, глянул, прикинул:

— Д-два дня быстрого хода, т-тан.

— Значит, идём. Но осторожно. Кундер, твои разведчики — впереди. Смотреть в оба. Если наёмники уже там, — докладывать немедленно.

Мы снялись с лагеря через час. Дорога предстояла неблизкая, но мы привыкли.

***

Мы вышли к месту встречи на третий день. Широкая равнина, окружённая пологими холмами, поросшими редким лесом. Вдалеке виднелись палатки, костры, коновязи. Два лагеря — один с ровными рядами палаток, другой поживее, с беспорядочно разбросанными шатрами.

— Люди и краснолюды, — определил Геральт, вглядываясь в подзорную трубу. — Около полутора тысяч. Треть — краснолюды.

Я дал команду строить свой лагерь на почтительном расстоянии. Выставил дозоры, велел быть начеку.

Через час от вражеского лагеря отделились два всадника и направились к нам. За ними шагала пешая группа — человек десять, вооружённые, но без агрессии.

— Выходим, — сказал я, беря с собой Гватисиля, Геральта и Векселя. — Остальным — быть готовыми.

Мы встретились посередине поля. Всадники спешились. Один из них — краснолюд, мощный, с роскошной рыжей бородой, заплетённой в две косы, с тяжёлым топором за спиной. Взгляд цепкий, умный. Это очевидно был Барклай Эльс, о котором я когда-то читал в книгах.

Второй — человек. Лет пятидесяти, поджарый, жилистый, с лицом, изрезанным морщинами. Одет в добротный, но потёртый плащ. Светлые, выгоревшие волосы коротко стрижены. Он чуть прихрамывал, но держался прямо. Взгляд холодный, изучающий.

Они остановились в десяти шагах. Барклай первым нарушил молчание:

— Солгрим, командир краснолюдов? — пробасил он.

— Он самый, — ответил я.

— Мастер Дальбин нас нанял, — сказал Барклай, окидывая меня взглядом. — Сказал, есть тут один краснолюд, который что-то затеял. Мы думали, очередной наёмник с претензиями. — Он хмыкнул. — А ты, похоже, всерьёз воюешь.

— Воюем, — кивнул я. — А вы, я так понимаю, те самые наёмники, которых он прислал?

— Именно, — вступил человек, прихрамывая, подошёл ближе. Голос у него был низкий, хрипловатый. — Тысяча моих ребят и пятьсот краснолюдов Барклая. Дальбин заплатил, сказал, что работать будем с тобой. — Он помолчал, разглядывая меня. — Леонард фон Эйк. Бывший нильский наёмник, воевал на юге, теперь снова вернулся домой.

Я кивнул.

— А ты, значит, местный? — спросил Леонард. — Из этих, из баронских?

— Я тан клана Рус, — ответил я. — И местный баронет. Дерусь за барона, потому что он мой сюзерен. Формально.

Барклай хмыкнул.

— Краснолюд — и баронет? — удивился он. — Это как?

— Долгая история, — усмехнулся я. — Если вкратце — помог барону против мятежников, он оценил.

Леонард хмыкнул.

— Интересно. Обычно краснолюды на таких работают за деньги, а тут — вассальная присяга. Необычно.

— Война пора перспектив, но не об этом речь, давайте ближе к делу, вы ведь в курсе всех событий, — спросил я. — Король Регинальд решил, что барон слишком самостоятельный. Прислал армию.

— Знаем, — кивнул Барклай. — Одо. Слышали про него. Говорят, уже под стенами Посада стоит.

— Именно, — подтвердил я. — Скоро будет две недели осады. Мы его обозы жгли, реку перекрыли, гонцов перехватили.

Леонард поднял бровь:

— Так это вы сделали? — Он оглядел наш отряд. — Неплохо, для такого маленького отряда.

Барклай оглядывал наш лагерь и вдруг замер, уставившись на что-то за моей спиной. Глаза его расширились.

— А это что за... — начал он, но не договорил.

Я обернулся. Из-за поворота тропы как раз выходили огры. Вексель, заметив, что на него смотрят, выпрямился и рявкнул:

— Клык! Буян! Стройся!

Пятеро огров в железной чешуе, с дубинами наперевес, попытались построиться в шеренгу.

— Это... это огры? — выдохнул Барклай. — В доспехах?

— Они самые, — ответил я. — Наши боевые товарищи. Ручные.

Леонард смотрел на эту картину с открытым ртом.

— Ручные огры, — повторил он медленно. — В доспехах. И их муштрует... этот... здоровенный краснолюд?

— Вексель, — подсказал я.

Барклай и Леонард переглянулись.

— Ну, — сказал Барклай, почесывая бороду. — Дальбин предупреждал, что ты необычный. Ладно. Удивил. Теперь давай к делу.

— К делу так к делу, — согласился я. — Предлагаю объединить силы и добить Одо. У меня есть план.

***

Через час мы сидели у большого костра, разведённого посередине поля. Собрались все командиры: я, Гватисиль, Кларенин, Анорборн, Кундер, Геральт, Вексель, и с той стороны — Барклай Эльс, Леонард фон Эйк и их помощники.

— Итак, — начал я, разворачивая карту. — Одо стоит под Посадом. У него около пяти-шести тысяч, но без снабжения. Он пытается брать город, но барон подготовился — сжёг всё вокруг, крестьян угнал. Жрать нечего.

— Значит, скоро полезет на стены, — заметил Леонард.

— Верно, у него просто нет выбора. Поэтому мы не должны дать ему довести дело до штурма. Надо атаковать его, когда он будет слабее всего.

— Сколько у нас людей? — спросил Барклай.

— У меня четыреста пятьдесят. У вас полторы тысячи. Итого почти две тысячи.

— Против пяти-шести — шансы есть, — прикинул Леонард.

— План такой, — продолжил я. — Мы не будем атаковывать сразу. Дадим Одо ещё неделю. Продолжим перехватывать любые попытки снабжения. Он будет голодать ещё сильнее. А когда ослабнет — ударим.

— Разумно, — одобрил Леонард.

— Мои парни за неделю отдохнут, — добавил Барклай. — А пока можно и пощупать его фуражиров.

— Решено. Кундер, твои следопыты — глаза и уши. Анорборн, лучники — прикрывать засады. Барклай, Леонард — распределите людей по направлениям.

Совещание закончилось. Мы разошлись, но между лагерями закипела жизнь — обмен продуктами, новостями, шутками. Краснолюды Барклая быстро нашли общий язык с моими ветеранами, люди Леонарда с интересом разглядывали огров.

