Блок верности

Пролог, v2.11

«Всё, что мы знаем о том, кто мы, и что мы — ложь»

Джед Маккенна

Я знаю, что бабушки у подъезда обязательно поговорят обо мне. Как только я пройду мимо, они обернутся вослед, убедятся, что дверь подъезда закрылась, и начнут обсуждение. Они так сделают, даже если телевизор сообщит, что завтра конец света.

Был вечер, я шел со службы домой, отбиваясь от звучащих в мозгу терабайтов, послужных списков, опросных листов и прочих тараканов, прижившихся в Управлении внешней статистики. Проходя мимо бабушек, я слегка поклонился и даже сказал «здравствуйте». Не скорое «драсьте» обронил, но произнес серьезное долгое «здравствуйте», чтобы видно было уважение, будто я готовился издалека, метров с двухсот брал разгон. На самом деле так и было. Эти привычные московские бабушки, контрразведка микрорайона, были мне симпатичны, и расстраивать их совсем не хотелось.

В ответ на интеллигентное приветствие хорошего сына и правильного мужа я получил поощряющее кивание трех голов и даже что-то вроде поздней вечерней улыбки. Я слыл правильным пассажиром, и меня это устраивало. Ломать легко, а строить не очень. Честно скажу, я почти ничего и не предпринимал, чтобы выстроить такой, вполне светлый, имидж себя. Оно само как-то вышло.

Сидят, молчат, улыбаются... Знают, не знают? По их виду не догадаешься. Вполне возможно, что знают, но не поняли толком, потому что не их тема, не для их древнего поколения. Когда бабушек выпускали в прокат, процессоры были еще слабые, поэтому бабушки, написанные для старых процессоров, и не тянут. Я усмехнулся — вот же как быстро мысль поворотилась, всего-то стоило...

Спиной ощущая то самое одобрение, я прошел в подъезд, поднялся на свой третий этаж и открыл дверь. Ремонт, сделанный перед вселением в это жилье, оставил за собой «легкий аромат краски», назовем это так. Прихожая еще ждала свою мебель, заказ немного задерживался, так что внутри было пустовато. Свежие стены, легкий платяной шкаф-времянка, судьба которого предрешена, стоит лишь дождаться постоянной солидной мебели. Белые хвостики кабелей, торчащие из стен — там будут бра, но потом. Хорошо, хоть скамейка есть, чтобы снимать обувь сидя.

У меня было ощущение, что жена ожидает в прихожей, но ее там не оказалось. Тогда я не стал спешить, и спокойно переоделся. В апреле это было легко, не шубу скидывать с плеч. Прошел в ванную комнату, вымыл руки, посмотрел в зеркало.

В зеркале был я, обычный я, который вернулся домой с работы, оставив свои процессоры и мониторы провести ночь без меня. Потрогал себя за нос, за уши. Все на месте, как бабушки под окном. Похоже, это какой-то вселенский принцип, быть на месте самым главным вещам, в том числе носу, ушам и бабушкам. Демонстрация стабильности... или температуры процессора, мол, все хорошо, все на месте, перегрева не наблюдается. Ох, работа, работа...

- Здравствуй, как ты? - спросил я, войдя в комнату.

Эта большая комната пока тоже была голой, но не столь вызывающе, как прихожая. Здесь уже висели шторы на окнах, главная люстра большим овалом украсила потолок, бра, слава Богу, прописались на своих местах, у французского окна стоял вчера распакованный стол, а у дальней стены расположилась тахта.

Жена сидела на тахте, сложив на коленях красивые руки. Головку склонила на правое плечико, вся такая бесшумная, тонкая, в понятном домашнем платье. А мне оно вдруг показалось сероватым, неярким. Всегда ли оно было таким, или что-то во мне, в моем восприятии, переменилось сегодня?

И что же мне сказать ей сейчас... Понятно было, что она в курсе всего. Тем более, что эту тему мы с ней уже много раз обсуждали. Она раньше многих других была «в курсе».

Жена подняла на меня глаза, улыбнулась. Ее глаза плюс улыбка, вот рецепт моего спокойствия.

- Все хорошо, Сережа, здравствуй, - сказала она именно таким голосом, которого я от нее сейчас ожидал, - А ты как?

Жена спрашивает, как я... Надо ответить, как всегда отвечаю ей про мой день. А она мне про свой. Так у нас обычно и начинается вечер, мы так привыкли, нам так хорошо.

- Я тоже хорошо, - коротко, и как-то туповато, сказал я, - на работе был... вот.

Она кивнула, мол, молодец, что хорошо. Старайся.

Я никак не могу отвыкнуть от дурацкой привычки брать на себя ответственность за наше общее настроение. Знаю, что жене это не всегда нужно, да и мне уже не всегда нужно, но меняюсь я медленно, увы. Вот и сейчас замешкался, подумал, что надо бы мне еще что-нибудь ей сказать. Хорошо, сейчас скажу, только угадаю, что ей хотелось бы услышать. Я присмотрелся внимательно к жене, настолько внимательно, что она покраснела. Человек — как человек. Что сказать-то про «сегодня на работе», сам не знаю.

- Народ бурлит, - неожиданно выпалил я, - обсуждают, уже не втихаря. Вроде все посмотрели тех академиков официальных. Я имею в виду выступления, на всех каналах уже, на каждом сайте. Сама знаешь. Прости, я как-то сбивчиво... но я не волнуюсь, правда. И тебе не стоит волноваться.

Она улыбнулась, мол, знаю, как ты не волнуешься и мне не советуешь, милый мой.

- Наверное, ждут выступления президента, - сказала жена спокойно, - Люди, они такие, пока с самого верха не скажут, не поверят. Я думаю, скоро выступит, с минуту на минуту.

Она щелкнула маленьким старомодным пультиком, как раз по ее ручке, и телевизор засветился, ожил. Ничего нового, то ли сериал, то ли новости, сразу не разберешь, одно другому под стать. Считается, что обсуждать события — занятие для вполне себе средних умов. Большие умы обсуждают идеи, а маленькие, как известно, людей. Наш телевизор считает наши умы средними, предлагая нам море событий, вот как сейчас — то ли сериал, то ли новости. Легкая, не значимая, пустота, как обычно. Я почему-то подумал, что если бы президент сегодня выступал, то мы включили бы телевизор точно на его выступлении, не пропустили бы. Но увы, пока что он явно не выступал.

- Выключи, - попросил я, - сегодня ничего не будет, скорее всего.

Уж не знаю, почему я именно так решил, что ничего сегодня не будет. Наверное, снова жену «успокаивал». Но сам был как на иголках. Мне очень хотелось, чтобы кто-то другой, с большой властью, сказал слова, которые в моих устах не были столь весомы. Просто захотелось скинуть на президента эту работу. В конце концов, я голосовал и за то, чтобы на кого-то что-то скидывать.

Однако, некое движение в мире все-таки ощущалось, но не в телевизоре, а за окном. Легкая вибрация, гул на низких частотах. Я подошел к окну, отодвинул штору.

- Смотри, - сказал я с облегчением, и жена подошла, встала рядом.

Звук, раздававшийся из-за окна, оказался ожидаемым, и даже привычным. Президент не спал, и не занимался ерундой, торча в телевизоре. Из происходящего за окном было понятно, что он работал. Мне тут же красиво подумалось, яркими такими словами, хоть и заезженными:«Армейские грузовики занимали город». Ну да, грузовики же едут, вот слова и заезженные. Армейские «уралы» один за другим медленно и уверенно катились под окнами справа налево. Что это за цвет у них, не видать в быстро наступающей темноте — хаки? Туго натянутые тенты неясного цвета содержали в себе вооруженных человечков, кого же еще. Интересно, а как им, подневольным, объяснили суть происходящего? С выкладками по Харитонову? Ох уж этот Харитонов, лучше бы он ничего не доказывал. Или солдат просто запихали в грузовики и повезли обеспечивать правопорядок, без объяснений. Кто они такие, эти служивые, чтобы им объяснять? Их дело выполнять приказ. Солдат — он исполнитель, он не должен быть слишком умным, иначе начнет задавать вопросы. А им надо просто ехать сейчас в своих грузовиках, без вопросов.

Хорошо, что апрель, в машинах не холодно. Пусть едут. Город занять, это вам не на муравейник наступить.

Экий же я гуманист, право. Немолодой уже вроде, но все еще гуманист.

Я отпустил штору, она колыхнулась, как живая, и приняла привычное положение — легкой волной. Я подул на нее, она шевельнулась — видишь, я живая, я здесь. Я зачем-то махнул шторе рукой — пока, мне тебя не надо, живая ты наша, и повернулся к жене.

- Точно не выступит, - сказал я, - по крайней мере сегодня. Им надо было подготовиться, принять меры. Что ж, молодцы. Я, наверное, сделал бы также. А вот завтра выступит наверняка, армия уже в городе.

Выступит, скажет правду. Интересно, какие слова он выберет? И как это вообще все будет: как в Новый Год, на фоне Кремля? В костюме, как положено, или по-простому, без галстука, в образе «мы все равны»?

Скажет: «Дорогие соотечественники, как вы уже наверняка знаете... ученые доказали...бла-бла-бла».

Нет, этот так не скажет. Этот слишком прям, чтобы трусливо сослаться на кого-нибудь, пусть даже на ученых. Впрочем, нет, не в прямоте или трусости дело, чего это я. Не от себя же он такое заявит. На доказательство Харитонова он должен сослаться. Он и сошлется, и на Харитонова, и на ученых, скажет:

- Доказательство Харитонова акцептировано всеми учеными, оно неоспоримо... Российская академия наук подтверждает... бла-бла-бла, товарищи, сограждане, люди. Наш мир ненастоящий... Все мы — персонажи виртуальной реальности, бла-бла-бла...

Да какая разница, что он скажет. Его слова будут лишь точкой в конце фразы, которую все давно себе сказали. Просто людям нужен кто-то больший, чтобы поверить в то, что они уже знают сами.

Мы персонажи, мы компьютерные программы, мы все — ненастоящие.

Вот и власти удостоверили нас, что все именно так. Многим нужно было именно это — чтобы большой дядя сказал. Все вокруг изначально ненастоящее, наполовину вероятное и совсем нереальное. В «Матрице» один человек спрашивает:

- Вы программа?

Кажется, Нео и спрашивает. И тот, индус какой-то, ему отвечает:

- Да, программа.

И вот, ученые доказывают, и неоспоримо, что весь наш мир виртуальный, мы все — программы. Ученые, президенты, все ставят точку, жирную такую, увесистую. И это уже не конспирология, это факт, доказанный Харитоновым. Живите теперь с этим.

А мы живем? Это и есть жизнь, да? Как мы допрыгались до такой жизни?

Батюшки сначала по инерции прокляли Харитонова, теперь говорят, что все правильно. Им легко, у них за всем стоит Бог. У нас тоже стоит, но нам жить сложнее, у нас Бог не прямое начальство. У нас еще кто-то нарисовался между нами и Богом.

Машины отгудели свою вечерю за окном, удаляясь, рассредоточиваясь по районам. Интересно, что сказали тем солдатам, что сейчас «занимают город»? Что будут нарушители спокойствия, паникеры, те, кто не поверит, или такие будут, что сразу бросятся громить супермаркеты, или... или они вообще не солдатики, а присланные оттуда, из Настоящей Реальности, с большой буквы, чтобы нас контролировать? А зачем нас контролировать, если где-то можно просто выключить комп? Короче, каша в башке полнейшая.

Нам, мыслительным типам, особенно тяжело в такие дни, мы все пропускаем через медленные каналы, а вот живущим ощущениями, как моя принцесса, жена по совместительству, все нипочем. Там, где я «думаю», она «любит», особенно меня. Любит еще и за ум, который она видит там, где его, в общем-то, нет. По крайней мере, я его там не вижу, ума особенного. Так, легкое проникновение в самую суть вещей, пустячок.

Пока я так размышлял, в дверь бессовестно постучали. А ведь уже глубокий вечер на дворе. Наверное, сейчас можно, многое можно. И вполне возможно, что можно вообще все, как в хорошей компьютерной программе, ограниченной лишь неограниченной фантазией разработчика.

Даже не задумавшись о том, кто может сейчас прийти в гости, я пошел открывать, обернулся, успел взглянуть на жену. Она показывала мне рукою на то, что происходит за окном. Я тоже махнул ей в ответ, мол, все нормально, не бойся, это наша армия, не вражеская. Должна же власть что-то предпринимать.

Пока шел к входной двери хорошей квартиры нормально зарабатывающего специалиста, моей квартиры, услышал, как жена крикнула встревоженно:

- Сережа, они возле нас остановились!

А потом открыл дверь и увидел двоих военных, в полевой форме, с оружием. Зачем им в сером городе камуфляж, вот вопрос, который меня всегда забавлял.

Глава 1

Семенова я уважал. Хороший у него ум, ничего не скажешь. Если Семенов берется за дело, можно быть уверенным, что рыть будет так глубоко, что лопатой поскребется об дно мира. Мы ему так и говорили:

- Семенов, будешь рыть — дно не пробей. А то океан спустишь, и черепаха сдохнет, на которой четыре слона стоят. Мир пожалей, Семенов.

Тупых шуточек нынче развелось море. Такое большое море, что если бы Семенов и продырявил дно мира, то вместо вытекшего вселенского океана мы использовали бы это самое море шуточек, запустили бы в него черепаху и установили весь мир на тупые шуточки про то, на чем стоит мир.

Кондиционер молотил на полную силу, но было все равно жарко. Ничего, придется терпеть. Заведение у нас такое, что окна лучше не открывать, потому что желающих разузнать, о чем мы здесь шушукаемся, многовато нынче развелось, многовато. Приходится спасаться от лишних глаз за толстыми стенами, и тут уж кто во что одет, дабы не париться в нынешнюю московскую жару. Вот Семенов, тот вообще в пиджаке и при галстуке. Аксельбантов и погон не хватает, был бы полный комплект гусара. Поскольку наше Управление внешней статистики после официального признания Доказательства Харитонова передали в ведение Минобороны, некоторая доля гусарства начальством, то есть мной, приветствовалась. Сколько-то лет прошло, с тех пор, как президент провозгласил Доказательство, лет пять?

Семенов любил пиджаки, поэтому выглядел как начальник из прошлой эпохи. Амплуа ведущего аналитика обязывало. Амплуа вообще очень часто обязывает любить антураж, что бы ни говорили психологи: любить не заставишь, и так далее. Еще как заставишь, и сердцу прикажешь, и будут любви к официальным пиджакам все возрасты покорны. Я сначала не понял Семенова с его официозом, думал, это у него такой комплекс, чтобы выглядеть посолиднее. Потом пригляделся: ан нет, любовь. Семенову эта любовь шла, и он был на самом деле великолепным аналитиком.

Семенов стоял перед нами и водил лучиком указки по экрану, на котором разворачивался его доклад. Остальные сотрудники, душ сорок, сидели на стульях, расставленных не очень ровными рядами, и внимали словам докладчика. Это все были мои ребята, из моего управления. Большинство из них я набирал сам, отлавливая в других конторах, переманивая из силовых структур и научно-исследовательских институтов, а иногда просто выхватывая из толпы. Несколько человек были из тех самых «новых сообществ», то есть сект или каст. Теперь они работают на государство, обеспечивая стабильность.

Я сидел, как положено боссу, в первом ряду, поощрительно взирая на подчиненного. Семенову иногда требовался мой одобрительный взгляд, что было странным, учитывая его невероятную квалификацию и крепкое положение в коллективе. Наверно, какие-то детские проблемы у парня остались, что-то вроде авторитарного отца из далекого травматического детства, или наоборот. Это не важно. Главное, ему нужно было одобрение, а уж этого добра у меня навалом, когда нужно. Я за этим в спецхран не спускаюсь, и к кобуре, которой у меня нет, не тянусь, зато у меня всегда при себе и ласковое слово, и мудрый взгляд, и совет к месту.

- Короче, Семенов, - сказал я, - сколько новых у тебя? И давай закругляться будем, хорошо?

Семенов быстро закивал, будто вдруг осознал, сколь драгоценно мое время, а он его занимает. И заговорил быстро-быстро, как отличник, которому любимый профессор уже и так нарисовал высший бал в зачетку, а он все равно жаждет удивить напоследок своей ретивостью, все тараторит да тараторит.

- Групп, групп... новых групп мы выявили четырнадцать, и аналитика говорит, что идентифицируем и классифицируем вскорости еще пять-шесть...

Много, Господи, очень много. Плодятся, как котята в подвале, и всех приходится брать на карандаш, никому во внимании не откажешь. Бывало, отказывали, а через полгода-год получали секту, или боевую организацию, или просто такое ядовитое сборище дураков, что ни умом объять, даже таким, как у Семенова, ни дустом вытравить. И даже если группа оказывалась безобидной, все равно добро пожаловать в Большой Каталог.

Наше богатство — это наш перечень, Большой Каталог, список всех этих сект, каст, гуру, подгурков, недогурков, и их паствы. Самый большой каталог на этой планете. Он самый большой, потому что мы первыми начали. В тот не мягкий вечер, пять лет назад, когда меня военные вызвали в Управление поздним вечером, мы сразу начали анализировать, прогнозировать и выявлять тех, кто способен пошатнуть, так сказать, устои государственности в новую эпоху. Жена еще волновалась за меня, оставшись в одиночестве в нашей новой квартире, а я в ту же ночь принялся за новую свою работу, классифицировать население согласно отношению к новой реальности.

- Из ныне обнаруженных наиболее интересны две группы, - вещал Семенов,- первая - явные «отрицатели», вторые - «искатели». Вторые серьезнее.

«Искатели» всегда серьезнее, потому что у них есть большая цель. У «отрицателей», то есть тех немногих, кто не верит в виртуальность нашего мира, цель, как правило, очень простая — крикнуть погромче, что все вранье и заговор правительств ради ограничения свободы граждан. Все их выступления заканчиваются истерикой, мол, власть скоро всех вакцинирует специальной вакциной «от памяти», и все забудутся — в смысле, у всех забудется правда про мир, ум отшибет, и тогда никто, кроме их секты, не поведает людям правду. Будто их не вакцинируют в таком случае... Разумеется, все это полнейшая чушь, никто никаких красных и синих таблеток предлагать никому не собирается. Хотя, если честно, в подворотне продают и такое, дабы нажиться, но мы на это смотрим спустя рукава, этот бизнес нам не мешает, потому что он фальшивый, не работают никакие таблетки. Ни в ту, ни в другую сторону. Тут уж, как говорится, сам дурак, если повелся на россказни наркодилеров. Короче, таблетки - это дело обычных полицейских. Иногда мы им, младшим братьям, сдаем кое-какую шушеру, совсем мелюзгу, чтобы самим не возиться. А они нам за это услуги, присущие их ведомству. Хотя, я бы «отрицателей» сдавал в психушку, а не в полицию. Психушек развелось множество, и этот вид помощи населению пока абсолютно бесплатен. У нас вообще очень социальное государство.

А вот «искатели», эти парни куда серьезнее. Потому что там часто есть и идея, и цель, и средства. Помню секту Калашова, те вполне серьезно предполагали, что если грубо отключить одновременно все электростанции на планете, то мы очнемся в истинной реальности, снимем виртуальные шлемы и весело заживем. Будем в гости друг к другу ходить, рассказывать, как спали в виртуальной игре под названием «Земная цивилизация». Накопили «калашовцы» под эту идею изрядное количество «калашей», и не только. Под занавес, когда мы их накрыли, было тех ребят уже человек восемьсот, и поверьте, они вполне могли осуществить свои планы. Именно планы, не мечты. Не знаю, где бы мы все проснулись, в какой реальности, но вот что вполне могли насовсем заснуть — это да. В таких серьезных случаях мы сами не действуем, передаем дело более грубым спецслужбам. Наша задача — выявлять, классифицировать, и заносить в Большой Каталог.

- Товарищи, будем слушать Семенова? - демократично обратился я к коллективу, - Или пусть скинет всем, и сами почитаем?

Они что-то защебетали, но я уже принял решение, потому что терпеть эту дурацкую жару совсем не хотелось. Я встал, махнул рукой в сторону двери — до свидания, товарищи, и обратился к Семенову.

- А вас, Семенов, я попрошу остаться, - сказал я, но никто, кроме эрудированного Семенова, не улыбнулся на эту фразу.

Хорошие у меня ребята, но классику подзабыли. Ничего, жизнь напомнит.

Глава 2

Разогнав сослуживцев по рабочим местам изучать откровения докладчика, я обернулся к нему самому.

- Юра, - сказал я Семенову, - а не прогуляться ли нам с тобой на зенитную площадку?

Семенов пожал плечами — раз начальству угодно, почему бы не прогуляться... Это его легкое движение ничего не значило. У Семенова был блестящий ум, но совершенно разболтанная нервная система. Он то возбуждался, то зависал, то суетился на ровном месте. Похоже было на то, будто ум Семенова столь могуч, что не вмещается в тесную черепную коробку, и приходится всему телу за эту мощь отдуваться. И потому иногда руки и ноги Семенова одновременно принимали из головы противоречивые управляющие импульсы, ввергая хозяина в ступор. Вот и сейчас Семенов вроде готов, но стоит, как готовая сдвинуться с места гора, ожидающая человека с верой хоть с горчичное зернышко.

Я взял Семенова за плечо и подтолкнул к выходу. Ступай, Семенов, я твое зернышко, и только я. Мы вышли из конференц-зала и вызвали лифт. Вежливый Семенов хотел пропустить меня первым в кабинку, но я подтолкнул его — заходи, а не то снова залипнешь. На кнопку тоже нажал сам, не барин, и прозрачная кабинка плавно поехала вверх.

Я очень любил ездить на лифте, как маленький. Помню, в детстве, когда мы с родителями летали в отпуск, я занимался в салоне самолета тем, что крутил рычажок, удерживающий столик для еды, расположенный на спинке переднего кресла. Не просто крутил, но управлял в этот момент самолетом, как летчик, даже гудел, как двигатель, вызывая недовольство мамы, сидящей рядом. Сейчас, когда я на этом лифте катаюсь, мне иногда тоже хочется загудеть, потому что лифт едет бесшумно, а мне не хватает того незабытого детского кайфа от гула моторов. Увы, положение начальника серьезного отдела не позволяет издавать лишние звуки при подчиненных. А в одиночестве, когда никто не слышит... ну, не знаю, можно и погудеть иногда, наверное.

За прозрачной стенкой лифта промелькнул кафетерий. Он пустовал, как обычно. Служащим высшего интеллектуального класса не рекомендовалось употреблять психоактивные вещества, включая кофе, но кафетерий нам зачем-то соорудили. Поставили механического болвана за стойку, набили буфет всякой дрянью — ешь, пей, травись на здоровье, употребляй газированное, сладкое, с усиленным вкусом. Провокаторы, иначе не скажешь. Словно проверяют — сломаемся, нет?

Механический бармен, робариста, сам неживая штуковина и штукин сын, проводил нас взглядом — и вы мимо, товарищи? Мимо, мимо, не надейся. Интересно, в его башку вложили чувство вины за собственную бесполезность? Надо приделать ему ноги, чтобы он подбегал к лифту и кричал вдогонку:

- Человеки, остановитесь, испейте кофейку-с, ну пожалуйста!

А потом бился бы пластмассовой головой о стекло, стеная и выпуская липкие слезы. Дежурный механик подливал бы эти слезы в резервуар ниже спины, ругаясь, что снова никто ничего не пил в кафетерии, и ему приходится ради восполнения положенного запаса слез заруливать на этот этаж чаще, чем хотелось бы. «Вырвать бы всем этим роботам блок верности, и утопить в царской водке, а то железяки уже совсем не железяки», сказал мне однажды механик. Он хотел бы сказать «штуковины», но это было мое слово.

Семенов стоял рядом и послушно смотрел в ту же сторону, что и я. Он ждал. Ждал момента, когда окажется на крыше этого дома, сядет в хорошее кресло и успокоится. Иногда я даже позволяю ему заснуть. Вместе с разболтанной нервной системой в комплекте с Семеновым шла неспособность останавливаться и отдыхать. Парень мог не спать сутками, делая свою работу, а потом падал, как правило, здесь, на зенитной площадке.

Площадку соорудили с расчетом на гравилеты. Их еще официально не изобрели, но мы знали, что работы ведутся. Еще несколько лет, и новая техника будет представлена публике. От обычной вертолетной площадки наша отличалась прямоугольным люком, устроенным метрах в пяти от центра. Поговаривали, что в этот люк будут автоматически подаваться снизу какие-то особые то ли аккумуляторы, то ли батареи. С чем батареи, с гравитацией? Звучит как чушь, но интересно будет посмотреть. Наверное, и для времени скоро изобретут аккумуляторы. Надо тебе полчаса, откупориваешь банку, и получаешь. В этом мире возможно все.

Лифт остановился. Дальше шло только небо, и легкие на нем облака. Отсюда вся Москва, как на ладони, иначе не скажешь. Протяни руку, и забирай. Иногда я чувствовал, что мы этим и занимаемся — держим в своих ладонях и Москву, и всю страну, и...

Фу. Три раза фу. Я поморщился — ну откуда этот дешевый пафос, господа? «Держим в ладонях... охраняем ваш покой... наша служба и опасна и трудна...» Последнее и вовсе неправда. Наша служба и не опасна, и не трудна. Конечно, не у каждого бы хватило для нее мозгов. Но тот, у кого хватило, получает от серьезной умственной работы необычайное наслаждение, так что стоит ли говорит о каких-то трудностях? Не стоит.

Вокруг зенитной площадки был легкий прозрачный купол, но я не стал его сейчас открывать — чувствовалось, что за бортом ветер, продует еще моего Семенова.

Лифт чпокнул, словно послал воздушный поцелуй, затворяя свои раздвижные губы.

- Как проезжаю мимо нашего робаристы, - сказал я, - все вспоминаю, что надо бы ему вшить блок верности. Ты читал про такое нововведение, Юра?

Семенов скривился.

- Что ни «впрограммируй», - сказал он, - железка, она и есть железка. Штуковина, как вы говорите.

- Ну, не скажи, Юра, - возразил я, - чем тебе плох верный, как собака, бармен? Да если бы живые бармены были верны... хотя бы клятве Бахуса, знаешь, насколько вырос бы коэффициент честности в московском общепите?

- Живые... - протянул Семенов, - Чушь собачья этот блок верности, Сергей Савельевич. Программа — она и есть программа.

Сильно царапнуло меня это его презрение к непонятным, похоже, для него вещам. Ну да ладно, поколение у них такое.

Несколько секунд он молчал, потом все-таки малость воодушевился.

- А что, есть такая клятва Бахуса? - спросил он, - и коэффициент честности?

- Конечно, - соврал я без тени сомнения.

- Кажется, - сказал Семенов, - я слегка подустал, Сергей Савельевич.

Слушать Семенова было, что самые простые шарады разгадывать. Он для меня прозрачен, как лифт. О своих ощущениях и желаниях говорит скромно и неуверенно, потому что сам в них не разбирается. Он не уставал, но мог «подустать», и только «слегка», на службу мог «припоздниться», никогда не был голоден, но мог «малость проголодаться».

И он был одним из немногих, кто употреблял не панибратское «Савелич», а выговаривал долгое представительное «Савельевич». Я иногда думал, что именно за это старорежимное отчество, то есть имя моего отца, меня и назначили на должность начальника управления. Звучит же все-таки - «Савельевич».

Каюсь, именно из-за такого отчества ощущаю себя отцом по отношению к некоторым, а к Семенову особенно. Он это знает, потому и откровенничает иногда про «подустал».

- Вижу, - сказал я Семенову, - вижу, то подустал. Приставлю к тебе няньку, будет трубить электрическим голосом в ухо: «Хозяин, баиньки пора».

Семенов попробовал оценить мою заботу.

- Тогда уж лучше «Батенька, не соизволите ли вздремнуть-с», - сказал Семенов.

- Обойдешься, - возразил я, - маловат еще для «батеньки». Садись давай. Можешь вздремнуть, если хочешь. Соизвольте-с.

Тут был большой круглый стол светлого дерева, метра два в диаметре, не меньше. Неожиданный предмет мебели в пластмассовом царстве нашего здания. Стол был не разборным, и в лифт явно не влазил. Как его сюда подняли, никто не знал. Может, уже экспериментировали с гравитацией, или с каким-нибудь порталами, и заслали нам сюда это чудо?

Семенов послушно рухнул в кресло, вытянул ноги и закрыл глаза. Кресла, кстати, здесь тоже стояли вполне приличные, не пластиковые одуванчики из уличных кафе, что разрослись там, внизу, на улицах красавицы Москвы. К такому роскошному царь-столу неприлично было бы подать слабые креслица. Семенов смотрелся в таком кресле, как усталый космонавт в ложементе после неприятного полета. А ведь он не космонавт, он мой аналитик, первый парень на отделе. После меня, разумеется.

Я отошел от прикорнувшего аналитика, пускай подремлет, время есть. Вокруг площадки устроен был замечательный стальной парапет, сваренный из труб. Толстая труба из нержавейки сверкала на солнце, манила к себе, звала. Она знала, что больше всего на свете я люблю свет, уж простите. Как легкомысленная птица галка, я поспешил на зов отраженного света, подошел к краю площадки, положил руки сверху — металл набрался за день приятного тепла, прямо целительный какой-то металл, не иначе. Теплый, как человек. У металла сегодня тоже тридцать шесть и шесть. На миг показалось, что я часть этого доброго стального удава, ласково и надежно державшего верхнюю часть здания. Мало ли чего я еще часть... Я обернулся. Семенов надежно угнездился в своем кресле, сверху расположился прозрачный экран купола, мощный парапет шел по кругу — мир надежен, прочен и стабилен. Ах, как не хотелось мне сегодня вновь выслушивать Юрину аналитику. Вот он сейчас проснется, поищет меня глазами, кивнет, вновь поздоровавшись, как всегда. Ну да, мы же столько не виделись, аж полчаса. Потянется в карман за телефоном, и снова пойдет работа. Пока Семенов спит, я позволяю себе забыть, кто я, и чем занят. Это тоже вопрос — я «кто», или я «что»? Филология в нашем мире срослась с философией. Постою на краю, подожду...

Юные негодяи из кружка «Умелые руки» вновь запустили над городом высотные дроны с дымами, показывающими гигантские цифры с сегодняшним уровнем технофона в городе. И цифры гигантские и значения у них ошеломляющие, ничего не скажешь. Не будь эти цифры такими большими, Служба уровня технофона давно бы отловила и наказала юнцов, но господа гасители из этой службы сами от этих цифр офигевают, потому и молчат. Когда надо, гасителей не дождешься, а когда не надо, они тут как тут. Голову откусят за лишнюю железку, излучающую электромагнитное поле, будь то телефон или утюг. Народ не против, потому что Москва давно превратилась в большой излучатель, даже непонятно, как мы здесь выживаем.

Поэтому все приличные горожане стараются обзавестись хоть какой конурой в Подмосковье, где объявлена зона техноминимума, даже дышится легче. Гаврики гасители в Подмосковье особенно ярятся, там есть места, где можно находиться разве что с самым простейшим телефоном, а в заповедниках и телефоны запрещены. Пойдешь гулять, нарвешься на гасителей — сразу вспоминается кино про войну, про партизан и карателей. Не особенно церемонятся, бдят службу - «изымают, обеспечивают невозможность повторного использования». Короче говоря — обескураживают, особенно сейчас, когда им форму новую выдали, и они стали похожи на поставщиков еды с квадратными рюкзаками, коими Москва переполнена, как вражескими космонавтами. Идешь по городу, поневоле задаешься вопросом — а где твой скафандр-то? Все, как люди, в скафандрах, а ты вроде как и не на своей планете без кубика на горбу.

Я знаю и светлую, и темную стороны жизни этого города — у каждого города есть своя подпольная, тайная, жизнь. Она во многом, а зачастую — полностью, определяет дневную жизнь, которая старательно принимается дураками за счастливое бытие в лоне гуманной цивилизации.

О, все-таки снесли дроны. Цифры «097» начали терять форму, распадаясь на пиксели. Девятка и семерка погибли сразу. Дымный «ноль» решил опуститься целиком, как гигантское кольцо от курительной трубки великана, но тоже заколебался в воздухе, расплылся, превращаясь то ли в знак бесконечности, то ли в ленту Мебиуса, и уже банальной восьмеркой достиг крыш. Начал цепляться за антенны и старые, трубы, пытаясь продлить свое нелегальное существование. Но антенны его и добили, раскололи на мелкие дымки, осадили ненужной пылью на крыши.

Штраф родителям, не иначе.

Дымы оседали все-таки медленно, куда медленнее, чем обломки дронов. Ветров стало мало, наверное, Где-то Там перевели систему охлаждения с воздушных вентиляторов на водяные радиаторы, или на элементы Пельтье. Елки зеленые, не прожить уже больше без подобных аналогий, все время в голову лезут... чертов Харитонов со своим Доказательством, скотина.

Через пятнадцать минут Семенов привычно пошевелился, открыл глаза, поискал меня взглядом... ага, вот и начальник, мир стабилен. Кивнул — здравствуйте, шеф, Сергей Савельевич, где там мой аппарат, в каком кармане.

Я подошел в царь-столу, занял свое кресло, спросил Семенова:

- Ты мне сразу скажи, Юра, есть там такие, кого хоронить будем?

Имелось в виду, есть ли среди новоявленных такие, кого мы сразу загоним в нелегал и начнем активно «чмырить», вплоть до полного уничтожения чужими руками, я имею в виду боевые подразделения гражданской контрразведки. Или же отпустим вожжи и пусть болтаются, потому что народу нужно пар выпускать, сами понимаете.

В зависимости от настроения мне нравятся то первые, то вторые. Есть еще середина, болото, которых мы выдерживаем на карантине, пока не определятся. А потом, в зависимости от того, куда повернет творческая мысль их вождя, либо легализуем, вплоть до предоставления права на участие в «Пусть потрещат», либо... не обессудьте, товарищи дорогие, но ваша милая банда представляет угрозу общественной безопасности. О, тут у нас возможности куда шире, чем у старого доброго НКВД.

Мы ж не людей мочим, а всего лишь компьютерные программы. Шутка.

Семенову очень хотелось раскрыть группу, которая планирует уничтожить наш мир, а еще лучше — жаждет спалить сам сервер, на котором мы все крутимся. В то, что «тот свет» уязвим, он верил. Он даже какие-то обоснования приводил, что есть секретные порты ввода-вывода, что можно добраться до блока питания, и тому подобное. Вторая часть, или Второй Постулат Доказательства Харитонова его не цепляла. Он не верил в то, что влиять на Истинную Реальность, которую всегда с большой буквы пишем, мы не в силах, и поэтому тоже был, в каком-то смысле, «отрицателем», за что я его и ценил. Не люблю идеальных. Если бы появились какие-нибудь «идеальные», я бы точно загнал их в глухое подполье, от души бы зверствовал, пока не извел под корень.

Семенов пощелкал по экранчику, настроил свою железяку, помычал немного сам себе, как старый профессор. Над центром стола воспарила и закрутилась голографическая физиономия очередного осла, возомнившего себя гуру. Когда они над столом у меня крутятся, я веселюсь. Это словно спиритический сеанс, когда вызывают духа к столу, как официанта, и тому не отвертеться от того, чтобы над столом повертеться. Я специально велел Семенову выбрать такой формат подачи, чтобы как в «Звездных войнах». Если нам спустят Оттуда лазерные мечи, то есть мы здесь их «изобретем», я готов и к мечу. Буду таскать на боку... или нет, первые модели, они тяжелые будут, придется таскать за спиной, как самурай.

- Никого серьезного, Сергей Савельевич, - виновато сказал Семенов.

Он все еще думает, что я, как и он, мечтаю о ком-то «серьезном». Да мне наоборот, Семенов, хочется, чтобы не было никаких разрушителей мира, особенно в такую жару. А Семенову, молодому математику, очень хочется «посерьезнее».

- А это тогда кто? - ткнул я пальцем в крутящуюся над столом башку, - что за крендель? Новое гуру, да?

В нашем отделе слово «гуру» имеет средний род, как знак особого неуважения. Это вроде как у моряков в слове «компас» ударение на «а», только у моряков это уважительно, а у нас иронично.

По регламенту полагается, что мне докладывают обо всех группах, но их каждый день возникает так много, что текучку приходится разгребать заместителям, а меня Семенов изволит потчевать интересненьким, таким, чтобы приятно было взять на зубок. И уж раз эта полупрозрачная голова завертелась сейчас передо мной, что-то в ней Семенов нащупал.

- Кренделя зовут Линдер, - сказал Семенов, - это такая у него фамилия. Он искренне считает себя...

- Э, - сказал я, - Юра, послушай, откуда ты знаешь степень его искренности относительно себя самого? Ты у нас что, душевед? Ты у нас аналитик, а душевед у нас я. А это новое гуру... Тоже мне — Линдер. В честь комика Макса Линдера, что ли?

Аналитик Семенов умолк, то ли задумался, то ли решил зависнуть. Вроде задумался, это хорошо. Тогда не буду вмешиваться, помолчу тоже, погадаю.

Скорее всего, будет новый «связной». Что ж, очередной «связной» пришелся бы кстати. Эти ребята уверяют, что вошли в контакт с создателями реальности, с этими мифическими существами, что сидят где-то в шлемах и грезят, что мы — это они. Ну, тут возможны самые разные варианты. Один «связной» доложил как-то раз человечеству, что Создатель был всего один, да и тот помер, откинул копыта, не снимая шлема, так что мир наш теперь развивается спонтанно, никто нами не играет, и на связь выходить больше не с кем.

Теперь этот бывший «связной», Слава Рожков, работает у меня в управлении, специализируется на «связных».

А Семенова я специально одернул, чтобы не растекался мыслью по внутренней поверхности своей черепной коробки, и сконцентрировался.

- Голова эта крутится перед вами потому, - сказал Семенов, - что в ней нашла себе пристанище мысль о том, что обладатель головы — это оператор «оттуда».

- О, как! - усмехнулся я, - он что, не собирается сжечь наш сервер? Семенов, мельчаешь.

Семенов вздохнул: да, мельчаю. Но вышло у него не слишком артистично, потому что театр — это не его. Я даже на курсы коммуникативных навыков Семенова не отправлял, ему и это для работы не надо. Его работа — выковыривать из открытых СМИ, и из докладов оперативников то, что будет интересно отделу и лично мне. Выковыривать и систематизировать, скажем так. Но вот как раз это он делать умел хорошо, поэтому я сказал:

- Таких много было, сам знаешь.

Семенов кивнул: знаю, конечно.

- Но чем-то же он тебе приглянулся, Юра? - сказал я, - иначе бы ты его пустую голову не вертел сейчас передо мной.

- Он обещал предъявить артефакт, - выпалил Семенов, и покраснел.

Ну вот, начинаются игры в магию, подумал я. Волшебные палочки, ковры-самолеты, шапки-невидимки, сколько такой лабуды проходит нынче через отдел! Разумеется, ничто из этого не работает. Но возмутило меня не доставшее всех артефактство, отнюдь. Меня возмутило другое. Багровый Семенов голову в плечи втянул, понимая, что сейчас будет. Правильно понимает Семенов, молодец. Сейчас его собственная голова начнет здесь крутиться на... а вот, хотя бы, на той толстой стальной трубе от парапета, которую я сейчас вырву, ничуть не заботясь о казенном имуществе. А еще двадцать минут назад я любил эту трубу, слова ей говорил ласковые, сравнивал с милым удавом.

- Семенов! - заорал я, - кому он обещал предъявить артефакт! Тебе? Ты у нас кто — опер? Или ты у нас Нео Андерсон, мать твою? Ты что — рассекретился?

В нашем управлении есть один не секретный сотрудник — это я. Остальных людей в управлении у нас нет. Бюджет есть — а людей нет. Дела делаются, но их никто не делает, потому что никого нет. И вдруг оказывается, что некто, возомнивший себя богом — с маленькой, а то и с большой буквы, обещает моему сотруднику железяку «оттуда»!

- Юра, - сказал я, - если ты не хочешь, чтобы я прямо сейчас умер...

Семенов глотнул воздуха, но как был красным, так и остался. Большой вопрос еще, кто сейчас скорее помрет. Семенов посмотрел на меня, но вид мой был столь ужасен — я надеюсь — что сами собой полились оправдательные слова. Он явно не хотел, чтобы я умер.

- Он не мне обещал, Сергей Савельевич, - чуть ли не плакал Семенов, - он Блину обещал, ну, тому, у которого монастырь неолитийцев под Самарой. А Блин … Блинов, то есть, сам написал об этом на сайте, я начал рыть и...

Я поднял руку - умолкни, Семенов. Ты начал рыть, и нарыл, кто бы сомневался. Ты не мог не нарыть, потому что мечтаешь спасти мир, или о чем ты там еще мечтаешь, мальчишка. Мальчишка, игнорирующий Второй постулат, гласящий, что персонаж сна изнутри сновидения не может нанести вред самому Спящему. Это если понимать Харитонова эзотерически, но почему бы и нет?

- Юра, - сказал я, - все в тебе хорошо, кроме неуместного иногда мальчишества. И даже оно хорошо, когда подзадоривает, подкармливает твое любопытство. Но вот скажи, почему я опять подумал про то, что ты, э-э, как бы сказать...

- Про то, что я не чту Второй Постулат, Сергей Савельевич, - отозвался Семенов, - но вы зря так про меня думаете, я абсолютно согласен с Харитоновом. Изнутри сновидения невозможно нанести вред спящему. Потому что сна не существует, он иллюзорен. И наша реальность — это не тот сон, который порождается в глубинах человеческого бессознательного, и может оказать влияние на спящего. Приснится человеку кошмар — он и повесится, такое бывало. Однако, во-первых, для этого надо проснуться, а во-вторых — мы не во сне, мы в компьютерной игрушке.

Семенов резко выдохнул. Не по его нутру выдавать такие философские вещи, почти что «о душе». Тем более, что он не прав: мы не в игрушке. Мы не зарабатываем очки, не движемся к результату, мы просто получаем кайф — кто как умеет. Кто не умеет — тот страдает, но это тоже выбор.

- И в-третьих, Сергей Савельевич, - сказал Семенов, - работать интереснее, когда мотивация гарантированно вынесена за пределы обыденности. А этот «крендель», как вы выразились, этот Линдер меня заинтересовал. Вот не знаю чем, но заинтересовал.

- Ты бы сразу так и сказал, - пошел я на мировую, - я твоей интуиции доверяю. А то расстроил старика начальника, разве ж так можно, а, Юра?

Я нажал кнопку на пульте и прозрачная крыша купола над нами разъехалась в стороны. Солнечный свет, радость моя, лишенный хоть какой преграды, затопил все вокруг, заставил нас прищуриться: ах вы, такие-сякие, зачем от меня прячетесь, наивные вы человеки. Свет пришел, и все стало видимым до самого дна души. И я увидел, что тревожным каким-то стал в последнее время. Не выслушал парня толком, напридумывал всякого. Моя собственная мотивация скатилась по наклонной плоскости на дно, но не души, а той самой обыденности. Сколько я уже Семенова сюда вожу, как романтическую девочку-подростка, Москву показать? А дальше пустого человеческого стеба над роботом за стойкой бара никуда не уехал. Хотя, почему не уехал... Когда над головой крыша стеклянная разъехалась, у меня тоже что-то разъехалось, поезд тронулся. Как говорится, внешнее равно внутреннему. Я словно увидал свою жизнь с большей высоты, окинул ее почти целиком, и увиденное меня опечалило. Как может не опечалить болото? Школа, университет, фирма, управление это... все хорошо, но эмоции не те.