***

Следующие семь дней превратились в изматывающую, нервную игру в кошки-мышки, в которой ставкой была не только наша жизнь, но и судьба всего баронства. Мы не вступали в открытые столкновения — только налёты, только быстрые удары и мгновенное исчезновение, как тени, как призраки. Пусть враг думает, что нас горстка, что мы боимся, что мы лишь мелкие вредители. Пусть не знает, что за его спиной уже собралось две тысячи клинков, готовых вонзиться в самое сердце.

Каждый день начинался с рассветом и заканчивался далеко за полночь. Кундер с разведчиками работал сутками, почти не слезая с пони, и лошадей. Они отслеживали каждое движение врага, каждую попытку выслать фуражиров, каждый маленький обоз с припасами, который Одо отчаянно пытался протолкнуть к осаждённому лагерю. Мы перехватывали их на дальних подступах, в глухих оврагах и лесных чащобах, жгли телеги, угоняли лошадей, убивали охрану и уходили в лес, не оставляя следов, будто нас и не было.

Огры в этих операциях были незаменимы. Их мощь позволяла уничтожать отряды прикрытия за считанные минуты, а их рык и вид сеяли такую панику, что уцелевшие разбегались, даже не пытаясь сопротивляться, бросая оружие и припасы. Вексель гордился своими воспитанниками, и, глядя на их слаженные действия, на то, как Клык одним ударом дубины разносил толпу людей, а Буян и Громила зачищали фланги, я понимал почему. Они стали настоящей боевой единицей, грозой вражеских обозов.

Барклай и Леонард со своими бойцами действовали отдельно, но согласованно, словно два крыла одной птицы. Их отряды перекрывали северные и восточные направления, не давая Одо ни малейшего шанса на пополнение запасов. За неделю мы уничтожили ещё четыре обоза, перебили не меньше трёх сотен фуражиров и разведчиков. Геральт ходил с ними, выслеживая магов, но те, видимо, затаились в лагере, не рисковали выходить.

Но не только военные успехи запомнились мне в те дни. Было и другое, тёмное, тяжёлое, что легло на душу свинцовым грузом.

Мы наткнулись на это случайно. Кундер, возвращаясь с очередной вылазки, доложил, что в паре лиг от нашей стоянки есть странное место. Я пошёл посмотреть сам, взяв с собой Геральта и нескольких ветеранов.

На опушке леса, у старой просёлочной дороги, стояли шесть виселиц, грубо сколоченных из свежих брёвен, ещё пахнущих смолой. На каждой болталось по нескольку тел. Восемнадцать крестьян — мужики в драных сермягах, бабы в цветастых платках, несколько детей... Все с верёвками на шеях, с почерневшими, раздутыми лицами, с вывалившимися языками, облепленными мухами. Вокруг валялись разбросанные пожитки, перевёрнутые телеги с разбитыми колёсами, мёртвые лошади с остекленевшими глазами.

Гватисиль, стоявший рядом, выругался сквозь зубы.

А рядом — ещё одна виселица, отдельно, чуть поодаль. На ней — трое солдат в форме королевской армии, с гербами на потрёпанных плащах. Те же верёвки, те же почерневшие лица. Только на груди у каждого висела табличка, наспех вырезанная ножом: «За мародёрство и убийство мирных жителей».

— Одо вешает своих, — тихо сказал подошедший Геральт, и в его голосе не было удовлетворения, только констатация факта. — Видимо его бойцы с голоду начали грабить оставшееся здесь население. Да уж, а ведь это не какая-то чужбина где никого не жаль, король собственных кметов терзает… дожили.

— Поздно спохватился, — ответил я, глядя на это жуткое зрелище. — Солдатам жрать нечего, от казней они только обозляться. Вот если бы их сначала откормили.

— Армия разлагается, — кивнул ведьмак. — Это хорошо для нас. Голодные, деморализованные, смотрящие на виселицы товарищей — они не будут драться с прежней яростью. Они будут думать о том, как выжить, а не о победе.

Я приказал похоронить крестьян. Краснолюды молча, без обычных шуток, копали могилы, эльфы читали молитвы на своих певучих языках, прося богов принять невинные души. Солдат мы даже не тронули — пусть висят.

Через два дня мы наткнулись на ещё одно такое место. Потом ещё. Крестьяне, повешенные целыми семьями — старики, женщины, дети. Те кто не успел, или не смог уйти. Рядом — солдаты, казнённые за то, что пытались выжить. Армия Одо гнила изнутри, и эта гниль проступала наружу кровавыми пятнами на теле войска, отравляла землю, на которой мы стояли.

Каждый раз мы хоронили крестьян. Это стало ритуалом, почти обрядом. Ветераны мрачнели, эльфы пели свои песни, даже огры, чувствуя настроение остальной армии, вели себя тихо, не играли, не ворчали. Война показывала своё истинное лицо — не героических битв и звона золотых монет, а грязи, крови и бессмысленной жестокости.

К концу недели Кундер примчался с докладом, загнав лошадь. Он был весь в пыли, но глаза горели.

— Тан! Там, со стороны Посада, кто-то прорывается! Один всадник, за ним погоня — человек десять, не меньше. Наши уже на подходе, перехватят. Я сигнал дал.

Через час ко мне привели человека. Я узнал его сразу — это был один из личных телохранителей барона, крепкий парень по имени Берг, с тяжёлой челюстью и вечно настороженным взглядом, который не менялся даже во сне. Он был весь в грязи, плащ изодран в клочья, на лбу запёкшаяся кровь, левая рука висела плетью — видно, вывихнул или сломал при падении.

— Тан! — выдохнул он, падая на колено и чуть не теряя сознание. — Еле прорвался. Барон послал. Одо готовит штурм.

— Вставай, — поднял я его, поддерживая за плечо. — Воды дайте. И перевяжите руку.

Берг перевёл дух, жадно хлебнул пива из фляги, которую ему сунул кто-то из ветеранов, и начал говорить, торопясь, захлёбываясь словами:

— Стены ещё стоят, люди держатся, но Одо готовит решающий штурм. Через три дня, на рассвете. Он бросит все силы на восточную стену, где после обстрелов кладка чуть ниже, есть бреши. Он думает, что мы не выдержим.

— Откуда знаете? — спросил я, вглядываясь в его лицо.

— Перебежчик рассказал. Один из его офицеров переметнулся к нам третьего дня, надоело голодать и смотреть, как своих вешают. Подробно всё выложил: план, время, силы. Барон велел передать: если ударите в тыл в момент штурма, когда основные силы полезут на стены, у них не останется резервов. Можно устроить кровавую баню, перебить их между стеной и вами.

Я развернул карту, и Берг, морщась от боли, ткнул пальцем:

— Вот здесь лагерь Одо, на восточном холме. Восточная стена — тут, вот этот участок, где башня. Если вы ударите с тыла, со стороны леса, когда они пойдут на приступ, они окажутся между стеной и вами. Ни туда ни сюда.

Я посмотрел на карту, прикинул расстояния, направление ветра, возможные пути отхода.

— Сколько у него людей?

— Около пяти тысяч, может, чуть меньше. Но треть уже не боеспособны — больные, раненые. Остальные держатся на честном слове и страхе перед Одо. Если ударить решительно — побегут.

— Хорошо. Отдыхай, лечи руку. Завтра поговорим подробнее.

Берг ушёл, поддерживаемый ветеранами, а я собрал командиров. Пришли Гватисиль, Кларенин, Анорборн, Кундер, Вексель, Геральт, а также Барклай и Леонард со своими людьми. Мы сидели у костра, глядя друг на друга.

— Через три дня, на рассвете, — объявил я, разворачивая карту. — Решающий бой. Одо пойдёт на штурм восточной стены. Мы ударим в тыл, когда его силы ввяжутся в бой. Он будет ждать удара со стен, а получит с двух сторон.

Барклай усмехнулся, потирая руки:

— Наконец-то нормальная драка. А то всё бегали, прятались, как зайцы. Надоело.

— План такой, — продолжил я, водя пальцем по карте. — Мы разделимся на три группы. Барклай, твои краснолюды пойдут с основной группой. Леонард, твои люди — прикрывать фланги и отрезать пути отхода. Мои ветераны и огры — в центре, прорываем их строй. Кундер и Анорборн — лёгкая пехота и лучники, поддержка с флангов.

— А маги? — спросил Леонард.

— Если они появятся, у нас будет отдельный отряд.

Ведьмак молча кивнул.

— Когда выступаем? — спросил Кларенин.

— Завтра ночью. К рассвету должны быть на позиции. Берг сказал, что штурм начнётся на рассвете, значит, мы ударим, когда они уже полезут на стены и не смогут быстро перестроиться.

— Рискованно, — заметил Леонард. — Если они нас заметят раньше времени, успеют развернуться.

— Не заметят, — ответил я. — Кундер проведёт нас лесом. Там есть тропы, известные только местным. Мы выйдем прямо им в тыл.

Кундер заикаясь подтвердил:

— С-сделаем, т-тан. Я знаю те тропы.

— Значит, решено, — подвёл я итог. — Всем готовиться. Завтра выступаем.

Лагерь затих, готовясь к решающему броску. Люди проверяли оружие, точили клинки, перевязывали раны, молились своим богам. Ветераны возились с доспехами, эльфы перебирали стрелы, огры, чувствуя напряжение, сидели тихо, только изредка переглядывались и урчали. Вексель, как всегда, был рядом с ними, и агитировал их.

Я сидел у костра, глядя на пламя, и думал о том, что завтра всё решится. Всё, что мы делали до сих пор — рейды, засады, убийства, — было лишь подготовкой. Теперь наступало время главного боя. Времени на ошибку не будет.

Глава 65

Лагерь союзников замер в полной темноте. Ни единого огонька, ни даже тлеющего уголька — только чёрные силуэты людей и животных, смутно различимые на фоне ещё более чёрного леса. Две тысячи бойцов — краснолюды, эльфы, люди, огры — рассредоточились по поляне и окрестным холмам, стараясь не создавать лишнего шума, не звякнуть оружием, не кашлянуть, не выдать себя случайным звуком. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко ухает сова.

Я сидел у своего шатра, вглядываясь в ночь. Глаза уже привыкли к темноте, и я различал отдельные фигуры: часовые на постах, дозорные на холмах, спящих вповалку солдат. Рядом, на поваленном стволе, пристроились Гватисиль, Кларенин и Геральт. Старый воин точил топор, проводя пальцем по лезвию, проверяя остроту. Кларенин молча смотрел на звёзды, покусывая травинку. Ведьмак сидел неподвижно, как изваяние, только глаза его светились в темноте слабым жёлтым огнём.

Вексель с ограми устроился чуть поодаль — их мощное сопение и редкое ворчание создавали странный, почти уютный фон, но даже они старались не шуметь, понимая важность момента. Клык, уже самый крупный из братьев, лежал, положив голову на лапы, и то и дело принюхивался, поводя ушами.

— Тан, — подошёл Кундер, бесшумно вынырнув из темноты. Он двигался так тихо, что даже я, привыкший к его манере, вздрогнул. — Д-дозоры на местах. Всё тихо. Одо н-ничего не п-подозревает. Его л-люди пьют в шатрах, готовятся к завтрашнему штурму.

— Хорошо. Иди отдохни. Завтра тяжёлый день.

Кундер кивнул и исчез так же незаметно, как появился, растворился в темноте.

— Слушай, командир, — подал голос Гватисиль, поглаживая бороду и откладывая топор. — Я всё думаю про этих наёмников. Барклай и Леонард — мужики вроде правильные, но завтра в бою всякое может случиться. Ты уверен, что они не дрогнут?

— Если бы они были трусами, не собрали бы такие отряды, — ответил я, глядя на звёзды. — Барклай, судя по всему, тёртый калач. Леонард — бывший имперский наёмник. Они не побегут. Дальбин не стал бы платить таким, если бы не был уверен. Да и в целом у них было куча времени чтобы сдрыснуть с позором. Они сделали это? Как видишь они с нами.

— А маги? — вставил Геральт, и его голос прозвучал в темноте особенно отчётливо. — У Одо их, по слухам, у него их несколько. Мы убили за эти дни достаточно, но у него ещё около трех могли остаться. Если они ударят по нам с дальней дистанции, пока мы будем прорываться...

— На то ты и нужен, — усмехнулся я. — За каждого мага — двести крон. Если возьмёшь всех — получишь тысячу.

Ведьмак поднял бровь, но кивнул, принимая условия. В его глазах мелькнул азарт — или мне показалось в темноте?

Из темноты донеслись приглушённые звуки — кто-то тихо наигрывал на лютне, почти беззвучно перебирая струны. Зенгер устроил небольшой концерт для своих. Мы повернули головы.