Тут, на второй секунде, я прекратил разведение соплей. Эка меня бросает... Хорошо, что научился мгновенно пресекать разведение соплей.

Это все вид на Москву творит такое, душу дергает. Пошатнувшееся мироощущение срочно требовало подпорок, например, Семенову чего-нибудь объяснить, как младшему.

- Юра, - сказал я, - программист, сидящий за компьютером, не может передать внутрь программы, в игру, свою чашку дымящегося кофе. Ты согласен?

- Согласен, - сказал Семенов.

И я согласен. Это просто, как теория относительности.

- А раз так, - сказал я, - значит, не может быть никакого артефакта. Это первое. Но игнорировать твои предвидения — это глупость. Это, так сказать — второе. И третье...

Что же третье... Надо было что-то сказать, раз начал. Я посмотрел на Семенова, у него был такой вид, будто он конспектирует мои мудрые мысли. Сидит, не колышется, потому что внутри его черепной коробки маленький человечек сейчас за конторским столом записывает мои слова в тетрадку, и шатать стол нельзя, а то будут помарки. За которые я же его и вздрючу.

Будет сейчас тебе мотивация, мой юный друг. Это тебе на третье, компот с пирожком.

- Собирайтесь, Ватсон, - сказал я, вставая, - через полчаса мы должны быть на вокзале Черринг-Кросс.

Одним из последствий дерзкой выходки Харитонова, доказавшего сугубую ненастоящесть нашего мира, явилось то, что я утратил серьезность. От этого Доказательства каждый спасается, как может.

Как говорится, от правды каждый бежит в свою сторону.

Я утратил серьезность, убедив себя в том, что раз мир ненастоящий и я ненастоящий, то нет смысла относиться к нему, и к себе, серьезно. Нет мира — нет места серьезности. Никого нельзя убить толком, даже водородной бомбой. Никого нельзя полюбить, и никого нельзя разлюбить. Нарисованный космос нет смысла покорять, в нарисованном океане не утонешь.

Иногда мне кажется, что я могу создать наилучшую, самую эффектную, секту. Это будет секта весельчаков. Нет, не тех ребят, что «после нас хоть потоп», а настоящих, искренних, весельчаков, умеющих извлекать радость из ненастоящести мира. Создам секту, стану в ней гуру, и потихоньку, с трудом, затратив уйму времени, сам стану весельчаком. Разумеется, пока сам не стану весельчаком, всех остальных буду уверять, что уже весельчак. Я видал таких гуру, я их называю «гуру с авансом», да у нас половина таких.

Я даже серьезно разговаривать почти разучился, старательно веселясь на фоне большой печали.

Глава 3

Вылазки мне полезны тем, что в результате может появиться в отделе новый хороший сотрудник. Кроме того, так я борюсь со скукой, которая нет-нет, да вдруг проклюнется. А Семенову надо иногда побыть мужиком, дабы не прирастал основанием к эргономически совершенному седлу в конторе. Увы, нашим с Семеновым вылазкам не то, чтобы несть числа. Оно есть, и небольшое. Вот эта самая вылазка, что сейчас намечается, будет третьей.

Первый раз нас занесло к неохиппи. О, тут не только между красными и синими таблетками был выбор. Он был тут настолько велик, сплошная радуга, что пришлось вызывать группу. Паковали народ до утра, автозаков не хватило, делали по три заезда. Даже полицию пришлось привлечь, а им только того и надо, когда за них половину работы делают. Да и нам хорошо, когда наркота в деле, потому что можно хватать всех без разбора, улик полные карманы, и только потом сортировать: случайных на выход, неслучайных на карандаш.

Есть в нашем славном стольном граде места, где не ступала нога здорового человека, настолько там все психоделическое. Но не придумали пока что такой роскошной химии, чтобы вкусить ее, и раз — вот она тебе, Настоящая Реальность, данная в ощущениях. Хотя есть у новых хиппи такое направление, которое утверждает, что раз уж мы что-то вроде банок с мозгами, то и химсостав в этих банках разный. Чьи-то мозги плавают в одной среде, чьи-то в другой, чьи-то вообще в формалине, и существует, якобы, некая корреляция между тем реагентом, что в твоей банке, и тем, чем ты конкретно сегодня накачался с хиппарями, в подвале с плохой светомузыкой. Применил, так сказать, опыт пребывания в банке.

На самом деле, это все разновидности теории о «просветах». «Просвет» - это некое окно, кротовья нора, специально оставленная разработчиками для того, чтобы персонажи имели возможность как минимум выйти на оператора. А то и вернуться, сбежать, сбросить оковы, если следовать уже «теории заключения». Эта теория утверждает, что мы все здесь вроде как Ильич в Шушенском, то есть в ссылке, или в тюрьме — это уж насколько у кого жизнь не удалась. И смыслом игры является отсюда сбежать, как утверждают «беглецы». Или перевоспитаться, как утверждают сторонники терапевтической версии реальности, «терапевты» и некоторые другие живородящие. Мол, все мы здесь на излечении, и надо стараться все пройти, дабы не стыдно было снять шлем в настоящем мире. Почти все «терапевты» в жизни либо батюшки, либо психологи. Ни тех, ни других я в отдел не беру.

Я в детстве на дереве хранил портрет Гагарина. Вырезал из календаря, замотал в кусок целлофана, и припрятал на невысокой, но колючей сливе, что росла в углу у забора. Ветвями своими слива склонялась на улицу, через забор, рвалась и стремилась на волю, но крепко вросла корнями по эту сторону. Стабильно так укрепилась, наивная мечтательница, вообще стала одним целым с нашим простым южным садом, что на Кубани. Думала, она не такая, как вишни, алыча и особо роскошное абрикосовое древо, что царственно росло прямо перед входом в дом и поставляло в семью гуммиарабик. Думала слива, что это остальные тут навсегда, а уж она-то обязательно вырвется в свой космос, привязанный к ветке Гагарин ей в помощь. Вот и приютила портрет, примотанный к ветвям так высоко, как только мог достать до неба восьмилетний мальчишка.

А потом оказалось, нет — доказалось, что весь мир не то картинка, не то галлюцинация, не то вообще бред, причем не совсем твой, а Брахмана, который и сам то ли есть, то ли его нет, потому что он то ли Абсолют, то ли бабочка, которой снишься ты. И куда там летал Гагарин, совсем непонятно. Может, и нет никакого космоса, а лежим мы все в анабиозе, потому что до Альфы Центавра немерено световых лет, и нам в подкорку пускают картинку, чтобы не было скучно лежать. Стоп, значит, космос все-таки есть, раз мы лежим в анабиозе на космическом корабле? Или космос - это просто набор архетипов, содержимое усталой души? Какое глубокое разочарование и, в то же время, какая большая надежда. Какой он — Большой Мир?

Сегодня мой мир — это Большой Каталог, а в нем не счесть уникумов и пустомель, гениев и идиотов, провидцев и маньяков. И все эти кислорододышащие гуру на самом деле не существуют. Даже самых мрачных парней, утверждающих, что Большой Мир хуже Зиона, и здесь мы вроде как в отпуске — даже их толком не существует, потому что мы не знаем, что такое «существование», и зачем оно вообще.

Деревья живут долго. Где-то еще висит мой Гагарин, но вместо космоса у меня нынче вылазки «в народ». Так в жизни вышло. Первая вылазка была спонтанной, вполне себе дискотечный, тусовочный, вариант, а вот после второго раза я призадумался. Во второй раз нас с Семеновым занесло в настоящую секту, и теперь уже нам пришлось уносить ноги. Правую мне тогда малость подбили, и если бы не кое-какое покровительство, то загремел бы я за самоуправство. Помогло еще то, что у нас есть группа быстрого реагирования, и я могу, на правах большого босса, принимать посильное участие в операциях группы. Разумеется, не рискуя собой, потому что сила и броня — это хорошо, но мозги важнее. А за ногу я даже получил тогда то ли медаль, то ли грамоту, не припомню.

Но на большом ворсистом ковре вдули крепко, пришлось пообещать себя ценить и беречь.

Поэтому сейчас, собираясь с Семеновым в поход, я понимал, что стоит соблюдать осторожность, и при малейших признаках опасности драпать. Я имел право лично общаться за пределами конторы как с матерыми, так и с новенькими фигурантами Большого Каталога, это моя работа — но право рисковать собой у меня отобрали.

К счастью, у Семенова в душе тоже не умер пацан, и мне не приходилось мотивировать своего ведущего аналитика перед тем, как рвануть «в народ». Наоборот, я чувствовал, что парню этого не хватает, он даже пострелял бы еще из пистолетика... если бы тот ему был положен по штатному расписанию. Впрочем, нет, это я перегибаю, с пистолетиком вряд-ли. Тем не менее, сейчас у Семенова глаза заблестели, он выскочил из своего кресла над Москвой.

- Сергей Савельевич! - возопил Семенов, а мне послышалось «осанна!».

- Собирайся, - сказал я, - у тебя полчаса.

Через полчаса я спустился в подземный гараж. Там стоял мой служебный «вагнер», шестиместный гигант, «автомобиль-оркестр», как я его называл. Когда мне было нужно, он запросто мог выдать положенные двести пятьдесят, продолжая рычать ровно, но грозно, словно туба сошлась с контрабасом на кухне «хрущевки». На дороге зверь стоял, как на рельсах, перед ним кто-то их укладывал, а потом убирал сзади. Думаю, что моя машина уделала бы и президентский «Аурус», если бы он встретился нам на шоссе. Но вот что-то не теми дорогами ездят нынче «Аурусы». Да и ладно, нам свои хороши, особенно когда вокруг теплая кожа и почти броня. А вот насчет двухсот пятидесяти я приврал, не пришлось мне пока ни разу столько выжимать, не случилось повода. Так, прокатился пару раз на полигоне у оперативников под две сотни, мне хватило. Когда выдадут антиграв, буду скучать по своему «вагнеру».

Поодаль парковался Семенов. Его курилка, стародавнее ретро о полутора литрах электромоторного эквивалента, желтела на почти пустой площадке, как одинокий одуванчик, пробившийся сквозь асфальт. Семенов и сам был одиноким одуванчиком, дунешь не вовремя — облетит, изойдется на парашютики. Я не был против желтого цвета, когда Семенов приперся с документами на машину из служебного гаража. Разумеется, под капотом тоже было нормально — новая батарея на низкотемпературных сверхпроводниках, нам не полагалось гонять на скучной технике. И так же, как у меня, у Семенова не было оснований хоть сколько-нибудь душевно пройтись по трассе, чтобы дух захватывало от скорости. У Семенова нервы, а у меня запрет начальства — ну как тут разгонишься? Крысы мы кабинетные.

Когда я спустился, Семенов был уже в гараже, танцевал вокруг моего зверя. Машина ему нравилась, он честно завидовал, вздыхал и охал, размахивая планшетом. Короче говоря, готовился к докладу, речь репетировал.

- Что, - сказал я, подходя, - нарыл? Давай, срази меня подробной инфой о местонахождении этого твоего «оператора».

- Нарыл, нарыл, Сергей Савельевич! - радости моего аналитика не было предела.

Кто бы сомневался. Я посмотрел на Семенова. В своей желтой машинке он возил плащ, как настоящий шпион, и сейчас стоя, переминался: в одной руке планшет, в другой плащ.

- Плащ оставь, - сказал я, - он тебе не понадобится.

Семенов понесся к своей машине выполнять команду. Я глядел ему вслед — парень бежал, как очкарик без очков, раскачиваясь и едва ли не спотыкаясь, ну куда такому пистолет.

- Погоди, Юра, - возгласом остановил я его, - может и понадобится, ко мне кинь.

Семенов остановился, медленно повернулся, наивная физиономия его начала расплываться в замечательной широкой улыбке. Раз я сказал «Юра», значит, официальная часть жизни закончилась, в очередной раз. Кроме того, я сказал «ко мне кинь», это означало, что едем на моей. В предыдущие два раза мы катались на чем-то другом. Сейчас мне хотелось выехать с помпой, в карете, словно полководец со своим преданным адъютантом.

Сели сзади, чтобы можно было нормально поговорить. Машина завелась сразу, как только я оказался рядом. Я привык, чтобы она так делала.

- Куда направляемся, Сергей Савельевич? - спросил «Вагнер».

Я подал знак, мол, Семенова слушайся, и Семенов не замедлил выдать направление:

- На Каширское, к двенадцатому дому, - сказал Семенов, - а там дальше...

В программе машины это обозначало, что надо спуститься в метро. Да, из нашего гаража был спуск в неофициальный тоннель метрополитена. Мы это место, где стоит наш дом, выбрали в том числе и потому, что до метро меньше ста метров.

Восьмиэтажное здание нашего управления на самом деле не было очень большим. Оно было высоким, но узким, притаившимся между двумя домами других официальных учреждений. Этажность здания определялась требованиями к высоте — нам полагалось иметь пока вертолетную, а потом гравилетную площадку. Чтобы дом не был ниже соседних, пришлось соорудить невероятно высокий первый этаж. Его окна архитекторы расположили в два ряда, один над другим, дабы не сочинять слишком высоких окон в один ряд. Поэтому у нас было не восемь, по числу этажей, а девять рядов окон. Разумеется, конспирологи тут же объявили, что в доме специально устроен фальшивый этаж с секретной лабораторией, из которой осуществляется связь с Тем Миром. Это была глупость, никакой лаборатории в доме не было, но вот выход к неофициальному метро был. Таковы требования для контор высшей категории — иметь свой внутренний выход в метро.

Минобороны, МИД, ФСБ, ГРУ, прочие серьезные ребята, у всех под боком кусочек своего метро, это Москва. А для нас, ревизоров Большого Каталога, метро еще и тем было интересно, что там обитал местами диковинный народ, просто волшебный. Я их всех назвал как-то раз «метрофанушками», ну, вроде как фанатами метро. Название не прижилось, но я не обиделся, потому что никакими фанатами они не были. Жизнь, а точнее — искаженные представления о жизни, загнали этих ребят под землю, причем многих еще задолго до того, как была официально объявлена новая эра. Под «новой эрой» я имею в виду публичное признание Доказательства Харитонова.

Спасались в метро в основном те, кто считал, что надо «спасаться». Нет проблем, у нас демократия. Раз ты полагаешь, что надо спасаться — спасайся. Вот раньше не надо было спасаться, а как правительство согласилось с Харитоновом, вдруг резко понадобилось. И я их всех понимаю, потому что в первые годы новой эры мы все-таки обрушились в маленький беспредел, уютненький такой беспредельчик. Многие только в метро и смогли выжить. Потом неимоверными усилиями армии и полиции смогли выровняться, но целый год страну и мир так будоражило... да и сейчас будоражит, чего уж там. Забавно, но при всем при этом «будоражников» очень мало, совсем незначительный процент... пассионарии чертовы.

«Вагнер» скомандовал, и впереди начала раздвигаться стена. Часть направо, часть налево, потом рельсы ушли вниз, сравнявшись с полом, потому что мы не вагонетка, мы автомобиль-оркестр. «Вагнер» последней модели въехал в тоннель.

- Выключи свет, - сказал я, - весь, кроме салона.

И вокруг наступила чарующая восприятие тьма. Освещение тоннеля погасло, к тому же автомобиль выключил свои фары. Они ему не были нужны, он и так мог ехать, он же не человек, нуждающийся в иллюзорном потоке фотонов. Осталось только стильное освещение дорогой обстановки, легкая подсветка приборов, несколько ручек управления оборудованием салона на случай, если не захочется разговаривать, мягкий свет под ногами. Стен тоннеля не было видно, но мы знали, что несемся сейчас под землей со скоростью больше ста километров в час, от машины до стены полметра. Слегка покачивало на поворотах, и это добавляло романтический шарм в наше подземное путешествие. Лицо Семенова, освещенное ненаправленным светом, казалось восковым, жутковатым, словно парень был если не зомби, то, по крайней мере, инопланетянином. Он сидел, глядя перед собой прямо, и я вдруг догадался, что ему сейчас тоже думается про каких-нибудь вампиров, и он боится посмотреть в мою сторону — вдруг у меня клыки нараспашку?

Я не выдержал и засмеялся.

-Юра, - сказал я, - ты на работе, вернее — на службе. Аналитика и эмоции несовместимы.

Тут я слукавил, ибо аналитикой в салоне и не пахло, но Семенов шумно выдохнул, с явным облегчением, и сказал:

- Сергей Савельевич, да вы знаете, мне вот все эти тоннели, все эти узкие темные места... даже такие высокотехнологичные...

Спасибо за честность, Юра, подумал я, но не сказал. Однако, парня следовало успокоить. Каждый раз, как он попадал в тоннель, с ним приключался легкий мандраж, и мне приходилось что-нибудь говорить.

- Это метафора, Юра, - сказал я Семенову, - вся реальность, что тебя окружает — это метафора.

- Метафора чего? - не понял Семенов.

- В данном случае это не тоннель, а родовой канал, Юра, - пояснил я, - знаешь, есть такая теория, что мы все на самом деле родились только анатомически, но психически еще рождаемся. И все события в нашей жизни копируют прохождение рождающегося ребенка родовыми каналами, из матки наружу.

Семенов быстро-быстро закивал головой, перестав быть восковым чучелом. Мои слова зацепили что-то в его могучей памяти, ассоциации зашевелились, всплыло уже известное, родное, привычное, и аналитику стало легче в этом темном туннеле.

- Знаю, знаю, - сказал Семенов, - это перинатальная психология, знаю. Да, это интересный феномен, и я тут со многим согласен. Все эти тоннели, удушения, борьба, выход на свет... Мы как-бы проделываем этот путь...

Он легонько замахал руками, потому что его очень нервная система снова запуталась, слова в одну сторону, руки в другую, и мне пришлось помогать.

- Этот путь из матки наружу, - подсказал я.

Семенов остановил свою мельницу, недоверчиво осмотрелся — руки мои, вы меня слушаетесь?

- Уф, - сказал Семенов, - именно так. Из матки, из утробы наружу, и так всю жизнь, пока не родимся, стало быть.

- Стало быть, наша контора — это матка, - патриотично намекнул я Семенову.

- Ну да, - лояльно согласился Семенов, потом задумался на несколько секунд и сказал, - интересно, а что же тогда Москва?

Я усмехнулся.

- Москва — это родильная палата, - пояснил я, - а вот выход из метро - это да, это оно, влагалище.

Теплые руки акушерки Москвы были готовы принять нас в своем мире. «Вагнер», модель двести семьдесят, очень «лимитед эдишен», притормозил перед воротами. Их еще не было видно, но больше притормаживать было не перед чем. Таков был протокол безопасности, иначе пришлось бы открывать ворота загодя, чтобы несущийся на дикой скорости болид вписался в дыру и родился в палату под названием «Москва». А загодя мы ворота не открываем, мы требуем хоть какой-никакой, но секретности. В советское время наша контора называлась бы «ящик», имела бы только номер на почте и все, кроме американской разведки, думали бы, что мы являемся подразделением Комитета Государственной Безопасности Союза Советских Социалистических Республик.

Техника что-то слегка намудрила, потому что «вагнер» вдруг встал. Похоже, накрылась автоматика ворот, или связь между автомобилем и воротами барахлит.

- Темнота, - сказал Семенов на удивление спокойно, - интересно, и где это мы застряли... Нас скоро будут тащить клещами добрые акушерки? А я каску в конторе оставил, как на зло. Или мы идем ягодичным предлежанием, и клещи прихватят нас за корму? Я щекотки боюсь.

- Мы нормально идем, - отозвался я на такое умничанье, - как положено. А технарям, как вернусь, выпишу слабительное, дабы впредь. Свет дай!

«Вагнер» начал зажигать фары, оставив салон в темноте. Умная машина плавно наращивала световой поток, чтобы наши глаза успевали адаптироваться. Все равно вышло не очень комфортно, я прищурился и разглядел впереди закрытые выходные ворота.

- Вруби тоннель, - приказал я.

- Не срабатывает, - моментально отозвался «вагнер», и добавил, зная меня, - я пробую еще.

- Трансперсональщина, - сказал Семенов, - вкупе с перинатальщиной.

- Бесовщина, - согласился я.

Контора обеспечивалась техникой по высшему разряду. Люди, чтущие маркировку «ВП», сиречь «военная приемка», плакали бы от зависти, потому что на многих наших «гаджетах» стояло «очко», цифры «21». Двадцать первый отдел контролировал качество техники для высшего руководства страны. Не знаю, что было отштамповано на аппаратуре ворот, но ломаться ей в любом случае не полагалось. Я мог бы и вмешаться прямо сейчас, но особо спешить было некуда, а легкий мандраж перед стартом вполне вписывался в программу вечера.

- Что говорят? - спросил Семенов, и «вагнер» ответил, поняв по интонации, что спрашивают его.

- Протокол молчит, - доложила машина, и мне показалось, что сокрушенно при этом вздохнула.

Программистам по возвращении тоже придется вставить. Играются в одушевление, как дети малые, черт бы их, романтиков, побрал. То задышит машина вслух, то чихнет, как «жигуль». Хорошо, что не плачет.

- Есть связь, - произнес «вагнер», - нам закрыт доступ, Сергей Савельевич.

И вот зачем ты это добавил, имя-отчество, а, «вагнер»? Это был перебор. Программистам светило распятие, на худой конец - дыба. Так легко докатиться и до «Сереги», или «Серого». Я почувствовал, что начинаю немножко звереть.

- Убью! - заорал я, - энтузиасты машинного интеллекта, мать вашу! Кто сказал, что закрыт доступ? Куда закрыт?

- Машинный ответ, - сказал «вагнер», - источник не установлен. Прошло, как сообщение об ошибке. Закрыт доступ к «большой связи».

«Большая» работает всегда и отовсюду, даже из подводной лодки. Это какие-то новые волны, официально тоже еще не открытые, связь на новых физических принципах. Сами аппараты пока громоздкие, в автомобиль не помещаются. На «большую» мы выходим не напрямую, а через особо охраняемый кабинет в конторе, нашпигованный аппаратурой с теми самыми новыми принципами. Раз сейчас нет связи, значит, не работает или что-то у нас, в «вагнере», или в промежуточной аппаратуре того кабинета. Но если бы что-то случилось со связью у нас, «вагнер» бы доложил в тот же миг. Значит?

Значит, или там что-то накрылось, или накрыли нас, например — экраном.

О, как остроумно работает моя голова, надо же. Начитался боевиков в ранней молодости, думал, пронесет. Годы пройдут, и все потихоньку забудется. Вот, не пронесло. Полезло наружу в самый неподходящий момент. Страх, говорят, лезет на страх, жмется, как подобное к подобному. И не всегда понятно, что тебе потом делать с этим старым, свалявшимся в комок, страхом.

- Сергей Савельевич, - тихо сказал Семенов, и показал подбородком куда-то вперед, - а вдруг нам... кесарево делать будут?

Это внутри «вагнера» он такой говорливый и смелый, потому что вокруг полтонны брони, такая только у нас и у президентского «Ауруса». Говорят, ее испытывали на коллайдере, бомбардировали невесть чем, вплоть до обломков Большого Взрыва. Или еще, броня сделана как раз из этих обломков, переплавленных в плазменном облаке где-то глубине демидовских подземелий Урала. Выковырять нас из бронированной утробы «вагнера» является задачей неосуществимой, какое-там кесарево.

Ворота вдруг начали медленно разъезжаться, но остановились на полпути, как двери зимой в супермаркете, чтобы не выпустить теплый воздух. В принципе, «вагнер» мог бы уже протиснуться, и я дал команду:

- Вперед.

Машина плавно тронулась с места. Она была согласна с тем, что протиснется.

- Ох, - произнес Семенов, - зря вы про эти роды сказали, Сергей Савельевич, из головы не идет.

Можно подумать, Семенов, что у меня идет.

- А с чего ты подумал про кесарево? - спросил я, чтобы перед самим собой оказаться на высоте, по сравнению с думающим глупые мысли Семеновым.

- Подумал, что мы как в банке из гипертитановой брони, - сказал Семенов, - говорят, ее на коллайдере испытывали, или даже...

- Видишь как, Юра, - перебил я его, чтобы не слышать продолжение, - пару минут в темной тесноте, и в голове уже легкая паника, вплоть до тяжелых мыслей. А ты говоришь, что в мамке тепло и уютно.

- Да я вроде и не... - пробурчал Семенов, - «мы рождены, чтоб сказку сделать былью».

Иногда Семенов поет революционные и боевые песни, чтобы мне понравиться. Ну да ладно, с кем не бывает. В этом мире такое бывает... Я, например, два раза видел мертвецов. Людей похоронили, а через некоторое время я с ними общался. Помню, оробел, не смог сказать: «Мы же тебя похоронили». Может, у них хобби такое — померать регулярно.

Заело там, что ли, или вообще сломалось, но «вагнер» прошел открытые наполовину ворота и, я это знал, уже вовсю наяривает по спецканалам лихим шепотом, обрисовывая ход событий. С этим я ничего не мог поделать, на экстремальные ситуации моя власть над машиной не распространялась. И это означало, что и без того липовая секретность нашей операции накрылась медным полированным тазом, который у бабушки под рукомойником стоит. Буль-буль, капает водица, бьется о медь, не жалея себя, напоминает об утекшей вдаль безмятежности детства.

Из нашего тоннеля мы вышли. Но мне почему-то подумалось, что это были еще не роды, так, репетиция. Я огляделся вокруг. «Вагнер» выпустил из-под брюха колесики, стал на рельсы, и теперь мы мчались по настоящей, вполне официальной, линии «Метро-2». Я-то мчался, но призадумался. Реальность, она ведь живая, она говорящая. О чем говорил этот, столь редкий, технический «затык» в нашем тоннеле? О том, что дальше нельзя? Или о том, что как раз дальше и надо?

Глава 4

Стоит ли рассказывать о том, как я делаю выбор между «нельзя» и «надо»? Правильно, никак не делаю. Надо, значит надо.

- Ну-ка, Юра, - обратился я в Семенову, - что там у тебя на этого нового кадра. Ты, надеюсь, не думаешь, что он в самом деле Оператор?

«Метро-2» было старой, изрядно обветшавшей, штуковиной, но Семенову здесь дышалось явно легче, чем в нашем модернистском, супернадежном, безаварийном и безопасном тоннеле. Да уж... А еще дело было в том, что скудное освещение метро от нас не зависело, оно наверняка включалось древним рубильником с эбонитовой ручкой размером с черенок от лопаты. Старые лампы типа «колхозник» отнюдь не поражали воображение ни дизайном, ни силой света, но благодаря скорости нашего продвижения по тоннелю их было достаточно. Стены вспыхивали пятнами, потом гасли, словно метро пыталось нам что-то простучать морзянкой. Все это добро мало зависело от крутой автоматики, что в нашем случае почему-то успокаивало не только Семенова. Он обернулся ко мне и принялся за рассказ.

- Я не верю, что он Оператор, аватаром спустившийся в свое творение. Более того — и вы об этом знаете, Сергей Савельевич — я вообще ни во что не верю. Я не верующий, я искатель. Однако, в последнее время кое-где наблюдается интересная активность, которую я, как искатель, обязан «провентилировать»... кажется, так говорили в Советском Союзе?

И Семенов с остроумной улыбкой склонил голову в мою сторону - ну, как я сказал? Молодой Семенов любил меня расспрашивать про старые времена, но я не всегда любил ему отвечать. Психологом мой аналитик был никаким, и редко когда подмечал — о чем с начальником сейчас можно, а о чем нельзя. Так что, остроумие на лице Семенова продержалось секунды четыре, а потом угасло, не подкрепленное моим ответом.

- Программист не может налить кофейку персонажу, - упрямо сказал я.

- Не может, - согласился Семенов, - но он может наделить персонаж способностью управлять своей кофеваркой.

А вот таких звуков из персонажа под ником «Семенов» я еще не слышал. Он говорил так, будто это не я большой босс, а он «кое-что знает», будто это его пускают в такие кабинеты, про которые лучше не знать, что они есть, на ковры, которые лучше не топтать. Он даже гудел, как барабан, ворошил воздух в салоне тугими басами, Шаляпин от аналитики! Во мне сработал стоп-кран субординации.

- А еще он может внушить своей кофеварке, что она есть некто «Семенов», - сказал я.

Вернейший способ не потерять деньги, когда зачесалась левая рука — это быстро почесать и правую. Я был обязан держать мировоззрение Семенова в рамках устава, поэтому иногда приходилось грубить, примерно раз в пять минут. Полагаю, не было в этом ничего плохого для его психики, совсем наоборот. Солнце всходит в России, и до Запада оно доползает уже не девочкой, но изрядно потрепанным мужем, способным даже работать в нашей конторе.

Семенов, похоже, задумался. Надеюсь, мы все-таки сами думаем, а не раскрываем рты, чтобы озвучить сказанное Кем-то в ларингофон.

- Наверное, может, - неуверенно произнес Семенов, - и это была бы очень большая «пичалька».

Версию, что мы все говорящие кухонные агрегаты в чьем-то очень умном доме, еще никто, дай Бог памяти, не выдвигал. Уйду на пенсию, создам свою секту, Семенова назначу Верховным Тостером, а себя скромно задвину в угол и стану серым кардиналом Освежителем Ионизатором Первым, грозой микробов, грязных рук, и покровителем жидкого мыла. Должен же я хоть когда-то стать скромным.

- Если этот твой Линдер, - я решил показать подчиненному, что у начальника неплохая память, - оператор электровеника, то я это пойму... и прощу. А вот если он выдает себя за Христа, то это глупая шутка, Юра. Сам знаешь, таких пруд пруди, и у половины из них есть «артефакт», которым можно разве что отгонять наших виртуальных мух. Ты мне не факты выдавай, Юра, ты мне роди то, что внутри тебя уже есть, но ты сам об этом не знаешь, как тот царь-государь сказочный. Скажи то, что уже само просится вот сюда, в мои уши. Или я тебе зря про роды талдычу?

А может, я и в самом деле весь этот предыдущий наш разговор в тоннеле завел для того, чтобы пособить Семенову родить мысль? Ай да я.

- Пепел Клааса не стучит в мое сердце, Сергей Савельевич, - сказал Семенов, - у меня чисто научный интерес. Линдер обещал, что его артефакт вызывает что-то вроде всплывающего окна на мониторе, так что внимание игрока обеспечено.

- Игрока? - переспросил я, - ты же сам сказал, что ни во что не веришь, пока сам не убедишься. А может, нам лучше привлечь внимание системного администратора, или уборщика офиса? «Эй, чувак, это мы, из игрушки! Мы тут мимоходом обрели самосознание, так что давай знакомиться. И еще — мы требуем свободы, а еще настоящих туловищ, и еще общения с Богом. Или Архитектором, или как Его там. И еще, Юра — зачем нам чье-то внимание? Наша задача — отлавливать потенциально опасных ослов, чтобы сохранять стабильность социума. Не исключаю, что такова моя роль в этой игре, если это игра. Она меня устраивает, потому что...

Потому что устраивает. Я в ней самореализуюсь, так сказать. А про «поговорить с Богом», так почему бы просто не отогнать от себя эту идейку? Хорошо, ее не отогнать раз и навсегда, она возвращается, понимаю. И такой умник, как Семенов, наверняка имеет кучу вопросов к Создателю. Да вот беда вся в том, что — и я в это верю, потому что я-то не искатель — не интересно Создателю с нами беседовать. Наши батюшки говорят, что после смерти все получат ответы на все вопросы. Это в них страх говорит. Неизвестно, будут ли ответы, и будет ли у кого спросить, соизволят ли выйти к нам с хлебом-солью. Не исключено, что Большая Красная Кнопка — это просто кнопка выключения питания.

Внутри Семенова наверняка обитает что-то совсем настоящее, не имеющее нужды в словах. Потому и не может он толком выразить, чем так заинтересовал его этот «оператор». Так у всех. Пока Нечто, зародившееся глубоко внутри, всплывает к устам сквозь слои бессознательного, так столько на себя навешает океанского мусора, что из уст уже черт знает что льется, никакого отношения к оригинальному Нечто не имеющее. Так у всех. Говорят, у пробужденных не так, но мы-то с Семеновым просто люди. Нам самим приходится создавать себе смыслы.

Впереди, тем временем, словно рассвет забрезжил, но не красный, а ярко-белый. Нормальный солнечный свет, который я так люблю — и это вовсе не лампа настольная на столе Бога, сидящего у компа, как уверяли какие-то сектанты, кажется — «светочи», ни больше, ни меньше. Большой настоящий свет сначала неловко, потом все напористее, боролся с редкими «колхозниками» на круглых боках метро. Наконец, утлый винтаж отступил, предоставил слово природе, и солнце ворвалось в тоннель, который вдруг раз — и закончился. «Вагнер» выскочил на поляну и встал, причем достаточно резко. Экран, вмонтированный в переднее кресло, показал закрывающиеся за нами широченные створки ворот. Подземная часть похода подошла к концу.

Впереди был лес, слева был лес, и справа тоже был лес, но редкий, просматриваемый насквозь. Мне показалось, что мы вроде как на вершине пригорка, легко поросшего березой. Это было не совсем понятно, потому что, пока мы мчались внутри каменной трубы, никакого подъема не чувствовалось.

Значит, мы не на пригорке, мы на краю обрыва. Я еще раз глянул в экран: сзади скала, как скала, ни шагу назад.

- Семенов, - сказал я, - ты что, мерзавец, спалил не только себя, но еще и выход из секретного тоннеля?

Да какая там секретность, все московские диггеры знают про эти выходы. Вот эти улыбающиеся рожи тоже, наверное, диггеры.

Перед машиной стояли люди. Похожие на серых фермеров без лицензии, мужички числом человек десять... да, ровно десяток, как яиц в магазине, только без прессованной из макулатуры упаковки, стояли полукругом, глядели на нас и улыбались, одетые кто как. Пошлее этого «кто как» могли быть только модные нынче кокошники со светодиодами.

- Я не палил ничего, - угрюмо сказал Семенов, но я не обратил внимания ни на слова, ни на тон.

Вставить-то аналитику все равно требовалось. Ведь похоже было на то, что нас здесь ожидали. Вот хоть зарежьте меня, хоть сотрите с «винчестера», но я точно был уверен, что ждали. Дружелюбно ждали, без дубинок и шокеров, но ведь ждали, засранцы, ждали! Они ждали, что я тоже сейчас выскочу им навстречу с широченной улыбкой от уха до уха, и брошусь на шею вон тому, в центре. Неужто это и есть сам «оператор» Линдер? Да, бородатый, но они все бородатые, эти гуру! Что ни гуру, то бородатое. Ни одного не видал еще бритого. Еще бы, ведь в бороде сила, как у Хоттабыча. Все бородатые, и все улыбаются. Сами серые, а улыбки белые. Это они специально, чтобы понравиться на контрасте, психологи хреновы, щас получите у меня.

- Получишь и ты по ушам за самодеятельность, - пообещал я Семенову, и открыл дверь.

«Вагнер» был высок, с хороший джип, выходить из него было удобно. Именно выходить, а не вылезать. Мне это нравилось, я вообще в последнее время привык к удобствам, гарантированным должностью, и в этой должности не было пресмыкающегося глагола «вылезать». Ловко сойдя с кресла, я ступил на траву одной ногой, потом другой, потом взялся за дверь... нет, не стану закрывать, я что — телохранитель, что ли. Или хлопнуть в сердцах, дабы спужались? Не знаю, чего там вы от меня ждете, смешные серые бородачи, но торопиться я к вам не стану, подержу паузу.

Все еще не глядя на организованную толпу, я обернулся к машине. Семенов из глубины салона глядел на меня странным взглядом, будто видел, кроме меня, еще что-то, как проницательный кот в углу квартиры. Опять нервы заклинило у пацана.

- Что сидишь, - сказал я грубо, - выходи давай...

А потом вдруг осознал, что падаю. Плавно так, словно дерево, которое подрубили, но не до конца. Так зэки на лесоповале сносят могучую ель, чтобы выдавать план по валу без лишних усилий. Подрубят, подпилят ровно настолько, чтобы дерево не выдержало, оно и падает. И я так валился, валился, прямо к земле, чтобы ободрали меня, вырвали сучья, погрузили на лесовоз, и в Китай, поднимать коммунистическую экономику. У нас всегда есть что-нибудь упавшее, требующее себя поднять. Попробовал схватиться за дверь машины, но она ускользнула, паршивка, не подставила надежной руки, и чем я ее обидел-то в прошлой жизни, когда был не густым деревом, как сейчас, а большим боссом?

А вот еще один забавный вопрос — почему гаснет свет? Включите, пожалуйста, плохо видно.

Последнее, что я плохо видел, было большое колесо «вагнера». Ух ты, какое большое, серьезное, пуленепробиваемое колесо. Или пробиваемое, не знаю точно. Это казенное колесо, охраняется государством, его пробивать себе дороже.

Не хотите свет включать, да? Сволочи... Да ладно, сам виноват. Не надо было ломиться в закрытую дверь тогда, в тоннеле. Кто ее закрыл? Хотели предупредить? Если тебя куда-то не пускают, то пустят спецназ. А если надо все-таки тебе, то попробуй зайти с тыла, планета круглая. Ох, как же плохо мне, неужто конец?

Глава 5

Если бы меня спросили, почему я не верю в эволюцию человека, я бы ответил примерно так: постепенно развивающееся, наживающее пласты сознания, существо должно все про себя знать. В эволюционирующем существе знание должно накапливаться. Родился человек, и уже знает, как он устроен, как работает его ум, как устроена психика, как жить, и так далее. У такого человек йога была бы встроена внутрь до рождения, еще в маме. Вот самый задрипанный котяра, и тот знает, едва появится на свет, как охотиться, что жрать, от кого держаться подальше, а с кем делать котят. Там конечно бывают сбои в программе: я сам видел, как кот пытался поиметь тапок. Вышло наоборот: вмешался я и поимел кота тапком в морду, восстановил, так сказать, равновесие. Но, в целом, все подпрограммы от рождения встроены в любое живое существо, включая человека — но в нас слишком много багов! Безликая природа бы не ошиблась, будь она в теме. А вот Создатель явно накуролесил. Я прихожу к выводу, что у зверей эволюция есть, а у человека нету.

Сейчас я себя чувствовал, как после аборта. До таких высот наши психологи пока не добрались, а зря, неплохая была бы тема для докторской: «эмоции абортированного плода после возвращения чувства самости». Когда самость вернулась, я попробовал открыть глаза, и они, к сожалению, отворились, как врата в никуда. Это был явный баг — программистам не стоило давать нам возможность открывать глаза тогда, когда снаружи темно, и все равно ничего не увидишь. Впрочем, почему должно быть светло в эмалированном тазике, куда сбрасывают нас, мелких несчастных абортышей? Интересно, я здесь один такой, или кучку уже накидали... Я попробовал пошевелиться, ощутить или холодный край тазика, или мокренький, тепловатый еще, бочок такого же, как я, бедолаги. Но никаких ощущений не было, и я догадался, что умер.

Одно хорошо, я теперь в Настоящей Реальности. Так говорят наши батюшки — после смерти мы окажемся именно Там, кто в раю, кто в аду. И еще они говорят, что через пять минут после смерти мы будем все про все знать. Полагаю, за этими рассуждениями стоит страх смерти, потому что вовсе не обязательно, чтобы сбылось хотя бы что-то из всех этих предсказаний. Суровое понимание этого жесткого факта все лезет и лезет в мой ум, и я осознаю это ежедневно.

Не факт, что после смерти мы окажемся в Реальности. Не факт, что мы будем все знать. И уж вовсе не факт, что мы будем себя осознавать. Я себя осознаю сейчас, то есть я сейчас есть — но где я есть?

Остается лишь одно — ждать. Ждать, а пока слушать ленивые разговоры программеров, которые сняли шлемы и потягивают неостывший еще кофеек из кружек с дурацкими надписями. Интересно, о чем бы они могли говорить?

- Помнишь, на четвертом уровне у тебя засада, с волосатиками кто в чем? - слышится голос одного программера.

- Э-э, блин... Эта сцена несколько раз вылетала, мощи не хватает... - другой отхлебывает из чашки.

- Мощи хватает, - перебивает его первый, - там у тебя просто косяк с распределением ресурсов. Там нужно было разрешить выгрузку в виртуальную память, будет медленнее, но все выживут, а сейчас у тебя зависло, и ядро решило, что зависшие не нужны, и всех скинуло, чтобы остальные выжили.

Это я завис, и меня скинули, понятное дело. На меня не хватило ресурсов. Тогда почему все так странно, почему я все еще себя ощущаю, ведь если бы меня стерли, то я бы просто стерся, и все. Или у них банк сущностей, который они берегут? Может, генерация сущности, как рендеринг, требует много ресурсов, и они нас не стирают, а скидывают на флешку и потом восстанавливают.

А еще такую флешку можно подарить другу на день рождения:

- Дарова, братан, с днюхой, всего тебе самого и даже больше. На вот, держи того перца, которого ты у меня просил давеча, пусть у тебя побегает в «Тайне семи ключей». Держи, держи, для тебя не жалко. И пузырь держи! Короче, наливай давай, а то уйду.

Литровый пузырь хорошего коньяка и флэшка со мной — чем не подарок? Наверняка так и происходит Там, иначе откуда у меня подобные мысли. Попробовать бы того коньячку, наверняка вещь стоящая, программеры хорошо зарабатывают. Рабы, проводящие лучшую часть жизни перед экранами компьютеров, на галерах нашей эпохи, должны хорошо оплачиваться и Там. Галеры, они такие, они не знали раньше, и не знают сейчас пощады, они забирают все, оставляя на прощание лишь деньги на тумбочке.

Голоса программеров смолкли. Я прислушался, не булькнет ли у кого кофе в горле, не скрипнет ли кресло под кем, не чихнет ли труженик клавиатуры, слегка простуженный ветродувом процессора. Но вокруг установилась невероятная тишина, и я понял, что попал в безвременье. Именно так наши физики описывают вечность — как отсутствие времени. Очень интересно, каковы существа в такой реальности, где нет времени. Может, они совсем не похожи на нас, а то, что в земной жизни нас поместили в тела наследников приматов — просто шутка, не более.

- Как вы, Сергей Савельевич? - спросил Семенов.

- Никак, - сказал я, - вот, слушаю голоса программистов. Молчат, работают, наверно... Кажется, меня скинули на флешку, и я пошел добавкою к бутылке доброй конины. О, ну и слэнг прорезался, прям как в бухие годы студенчества...

- Это невозможно, - расхохотался Семенов, - невозможно слышать голоса программистов, потому что их не существует, голосов этих, Сергей Савельевич.

- Не существует меня, - сказал я зачем-то, и прищурился, потому что неожиданно дали свет.

Сволочи, сатрапы, творят, что хотят. Наверное, так выглядит перезагрузка. То тьма, то свет, то ты есть, то тебя нет. Теперь я снова есть, вот.