Бард сидел у невидимого костра, вокруг него собрались человек тридцать — и краснолюды, и люди, и даже несколько эльфов. Он перебирал струны, напевая что-то тихое, почти интимное. Я не разбирал слов, но мелодия была спокойной, убаюкивающей. Рядом с ним, прикрыв глаза, сидел Анорборн. Эльф-пророк, кажется, даже подпевал, его голос, высокий и чистый, вплетался в музыку. Я кивнул Гватисилю, чтобы тот пошел затыкать неугомонных музыкантов.

— Смотрю я на них, — сказал Кларенин, кивая в сторону, — и думаю: странная у нас компания. Краснолюды, эльфы, люди, огры, наёмники, фанатики... А ведь все держатся вместе. Словно одна семья.

— Война объединяет, — философски заметил Геральт. — Общий враг — лучший стимул для дружбы.

— Или худший, — добавил я. — Ладно, господа, идите отдыхать. Завтра рано вставать.

Они разошлись. Я остался один, глядя на звёзды. Мыслями я был уже завтра, на поле боя. Прокручивал в голове возможные варианты, оценивал риски, думал о людях, которые завтра пойдут за мной в мясорубку.

Где-то через час, когда лагерь окончательно затих, ко мне подошёл Вексель. Он выглядел озабоченным, его обычно спокойное лицо было напряжено.

— Тан, — сказал он тихо, присаживаясь рядом. — Клык беспокойный. Всю ночь принюхивается, рычит. Будто чует что-то.

Я нахмурился.

— Чует? Что?

— Не знаю. Может, магию? Или зверей каких?

— Скажи ему, чтобы держался рядом с тобой. Завтра он нам понадобится. И всем остальным тоже.

Вексель кивнул и ушёл к ограм.

Я лёг, но сон не шёл. В голове крутились варианты, риски, «если». Только ближе к утру удалось задремать.

***

Рассвет ещё не наступил, когда лагерь зашевелился. Люди вставали, молча сворачивали палатки, проверяли оружие. В предрассветных сумерках двигались как тени. Ни единого огонька — только едва слышный шелест ткани, тихий звон металла, сдержанные голоса.

Я собрал командиров на последнее совещание. Барклай и Леонард подошли вместе, оба уже в доспехах. Барклай начистил свои доспехи до блеска, Леонард, как всегда, выглядел сухо и деловито, его лицо не выражало никаких эмоций.

— Итак, — начал я, разворачивая карту на походном столике, хотя в темноте её почти не было видно. Пришлось подсвечивать маленьким фонариком. — Кундер проведёт нас по тропе. Выходим через час. К рассвету должны быть на позиции, вон здесь, — я ткнул пальцем в точку за восточным холмом, — в полулиге от лагеря Одо.

— А дозоры? — спросил Леонард.

— Кундер и Анорборн снимут их без шума. Эльфы это умеют.

Анорборн, стоявший рядом, кивнул. Его эльфийские глаза блестели в темноте.

— Мои бойцы готовы, тан. Мы пройдём незаметно. За последние недели они стали ещё быстрее и ловчее. Будто сама земля помогает. Несомненно это знак благоссклонности Бога-Отца!

Я отметил про себя: баффы клана действуют не только на краснолюдов, но и на всех, кто связал с нами судьбу через договор. В очередной раз подтверждая мою теорию.

— Как только услышим, что штурм начался — крики, шум боя со стороны стен, — продолжил я, — ждём десять минут, чтобы они ввязались как следует, и ударим с тыла.

— А если сигнала не будет? — спросил Барклай.

— Как это не будет? Они что молча будут друг друга резать? Обязательно услышим, а потом атакуем.

— Маги? — Леонард посмотрел на Геральта.

— Геральт с десятком ветеранов идёт за магами.

Ведьмак молча кивнул.

— Распределение сил? — Леонард склонился над картой.

— Ты, Леонард, со своими людьми идёшь правым флангом. Ваша задача — отсечь пути отхода к лесу, не дать им уйти. Барклай, твои краснолюды — левый фланг, давите на их лагерь с запада. Мои ветераны, огры и часть лёгкой пехоты Анорборна — центр, прорываем строй напрямую к шатру Одо.

— Кундер и его следопыты — в резерве, будут прикрывать фланги и подхватывать раненых.

— Всё, — подвёл я итог. — Выступаем.

Лагерь ожил окончательно. Заскрипела сбруя, зашелестели шаги, глухо заворчали огры. Через несколько минут колонна выстроилась и двинулась в лес.

***

Кундер вёл нас уверенно, как по ниточке. Лесная тропа петляла между деревьями, то поднимаясь на холмы, то ныряя в овраги. Было темно, хоть глаз выколи, но следопыт, кажется, видел в темноте не хуже эльфов.

Мы шли молча, стараясь не звякнуть лишний раз. Тяжёлая пехота, привыкшая к маршам, двигалась легко, почти бесшумно. Кавалеристы вели лошадей под уздцы, успокаивая их тихими словами. Огры, получив строгий наказ от Векселя, старались не топать и не ворчать, но иногда кто-то из них задевал плечом дерево, и тогда раздавался глухой стук, от которого вздрагивали все вокруг. Вексель тут же шипел на них, и они затихали.

Часа через два Кундер поднял руку — стоп. Мы замерли.

— Д-дозорные, — шепнул он, указывая вперёд. — П-пятеро. Сидят у тропы, костёр жгут. Н-н-наглые.

Я пригляделся. Вдалеке, метрах в пятидесяти, действительно мерцал огонёк, вокруг которого маячили тени. Ветер доносил обрывки разговоров, смех.

Анорборн с десятком эльфов бесшумно скользнул вперёд. Я смотрел, как они двигаются — словно тени, словно часть леса. Ни шороха, ни звука. Через несколько минут мы услышали короткий хрип — и тишина. Огонёк погас.

— Готово, — вернулся эльф, вытирая кинжал о мох.

— Заметил, — кивнул я.

Мы двинулись дальше. Ещё два раза снимали дозоры, и каждый раз эльфы и следопыты работали как часы — без шума, без криков. Королевская армия оставалась слепой и глухой, не подозревая, что смерть уже крадётся к ним из темноты.

К рассвету мы вышли на позицию. Лес заканчивался, упираясь в пологий холм, за которым, в полулиге, раскинулся огромный лагерь королевской армии. Тысячи палаток, костры — вот тут костры уже горели, освещая лагерь, — коновязи, шатры командиров. В центре, на небольшом возвышении, выделялся большой шатёр, украшенный флагами — ставка Одо. А справа, у восточной стены, темнела огромная тень — требушет, гигантская осадная машина.

— Красиво, — усмехнулся Гватисиль, вглядываясь в подзорную трубу. — И страшно.

— Ничего, — ответил я. — Скоро здесь будет ещё страшнее. Для них.

Мы рассредоточились в лесу, стараясь не высовываться. Леонард и Барклай увели свои отряды на фланги, оставив со мной только основных.

Оставалось ждать.

***

Солнце только показалось над горизонтом, окрашивая небо в багровые тона, когда со стороны Посада донеслись звуки — глухие удары барабанов, рёв труб, крики тысяч глоток. Началось.

Я прильнул к подзорной трубе. Город был далеко, но даже отсюда было видно, как королевские войска двинулись на штурм. Лестницы, тараны, толпы солдат. На стенах замелькали фигурки защитников, полетели стрелы, покатились брёвна. Несколько тел сорвались вниз, разбиваясь о камни.

— Пошло, — выдохнул Кларенин.

— Ждём, — напомнил я.

Минуты тянулись бесконечно. Бой нарастал. Слышны были даже отдельные крики, эхом долетавшие до нас. Над городом поднимались клубы дыма.

И вдруг — глухой удар, от которого дрогнула земля. Требушет выстрелил. Огромный камень взмыл в небо и обрушился на восточную стену. Ещё удар, ещё. Стена дрожала, затем не выдержала, и сыпались камни, защитники падали вниз, сметённые чудовищной силой.

— Брешь, — тихо сказал Геральт. — Они пробили брешь.

Я видел, как королевские солдаты хлынули в пролом. Началась резня.

— Время, — сказал я, когда внутренний хронометр отсчитал положенные десять минут. — Вперёд!

— В атаку! — заорал я, и лес взорвался движением.

***

Мы вылетели из леса . Огры рванули впереди всех, их рёв перекрывал даже шум битвы вдалеке. Клык нёсся, сжимая дубину, за ним Буян, Громила, Молчун и Шустряк. Земля дрожала под их тяжёлыми шагами.

Лагерь Одо был почти пуст. Основные силы ушли на штурм, остались только обозники, раненые да небольшой заслон — около пятисот человек, не больше. Они сидели у костров, ели, пили, чистили оружие, не ожидая нападения. Увидев несущихся на них огров, они замерли на мгновение, а потом бросились врассыпную, но было поздно.

Клык с разбегу опрокинул здоровенную баррикаду, разбрасывая мешки с песком. Люди под ней превратились в кровавое месиво — хруст костей, брызги крови, дикие вопли. Буян крушил всё подряд, размахивая дубиной, от его ударов головы лопались как спелые арбузы, мозги забрызгивали палатки. Громила и Молчун работали слаженно, зажимая врагов в кольцо и методично перемалывая их в фарш. Шустряк, верткий и быстрый, подсекал ноги, и упавшие тут же попадали под дубины братьев.

Крики, паника, огонь — лагерь запылал. Горели палатки, телеги, припасы. Люди в огне выли, катались по земле, пытаясь сбить пламя, но тщетно — запах горелой плоти смешивался с запахом крови и мерзости. Всё вокруг превратилось в ад.

— Не задерживаемся! — орал я, рубя мечом какого-то замешкавшегося солдата. Клинок разрубил грудную клетку, хрустнули рёбра, тёплая кровь брызнула на лицо, заливая глаза. Я вытерся рукавом и рванул дальше. — Вперёд, к шатру!

Конница Кларенина пронеслась сквозь лагерь, вытаптывая палатки и людей. Копыта лошадей месили грязь и трупы, всадники рубили бегущих, не давая им опомниться. Крики умирающих смешивались с ржанием коней. Люди Леонарда охватывали фланги, отсекая пути отхода. Краснолюды Барклая работали топорами, как машины — каждое движение оставляло за собой разрубленные тела, фонтаны крови, оторванные конечности.

Я пробивался к центру, где на холме виднелся шатёр Одо. Рядом рубился Гватисиль, его топор мелькал с неутомимой яростью. Он разрубил одного врага от плеча до пояса, и внутренности вывалились наружу, залив землю липкой жижей, в которой тут же начали вязнуть ноги. Вексель с ограми был чуть левее, они создавали настоящую мясорубку.

И вдруг из-за шатров выскочил отряд в чёрных доспехах. Человек сто, не меньше, с тяжёлыми щитами и длинными мечами. Королевская гвардия. Они стояли ровно, готовые к бою, и явно не собирались уступать. Их доспехи блестели даже в дыму, лица были скрыты забралами, только глаза холодно поблёскивали в прорезях.

— Твою мать, — выдохнул Гватисиль, останавливаясь. — Резерв.

— Держать строй! — заорал я. — Вексель, давай огров на них!

Гвардейцы сомкнули щиты, выставив копья. Идеальный строй, выучка чувствовалась в каждом движении. Они стояли стеной, готовые умереть, и забрать любого, кто посмеет на них напасть.

Огры, не знающие страха, врезались в эту стену. Клык с размаху ударил дубиной — копья, и щит разлетелся вдребезги, гвардеец отлетел на несколько метров, сломанный как кукла, его тело с хрустом ударилось о землю. Но остальные держались, копья жалили по чешуйчатым доспехам огров, пытаясь найти слабое место, и у кого-то получилось. Клык взревел от боли — копьё вошло ему в бок, оставив глубокую рану, но он продолжал бить, снося врагов одного за другим. Кровь хлестала из раны, заливая чешуйки доспеха, но он не останавливался. Буян прикрывал его слева, его дубина крушила гвардейцев, но и его доставали — копьё пропороло ему руку, и он взвыл, но не отступил, только сильнее замахнулся. Громила и Молчун зажимали фланги, их доспехи были уже в крови — своей и чужой. Шустряк, юркий, уворачивался от копий, но и его задели — глубокая рана на ноге, он захромал, но продолжал драться, рыча от боли.

Я с ветеранами используя шанс врубился во фланг гвардейцам. Двимеритовые доспехи держали удар, но гвардейцы были опытны, били метко, целя в стыки брони. Рядом со мной упал ветеран — меч пробил ему горло, кровь хлынула фонтаном, он захрипел и затих, залив всё вокруг. Ещё один рухнул с разрубленной головой, мозги брызнули мне на доспехи.