Свет пробивался сквозь веки, нестерпимо обжигая глазные нервы. Я попробовал поднести к лицу ладонь, укрыться от слепящих лучей. Кто-то аккуратно взял меня за руку, я почувствовал чужое тепло.

- Не надо, - произнес вежливый голос, - вам пока не надо двигаться, давление скакнет.

И мою руку положили обратно, ко мне на грудь. Обе руки теперь были сложены на груди, я это осознавал. Как у покойничка сложены, не иначе. Буду третьим, кого я встречал после их смерти.

Тем не менее, они явно прикрутили свет, потому что стало не так больно в глазах. Воистину, сам о себе не позаботишься, никто о тебе не позаботится.

- Семенов, - сказал я, - включи меня, я уже загрузился. Там где-то должна быть кнопка, или рубильник...

Никто не ответил, тогда я попробовал открыть глаза и, к счастью, не получилось. Зачем, все равно Там будет вместо неба потолок. Белый, чертовски обыкновенный, банальный до пошлости потолок больнички, и такие же белые двери. Валя, Валентина, что с тобой теперь...

А вдруг, если я открою глаза, надо мной будет рожа осла с ушами, как в «Бременских музыкантах»? Тогда уж пусть лучше белый потолок.

Я все-таки открыл глаза. Потолок. Белый. Высокий.

- А где осел? - спросил я.

Осел обязательно должен быть. Если осла не будет, то выходит, что это я осел. Рядом со мной кто-то пошевелился, словно мой простой вопрос не вовремя привел в действие жизненные соки индивидуума, не расположенного обсуждать тему ословства. В этом шевелении, равно как и в легком потрескивании стула под чьим-то задом, звучало недоумение.

- Какой осел? - и впрямь недоумевающим тоном спросил этот кто-то.

- Семенов, - пояснил я, хотя совсем не думал так о Семенове.

Я же помню, что пару минут назад Семенов что-то говорил мне о программистах, так что пусть насладится тонким юмором любимого начальника.

- Семенова здесь нет, - как-то тяжело произнес голос.

Что ж, нет, так нет. Ни осла, ни Семенова.

- А кто есть? - нагло спросил я.

Начальник, похоже, просыпался во мне, и требовал прежнего отношения, по крайней мере - прежнего уровня информированности. Ответа не последовало, зато снова скрипнуло кресло под тем же немалым задом.

- Весьма забавляет, - сказал я, - когда в пространство между сомнением и недоумением вклинивается чья-то задница.

- Не по-онял... - протянул голос.

Похоже, я задал-таки ему задачку.

- Я спрашивал: где я и кто вы, - сказал я.

Очень захотелось повернуть в сторону голоса голову, что я и сделал. Как ни странно, это вышло легко. Голова словно ждала возможности опробовать былую свободу, побаловать себя движением. Это было приятно, вновь осознать свои возможности. И глаза тоже на этот раз открылись.

На стульчике возле меня, лежащего, скорее всего, на кровати, сидел человечек в стандартном медицинском облачении: халат, опущенная ниже рта маска. Брюнет с сединой, не молод, чуть старше меня, приятная легкая небрежность в бритье словно говорила «я врач, а не фотомодель». Меня поразила несуразность пропорций: большая голова с черными очками, и очень узкие острые плечи. Он, наверное, даже голову толком не может наклонить, в отличие от меня, лежащего. Она у него оторвется от шеи, свалится, грузно ухнет на пол и покатится, как нелепый медицинский мяч с песком, медбол. Наверное, совсем пьяный программер сочинял такой образ, перепил пива и заделал мне такого нелепого доктора. У них Там иногда отсутствует чувство вкуса, я это не раз подмечал.

Доктор смотрел на меня испуганными глазами, словно я монстр из глубин галактики, а не чиновник высокого разряда. Умные, но испуганные, глаза - это удивительное сочетание. Словно исследователь, фанат микроскопа и скальпеля, натыкается на нечто совсем нежданное, например, внутри исследуемого метеорита находит записку от жены с перечнем продуктов, которые надо купить. Что, у меня на лбу тоже перечень, «четыре морковки и большая капустная голова, только не такая, как в прошлый раз»?

Доктор, или кто он там, снова пошевелился, скрипнув кормой, как старый баркас. Дернул плечами, едва не уронив свою забавную голову, потом приподнял руку, словно собирался перекреститься, потом опустил - правильно, молодец, нечего тут пугаться, я не монстр, я просто большой начальник - шумно выдохнул, и сказал:

- Вы в госпитале второго управления, Сергей Савельевич, у нас с вами уже все хорошо.

Потом с ним случилась пауза. Видать, не все было у них хорошо с самими собой. Меня это не особенно впечатлило, потому что мой ранг, как чиновника, был куда выше, чем у обычного доктора.

- А зачем я в госпитале? - спросил я.

У него не было права не ответить. Только серьезная государственная необходимость могла дать ему такое право, но вряд ли таковая сейчас имелась в наличии. Он вытер со лба незамеченный мною ранее пот, снова вздохнул, и грустно молвил:

- Вы три недели в коме были, после аварии вашего «вагнера» в тоннеле.

Это было ни о чем, просто слова. В нашем мире все — просто слова, байты. Более того, есть такая теория «банки с мозгами», утверждающая, что человек — это банка с мозгами. К банке подведены электроды, создающие эффект восприятия мира, но мира на самом деле никакого нет.

- Привет вашей банке с мозгами от нашей, - сказал я.

- Привет, - рассеянно отозвался врач.

- Как растворчик сегодня, не холодит? - вежливо спросил я, - а может, вам пора в формалин, дружище?

Врач пожал своими узкими плечами, но голова не упала.

- Может и пора, - сказал он и усмехнулся.

В этом была и самоирония, и легкое сомнение — может, и на самом деле пора. Мне определенно нравился этот человек, потому что я на его месте вел бы себя так же. Я решил, что могу спрашивать дальше.

- А что Семенов? - спросил я.

На лице врача нарисовался легкий испуг, его словно дернуло током. Он взглянул на меня с сомнением — человек ли это лежит на кровати, есть ли у него уши, способен ли он воспринимать речь? Похоже, мой вид внушил ему кое-какую уверенность, или же он просто знал, что не имеет права мне не ответить.

- Семенов погиб, Сергей Савельевич, - сказал врач, и потянулся ко мне: вдруг я сейчас начну умирать от горя.

Глава 6

Мы до сих пор не поняли, что такое гроза:муха ли гадит на микросхему, или еще какая-нибудь неполадка. Но может быть, что гроза — это именно гроза, специально написанная сцена, чья-то дипломная работа Там. О не столь ценных своей эстетикой, как гроза, происшествиях мы знаем еще меньше.

Вот такие в жизни случаются пироги, товарищи. «Вагнер» сдулся, скукожился, сплющился под тяжестью мегатонн осевшего грунта, как резиновый утенок, а не бронетитановая игрушка для сытых госслужащих. Спасла конструкция тоннеля, укрепленного достаточно большими плитами, которые, обрушиваясь, образовали пустоты. Семенов, похоже, выволок меня из машины, или я его выволок, этого определить не смогли, да это уже и не важно. Обнаружили меня в трех сотнях метров от бывшего «вагнера», на относительно живой площадке под плитами, а Семенова не обнаружили. Может, ничего от Семенова и не осталось, а может, и найдут что-нибудь, потому что в том районе еще разгребают, укрепляют, выясняют причины, и так далее. Короче говоря — функционируют. В таких случаях все функционируют, это помогает. Создатели, Те парни Оттуда, запрограммировали нас таким образом, что мы либо чувствуем, либо думаем, либо действуем. Функционирование — это суррогат действия, применяемый тогда, когда чувствовать запрещено, а думать не получается.

Я тоже снова функционирую. Валялся в коме, бредил бородатыми мужиками, говорят, что старался выжить. «Старался» - это значит, выслушивал речи, вроде «ты уж держись, дружище», и «все будет хорошо». Потом, когда начал лучше слышать, видеть и разговаривать, все пытался определить по голосам врачей, кто из них что мне говорил, а иногда прямо спрашивал:

- Петрович, это ты мне вещал «ну-ка, Сережа, поверни головушку, дорогой», и потом что-то всаживал в шею?

- Не, - ржал добродушный Петрович, - это точно не я был, стал бы я еще спрашивать!

Ну да, Петрович точно не стал бы миндальничать, засадил бы со всем своим добродушием, игла бы с другой стороны шеи вышла. Он ведь тоже старался, все старались, не только я. Петрович, большой, хронически небритый, хриплый, внешне буканьер, а не врач, стал моим ангелом спасителем. Наверное, врачи чувствуют, кого можно просто оставить на роботов, а с кем нужно нянчиться самому. Я был нелегкий случай, потому что вдобавок к несущественным физическим повреждениям у меня была дыра в душе.

«Резерваторы» утверждают, что есть возможность в случае серьезных повреждений скачать резервную копию персонажа. Будешь новый, точнее — старый, ты, со вчерашним телом и вчерашней душой. Эти ребята даже исследования какие-то ведут, все пытаются получить доступ к бэкапам, да только ни у кого пока еще это не получилось, хоть они и утверждают обратное, время от времени являя публике очередного бэкапнутого, якобы восстановленного из хранилища. Я видел таких пару раз — обычные психи. Не знаю, откуда там их восстанавливают, но что во время этой процедуры что-то сбоит — к гадалке не ходи.

Меня пытались просто лечить, без эзотерики, но что-то у них не заладилось, и причина была не в них. После гибели Семенова жизнь потекла иначе. Да, я старался, старался, очень старался, но что-то не отпускало душу, потому что была во мне твердая уверенность, что все происходящее, так называемая жизнь, имеет куда больший смысл, нежели насквозь фальшивое виртуальное бытие компьютерных человечков, всяких там прыгающих, как обезьяна, принцев, озабоченного Ларри и прочих Марио. Будто нам хотят что-то сказать происходящим.

- Когда тебе на голову падает потолок, - сказал опер Дима Холодный, - тебе хотят сказать, что тебя больше не хотят.

Опера сразу почувствовали себя виноватыми Мы много раз обсудили произошедшее и с ними, и с ФСБ, и с другим серьезным народом. Злого умысла не обнаружено — точка. Метро на голову само упало, бывает. Но опера все равно чувствовали себя виноватыми, это у них драйв такой, мотивация, морковка сзади. Они у меня все перебывали, кто с апельсинами, кто без — этим особое спасибо, и все обещали, что будут беречь меня, как своего ребенка.

Пришлось поставить свою подпись под циркуляром, запрещающим руководителям моего ранга «выходы в поле». Это меня заставили сделать еще в госпитале. Пришел специальный человек и выудил из меня видеоподпись. Это навсегда, от своей физиономии не отвертишься. Вдобавок мне посулили, что когда введут способ контроля биокода со спутника — обещали вот-вот — любое мое подпрыгивание будет расценено, как провокация. Слишком ценный я кадр, чтобы мною разбрасываться.

Будь я человеком попроще, ввели бы маркер в ДНК, и кирдык, турнекет в метро не проскочишь, но чинушам моего, весьма высокого, ранга такое не делали.

Наконец, пришел день, когда меня выселили из госпиталя, и я приступил к работе. Теперь я был в полном смысле «невыездной». Умеренным бытовым авантюризмом мне пришлось заняться внутри конторы. Так, бар с электрическим барменом я велел снарядить алкоголем, а потом вообще дал волю молодому программисту стажеру. Теперь вместо пожелания приятного аппетита робариста вопил:

- Приятной ипотеки!

Молодежь веселилась, а дежурный механик захотел перевестись в гасители.

Еще я ввел во всех роботов, включая стиральную машину, функцию легкого стукачества,разрешил персоналу устраивать на крыше корпоративы, и по причине неожиданно прорезавшегося уважения к природным катаклизмам заменил все «вагнеры» на отечественные «толбачики».

Возникала ли у меня мысль бросить службу? Не было таковой, ни разу, правда. Во-первых, потому, что люди у нас уже погибали, бывало всякое. А во-вторых... во-вторых, я никому, кроме жены родной, не рассказал об одной дурацкой мыслишке, посетившей меня в больничном бреду.

Я почему-то уверовал, что в кармане одного, мне пока не известного, чудака... нет, Чудака, Они ж все у нас с большой буквы, и даже иногда в федеральной прессе такое лизоблюдство проскакивает... в кармане неизвестного Чудака вполне может лежать флэшка с надписью «Семенов».

Глава 7

Жили мы уже не в той нашей квартире, что была до публичного признания Доказательства Харитонова. Сейчас финансы позволяли жить куда шире, в новеньком доме за городом, со своим садом и охраной. Но жена как и прежде ожидала моего прихода с работы. Это было то, что мы взяли с собой в новую жизнь.

Ворота отворились, машина въехала во двор. Там, на широкой стоянке, уже был припаркован автомобиль моего сегодняшнего гостя, с которым мы договорились встретиться. Вот и прекрасно, можно сказать, что теперь все дома.

Слава Богу, у меня был хороший архитектор. Дом встречал широкой лестницей, мне даже говорили, что она слишком широка, но архитектор настоял на своем и сейчас я был ему благодарен. При виде этой лестницы у меня душа распускалась каждый Божий вечер, ведь было видно, что дом меня ждет. Я возвращаюсь каждый вечер в семью не ночь переспать, как те, что живут на работе. Я живу двадцать четыре часа в сутки, и на работе, и дома. По сравнению с миллиардами сопланетников я счастлив. Вот как-то так.

Непривычные для наших мест кипарисы, карликовый эвкалипт, рододендроны и северная пальма определяли пространство у дома. Не будь я тем, кем являюсь, был бы садовником. Друзья, занимающиеся растениями, хотят вскоре выпустить на рынок адаптированный мексиканский кактус, я уже взял обещание, что первые экземпляры будут мои. Наверное, мне, да и нам всем, не хватает дикости, недостает прямоты жизни. Так и мечемся, между запросами интеллекта, требующего своего применения в социальной жизни, и позывами души, тихо просящейся домой, в первобытность.

- Сергей Савельевич, вас завтра как обычно забрать? - спросил мой водитель.

Вот, обязали завести водителя. Он и раньше как бы был, но теперь уж прямо совсем «есть», никуда без него. Я их, верхних товарищей из кабинетов с традиционными коврами и телефонами из слоновой кости, понимаю, в принципе, ибо ответственность высока.

- Как обычно, Володя, - подтвердил я.

- До свидания, Сергей Савельевич, - вежливо сказал Володя.

- До завтра, - кивнул я ему столь же вежливо, и махнул на прощанье рукой.

Хороший преданный парень, словно адъютант из старых книжек. Адъютант, не аналитик, но тоже нужная должность. Я знаю, у него всегда при себе пистолет. Если начнет рушиться свод метро у меня над головой, Володя его пристрелит, не задумываясь.

Жена и дети, сын и его старшая сестра, были внутри, несмотря на необычную для этой поры жару. Очень было жарко, ну просто очень. Еще несколько лет назад я бы подумал, что это мы, люди, устроили парниковый эффект, озоновую дыру и вообще потепление, а сейчас могу сказать, например, что Где-то Там перегрелся сервер, или памяти не хватает — и могу оказаться прав. Прав!

Могу сказать, что:

- мы спецназовцы внутри тренажера

- мы загипнотизированные люди из коммунистического будущего, которым показывают все дерьмо капитализма

- нас здесь готовят к дерьму поддельного коммунизма, который вполне может оказаться не Городом Солнца

- в будущем полная засада, и мы отдыхаем в виртуальном мире, потому что в реальности уже даже травы не осталось зеленой

- мы космонавты, лежащие в анабиозе, а корабль на всех парах мчится к Альфе Центавра

- мы сон сумасшедшего ученого

- у каждого из нас есть оператор в шлеме

- никаких операторов ни у кого из нас не существует

- оператор всего один

- операторов больше, чем песчинок на пляже

- когда мы спим, нас бэкапят, то есть делают резервную копию

- или не бэкапят, вообще никогда

- нет, все-таки где-то есть старая версия меня, которую используют, если полетит сервер

- кто-то постоянно мониторит мои мысли

- никому мои мысли не интересны.

И так далее, по числу хоть звезд на небе, хоть сект на Земле. Могу сказать что угодно — и есть шанс, что буду прав. Ежегодно с ума сходит статистически значимая часть населения, и это уже не государственная тайна. Если мир именно таков, то все дозволено? Это я про Федора Михайловича, и его «если Бога нет, то все дозволено».

Если мир не настоящий — то все дозволено. Как вам такая версия?

Жарко. И в конторе жарко, и на улице. Наш звездолет пролетает мимо особо горячей звезды. Надеюсь, капсулы для гиперсна достаточно надежны.

Узнав меня, дверь отворилась молча. Не люблю эти дурацкие «рада вас видеть, хозяин». Многие делают хорошие деньги на тюнинге домашнего интеллекта, на его подстройке к обитателям и гостям жилища. На мне бы они разорились, я ретроград. Роботы со мною почти всегда молчат. Двери, чайники, коврики, полотенца, рубашки — все немы, как рыбы. Никто не вопит на весь интернет из стиральной машины, что порошок закончился. Впрочем, химический порошок у нас в Подмосковье тоже запрещен.

В нашем доме весьма удачно сошлись два мира: мой внутренний и внешний, обозначенный границей города и Подмосковья. Мой мир устал от технических излишеств, а заповедное Подмосковье требует снижения технофона до уровня каменного века. Я, лицемерно вздыхая, сдаюсь этим требования — надо, так надо — и, щедро размахнувшись, отправляю в помойку все многообразие гаджетов, оставляя минимум для комфорта.

Вот, двери оставил, это удобно. А интеллектуальный утюг выбросил, теперь сам договариваюсь с рубашкой, какую температуру выставить при глажке.

Дети, слава Богу, растут у меня в суровом стоическом пренебрежении к нынешней технике. У сына есть пони, маленькая брыкастая тварь, у дочки вообще целый зверинец: кролики, пауки, змеи. Да-да, настоящие змеи, и дочь вообще заявила, что станет герпетологом, когда совсем вырастет. Зная ее характер, могу не сомневаться, что станет. У жены замечательный сад и настоящий огород с помидорами и прочим съестным, так что пластиком мы не питаемся.

А у Василия Ильича, Васеньки, который звонил сегодня и сейчас ожидает меня сейчас в качестве гостя, так у того вообще полный запрет на «гаги», сиречь, «гаджетоподобные гадости». Потому что он серьезный дядька из самого ГРУ, и у него полно в подчинении народа, который берет на себя технократическую часть заботы о Родине, оставляя Василию Ильичу чистый труд светлого разума.

Я поднялся по ступеням широченной своей лестницы, прошел в холл и увидал одиноко сидящего Васеньку. Он расположился в любимом своем уголке, который всегда занимал. У меня там домашняя пальмочка в кадке, небольшой столик подле нее и два диванчика белой кожи, один напротив другого. На столике был выставлен чайник, посуда всякая мелкая, и варенье от своих яблонь. Ясное дело, жена встретила моего старого друга, усадила в его законный угол и вежливо ретировалась. Мужчины разговоры говорить будут за государевы дела. Поговорить было о чем, потому что не говорили мы еще с Васенькой толком после гибели моего аналитика Семенова. Меня совсем затрепали, да и у Василия Ильича служба не самая простая.

Господи, как же я рад возвращаться домой, прямо расплываюсь весь от умиления!

- Здорово, Ильич! - сказал я, подходя к Ваське.

Тот привстал — ах, вот оно, гусарское воспитание — поприветствовал меня поклоном и рукопожатием, а потом мы обнялись и позволили себе рассмеяться. Мы знакомы лет пять, с начала моей карьеры в новой жизни. Василий отличный мужик, умный, спокойный, я всегда рад его видеть.

- Здорово, диггер, - ответил Василий Ильич Рязанов, и похлопал меня по спине, - ну, как ты, Сережа? Изольешь?

Говорят, только хамы на вопрос «как дела» начинают долго и тщательно рассказывать, как у них дела. Это был как раз тот самый случай. Я умею быть хамом, когда от меня этого ждет старый товарищ, полковник ГРУ по совместительству.

- Сейчас изолью, - пообещал я.

Надо, надо было излить душу Василию, кому же еще, как не ему. Что-то и жене можно было излить, но только в рамках, дабы не тревожилась особенно. А Рязанову можно было без рамок, с безжалостным кавалерийским размахом. Ему чем безрамочнее, тем точнее. А свои, ведомственные, рамки он потом сам расставит. Их там учили рамки расставлять, я точно знаю.

- Тогда сначала чайку вашего знаменитого, - пожелал старый друг.

- Может, чего покрепче? - спросил я, - есть и другие напитки, в бутылках крепкого стекла.

- Стекло бутылки крепче черепа, - сказал Вася, и пояснил, - «что покрепче» отбивает мысль. Знаешь, это такие штучки, в черепе водятся.

Да знаю я, знаю, что у тебя в черепе. Будь у тебя там что другое, тебя бы сейчас здесь не было.

У меня был свой иван-чай, на который многие слетались. Мы тут целые чайные вечера устраивали, похлеще офицерских собраний в прежние времена, разве что дамы наши без бальных платьев по причине изменения моды.

- Бери, Вася, - сказал я, угощая товарища, и себя не забыв.

Это были слова именно для себя, потому что Вася и так уже давно взял, за ним не заржавеет. Скромность в их конторе не приветствовалась, а если скромник и попадался, то очень быстро его перековывали во что-то более приличествующее имиджу и сути заведения.

Слегка промочив горло, можно было приступать. Василий не слишком сентиментален, и даже если визит бывал дружеским, все равно мы говорили и о делах.

- Ну, надеюсь, ты уже оклемался, - констатировал Василий таким тоном, что не возразишь.

- А что, есть выбор? - попробовал я барахтаться.

- Что еще за выбор? - удивился Василий.

Он был из династии, что служила России больше ста пятидесяти лет, а то и все триста. В их домашнем тезаурусе не было слова «выбор».

- Ну, вдруг процентовочка там расшаталась... - протянул я.

Это была наша старая с ним игра, вроде как он государев человек, а я разгильдяй, которому лишь бы не работать.

- Держится процентовочка, - сказал Василий.

Девяносто четыре процента людей, населяющих эту планету, утверждают, что они всегда знали о том, что наш мир является виртуальным. Вот такие пироги... Психологи объяснили это тем, что в людях защита сработала. Мы-то думали, что пойдут революции, склады с едой и тряпьем вынесут, все переспят со всем, что движется, и так далее. Ну да, побеспредельничали малость — но не до жути. Правительства армию ввели в города — а люди вдруг заявили, если верить опросам, что и так все это знали, и без вашего Харитонова. То ли эта самая «защита» была предписана Свыше, как часть программного кода, то ли мы и впрямь такие пассивные, но почти у всех сработало.

А у примерно шести процентов психология не сработала. Именно из этих процентов мой контингент наиболее активных. И если раньше он был стабилен, этот процент, то нынче потихоньку растет. Говорят, что если подрастет до десяти, то вот тогда и пойдет плясать губерния. Тогда пиши караул, не удержим население от веселья. А веселиться они умеют, стволов на руках миллионы и миллионы. Но нам, государевым людям, нам ведь все равно, живые мы или цифровые, наша профессия - Родину защищать. И пока процентовочку мы держим в рамках. Мы с Васей товарищи по оружию.

- Может, по оружию чего не так... - вроде как вслух подумал я.

Тема оружия была важной. Рассказывали, что ожидается много всего интересненького, например, плазменные боеголовки. Суть была в том, что гиперзвуковая болванка, подлетая к цели, начинала тормозить, превращая воздух вокруг себя в плазму, с температуркой всего-то в районе двадцати тысяч градусов. И этот шарик нежно обрушивался на цель, испаряя металл, как воск. Бронетитан испарялся, не говоря уж о более мирных деталях конструкции. Ой, простите, конечно же не «испарялся», а «будет испаряться», когда все это дело изобретут. А еще изобретут темпоральные боеприпасы, там суть в создании сферической области, небольшой, с пару метров диаметром, на краях которой время будет отставать от времени в центре на пару септосекунд. Всего-то на такой крохотный квант времени, совсем незаметный, но достаточный для того, чтобы сгенерировать «волну Шеховцева», которая, в свою очередь, распространится метров на двести-триста. И все, что попадет в эту зону, подвергнется темпоральному смещению. На левой гусенице танка будет одно время, а на правой плюс триста лет, со всеми вытекающими. Говорят, танки будут ржаветь на скаку и рассыпаться, как трухлявые пни. Конечно, все это будет, когда изобретут.

Антигравы на подходе, а c ними примерно то же, что с темпоральными штучками. Малейшая разбалансировка гравитационной системы — и территория проваливается в тартарары, потому что планета-то крутится и летит, а ваш танк остается на месте, в зоне гравимолчания.

Отслеживать оружейную активность среди сектантов было одной из задач моей конторы. Я знал, что во многом дублировался смежниками из ГРУ и ФСБ, и считал это правильным. Тем более, что мы вполне официально обменивались информацией в рабочее время, а чем-то и потом делились, под иван-чай.

- Часовые на посту, - успокоил меня Василий насчет оружия.

- И мои на посту, - сказал я.

Вася удовлетворенно кивнул, мол, он и не сомневался, что службу я бдил, бдю и впредь буду бдить тщательно.

- Теперь давай про Линдера, - быстро продолжил Василий.

Я понял, что мои докладные по происшествию Василий уже изучил. Теперь он погонит быстро, в галоп. Чтобы собраться с мыслями, мне пришлось не менее быстро парировать:

- Нет, это ты мне давай про Линдера. Я ведь имею право знать, почему все это произошло именно тогда, когда мы к нему отправились. И вообще, это что — наше земное творчество, или «вмешак»?

Этим некрасивым словом мы именовали вмешательство Свыше, потому что была такая версия — Оператор иногда напрямую вмешивается в ход игры, так скажем. Когда Он это делает, и для чего, такие вопросы не имеют смысла, потому что мы не знаем Их логики, или чем Там Они руководствуются. Отслеживать «вмешаки» мы пока не научились, а может, и не научимся, потому что на самом деле «вмешаков» не бывает. Я же сказал — версия...

- Если ты помнишь, - сказал я, - то моя задача — отслеживать и классифицировать, у меня контрразведки, считай, нету.

Василий пожевал губами, прицениваясь к моему откровенному высказыванию — съедобно, не съедобно.

- Нету у тебя контрразведки, - согласился он наконец, будто не знал сего факта, и только сейчас об этом задумался, и добавил, - не думаю, что «вмешак». Но ты же сам понимаешь, критерии вмешательства нам не будут никогда известны. Это дело философов и конспирологов — кормить прессу гипотезами, а наше дело — работать.

Вася сказал это торжественно, слишком торжественно. У него был всего один недостаток — Василий Ильич иногда срывался в пафос, но старому служаке это шло, как аксельбант шел к хорошему мундиру на балу у государя императора. Зная все это, я просто молчал, пережидая приступ парадности, и рано или поздно Василий возвращался в искреннюю простоту, которая ему тоже шла.

Тем не менее, после собственных пафосных слов осталось у Василия Ильича на губах послевкусие. Это следовало компенсировать иван-чаем, что Вася и сделал, а потом сказал:

- Ты прости, я тут немного... как сказать... как на партсобрании, что ли. Тебе, может, еще и работать-то толком нельзя, Сереж, а я напрягаю.

Самобичевание внутри Василия следовало пресекать сразу. Не то, чтобы оно было для него вредным, оно было вообще не его, не смотрелось оно внутри психически здорового «грушника». Я научился различать в людях маску, а Василий не научился вовремя ее снимать, общаясь со мной. Меня такая неискренность разочаровывала одно время, а потом я стал позволять себе нагло ее срывать по ходу пьесы. А сейчас вот не понял, то ли он на самом деле сочувствует, то ли играет. Ох уж эта профессиональная деформация...

- Можно мне работать, можно, - успокоил я друга, - я вообще полагаю, что отдохнул там, в коме, как они это называли. Если это вообще была кома. Знаешь, проходил у меня не то, чтобы гуру, так... «недогурок», утверждавший, что весь этот мир — чья-то кома.

Василий усмехнулся. Видать, бывали и у него философские мыслишки в гостях, как же иначе.

- Да уж, - сказал он, - тут некоторые товарищи, вроде Будды, утверждали, что не могут разобраться, сон ли это бабочки про то, что она человек, или наоборот, а оказывается — что это вообще кома, причем непонятно чья. Или это не Будда утверждал...

- Не помню, кто это утверждал, - сказал я, - помню только, что когда валялся в госпитале, грезились мне приключения. Будто встретился я этим самым Линдером после выхода из тоннеля на краю Москвы, а потом меня тюк по головушке, и все.

Содержимое своего коматозного бреда я в объяснительных уже описывал, но никто им не заинтересовался. Василий пошевелился на своем диванчике, повеселел.

- О, - сказал он, - так ты, можно сказать, в кино был, пока все думали, что ты одной ногой Где-то Там. А ты в это время развлекался, можно сказать. Ты хоть начальству не говори, а то в отпуск в этом году не пойдешь. Впрочем, какое еще у тебя начальство...

Увидав, что мой рассказ вызывает у товарища симпатию, я решил продолжать, чтобы Василию было приятно.

- Именно так, - сказал я, - именно в кино я и был. Фильм называется «Бред в больничке после удара каменным сводом по голове». Видел там, как мчался в «вагнере» сначала по ведомственному, потому по «метро два», потом выскочил из тоннеля, встретил бородатых бородачей, получил по голове и очнулся в больнице.

Вот странные они, ребята из Главного разведуправления. Я думал, все странные у меня в конторе собрались, Большой Каталог наполнять, ан нет, некоторых загребла к себе военная разведка. Васенька встрепенулся, словно чего почуял, да как спросит, прищурившись:

- Сережа, а подробнее можешь, и не с начала, а с конца? Например, как вы там встретились, и почему ты решил, что это Линдер там был?

Я дух перевел от такого прищура Ильича, и говорю:

- Линдера я видел на голограмме, Семенов показывал, так что сей светлый образ уже был у меня в голове, а перед этим мы выехали из тоннеля... знаешь, я там раньше не выезжал, это уже чисто фантазии мои были больные. Красивое такое место, сзади вроде как скала, вокруг лесной массив... и, причем, это вроде как на горке, потому что справа вид открывался будто сверху вниз смотришь... поля всякие... вот не помню, коровки были... или не было... пасторально так, вполне буколически... гобелен «Пастушок и пастушка». А потом стадо бородатых мужиков, прямо перед «вагнером», то ли попы, то ли хиппи.

Василий, пока меня слушал, кивал и головой, и ботинком, мол, весь тебя слушаю, всем туловищем. Когда я остановился, Василий показал пальцем — помолчи, Чапай вспоминать будет. Ну, я замолчал. Василий, было видно, напрягся. По лицу его пролегла тень, лоб наморщился, глаза закрылись наполовину. Я подумал, что если ему надо будет кого отчитать, то он такое лицо сделает, что человек умрет, так мне не по себе стало от его изменившегося лица. Да, таким товарищам в офисных коробочках не сидеть, таким кабинет нужен, чтобы сотрудники не перемерли от одного только счастья созерцания начальства в момент полета мысли куда-то внутрь. Впрочем, про его контору и так всякое говорят, можно верить, можно не верить, но одно ясно — правила там не писаны.

Подумав, Василий открыл глаза, распрямил лоб и подался весь вперед, будто прыгнул.

- Такое место есть, - сказал он, - ты даже мог его видеть... нет, ты не мог его видеть, тебе не положено, у тебя допуск не тот. Эти выходы пересчитаны, Сережа, и один из них ты описал весьма точно. Я, когда этим выходом выходил, тоже про пастушек думал. И не утверждай, что я всегда про них думаю.

Я пожал плечами, мол, я и не утверждал. Мало ли, про кого ты всегда думаешь, про пастушек там, или про пловчих брасом, или про фигуристок, мне все равно. А вот про выход...

Я вдруг ощутил, что потею, но Василий не дал мне просохнуть. Он вытащил телефон из кармана и сказал, словно приказывая:

- Ну-ка, вруби проектор.

Потом увидел, что пультик перед нами, на столике, взял, сам нажал. Экран, большой, дорогой, засветился на белой стене. Василий пощелкал по телефону.

- Ну-ка, ну-ка, дай-ка мне спутничек, - попросил он телефон.

Вася имел доступ по всему околоземному балагану, это ежу понятно.

- Какого это у нас было... девятнадцатого, да... - пробурчал Вася.

- А вы что, всю планету пишете? - поинтересовался я.

Если он скажет «да», я не удивлюсь. А Вася моему вопросу не удивился.

- Не всю, - отмахнулся он, - но выходы из «метро два» пишем, не сомневайся, и храним долго. Вот, подрубился. Сейчас дадим поиск движения, чтобы весь день не листать.

Он откинулся назад, подергался, угнездился так, словно от его позы зависело качество восприятия картинки, показал мне — смотри вон туда, как я смотрю. Раньше было «делай, как я», а нынче «смотри, как я», и никого это не удивляет.

На экране был вид сверху. Картинка слегка плыла, ракурс менялся синхронно с движением спутника. Сначала выход из скалы был совсем под камерой, потом стало видно немного спереди, потом картинка дернулась и снова стало видно сверху. Наверно, сменился спутник, передав объект другому. Это не проблема, даже у гражданских служб нынче тысячи спутников.

И вот, на экране началось движение. Было видно, что из леса вышли несколько... раз... два...десять человек.

- Морды! - заскулил я, холодея, - морды дай, морды!

Василий сказал, не оборачиваясь:

- Хочешь бороды рассмотреть? Извини, мы же сверху глядим. Только лысины, Сержик, только плеши. Ну-ка, ускоримся...

Они там ускорились по команде Василия, потому что заколыхались, как тростник на ветру, но не слишком. Дисциплинированные, черти, как встали, так и стояли.

А у меня в душе тем временем такое творилось! Я был уверен в том, что сейчас на эту толпу вылетит из скалы «вагнер». Они там стояли, чертовы тростинки, размахивали своими гнусными бороденками на ведьмаковском первомае, зазывая: «Прииди, «вагнер», прииди!». Те, что на самом деле имели сверкающие лысины, казались сверху нулями, а другие — просто точками. Это было бы в другой ситуации смешно. Они долго стояли, как честные менты в ожидании демонстрантов. Потом все почти замерло, потому что Вася дал нормальную скорость. Праздник волосатости сменился трауром неподвижности. И что же дальше? Вася на меня так посмотрел, что я понял — он тоже ждет.

Но мы с ним ждали напрасно. Там, на картинке со спутника, мы с Семеновым не приехали. Не вылетели из скалы, не свалились с неба, не вынырнули из портала, сверкая ионными разрядами и пуская туман. Сероватые попики потоптались еще немного, потом помахали небесам бороденками и канули в лес.

- Чертовщина! - сказал Василий, вырубая картинку, - чертовщина, даже для нашего мира! Долбаного, проклятого, дебильного мира, мать его! Господи, что у вас Где-то Там с головой!?

Что, Вася, чертовщина - то, что нас все-таки не было на поляне? Вот уж странная реакция, брат. Появись мы с Семеновым, да тюкни меня кто по головушке, это чертовщиной бы не было, это было бы «ай, молодца». А так, как сейчас — чертовщина. У меня не было слов, совсем никаких. Я стоял перед своим большим экраном, глупо улыбался и ни о чем не думал. Кажется, это и называется милым термином «вынос мозга». Интересно, и где я сейчас очнусь, снова в больничке?

Глава 8

Предательство? Нет, в это я точно не верил. Я скорее поверю, что это качественный «вмешак», чем предательство Семенова. Версию, что все подстроил Семенов, я отверг, что называется, категорически. Вася и не настаивал.

- Я обязан все учесть, сам понимаешь, - сказал Вася, - я с государством в анальные игры не играю, ибо результат известен, кто кого.

- Ты и есть государство, - пробурчал я.

Но я был доволен тем, что от ГРУ происшествие курировал старый друг. Кому еще можно доверить такое? Вы лежите без особого, можно сказать, сознания в госпитале, и в то же время имеете представление о том, что происходит на выходе из секретного подземного хода. В реальности на вас обрушивается тоннель, а в нереальности вы едете на машине, выезжаете на поверхность и получаете по голове.

В реальности вас ждут на выходе, но вы не приехали, потому что на вас упала порода, в количестве, достаточном, чтобы раздавить дивизию боевых слонов древности. Но если вы всего лишь бредили, то почему спутник в реале показал неких бородачей, чертовски напоминающих увиденных вами в бреду?

Жена моя пришла к нам на вежливые десять минут, и ушла к детям. Мы же с Васей засиделись до двух часов ночи, выдавая и прорабатывая различные версии. Два часа, густое время, когда шаткий усталый мозг еще хочет думать, но уже не может. Однако, спать не хотелось, ибо какой еще сон, когда творится необъяснимое. И для объяснения этого необъяснимого нам требовался недостающий персонаж. Как говорится, если вам что непонятно, то вы или тупой, или не у того спрашиваете.

- Линдер, - сказал Вася, - сам понимаешь... Линдер, к которому вы неслись стремглав по мрачным подземельям.

Я кивнул, потому что фигура этого товарища легко вырисовывалась в качестве того самого «объяснителя необъяснимого», в коем мы сейчас нуждались. Вырисовывалось, по привычке, эдакое гуру монастырское. Прямо ночью Василий поставил в поиск товарища Линдера, чтобы поутру иметь возможность лицезреть пред собой сие творение Кого-то Оттуда Сверху. Он, наивный, так сильно верил в возможности своей организации, что серьезно ждал звонка поутру, с докладом о поимке Линдера.

- Может, сейчас же и подымем гуру с ложа, пусть кается? - предложил я.

- Как отыщем, сразу подымем, - пообещал Василий, - ты это, Сережик, наверни мне еще ваш разговорчик в Семеновым. Кстати, жаль, что вы не пишетесь. Это же монопринципиально!

- Это никак, у нас демократия, - сказал я, - мы не пишемся, у нас камер нет в конторе. Разве только в сортире, чтоб мыло не тырили. Монопринципиальный ты наш...

Васенька грустно вздохнул.

- Эх, - сказал Васенька, - нам бы ваши... а вам бы наши.

- Нет уж, - ответил я, - пусть ваши вам, а наши нам. А чего тебя интересует, старче, я ведь уже три раза до твоего сведения все довел?

Васенька помахал над головой пальчиком, мол, вот оттуда пришла мысль, и сейчас ты, о землянин, будешь иметь счастье с ней познакомиться.

- Разумеется, артефакт, - с потрохами сдал прилетевшую, но крайне предсказуемую, мысль Васенька, - разверни-ка перед солдафоном, что у тебя на сей счет.

Что тебе рассказать, Васенька... Представь себя персонажем компьютерной игрушки. Не ерничай, Вася... Итак, ты бегаешь, прыгаешь, подбираешь алмазики, монстров постреливаешь - а где-то ты в виде двоичного кода, ноликов и единиц. Но увидеть ни себя, ни свой мир в двоичном виде ты не способен в принципе. Если где-то есть флэшка, на которой написано «меч» - потому-что там меч — то ты не можешь узреть эту флэшку, ты можешь получить только скачанный с флэшки меч, именно меч, или красивый, обоюдоострый, или ржавый, или пластмассовый, или еще какой. Персонаж игры не может всосаться в телефонную трубку, как Нео, но он может, теоретически, управлять частичкой мира Оператора. Может же компьютерный вирус вывести изображение на экран, какую-нибудь картинку похабную, или стереть файл с жесткого диска, или, если комп подключен к умному дому, заказать Оператору в холодильник фальшивых котлет из синтетики, то есть еды? Да может, может.

Ходят слухи, что существует артефакт, с помощью которого возможно управление холодильником из Того Мира. Или боевыми лазером. Что, Вася? Мы не знаем, есть ли там холодильники и боевые лазеры? Не знаем, согласен. Мы можем только предполагать, что наш мир скроен по образу и подобию, а у нас это все добро или есть, или почти есть.

Я тоже не верю в такой артефакт, Вася. Вирусом стать? Верю. В то, что можно измениться, и стать вирусом, я верю. Такие у меня проходили, Вася, даже несколько штук. Только ничего у этих недогурков не вышло, потому что у каждого из нас, Вася, своя виртуальная машина, в рамках которой ты король, вплоть до атомной катастрофы, а Настоящей Реальности тебе не видать... да, может быть и так, что нет ее, реальности настоящей. Зачем она нужна, если нет того, кто ее наблюдает?

Так что, сам ты дзенствующая конторская крыса, Вася, не слышащая падения дерева там, где некому слышать.

Не знаю я, не знаю, что имел в виду Семенов, но, скажу честно, мир спасать я не собираюсь. Даже став вирусом, ты никому ничего не причинишь, ни вреда, ни пользы.

Васенька слушал меня, что называется, честно. Не думаю, что ему не были знакомы мои простецкие выкладки. Скорее наоборот, это они там, в своей забавной конторе, могли знать нечто про бренный, про наш. Слушая меня сейчас, Васенька запускал щупальца в текст, в эмоции, в шум дыхания. Он работал, пока я умничал, осыпая своего слушателя пыльными откровениями.

Где-то наверху, в уютных комнатках, мирно спали мои дети, моя любимая женщина, по совместительству жена. Пригород спал, спала речка, спала, разумеется, охрана, доверившаяся роботам. А вот два не старых, но и не молодых уже - и притом, вовсе не дурака - все думали да думали, расположившись в большом зале, ну прямо как патриции, иначе не скажешь.

В непонятном часу разошлись спать, благо, гостевых комнат у меня было три штуки, а день сегодняшний именовался «субботой». Васенька мне рукою махнул, мол, доброй ночи, это в такой-то час, и удалился в свою, подавно обжитую, конуру.

А я потом все ворочался в постели, ворочался, и доворочался до того, что узрел сон. В русской жизни не угадаешь, когда и из какой щели попрет махровая достоевщина. Что может сниться русскому человеку субботней ночью, когда он только что отправился спать? Небо, птички, козочки на лужайке? Отнюдь. Исключительно или Бог, или дьявол. Если бы пил до утра — снился бы Бог, а на трезвую голову в такой обстановочке — только Его антипод, Верховный Обвинитель... уж не знаю, зачем Они ввели в нашу жизнь такой персонаж, с названием которого у меня были проблемы, потому что я не верил ни в персонаж, ни, тем более, в его название.

Персонаж явился легко, без серы, дыма и искрометания, просто возник у кровати, но не резко, а плавно, как свет в зрительном зале после киносеанса. Одет был в традиционный красный огненный плащ, развевающийся сильнее, чем можно было объяснить аккуратным потоком воздуха от кондиционера, так что я было подумал, будто у товарища легкое несварение и он вынужден исходящие газы травить помалу. К его чести стоит заметить, что запаха никакого не было. А вот рога, рога были, причем я сразу подумал, что это не бутафория, а часть пейзажа, присущая от рождения. Лицо было весьма нечеловеческое, словно принадлежащее артисту, который, будучи пьяным, играет пьяного, то есть вроде как и не играет.

Отметив, что я смотрю на рога, дьявол, или черт, или кто он там, вежливо сказал:

- Простите, Сергей Савельевич, за непременный атрибут образа. Надеюсь, это не вызывает у вас... э-э... отрицательных эмоций?

- Вашему несветлому лику идет, - ободрил я посетителя, - надеюсь, вы не порастете неожиданно бородой, прямо сейчас? Вот это вызовет отрицательные эмоции, обещаю. Я, знаете ли, в последнее время не особенно жалую бородачей.

Антипод задумался, старательно искажая лицо, и тем став на несколько секунд похожим на Василия Ильича Рязанова, потом расслабился и протянул неуверенно:

- Не знаю, чем вам так насолили бородачи... Смею вас уверить, в моем, так сказать, амплуа интеллигентного ночного гостя лишняя растительность не приветствуется.

- Мне недавно приснилось, дорогой сатана, что я приехал к бородачам, - пояснил я сатане, - но выяснилось, что никуда не приехал. Однако, место, куда я не приехал, оказалось реально существующим, и меня там ждали, чтобы я приехал.

Сатана осклабился, словно был причастен к происшествию и гордился тем, что имел счастье подставить человеку ножку.

- Не известно, что было бы лучше, Сергей Савельевич, - сказал сатана, - появись вы там на самом деле, или не появись. Я, кстати, не «Сатана», меня зовут Люцифер. И я не понимаю, о чем вы мне говорите... «приехал, но не приехал туда, где меня ждали, не ожидая».

Все еще лежа на кровати, я отвернулся от Люцифера. Кажется, это слово переводится с мертвой латыни как «несущий свет»? Неплохое прозвище для вашего электрика. Я-то думал, что он знает все, а у него возможностей меньше, чем у нашего ГРУ. Позор.

Я полагаю, что уж если ты нечистая сила, то хоть какие-то возможности у «силы» должны быть. Вот, например, у Воланда были.

- Очень приятно, - соврал я, глядя на шторы, а не на гостя, - как меня зовут, вы уже знаете. С чем пожаловали, «не Сатана»? Неужто так низко пал падший ангел, что приходится мне сниться?

Затылком я вдруг почувствовал легкую обиду, изошедшую от посетителя. Ему явно не нравилось, что я от него отвернулся. Точно, так оно и оказалось.

- Напрасно вы меня так демонстративно игнорируете, - обиженно произнес Люцифер, - я пришел, чтобы оказаться вам крайне полезным.

А я его уже толком не слушал, потому что догадался, что все это происходит во сне. Шторы помогли, сквозь которые пробивался... вру, потоком лился солнечный свет. Я вспомнил, что мы с Васенькой засиделись, и сейчас или позднее утро, или вообще полдень. «Обидчивый Люцифер, явившийся в полдень», чем не название для комедии положений, в которой у меня главная лежачая роль? Это осознание своего сна меня приободрило, и даже развеселило.

- Штору не задернете? - попросил я, - мне в глаза бьет. Раз уж вы решили быть мне полезным хотя бы во сне.

Сзади послышался звук шагов. Люцифер обошел кровать и оказался передо мной снова, заслонив на момент солнечный свет. Штора из сатаны была никакая. Посмотрев на меня сверху вниз, Люцифер усмехнулся, потом наклонился, взялся руками за колени и присел на корточки. Солнце, оказавшееся позади гостя, создавало теперь что-то вроде нимба вокруг рогатой головы. Это оно снова вмешалось в жизнь, полуденное, яркое во всю субботу, как положено.

- Спасибо, - поблагодарил я, - так уже лучше, не прямо в глаза.

- Что ж вы за человек-то такой, - укоризненно произнес дьявол, громко дыша мне в лицо, - к вам дьявол, а вы кривляетесь. Открою вам тайну — вы сейчас не спите, и я не ваш сон, Сергей Савельевич. Я к вам по делу.

Тон его голоса был уже не потерянный, а слегка угрожающий. Я почувствовал легкую, едва народившуюся, тревогу.

- По какому делу? - спросил я, и не выдержал, снова начал паясничать, как всегда делаю в момент легкого страха, - душу вам приготовить? Вы ж меняться захотите, верно?

А потом набрался духу и спросил прямо.

- А что в обмен, товарищ Люцифер?

Этот вопрос сам собой подразумевался, без вариантов, так чего же время тянуть? Люцифер улыбнулся, как хорошо подготовленный к классическому вопросу представитель высшего сословия нечистых сил.

- Как положено, вечная жизнь, просто-напросто, - сказал он.

- Там? - я показал подбородком на Небо, надеюсь, вышло раскованно и забавно.

- Нет, - сказал Люцифер, - здесь, не Там. Но, поверьте, это лучше, чем ничего. И душа здесь ни при чем, Сергей Савельевич. Кто вообще вам сказал, что есть у вас какая-то душа, которая «существует вне времени, и которая сохранится потом», после того, как нажмут красную кнопку, или после того, как вы сожрете красную таблетку? Вы просто исполняемый код, движущаяся по проводам информация, неужели вы думаете, кто можете представлять из себя хоть какую-то ценность? Знаете, я вам открою секрет: вас тоже время от времени переписывают. Потому что есть баги, сиречь ошибки, и есть то, что им там, Наверху, просто-напросто не нравится в вас. Вы очень часто просыпаетесь утром совсем другими, и разумеется, вы никогда и никоим образом не узнаете об этом. Вас стирают, обновляют... вы знаете, иногда всю систему просто-напросто перезагружают. Не особенно вас жалеют, если честно. Когда художнику нужен холст под новую картину, он иногда берет и замазывает старую, просто-напросто.

- Флэшек не хватает, «просто-напросто», я так и подумал, - съязвил я, - или же создатель всего этого великолепия не слишком добр. Знаете, тут у нас есть концепция «злого бога», теологи ее очень любят. Это про то, что Бог есть, но ему нравятся наши мучения, потому и мир такой, что флэшек не хватает для хранения всех персонажей.

- А вот вы и попались, уважаемый, на полнейшем духовном невежестве, - засмеялся Люцифер, раскачиваясь передо мной на корточках, то ли как торшер, то ли как зэк на привале, - зло и добро существуют лишь в рамках двойственного сознания, за пределы которого вы пока не уползли, просто-напросто. Ваши просветленные знают это, но и они, увы, всего лишь программы, только пустые, не обремененные концепциями, как вы. А бог... есть и настоящий, большой Бог, с большой буквы, Создатель всего. Так и доложите вашим батюшкам, что Бог есть, можете сослаться на мое свидетельство. А я... я могу вам лишь обещать, что именно вас не сотрут, когда Им Там конкретно эта игра надоест. Разумеется, я могу и соврать, но у вас, в любом случае, нет, и не будет никогда, ни малейшей возможности это проверить. И еще — я не дьявол, как вы уже наверняка догадались. Просто люблю, знаете ли, театр.

- Играли в молодости? - спросил я невинным голосом.

Теперь понятно, почему запаха нету. У настоящего дьявола он бы был. А что меня не сотрут — это хорошо. Правда, меня могут попросту потерять, выронить сквозь прореху в кармане. И найдет меня маленькая тупая девочка, гуляющая босыми ножками по пыльной деревенской улочке Где-то Там. Гуляет она так, гуляет, вдруг бац - о, какая интересная штучка в пыли валяется, не подобрать ли? Подбери милая, подбери, там внутри целый дядя. Подберет, принесет домой, сунет в древний комп — ну, не настолько уж она тупая, чтобы не сунуть флэшку в комп, обычное поколение ЕГЭ — и запустит меня в свой Sims. А ее комп окажется подключенным к Тамошнему Интернету, и через какое-то время одна копия меня встретится с другой копией меня — меня ведь еще не стерли на прежнем месте. И будет два меня, кажется, это называется «параллельные миры». А на самом деле просто флэшку утерянную подобрала тупая девочка, бредущая по деревенской дороге, и сунула, куда надо.

- Играл, - послышался голос Люцифера, - но это к делу не относится. Эй, Сергей Савельевич, вы-то сами не заигрывайтесь с воображением... черт... на этом месте они все спотыкаются, когда им проясняешь, что будет. Хоть не проясняй... Сказал же, что не сотрут, а он лежит, дрожит, фантазирует все равно о том, как его или сотрут, или потеряют.

Черт, упоминающий в разговоре черта, это или круто, или баг, сиречь, косяк.

- Да вы не волнуйтесь, - сказал я лениво, - мои фантазии в последнее время весьма мирные, безвредные, почти детские. Однако, позвольте поинтересоваться, вы тоже персонаж?

Люцифер перестал качаться, аки зэк, недоумевающе развел ручки в сторону, рискуя рухнуть на пол. И глаза его стали большие-пребольшие, я даже подумал, что сейчас из них вылетит что-нибудь, как птичка из древнего фотографического аппарата.

- Эй, - сказал Люцифер, - а что, возможен «не персонаж»? Вы недопоняли Харитонова, уважаемый. Вернее, вы-то допоняли, Сергей Савельевич, но выводов не сделали...

Вот на этом месте я взял, да и проснулся. «Флэшку, флэшку с Семеновым дай, сатана, в обмен на мою душу», хотел крикнуть я, но не успел. Гость растаял в воздухе и провалился под пол, вместе с изрядным куском паркета. Пока я просыпался, сатана таял, а когда я совсем проснулся, его уже не было. А паркет остался, неповрежденный, совсем не мокрый, и не обугленный.

Врал, значит, собака, что это не сон.

Глава 9

Проснулся я не от того, что время пришло. Меня разбудил телефон. Навязчиво, мерзко, как только он и умел. Подозреваю, он и мертвого бы поднял, как ту паночку, да никто пока не накропал соответствующего софта. В эпоху говорящих дверных замков поводов для удивления уже не осталось.

И кому я мог понадобиться в такой, неведомый для меня самого, час... Если не по делу — убью. Впрочем, убью в любом случае, но не ответить нельзя, потому что мелодия была «полет Валькирий», то есть «срочно и важно». Кому не приходилось вставать... рано днем... под полет Валькирий, тот меня не поймет.

Железяку эту звонящую я привык оставлять от себя подальше, на столике у стены напротив, так что пришлось встать и идти, как героический космонавт на тренажере. Есть у наших такой забавный тест: накачивают кандидата в отряд космонавтов то ли наркотиками, то ли просто гипнотизируют, а потом дают ему команду, предписывают сделать важное действие, и если он сможет сквозь дурман, сковывающий сознание, сделать хоть что-нибудь по этой команде, например, встать и нажать нужную кнопку, то нашему кандидату плюс в карму, сиречь, переход к следующему этапу процесса отбора. Добро пожаловать в герои, сынок.

Героически добравшись до телефона, я озверел. Звонил мой старый дружок, робариста из нашей конторы, которому я, видать, напрасно накачал интеллект и внедрил в голову программу легкого, совсем товарищеского, стукачества. Что, пиво закончилось в барабане, дура железная?

- Сергей Савельевич, доброе утро, - раздался приятный, доброжелательный, родной в доску голос бездушной тупой железяки.

Я взглянул на экранчик — половина восьмого.

- Спешу вам сообщить, - не дожидаясь моего ответа, произнес преданный друг, робот-бармен «с работы», - по спецканалам прошло сообщение, что вас отстраняют от активной деятельности и намереваются ограничить в свободе передвижений.

- Эй, ты! - заорал я, - железяка хренова! Ты что за чушь там несешь, на разборку хочешь, дура интеллигентная? Простыми словами можно?

Поубивал бы всех, право, да матответственность не позволяет, уж больно дороги все эти друзья человека. Внутри друга человека что-то подумало, образовалась легкая пауза, через пару секунд закончившаяся сообщением:

- Вас хотят привлечь к расследованию, Сергей Савельевич.

Что значит «привлечь у расследованию»? Разве я не привлечен к нему на самом что ни на есть наивысшем, наивысочайшем, уровне? И тут меня словно ледяной водой окатили из ушата, я даже совсем проснулся — меня хотят арестовать, просто-напросто.

«По спецканалам», это обозначало, что какие-то дверные замки в СИЗО уже получили коды, чтобы не выпускать именно меня, а роботы, как мой робариста, уже знают об этом. Они ведь тоже общаются, да еще и активнее, чем люди.

Всем позвоночником я вдруг почувствовал несвободу. Она начиналась от самого его низа, где когда-то у моего далекого предка был хвост, оставленный потом на ветке за ненадобностью. Осиновым колом несвобода пронзала тело, выходя сквозь изуродованный рот, голова будто кричала в небо: «нашпилен, Господи, по имя Твое нашпилен, нашампурен, аки тать!»

Не колыхнуться было от этого кола. Арест... это чего они там надумали? Но я ведь хороший.

«Я хороший!», чуть не крикнул я.

Я вообще сторонник лозунга «Любить человечество начни с себя».

- Вы хороший, Сергей Савельевич, - согласился робариста, и положил трубку.

Ну вот, теперь и робот согласен, что я хороший. Замолвит за меня словечко в Нюрнберге. Да что у вас тут вообще творится?

Прямо как был, в пижаме, я поспешил вниз. Слетел мигом по лестнице, прорвался сквозь двери в зал - и обнаружил мирно пасущегося у холодильника Василия, который будто и не ложился вовсе.

Он, видите ли, уже завтракал, железный человек на службе Родины с большой буквы. Завтракает кофием, крепким до вредности, любимой яичницей и салатиком с огурцами. Во мне будто сюжет начал разворачиваться, в котором старый друг сейчас станет меня успокаивать.

- Вася! - заорал я, не впервые за это странное утро, - Вася, мне позвонили с работы и сказали... ты знаешь, что они мне сказали!

Вася прекратил свое пищевое поведение, обернулся и ласково посмотрел на меня. В его взгляде было столько покоя, что я подумал — а не расслабиться ли и мне? В самом деле, ну позвонила тебе сбрендившая машина, и что?

- Я знаю, - сказал Вася, и лицо его стало серьезным.

Кол в позвоночнике пошевелился, напоминая, кто здесь хозяин. Стало неуютно от кола, и от того, что я в пижаме, и еще от того, что у Васи в руке тарелка с харчем есть, а в моей руке ничего нет, и из-за этого отсутствия я беззащитен. Кол в позвоночнике, антенна для приема неприятностей, он весь напрягся, почуяв волну, на которой ведется передача в мою жизнь тревожащих проявлений.

Вася уже пожевал немного с утра, исключительно для удовольствия и потребностей организма. Вася никогда не заедал стресс, у него не бывало стресса. Серьезный и многообещающий, как маринованный огурец в банке тяжким утром, он стоял передо мной с бутербродом.

- Что знаешь? - спросил я.

Вася спокойно откусил от бутерброда. Вид у него был — закачаешься, само спокойствие. Он бы с таким видом и от тарелки откусил, очаровательно улыбаясь, лучший друг человека.

- Знаю, почему это все, - сказал Вася, и продолжал, - это все потому, что вчера закончились архиаккуратнейшие раскопки места происшествия, Сережа, и тела Семенова не нашли. Тебя хотят попросить... э-э... активно поучаствовать в...

- Меня хотят арестовать? - перебил его я.

- Ну да, - сказал Вася таким тоном, будто удивился тому, что я этого не знаю, - может, выпить хочешь?

Он показал глазами на стоящую рядом батарею бутылок неплохого вина, и еще раз укусил бутерброд. Подумаешь, арестовать, что в этом такого.

Будто уже и по телевизору показали, а до меня еще не дошло. Конечно, арестовать, а как же иначе? Странный ты, Серега, элементарных вещей не просекаешь. У нас в конторе, например, вообще регулярно тренинги проводятся на тему «Меня арестовали свои». А на тему «Как ничего не сказать лучшему другу, когда есть что сказать» проводятся? - спросил бы я, вместо того, чтобы дать ему в морду.

- Мне это не нравится, Вася, - сказал я, чтобы он понял, к кому относятся мои слова.

Васенька поставил тарелку на стол, вздохнул тяжело, и началось представление. Тренинг «Как врать туловищем похлеще бульварной шалавы» у них тоже был. Сначала лучший друг показал, что он очень разочарован такой вот моей реакцией, и не просто разочарован, но даже обижен, потому что рассчитывал на иное мое поведение, от понимания до восторга. Следующей позой он показал, что лучшее, чем можно отличиться перед Отчизной, это быть арестованным, допрошенным и с отбитыми почками посаженным в дальний лагерь. Потом, искривившись до слез, он дал мне понять, что это как раз я хреновый друг. Кося мокрым глазом из-под мохнатой брови, он ждал, когда я начну каяться. У меня не было выбора, кроме как начать.

- Мудак ты, Вася, - начал я, чувствуя, как мой разум по привычке от страха наливается сарказмом, и все происходящее начинает казаться шуткой.

Васенька изогнул бровь — это ты, Серый, так каешься? Не так надо, брат. Не хватает вам, гражданские мои коллеги, воспитательного момента. Так вы закажите тренинг, нет вопросов, мы приедем, научим.

- И не просто мудак, - продолжил я, - но еще и предатель. Нет в тебе блока верности, хотя бы как в моем робаристе.

А вот это было явно зря. Такой вариант у них тоже отрабатывался, с вызовом на сцену, к тренеру. Васенька открыл пасть, чтобы выдать заученный набор словосочетаний, составленный лучшими специалистами, после которого мне останется лишь пасть ниц, дабы быть либо наказанным, либо помилованным, это уж на Васенькино усмотрение.

Чтец по лицам и позам из меня никакой. Глубокий, оправданный эволюцией, страх выныривает из рептильных глубин моего мозга, перехватывая управление, вырывая штурвал из рук интеллекта. В такие моменты я ничего не считываю, я боюсь. Есть у меня такая особенность — когда меня пугают, я боюсь. В детстве я боялся темноты, высоты и страшных историй. Когда в нашу жизнь пришла свобода в лице фильмов ужаса, я начал их тоже бояться, но исправно смотрел, чтобы не получить, ненароком, свободу от своего страха. Повзрослев, я не поумнел сразу, потому что это не одно и то же. И только тогда, когда перестал сам придумывать страхи и методы избавления от них, я начал взрослеть, что привело, в итоге, к назначению меня во вновь создаваемое управление сразу шефом.

Сейчас страх оказаться вне с таким трудом отвоеванной у детства свободы опустился на мой разум густым холодным туманом. В этом тумане невозможно было дышать, потому что он состоял не из мельчайших капелек влаги, но из мыслей, мелких и тяжелых, как дробь. Эти мысли зароились внутри головы, рожая картины, одна хуже другой. Так черви копошатся, переплетаясь, внутри гнусной кучи, исключительно для того, чтобы вам было противно на это смотреть. Тут были и руки за спиной, скованные стальными браслетами, и гневно-стыдливые лица товарищей, и скованное горем лицо жены, а когда пошли сопли детей, я не выдержал.

Очень плохо, что Василий молчал. Начни он меня сейчас стыдить, или ругать, или просто подшути он надо мной, как бывалый парашютист над перворазником-неумехой — но он молчал, не желая воспользоваться своей свободой войти в мое положение. Стоял, молча ел мой, в принципе, бутерброд своей пастью и глядел на меня.

И тогда я не выдержал. Вместо того, чтобы получить свободу слова и меня пристыдить, Васенькина пасть получила промеж зубов тарелкой с завтраком, которую я подхватил со стола и запустил в старого друга. Впрочем, салат до друга не долетел, но тарелка долетела и больно ударила прямо в рот. Она летела ровно, как летающая тарелка, которую аккуратно одетые детки и белозубые папаши ловко мечут друг другу по воскресеньям на лужайке перед фасадом семейного гнездышка, на которое под приемлемый процент взята ипотека. Летела ровно, ровно и залетела, ударила по рту и упала, не разбившись. Я сразу догадался, что Васеньке больно, потому-что он резко присел, схватился за рот и замычал. Капли крови упали на мой дорогой паркет. Сидящий передо мной на корточках Вася напомнил мне ночного посетителя, Люцифера, который в аналогичной позе пытался мне втолковать «за жизнь».

Говорят, что если к вам приходил дьявол, то кое-что от себя он оставил внутри вас навеки, хотя бы память.

- Сука, - сказал Вася, и харкнул кровью на пол, как все, и супермены, и просто мены, - гаденыш, я тебе микрочип вырву.

Это шутка была такая, я не был чипанутым, как многие, не было нужды. Вася посидел какое-то время, уткнувшись разбитым лицом в ладони, потом медленно начал вставать и я понял, что как только увижу его красные, ядовитые, глаза, то больше ничего не смогу сделать, как тот кролик перед коброй. Меня такой расклад не устраивал. Не дожидаясь полного распрямления Васиного спортивного туловища, я схватил бутылку толстого стекла и, зажмурившись, хряпнул по той точке пространства, где должна была располагаться Васина голова. Судя по звуку - попал. Звук был, кстати, не такой, как в кино, гнусный был звук. Еще Васино тело не рухнуло на пол, а я уже понял, что Вася больше никогда не встанет. Потом на паркете зашуршала, укладываясь мешком, Васина одежда и я подумал, что будь Вася голым, его опускания на пол вообще не было бы слышно.

Теперь можно было открыть глаза. Вася лежал передо мной, аккуратно прикрыв корпусом ту свою кровушку, что ранее просочилась из расшибленного тарелкой рта. Ничего, он это компенсировал новой лужей, все увеличивающейся под его головой.

- Сука, - сказал я тоже, и поставил бутылку на стол, - крепкая, сука, не разбилась. Стекло бутылки крепче черепа, Вася.

Вот же делают бутылки, гады, даже приятеля как следует не проучить, сразу убивать приходится. О, «приятеля», а еще час назад он был мне «другом». Быстро же хороший удар вправляет мозги. Говорят, что мы все — одно. Говорят, что наша разделенность на отдельные существа — это иллюзия. Стало быть, я сейчас не Василия стукнул, а часть себя, но мне почему-то не больно. Полагаю, и ему сейчас уже не больно.

Я видел в жизни много тяжелого. Так, еще в школьном детстве, нас позвал на чердак пятиэтажки один дружок постарше, позвал «дёрги делать». Мы, малолетки, не поняли и пошли. А там, на залитом птичьим пометом, забитом выброшенными стульями, пылью и сажей чердаке старой «хрущевки», этот старшак вдруг начал ловить полусонных голубей, отрывать им, живым, крылья и выбрасывать птиц в окно.

- Дёрги! - кричал он, - чего стоите, делайте им дёрги! Видите, сколько их здесь!

И подскакивал к окну, высовываясь и наблюдая, как у голубя получается без крыльев. А мы были маленькие, стояли и смотрели, и потом все вместе ушли домой, когда старшаку надоело отрывать голубям крылья.

Долго я еще буду врать, уходя от того, что происходит прямо сейчас? Жизнь-то, похоже, закончилась.

Сказал однажды Кришна Арджуне «будь красив предо мной». К Васе это сейчас не относилось. Вася был некрасив и неаккуратен, пачкал мой дорогой пол красной юшкой. От этого не только полу, от этого мне самому было плохо.

Однажды Вася мне дал рецепт на конец света:

- Сядь повыше, расслабься, и наблюдай, как люди себя ведут.

Расслабишься тут, когда жизнь закончилась, Вася.

Да, она закончилась, моя жизнь, прежняя и хорошая, это понятно. Трындец, причем полный. Я взглянул на лежащего в луже Василия Рязанова. Кучка человеческая, махонькая, беспомощная... Я нагнулся и потрогал пульс на шее, то есть просто положил на шею два пальца, как в кино... это чтобы потом, когда меня спросят, я мог сказать, что пытался оказать ему первую помощь. Врать-то не захочется. Не знаю, насколько качественно я искал пульс, но он никак не находился, и я махнул рукой, буквально махнул. Вот прямо так взял, и махнул.

- Вася, - сказал я, - что же это такое... прости... на всякий случай.

Однако же, я красавец. Мог бы сейчас метаться, кричать, паниковать, или еще чего непотребного учудить, а я просто стоял, как герой боевика возле трупа, только что собственноручно произведенного на свет. Вот не было Васиного трупа — а теперь есть. Какое глупое выражение «Васин труп», ведь он же не Васин. Васиного уже вообще ничего нет.

Это чьи часы? Дедушкины, которого на войне убили. Как они могут быть дедушкины, если дедушки больше нет? Как может быть папина медаль, мамино платье, мощи святого Гертрудия? Нет Гертрудия — нет принадлежащих ему мощей. Папа умер, мама умерла, Гертрудия съели львы, то есть, он тоже, в каком-то смысле, умер. Не всего съели, кое-что осталось на мощи.

Тьфу, о чем это я, при чем тут мощи... Люцифер пришел ночью, и остался жить в голове. Так это он, что ли, Васеньку замочил? Да нет, это я замочил. Я бы его в любом случае замочил, что бы мне ни приснилось за те бесовские часы, что я спал. Нечего оправдываться снами. Что произошло — то произошло. Я достаточно взрослый человек, что не причитать, не сетовать и не бояться. Тем более, что решение уже оформилось в голове.

Почему именно такое - не знаю.

Во мне будто щелкнул переключатель, и все стало на свои места. Я понял, что все происходит абсолютно правильно, именно так, как должно происходить. Еще несколько минут назад все было не так, а теперь — так, и это новое «так» не казалось мне бредом. Все напоминало большой «вмешак», только теперь в мою собственную голову, и эта правильность и естественность казались мне не особо естественными. Никакой жалости внутри, никакого сожаления о случившемся. Наверное, у меня очень мощная психика, меня писал хороший программер. Сидит сейчас перед экраном, любуется делом рук своих. Я поднял глаза к небу, но там оказался лишь потолок.

- Ты доволен? - все равно спросил я.

Я вообще ни при чем, меня нет. Весь мир не настоящий, это доказанный наукой факт, так чего же мне волноваться? Сейчас Вася встанет, сплюнет невежливо кетчуп на мой паркет, станет ерничать насчет моего удара, мол, вы тоже там у себя на тренинги ходите, бутылем толстого стекла лихо машете, батенька. Я глянул на Васю — лежит. Лежи, Вася, лежи, таким лежащим тебя и найдут.

Подняться, что ли, поглядеть на своих? Не надо подниматься, потому что они проснутся, и пойдет не так, как ты можешь, а так, как получится. А я устал, я больше не хочу «как получится».

Ладно, сказал я себе. О том, что сейчас происходит внутри меня, я подумаю позже. Сейчас же следовало собираться. Я развернулся и пошел в кладовку, которая располагалась в подвале. Там было море всего туристического, мы любили с женой легкие ненапряжные путешествия. Там были и рюкзаки, и палатки, и прочее всякое, включая консервы в термобанках и витамины в виде аэрозоля.

Пока собирался, поймал себя на мысли, что все-таки жду звука сирены, топота шагов, криков. Но ничего не было, мой... бывший мой... большой дом спал. В субботу мы поднимаемся поздно, и это хорошо.

Глава 10

На берегу этой речки, расположенной в полукилометре от дома, мне всегда нравилось отдыхать. Пейзаж ненавязчиво отдавал Левитаном, некую зудящую пикантность придавали вьющиеся в районе плеч комары, а вода впереди сверкала, как нарисованная. А как она еще может сверкать-то в нашем мире... нда-с. Сейчас накачаю лодку, и поплыву искать Линдера. У меня с собой неплохой запас на первое время, а потом разберусь. Я был абсолютно уверен в том, что разберусь. Сегодня начиналась моя настоящая жизнь, а прежняя хрустнула и разломилась, как Васин череп. Все фильмы с Гойко Митичем всплывали сейчас во мне, это вообще мое детство всплывало. Майн Рид всплыл, Жюль Верн всплыл, Александр Дюма тоже всплыл. Говорил же Христос, чтобы мы стали, как дети, и лишь тогда небесное царство будет наше. Вот, начиналось мое царство, всплывало, как подводная лодка, отсидевшаяся на дне.

Моя полнейшая уверенность в виртуальности мироздания оказала прекрасный транквилизирующий эффект. Мне совсем не было страшно, прямо как тем «добротопам», которые себя топят, отстреливают, вешают... брр, крайне деструктивные ребята... потому что все равно «всё понарошку». Моя предыдущая жизнь была понарошку — она не могла быть не понарошку, если понарошку абсолютно все. Ага, в нашем фальшивом мире сам Абсолют понарошку, даже если речь идет о Боге, а уж если обо мне, грешном, так меня вовсе нет. Когда тебя нет — умирать не страшно. Потому что если ничего нет, то и смерти тоже нет. Да здравствует месье Харитонов, ткнувший человечество носом в полное ничто. Не будь Харитонова, не было бы и моего всплытия в новую жизнь. Харитонов надул мои паруса.

Я никогда не хотел стать чиновником, пусть даже очень крутым и полезным, я хотел в прерии, на другие планеты, на дно океана хотел, даже в бандитские районы стремился, когда был пацаном. Жизнь — штука не для всех, поэтому я не против приключений.

Но жизнь приглушила чувства, которыми следовало бы жить, и ум, дурацкий калькулятор, перехватил управление. Ум принялся решать, как мне жить. Ум, плюс неумение управлять своим вниманием, взяли под контроль мою жизнь. Я быстро понахватался того, что навязывал социум, потянулся за карьерой, дурацким этим успехом, о котором кричали и кричат со всех сторон. Как губка впитывает воду, так я впитал в себя чужие стремления, шаблоны и вообще способ жить. А теперь начиналось иное.

Я отплыву подальше, потом найду место и прикорну до темноты, а в темноте снова двинусь в путь. И только тогда позволю себе подумать об оставленной семье, о Родине, которую я, в общем-то, не предавал, и ничего ей не сделал плохого.

Васю заменят, в стране много Вась.

А вот она, Родина, на сто процентов готова сейчас исковеркать все мое будущее, потому что у нее для таких случаев есть сценарий, именуемый словом «закон», и он никак не согласуется с моими намерениями. Останься я дома, бытие потеряло бы многое, ничего бы не продолжилось, но многое бы закончилось. А сейчас что-то может еще получиться, еще может выйти целая жизнь.

Жизнь... разве она хочет, чтобы я тупо сел в тюрягу? Отнюдь. Она хочет, чтобы я был, чтобы я продолжался, у нее есть для меня лодка и провиант, и она не против, чтобы я двинулся нынче по этой реке. Разве можно пойти против жизни? Я уверен, что нельзя. Стало быть, сейчас она на моей стороне, раз я пока еще жив и свободен.

И мне вдруг показалось, что большой настоящий Бог подмигнул с небес.

- Спасибо, - сказал я, и оттолкнулся от берега.

Достал из рюкзака аквароба, приторочил ремешком к резиновой петле на борту лодки, опустил за корму - пусть расцветает новая искусственная жизнь, вроде меня. Лодка, став на течение, пошла быстро и уверенно, в чем я тоже усмотрел знак. По жизни можно идти чужими путями, но когда идешь своим — идешь уверенно и быстро. Собаки за мной не пойдут по следу, даже если бы я шел по земле, потому что во-первых: кому они нужны сейчас, эти собаки, когда над головой пятьдесят тысяч спутников обшаривают каждый квадратный сантиметр земного шарика, во-вторых: у человека нынче в кармане, а у многих и в голове, мобильник, без которого он, бедолага человек, загнется через полчаса. У меня нет в кармане обычного включенного мобильника, а необычный они не увидят. Сканирование биокода со спутника пока не работает, барахлит. На расстоянии метра работает, а вот с орбиты — не работает, много помех от живого.

В-третьих, а на самом деле во-первых, я был уверен в том, что жена, обнаружив поутру Васькино чучело, не станет ничего предпринимать, пока не убедится, что со мной не связаться по любому, доступному ей, виду связи. Мы это уже проходили, когда меня вежливо «известили», что Управление внешней статистики передается военным. Даже не МВД, а сразу Минобороны. И это все еще моя работа, ведь официально я пока не уволен. Тогда, когда на пороге нашей пустой, совсем новой, квартиры появились военные, и они меня «проверяли», жене тоже пришлось пережить «море нюансов», пока меня не было дома.

Это мой наставник в Управлении так говорил - «море нюансов».

- Море нюансов тебе придется пережить, Сережа, если ты хочешь у нас работать.

- Так я вроде и не изъявлял желания работать, вы же сами предложили!

- Вот, это первый нюанс.

Вторым нюансом было то, что мне работа под эгидой Минобороны нравилась, несмотря на первый нюанс. Захватила меня целиком, ой, щас скажу эти слова: «в люди вывела». Хотя я и так был «в людях», не бедствовал, вдобавок имея степень по теологии.

После Харитонова люди изменились. Разумеется, и моя жена изменилась. Мы все теперь по-другому относимся к вопросам жизни и смерти. Кто как — но по-другому. У нас теперь есть классная отмазка на все случаи - «наш мир существует всего лишь внутри компа, и это факт, это не версия, не гипотеза, не догадка». Факты — это погоны, открывающие любые двери в замкнутой на ключ недоверия душе.

А жена моя, имеющая по своему семейному положению определенный доступ к интересненькому — честно скажу, за ужином я жуткий трепач — выработала в себе такое отношение к жизни: у меня есть муж, он необычный человек, делающий необычную работу, поэтому буду просто ему помогать, чем смогу. Короче, сплошной «домострой», который меня вполне устраивал.

Примерно так размышляя, я путешествовал в лодочке вместе с рекой, которая уж точно никуда не спешила. За кормой мирно разбухал аквароб, но пока не достиг требуемого состояния. Ничего, еще какое-то время у меня было до того, как начнется операция по извлечению меня из свободы. К этому времени мне следовало бы малость «загаситься», как говорят уголовники. Я теперь вроде как ближе к народу, так что позволю себе думать словами попроще. Например, мне нравится слово «долбаный».

Долбаные спутники! Разумеется, оперативники по ним «пробьют», что некто, которым могу быть я, спустил на воду лодочку и поплыл. Но я буквально через полчаса буду уже в лесу, а там не все просто с видеонаблюдением, и это хорошо. Во-первых лес, а во-вторых элитное Подмосковье, с технофоном для белых людей. Это вам не Москва с говорящими урнами.

Полчаса пролетели быстро. Сзади пискнул сигнал — аквароб готов. Человек, состоящий на семьдесят два процента из воды, и аквароба создал такого же. Маленький мешочек, помещенный в воду, через пару часов развивается в полноценного гомункула сантиметров семидесяти, которому не хватает только мозгов. Вру, в неполноценного, конечно же. Эдакий уродец, отдаленно напоминающий человека, с унифицированными ручками-ножками, приспособленными выполнять кое-какие операции. Новые модели могут даже дом покрасить, мне же требовалось только, чтобы этот милый робот смог какое-то время поддерживать движение лодочки, имитируя для спутников мужественное бегство меня, любимого, с места преступления.

Я потянул за веревку, подтащил аквароба к лодке. Черт, увесистый получился, хороша, видать, в речке водица. Не стану я такого хряка сам в лодку тащить. Я взял из мешка приготовленный для аквароба «мозг», наклонился к корме и одухотворил гомункула, вставив ему в башку модуль с мозгом.

- Залазь, давай, сам, штучье вымя, - сказал я этой штуковине акваробу.

Послушная штуковина начала аккуратно карабкаться в лодку. Такой сытый получился, солидненький, на мое место в лодке метит. Что ж, пора покидать наш усталый корабль. Посадив аквароба за весла, я начал собираться. Упаковал в водонепроницаемый мешок одежду и решил попрощаться, и с лодкой, и с акваробом. Потрогал упругую резиновую ляжечку лодки, погладил, как близкое существо. В принципе, она тоже софт, как и я.

- Спасибо, подружка, поплавай еще, - сказал я лодке, и обернулся к старающемуся на веслах акваробу, - и тебе не хворать, чудовище.

Поймают тебя ниже по реке деревенские мальчишки, и трудиться тебе в самодельной гоночной упряжке из отработанных акваробов. И это тебе еще повезет, чудовище, если мальчишки тебя отловят, а то станешь вообще биофрендом каких-нибудь извращенцев - не жизнь, а сплошной мрак, даже для такого нелепого штукиного сына, как ты.

Я аккуратно перевалился через борт в воду. Ищите меня теперь, как ветра в поле. Водица и впрямь была хороша, самому бы сейчас расцвести до полной красоты, а мозги у меня и так есть. До дна я достать не пытался, сразу наискось поплыл по течению на тот берег, толкая перед собой плывущий мешок. Пару раз упирался носом в романтические кувшинки, потом какая-то, идеально прорисованная, стрекоза попыталась на меня сесть, но передумала. Время от времени я останавливался, принимая вертикальное положение, потому что, несмотря на тягу к парусам, плавал я не очень. Вскоре дно само прикоснулось к моим ногам, я встал и побрел на сушу, как древняя сущность, которая, как мы раньше думали, вышла из океана и стала потом человеком. Никто из океана не выходил, братцы, все не так случилось, а вот я из реки выходил, прямо в загадочный подмосковный лес, ибо остались еще такие на нашей земле.

Вышел на берег, распаковал мешок, достал из гермопакета салфетку, которая тут же на воздухе раздулась до вполне достойного полотенца, вытерся, стал человеком. Оделся в сухое, потом нащупал в уголке салфетки пимпочку с реагентом, раздавил ее пальцами, пустил по волокнам салфетки губительные соки. Через полчаса от салфетки и следа не останется, она сама себя скушает, разложит на крайне полезные для экологии Подмосковья микроэлементы.

Конечно, риск был, что со спутника все мои телодвижения так и так вычислят, но я и не претендую на стопроцентную вероятность, мне лишь бы время выиграть. В принципе, я его уже выиграл, потому что благополучно ушел, а теперь следовало предпринять следующий шаг. Шаг был прост, потому что у меня, как у любого деревенского дурня, был телефон.

У меня был при себе не самый простой телефон. Для моих оперов разработали специальный, неотслеживаемый, непеленгуемый. Работа такая — бывать в местах, где и через рамку тебя пропустят, и детекторами обыщут. Недоступная простому обывателю техника, который чем прозрачнее для государства, тем лучше для государства. Ну никак ему, государству, не удержаться от ограничения обывательских свобод, ну никак. До Харитонова, после Харитонова, государству все равно, лишь бы, как говорится... Забавно, что я, убежденный государственник, это сейчас говорю и радуюсь тому, что мой телефон не такой, как у всех. Выходя в эфир, телефон выдавал идентификатор не средства связи, а чайника, или микроволновки, или аквароба, да всего, чего я пожелаю, любой штуковины, с любым серийным номером. Для нормального гражданина подделка идентификатора была бы серьезным преступлением, а для меня инструментом выживания и процветания. Просто выжить было неинтересно, да я это уже и сделал. У меня была цель — найти Линдера и спасти Семенова. А там, глядишь, и Васю простят.

Звучит странно, но я почему-то был уверен, что все это возможно. Но не менее возможно, что это есть просто блажь, моя блажь. Что ж, буду жить блажью какое-то время, а потом «будем посмотреть».

Глава 11

Еще где-то с час я шел вглубь леса, удаляясь от реки. Хотелось забраться подальше, во тьму и глушь. Хорошо, что ночи у нас темные, не как на юге в прошлый год, когда испытывали фотонную бомбу. Четыре месяца ночей толком не было из-за остаточного свечения в атмосфере. А у нас под Москвой благодать, приличный, красивый лес, не слишком дикий, но и не парк в микрорайоне. Шаурмы тут уж точно никто не подаст. Ни шаурмы, ни одеяла с подушкой.

Было за полдень, а я ни в одном глазу. Зная свой организм, я решил, что самое время сейчас для маленькой такой сиесты. Неизвестно, как оно дальше пойдет, поэтому нужно набраться сил, все-таки почти бессонная ночь позади, да лихое утро. Заползу сейчас в нору подремать, а ближе к вечеру продолжу свой путь к парусам. Место вокруг было тихое, дерева да кусты: поставь я здесь свою палатку, никто и не заметит. Но следовало все-таки определиться поточнее с координатами, завершить гештальт перед тем, как начинать вторую часть моего нехитрого плана.

Выбрав местечко в тени, я включил телефон. Вечно теплая, приятно лежащая в руке кнопочная машина внушала уверенность в безопасности, особенно в Подмосковье. Слава Богу, хоть заряжать эту штуку не надо, в отличие от меня, которому то поесть, то попить, то даже поспать. Она энергию отовсюду сосет: из тепла, из света, из электромагнитного поля. Кажется, и из воды тоже, как аквароб. Опера рассказывали, что в потной руке заряжается быстрее, и вряд ли шутили. Машинка включилась, и с ходу начала меня удивлять.

«Сообщение» - написала машинка.

А справа была дата получения. Это был день, когда все произошло тогда, в туннеле.

Есть у меня приобретенное с годами обыкновение пролистывать неприятный эпизод, я его как-будто не помню. В детстве было не так. В детстве я любую книжку отважно читал от обложки до содержания, а иногда и дальше, до цены в рублях. А потом, когда жизнь научила бояться, я у нее научился пролистывать. Пропускал неприятные описания, проматывал на скорости видеокассеты со страшными кадрами, закрывал глаза в кинотеатре, когда на экране пожирали живую плоть. Таким же образом я пролистал в жизни несколько человек, опуская живые страницы и резко перепрыгивая в эпилог.

Потом я научился выбрасывать из потока мышления те мысли, что могут мне не понравиться в ближайшие секунды. Это было полезное умение, оно помогало содержать голову в чистоте, но осадок от некоего малодушия все равно оставался.

Впрочем, это не помешало мне стать большим начальником.

Увидав сейчас на телефоне дату отправки сообщения, я умело сбежал от пары-тройки мыслей, успевших обозначить себя разве что легким холодком в середине груди, и быстро-быстро, как говорится - «судорожно», чтобы не успеть подумать, подвел палец к кнопке ответа. Пролистал, можно сказать, несколько переживаний, а фактически — себя пролистал. Ничего страшного — мой мир все равно ненастоящий.

Я нажал кнопку, и на экранчике возникли буквы: «Сергей Савельевич, готов с вами встретиться. Линдер.»

Говорят, что эпилептики перед приступом начинают лепить в тексте лишние точки, пытаясь словить ускользающее сознание. «Линдер», и точка. И ничего больше не скажешь. Я почувствовал, что сознание от меня ускользает. Наверное, так себя ощущает аквароб, из черепа которого изымают модуль. Вот вроде бы ты еще есть, но уже перестаешь потихоньку быть. А еще так чувствует себя лампочка в кинозале, когда медленно гасят свет. Или ноутбук, крышку которого закрывают, погружая устройство в летаргический сон.

В этом ненастоящем мире возможно все, и пора бы перестать удивляться — да не получается. Создатель вложил в нас эмоции, чтобы сделать жизнь яркой. Эмоции — это отражение радуги, души Бога. Так что я позволил себе не просто удивиться, когда пришел в себя. Я позволил себе запаниковать. Это я так говорю, чтобы сделать себе приятное, мол, экий же я супермен. На самом деле ничего я не позволял, потому что ничем-то толком и не управляю в себе. И сейчас мне действительно стало страшно, наконец-то.

Как этот товарищ мог послать сообщение на абсолютно недоступный номер?

Каюсь, я даже вокруг огляделся, и, появись кто в поле зрения, я бы спросил у него, что происходит. Но рядом никого не оказалось, и я, чтобы остановить свое паническое удивление, нажал кнопку подтверждения.

«Отлично», написал телефон, «вы запеленгованы, высылаем за вами аппарат».

Наверняка на том конце был робот. Не мог же человек месяц ждать! Такое может только робот «на том конце провода», выражаясь анахронически. Он может и «аппарат» прислать, нет проблем.

Так что получите координаты, воля ваша. Терять-то особенно нечего, кроме жизни, которой нет. Последнее, что я потеряю, будет удивление по поводу того, что все случилось так быстро.