Я рубился, не чувствуя усталости. Меч входил в плоть, ломал кости, кровь заливала руки, лицо, доспехи. Вокруг стоял сплошной визг металла, хруст, крики, предсмертные хрипы. Я не различал уже, где свои, где чужие — только рубил, рубил, рубил.

— Где Геральт? — крикнул я, отбиваясь от двоих сразу, и ловко из разрубая со вскй силы.

— Там! — Кто-то указал в сторону, где полыхали магические вспышки.

Ведьмак нашёл магов.

Геральт с десятком ветеранов пробивался к группе шатров, откуда доносилось характерное шипение заклинаний и запах озона. Четверо магов в синих мантиях стояли на небольшом возвышении, окружённые полусотней гвардейцев. Вокруг них мерцал защитный купол — прозрачная сфера, переливающаяся всеми цветами радуги.

— По моей команде — бросайте топоры в купол! — крикнул Геральт, перекрывая шум боя.

Ветераны размахнулись и метнули топоры. Тяжёлые двимеритовые лезвия врезались в купол. Сфера вспыхнула, заискрила, затрещала — и лопнула, осыпавшись тысячами осколков, которые впились в землю и в тела ближайших гвардейцев. Гвардейцы бросились вперёд, но ветераны уже ворвались в их ряды.

Геральт скользнул к магам. Один из них успел пустить огненный шар, но ведьмак ушёл перекатом, и шар ударил в своих же, поджарив троих гвардейцев. Геральт рубанул по ногам мага — клинок вошёл в плоть, хрустнули кости, маг рухнул с воплем, ноги его подкосились, кровь залила траву. Второй попытался убежать, но Геральт догнал его одним прыжком и вонзил меч в спину, прямо между лопаток. Тот упал лицом в грязь. Третий, не успев даже заклинание прошептать, получил топором в голову от подоспевшего ветерана — череп разлетелся, мозги брызнули во все стороны. Четвёртый, самый старый, с длинной седой бородой, попытался ударить молнией, но Геральт отразил её клинком (клинок задымился, но выдержал) и, сократив дистанцию, перерезал ему горло. Старик захрипел, схватился за шею и осел.

— Готово! — крикнул он, вытирая меч о мантию убитого.

В это время огры, прорвав строй гвардейцев, дорвались до шатра Одо. Клык, несмотря на раны, с рёвом опрокинул шатёр, вырвав его вместе с кольями. Под ним оказался сам Одо — в парадных доспехах, с мечом в руке, окружённый десятком гвардейцев. Они стояли стеной, готовые умереть за своего командира.

— Стоять! — рявкнул я, подбегая. — Этот мой!

Вокруг кипела сеча. Королевские гвардейцы рубились с моими ветеранами и ограми. Клык, истекая кровью, продолжал драться, прикрывая меня слева. Он уже еле стоял на ногах, но каждый его удар отправлял врагов в полёт. Гватисиль с топором пробивался к Одо с другой стороны, его борода была в крови, глаза горели безумным огнём. Вексель с оставшимися ограми зажимал гвардейцев в тиски.

Я прорвался сквозь строй и оказался лицом к лицу с Одо. В руках — длинный меч, острейший клинок, явно не раз побывавший в бою. Глаза его смотрели холодно, без страха.

— Ты... — прохрипел он, глядя на меня с ненавистью. — Тот самый краснолюд, что жёг мои обозы. Ты сгубил стольких моих ребят.

— Он самый, — ответил я, поднимая меч. — Сдавайся, Одо. Война проиграна. Твоя армия разбита, маги мертвы, город устоял.

— Нет, — он ответил, не теряя самообладания. — Умру, но с честью. Вперёд, гвардия! За короля!

Мы сшиблись. Он был хорош — очень хорош. Опытный, сильный, злой. Меч свистел в воздухе, я едва успевал блокировать удары. Несколько раз он доставал меня по касательной, двимерит выдерживал, но боль была адской, от ударов закладывало уши. Он бил быстро, точно, каждый удар мог стать смертельным.

Вокруг нас рубились гвардейцы и мои бойцы. Я видел, как один ветеран упал с разрубленной головой, как Гватисиль снёс голову гвардейцу, как Клык, взревев, разорвал врага на части. Кровь заливала всё, под ногами хлюпало месиво из грязи, крови и внутренностей. В воздухе стоял запах смерти, такой густой, что им можно было давиться.

Одо сделал выпад, целя мне в горло. Я ушёл в сторону, но его клинок скользнул по наплечнику, оставив глубокую царапину. Я ответил ударом в бок, но он отразил, и наши клинки скрестились. Мы стояли, вцепившись друг в друга, тяжело дыша.

— Неплохо, краснолюд, — прохрипел он, тяжело дыша. — Но этого мало.

Вдруг сзади раздался крик. Я краем глаза увидел, что на стенах Посада творится что-то страшное. Враг прорвался в город. Фигурки защитников мелькали на фоне пламени, кто-то падал вниз, разбиваясь о камни.

— Вот ведь! — крикнул Гватисиль, отбиваясь от двоих.

Снова сконцентрировался. Секунда колебания — и всё могло решиться.

Я принял решение. Уйдя в сторону от очередного выпада, я рубанул по ногам Одо. Меч вошёл в плоть, хрустнули кости, Одо рухнул, но был жив, только взвыл от боли, схватившись за раздробленную ногу.

— Взять его! — приказал я подоспевшим ветеранам и рванул к стенам, оставляя королевских гвардейцев на добивание.

***

Я бежал, не чувствуя ног. За мной неслись Гватисиль, Вексель с ограми и отрядом ветеранов. Леонард и Барклай остались добивать остатки гвардии и лагеря, и оттуда ещё доносились крики и лязг.

Пролом в восточной стене был завален трупами. Свои и чужие лежали вперемешку, многие ещё живые, но уже не способные двигаться. Кто-то стонал, кто-то звал мать, кто-то просто хрипел, захлёбываясь кровью. Из развороченных животов вываливались кишки, по земле ползли черви. Запах был невыносим — сладковатый запах смерти, смешанный с вонью горелого мяса, дыма и нечистот. Меня едва не вывернуло, но я перешагнул через тела и побежал дальше.

Внутри города кипел бой. Узкие улочки превратились в кровавую кашу. Везде лежали тела — мужчины, женщины, дети. Мирные жители, не успевшие спрятаться, попадали под мечи и копья. Я видел старуху с размозжённой головой, прижатую к стене собственного дома. Рядом — двое детей, мальчик и девочка, лет пяти-семи, пронзённые одним копьём. Их лица ещё хранили выражение ужаса. Мальчик, кажется, был ещё жив, он слабо шевелился, но помочь ему было уже нельзя.