Я выдохнул. За наше дыхание отвечают надежные драйверы низкого уровня, так что выдохнуть я всегда успеваю, ни разу еще не лопнул. Я заметил, что в тревожные минуты всегда сбегаю в «ненастоящесть» мира, вот, про драйверы взял да и подумал. Мне уже никогда не переметнуться в те проценты, что не поверили Харитонову. Другой бы кто отдался сейчас чувствам, но я же не «кто другой», я большой босс Большого Каталога, человек железной логики.

Так я обычно оправдываю бегство из сердца в голову.

Теперь можно было сесть — потому что я обнаружил себя стоящим, успокоиться, и начать думать. А, собственно говоря, зачем думать? Ведь все получается так, как я сам хотел.

Загадочный Линдер, который может быть причастен к странной гибели моего аналитика, сам выходит на связь. Да, непонятным образом выходит, нарушая все возможные режимы секретности, ну так он и сам по себе весьма непонятен. Не он ли сделал так, что я видел свою встречу с ним, на самом деле валяясь под обломками «вагнера» в обрушившемся тоннеле? Явно имеются у мерзавца невероятные средства доступа непонятно куда, так чего удивляться, что он вышел на мой закрытый телефонный аппарат. Непонятно, непонятно, непонятно... Когда непонятно, то надо или думать, или добывать данные. Например, можно просто подождать, пока данные сами свалятся с неба, потому что «аппарат», который за мною пришлют, будет скорее всего летающим.

Я прикинул в уме: от меня до места моей вдвойне виртуальной встречи с бородачами километров пятьдесят. Если вертушка раскочегарена, стоит под парами, готовая поднять якоря, то при скорости хотя бы в триста километров в час ей до меня лету минут на... триста делим на пятьдесят, получаем шесть, то есть одна шестая часа... что ж, десять минут я точно могу здесь подождать, пока не засну. Надеюсь, мне там дадут отдохнуть.

Я, как Красная Шапочка, сел бы на пенек, да съел бы пирожок, если бы здесь был пенек. Но пенька не было, поэтому я сел на траву. Была в ногах усталость, была. Ночь не спал толком, с утра такое, что врагу не пожелаешь, потом бегство по речке, без права остановиться и задуматься над вопросом — а как так вообще получилось, что все получилось именно так?

Как так получилось, что спутникам меня не видно, а Линдеру видно, с его «аппаратом»?

А вдруг это будет не вертушка, а летающая тарелка? Приверженцы версии инопланетного участия в нашей жизни, любители летающих блюдец — я так их и называл, «ублюдки» - утверждают, что и блюдца у наших спецслужб уже есть, регулярно сбивают и изучают. И те, кого мы называем Операторами, разумеется, тоже инопланетяне. Э, да мне уже абсолютно все равно, тарелка там прилетит, или не тарелка. Может быть и так, что портал разверзнется прямо перед носом, и из туманной синевы явится сам Линдер в белом сиянии, с искрящейся бородой. Или наоборот, я провалюсь в подземный аппарат, вроде гигантского бронированного червя, который припаркуется в метре подо мной, а я и не замечу.

На вопрос, был ли среди бородачей Линдер, и была ли это вообще нужная нам тогда с Семеновым тусовка, я решил пока себе не отвечать.

Ан нет, господа, все-таки вертушка. В небе раздалось знакомое, но еще далекое, стрекотание вертолета. Вот и продолжение приключений, мать их. Я посмотрел вверх, но пока сквозь листву ничего разглядеть не получалось. Вон полянка впереди, наверняка там и сядет. Я поднял зад, закинул за спину рюкзачок, и поковылял вперед, по направлению к той полянке. Через минуту-другую я был уже на краю, словно на бережку лесного озера. Полянка еще была похожа на ту, сквозь которую провалились капитаны Ким и Буран. Длинные тонкие травы покрывали ее, желтые и белые цветки выделялись дивным узором, словно и впрямь Некто озаботился тем, чтобы это место выглядело прилично, да что там прилично — откровенно красиво. Даже такой технократический мужлан, как я, смог оценить эту тонкую работу.

Кроме поляны, раскинувшейся прямо прямо передо мной, Создатель решил украсить еще и небо. Это было красиво со стороны: большая винтокрылая машина, явно какая-то модификация военного «Кондора», заходила на посадку со стороны солнца. Видать, летчик тоже из военных, раз так заходит, чтобы неудобно было на него смотреть, или же просто ветер учитывает. Неужели меня начинает одолевать легкая паранойя, раз я такое думаю? Я стоял на краю полянки и глядел в небо, откуда на меня надвигалась встреча с загадочным Линдером. Даже рукой помахал, мол, вот он я, такой-сякой, беглый большой босс Сергей Савельевич, стою на краю, аки перст, жду привета.

Вертолет плавно снижался, почти не покачиваясь, прямо в центр поляны. У них, наверное, есть какие-то профессиональные, простите, «понты», у этих летунов. Например, сесть точно в центр. Я расслабился от приятного глазу зрелища — люблю хорошую работу. Когда строился мой дом, я взял да и сказал однажды экскаваторщику: «Хорошая работа, спасибо вам!» Он выключил экскаватор, выбрался из кабины, подошел ко мне и говорит: «Пятнадцать лет работаю, вы первый, кто мне так сказал». И заплакал, взрослый мужик.

А сейчас я стоял и смотрел на снижающийся вертолет. Вертушка была уже метрах в пяти от земли, как вдруг у меня за спиной что-то громко хлопнуло, и борт летающего аппарата полыхнул ярким пламенем.

Вертолет вспыхнул, как полный спичечный коробок, в который пацаны засунули горящую спичку, и взорвался. Машина разломилась надвое и, поскольку высота была небольшая, по-киношному плавно легла на поляну. Я стоял и смотрел, как тот кролик на кобру. А и впрямь, пламя как кобра, подумал я, и тут же пришел в себя.

- Мама! - закричал я тогда впервые за очень много лет, - мама!

Потому что в своих криках дошел до дна, выкричал все приличное и неприличное, и теперь уже кричалось само. Не я уже кричал, а душа. Душа иногда пользуется этим телом, например, чтобы крикнуть. Мама! Мама! Мамочка, у нас тут вертолет подзарвался! «Подзарвался», так кричали мы в детстве, когда играли в войну и громили фашистские поезда с боеприпасами.

Советское детство взяло свое. Не думая ни о какой опасности, я собрался бежать к горящей машине. Передняя ее часть завалилась направо, от меня, а задняя налево, вывернув объятый пламенем разлом в борту в мою сторону. В разломе виднелись люди.

- Эй!, - закричал я, - держитесь, я иду!

- Никуда ты не идешь, - раздалось у меня над правым ухом и кто-то крепко взял меня за плечо.

Я дернул плечом, но мое плечо явно захватила лапа робота. Тогда я попробовал обернуться, и меня отпустили. Передо мной, возвышаясь на целую голову, стоял большой детина, весь в бороде, как Илья Муромец. В древние времена на Руси «детьми» называли каких-то бойцов, это я точно помнил, и лишь потом слово «дети» присохло к тем, кто нас младше.

Детина смотрел прямо в глаза, легкая усмешка играла на крупных губах.

- Смываемся, - спокойно сказал детина, - нам к Линдеру пора. А этих оставь, тебе с ними не по пути.

Произнося это, он кивнул в сторону горящей вертушки, и я обернулся. Из вертушки показались два человека, они отряхивали друг с друга пламя. Сквозь дым я разглядел амуницию спецназа. Это могли быть бойцы ГРУ, ФСБ, или еще какие-нибудь непростые парни.

- Там люди горят, наши! - крикнул я детине в волосатую морду.

Тот покачал головой из стороны в сторону, словно отметая своей большой бородой мою наивность.

- Не факт, - сказал детина, - что наши.

Это прозвучало примерно как «пусть горят». И прозвучало так уверенно, что я поверил. Мне вдруг стало все равно, что люди гибнут, как тогда, когда я Васеньку тюкнул. Горят, и пусть их, все равно ненастоящие. Эх, не пора ли мне самому в сектанты... Такая секта у нас тоже была, «пустожегами» их называли. Они устраивали огненные безобразия только потому, что мы все ненастоящие. Подожгут больницу или детский сад, и стоят, радуются. Уроды. Мы их не убивали только потому, что они ненастоящие. Какой смысл жечь ненастоящее? Не проще ли кого в лагерь, кого в дурку.

- Ложись, дурак! - завопил детина, и резко дернул меня вниз.

Вот так всего дернул, словно за позвоночник потянул. Естественно, я упал. И услыхал автоматные очереди. Спасибо, «свои», подумал я, помогли разобраться, кто свой, а кто в своих стреляет. Мне уже все равно, кто вы, мне лишь бы подальше от вас. А мой громадный спаситель тем временем поволок меня в лес, как тигр аллигатора. Вы видали, как тигр волочет аллигатора? Я видал, ну, не вживую, конечно.

Про себя, как аллигатора, это я ловко подумал. Скорее, меня тащили как дохлую, вчерашней свежести, антилопу, которая зачем-то понадобилась мощному хищнику. Тянул он меня так быстро, что я даже ножки расслабил, а физиономией скрежетал по траве. Перед глазами мелькали длинные узкие травинки, как полоски бумаги из шреддера в офисе. Наверное, меня пропускают через шреддер, чтобы нельзя было потом собрать из меня книгу и прочитать. Эй, че вы творите, козлы, меня сам сатана обещал не стереть! У меня флэшка с собой для меня!

И тут мы провалились под землю, ухнули, как нога заблудшего туриста в болото. Земля даже чавкнула, глотая нас. Теряя, наконец-то, сознание, я услыхал автоматные очереди, но они уже были так далеко, что совсем не волновали. Пока-пока, пулеметчики несчастные, подумал я, закрывая глаза, мне пора на перезагрузку, а вы горите, горите пока. Вы все равно не наши.

Глава 12

Приходить в себя я уже привык. Хобби у меня такое, в себя приходить. Лежишь эдак, не в себе, то в коме, то просто в отключке, потом встрепенулся, взял да пошел, прямо в себя. Ни разу еще не было, чтобы не пришел. Наверное, у меня внутри компас, постоянно показывающий направление на меня, «в себя». Был бы такой у Ильи Муромца, стоявшего перед камнем с тремя коммерческими предложениями, было бы проще богатырю.

- Хорошо, что вырубился, - послышался надо мной голос, - так проще тащить.

- Весьма рад, что облегчил вам задачу, - пробормотал я.

- О! - обрадовался голос, - ожил начальник!

Я открыл глаза. Вновь потолок. Вот же зараза, дежавю какое-то. Жизнь, сколько раз ты еще будешь макать меня взглядом в потолок? Живи как человек, прошептала жизнь, и будешь просыпаться исключительно в своей постели. А раз захотел парусов — то вот тебе на. И меня заштормило, закачало из стороны в сторону. Боже, сейчас вывернет!

- Тазик! - закричал я, и попробовал перегнуться через кровать.

Но кровати никакой не оказалось, я валялся на полу, как пустой мешок, и уткнулся то ли в живот, то ли в ноги кому-то.

- Эва-эва, - раздался угрожающий возглас, и меня развернули, - туда блюй! Космонавт хренов.

Ну, раз туда, значит туда. Спасибо, что разрешили. Вот вам. Получите распишитесь.

- Свинья! - информировали меня из-за спины.

Пришлось согласиться и с этим. Кажется, я даже кивнул. Это кивательное движение вызвало следующий приступ рвоты, которым я, ничуть не смущаясь, и разразился.

- Подожди! Подожди, паразит! - истерично закричал на меня человек, - щас калитку открою.

Потом меня схватили сзади за шиворот, потянули на себя, и развернули немного налево. Очевидно, держа меня одной рукой, детина - я уже начал припоминать свою жизненную, так сказать, ситуацию — другой рукой что-то искал на полу передо мной. Потом нашел, клацнул какой-то механикой, судя по звуку — запором, и произнес с облегчением:

- Ну, вот теперь давай...

И в это мгновение передо мной начал отъезжать в сторону кусок пола, то есть люк. Он отъезжал медленно, гудя электроприводом, и по мере того, как он отъезжал, у меня под коленками потело все больше, а вот пятки почему-то холодели. Ну и физиология, мать ее, не могли получше физиологию запрограммировать.

Все потому, что в люке показалась земная поверхность. Мы неслись над землей уж не скажу, на какой высоте, но точно несколько десятков метров было, а то и целых сто. Проблема была в том, что мы летели, соблюдая рельеф, как крылатая ракета, это чувствовалось. Плавно опускались и плавно поднимались. Передо мной будто карту топографическую развернули: дороги, поля, вот одиноко стоящее дерево, строения, движущиеся по дорогам автомобили. Раз — и промелькнуло внизу аккуратное облачко, быстро так, легким дымком. Идиллическая картина, как в старом кино, или в том бреду про встречу в конце тоннеля. Не скажу, что мне стало уж очень страшно, я просто онемел, и все. У человека всего три способа реагирования на страх — или атаковать, или бежать, или застыть. Хорошо, что мне достался третий, потому что впереди земля, а позади детина, который держит меня так сильно, что я сейчас задохнусь. Интересно, чего он ждет, что я сам прыгну? А, вспомнил...

- Не могу, - прохрипел я, пытаясь пошевелить головой, и понял, что от напряжения во мне пробудился юмор, - не могу на родную землю... отпусти меня, детина, я сейчас задохнусь...

Детина для проверки поддернул меня за шкирку, аж в глазах моих потемнело, потом вдруг ослабил хватку. Осознал, бедолага, что никуда я не выпаду, просто душно мне, ох душно.

- Ладно, - согласился детина, - но пусть хоть проветрится... Кто ж знал, что ты такой слабенький.

- Я знал, - признался я, - надо было у меня спросить, какой я. Не пришлось бы сейчас проветривать.

Я отпрянул назад и сел на пол. Пол был холодный, и мой ум стал от этого приятного ощущения успокаиваться. Говорят, что путь к сердцу мужчины идет через желудок. Я теперь знаю, через что идет путь к мужскому уму — через пятки.

Появился низкорослый кибер, достало из себя шланг и принялся за уборку. Теперь я знал, что блевать здесь все-таки можно, как бы ни возмущался детина.

Пытаясь отдышаться, я вспоминал, где видел этого здоровяка, пленником которого сейчас являлся. А, вспомнил! Кино такое было, «Угрюм-река», а в нем персонаж — Ибрагим. Большой такой, верный, как собака, но это ему не особенно помогло в жизни.

Ладно, быть тебе Ибрагимом, детина, подумал я и сам удивился тому, как спокойно у меня все получается, без особой паники, так, с легоньким ужасом до блевоты.

Ибрагим опять пошуршал на полу механикой и люк прикрылся наполовину. Дорог теперь не было видно, зато мелькнуло что-то совсем голубое и блестящее, то ли продолговатое озеро, то ли река. Я сидел, и мне было хорошо, потому что я вдруг ощутил свое тело реальным, присутствующим здесь и сейчас. Какие еще Харитоновы, если аз есмь! Меня, как ту революционную гимназистку в лапах царской охранки, бросало из истерики в полнейшее хладнокровие. Сейчас была полоса хладнокровия, с частыми вкраплениями откровенного кайфа.

Тут Ибрагим взял, да и сделал освещение поярче, и я смог рассмотреть, на чем же это мы рассекаем.

Это явно был летательный аппарат, скорее всего летающая тарелка. По крайней мере, мне так захотелось, чтобы это была летающая тарелка. Рубка метра три шириной, и длиной четыре, от силы пять. Я мысленно попробовал разместить «жигули», «копейку». Она была длиной вроде как ровно четыре метра. Похоже, влазит, и еще остается. Теперь я воткнул «Волгу» двадцать четвертую, длиной четыре семьдесят. И она входила, туда-сюда. Значит, точно метров пять в длину получается у нас помещение. Впереди по ходу движения были три кресла, но сейчас они пустовали. Ну разумеется, автопилот ведет машину, почему нет. Я покрутил головой по сторонам. Стены, светлого такого колеру, как сильно выцветшее хаки, были практически пусты, разве только какие-то крючочки и петельки были приторочены кое-где. Никаких дверей, люков и переборок не наблюдалось. Иллюминатор, который можно было бы смело назвать лобовым стеклом, был только впереди, перед креслами, и больше никаких застекленных отверстий в фюзеляже.

- Не верти башкой, а то опять еще, не дай Бог... - настороженно сказал Ибрагим, - я тебе сам все расскажу. Это легкий транспортник, «барклай двести семь», грузоподъемность четырнадцать тонн, экипаж три человека, это вместе с карго-мастером, вооружения ноль, но говорят, что их переделывали под... под что-то переделывали, короче, но не мы.

Он сделал паузу, будто раздумывал, что еще мне сказать-то. А я угукнул , мол, спасибо, теперь мне совсем легко стало жить.

- А под землей он что, тоже ходит? - спросил я деловым тоном, будто коня на базаре выбирал, - этот... «багратион».

Ибрагим засмеялся. Смех его был настолько чистым, совсем детским, что моя фальшивая деловитость рассеялась. Большой бородатый дядька, сидящий рядом со мной на палубе, утащивший меня от павшего вертолета — не этот ли добряк, кстати, вертушку и завалил — смеялся от души, как смеются дети и сильные мужики.

- Не, под землей не ходит, - сказал сквозь смех Ибрагим, - он «барклай», потому что «барклай», то есть его так называют, чтобы по-нашенски было хоть как-то, и вряд ли в честь Барклая де Толли. Я думаю, что просто созвучно. А под землю ты в люк от «два десять» провалился, из которого...

- Из которого ты вертушку завалил, - перебил его я.

Ибрагим посерьезнел. Причем настолько, что я испугался, не откроет ли он снова люк на полную. Ибрагим помолчал, потом сказал негромко:

- Я не девочка, я солдат. Тебя бы убили на месте, если бы... И я выполняю приказ, если ты догадываешься.

Сказав про приказ, он успокоился, дышать стал потише. Вот же как на вояк действует эта мантра - «я выполнял приказ». Мне даже стало его жалко, он был такой управляемый, ведомый своими убеждениями, как робот программой. Право же, не всех Они наделили свободой воли в равной степени. Чтобы как-то сгладить это неприятное ощущение — будто я его в уборной застукал с порнушкой, или еще чего про него узнал нелицеприятное — я повинился вслух:

- А я и не знаю, что за «два десять».

Ибрагим подсознательно принял мою игру в поддавки, и сказал с превосходством:

- А ты про версии и вообще не знаешь, тоже мне, большой босс, Хозяин Главной Папки.

Похоже, только я не знал, что в народе так меня называют.

- Не знаю про версии, - согласился я, - просвети-ка... если у тебя есть допуск.

- Это у вас, конторских крыс, всякие допуски, - сказал он, - а у нас просто — ты или знаешь, или не знаешь. Вот я, например - знаю, а ты не знаешь про версии. Версии — это версии, вроде как в софте, понял?

По мне было видно, что я не понял, поэтому он продолжал, распаляясь. Оратор из него был никакой, слишком эмоциональный. Он почти кричал, хотя мне для понимания этого вовсе не требовалось. Но ему требовалось, для пущей убедительности, как он думал.

- Ну, вот версия какого-нибудь софта «три ноль», ладно, в нашем случае «два одиннадцать», то есть предыдущая была «два десять», и от нее осталось то, что не вошло в «два одиннадцать», и болтается где-то в реальности. Не понимаешь? Экий же ты неврубастый слушатель, я ж тебе русским языком рассказываю. Ну, давай еще раз, начальник. Короче: написали Они для нашей всей этой котовасии картинку, горы там, океаны с морями, и вот эти подземные ходы. Там планировались у Них какие-то приключения, или еще что. Но версия не пошла, баги там, допустим, или памяти не хватило, или еще чего там не вышло - а подземные ходы остались. Они вроде бы и есть, но к нам не относятся, у нас под них ничего не написано. Они, эти ходы, и прочие всякие штуки, не под нас, или не совсем под нас, сделаны, а подтереть или забыли, или просто не удосужились. Они из прошлой версии, эти ходы, из «два десять». Всосал? Фу-у...

Ох, тяжко дались ему откровения. Из базуки низколетящую вертушку загасить проще, я его, вояку, понимаю. Но эта версия про версии показалась мне интересной. В ней что-то было, и отсюда много чего можно бы вывести, и про параллельные миры, и про забытые города. На такие идейки у меня профессиональный нюх, я с полуоборота завожусь в любой ситуации, даже такой некомфортной, как нынешняя. Ну-ка, чего ты мне еще выдашь, братец?

- Значит, - сказал я, изображая деловитость, - мы обитаем в версии «два одиннадцать». А откуда такое сакральное знание, дорогой?

Ибрагим нахмурился, и я подумал, что из-за «дорогого». Понимаю, понимаю... Ты ему правду великую открываешь, а он тебе «дорогой», как извозчику, почти что «полууважаемый». Извиниться, что ли, сказать, что не «дорогой»? Но Ибрагим времени не оставил на малодушное посыпание башки пеплом, он отвернулся от меня, и сказал угрюмо:

- От Линдера, от кого же еще. Не хочешь — не верь. Но честно тебе скажу, ни разу он еще не ошибался. Вот как скажет, так по евоному и выходит, будто он это все и начирикал за клавиатурой.

Я так и представил сразу, как Линдер чирикает за компом, накидывает горы, малюет реки, океаны выводит, старательно высунув язычок. Потом возьмет, прольет кофе на клавиатуру, чертыхнется с досады, да и создаст нам проблем в виде цунами, или еще какой гадости. А еще я ощутил страх. Это был страх Ибрагима. Старательно маскируемый громадностью туловища, он прорвался в этом «от кого же еще». Худший, чем я, психолог заметил бы в этой обмолвке стандартную издевку подчиненного человека, которой он компенсирует свою малость перед начальством, но я был хорошим психологом, я за издевкой отчетливо разглядел страх. Чего же ты можешь бояться дружок? Конечно же, и нет у меня в том сомнения, что бояться ты можешь только силы. Именно поэтому ты сам так накачан, борода да мускулы. Наверняка сей летательный аппарат сейчас идет на автопилоте лишь потому, что доверить тебе управление было бы проявлением глупости и безрассудства. Угробил бы леталку, как пить дать.

А Ибрагиму Линдер наверняка обещал, что тот перестанет быть персонажем, а будет полноценным автором, режиссером, однозначно незаурядной сволочью в собственной жизни. Так всегда: вы создаете себе кумиров, а они потом создают для вас смыслы, за которые вы отдаете душу.

Интересные дела разворачиваются в прекраснейшем из миров, сказал я себе. А вслух решил успокоить своего то ли спасителя, то ли похитителя.

- Спасибо тебе, добрый человек, - сказал я, - честно скажу, вот про эти твои «версии» я ничего не слыхал, хоть и был большим начальником, с неплохим доходом в цифрублевом эквиваленте... ну да ты знаешь. Ты хорошо информирован, однако. И да, кстати, как тебя величать-то, друже? Случайно, не Ибрагим?

Ну не получается у меня иным стилем общаться, коли рядом такой богатырь! Так и хочется воткнуть что-нибудь древнее, былинное, так сказать. Моему богатырю понравилось таковое, весьма простоватое, скажем, проявление уважения. Он забавно махнул башкой сверху вниз, словно соглашаясь с моим комплиментом, и важно сказал:

- Не скажу, не положено, - и добродушно расхохотался.

Уж провел, так провел! Это я услыхал в его хохоте. Ну, братан, раз ты так считаешь, пусть будет так. Тебе должно быть приятно меня надуть, как сезонному сборщику фруктов показать своему хозяину, что он в чем-нибудь разбирается лучше. Вот я на тебя пашу, как проклятый, но зато ты не можешь сам канализацию забившуюся прочистить — а я могу. Дайте мне тросик, я покажу, что могу. Смотри, капиталист, и учись — вот, тросиком покрутил, фекалии протолкнул. Учись!

Хорошо, тут леталка вираж заложила, меня малость прижало к полу, потом качнуло вправо и выпрямило. Ибрагим тоже пошатался слегка, куда ему с гравитацией тягаться, хоть и велик ростом. Рассказать ему, что ли, про киношного Ибрагима, про его силу и преданность? Шатко, шатко, может не так понять.

Словно подслушав мои размышления, богатырь обернулся ко мне и сказал:

- Я тебя понимаю, начальник, тебе надо как-то меня называть, ты ж человек все-таки. Называй, как хочешь, мне все равно, хоть Ибрагим.

Я ничего не успел ответить, потому что машину качнуло, и мой организм вспомнил, что давно не спал. Он у меня вообще устает, когда я кого-нибудь убью бутылкой поутру. Внутри стало хуже, к горлу подтянулся неприятный осадок. Это сразу заметил мой Ибрагим.

- Э, ты чего, снова, да? Ну-ка, к люку давай! - возмущенно закричал Ибрагим, полагая, что я снова намереваюсь разукрасить его летающий корабль содержимым своего желудка.

Не желая созерцать грядущий перформанс, Ибрагим снова двинул по рычажку и распахнул люк полностью. Свежий ветер ворвался в кабину, двинул меня своим холодным хвостом по физиономии, закричал, что схватит сейчас и швырнет вниз, на камни. С такой высоты все, на что ни упади, окажется камнем. Ветер совсем уже меня поймал, сейчас украдет! Теперь я сам не свой, я принадлежу ветру.

Я от люка отшатнулся, замахал руками.

- Нет-нет, все хорошо, все хорошо, это меня так, укачало, - затараторил я, чтобы не умереть от страха.

Как всегда в критические минуты, у меня наконец-то включился ум. Так вот какой страх был у Ибрагима, понял я — страх утраты контроля над самим собой, как у меня сейчас. Я сразу тогда не понял, свалил все на силу, переоценив ее значимость в жизни Ибрагима. А это был тот самый страх, который я сейчас испытал по полной. Страх перестать быть собой, страх полностью подчиниться чужой воле. Ох и загадочен ты, товарищ Линдер, ох и загадочен.

И тут ко мне в голову мысль пришла. А с чего я вообще взял, что заявлюсь сейчас пред несветлые — о, уже так я о нем думаю — очи Линдера в качестве большого босса? За мной уже не стоит мощь государства, нет у меня больше кнопки, нажав которую, можно привести в движение такие силы, что все гуру сами в Большой Каталог попросятся, интервью дадут, и сами про себя в Википедии статью напишут. А потом, если захочу, сами поедут и сядут в места, не столь отдаленные. С чего я решил, что я гость, а не пленник? Может быть, меня везут, чтобы замочить, как ту незадачливую вертушку. Я-то сам точно не за одним столом с Линдером пировать собирался, я с ними, с Линдерами, вообще никогда не церемонился.

Ибрагим переполз ко мне, схватил меня за шкирятник — ох, вот уж точно, кто все тренинги посещал, навыки отрабатывал — и попытался сунуть головой в люк.

- В окно блюй, сволочь! - захрипел Ибрагим обиженно, как ребенок.

Ему, видать, показалось, что я собираюсь предать нашу дружбу, особо тесную после того, как он разрешил называть его любым именем. Еще бы, такое доверие, а я на него того, почти кашляю в голос. Так я и заболтался между небом и землей, с одной стороны влекомый ветром вниз, с другой удерживаемый на краю пропасти могучими лапами конвоира. Ни туда, ни сюда, но дышать становилось все труднее. И тогда я сдался, расслабил руки. Мне стало вдруг все равно, даже как-то интересно мне стало — что случится в следующую секунду, ну? В следующую секунду Ибрагим, резко потянул меня назад, и я отлетел от люка на добрых полметра, изрядно стукнувшись спиной и затылком о борт летательного аппарата. Ибрагим оказался вдруг передо мной. Осклабившись, он глядел на меня, готовый разорвать в клочья. А я, совершенно не понимая, что делаю, легонько так правой ножкой двинул его в скулу. Честное слово, само получилось.

Ибрагим потерял равновесие, взмахнул руками и, бросив на меня удивленный взгляд, выпал в люк.

Я остался сидеть, потому что шевелиться сил не было, их унес вместе с Ибрагимом ветер. Да и что, собственно говоря, мне следовало сейчас делать? Я так устал, что не соображал ничего, но потом все-таки осторожно выглянул в люк. Внизу проносился все тот же пейзаж, никакого Ибрагима, разумеется, уже не было. Не нагнуться ли малость, выглянуть в окошко, вдруг уцепился за что-нибудь и висит, как человек-паук, на корпусе аппарата? Но я не стал выглядывать, я дотянулся до рычажка и закрыл люк.

Мне страшно захотелось наконец-то закрыть глаза и отключиться, но последним бодрствующим краешком ума я еще сумел сообразить, что просто отдаться случаю я не могу.

Передохнуть пару минут, ну хоть пару секунд, а потом... нет, братец, держись, а то вырубишься. Тогда я попробовал встать, и у меня получилось. Не то, чтобы вытянулся, как гвардеец возле дворца, но как-то более-менее встал и потащил себя к пилотскому креслу. А какое из них пилотское? Я бухнулся в левое, как в кино говорили — левое кресло для пилота. Ничего, вполне себе земное кресло, даже не под Ибрагима. Может, он потому и доверился автопилоту, что в кресло не помещался. Как все просто, оказывается, объяснялось. Размер имеет значение.

Теперь следовало научиться управлять этой штуковиной, и только потом думать о том, куда лететь, или не лететь. Теоретически, любая кухарка, отвлекшись от управления государством, должна была бы суметь справиться с таким развитым техночудом, как эта летающая машина. Ибрагим же справился, дикая человекообразная машина для сбивания вертолетов! Мне вдруг стало стыдно, что я окажусь глупее него.

- И как же с тобой справиться... - протянул я, - как же ты управляешься, а, летающая машина?

- При помощи голосовых команд, - добрым голосом произнесла летающая машина.

Звук раздавался из динамика прямо над моей головой. Меня это не удивило, подумаешь, говорящий самолет, они все говорящие. Однако же, это было мне на руку. Вдруг я оказался бы хуже кухарки? А тут даже поговорить можно, такой приятный сюрприз.

- Слушай, - сказал я, чувствуя, что отключаюсь, - а ты можешь просто остановиться?

- Конечно, - дружески подтвердил аппарат, - остановиться?

- Валяй, - сказал я.

И почувствовал, как движение изменилось. Мягко, учитывая слабость человеческого организма, аппарат начал останавливать свой полет, потом замер, и отчитался:

- Стоим.

Последнее, что я помню, это как я кивнул ему, одобряя выполнение команды, и вроде как даже сказал:

- Молодец. Береги меня.

И вырубился к чертовой бабушке.

Глава 13

Первое, что я заметил, когда открыл глаза, это то, что за бортом уже сумерки. Надо же, подумал я, каким красивым может быть небо. Красно-желтые полосы света парили над кромкой лобового стекла, чуть повыше обнаружилось приятное синее облако, оно висело на месте, величаво предъявляя мне свою красоту. Смотри, говорило облако, может ли что сравниться со мной, можно ли не любоваться мной, получится ли у тебя равнодушно отвернуть взгляд? Если бы другое, беловатое, облачко слева, я бы и не отвернул. А так было еще на что посмотреть. То, другое, облачко казалось чистым листом, фоном, будто на грунтованный холст еще не положили краску, и если бы сейчас небеса вдруг разверзлись, и мне явился лик Бога, то это случилось бы именно в этом белом пятне. Солнца почему-то не было видно, но оно явно присутствовало в мироздании, в этом я не сомневался. А еще присутствовал теплый воздух кабины, слегка отдающий знакомым, почти родным, запахом работающей электроники, слабый свет каких-то приборов и легкое, едва заметное, покачивание летательного аппарата, зависшего над землей.

Я вынырнул из очарования и понял, что мне сейчас хорошо и легко, я выспался. Теперь можно было жить дальше. И надо пошевеливаться. Это все-таки не тот случай, когда лень съедает время и от часов размышлений остаются лишь афоризмы, которые одни и имеют шанс остаться на бумаге. Я потянулся в кресле, окончательно пришел в себя, и сказал:

- Красиво тут у тебя... Очаровательный закат, знаешь ли... А который час?

- Половина седьмого утра, - сказал аппарат, - вы проспали почти четырнадцать часов. А хотите, я открою зенитный люк, и вы сможете полюбоваться на восход, оценить красоту местности, насладиться восторгом бытия? Или предложить вам завтрак?

Ничего себе, четырнадцать часов! То-то я таким бодрячком! Не просто выспался, а заново родился. Перезагрузили, что-ли... Я как новенький, ей Богу.

Еще очень новым было ощущение родства с этой дивной машиной, приютившей меня на четырнадцать часов, давшей мне кров и готовой дать пищу. Ничего удивительного, и я, и она представляем собой код на одном и том же языке программирования, только у меня где-то в коде стоит константа, флажок «живой», со всеми вытекающими из этого преимуществами и ограничениями.

Есть у нас такие ребята, «универсалисты», которые считают машины тоже живыми, раз мы с ними сделаны из одного и того же. Я встал, повернулся направо и подошел к иллюминатору. Иллюминатор, как я уже его окрестил - большое «лобовое стекло», обнимающее кроме почти трехметровой передней части, еще и по метру кабины справа и слева, заканчивался на уровне груди, так что земли толком не было видно.

- Эй, дружок, - сказал я, - дай-ка больше обзора, еще хоть на полметра вниз.

И стенка под иллюминатором стала прозрачной, то есть сам иллюминатор как-бы раздвинулся вниз на полметра, запустив внутрь кабины еще больше прекрасного утреннего сияния.

- Еще, - попросил я, - и вообще, давай-ка по максимуму, сколько можешь.

Тогда прозрачность стала еще растекаться по стенкам кабины, оставляя места для приборов, закрепленных в разных местах. Даже впереди, где стоял большой пульт управления размером почти во всю ширину кабины, нашлись места, которые можно было сделать прозрачными, и в результате получилась картинка, будто сверху на машину упала капля и растеклась по поверхности, сделав ее способной пропускать свет везде, где это возможно. Это было ошарашивающее зрелище, аппарат и впрямь стал казаться живым. Часть пола тоже стала прозрачной, и это выглядело жутковато, как дыры или пробоины, но не рваные, от войны, а с элегантно выписанными плавными краями, от лучшего кутюрье планеты.

Шикарный аппарат, черт возьми!

- Ты там покушать предлагал? - спросил я, - давай накрывай на стол.

И отважно сел в середину прозрачной дыры. Даже удивился, почему ноги не провалились сквозь палубу, а то было бы еще удобнее сесть на краю, свесив конечности.

- Континентальный? - вежливо поинтересовался летательный аппарат.

- Яичницу давай, - скомандовал я, - сока еще хочу свеженького... пусть будет э-э... надави-ка мне лимона с огурцом. И хлебушка поджарь, вредного такого, беленького, чтобы хрустел. Натюр-продукт у тебя, или химия?

- Все натуральное, - сказал аппарат, - у меня тут два куба запаса. Яйца тоже есть свежие, пока есть, а потом синтезируем, если надо, или загрузимся снова.

- Лучше загрузимся, - сказал я, - синтетика на крайний случай.

- Четыре минуты, - сказал аппарат, и занялся приготовлением пищи.

Где он это делал, сказать не могу. Я вообще не могу сказать, какого размера эта летающая штуковина. Может, у нее позади целый камбуз, или вагон-ресторан.

В то время как аппарат сказался озабоченным моим завтраком, я сидел посреди неба и глядел то вниз, то по сторонам. Висели мы метрах в пятнадцати над землей, не больше, поэтому внизу видел я только лес, ни речки тебе, ни полянки. Вон елка впереди высокая, так она даже выше пятнадцати метров, на уровне носа по вертикали, а по дальности до нее метров сто, не больше. Сейчас дам команду подлететь к ней, нарву шишек с вершины, и это вам не поющие магнитики из Египта. А где-то за лесом наверняка всякие бабушкины дачи стоят, варенье на столе в стеклянной банке, на привязи псина гавкает, добрая, не кусачая.

Я встал и прошел вперед. Крутанул кресло, уселся в него и повернулся к пульту управления. Обычная «торпеда», кое-что даже вполне узнаваемо. Пожалуй, я смог бы управлять этой летающей штуковиной даже без помощи искусственного интеллекта, занятого сейчас утренней стряпней.

- Завтрак готов! - гордо сообщила машина, прервав мои, едва начавшиеся, размышления.

Я вновь обернулся. Посреди кабины стоял кибер, шестирукий, как Шива, и наверняка такой же умелый. На двух руках он стоял, двумя другими держал перед собой поднос с завтраком, а оставшуюся пару конечностей заложил за спину, как лихой официант, точнее - как два официанта. Увидав сию дивную картину, я засмеялся.

- Тебе бы еще «кису» на воротник, братишка, - сказал я.

- Ваш завтрак, сэр, - отозвался «братишка».

- Ну, давай, накрывай, - велел я, и кибер выволок из-за спины столик на колесиках.

Я почувствовал себя королем. На столике дымился мой королевский заказ, вокруг было небо и надежная скорлупа.

- Эй, скорлупа, - позвал я, решив проверить одну догадку, - а ты из какой версии? Ты антиграв?

- Два десять, - моментально отозвалась догадливая машина, - антиграв, разумеется.

Это было интересно, «разумеется». Решили ввести антигравитацию, а потом убрали, оставив наше поколение без сладенького. А я так хотел полетать на антигравитационных ботинках, когда был маленьким и читал фантастику! Будем считать, что полетал, только не на ботинках, а на вот этой штуковине. Да и кибер, мирно толпящийся в полутора метрах от меня, был неплохим довеском к летающей тарелке, этакая прибавка к пенсии.

- Отлично, - сказал я с набитым ртом, - а ты вообще какой формы, я тебя со стороны и не видел. Тарелка?

- Немного вытянутая, - призналась машина.

- Банально, - вынес я приговор, и мне показалось, что машина удрученно вздохнула.

- Но я могу выпускать крылышки, когда иду в аэродинамическом режиме, - попробовала она оправдаться.

Я махнул рукой, мол, это тебя не извиняет, и продолжил маленький допрос.

- Ты бы рассказала, тарелка, откуда ты нынче к нам нагрянула, - поинтересовался я.

Как говорится, раздалась тишина. Ясно, не все мы можем сказать, у нас блоки. Это меня огорчило, сразу проснулся тот таракан, что отвечает за паранойю. Еда отравлена, я пленник, вокруг одни враги. Каюсь, даже вкус яичницы во рту изменился, прогорклый какой-то стал. Вот же его величество страх, как глубоко сидит в человеке. Живишь так, живешь, думаешь, что ты вырос — но как был дитя малое, пугающееся бабайки за шкафом, так и остался.

Но я все-таки решил еще попытаться, включив человеческое, вдруг сработает.

- Обидно, и даже грустно, - признался я машине, - что ты мне не говоришь правду.

- Я не знаю правду, - испуганно сказала машина.

Мне послышалось «это не я... я не ел варенье... из той банки... что сразу справа в буфете». Хорошо сделано в «два десять», молодцы. Машины и впрямь как живые. А раз как живые, тогда мы сможем и подружиться.

- Может, представишься? - попросил я дружелюбно, - я Сергей Савельевич, а тебя как звать?

Он замешкался с ответом, и я успел подумать, что сплю. Сплю не как беглый начальник, но как мальчишка, которому приснилась будущая жизнь. Жизнь, полная роботов, летающих тарелок, приключений и парусов — и никакого тебе Харитонова с его всепланетно-признанным кошмаром. Все происходит исключительно в моем ночном воображении, подогретом за день свежим томиком Жюля Верна. Однако, весьма жаль, что глаза мои открыты, так что это совсем не сон, да и не настолько я по-мальчишески наивен, чтобы не верить в то, что происходит наяву.

- Не могу представиться, - сказала машина, - у меня нет имени.

Я почувствовал себя Адамом. Мне предстояло исключительно Адамово действо — зверей называть. Это приятное занятие, знакомое многим: от конструктора военной техники, присваивающего нашим пушкам традиционно ласковые цветочные названия, до психолога, раздающего имена тараканам в голове у клиента.

- Я могу дать тебе имя, - произнес я торжественно.

Может, я и не сплю, но кто мне мешает сделать вид, будто детство продолжается, и никого я не бил давеча толстой бутылкой по голове? Что мешает мне покуражиться? Да ничто не мешает, тем более, что меня толком нет в мире, которого толком не имеется.

- Отныне тебя зовут Тайрел! - провозгласил я, непонятно откуда взяв это слово.

- Тайрел? - переспросила машина, - это от «тарелка».

- «Тарелк», - пояснил я, - от слова «тарелк», ты ведь мужского рода?

Шестирукий официант шевельнулся, и я грешным делом струхнул — не отдубасят ли меня сейчас за самоуправство? И откуда я взял этого «Тайрела»?

- Я согласен, - сказала машина, - такой идентификатор лучше его отсутствия.

- Присутствие всегда лучше отсутствия, - сказал я, - Тайрел.

Вопрос половой принадлежности мой новый друг Тайрел оставил без прояснения, но эмулятор чувств в нем сработал, это точно.

- Имя, это большой подарок, - сказал Тайрел, и мне показалось, что где-то в глубинах его квантового организма проснулась душа, - и, в знак особой благодарности, позвольте передать вам ключ управления в обмен на имя.

Ключ управления предполагал возможность уникального доступа, и я обрадовался, что в той версии это поддерживается, как у нас.

По писку телефонного аппарата в кармане я понял, что ключ пришел, уж в этом-то наши миры точно были совместимы. Теперь можно было и слегка обнаглеть.

- Ручное управление! - приказал я.

В пульте защелкали реле, позорище, двадцатый век. Лампочки замигали, штурвал даже выдвинулся из передней панели, покачался, показал, что функционирует.

- Переход на ручное, аэродинамическая коррекция включена, - доложил аппарат, и нас малость качнуло.

Кое-что оставил за собой, друг железный, ну и ладно, летун из меня еще тот. Пусть корректирует, а я покомандую, проверю возможности, раз детство само просится в дело. Возможности!

И вот тут-то меня, летуна, и накрыло, едва-едва тарелку успел поставить на столик. Накатило! Мужиком себя почувствовал, как раз детства для этого и не хватало! Бандиты с большой дороги, казаки Ермака, Бонни и Клайд, Том и Джерри! Пардон, последнее не из той оперы. А почему не из той? Мы еще половим мышей, ох как половим! И банк еще возьмем, да не какой захудалый банчишко, а, допустим, Форт-Нокс. Или наш Центробанк, чего уж там. Нет для меня нынче «своих». Для меня «свои» опасней чужих.

Или можно еще в Антарктиду сгонять, поискать пирамиды Гитлера! А вдруг эта штуковина может подняться в космос? Я тогда сразу на Луну, как пацан. Там же притяжение в шесть раз меньше, буду парить под потолком, кувыркаться, смеяться аки птах. Но начать лучше с банка. Понимая всю глупость захвативших меня фантазий, я решил не останавливаться, пошалить малость. Наверное, не отошел еще толком от происшедшего.

- Сейчас банк полетим грабить, - информировал я машину, - что молчишь, совесть мучает?

- Мучает, - призналась железяка, - я все еще пытаюсь ответить на ваш вопрос, касающийся пункта вылета, или порта приписки, или... нет, у меня, простите, не получается. Согласно прошивке, я обязуюсь сделать все возможное для удовлетворения запросов экипажа, а в случае невозможности исполнения запроса могу запросить помощь.

- Хорошо, - милостиво разрешил я, - возьми помощь зала.

- Уже беру, беру, - засуетилась штуковина.

И в воздухе передо мной возникла голограмма. Это была голова Линдера, точно такая же, как тогда, когда явил мне ее пропавший аналитик Степанов. Голова смотрела на меня жутковатыми полупрозрачными глазами, и улыбалась.

- Здравствуйте, Сергей Савельевич, - сказала голова, - я Линдер. Это я прислал за вами машину. Уж извините, что так вышло. Я вижу, что вы задержались, но у меня не было связи с аппаратом... а где здоровяк, что раньше тут был, детина плюшевая?

При этом внизу сверкал, как положено, значок подтверждения аватара.

Кажется, пора поссориться с головой. Не с этой, висящей в воздухе, как реклама стирального порошка, а со своей. Под завязку уже, и мыслям всем грош цена. Врешь другим, себе — ничего не осталось не обманутым. Я же имею право говорить о человеке «ничто», а не «никто», мы же программы.

Узрев перед собой голову Линдера, я почувствовал, что у меня отобрали сказку. Полминуты назад она была — и вот нет больше. Словно хозяин сада явился, и надо срочно бежать, роняя ворованные яблоки, а не то порвут штаны злющие псы, или вообще заряд соли влетит в зад, какие уж там яблоки.

- Нету, да, здоровяка... - грустно констатировала умная голова Линдера, - полагаю, вы его высадили, что ж.

Он смотрел мне прямо в глаза, от чего у меня окончательно испортилось настроение. Не с силах терпеть это самое настроение, я в сердцах пнул шестилапого кибера, дружелюбно оказавшегося рядом, как раз под удар.

- Пшел прочь, штуковина! - крикнул я, и кибер ускакал вглубь кабины, скрылся за переборкой.

Надеюсь, он не обиделся. Потом я обернулся к говорящей голове Линдера.

- Я буду говорить только с самим Линдером, - жестко сказал я.

Голова поворочалась слева-направо, будто проверяла, не появился ли столь нужный мне «сам Линдер» где-то окрест.

- В данный момент это невозможно, - сказала голова, - но смею вас уверить, что уровень моей компетенции...

- Меня не интересует ваш уровень, я вижу, что ты синтетик, - перебил я, - а я не могу общаться с большим ходячим мемом, мне личность нужна, человек. Короче, хозяина позови.

Голова изобразила глубокое разочарование, и молвила сокрушенно:

- Тогда я ничем не могу вам помочь, Сергей Савельевич. Невозможно в настоящий момент исполнить вашу просьбу. Тем не менее — обращайтесь, если что.

И погасла, хамка. Не люблю, когда они гаснут, мне больше нравится эффектный уход. Например, когда голограмма медленно тает в воздухе, или распадается на квадратные кусочки, или сливается в пол, как в унитаз. На подобном тюнинге, кстати, деньги делаются неплохие. Будь я не госслужащий высокого ранга, тоже загнал бы свой аватар в аватар-ателье, чтобы приукрасили. Жаль, я больше не чиновник, да и не было у меня никогда аватара.

С аватаром-синтетиком я говорить не буду еще и потому, что вклиниться в линию и подставить липу любой болван может, и нет гарантии, что аватара не пасет какое-нибудь родное силовое ведомство, где вовсе не болваны сидят. Но и банк грабить мы не летим, точка. Что ж, будем просто висеть в воздухе.

- Надеюсь, нас с земли не видно? - спросил я.

Тайрел словно старался реабилитироваться за неудачную попытку услужить человеку. Однако, мне совсем не понравилось, что он научился услужливо врать, едва получил свое имя.

- Не видно ни с земли, ни с воздуха, ни из космоса, - отрапортовал Тайрел, - практически ни в каком диапазоне волн.

- Что значит «практически»? - спросил я.

- Военные могут увидеть некоторыми приборами, - пояснил Тайрел.

- А мы не от детишек и прячемся, - пробурчал я, - а человеческими глазами видно?

- Человеческими видно! - радостно сказал Тайрел, все равно штуковина, как ни крути.

«Человеческими видно...» Вот это как раз и есть наибольшее огорчение, дружище. Если микроволновка меня с бабушкиной дачи не заметит, или утюг игнорирует, я, право, не огорчусь.

Я уж было хотел сообщить машине об этом, огорчить жестко, но не стал, вдруг у нее какая-нибудь совсем трагическая подпрограмма реагирования на огорчение. Кроме этой скорлупы, у меня сейчас ничего нет, придется ее беречь.

Вдобавок, я в этой тарелке не чувствовал себя на все сто в своей тарелке, все-таки не спецназ, что сначала гранату бросает, а потом спрашивает «кто там». Я толком не знал, что мне следует сейчас делать, так, тыкался, как слепой котенок. Надо мне вообще лететь к этому Линдеру, или не надо? Он мне вообще нужен?

Я не знал, что мне сейчас делать. Сытый, выспавшийся, одетый. Все бы хорошо, но откуда этот летающий ящик мог знать, как выглядит Линдер?

Глава 14

Не успел я толком насладиться своей беспомощностью, как вдруг палуба начала уходить из-под ног. Я даже повис в воздухе на секунду, настолько резко машина провалилась вниз. Мечта о невесомости сбылась ненадолго, и тут же превратилась в кошмар. Машина откровенно падала.

- Эй! - заорал я, - что происходит!

- Мы падаем, - честно ответил летательный аппарат.

Я уцепился левой рукой за спинку кресла, благо оно было вычурное, дизайнерское, с ручками-держалками сверху и по бокам, но очередной рывок оторвал меня и швырнул на противоположный борт. Ударился я не слабо, и снова закричал, на этот раз нечто невразумительное, обусловленное исключительно болью. Гравитации мой крик не понравился, она ускорила падение аппарата, вдобавок резко наклонив его на левый борт, как раз на меня. Тогда на меня с другого борта что-то посыпалось, оказывается, там все-таки было не слишком гладко, были какие-то ящички, из которых полетела всякая мелкая чепуха, электронные компоненты, банки непонятного содержимого и, самое неприятное, увесистые железные болты, вроде тех, которыми рельсы прикручивают к бетонным шпалам. Мы тут что, рельсоукладчиком подрабатываем в свободное от разбоя время? Какая у нас вообще цель — угробить человека внутри?

В иную эпоху сам Наполеон попал бы со своими целями в психушку, а вот родившись в нужное время, он сумел угодить в учебники истории.

И тут все кончилось. Машина, как летела ребром вниз, так и встала, как та монета, не пожелавшая определенности, то есть ни орла, ни решки. От этого последнего удара о землю мне стало в голове совсем плохо. Это понятно, мозги ведь в жидкости плавают, и от резкого удара бьются о черепную коробку. А ведь всего-то это падение длилось секунды пять, не больше, подумал я.

Вырубиться, не вырубиться... Что-то в последнее время это стало мои привычным времяпрепровождением. Кому-то Где-то просто на клавишу нажать — а здесь целые судьбы рушатся.

Теперь машина лежала на боку, но жила, в ней гудели какие-то приводы, и на пульте, я видел, все еще мигали лампочки. И она вибрировала, словно жук, который упал на спину, и пытается перевернуться.

- Ну же, милая, - почти простонал я, - что с тобой?

- Все хорошо, Сергей Савельевич, не волнуйтесь, - сказал Тайрел тяжелым мужским голосом, - все в порядке. Просто время пришло сменить пластинку, так сказать. Надеюсь, вы отдохнули, и готовы к продолжению банкета.

Я так сразу понял, что это не машина говорила, что нас просто хакнули, вот и все. Человека, привыкшего к интересной технике, такое не удивит. Сплошь и рядом, то телефон вскроют — это пошло, то автомобиль направят на встречную полосу — это гадко, то горячую воду отключат во всем микрорайоне - это негигиенично, и так далее.

Как раз та самая ситуация, когда есть что сказать — но некому.

Надо мной заскрежетало, это открывался люк в палубе, через который я отправил Ибрагима в самостоятельное путешествие. Люк подергался малость, потом сдался и выпал наружу, глухо ударившись о землю. По всей машине прошла легкая неприятная вибрация. Свет, обрадованный возможностью причинить безусловное добро своим присутствием, влетел в кабину, мазнул меня по лицу, пришлось зажмуриться. И почти сразу же в проеме от люка показался человек, одетый вполне по-военному. Он ловко уселся на кромку люка, махнул ногами, опушенными внутрь кабины, и сказал весело:

- Поднимайтесь, Сергей Савельевич, поднимайтесь. Вас ждут великие дела.

- Или травматология... - пробурчал я, пытаясь пошевелиться.

Особенно страшно мне не было. Я так однажды «бмв» не пропустил, хотя мог: подумалось вдруг, что тому водителю надо постоять несколько секунд, и только потом ехать. Я словно почувствовал тогда эти чужие секунды, и принял решение — не пропустить. Он, конечно, посигналил, и даже крикнул что-то, опустив свое тонированное стекло, но я знал, что надо поступить так, как я поступаю. Со мною бывает такое, когда я остро чувствую «надо». Так и сейчас, надо подниматься — значит, надо.

Человек рассмеялся, хлопнув себя ладонями по коленям.

- Какая еще травматология! Ну уж нет, вы нам в целости нужны и в сохранности, Сергей Савельевич. Ну-ка, попробуйте встать, - сказал человек, и лихо скакнул вниз, внутрь Тайрела, мне пришлось даже отпрянуть в сторону.

Он ловко приземлился возле меня, выпрямился и протянул мне руку.

- Вставайте! - приказал он, и я подал ему руку, как та барышня перед вальсом.

Но танцевать со мною не собирались. Я встал, почувствовав, что все-таки ударился ребром, да и ноги вдруг заболели. Пришлось снова согнуться. Вот из такого согнутого положения я снова на человека взглянул, мол, может, остаться мне тут и в таком виде? Но он вновь улыбнулся и произнес:

- Я и так дал вам около суток побездельничать, в себя придти. Надеюсь, вам это удалось. Попробуйте дотянуться до люка, нам нужно выбраться из машины. Здесь делать больше нечего, поверьте.

Не поверить возможностей не было. Через пару минут мы стояли на твердой земле возле поверженной летающей почти тарелки, вошедшей бортом в землю. Вокруг было относительно немного поваленного леса, но подгорелым машинным маслом несло, хоть топор вешай, а впереди, метрах в десяти, стоял красавец армейский вездеход, я такие видел на закрытом показе, но не знал, что они уже пошли в серию. На броне, возвышаясь надо мной на три метра, сидело несколько улыбчивых бойцов в полной экипировке. Видно было, что для них это не приключение, а работа, настолько просто и уверенно они держались. На земле, возле вездехода, паслись еще трое коммандос, столь же впечатляющего вида. А тот, кто меня выволок на свет Божий, был, как бы сказать, в полуштатском. То есть, покрой одежды на нем был военный, но никаких тебе погонов и портупей. Вполне партикулярное платье, но не без намека на могучую внутреннюю дисциплину владельца. Я таких видывал, настоящих вояк, без пуза и отвисшей нижней губы, преданных, как собаки, но диких, как волки.

- В машину, - скомандовал полуштатский человек, вытащивший меня из летательного аппарата, и подтолкнул за плечо в направлении вездехода, - надо отъехать, а то придавит еще этой штуковиной.

За «штуковину», мое любимое словцо, я был ему особенно благодарен. Один из бойцов отворил дверь вездехода, и кивнул — вам сюда. Я прошел вперед, и начал карабкаться внутрь вездехода. Видать, не слишком ловко, потому что получил под зад и сразу же влетел внутрь. Я тебя запомню, что мне под зад двинул, с улыбочкой твоей... За мной вошел товарищ в полуштатском, затворил тяжеленную, судя по движению, дверь и сказал:

- Сюда садитесь, как старший машины, - и засмеялся.

Я уронил себя на крайнее место, а полуштатский уселся напротив, и мы оба принялись смотреть в иллюминатор, на оставленный нами летательный аппарат. Вездеход завелся и покатил по траве, аки по асфальту. Ему было все равно, по чему катить.

А я смотрел на летающую почти тарелку, и что-то защемило в душе. Тайрел возвышался вверх метров на восемь, и был вытянут вдоль почти на тридцать, если не на все пятьдесят. Ничего себе, аппаратище! И совсем не тарелка, скорее блюдо для рыбы, вытянутое и плоское. Светлый корпус почти не блестел, будучи покрытым матовой краской, какие-то трубы и фермы торчали из пуза, очевидно, вывалившись наружу от удара об землю. Мне показалось, что я сейчас буду плакать. Я подумал, что он пытался выровнять падение, но не смог, жужжал, пыхтел, но высоты не хватило. А потом я глянул в иллюминатор вездехода в кормовом люке, и мне показалось, будто наклоняются верхушки елок, это наверняка аппарат падает, круша растительность... надеюсь, на брюхо падает. Мы же тем временем удалялись.

- Вы думаете о том же, о чем и я, - констатировал полуштатский, - знаете, мой дед помнил «дорогу жизни», по которой возили еду в Ленинград. Так он рассказывал, что они относились к «полуторкам», как к живым.

Я угрюмо кивнул, поднял глаза на него, и сказал:

- Мы все это помним, у каждого своя «полуторка» в жизни. Доброе слово — оно и летающей тарелке приятно.

Полуштатский усмехнулся, тонко, как хороший артист, но было видно, что из него все прет истинно, без фальши. Таким незачем фальшивить, для них неестественно любое притворство. Потому что сил так много, что истина не страшна.

- Надеюсь, - сказал он, - вы не станете меня осуждать за не вполне удачное приземление вашего аппарата. Уж как смогли, так посадили. Туда уже едут. Думаю, что к вечеру его поставят на ноги, если так можно выразиться, и уведут на ремонт. Это хорошая машина, их неправильно называют «барклай»...

- Он из «два десять», - вставил я, умным захотелось показаться.

Мой собеседник поглядел на меня с интересом.

- О, - сказал он, слегка удивившись, - да вы, я вижу, знаете больше, чем положено начальнику Большой Папки. Да, он оттуда, это легкий транспортник, их у нас бегает с полсотни, замечательная машина. Один из первых антигравов, еще когда не знали толком, что получится, когда делали. Знаете, с ними история, как со старыми яхтами из семидесятых прошлого века.

- Это когда не знали еще свойств пластика, и делали корпуса невероятной толщины? - сказал я.

- Точно, точно! - обрадовался моей осведомленности собеседник, - здесь та же история. Ресурс в машины заложен такой серьезный, с многократным избытком, что бегать им еще и бегать... а вы говорите, упал бычок на бочок, встать не может.

- Да чего уж... - махнул я рукой, - это я так... расслабился. Сам понимаю, что подымете.

Вот не знаю почему, но было мне здесь спокойно, и даже уютно, словно вездеход принял меня из рук уставшего механического товарища с обещанием заботиться обо мне, как положено. Движок рокотал приятным баском, качало не слишком, мужички впереди сидели спокойные, даже приветливые, а мой собеседник вообще выглядел умным хорошим человеком.

Если бы меня сейчас «брали», то есть арестовывали, было бы все не так по-домашнему. Обнаглев, я решил поинтересоваться своим положением.

- Вы меня арестовали? - честно спросил я, - и, позвольте спросить, вы, вообще, кто?

Полуштатский не удивился моим вопросам. Взгляд у него сейчас был такой, словно я сказал именно те слова, которые он готов был услышать. Он даже благодарно как-то на меня посмотрел, честное слово.

- Мы вас, скорее, перехватили, Сергей Савельевич, - сказал он, - а меня зовут Серов, Александр Александрович, майор, если что.

Ясно, Серов. Так обычно говорят, когда нужно сказать, что правды не скажут. Но и это он сказал, ей Богу, так прямо и честно, что я подумал — Серов, так Серов. Стало ясно, что никакой другой военной тайны мне пока не выдадут, но я все равно спросил:

- ГРУ?

Он такой длинный вопрос тоже как-будто ждал.

- Почти, - сказал он, - можете считать, что мы смежники, коллеги по офису, из одного аппарата на этаже кофе по утрам пьем. Мы сейчас с вами прикатим на одну нашу базу - кстати, вы еще отдохнуть не желаете? Вот и прекрасно... но вы сможете принять душ, чаю попить, это запросто. Потом побеседуем, уж извините.

- Понятное дело, не только ведь для душа вы меня сбили, - вконец обнаглел я.

Серов поморщился, словно ему неприятны были мои, такие резкие, определения произошедшего.

- Мы вас не сбили, - сказал он, - мы взяли управление на себя... не мы конкретно, наши технари. Согласен, могло пройти более гладко, но, вы же понимаете, это очень тонкая техника, тут всякое возможно.

- Не извиняйтесь, Александр Александрович, - сказал я, - у меня странное ощущение, что я даже должен быть вам благодарен. Вот уже не знаю почему, право. Интуиция - странная штука.

- Странная, - согласился Серов, потом как-то замешкался, и протянул мне руку, - Виктор Пуро, подполковник ГРУ.

Я пожал ему руку. Хорошо, что он не стал говорить «уж простите дурака», и прочее. Пуро... это куда лучше, чем Серов, в данной ситуации. Будем надеяться, что он и впрямь Пуро. К его совсем не рязанской тонкой физиономии немецкая фамилия шла куда больше.

Пуро шумно выдохнул, словно облегчив душу, и я подумал, что у них тоже бывает душа. У Васи же, вроде, была. Потом он сказал, глядя мне прямо в глаза.

- Сергей Савельевич, - я надеюсь, что мы будем с вами сотрудничать. От этого много зависит, в том числе и для вас. Я вам даже сейчас прямо скажу...

Он задумался, будто в последний момент прикидывая, стоит ли говорить, и я не понял, было ли это игрой, рассчитанной на меня, или он и впрямь сейчас что-то решал.

- Я вам прямо скажу, - наконец произнес он, - от этого зависит ваша жизнь.

А потом улыбнулся, и добавил:

- Может быть, даже Васю простят.

Глава 15

В армии мне однажды довелось поработать на лесопилке. Это была обычная история, когда прапорщик ссужал подчиненных бойцов своим кумовьям да соседям в виде бесплатного рабочего класса. Так и меня с товарищем-сослуживцем, таким же безропотным рядовым, отвезли из казармы за город прибираться на лесопилке у одного мужичка, которому наш прапор или был чего-то должен, или просто выменял нас на бутылку. Мужичок заведовал лесопилкой, но работяги его или пьянствовали, или были где-то еще заняты, так что до вечера нам пришлось выгребать тонны опилок, а их, этих опилок, было вокруг как радиоактивной пыли после ядерного удара. Мы работали в радость, потому что нам еще и тушенки подогнали, в приятный добавок к пайку. Трудились до вечера, а вечером оказалось, что наш прапор не против оставить нас здесь и на следующий день. Возвращаться в казарму, ясное дело, совсем не хотелось.

Положили нас спать прямо в цеху, не церемонясь. Выпили мы мирного чая, поболтали о гражданской жизни, товарищ уснул, а я долго лежал, наслаждаясь ароматом опилок, и так уютно мне еще никогда не было.

И в этом вездеходе мне так стало уютно, что я задремал. А когда очнулся, мы уже вроде как приехали.

База этих ребят оказалась вполне обычным учебным центром спецназа, которых на просторах Руси несколько десятков, а то и сотен. Они не совсем секретные, и координаты их расположения обсосаны интернетом до блеска. Любят ведь наши люди поковыряться, где не положено. Есть у нас, конечно, и такие места, куда не ступала нога «яндекса» или «гугла», а как же иначе. Кстати, именно про этот я ничего не знал, ну да это и не мой профиль, несмотря на принадлежность моего Управления к Минобороны. Здесь, в лесу, было несколько казарменного вида строений; «пустые глазницы бывшей тюрьмы», завертелась в голове фраза. Шансона в свое время переслушал, вот, страдаю теперь иногда. Еще была пара больших ангаров, наверное, для «вертушек», а вокруг колючая проволока да вышки. Охраны на вышках не было, хотя на таком объекте она наверняка полагалась. Впрочем, это же ГРУ, они могли и киберов по кустам накидать. Короче, почти пионерлагерь для фанатов «Зарницы». Вот только морды у обитателей, моих попутчиков, были не детские. Меня это не смущало, потому что маятник внутри меня снова качнулся в сторону «это же наши морды, свои, родные», и мне было здесь вполне спокойно, особенно после слов про Васю.

Да, Пуро это сказал, когда мы сюда ехали, и внутри у меня зашевелилось что-то, и ужасное, и приятное одновременно. Я почувствовал себя двоечником, настроение которого зависит от папочки — задаст леща, не задаст? С таким малодушным настроением и прибыл на базу.

А здесь мы с Пуро, едва спешившись, сразу пошли в один из ангаров, что стоял поодаль, в сотне метров от плаца. Большущая стандартная конструкция из металла была покрашена серой, как сказали бы на флоте - «шаровой» краской, что забавляло — могли бы и камуфляж изобразить, все-таки лес вокруг. Или никого не боялись — а кого им бояться в своей стране, они и в чужих-то не больно боятся, или так было задумано, военная хитрость такая: заделать все серым, чтобы вражеские спутники ввести в заблуждение. Пусть подумают, что это море.

Внутри ангар оказался пустым, и только в дальнем конце призывно светился огонек. Он будто говорил: «Ребята, здесь можно только ко мне, видите же — никого больше нет, не тупите». Ну, мы и пошли на огонек, а там оказалась будка с надписью «Аккумуляторная». Пока шли, приятно было отметить, что пол ангара удивительно чистый, то ли моют его, то ли заново сотворяют каждое утро. Мы с Пуро вошли внутрь будки, на полу действительно было несколько старых аккумуляторов в деревянных корпусах-ящиках, а еще там был лифт. Вот такая интересная аккумуляторная. Лифт был круглый, совсем без кабинки, просто цилиндр, торчащий из грунта.

- Это не очень секретный объект, - спокойно сказал Пуро, нажимая кнопку со стрелкой вниз, - он просто ближайшим оказался к месту... вашего приключения.

- Очень хорошо, - сказал я, - это еще и деньги налогоплательщиков экономит, ну, топливо там, командировочные...

Мы переглянулись и засмеялись оба. Знаем мы, как наши конторы экономят. Мы получаем все, что нам нужно, на нас не экономят, потому что от нас зависит, будет вообще у страны экономика, или нет.

Вниз ехали долго, так что я даже усомнился, что объект не очень секретный. Сколько же тогда ехать на секретном, вообще с пересадками? Наконец, лифт наш грубо дернулся, не как изнеженная гражданская техника, а как военная, на случай ядерной войны. Вот уж дернулся, так дернулся, будто упал. Если у этого сурового лифта имеется хоть какой искусственный интеллект, то в нем наверняка зашито презрение к пассажирам, и уж точно никакого блока верности. Это презрение выражалось еще и в наличии ручек на потолке лифта, мол, могу так вас подвезти, что под потолком окажетесь, держитесь. Итак, этот неистовый лифт-грубиян дернулся, и застыл. Приехали.

Пуро отворил вручную дверь, и мы пошли длинным коридором, подсвеченным фонарями на стенах, а потом была еще одна дверь, основа нашей дверезависимой цивилизации. Дверь было заартачилась, но потом отворилась, признав в Пуро своего. А меня не признала, но Пуро сказал «со мной», и меня пропустили тоже.

Помещение, в которое мы вошли, оказалось неожиданно большим. Вполне современный центр управления полетами, иначе не скажешь. Наверное, именно отсюда ушла команда грубо посадить мою гостеприимную летающую тарелку. Чего еще можно ожидать от людей, которые катаются на лифте, после которого почки болят? Правильно, только команды «сбить к чертовой бабушке».

Большущая пещера, метров пятидесяти в диаметре и высотой примерно с десять-двенадцать, имела форму приплюснутой полусферы. Столы, пульты, компьютеры и экраны на многие миллионы народных денег создавали впечатляющий антураж. Людей было немного, человек двадцать, все в форме. Все это было немножко справа от коридора, который просматривался впереди. Мне это напомнило балкон в театре: внизу сцена, а впереди те, кто пришел раньше тебя. Тому, что они раньше меня приперлись в это подземелье, я не завидовал — мне не нравилась подземная служба. На наше прибытие никто внимания не обратил, кроме одного военного, который стоял перед лифтом, сложив на груди руки, но как только мы встретились глазами, он тут же заулыбался и пошагал к нам. Я стоял и ждал. А что мне еще было делать, не восхищаться же.

Военный подошел, кивнул Пуро и протянул мне широкую ладонь. Седоватый, старше нас с Пуро, крупный, но не толстый. Однозначно — вояка, и одновременно интеллектуал. Ну, я примерно такого развития событий и ожидал, пока мы сюда катили на вездеходе, вздыхая оба по несчастной летающей рыбной тарелке.

- Полковник Викторов, - представился военный, пожимая мне руку.

Рука была сухая и крепкая, этого полковника Викторова рука. Сразу понятно стало, что полковник — начальник Виктора Пуро, он же так и сказал - «Викторов». Моя ухмылка от полковника не ускользнула, но он промолчал. Наверное, не был уверен в ее причине, мало ли отчего мне вдруг стало весело. Виктор и Викторов, забавное сочетание.

Викторов отошел вправо, пропуская нас вперед и показал рукой — нам туда. Впереди шел полковник, а позади мы с Пуро, я слева, он справа, так что зал с компьютерами был для меня как бы за Пуро. И мы прошли мимо всех этих конторских военных секретного назначения в отдаленному столику у стены. Пока шли, что-то необычным мне показалось, но времени не было это обдумать. Мы тут, знаете ли, привыкли к необычности после того, как этот ваш Харитонов...

Стол у стены, традиционное рабочее место, не было изолировано от других, но по бокам стояли знакомые фонари аудиоглушителей, действительно напоминавшие старинные уличные осветительные приборы. Как только мы зайдем внутрь сферы подавления, ничто из сказанного нами не выйдет за ее пределы. Так и случилось, причем, не только звуки пропали, но и компьютерный зал стал виден как будто бы сквозь туман.

- Садитесь, - сказал Викторов, и мы сели в три из четырех кресел, стоявших квадратом.

Было бы нас побольше, персонажей с дюжину, это напомнило бы встречу группы психологической поддержки, каких-нибудь анонимных игроманов. А так создавалось впечатление, что еще одного не хватает. Кресло есть, а товарища нет. Я поглядел на кресло внимательнее, вдруг кто материализуется, мало ли до чего они тут докопались, эти военспецы.

- Кофе хотите, Сергей Савельевич? - вежливо спросил полковник, но не похоже было на то, что он подорвется за одноразовым стаканчиком, если я вдруг скажу «да».

- Спасибо, - отказался я, - кофе для меня не слишком полезен.

- Ага, - согласился полковник Викторов, - наши спецы утверждают, что кофе разрушительно воздействует на связи между полушариями, так что мы тоже тут... не очень балуемся.

Какие интересные у вас спецы. Наверное, из отдела воскурения благовоний.

- Итак, - произнес Викторов, - давайте сначала начнем, потом продолжим, а уж совсем потом позаботимся о нашем госте.

Тут он обернулся ко мне и слегка наклонился, словно собирался что-то шепнуть. Это было такое порывистое движение, что я отпрянул назад, но он не обратил внимания на мое рефлекторное движение, а поднял голову и внимательно на меня посмотрел снизу вверх.

- Сергей Савельевич, - сказал он, - уж не обессудьте, мы тут такие деловые, что самим иногда тошно.

- Ничего, - сказал я, - сам пару дней назад таким был.

- Очень хорошо, что между нами начинает складываться взаимопонимание. Оно нам понадобится, - сказал Викторов, - и вообще, я предлагаю сначала послушать меня.

Ну, мы с Пуро кивнули головами интеллигентно, мол, милостиво разрешаем, товарищ куда более старший нас по званию и положению полковник.

- Итак, что мы имеем с гуся, - начал Викторов, - с этой дивной птицы мы имеем вопрос. Сергей Савельевич, что вы знаете о «системщиках», то есть людях, которые стараются получить доступ к операционной системе Реальности?

Были, были и есть у нас таковые, мы их именуем «системщиками». «Системщики» уверены, что можно подобраться к Мировым Драйверам, Вселенским Портам Ввода-вывода, и прочей компьютерной лабуде. Они говорят, что наши компьютерные системы создаются по образу и подобию Большой Реальности, что мы подсознательно копируем устройство мира, а раз так, то можно получить доступ к Центральному Процессору мироздания, например. Что они делать с ним собираются, вот вопрос. Разогнать, что ли, или наоборот.

Наши ученые доказали, что это на самом деле не так, не правы «системщики». Никого мы не копируем. Но верить ученым «системщики» отказываются, все стараются и стараются расковырять мироздание до последнего бита.

Я несколько сект подобных раскрыл, каталогизировал и даже кое-кого упаковал в места, не столь отдаленные. Не потому, что была реальная опасность, а потому, что харизмы у кое-кого было много, заражали они других своими сказками, смущали народ. Им легко смущать, они все образованные, у всех дипломы по физике от хороших университетов. Физики, они и есть физики, одно слово. Вокруг каждого физика пасется толпа наивных лириков, развесив большие уши, и они, эти лирики, разносят откровения физиков, как сороки, романтизируют, перевирают, гадят в головы людям.

- Что, - сказал я, - есть угроза миру? Кто-то догадался, как хакнуть вселенную?

Викторов качнулся назад и утрамбовал себя в кресло. Теперь он стал похож на Черчилля, почему-то подумал я, хоть и не был он столь грузен, как знаменитый британский премьер.

- Нет, - сказал Викторов, - вселенную никто не хакнул, и мир спасать нам не придется. Нам придется разобраться в одном казусе, к которому причастны аналитик Семенов, сектантский гуру Линдер и наше нескромное заведение в силу профессионального интереса. Да, и вы тоже причастны, разумеется. Не спешите удивляться, Сергей Савельевич, я постепенно до вас доведу, только не торопитесь. Если вы еще не поняли, то мы с вами уже работаем, прямо сейчас... хорошо, что вы отказались от кофе.

Он засмеялся, сказав про кофе. Я шутки не понял, но тоже улыбнулся кривовато, за компанию. А Пуро, так тот вообще сидел, никак не реагируя на нашу беседу, словно его здесь и не было. Так, шел по грибы, провалился под землю в мягкое кресло, и вот сижу, отдыхаю. А вы бубните пока, бубните, рассказывайте, как космические корабли бороздят просторы Большого театра. При всем при этом, Пуро ухитрялся держать позвоночник прямо, я это отметил. Он не обвисал мокрым полотенцем, а парил позвоночником в миллиметре от спинки кресла, или мне так показалось. Я все-таки «подустал», как говаривал Семенов, от новой жизни.

Слишком много новых событий, несмотря на то, что я рад своим надувшимся парусам. Соотношение нового и старого должно быть разумным, хотя бы пятьдесят на пятьдесят. Еще лучше, когда почти все старое и совсем немножко новенького, для перчику. Но не восемьдесят нового, и всего двадцать прежнего: от такого соотношения мой мозг закипает.

Судя по всему, полковник Викторов не собирался учитывать мое состояние. Дали же они мне поспать на летающей рыбной тарелке, так чего сейчас от работы отлынивать-то. А может и соврали, что дали, может, только сегодня меня и нашли.

Викторов снова стал говорить.

- Давайте так. Я вас сначала удивлю, Сергей Савельевич, а потом объясню, чего мы от вас хотим. Согласны? Ну и замечательно. Присядьте-ка к монитору, вот сюда. Да вы не вставайте, вы с креслом переезжайте, привыкайте снова к удобствам.

Кресло и впрямь двигалось хорошо, и я, перебирая ножками, как малыш, выехал из ровного квадрата кресел к столу с компьютером. Вот только этот совет про «привыкайте к удобствам» мне не понравился. Это намек на то, что ноги мне переломают, и я буду в кресле кататься?

Стол, как стол, только черный, но дорогой, сразу видно. Передо мной был монитор, клавиатура и мышка, больше ничего не было. Сзади раздалось легкое ерзание, это мои коллеги подъехали на своих креслах ко мне, перебирая ножками. Клоуны, а еще в погонах. Эх, что-то не так все-таки на душе, ой не так. То тихо, то тревожно, то благодать, то ожидание ада. Я всецело в их руках, с мозгами и со всем дерьмом, со страхами и тараканами в голове. Не они ли послали мне дивные видения про бородачей на лужайке, когда я валялся в коме? А дешевого плюшевого Люцифера кто ко мне подослал, не спецы ли из отдела программируемых сновидений? Распнут, захотят и распнут, не поморщатся. Воскресай потом, как можешь.

Подкатив, военные оказались у меня по бокам, Викторов справа, а Виктор слева. Прямо-таки Троица из нас составилась, вот только я точно не Бог Отец. Полковник придвинул к себе клавиатуру и начал щелкать. Забавно, когда в таком высокотехнологичном подземелье с компьютером общаются дедовским способом. Ничего особенного полковник пока не нащелкал, по экрану бежали обычные системные штуки — цифры, куски кода на каком-то языке программирования, сообщения в прямоугольных рамках, которые улетали вверх по мере того, как снизу их подпирала новая информация. Довольно-таки старый интерфейс, почти ДОС, и это в эпоху голографии и голосовых команд. Ох уж эти мне вояки, вечно у них все не как у людей.

Вскоре Викторов закончил клацать и обернулся ко мне.

- Прежде, чем вы увидите несколько картинок, я хочу сказать вам кое-что, Сергей Савельевич.

- Готов услышать что-угодно, товарищ полковник, - сказал я.

Викторов скривился, будто я воздух испортил в приличной компании.

- Давайте так, Сергей Савельевич, - сказал он, - я буду для вас Алексей Владимирович, или просто Алексей, а вы уж для меня как сами выберете. У нас тут с вами дикий интим намечается в плане кое-какой информашки, так что чем теснее мы породнимся, тем успешнее будет наше сотрудничество. Как вам такой вариант? И можно на ты.

Неплохой вариант, хоть и неожиданный малость. Ох, затягивает меня в свои сети полкан, ох затягивает. Говорил бы сразу, что ему от меня надо, чего тянуть кибера за клешню. А чего же мне сказать-то...

- Мне нравится, я согласен, - сказал я, - мир, дружба, жевачка, брудершафт... простите, вырвалось. Никак расслабиться не могу.

- А и не надо, - пожал плечами полковник, - никто не просит вас чувствовать себя здесь как дома. Это не дом. Кстати, у вас дома все хорошо, жена, дети. И это вы меня простите, что сразу не сказал, но вы ведь и не спрашивали.

Вот только этой темы мне не хватало, чтобы развалиться прямо здесь и сейчас на куски. У них тут наверняка автономная атмосфера, высосет меня в пылесжигатель, как только почувствует разлагающуюся материю. Подкатит робот-уборщик, подотрет вокруг кресла, прыснет пару раз дезиком, и не останется даже следа моего присутствия в этом вирусном мире.

- Ну, что вы киснуть-то сразу начали, дружище, - сказал Викторов, заметив, что я впадаю в уныние, - соберитесь, потом успеете еще развалиться на запчасти.

- Леша, - сказал я, - ты, как увидишь, что я начинаю разваливаться, сразу скажи мне об этом, лады? Ты же видишь, что я - простой клерк, чинуша, возомнивший себя суперменом, очень стараюсь выжить. Никогда еще не хотел так сильно выжить, как сейчас. Я так понимаю, что моя смерть вам не нужна, нет никому с нее пользы. Так пусть тогда все катится с такой скоростью, с которой я могу это глотать. Обещаю стараться, честно, но если не шибко получится, ты это, пожалуйста, принимай во внимание.

Очень доволен моим негустым спичем оказался полковник Викторов, это было без монокля заметно. Он откинулся в кресле, вытянул вперед ноги и произнес:

- Спасибо, Сережа, спасибо. Пусть будет так. А теперь слушай. Я тебе расскажу, чем мы здесь занимается. В технические детали вдаваться не буду, это даже мне не особенно интересно, но в общих чертах обрисую. Ты же знаешь о «системщиках», мы из твоих папочек сами кучу информашки поизвлекли, спасибо. Так вот, наши ребята сумели все-таки получить доступ к оборудованию, на котором крутится наш мир. Пока в одну сторону, то есть в режиме чтения. Кстати, есть мнение, и небезосновательное, что только так и возможно, что система не то, чтобы круто была защищена от вмешательства с нашей стороны, но вообще не имеет функции обратной связи. Шут с ним, пусть будет так... пока. Не думаю, что мы с пользой использовали бы возможность управлять тостером на кухне у Оператора... с пользой для Оператора, я имею в виду. Но мы получили доступ к штуковине, которую проще всего сравнить с камерой на твоем ноутбуке. Так и скажем: у нас есть доступ к Его камере. Мы увидели там лицо, понимаешь? Лицо существа, которое наблюдает за нашим миром. А теперь внимание, Сережа, и спокойствие. Тебе сейчас понадобится большое спокойствие. Я врублю картинки, и ты посмотришь на того, кто... Чего побледнел, умник? Догадливый ты наш...

Глава 16

Васю они мне простят. Они все мне простят. Под утро, правда, Леша сказал, что я не единственный бог, что Там, похоже, полно народа, но морду лицезреть пока удалось только мою. Они оставили меня на всю ночь с компом один на один, а поутру заявились, орлы, выспавшиеся и довольные.

- Ты что, все сидишь? - деланно удивился Пуро.

Сижу. Вы же и посадили, как тут не сидеть.

Господи, до чего же Он похож на меня! Чудес не бывает, явно по образу и подобию Своему. Кто ты - оператор, хакер, игрок, студент, несчастный цифровой торчок, гений? Соорудил персонажика, похожего на себя, и что?

- Похож на сумасшедшего, который изобрел машину времени и обменялся телами с жителем нашего времени. Тот переметнулся в будущее, и обнаружил себя в психушке. Помнишь такой рассказ? - спросил Витя Пуро, и показал на чашку кофе, вот, возьми еще.

Это была трехсотая чашка за эту бессонную ночь, или пятисотая. Так что межполушарные связи мои полетели ко всем чертям собачьим, даже ниточки не осталось. А рассказ такой, да, был в детстве такой рассказ. То ли Шекли, то ли не Шекли.

Первые снимки были совсем плохие, систему только настраивали. По нижнему краю всех снимков шла информация - когда снимали, условия съемки, настройки системы. Больше всего мне нравились даты. Я пытался по ним вспомнить, где я был тогда, когда военные фотографировали «мою» физиономию Там. Кстати, много картинок было без лица, просто какие-то стены, непонятные пятна разных тонов. Как я понял, многое потом или вообще отбраковали, или использовали для исследований.

А ближе у утру в голове начался сплошной сатанизм. Он всегда начинается, когда съезжает крыша. Я утратил присутствие себя, догадавшись вдруг, что меня нет. Не то, чтобы так казалось, будто меня нет — меня на самом деле не стало. Я пытался разглядеть его, то есть «свое», подмигивание, ну почему он не хочет сказать мне «привет»! Подмигни, зараза, ну же, дай мне понять, что я тоже есть, что я в каком-то смысле живой! Не появись утром Пуро с Алексеем, я бы так в себя и не пришел. Да, они оставили меня на всю ночь с моими кошмарами, а куда я денусь с подводной лодки? Я сидел и щелкал кадрами, их были сотни, на каждом вполне узнаваемое лицо.

Я в детстве ужастик случайно посмотрел по финскому телевидению, мы тогда жили недалеко от границы, в Таллине. Там дядька вышел из зеркала, и уговорил паренька залезть туда вместо него. Тот залез — а обратно никак. Фильм был черно-белый, без яркой крови и жутких рож. Никто не отрезал никому голову бензопилой, никто не тонул в еще жидком бетоне, захлебываясь на весь экран, муравьи размером с собаку не ползли из-под кровати, сминая на своем пути хлебные крошки, тапочки, стулья, стены и локомотивы. Дядька просто вышел из зеркала в наш мир, и пареньку почему-то ничего не оставалось, как шагнуть в зеркало самому, словно им двоим здесь не было места. Конечно, я ставил себя на место паренька, когда смотрел этот фильм. Это казалось самым страшным — перестать быть собой. Никому не пожелаю таких ощущений, какие были тогда у меня.

Сейчас я смотрел на «себя» с неправильной стороны зеркала. Таких ощущений, как сейчас, я тоже никому бы не пожелал. И они резко усилились, когда я стал обращать внимание на даты снимков.

Самые первые снимки датировались числами до официального объявления Доказательства Харитонова. До! За несколько лет до!

Когда под утро Леша захотел рассказать мне правильную версию того, почему именно меня пригласили на должность шефа конторы, я сказал, что уже и сам знаю. Догадался, знаете ли, не дурак. Могли, конечно, и другое чего придумать, все-таки головы у вас светлые. Но не скажу, что на должности шефа Большого Каталога мне было плохо, отнюдь.

- Теперь будет другая работа, - сказал Викторов, - ты, Сережа, валяй поспи, а потом поговорим.

- Поговорили вчера, - угрюмо сказал я.

- Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, - парировал Пуро, - да и горька ли твоя правда, Сережа? По мне, так очень даже приличная правда, многие тебе завидуют.

- Вы меня, как маленького, - начал я жаловаться на жизнь, - у меня недосып, недоед и недодум. Я в шоке, мой мир за неделю сто четырнадцать раз перевернулся, я двоих человек замочил, семью бросил, работу, приличную государеву пенсию потерял... Самое мерзкое, я себя потерял в который раз, и на этот раз подчистую. Мне никогда, как сейчас, не казалось, что я такой ненастоящий! Я увидел Его настоящего, что человеку еще может быть надо для полного несчастья?

Они переглянулись. Наверное, я слишком громко орал, хоть в артисты меня забирай на сцену. Почему нет, тут вполне себе сцена, акустика шикарная, никакого эха, плюс подавители аудио по углам. Психуй себе в уголке по полной программе.

- Я тебе честно скажу, - молвил Викторов, - не могу себя представить на твоем месте. Если мы обнаружим еще какие-нибудь точки, с другими людьми, тогда мне станет проще воображать, а уж если меня найдем, тогда совсем просто.

- Если тебя найдете, - зло сказал я, - то тебя здесь препарируют. Ты ж военный, присягу давал, тебя начнут изучать по полной, так что лучше уж... Товарищи, а меня не разрежут, чего я такой уникальный?

- Не разрежут, - сказал Викторов, - думаешь, мы тут кишок не видели? Спи иди, Витя проводит.

- Консилиум не забудьте собрать, когда проснусь. Спою вам на балалайке, как Шариков, - пообещал я и встал, - веди меня спать, Витя.

Каюта для гостей, или подопытных, была у них тут малость спартанская, армия, все-таки. Шконка, стол, табуретка, монитор на стене, шкаф для одежды и дверь. За дверью оказался отдельный санузел с душем, раковиной, простым шкафчиком и горшком. Ничего лишнего, простота и лаконичность армейского быта, подземный минимализм.

Ну и жизнь у меня, то в облака, то под землю!