Дома горели. Из окон вырывалось пламя, крыши рушились, погребая под собой тех, кто прятался в подвалах. Крики заживо сгорающих людей заглушали даже шум битвы. Воздух был раскалён, дым ел глаза, дышать было нечем. Я закашлялся, прикрывая лицо рукавом.

Крики, лязг, стоны — всё смешалось в сплошной гул.

— Где барон? — заорал я, хватая за шиворот пробегавшего ополченца. Тот был весь в крови, его левая рука висела плетью, но он ещё держался на ногах.

— Там! На площади! Их окружили! — выдохнул он, указывая вперёд, и тут же упал, сражённый стрелой в спину.

Мы рванули туда. Площадь перед ратушей была залита кровью. Барон Отто фон Марчак с горсткой гвардейцев — человек двадцать, не больше — отбивался от наседавших врагов. Их было человек пятьдесят, они лезли со всех сторон, и явно собирались добить последних защитников. Барон стоял в центре, размахивая мечом, его доспехи были помяты, лицо залито кровью, но он держался, рубил, колол, не давая врагам приблизиться.

— В атаку! — заорал я, и мы врезались во вражеский строй с тыла.

Огры, забыв про раны, творили чудеса. Клык, несмотря на глубокую рану в боку, снёс сразу троих, размазав их по стене дома — тела лопнули, как переспелые фрукты. Буян прикрывал его слева, его дубина крушила черепа, брызгая мозгами, ошмётки летели во все стороны. Громила и Молчун как всегда зажимали фланги, они работали как одно целое — удар, блок, удар, и враги падали с разрубленными головами. Шустряк, хромая, но не отступая, рубил врагов чьим-то цвайхендером, и те падали под ноги своим же, создавая давку и панику. Ему явно понравился мой стиль боя.

Я пробивался к барону. Вокруг рубились все — люди, краснолюды, эльфы. Кровь лилась ручьями, по мостовой текли ручьи красного, смешиваясь с грязью и дерьмом. Кто-то поскользнулся и упал, и его тут же затоптали. Кто-то сгорал в окне, выбросившись из горящего дома, дико вопя. Кто-то, уже умирая, пытался доползти до своих, оставляя за собой кровавый след.

Барон, увидев меня, закричал что-то, но слов не было слышно в этом аду. Я рубился, пробиваясь к нему. Рядом упал Гватисиль — его зацепили мечом по ноге, но он вскочил и продолжил бой, матерясь и размахивая топором. Вексель, прикрывая огров, получил удар по голове, но шлем выдержал, он только мотнул башкой и зарычал, оглушённый.

Вдвоём с бароном мы отбивались ещё несколько минут. Я прикрывал его спину, он рубил тех, кто лез спереди. Подоспевшие ветераны довершили разгром. Последний враг упал с разрубленной головой, и наступила тишина, прерываемая только стонами раненых и треском горящих домов. Вопль сотен горожан был уже фоновым шумом.

Барон опустился на колени, тяжело дыша. Я подхватил его, не давая упасть. Он был весь в крови — своей и чужой, но, кажется, жив.

— Спасибо, — прошептал он, вытирая лицо. — Ты снова спас меня. Я… Я клянусь, буду обязан тебе до конца жизни. Ох…

— Не за что, — ответил я, мрачно оглядываясь на горящий город.

***

Когда последние очаги сопротивления были подавлены, мы собрались на площади. Город был разрушен, многие дома догорали, улицы завалены трупами. Везде лежали тела — воины, женщины, дети. Запах смерти висел в воздухе, смешиваясь с дымом и гарью. Где-то плакал ребёнок, где-то выла женщина.

Я вернулся к шатру, где оставил Одо. Его уже связали и сторожили ветераны. Он сидел на земле, глядя в одну точку, рана на ноге была перетянута, но кровь ещё сочилась сквозь повязку. Лицо его было серым, но взгляд оставался твёрдым.

— Что с ним делать? — спросил Гватисиль, прихрамывая и опираясь на топор.

— Отправим к барону. Пусть решает. — Я повернулся к Одо. — Ты хорошо дрался, Одо. Жаль, что мы оказались по разные стороны.

Он поднял на меня глаза, полные горечи, но ничего не сказал, только сплюнул кровь.

Мы подсчитали потери. Из двух тысяч наших погибло больше трёхсот. Среди них — десять моих ветеранов, шестьдесят наёмников Барклая, восемьдесят человек Леонарда, остальные — эльфы и кавалеристы Кларенина. Огры все выжили, но Клык и Буян были тяжело ранены. Вексель не отходил от них, перевязывая раны и приговаривая что-то ласковое. Клык лежал, положив голову ему на колени, и тихо скулил, когда Вексель касался раны.

Барон, оправившись, вышел к войскам. Он был бледен, но держался прямо. Его доспехи поменяли на чистые, раны перевязали.

— Солгрим, тан клана Рус, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Ты спас мой город, мою жизнь, моё баронство. Отныне ты не просто баронет. Ты мой названный брат и соратник. Всё, что у меня есть, — твоё. И мне плевать на мнение мерзкой крысы в Ривит, которая по ошибка получила корону. С этого момента, клянусь, я не буду жить в одной державе с тварями, которые пытались истребить мой народ! Не я начал эту войну, но я её закончу!

Он протянул мне руку. Я пожал её. Видя это толпы воинов смотревшие на это заревели от радости.

Вечером, когда стемнело, мы развели костры прямо на площади, благо гореть уже было нечему. Зенгер, несмотря на усталость, играл на лютне, и ему подпевали все — краснолюды, эльфы, люди, наёмники. Голоса звучали хрипло, но искренне. Анорборн сидел рядом, тихо напевая свои эльфийские мелодии, которые странно гармонировали с грубыми солдатскими песнями. Вексель с ограми устроились чуть поодаль, Клык, перевязанный, счастливо урчал, зализывая раны и косясь на костёр.

Я сидел у костра, глядя на это разношёрстное воинство, на эти усталые, но счастливые лица. Ох, что же будет.

Геральт подсел ко мне, протянул флягу с водой. Я отхлебнул — это оказалось не водой, а крепким пойлом, обжигающим горло.

— Ты как? — спросил он.

— Жив, — ответил я. — А это главное. Кстати, за магов — восемьсот крон. Получишь завтра.