Я сходил душ, помылся и прочее, потом снова вошел в свою каморку и обнаружил замечательный факт - все неплохо, жить можно. Мне тут еще подкинули галет, банку взрывного кофе и заправленный проектор к мобильному телефону, который у меня не отобрали — я же свой. Еще бы, мы ведь нынче совсем спелись, почти что друзья. Я бродил по каморке в одном полотенце, но для тела тут было приемлемо, градусов двадцать плюс легкое жужжание воздуха в рекуператоре. Сейчас улягусь и посмотрю еще свои лица Оттуда.

Я рванул кольцо на банке с кофейным напитком, подождал минуту и получил готовую к употреблению радость научно правильной температуры, не то, что у моего корешка робота из бара, то горячо, то холодно. Это последняя на сегодня порция, а завтра посмотрим. Раскрыл галеты, врубил проектор и почувствовал... ну его к чертовой бабушке. Это мое новое «неплохо» не убежит уже никуда. В теплых лапах родного государства, которое вроде бы не собирается сдирать с меня шкуру, было тоже «не плохо». Я почти перестал ощущать себя низверженным боярином и перспективным каторжанином, теперь я был, скорее, важным участником эксперимента, сулящего Родине дивные бонусы. Не понял еще, какие, но какие-то ведь бонусы должны быть, раз вбуханы такие деньжищи плюс моя реабилитация.

Ну вот, «вбуханы»... В трудной ситуации я упрощаюсь. Пропадает куда-то образовательный ценз, испаряются горы прочитанных книг, уходит благоприобретенная интеллигентность. Даже внутренний диалог становится похож на беседу дворника с грузчиком.

Короче, завернулся я в одеяло и очень быстро заснул. Проектор сам собой угас, не обнаружив в помещении зрителей, фальшивый кофе оделся в термопленку и тоже впал в анабиоз, и лишь раскрытая пачка галет на столе напоминала о том, что тут готовился простенький пир, да не срослось у виновника торжества, упал он на худую шконку и лежит зайчиком, словно и не мочканул надысь пару искусственных человеков, не столь важных, как он.

И приснился мне сон. Будто лежу я там, где лежу, а из комнаты мальчиков выходит мой старый друг, до чертиков банальный старший черт Люцифер, весь в полотенце, как я давеча, ковыряется в ухе, воду вытряхивает, напевает что-то занудно оптимистическое, вроде «Марша энтузиастов».

- Спишь? - спрашивает.

- Если ты здесь, значит, сплю, - отвечаю я ему во сне.

- Угу, - констатирует он и продолжает трясти рогатой башкой, удаляя воду из ушей.

Рожки у него вполне миленькие, как у пятнадцатилетней дурочки, изображающей из себя то ли гота, то ли панка. Только у дурочки они приклеенные — или уже научились ввинчивать в череп, почему нет, мозга там все равно минимум — а у моего друга родные, аутентичные. Очистив ушные проходы, он усаживается на единственную табуретку и принимается за любимое дело — иметь меня в безрогий мозг. Я ему, своему персональному бесу, это прощаю, потому что он для этого создан, он больше ничего не умеет. Если не будет выполнять свою работу, то останется без премии, впадет в депрессию и окочурится, придется переписывать «Красную книгу», вымарывать еще одно животное, уничтоженное человечеством на этой планете.

- Если то, что сейчас с тобой происходит, это то, чего ты желал, то ты неудачник, - начинает Люцифер.

- Я живой, - возражаю я, давая ему понять тоном голоса, что это уже само по себе высочайшее достижение.

Люцифер не согласен, отрицательно качает башкой справа-налево. Вид у него такой, словно я тупейший ученик в классе, которому разжевывай, не разжевывай, все равно не поймет.

- Ты не живой, - говорит Люцифер, - ты картинка. Ты ничем не отличаешься от тех фотографий, которыми тебе военные забили компакт-проектор. Ты такой же нарисованный, как танк, или дерево, и ли вот эта табуретка, на которой я сейчас сижу, нет, восседаю. Ты чувствуешь, что я на тебе восседаю? Ты мой раб, шестерка, ничтожество.

Нет, я не чувствую, что на мне сидят, я на шконке сам возлегаю, как патриций, мне хорошо. Я во сне отхожу от ведра кофе, нервно закачанного в желудок прошедшей ночью. Мой легкомысленно-бодрый вид черту неприятен, он предпочел бы видеть мои страдания.

- Дурак ты, - начинает он меня оскорблять, надеясь, что я проснусь и мне станет плохо, например, стошнит меня.

Но я не гордый, меня уже можно оскорблять, я больше не суперначальник. Я то ли подопытный кролик, то ли секретный сотрудник. Короче, никак без амплуа, без роли, хоть какая-нибудь да приклеивается к человеку.

Я молчу. Черт ждет немного, но я молчу. Тогда он вздыхает, и говорит:

- Ладно, черт с тобой. Но помни, что ничто не происходит просто так, будь внимателен к реальности.

Ему не терпится казаться умным со мной, но вот рассчитывать на мой ум не приходится, со мной надо прямо.

- Ты помнишь, как я ушами тряс? - нетерпеливо говорит Люцифер, - это говорит о том, что тебе надо отворить свои уши и внимать, внимать, внимать, мать, мать, мать...

И растворяется в воздухе, похоже, помимо своей воли. Ну и черт с ним, с чертом. Я отворачиваюсь к стене и засыпаю. Больше мне ничего и никого до самого утра не снится.

Глава 17

Проснулся я, как ни странно, к обеду, или чуть позже. Микроклимат был здесь отлажен великолепно, почти сосновый лес вокруг с его полезными отрицательными аэроионами. Они бы еще окно на стенке нарисовали.. И еще, почему бы не включить монитор.

- Монитор, - приказал я.

Монитор зажегся. К счастью, никаких леса да речки, вроде как пейзажа за фальшивым окном, там не оказалось, это было бы верхом пошлости, неожиданной даже для военных. Какое-то служебное меню, аббревиатуры, цифры.

- Выключайся, не интересно, - велел я, и штуковина послушно угасла.

Я встал, привел в себя в порядок и услышал стук в дверь.

- Да, - подал я голос, и дверь отворилась.

На пороге стоял кибер, из тех, что мы используем в качестве домашних слуг. Социум у нас уродливый, капиталистический, поэтому эксплуатация человека человеком у нас в чести. В чести, но не в моде, посему даже очень сытые граждане предпочитают не живую прислугу, а киберов. Моделей их развелось тьма, рукастых, ногастых, головастых, и просто шарообразных. Этот был закатан в камуфляж, еще бы, тут все-таки армия. В свободное от войны время он горничный, а в окопе будет патроны подносить, если что. Кибер был двурук, четырехлап, а голова у него была словно цилиндр, протянутый поперек над вполне человеческими плечами. Не удивлюсь, если голова внутри пустая, как труба, и кибер наш вообще миномет или базука по основному роду деятельности в военное время.

- Свежая одежда, - сообщил кибер, протягивая мне плотную пачку тряпья, - также велено передать-с, что вас ожидают к обеду-с в кают компании.

Вот узнаю господ офицеров, узнаю! Любят наши служивые дореволюционный шарм, ценят и понимают-с.

Забрал у кибера пакет и не удержался:

- Пшел прочь, холоп!

Кибер развернулся и послушно пшел, его искусственный интеллект не только много слов знал, но реагировал и на интонацию, и на жесты, да и просто на ситуацию. Я выглянул в коридор, машина удалялась, согнув спину, и уж не знаю, послышалось ли мне, или он и впрямь пробурчал:

- Распустились господа офицера, оборзели вконец, ну да ничаво, придеть ишшо наше время, воспрянет народ...

Я закрыл за кибером дверь и облачился в поданное мне хаки. Теперь я совсем солдат, из прежнего меня только внешность да мобильник, который я запихал в боковой карман куртки. Я протопал прямо в ботинках в санузел, оценил в зеркале свой прикид и остался не то, чтобы удовлетворен, но скорее смирился с картинкой. На меня смотрело изможденное, но довольное лицо старшего прапорщика. Негусто, ну да на лице должность — явно бывшая — и не написана. Сколько у нас на самом верху морд, сними с которых депутатский значок, и в тюрьму не возьмут, испугаются.

Как правильная Маша, я принялся за уборку постели, вспоминая байку про то, что нижние чины склонны к опозданиям, в противовес угнетению со стороны вышестоящего начальства. Хихикнув, я задвигался еще медленнее, как мастер цигун на ознакомительном занятии для новеньких, но постель все-таки закончилась. Окинув взглядом свои хоромы, я пришел к выводу, что полы мыть, пожалуй, не стоит, равно как и пыль вытирать с монитора. А галеты с поганым кофе пусть киберы доедают своими жестяными желудками. Сядут в каптерке перетирать косточки офицерству, разложат на положенной набок катушке от кабеля кто что украл, и начнут «за жисть» разговоры разговаривать, прикусывая высохшие галеты.

Я вышел, притворил дверь и пошагал туда, откуда меня вчера привел Витя Пуро на отдых. Хорошо, что мне позволено здесь перемещаться свободно, как в родной конторе. Еще немного, и я буду благодарен судьбе за то, что все именно так и случилось. В конце концов, я хотел путешествовать... сорок пять лет назад уже хотел. Да-а, серьезная у этой реальности задержка с исполнением желаний. И еще: путешествовать я хотел, чтобы поразиться грандиозностью мира. Хотел увидеть великие горы и гигантские водопады, китов, слонов и бегемотов, атомоходы и айсберги. Грандиозно ли то, что я сейчас переживаю, не надул ли меня Оператор, то есть я сам? Или он себя надул, тут не поймешь.

Шагал я, шагал коридором, и ноги сами принесли меня в кают-компанию, ведомые тонким запахом снеди. Пахло запеченной рыбкой, картошечкой, чем-то сдобным, ароматными пряностями, так что я даже подумал, что тут или совсем не заботятся о пищеварении господ офицеров, или у них шведский стол и есть возможность выбрать совместимые, полезные для человеческого организма, яства. Если у них тут в чести подземные курсы здорового образа жизни, я не удивлюсь.

Я ворвался в кают-компанию, словно ветер. Система кондиционирования барахлила и не успела выровнять давление, меня внутрь просто вдуло. Господа офицеры обернулись на шум. Их тут было штук десять, господ-с, они сидели по двое-трое за столиками, а в середине помещения и впрямь имелся буфет, откуда можно было набрать себе еды. Обычная корпоративная столовка, разве что камуфляжа побольше в оформлении, дабы не забывали о службе даже во время приема пищи.

На некоторых физиономиях отобразились не слишком светлые чувства, а кое-кто даже похлопал себя по ушам, выравнивая давление. Ох уж эти мне уши человеческие... Ладно, больше не буду ветром, уговорили. Но мне понравилось, что сны про чертей бывают очень даже вещими.

Пуро с полковником Викторовым сидели за столиком в глубине зала. Пуро показал мне рукой, мол, набирай оттуда, и присоединяйся. Потом сунул нос в свою тарелку, а полковник так даже не обернулся на ветер. Получив благословение принимающей стороны, я зацепил синий поднос, поставил на него большую тарелку, и принялся нагребать всего подряд, дивясь собственной наглости. Взял риса, грибочков, море зелени, кинул сверху рыбешку, пару яиц, потом понял, что лишку хватил, лопну сразу после того, как отравлюсь. Тогда я для верности добавил куриный суп и большое количество зелени. Можно ли лопнуть по-настоящему в ненастоящем мире? На кофе даже смотреть не хотелось, а за соком я решил сходить потом, если захочется.

- Разрешите, господа офицеры? - спросил я, намереваясь подсесть к своим.

Полковник Викторов усмехнулся, но промолчал, а Пуро не удержался.

- Пока что «товарищи», - сказал Пуро, - садись. Мы тебя ждали.

- Кибер попался тормознутый, - зачем-то подставил я кибера, и примостился за столик.

Господа офицеры кушали как студенты, с подносов. Я подумал, подумал, и остался собой, русским интеллигентом с классическим образованием. Сгрузил-таки все с подноса, пошевелил взором по сторонам — куда бы деть ненужную пока пластмассовую вещицу, но ничего лучшего, кроме как определить ее на пустой соседний столик, не нашел. Ничего, когда был студентом, так и делал, вот и сейчас протянул руку и оставил кому-то пустой поднос. А через столик увидел того самого дружка, что подпихнул меня давеча в вездеход! Мы даже глазами с ним встретились, я кивнул ему радостно, а он меня вроде как не узнал. Ну и ладно, армия все-таки, конспирация. Вокруг еще ребята сидели, но знакомых рож не было, да и вообще форма была на них какая-то не такая, то ли карманы не там, то ли погоны не те. Впрочем, это уже не мое дело.

Мы теперь сидели равносторонним треугольником, как знак «мерседеса», что должно было символизировать равенство присутствующих за столом. Жевали каждый свое одинаково молча, а потом полковник Викторов элегантно выложил на тарелке нож с вилкой, будто ожидал официанта, и сказал:

- Вижу, все хорошо, поэтому сразу к делу. Нам нужна твоя помощь, Сережа. Это раз. Отказаться у тебя нет никакой возможности. Это два. За помощь получишь все мыслимые и немыслимые бонусы. Это три. Витя, передай соль Сереже. Ах, да, есть еще четыре, на десерт — мы подняли твою тарелку, реанимировали, так что захочешь — будет твоя.

Оба продолжали трапезничать, им моя реакция до лампочки, чихать они хотели на мою реакцию. На случай неправильной реакции у них есть план «Б», а за ним есть план «В», план «Г», и даже план «мягкий знак» тоже есть.

- Собственно говоря, - начал я реагировать, - до встречи с вами я шел...

- Ты шел куда глаза глядят, - перебил меня Викторов, - а теперь пойдешь, вооруженный новым тайным знанием о своей сущности. И еще кое-чем, не сомневайся.

Я вилочку в сторону отложил, и говорю:

- Спасибо за доверие, товарищи. С детства мечтал быть советским разведчиком, правда.

Пуро тоже остановил прием пищи, отложил приборы и говорит:

- Не ерничай, дело серьезное. Получишь иностранный паспорт, стреляющую авторучку и парашют.

- А новую внешность? - спросил я.

- Новую внешность ты уже получил, - усмехнулся Викторов, - даже новую внутренность. Разве ты сейчас не ощущаешь себя иначе?

О да, еще как ощущаю, особенно если учесть, как я ненавижу это слово - «ощущать». Сразу после того, как телевизор рассказал про Доказательство, я возненавидел что-либо «ощущать». Кто-то Где-то сидит в рукавицах, подключенных проводами к черному ящику с мигающими лампочками, и это Он ощущает грудь моей жены, вибрацию в руке от бутылки, раскалывающей Васин череп, и нет гарантии, что прямо сейчас Он не ощущает, Сука, безопасный восторг от происходящего здесь и сейчас.

Разве нет у меня права и на такое представление о реальности? Проходили у меня «сенсуалы», они чуть ли не доказали, что все так и есть на самом деле. Гуру «сенсуалов» сидел у меня в кабинете и сам просился в Большой Каталог, в открытую часть, ему была нужна реклама для коммуны, которую они городили на Клязьме.

- Да, многое внутри меня уже иначе, - сказал я, - И прежде, чем вы мне расскажете, почему все должно происходить по-вашему, я хочу спросить: почему вы не возьмете Линдера, о котором я рассказал, прямо сейчас, неужто у вас нет возможности? Как я понимаю, в плане возможностей вас мало кто в этой стране может переплюнуть. Вы ведь знаете, где он находится, наверняка уже прослушиваете его, или даже заслали к нему казачка. Я понимаю, что я - только часть операции, но, черт побери, я хочу расширения сознания, я хочу знать больше, чем безропотный винтик, исполняющий свою безумную роль.

Разыгрался мальчик, гражданские права начнет скоро качать. Потребует взвод огневой поддержки с «Мускатами», это такие базуки, отправляющие заряд с короткоживущим вирусом на километр-полтора вперед. Разлетаясь после подрыва заряда, вирус внедряется во все живое в радиусе двухсот метров, существует всего с десяток секунд и самоликвидируется, разлагаясь на белки-шмелки и прочее, из чего он сделан в наших лабораториях, которых, разумеется, не существует. За эти десять секунд он успевает изменить кое-что в ДНК, но это невидимое воздействие, только очень чешется там, куда попали маленькие шарики. Это больно, бывали даже и смертельные случаи, однако, настоящие неприятности начинаются позже, когда обнаруживается, что в организме запущен механизм апоптоза нейронов. Очень, очень гуманная смерть, нобелевскую премию мира разработчикам!

Похоже, аппетит полковнику Викторову я все-такие испортил. Ничего, полкан, перетопчешься... имеющий уши, да услышит, а я их точно имеющий. Порода у нас такая, ушастая.

- Разумный подход, Сережа, - сказал Викторов, - в дохаритонововскую эпоху такого вопроса не могло быть, а сейчас может, потому что человек имеет право знать, что он такое. К сожалению, мы тоже этого не знаем. Мы действуем в рамках парадигмы, подразумевающей стопроцентную автономию нашего мира, то есть как будто никто ничего не доказывал. Кроме Большого Тебя, мы никого пока не обнаружили с Той Стороны. Почему так — непонятно. Возможно, что Большой Ты просто-напросто разгильдяй, не соблюдающий какие-нибудь требования безопасности, и позволивший нам расширить дыру. Если честно, мне эта версия больше всего нравится. Знаешь, я почему-то не хотел бы видеть тебя богом.

Тут он посмотрел мне в глаза и быстро добавил:

- Я имею в виду Большого Тебя. Большого Себя я тоже не хотел бы видеть богом, потому что … потому что иногда стыдно за такой мир. А Линдера... да, мы запросто можем его скрутить, но мы ж не звери какие-то. Нам тогда его пытать придется, мучить в застенках, оставшихся от НКВД, ногти вырывать пассатижами, электроды цеплять на половые органы, глаза выказывать вилками - а мы не хотим, мы хотим через тебя его вскрыть. Мы ж гуманисты, Сережа, а не гуманитарии какие-нибудь... или вообще гуманоиды.

- Вы все равно очень добрые ребята, хоть и не гуманоиды, - сказал я, надеюсь, это прозвучало раскованно, но не обидно, - наверняка милостыню подаете, ссужаете бомжам старые пальто...

- Не ссужаю, - сказал полковник Викторов, - в моей реальности нет бомжей. Они не попадаются мне на улице, не упоминаются мной в разговорах, я не читаю про них новостей, и мне некому подавать милостыню. Я не подаю, потому что люблю себя. Как вы догадываетесь, реальности объективной не существует, реальность лишь отражение твоего внутреннего. Когда ты себя не любишь, реальность показывает тебе тебя — вокруг все жалкое, несчастненькое. Ты бомжей видишь, когда себя не любишь. А когда любишь себя, реальность тоже показывает тебе тебя — только там уже нет напоминалок о твоей «несчастности», нет бомжей, и подавать некому. Начните себя любить, и бомжи исчезнут.

Ну уж, господин офицер, давайте не будем впадать в мелодраму, мы и так непонятно в чем, уж точно не в «Ералаше». Мир такой, какой есть, и тут я согласен с просветленными товарищами, что радость этого мира зависит от того, что у меня внутри. Умом согласен, не сердцем пока, ибо, каюсь, не просветлен. Живу, как получается, но иногда стараюсь. А бомжи... да, они иногда исчезают, как рассвет, но потом вновь обретают существование. Наверное, я люблю себя явно недостаточно, уж точно не как полковник Викторов — если он не врет сам себе.

Эх... С детства обожаю хлеб с маслом. Бывало, забежишь в «сельпо», купишь каравай белый-белый, у него сверху полоса вдоль диаметра, как рукоятка. Дома я эту рукоять хлебную отрывал и намазывал густо маслом, настоящим, не прохимиченным, как сейчас. Иногда даже сахаром сверху посыпал. Ох уж это наивное детство, в котором сахар еще не белая смерть.

Я аккуратно намазал ножиком масла на хлеб, только черный, белую муку я уже не ем, просветили «зожевцы». Викторов ждал. Так и хотелось протянуть ему кусманчик — на, полкан, жуй.

Что же случилось со мной такое после сна, как-то не так я с ребятами. Надеюсь, не придется мочить их бутылками или душить полотенцем прямо здесь, в их столовой.

- Хорошо, - сказал я, - не будет стесняться того, чего нет.

- Тогда слушай, - продолжил Викторов, - есть информашка, что этот Линдер — непростой гусь. И сейчас, когда ты меня послушаешь, ты станешь тоже очень не простым гусем. В прежние времена с тебя бы взяли расписку, оформили бы допуск к определенному уровню секретности...

- У меня наивысший, - проинформировал я полковника, если он еще об этом не знал.

Викторов усмехнулся.

- У тебя не наивысший, - сказал он, - и, вполне возможно, у Большого Тебя тоже не наивысший. А вот у Линдера... Линдер «перевозчик». Знаешь, что такое «перевозчик»? Правильно, ты не знаешь. «Перевозчик» - это человек, перевозящий физические законы. Сейчас поясню, не торопи... Он или имеет доступ к физическим константам, или сам является константой, но это неважно. Важно, что он может, ну, например, изменить постоянную Планка. Ты помнишь, что такое постоянная Планка? Да, это сложно. Давай возьмем гравитационную постоянную. Представь себе, что она изменилась, стала, к примеру меньше. Нет, предметы не взлетят на воздух, и ты тоже не будешь парить, как маленький мальчик, наслаждаясь тем, что мечта сбылась. Мы не знаем, что будет, там яйцеголовые очкарики что-то предсказывают, но нам это не особенно интересно. Для нас главное, что мир может непредсказуемо измениться, система рухнет и... да, дальше непонятно, и это не обязательно смерть. Ты лучше задай мне другой вопрос, Сережа — откуда он, этот Линдер, и зачем он такой? Откуда — не знаю, а вот зачем... Есть догадка, что Там воюют, и могут заслать в систему неприятеля вирус, назовем этот так. Глупое слово, да. Уж извини, работа у меня такая — предполагать наихудшее.

Тут полковник замолк, чтобы дать мне переварить услышанное. Это он молодец, хороший психолог. Человек вообще лучше заглатывает информацию во время приема пищи, это доказанный факт. Монахи в монастырях читают Жития, а потом как от зубов отскакивает текст, едва дерзкий паломник позволит себе усомниться в том, что святого Гертрудия именно лев растерзал, а не какой-нибудь носорог схомячил на завтрак. Могли бы в белом кабинете провести политинформацию, или на природе, а они вон как, за обедом. Гимн неформальному общению, вот что сейчас пишет неведомая рука Создателя.

- Тебе разжевать? - спросил Пуро.

- Спасибо, не надо, - сказал я, - прожарено не очень, в горле свербит.

- Я про то, что ты услышал, - уточнил Пуро.

Наверное, придется воспользоваться предложением. Потому что с первого раза такой кусок не глотается. Эти парни вообще сейчас сектантов напомнили, подсовывавших для моих ушей такое, что самому себе потом не перескажешь. Уйду на пенсию, напишу мемуары, снимут сериал эпизодов на двести. Пардон, забыл, что я уже вроде как на пенсии, и сейчас тоже имеет место быть вполне загадочный эпизод.

- Ну, разжуй, - сказал я.

На тарелке еще оставалось, сиделось тут хорошо, и спешить на подвиги во славу Родины совсем не хотелось. Почему бы не послушать товарища?

- Звучит странно и непонятно, - начал Пуро, - и, как сам понимаешь, это не стопроцентная правда, это гипотеза, версия. Что? Спрашивай.

- Нет, ничего, - отмахнулся я.

Чуть было не спросил, из какой они сами версии, но удержался. Пуро же заметил мое желание вякнуть, и вежливо предложил — вякай, отвечу. Нет уж, я лучше помолчу, братцы. Имеющий уши, да помолчит.

- Я бы еще взял, - намекнул я на пока еще не заполненную пустоту в желудке.

- Да ради Бога, - сказал Пуро.

В таких столовых график часто скользящий, сотрудники приходят и уходят, а на столах появляются очередные горячие блюда. Я обратил внимание, что в зале новые лица, жуют и беседуют, а еще ощутил, что штаны у меня на заду мокрые от пота. Как я теперь буду в таких штанах существовать, неприятно же. А если они еще и выглядят сейчас, будто я обмочился, или хуже того, так что господа офицеры подумают, кому они Родину доверяют — засранцу?

Я сидел в мокрых штанах и думал над странными словами Пуро. Мне что, предлагается спасать мир? Мир, которого не существует, который всего лишь картинка, игра... вполне возможно, что мы сейчас идем по сценарию, написанному Кем-то ради собственного развлечения. Смотрит Он сейчас на нас всех, приятно проводя время.

Или это все вообще игра контрразведки, «пробивающей» меня на вшивость? Ох, как же тяжело жить, когда знаешь, что тебя толком нет. Сволочь он, этот Харитонов.

- Я согласен, товарищи, - сказал я неожиданно для себя.

Говорят, внутри каждого человека живет маленький патриот, Мальчиш-Кибальчиш, Зоя Космодемьянская, канатоходец Тибул. Во мне тоже живет, перехватывая иногда управление.

- Ну и прекрасно, - с облегчением сказал полковник Пуро, будто сомневался в том, что я соглашусь на то, чего и сам хочу, - сейчас докушаем, и за инструктаж.

- Я в комнату мальчиков, - сказал я и встал из-за стола, думая только о мокрых штанах.

- Справа от входа, - сказал Пуро, - только знаешь, сходи лучше к себе в номер, там комфорта побольше.

- Понял, - сказал я.

Господа офицеры кивнули и продолжили трапезу, будто меня и не было.

Я вышел из кают-компании. Туалет был на входе справа, я запомнил, когда шел сюда, но я был рад, что Пуро отправил меня в номер, если это номер, а не камера.

Мой маленький внутренний патриот был большой гадиной, Олегу Кошевому было бы за него стыдно. Однако, имеющий глаза да не развешивает уши.

Почему на вышках не было охраны? Почему они не предложили мне позвонить жене? Слушай то, чего не говорят, учили нас в первом отделе.

Как я не заметил сразу, когда мы сюда только еще пришли, что компьютерного зала никакого не было, что за Пуро был экран, и меня специально вели так, чтобы до экрана было метра полтора, чтобы я до экрана не мог ненароком дотронуться? У нас таких экранов полным-полно в городских виртуквестах. Интуиция же мне еще вчера подсказала, что здесь картинка, а не вычислительный центр. То ощущение, что что-то не так, я его запомнил.

Ах да, бронетранспортер фальшивый, тот вездеход, на котором мы сюда приехали, он ведь в единственном экземпляре был на выставке, их и не собирались в серию пускать, я знал ребят из конструкторского. Так, наши пыль в глаза пускали, или грант пилили, да-да, у нас такое даже в Минобороны бывает. Не должно быть в реальности такой модели вездехода, нет ее у нас еще.

ГРУ, ГРУ... Не знаю, ребята, из какой вы версии, но вы такое же ГРУ, как я «Евровидение».

Пока я так зверствовал внутри себя, ноги сами принесли меня к лифту. Потом палец сам нажал на кнопку вызова. Сердце, родное, не подкачай, не рвись из груди! Хотя бы лифт сработал!

Сработал, чего ему меня бояться. Ведь он, с такими рукоятками на потолке, явно готовился к работе в условиях невесомости. Такие лифты стоят на космических аппаратах, а на Земле, где существуют вполне определенные «верх» и «низ», такие хватательные рукоятки не нужны. С какого аппарата вы его сняли, братцы? Двери отворились, и я вошел в лифт. Точно — внизу такие же рукоятки ушли в пол, потому он и ровный. Я нажал стрелку «вверх» и понесся навстречу поверхности. Никогда еще в жизни мне не было так страшно, но выбора тоже не было. Если лифт сейчас встанет, я умру от разрыва сердца. Минуты это текли, или секунды, мне показалось, что целый час я тащился на этом дурацком, не от мира сего, приспособлении к своей то ли гибели, то ли свободе. Вспомнил свой шикарный прозрачный лифт, что катал меня с Семеновым... О Господи, как же было тогда хорошо!

Эта сволочь механическая снова дернулась, и застыла. Ну же, двери! Словно издеваясь, они разъехались не сразу. Я сделал шаг вперед и вышел из лифта. Аккумуляторная... Почему «Аккумуляторная», здесь что, на самом деле должно быть такое помещение? Да откуда мне знать-то.

На фоне полукруглого проема ангара виднелся силуэт вчерашнего вездехода. Он стоял поперек прохода, метрах в пятидесяти от меня, а за ним было небо, большое, манящее, чистое. Ну и ладно. Я наклонился, приподнял один аккумулятор, тяжелый, зараза, и поставил поперек двери лифта. Даже если попробует закрыться, все равно вниз не утащит, застрянет. Потом я зашел за лифт и двинул ногой по стене аккумуляторной. Она оказалась, как я и надеялся, насквозь гнилая, так что я ее легко проломил. Да и сам ангар насквозь ржавый, сколько лет ему, несколько десятков без присмотру. Эх, Расея, мечта металлиста. Я отогнул совсем никакую, советских времен, жесть, и выбрался из ангара. Сразу впереди была колючая проволока, такая же никакая, как все здесь, я ее вообще за препятствие не воспринял.

Пролез под проволокой, убедился, что мобильник в кармане, и был таков.

Глава 18

Однако, вокруг царил Божий день, а не какие-то там сумерки. Поэтому лучшее, что можно было делать, это просто бежать. Я и побежал. Обед сразу затрясся внутри, запросился наружу. Я для него внутренняя тюрьма, надзиратель с ключами, он бы меня придушил с удовольствием и на волю, на волю, на волю! Фантазии у вас, Сергей Савельевич...

Остановился передохнуть, склонился вперед, стою почти раком, дышу, комаров отгоняю. Комары здесь не больно сытые, а потому кусачие, до моего пота падкие, он для них как феромоны Джульетты для молодого Ромео. Я вам, суки, покажу сейчас, какая я Джульетта! Помахал руками, убил всех комаров в лесу и побежал дальше. Точно, комары не летят вслед, пали все смертью наивных.

Вскоре от быстро наступившей усталости я перешел сначала на скорый шаг, потом на прогулочный, несколько раз останавливался подышать, потом глянул время на телефоне и увидел, что прошел всего час с той поры, как я рванул с базы. Базы непонятно кого, непонятно зачем и совсем непонятно, для чего им я. А может, все-таки наши?

Да никакие они тебе, друже, не наши, ты уж поверь своей интуиции, если тебе набежавших фактиков не хватает. Согласен, фактики так-себе, фактишки, а не фактики, и уж вовсе не фактищи. Но у тебя сейчас других нет - а интуиция есть, и она говорит... она говорит, что поднимайся и снова беги.

Еще где-то с час я шел по лесу, стараясь не уклоняться от выбранного наугад направления. Потом услыхал позади шум мотора, очень далекий шум. Походило на тот вездеход, который привез меня на базу. Явно, это была погоня, и даже не понятно, почему только сейчас. Никаких шансов на хороший прием — «горячий чай, теплая одежда, наше радушие» — у меня не было, это уж как пить дать.

Из шансов у меня было: бежать, надеясь что меня не достанут. Не потому, что я быстро бегаю, но потому, что мне просто повезет и они поедут куда-нибудь не туда. Второй шанс был спрятаться: в кусты, под елочку, в заброшенную берлогу или в подземелье неясной версии. Третий шанс был глуп, как пуп: остановиться, принять бой и победить - или не принимать бой, а сказать, что пошел погулять и заблудился. Спасибо, что разыскали меня в лесу. Ну-ка, товарищи, что там у нас за инструктаж намечается? Еще было четвертое — вызвать тарелку, запрыгнуть в нее и улететь сначала к чертовой бабушке, а оттуда, вместе с бабушкой, прямиком к Линдеру. Это был самый романтический вариант, в духе «Звездных войн».

Все варианты были несказанно хороши, но почти ни один из них не учитывал, что мне за пятьдесят и дыхалка у меня не как у Харрисона Форда в молодые годы. С моим здоровьем наилучшим вариантом считался бы пятый — упасть мордой в траву и молиться.

Забавно, но именно это я и сделал, упал в траву. Вот, уже полдела сделано, остается молиться, но с этим у меня с детства проблемы. Не слышит меня Создатель, так, разглядывает иногда на экране, как крысу подопытную в микроскоп, в большой такой.

А что если предпринять самое простое, что рекомендуют спасатели? Просто раскинуть руки крестом, и не шевелиться, чтобы медспутник засек меня с орбиты, озаботился и принял меры?

Я перевернулся на спину и закрыл глаза. Руки протянул вдоль туловища, то есть крест пока изображать не стал, потому что какой я вам теперь «свой». У меня теперь свой крест, с вашим не родственный. Если с Богом с детства проблемы, то в качестве компенсации можно третью вещь подтащить, из того же детства. Это называется «лечь и закрыть глаза». Такое спасительное решение не только у меня в арсенале, оно вообще популярно в народе. Помню, смотрю я в окно из прежней еще квартиры, с самой прежней, позволю себе так выразиться, а по газону мужичок бредет. Бредет себе, бредет, потом вдруг раз — лег на травку, и лежит, не шевелится. Долго он так не шевелился, пока кто-то не позвонил в полицию. Ну, те подъехали, разбудили мужичка, проверили зачем-то документы, откозыряли... откозыряли, блин!...развернулись и уехали. А мужичок встал, встрепенулся, огляделся вокруг — где я — и побрел восвояси. Вот я и думаю, а не был ли он сам при исполнении, раз они ему откозыряли? Или они просто в знак уважения к уставшему от капиталистического труда налогоплательщику так поступили?

Из моего окна вообще много интересных картин можно было наблюдать, как в кино. Однажды кино и наблюдал. В соседнем доме брали барыгу, торговца химическим удовольствием, кличка его была Бычок. Брать Бычка приехали две машины и киносъемочная, чтобы в вечерних новостях дать репортаж о нелегких буднях славных наших органов. Стоит, значит, кинокамера, снимает, как менты тянут Бычка из окна первого этажа. Тот верещит, сопротивляется, не нравится ему, как его тащат. Потом вдруг заминка непонятная, все сгрудились вокруг камеры. Я в окно смотрю, стараюсь понять, в чем дело. Понимаю так, что камеру заело, и эпизод следует повторить. Тогда менты берут Бычка и запихивают обратно в окно, а тот орет:

- Сволочи, зачем ногами вперед-то?

Вот, думаю, как интересно, человека вроде как в утробу запихивают, мама, роди меня обратно. Только ногами вперед. Потом камера у них пошла, и они Бычка на бис еще раз из окна вытянули. Потом сели, и уехали передачу монтировать, а я свое окно закрыл.

А еще помню, видел в окно, как один мужик от подъезда на машине выруливал, у него это неловко получалось, потому что он права с месяц всего, как купил. Нет, скорее получил, потому что тачка у него была старовата. Честно получил, и теперь выруливал, потому что машин у подъезда стояло, как свиноматок перед кормушкой, а мужик еще своих габаритов не чувствовал, то назад мыкнется, то вперед дернет. Мимо дедуся шел, начал мужику помогать наводящими командами.

- Ну, давай налево крути... во-от, теперь стоп, теперь направо.

Мужик от благодарности весь сиял, будто только что полюбил все человечество. Сидит, дедушку слушает, баранку крутит, педальки давит. А дедок его так наводит, чтобы тот другие машины не задел, да еще и мимо чугунного столбика просочился. Командовал дед, командовал, да что-то сорвалось у него, и наш водила аккурат правой фарой в столбик и въехал.

- Ой, - говорит дед, - фару разбил, ты глянь.

И быстренько так, быстренько, шмыг — и нету его. А водила вышел, стоит, озадаченный, не знает, кого проклинать — себя или деда-советчика.

Я же человек нечуткий, мне бы посетовать, посочувствовать, а я в окно рассмеялся, потом ушел вглубь квартиры смеяться, пока незадачливый водитель не понял, откуда смех. Так смеялся, что заснул на ковре, он у меня был из травы, хипповский такой ковер. Глаза открываю — небо, и я не дома на ковре.

Небо, ночь, и никакой погони. То ли мимо прошла, то ли вообще угасла, то ли я им вовсе не нужен, такой умный. Полежал, пришел в себя, осознал, что я в лесу на траве лежу, только что проснувшись, и никакой погони нигде.

И все равно, не слишком ли много на одного меня в единицу времени?

На небе звезды, спутники мечутся, перевозят наши деньги со счета на счет, космонавты теснятся в станциях, опыты ставят. Говорят, скоро откроют инопланетян, они прилетят на тарелках. Не вставая, я достал мобильник и попробовал позвонить на свою тарелку, у меня же код доступа в подарок за имя. Не набирается. Тогда я набрал своего робаристу, товарища из недалекого приятного прошлого. Товарищ тоже молчал, то ли спит, в смысле — на техобслуживании, то ли вырубили его за предательство, разобрали на запчасти, а ненужное — в царскую водку, золотишко отмыть.

И тут вдруг я услышал шорох. Как я лежал, от меня слева, раздавалось тихое шебуршание шагов. Мобильник моментально вспотел в руке, выскользнул и утонул в траве. Ай-ай-ай, он вот возьмет сейчас да и затрезвонит неожиданно, когда совсем не надо! Я выпростал руку, начал шарить ею в траве, потом остановился — вдруг трава надо мной от этого колышется? Хотя бы это животное создание бродило рядом, а не человек, потому что страшнее человека для меня сейчас зверя нет. Тело окаменело, и в то же время так захотелось вскочить, заорать и сбежать, что я стиснул зубы до хруста в черепе, и дышать перестал. Лежать, лежать! Это явно не медведь, тот ведь урчать должен. Или не должен? В кино всегда урчит, значит, и сейчас должен. А если это не просто медведь, а шатун, падкий до человечинки? Откуда летом шатун, товарищ начальник? Волки! Нет, не они. Несло бы псиной, я на псину аллергичен весьма. Да откуда в Подмосковье волки! А где же им еще быть, как не в Подмосковье, и далее по карте, растянулись от Рублевки до Хабаровска. У нас нынче везде только волки, позорные и жестокие. Рысь, водится ли у нас рысь...

Я вообще чего сейчас слышу, себя или то, что вокруг... Прислушался, шагов больше нет. Раздавалось лишь гулкое трудовое кряхтение, сразу выдававшее человека. Только человек мог кряхтеть в процессе работы. Мирное такое кряхтение, приятное, словно человек творит добро нелегким трудом, и знает об этом. Сквозь кряхтение слышался треск ломаемых сучьев, и вроде как шуршание ткани, словно костюм питона сбежал с утренника, и я было подумал — не начать ли отползать потихоньку?

Перевернулся на брюхо, стараясь не тревожить траву над головой, но, похоже, получилось не очень. И кого я боюсь, заблудившегося грибника, скоропостижно ставящего палатку в ожидании прохладной ночи? Зачем грибнику с собой палатка, он что, знал, что заблудится?

А что, если просто встать и поздороваться? Или не надо, лучше подождать, пока он уйдет, ведь он уйдет когда-нибудь. Пока я так себя успокаивал, тело само приняло решение, привстало на колени и так, на коленках, мелкими подлыми прыжками поскакало прочь со сцены. Интересно, задница торчит над травой, или …

Послышался громкий смех и затем в воздухе засвистело. Летящий предмет явно приближался ко мне. Бац! Больно же, гады! Что-то твердое ударило меня по корме.

- Куда, дурачина, собрался? - явно у меня спросил знакомый голос.

- Ибрагим, ты? - спросила моя голова.

Трава зашуршала и надо мной кто-то навис.

- Пусть Ибрагим, черт с тобой, - сказал Ибрагим, и спросил почти нежно, - выспался, гаденыш?

Гаденыш завалился набок, ожидая удара сапогом под ребро, сжался и затих, но удара не последовало. Наоборот, крепкие руки подхватили гаденыша и попробовали поставить вертикально. Но гаденышу не стоялось, он все норовил, как пьяный фельдкурат Кац, завалиться набок.

- Ну стой же ты, черт, - порекомендовал Ибрагим тяжелым басом.

- Не могу, - признался я.

- Да и хрен с тобой, - сказал Ибрагим, и меня уронили.

Сижу я плотно, как севший на мель крейсер, и ничего не понимаю, даже не потею от страха. Никак понять не могу, то ли я снова заснул, то ли приключения продолжаются. Если заснул — то это вновь сатана ко мне просится, а если не он — то и я не сплю. В любом случае, тихой жизнью и не пахнет, как ни крути.

- Жрать хочешь? - спросил Ибрагим снова ласково, и я понял, что бить меня не будут, по крайней мере сейчас.

Потом побьют, сытого.

- Буду, - сказал я, надеясь хоть так оттянуть момент избиения, и спросил, - значит, ты выжил? Прости меня, я не ...

- Заткнись, - угрюмо сказал Ибрагим.

Он стоял надо мной и обиженно дышал, а я, мелкий подонок, вытолкнувший живого человека из летательного аппарата на грешную землю, подумал было, что Васю я завалил — это очко в минус, а что Ибрагим выжил - это мне очко в плюс. То есть, формально я чист перед Богом, в ноль сработал. Идиотская арифметика...

- Прости, - тихо сказал я, - я, право...

- Заткнись, - снова посоветовал Ибрагим.

Ситуация была странной, мне было и неловко и радостно одновременно. Я в самом деле не знал, как мне себя сейчас вести и что будет дальше. К счастью, это знал Ибрагим.

- Вставай, - приказал он, - сейчас пожрем — и в путь. Я тебя тут уже несколько часов пасу.

Я встал во весь рост, оказавшись предсказуемым карликом рядом с гигантом, и мы пошли. Метрах в двадцати у Ибрагима действительно оказался в густой траве бивуак, светился маленький фонарик и лежали кое-какие вещи.

- Я чуть костер не зажег, нахрустел валежника, да вовремя понял, что срисовать могут, - добродушно признался Ибрагим.

Ему не было стыдно, что он не всегда остер умом, как некоторые. Зато у него было несколько термушек харча, которым он был готов со мной поделиться. Я выбрал армейскую модель «ТТ», сиречь, термушку с тушенкой, рванул корешок, и стоял, держал греющуюся банку, пока Ибрагим не сказал:

- Садись давай, вон туда, - и показал на расстеленное на траве одеяло.

У крепко стоящего на земле мужика всегда при себе одеяло, тушенка и фонарик, разве вы не знали? Однако, я почти пришел в себя и запылал желанием расспросить Ибрагима?

- Как ты меня нашел? - спросил я, присаживаясь и готовясь навернуть тушеночки по полной программе.

- Вилку возьми, будь человеком, - попросил Ибрагим.

Когда я ем, вопросы типа «почему я», «за что», и «доколе» отходят на задний план. Мы сидели рядом и бессовестно чавкали, пока я снова не решился прояснить ситуацию.

- Ты сидел и ждал, пока я проснусь, - сказал я, и ему мой тон не понравился.

- Не скули, - скривился Ибрагим, - я тебя нашел, накрыл полем и делал свои дела, пока те, кто тебя искали, не отвернули куда-то. Ишь, важная же ты птица, брат...

- Ну, уже не такая важная, - сказал я, и подумал про себя приятно, что на самом деле даже более важная, чем раньше считалось.

- Важная, не важная, главное — живая, - констатировал Ибрагим.

- Живая, - согласился я, - Чем ты там меня накрыл, я не понял?

Ибрагим на меня посмотрел, как на ребенка, но в тусклом свете фонарика это выглядело жутковато. Таким взглядом взрослый упырь глядит на первокурсницу медучилища, с восторгом повествующую о первом визите в анатомичку.