Ведьмак кивнул и тоже уставился в огонь.

Где-то вдалеке завыли волки. Или, может, это ветер завывал в развалинах. Но нам было всё равно. Мы победили.

Глава 66

Я сидел у костра, глядя на догорающие угли. Вокруг гудел лагерь, пахло дымом, жареным мясом и крепким пойлом, которое Зенгер раздобыл неизвестно где, выменяв у проезжего купца на пару песен. Краснолюды, эльфы, люди, наёмники — все смешались в одну пёструю толпу, празднуя победу. Кто-то пел, кто-то плясал, кто-то уже дрых без задних ног, привалившись к телеге или к собрату по оружию.

Геральт сидел рядом, молча попивая своё пойло из жестяной кружки. Его жёлтые глаза были полуприкрыты. Вексель с ограми устроились чуть поодаль.

— Тан, — подошёл Гватисиль, прихрамывая. Рана на ноге всё ещё давала о себе знать, но старый воин держался молодцом, только слегка опирался на топор. — Барон зовёт на совет. Говорит, дело срочное.

Я вздохнул, поднялся, хрустнув затёкшей спиной. Праздник праздником, а работа работой. Война только закончилась, а новая уже маячила на горизонте.

— Геральт, со мной. Вексель, пригляди за ограми и чтобы без глупостей. Клыку — лишний кусок мяса, он заслужил.

Вексель кивнул.

— Слышал, парень? Тан сказал — мяса. Будешь большой и сильный.

Мы двинулись через лагерь к баронской башне. Город всё ещё дымился, пахло гарью и смертью, но жизнь уже пробивалась сквозь руины. Где-то уже стучали топоры — восстанавливали дома, где-то перекликались женщины, разбирающие завалы, где-то плакал ребёнок, потерявший родителей.

***

В баронской башне собрались все ключевые фигуры. Сам Отто фон Марчак сидел во главе стола, бледный, с перевязанной рукой, но в глазах горел знакомый недобрый огонёк. Рядом с ним — Кларенин, мрачный как туча, с повязкой на голове, Анорборн, с обычным своим загадочным видом, Барклай с роскошной рыжей бородой, заплетённой в две косы, и Леонард. Даже Дальбин припёрся, бросив свои торговые дела — видно, дело и правда серьёзное.

— Садись, тан, — кивнул барон, указывая на свободное место. — Пива?

— Не откажусь.

Слуга налил кружку тёмного, густого, с высокой пеной. Я отхлебнул, чувствуя, как по телу разливается тепло, смывая усталость.

— Итак, — начал барон без предисловий, рубя сплеча. — Король не успокоится. Мои люди в столице сообщают: Регинальд в ярости. Он потерял Одо, потерял шесть тысяч солдат, потерял лицо перед своими вассалами. И он будет мстить.

— Конкретнее, — буркнул Гватисиль, поглаживая бороду.

— Конкретнее? Извольте-с. — Барон развернул карту на столе, придавив углы подсвечниками. — Король созывает знамёна. Всех, кто ещё сохранил ему верность. Он разослал гонцов во все концы. Магнаты, мелкие лорды, вольные рыцари — все получают приказы явиться с войсками.

— Хотя бы примерно сколько? — спросил Леонард, прищурившись.

— Неизвестно. Пока неизвестно. Но он не ограничится своими силами. Он нанимает наёмников. Целые отряды, из Цинтры, других государств даже с юга, говорят. И главное — он обратился к своей жене.

Я присвистнул, переглянувшись с Геральтом. Лирия — это серьёзно. У них армия что надо, и Мэва — баба жёсткая, себе на уме, её просто так не проведёшь.

— Информаторы Дальбина подтверждают, — добавил барон, кивнув в сторону купца. — Скажи, Рурок.

Дальбин откашлялся, поглаживая холёную бороду, и начал:

— Мои люди в столице говорят то же самое. Король бешеный, денег не жалеет. Наёмников скупает пачками, золотом сорит направо и налево. Лирийцы уже выдвинулись, через месяц будут здесь. Может, чуть больше, если дороги развезёт.

— Значит, у него будет много людей, — подытожил Леонард. — Очень много.

— Их уже много, он знамена соберет за несколько дней. — Барон обвёл взглядом собравшихся. — Вчерашних недоброжелателей он купил за счет раздачи земель бунтовщиков, а мое баронство, владения моих вассалов, и твои земли баронет он пообещал как приз, тем кто вступится за него, и лучше всего проявит. И на этот раз он хочет ударить сразу по двум направлениям. Так же, мы знаем что основные силы пойдут сюда, на Посад. А отдельный отряд — через горы, к твоей крепости, тан. Хотят застать врасплох, пока мы будем заняты обороной города.

Я посмотрел на карту, на извилистые линии горных троп. Тракт к крепости был известен, через перевал можно пройти, если знать дорогу. А королевские разведчики, поди, уже всё разведали, всё вынюхали.

— Сколько у меня времени?

— Месяц, может, два. Королю нужно собрать людей, подтянуть резервы, договориться с наёмниками. Это не быстро. Но медлить нельзя.

Я обвёл взглядом собравшихся. Гватисиль хмурился, поглаживая бороду. Геральт сидел с каменным лицом, но я знал — он всё слышит и всё запоминает. Анорборн смотрел куда-то в пустоту, его эльфийские глаза блестели в свете свечей.

— Значит, так, — сказал я, вставая. — Барклай, Леонард, ваши люди остаются в Посаде, помогают барону. Город надо укреплять, стены чинить, запасы копить. Вы теперь часть общей обороны.

— А ты? — спросил Барклай, почесывая бороду.

— Я беру своих ветеранов, огров, Анорборна с его фанатиками и возвращаюсь в крепость. Надо подготовиться к встрече. Если король пошлёт отряд в горы, встречать его буду я.

— Я с тобой, — сказал Геральт. — Там может быть интересно.

— А я, наверное, останусь, — вздохнул Зенгер, который тоже присутствовал на совете, тихонько перебирая струны лютни в углу.

— Оставайся, — кивнул я. — Но чтобы без глупостей. И за порядком присматривай.

— Само собой, тан. — Зенгер картинно прижал руку к сердцу.

— Вопросы? — спросил я.

Вопросов не было. Только лица серьёзные, собранные, готовые к новой битве.

— Тогда выступаем на рассвете. Всем готовиться.

Мы разошлись. Ночь ещё только начиналась, но спать уже не хотелось. Мысли крутились в голове, как мельничные жернова.