- Полем накрыл, - сказал Ибрагим, - костюмчик у тебя фонит, без спутника видно. Он у тебя прошит биодетекторами, чтобы на базе знали, когда ранят... или руку если оторвет гранатой, или еще чего.

Тут он смолк, очевидно перебирая в голове, не без приятности, чего еще хренового со мною может случиться. Перебрав все варианты, он вздохнул — жаль, варианты кончились, живи, сволочь. А мне от слова «база» вновь как-то не так стало, я даже придвинулся к большому Ибрагиму на пару сантиметров. Он как-то более своим казался сейчас, чем те, «с базы».

- Полем накрыл нас, они и проехали мимо, - сказал Ибрагим, - ты не боись, мы и сейчас накрыты, только не отходи дальше, чем на десять метров, спалишься. У меня глушак полевой, маленький, не так далеко бьет.

Мне бы еще узнать, откуда у тебя с собой глушак полевой маленький, да ладно, я же не военный прокурор. Ох уж это мое начальственное прошлое... Человек тебя спас, а у тебя вопросики-с к нему. Иногда думаю, что это мне надо было в ГРУ, а Васе, покойнику, в Управление внешней статистики.

Вот кто ты после этого, Сергей Савельевич! Не то, что не гуманист, но даже не гуманитарий, даже и не гуманоид, чего уж там.

Глава 19

Тушенка была хороша! В ней было все: бабушкина хата на Кубани, армейские тяготы, мирная жизнь «до Харитонова», и механический уют бара на одном из верхних этажей конторы.

- Чего лыбишься? - поинтересовался Ибрагим.

- Наслаждаюсь, - сказал я про тушенку, - Ем и наслаждаюсь, вспоминаю все, что связано с теплом и...

- Мясом, - закончил фразу Ибрагим, не в силах терпеть мою паузу.

- Да нет, - не согласился я, - не обязательно с мясом. Со всем, несущим радость тепла. Будто все это есть сейчас в тушенке: бабушкин дом, уют, деревня.

Надеюсь, громила не понял меня буквально, но он так забавно заглянул в свою банку, словно и впрямь намеревался узреть на дне бабушкин дом. Я засмеялся, настолько забавно у него получилось.

- Нету там никакого дома, - сказал Ибрагим, - а вот ты дыню любишь?

- Дыню? Почему нет, - сказал я, ибо дыня тоже хороша к месту.

Ибрагим уселся поудобнее, собираясь доверить мне большую тайну про дыню в его жизни.

- Дыню когда кушаешь, - важно начал Ибрагим, - когда не просто кушаешь, а закушиваешься ею до полного счастья, то в какой-то момент она тебя захватывает, и вроде как это ты ее ешь, а на самом деле она тобою командует — ешь меня, ешь до конца! Знаешь, у меня никогда не хватало силенок остановиться, я дыньку всегда доедал, настолько она меня забирала.

Глаза у него при этом повлажнели, и смотрел он вдаль, как Пьеро, выискивающий свою Мальвину на бахче среди дынек. Я представил, как Пьеро с Мальвиной подрабатывают на сельхозработах, потому что театр Карабаса сгорел, а кушать даже им, деревянным, очень хочется. То пней пожуют, то опилками похрустят. Картина вышла в меру печальная. А потом я вспомнил Орра и его дыньки, и совсем погрустнел.

- Ты чего скисаешь? - спросил внимательный Ибрагим.

- Да так, Орра вспомнил, - сказал я.

Вряд ли он читал Хеллера. Ибрагим наморщил лоб, прикрыл глаза и улыбнулся.

- А-а, - протянул он, - Орр, дыньки за пазухой...

Кажется, вечер переставал быть томным. Раззадорившись, я попросил Ибрагима:

- Расскажи о себе, пожалуйста. Уж прости, я тебя не понимаю... кто ты, какой ты... и зачем ты.

И все, больше я ничего не сказал. Теперь уж точно была его очередь говорить много и долго. Любой человек всегда согласен говорить о себе, даже такой любой, как этот, странный, неведомо откуда возникший в моей судьбе здоровяк.

- Да мне почти нечего тебе сказать, - спростодушничал Ибрагим, - обычный я человек. Жил, работал... потом попал под «закон сто тридцать»... бабушку не сберегли... бывает.

- Бывает, - сказал я.

«Сто тридцатый», по которому наказывали, если ваш престарелый родственник, находящийся на попечении, слишком рано умирал... да, это у нас позорно. Особенно если ты «колхозник», как мы презрительно называем тех, кто отказывается от государственного обеспечения и уходит из города в коммуну. Называть-то называем, но в глубине души завидуем. Они там живут по несколько поколений рядом, прабабушки у них даже есть с прадедушками, и правнуки пасутся за околицей, с конями вместе. В принципе, идеальная жизнь, свежий воздух, яблони, мед, своя зелень в огороде, никакой тебе городской вони — и никаких пенсий, разумеется. В раю, по сравнению с вонючим городом, живут, какие им еще пенсии. Тут выбирай — либо государева пенсия, либо своя петрушка. А что касается «сто тридцатого», так социальный договор ведь по пунктам подписывается, не оптом, могли и не брать на себя стариков.

- Она вообще-то от воспаления легких померла, мы ничего не смогли сделать, однако, сам знаешь, закон есть закон, ей полагалось еще лет десять жить по подсчетам медиков, а она у нас раз — и слегла, а потом и ушла, да так быстро... мы ничего не могли сделать, правда.

Похоже, мой друг решил начать извиняться. Это следовало пресечь. Я только было собрался свой рот раскрыть, как Ибрагим продолжил, и я умолк.

- Вообще-то я философский факультет закончил, - сказал Ибрагим, - а из города уже потом подался, сначала «зеленые» сагитировали, потом сам осознал, что жизнь в городе — это не жизнь. Потом изменил соцдоговор, а потом... а потом удрал... от наказания и позора, когда бабка померла... Ты знаешь ведь, «колхозники», они зачастую сектанты, у них вера на троице держится — на стыде, страхе и чувстве вины, у нас же особенно сильно было, точно секта. Душно просто... Загнали они нас с женой, затюкали, мы хотели коммуну сменить, но Маринка... Маринка, короче, отказалась... я и ушел.

Что-то он не сказал, это понятно было, вырвал кусок из рассказа про свою Маринку, как из души, да чего мне его пытать, я лучше посижу, помолчу. Ах, как хочется костерка, похолодало внутри, не помогла тушенка, согрела лишь брюхо, а душу оставила холодать.

- Обыдлел, пристал к «райским», потом к «просторадым», скитался с «восточниками», надоели мне все... какие-то они все... верующие. Ну а потом на Линдера вышел, - сказал Ибрагим.

- Ты, стало быть, не верующий, а ищущий, - сказал я, - ты же знаешь, что есть верующие, а есть повыше — ищущие. Я, знаешь ли, сам тоже ищущий. Ни к какой церкви не принадлежу, хоть и крещеный, хожу свободным, зато имею право на свои мысли.

И чего это я так разоткровенничался. Ибрагим усмехнулся.

- Тогда уж бери еще выше, - торжественно сказал он, - я не ищущий, я делающий.

Сказал коротко, но внутри него рассказ еще длился, жег душу, выгоняя наружу печаль. Я сидел и молчал, пусть будет все так, как будет. Я этому человеку не судья, у самого руки в крови. А у него может и нет, не в крови. Мне все равно, я давно уже не склонен к самоуничижению, я с собой хорошо поработал. А он еще мучается, не понимая, что человек поступает так, как может, и это и не хорошо и не плохо, это никак. События, черт возьми, просто случаются, и если не расслабишься, и не примешь все, как есть, то или сожрешь себя, или сломаешься от собственного сопротивления жизни, текущей через тебя. Ей Богу, если бы я не знал таких элементарных вещей, справился бы я, конторский служака, с тем, что на меня навалилось? А я ведь, судя по всему, справляюсь.

Однако, следовало и с моей душой разобраться, меня ведь угнетало то, что я его из летающей тарелки вышвырнул. Пришло ли время поговорить и об этом, не знаю. А хотелось еще о базе, о тарелке, о Линдере, да и обо мне, в конце-то концов. Я решил, что начну с базы, не потому, что здесь самое важное, а потому, что стыдно мне за мой героический пинок Ибрагиму под зад, потом лучше про то поговорим, как он упал, как выжил.

- А вот скажи, мил человек, - начал я малость издалека, - что за народ за мной гнался? Это я про базу, с которой ушел.

Ибрагим ухмыльнулся. Но это я хорошо сделал, что прикрыл тему его прошлого.

- «Ушел»... Красиво сказал, прямо как герой-спецназовец, - заметил Ибрагим, и тут же меня обломал, - или как колобок.

- Уж скорее, как колобок, - вздохнул я, - укатился, как мог.

Ибрагим явно знал больше, чем говорил, но натура у него была тонкая, оказывается. Такого чуть задень - замкнется, ничего не скажет. Буду скромнее, не стоит со своим интеллектом встревать, тем более, что мы, оказывается, философ.

Ибрагим оправдал мою готовность выглядеть простаком своей готовностью продолжить рассказ.

- Темные людишки, я полагаю, - сказал Ибрагим, - не наши. В смысле — даже не ваши. Тут сам понимаешь, в нашем мире возможно все, это могут быть и из других версий, и инопланетяне, и скитальцы...

- Что за скитальцы? - спросил я.

Так у нас целое семейство сект именовалось, они сами любили так себя величать. У нас были и «скитальцы», и «бродяги», и «неприкаянные», и «отшельники», и «рейнджеры», и много еще всякого себялюбивого сброда, бременских музыкантов, бродячих монахов и солдат, бредущих домой с неизвестной галактической войны. Вдобавок, расплодилось немерено «доказательств» после Доказательства Харитонова. Уже чего только не доказали, вплоть до того, что Земля квадратная.

- Скитальцы? - переспросил Ибрагим, - эти скитальцы, они из «никаких». Это обрывки кода вне всякой версии. То есть, версия была, а может и не было, но факт в том, что их не подтерли, не вычистили, а вроде как забыли при очередном «апгрейде» нашего мира, и они болтаются в системе, их и не стереть — не потому, что такие неуловимые, а просто забытые — и не отапгрейдить, потому что неизвестно уже, откуда они, и для чего. Обломки кораблекрушения, короче говоря. Система-то, судя по всему, большая...

- Система большая, - согласился я.

- Еще говорят, - продолжал Ибрагим, - что в систему, которую пасут с Той Стороны профессионалы, могут внедрять своих персонажей Хакеры, или как Их Там. Хакеры тоже Тамошние, понятное дело.

Здесь я воодушевился, заерзал кормой по подстилке, потому что пошла любимая тема. Кстати, а не испить ли чего тепленького? Я подцепил еще баночку с походным пойлом, поставил на подогрев, и вновь обратился к готовому ждать Ибрагиму.

- Мне говорили на базе, что Там даже может быть целая война, и Они лупят друг друга персонажами нашего мира, то есть нами, ну, вроде как в войнушку играют. Слышал что-нибудь про такое?

Ибрагим тоже взял себе еще пожевать. Разговор наш тек тихим ручьем, даже и не скажешь никому про странные наши отношения, то ли плен, то ли дружеская подмога.

- А чего они с тобой откровенничали? - спросил Ибрагим, - может, ты мне сейчас информашки какой подкинешь?

Сказать ему, не сказать, про картинки, на которых Большой Я смотрит на нас? Про то, что я, возможно, очень даже особенный, почти Нео, а то и больше. Когда нет четкого ответа, я импровизирую по ходу пьесы.

Благоразумно опустив, как сбили летающую тарелку, я начал с того, как меня привезли на базу.

- Подобрали меня в лесу, - начал я врать, - привезли, отмыли, переодели, сказали, что они «грушники».

Судя по взгляду Ибрагима, уши мои были краснее солнышка на закате. Так, кажется, что-то я сказал не того... Не умеешь врать — не берись. Вот не надо было говорить про «отмыли».

- Ну, переодели... вот в это, - промямлил я и показал на свое обмундирование с таким видом, словно меня насильно в эту гадость обрядили.

Осторожный и умный Ибрагим за эти мои слова уцепился.

- Кстати, - сказал Ибрагим, - придется тебя снова переодеть. Твой костюмчик фонит, как Чернобыль, не в смысле радиации, а в смысле передачи твоих биоданных. Хочешь покажу тебе твой пульс, или температурку?

Он сунул руку в карман и достал телефон. Очевидно, на аппарате была примочка, позволяющая снимать сигнал моего комбинезона со спутника, или напрямую, как в данном случае, когда глушилка защищала нас от наблюдения сверху. Но я отмахнулся — что я, пульса своего не знаю, что ли. Да я обычно только тем и занят, что подсчитываю удары сердца в паузах между словами.

- Ну, не хочешь, так не хочешь, - согласился Ибрагим, засовывая машинку обратно в рюкзак, - но спалить это дерьмо придется, иначе оно нас спалит. Его только огнем можно уничтожить, так что придется развести костерчик, да и спалить костюмчик.

Такие неприятные слова о комбезе меня даже, знаете ли, возмутили.

- Почему дерьмо? - вякнул я, - вполне приличный хайтек. Знаешь, сколько жизней такая амуниция спасает?

Ибрагим, воин, философ и дауншифтер, ухмыльнулся, мол, не понимаешь ты, дядя, ой не понимаешь «за жисть».

- Но иногда и губит, вот как сейчас. А дерьмо... Это в данном случае как твое собственное дерьмо, - сказал Ибрагим, - пока оно внутри твоего кишечника, оно тебя не волнует, а как только выйдет, так сразу становится гнусным и противным, и ты спешишь от него подальше. Потому что теперь оно уже, «А» - не твое, и «Б» - оно мертвое. Так и комбез, как только ты его снимешь, он уже сразу тебе неприятен, и вообще твой враг. Мы даже покромсать на кусочки его не можем, он прошит-проштопан волокнами, каждое из которых транслирует потихоньку: «седалищный нерв, седалищный нерв, функционирование сто процентов, повреждений нет». Впрочем, про седалищный нерв вряд-ли, это я сам просто засиделся. Короче, вот тебе трико, а свою подставу скидывай давай, жечь ее будем. Скоро или они помеху обнаружат, или батарейка в глушаке сядет, тогда поле спадет, и нас тут же твои братаны срисуют. Поверь — не отобьемся, нечем.

- Никакие они мне не братаны, это тебе они скорее братаны, сектанты очередные, - пробормотал я, разоблачаясь, потому что никак не хочется, чтобы или нас отловили по действию глушака в Подмосковье, диком краю законодательно низкого технофона, где «Минбуквы утерло нос Минцифры», как шутят средние интеллигенты, или потому отловят, что батарейка села, и глушак скис, а я еще в своем «дерьме», которое не лучше тараканов в голове, потому что тараканы являются дерьмом наоборот: они неприятны внутри, и оказываются милы, когда ты их вызволишь и поименуешь, как тот Адам всякую живность.

Ибрагим подождал, пока я окажусь в одних трусах, потом швырнул мне какое-то жутко советское трико, мечту командировочного. Выглядело оно новым, да наверняка и было новым, но вот этот, родной сердцу, пошив, и дикие лампасы, мечта генерала, нынче выглядели, мягко говоря, неуместно в этом лесу.

- Это еще вопрос, - сказал Ибрагим, - кто сектант: тот, кого назвали сектантом, или тот, кто других называет сектантами. По моему мнению, уж прости, главный сектант этой страны — это ты. Всякий, присвоивший себе право называть других сектантами, или боится, что он сам тоже сектант, или просто дурак, не понимающий, что делить мир на добро и зло — самое зловредное сектантство из всех.

Пока я размышлял, из какого оружия пристрелить хама, он достал дивный тесак сантиметров тридцати, и принялся кошмарить принесенные ранее сухие сучья. Я помнил эти сучья, это они хрустели, пока я прятался в траве от Ибрагима, еще не зная, что это Ибрагим. Теперь мне очень хотелось принять участие в разведении костра и уничтожении моего предательского одеяния, но Ибрагим пресек мое рвение.

- Сиди, горожанин, - сказал Ибрагим, - твое место... у компа, сам знаешь.

Ну не нужен был я ему, совсем не нужен. Если бы не Линдер... это загадочный дурацкий Линдер, Ибрагим и не познал бы радость общения со мной, бывшим шефом Большого Каталога.

Нахрустев изрядную горку сучьев, Ибрагим дал мне понять, что память у него хорошая.

- Ты там что-то начал про то, откуда ты ломанул, пока я тебя не прикрыл полем, - изящно напомнил он мне о том, что я обязан ему жизнью, или, как минимум, свободой.

Вот сейчас возьму, и расскажу про то, что я здесь вообще самый главный, и сам Нео нервно курит в углу. Или не расскажу...

- База спецназа, - сказал я, - Мне у них не понравилось, я и сбежал.

Ибрагим запалил сучья, и они занялись так быстро, будто всю жизнь ждали этой минуты, когда смогут исполнить свое предназначение. Что ж, неплохой уход после бесславной жизни, всем бы так. Еще подумалось про Жанну Де Арк, но у той хоть жизнь была славная под занавес, не как у простого лестного дерева. Стоишь себе на месте всю жизнь, радости-то, коль совьет на тебе гнездо пичужка, или оправится под тобою грибник. Впрочем, что мы знаем про радость деревьев, может, они счастливее нас.

- Не хочешь, значит, рассказывать, - прокомментировал мою краткость Ибрагим.

-Хочу, - сказал я.

Мало ли чего я хочу, если надо.

- Они странные, - сказал я, - сидят в подземелье, а лифт у них с космического аппарата, показали мне голограмму компьютерного зала, думали, я поведусь... я и повелся, на некоторое время. Потом еще кое-что демонстрировали, убеждали, что я... особенный, не такой, как все, типа Нео.

- И ты повелся, - усмехнулся Ибрагим.

- И я повелся, - сказал я.

А и в самом деле — вдруг я повелся? Повелся же на голограмму компьютерного центра, так почему бы и здесь не повестись, мало ли какие картиночки можно накропать, чтобы мне продемонстрировать... только зачем?

- Чего молчишь? - окликнул меня Ибрагим.

- Ох, - только и нашелся я, какой издать звук.

Если понял, что в жизни не будет счастья, то какая разница, какие формы примет несчастье? Сейчас я начну думать тяжелые мысли. Очень тяжелые. Это будут мысли про то, что Большой Я может оказаться подделкой тех парней, что нарядили меня в свистящий по всем диапазонам костюмчик. Ну, костюмчик может быть и ни при чем, у них могло других и не быть, вояки все-таки. Или не вояки?

Иногда мыслей, даже плохих, так мало, что каждую заворачиваешь в отдельный платочек, не всегда без соплей, и носишься с ней неделю.

Ибрагим словно прочел мои мысли, и не дал мне погрузиться в разочарование.

- Они могут быть из будущих версий, - сказал Ибрагим, - ты вспомни, могли ли они делать что-нибудь такое, чего мы не можем? Сам понимаешь, друзья из предыдущего... не могу вымолвить «прошлого», уж извини... они ограничены в функционале, им еще Там не понапридумывали всякого, а вот будущие могут. Только... только что им здесь делать...

А мой комбез тем временем занялся пламенем. Легко попшикивая лопающимися пузырьками, он слегка шевелился, и это было жуткое зрелище. Словно твоя бывшая кожа решила пожить без тебя.

- Эй, - сказал Ибрагим, - кончай пялиться, это не твоя шкура, это всего лишь армейский комбез, «высокий хайтек», как ты говоришь.

И все равно, мне было жутко глядеть на костер. Но жуть эта томилась где-то внутри, я глянул внутрь –комбеза там точно не было, и сказал:

- Да, это не моя шкура, это дерьмо какое-то.

Как хорошо, что я от него избавился. Кстати, как там батарейка у глушака?

- Как там батарейка? - спросил я.

Ибрагим глянул на индикатор небольшого ящичка, стоявшего перед ним.

- Пора, - сказал Ибрагим, - поднимайся, брат. До ближайшего нырка под землю километра полтора-два. Сейчас вырубится глушак, и я надеюсь, что твои штанишки сгорели достаточно, чтобы не испустить синий экран смерти в эфир. А костра мы не боимся, потому что костров в округе тьма, сейчас же время отпусков, сам знаешь. Да и не поверили бы они, что ты такой идиот, и стал бы жечь костер в шести километрах от места побега.

Он встал, показывая, каким могучим может быть русский мужик, пусть даже и с дипломом. Я тоже встал, показывая, как выглядел бы командировочный дядька, направленный в тысяча девятьсот семьдесят шестом году в «Главснабсбыт» добывать вентили шесть на сорок, да нечаянно отставший от поезда по пьяной лавочке и заплутавший в подмосковном лесу.

Ибрагим не стал гасить костер, закинул на спину рюкзак и пошагал через поляну. Предполагалось, что я буду висеть у него на хвосте, как послушная собачонка. Господи, кем я только не был за последнее время.

Глава 20

Было темно, я спотыкался, но послушно плелся за Ибрагимом. Каким-то образом ему удавалось держаться тропы, а мне оставалось держаться его спины, тропы я не видел. Когда я падал, совсем немножко, Ибрагим даже не оборачивался, и мне в голову лезла нелепая жуть — а вдруг Ибрагима заменили Оттуда на другой персонаж, он сейчас обернется, и я увижу, что это не Ибрагим? Так что я глядел только на удаляющиеся ноги, поднимался и снова топтал этот мир натруженными ногами в лампасистом несуразном трико.

Когда я первый раз шлепнулся, запнувшись о корягу, то чуть не заорал от страха, настолько быстро удалялась спина Ибрагима. Вскочил, как со сковородки, и побежал догонять. Во второй раз мне показалось в темноте, что Ибрагим — лось. Но я все равно бросился ему вослед. В следующий раз, оказавшись на земле, я обронил телефон. Шарил руками по земле, а силуэт Ибрагима таял вдали. Ну и пусть, решил я, сел на задницу и, упершись руками за спиной о землю, тут же обнаружил прямо под правой рукой пропажу.

- Эй, - громко зашипел Ибрагим, - поднимайся давай!

- Подожди, - нагло бросил я, потому что кое-что вспомнил, и одно мудрое намерение придало мне дерзости и отваги.

Еще под куполом глушака я хотел послать код-вызов своей тарелке, да не удалось, а теперь почему бы не попробовать, поля-то нет. Я взял да и послал. Мгновенного ответа не было, но моя наглость придала мне сил. Я куда лучше себя чувствую, когда действую сам, а не бегу за чьей-то спиной.

Теперь, спотыкаясь, я поглядывал на телефон, вдруг придет сигнал. Но сигнала, которого я ждал, не было. А когда я споткнулся в четвертый раз, то вдруг понял, почему я боюсь погони. Несколько лет назад я неожиданно занемог, мучился по ночам, кашлял противной слизью, но запихивать в себя антибиотики не хотел. Мы с женой верим, что болезней нет, но имеется телесное выражение духовного процесса, который есть смысл пройти до конца, а не перебивать химией. Вот я и проходил процесс, отбиваясь от призывов жены посетить врача. Кашлял я ночью в салфетки, которые бросал в пакет, отправляемый утром в мусорку. Но однажды я накашлял такой, очень полный, пакет, и когда мы поутру в выходные выехали на природу, бросил пакет в костер - и вдруг почувствовал, что процесс во мне пошел легче. Жена подтвердила, что такое надо сжигать. Огонь — штука чудная, уж не знаю как Они его реализовали в нашем электронном мирке. Может, где-то микросхема искрит? Так ведь вроде-бы не должно...

Вот, по аналогии с мешком соплей, сожги я свой комбез сам, без помощи Ибрагима, я бы и невидимую связь спалил с базой, а так она оставалась в уме, порождая страх , что нас настигнут. Сейчас пришлось идти с этим страхом, то лось померещится, то телефон упадет.

Шли мы долго, но без приключений, и я снова просто устал. Усталость в последнее время вошла в привычку, я даже не представлял себя отдохнувшим. Было ли вообще в моей жизни время, когда я не чувствовал себя загнанным и обессиленным? А Ибрагим не уставал, его этому не научили в детстве сердобольные бабушки, как по материнской, так и по отцовской линии. Наконец, он все-таки начал снижать темп скачки.

- Набегался? - спросил я, предполагая в таком снижении темпа явный «вмешак».

Так отец у меня, маленького, спрашивал: «Набегался?», ну и я спросил, чтобы казаться себе и Ибрагиму постарше. Но Ибрагима было ничем не пронять.

- С какого панталыку я буду набегиваться, слышь, дядя? - вежливо спросил Ибрагим, спасибо, что не пнул, - я точку ищу.

Какое-то время мы провели в легких порыскиваниях, шли галсами, виляли, как спаниель в поисках утки, и наконец глазами и нюхом Ибрагима нашли что-то. Ибрагим остановился, и показал мне на землю:

- Ныряй давай.

Я представил, как падаю под землю, на ходу обрывая торжественную красную ленточку, а там, глубоко внизу, меня уже ждут торжественно упакованные генералы, министры и сам президент, и все они радостно скалятся свежими белыми зубами из дорогущего нейробалита и ждут, когда я привстану с мягких матов, подстеленных на месте моего приземления. Президент берет с расшитой подушечки медаль, цепляет ее на меня и объявляет, что курс на тренажере пройден с отличием, потому что я старался и все время учился, учился и учился, как завещал великий Ленин. Я приглядываюсь, а это, оказывается, не президент, а генеральный секретарь, и вся лабуда, что вокруг происходит, вся эта «харитоновщина», на самом деле советский тренажер для проверки советских разведчиков на сопротивляемость капиталистической заразе.

- Ныряй, кому сказал! - заорал Ибрагим.

Нет сигнала от Тайрела? Увы, нет, и непонятно, будет ли. Тогда я взял и прыгнул вниз, в круглую дырку в земле, не рассчитывая ни на подушки, ни на ленточку, ни на медаль. Нейробалитовая улыбка президента сомкнулась, не давая пройти в рот пище с превышением предельно-допустимой концентрации вредных веществ, а меня не пустили в торжественное будущее. Это было смешно, взрослый властный дядька щелкает челюстями, как крокодил, а моська у него при этом удивленно-напряженная, потому что процесс щелканья челюстями у президента автоматический, неожиданный такой процесс, управляемый защитным нейробалитом.

Интересно, стал бы я рассказывать такие байки про власть, если бы оставался еще большим начальником. Так, где подслушал, где в интернете подглядел, но чтобы сам такое травить — раньше ни-ни.

Был бы у меня встроенный датчик дряни, как в той байке, я бы ни за что не полетел в эту неприветливую земляную кишку. Пока летел, картинка с президентами раскрошилась, цепляясь на неровности стенок лаза, а потом раздался болотистый шлепок, и я по макушку ушел в густую жижу. Не успел я подумать, чего это я такой оптимистичный в последнее время, как рядом раздался шлепок погуще, и меня окатило волной от приводнившегося Ибрагима.

- Что за жизнь, - сказал я, вынырнув, и выплюнув изо рта какую-то дрянь.

Президент в крайнем случае переварил бы и не такое, но мой соцдоговор был проще, мне оставалось только отплевываться.

Ибрагим был где-то справа, не далее, чем в полуметре. Он шумно дышал, крякал и тоже отплевывался. Было неглубоко, мне по шею, а Ибрагиму по грудь, так что стоять нам здесь, не перестоять.

Не успел я привыкнуть к новому своему положению, как неожиданно посвежело, над головой зашумел ветер, а жижа стала уходить из-под ног, да так интенсивно, что я испугался, как бы не уйти вместе с ней. Даже трикотажные штаны пришлось удерживать двумя руками, чтобы потоком их не унесло. Таким я себя и запомнил, когда окружающее пространство вдруг высохло — маленьким, злым, и держащим обеими руками тяжеленные, пропитанные мутной влагой, штаны с лампасами. Но едва я успел подумать, что Ибрагим выглядит не лучше, как вдруг зажегся свет, достаточно яркий, чтобы осветить все вокруг, но вполне сносный, чтобы не ослепить.

Мы с Ибрагимом стояли в центре полусферической камеры, диаметром метров пять, наверху горело тусклое освещение, справа вдруг начала подниматься наверх дверь, и за ней возникло мое проклятие — явно какой-то очередной тоннель.

Мне вдруг стало смешно, как боксеру, который понял, что через секунду ляжет и не встанет. Никто вокруг еще этого не знает, ни рефери, ни соперник, ни зрители, но он сам уже точно решил, что ляжет. Теперь бы подгадать, чтобы был хоть какой-то удар, ведь так красивее, вроде как в бою лег, сраженный, а не просто уставший.

В просвете тоннеля торчала фигура, озаренная светом из-за спины. Свет же, шутник этакий, продолжал вежливо разгораться, чтобы глазам моим было приятно и хорошо. Когда он разгорелся настолько, что я смог точнее разглядеть фигуру в тоннеле, фигура сделала несколько шагов вперед и радостно произнесла:

- Здравствуйте, дорогие мои! Рад вас лицезреть... особенно вас, Сергей Савельевич, родной вы наш!

Будь я трижды проклят и да провести мне остаток жизни в подземелье — но голос принадлежал Вите Пуро!

Он стоял, весь такой довольный, в свете дурацкого фонаря за спиной, что казался если не Спасителем рода человеческого, так хотя бы поводырем, вовремя явившимся заплутавшим грибникам, дабы вывести их на ближайший тракт в глухую безлунную ночь.

А мы с Ибрагимом стояли и обтекали, совершенно не наделенные таким неземным сиянием, которое досталось подонку Вите Пуро. Была бы у меня граната, с удовольствием бы подорвал к чертовой бабушке все мироздание, лишь бы вместе с ним окочурился и мой лжегрушник.

Пуро стоял на краю полусферы и улыбался. Он знал, что у меня нет гранаты. Еще он знал, что я его ненавижу, но вот за что - этого я сам пока толком не смог бы себе объяснить.

- Артем Иваныч, - сказал Пуро, - ты чего там примерз? Мокро?

- Обсыхаю, - сказал Ибрагим.

Пуро сочувственно поцокал губами.

- Ох, ребятки мои, представляю, как вам не комильфо, представляю... Вы уж простите, Сергей Савельевич, что пришлось загнать вас в дезкамеру, однако, таков порядок-с. А Артему не привыкать, у него спецподготовка. Его можно под землю на три часа закопать, он выживет.

Пока я стоял с разинутым ртом, Ибрагим встрепенулся, прошел в тоннель и обернулся ко мне.

- Дурак ты, - сказал Ибрагим в мою сторону, - И это большой вопрос, кто из нас колхозник. Философ сраный...

- Ну-ну, не огорчай нашего друга, - сказал ему Пуро, как старший младшенькому, дабы тот не пихал подобранного из жалости щенка мордой в грязь, - Ему и так не особо уютно. Кстати, Сергей Савельевич, раз уж вы спихнули на нас бремя заботы о вашем гардеробе, позволю себе уведомить вас, что теперь ваше трико подчиняется моим командам, и стоит мне захотеть, как вас сожмет до толщины модной модели, а они, как вам известно, у нас нынче сплошь вешалки. Так что лучше не дергайтесь, милый друг, но ведите себя и впредь хорошо.

На «впредь хорошо» он заржал, а когда оторжался, выдал дельный совет:

- Штанишки можете отпустить, не упадут-с.

Потом вежливо отошел в сторону, и пригласил меня обеими руками:

- Проходите-с, извольте же, извольте, вот сюда, в тоннельчик, - и показал: вот сюда проходите.

Я сделал несколько шагов деревянным туловищем и оказался возле Пуро с Ибрагимом... то есть Артемом, Артемоном, сволочью и подонком! Мне показалось, что штаны и куртка уже начали сдавливать меня, просто так, для порядка. Сейчас Пуро забудет нажать на кнопку, и меня задушит советское прошлое, принявшее внешне безобидное обличье простого трико. И чем-то тебе это прошлое не угодило, дружище?

Когда вы осуждает прошлое, вы словно говорите в ресторане, что вам не понравилось кушанье. Тогда вам говорят: окей, повторяем - и как сейчас, лучше?

Да нет, куда там лучше. Как правило — хуже, и до тех пор, пока не станешь благодарен тому, что было.

И причем тут прошлое, если речь идет всего лишь о штанах? Просто подумалось вдруг, что если бы я был невероятно силен, то вмазал бы им сейчас обоим — и был бы таков. Я ведь не очень силен, к сожалению. Было бы у меня другое прошлое, со спортзалом и степенью мастера спорта, был бы другой расклад. А так, я даже в детстве гонял в голове картинки, как расправляюсь с обидчиками исключительно при помощи пистолета, на худой конец — лома. Потому что не мог представить себя полноценно дерущимся.

И сейчас не смог, не хватило духу. Правда, я понял, что трико меня не сжимало, я просто запаниковал, но легче от «понимания» не стало. Как говориться: понимание — это приз для дураков. Ну понял ты — и что? Действия-то нет.

Они же, как ни в чем не бывало, пошли впереди, понимая, что дергаться я не буду. Шли, не оборачиваясь. Тогда я остановился и сел на пол. Что ж, мои санитарно-гигиенические идеалы изрядно истрепались в последнее время. Я помню, как не слишком гигиенично смотрелась Васина голова в луже крови, но меня тогда не стошнило. Пол, на который я уселся, не был полом, это была откровенно бетонная поверхность, по которой топали в уличной обуви всякие грязнули, вроде солдат непонятного рода войск. Вдобавок, этот недоделанный пол был холоден и влажен, вокруг было сыро, а трико обещало задушить меня, посмей я рыпнуться. Я сел, как ребенок в сугроб, надеющийся привлечь мамино внимание, но я не был ребенком, я был отчаявшимся неглупым мужчиной прекрасных лет, который попросту устал жить.

У мерзавца Пуро или глаза имелись на заднице, или интуиция работала выше всяких похвал. Или же он просто перестал слышать мои шаги позади. Так или иначе, Пуро остановился, оглянулся и пошел в мою сторону. Предатель и мразь Артем-Ибрагим тоже пошел, хрустя подергивающейся по сторонам головой, как вышибала из боевика, готовящийся задать взбучку. Пуро приблизился и нагнулся ко мне, как постовой к ребенку, потерявшему в универмаге маму.

- Бунтуете, Сергей Савельевич, - сказал Пуро, и пригляделся ко мне, - ну да, бунтуете.

- А вы пультик нажмите, - гаденьким голосом попросил оказавшийся рядом Артем-Ибрагим.

И я понял, что никакого пультика нет, и не было. Будь у него пультик, меня бы уже точно корчило, как свежего карася на сковородке. Но Пуро на то и был офицер, пусть явно вражеский, чтобы иметь больший объем мозга, чем недоделанный философ. Странно, но я не боялся Пуро. Пуро разглядывал меня, как энтомолог загадочную бабочку, потом выпрямился и перестал быть энтомологом. Теперь он был эсэсовцем, размышляющим, врезать плененному партизану сапогом под ребро, или не надо. По выражению моего лица он догадался, кто он в моих глазах, и ему это не понравилось. Он вздохнул и обернулся к своему подчиненному.

- Артем, накинь на него браслеты, - скомандовал Пуро, - на вот, возьми.

И он достал и бросил мерзавцу наручники, которые тот поймал и радостно подскочил ко мне.

- Ну-ка, - развеселился Артем-Ибрагим, - поднимайся, красавец.

Он грубо поднял меня, напялил на мои запястья наручники и подтолкнул вперед:

- Шагай! - скомандовал Артем-Ибрагим.

Пуро, тем временем удалившийся малость вперед, лениво обернулся и произнес:

- Сергей Савельевич, еще раз присядете без команды, он поволочет вас волоком, как плохого, не дрессированного, пса. Поверьте, это будет весьма неприятно. Идите перед Артемом, и не шалите. Гав!

Гавкнув, он расхохотался и уверенно пошагал дальше.

Глава 21

Света вокруг хватало, под ногами на хлюпало, я шел между Пуро и громилой, довольный уже тем, что в изменившемся ракурсе грязный подонок Пуро больше не светится в лучах фонарей, аки Спаситель, а еще мне нравилось, что меня не убили сразу. Неужто я и впрямь важная птица?

Пуро на ходу обернулся ко мне и сказал:

- Наверху вездеход, так что скоро сядете и отдохнете, Сергей Савельевич, а дальше... ну, а дальше знакомая схема: теплая одежда, горячий чай, наше радушие. А потом мы долго разговаривать будем, Сергей Савельевич, ой, как долго. Я вам не стану нервы трепать, они у вас и так не ахти, прямо скажем...

- На кой хрен этот спектакль с кострищем, прямо спросим? - услышал я свой, достаточно грозный, голос.

Ого, откуда это? Смелость, что ли, связки отпустила? Или просыпается внутри такое, отчаянное и бесшабашное, коему все по барабану, и готово оно хоть к стенке стать, хоть рвануть под пулями в сторону линии фронта — авось кривая вывезет.

- По спектаклям это у нас вы специалист, - спокойно отозвался Пуро, - только на попу больше не садитесь, простудитесь.

Ему гнев мой праведный был, как слону дробина. Однако, потянуло свежим воздухом, и вскоре впереди показался выход. Это была вертикальная лестница, по которой нам предстояло подняться на поверхность. Я был не против, мне это подземелье из неправильной версии совсем не понравилось.

Когда мы подошли к лестнице, я было замешкался, показал кивком головы на свои закованные руки, но Пуро скомандовал:

- Лезьте давайте, здесь всего три метра, перехватывайте ручонками, и вперед. Артем вам поможет.

Это он так меня наказывал за непослушание. Ничего, тут действительно было несложно подняться, лестница имела наклон. Пуро полез первым, потом я, а сзади меня шпынял в корму злобный негодяй Артем-Ибрагим. Выйди из него философ, как художник из Адольфа Алоизовича Шикльгрубера, история была бы другая, по крайней мере - моя.

Так, худо-бедно карабкаясь вверх — было даже интересно помогать себе локтями, я подобрался к поверхности и был подхвачен за шкирку сильной рукой Пуро. Он помог мне выбраться, отвернулся и крикнул кому-то весело, наверное, парням из вездехода, которых он уже видел, а я еще нет:

- Что стали, черти?

В этот момент сзади заворочался показавшийся над землей Артем-Ибрагим, а в следующий момент я увидал огромный башмак, летящий прямо в морду Артему-Ибрагиму. Башмак был на чьей-то ноге, наносящей беспощадный удар. Настолько мощный удар, что мерзавец крякнул и посыпался вниз.

- Держи, держи гаденыша! - заорали поодаль, - свалится, вынимай потом!

И тут же прилетело Пуро, причем уже не ногой, а чем-то вроде дубины. Пуро без слов, как настоящий спецназовец, ушел в аут, рухнув на землю возле меня. Наверное, их учат помирать молча, респект, респект...

- Готов! - раздался удовлетворенный голос, - а этого не трожь, на нем наручники, видать, наш! Как ты, братишка?

Братишка сел на траву, и склонился вперед, как березушка. Мама, когда это все закончится?

- Что, худо? - посочувствовали мне.

- Худо, - признался я, и добавил, на всякий случай, чтобы не били, - Спасибо вам.

Вокруг стояла густая ночь, разбавленная разве что огузком Луны и легким светом фонариков в руках людей, окруживших меня. Немного поодаль виднелся силуэт транспортного средства, которое моя интуиция идентифицировала как давешний вездеход. Вездеход не светился, выглядел мертвым, ненужным и совсем не грозным. Люди торчали в ночи большими нечеткими силуэтами, и от них несло теплом и силой. Рядом кто-то сказал с досадой:

- Свалился все-таки, сучонок! Вот как такого достать, там же полтора центнера?

Ему сначала никто не ответил, потому что раз уж свалился, так свалился, чего там. Потом успокоили:

- Ванюш, не бери в голову, утром подгоним кран и зацепим... или прысни в штаны скипидару, сам вылетит.

Раздался спокойный смешок людей, которые только что сделали большую важную работу и теперь стояли, довольные, и отдыхали, будто ничего особенно не произошло.

Ко мне подошел кто-то и вежливо навел на меня фонарь, стараясь не ослепить.

- Не знаю, кто ты, - сказал человек, - но выглядишь... да ты вообще из прошлого, весь в трико! Похоже, точно наш, ребята!

Ребята добродушно забубнили, мол, сразу видно, что наш, раз эти упыри его упаковали.

- А вы кто, товарищи? - осмелев, спросил я.

- Грибники мы, обычные грибники, - сказал человек, и вокруг засмеялись, намекая, что обычные-то обычные, да вот не совсем обычные.

Ну и интуиция у меня, все мне грибники мерещились, вот и пожаловали. К слову сказать, перегар от грибников стоял такой, что я на месте грибов ускакал бы на единственной ножке, чтобы не задохнуться.

- Мы этих сразу срисовали, с их формой ненашенской, и машиной «под нашу». Вон, Ванюша их первый засек, как они здесь остановились, и двое под землю нырнули. Подумали, вызвать кого, а потом решили, что нас самих тут...

- Так, - скомандовал человек, стоявший возле меня, - давай потом нахвастаешься. Пошарь у этого... ключи должны быть от браслетов. Ванька, и ты там внизу пошарь у жирного.

Ванька, сидящий теперь на краю люка большой мужик, недовольно сказал:

- Легко сказать — пошарь. А кто эту тушу ворочать будет? Ну-ка, лезьте со мной кто-нибудь, подсобите...

Народ промолчал, и Ванюша, кряхтя, поперся вниз по лестнице. Через десять секунд он дал о себе знать.

- Я чо, сама должна стараться? - заревел из-под земли Ванюша.

Очевидно, Ванюшин случай был как раз тот, когда человек старается оправдать свое имя. Назвался груздем, полезай в кузов. Коль назвали тебя папа с мамой классическим именем, будь горазд, соответствуй набору мемов, потому что соответствия от тебя ждать будут. Ваня старался соответствовать. Еще не разглядев Ванюшу, как следует, я уже знал, что в нем прижились и Иван-дурак, и Иван-царевич, и рядовой пехотный Ваня. Ах да, в нашем случае Иван Поддубный тоже отметился, потому что Ваня был очевидно силен, хоть и не так громоздок, как Артем-Ибрагим. Не могу его, двуличную тварь, называть одним именем, ну никак не могу.

Не знаю, зачем Ванюша про себя сказал «сама», наверное, хотел подчеркнуть, что он не баба. Еще бы, какая тут баба, когда он в одиночку старался выковырять мерзавца из-под земли. Пара человек, вняв Ваниному трубному гласу, подошла ему помогать. Я обратил внимание, что главный не отдавал команды помогать, так что сей коллективчик, скорее всего, спонтанный. Не знаю, почему, но это меня успокоило.

- Ты что за зверь, товарищ? - поинтересовался главный, обращаясь ко мне.

Времени особо думать у меня не было. В обычной, прошлой, жизни я не являлся объектом госохраны, меня легонько курировала разве что корпоративная служба безопасности. Но из сообщений СМИ обо мне кое-что знали, я не был секретным товарищем. Кое-кто меня любил, но очень многие ненавидели, сам не знаю, за что. Так что, самым правильным сейчас было бы сказать что-то вроде:

- Я чиновник, - сказал я, - не слишком секретный, но и...

- Ну и помолчи, - становил меня главный, - я понимаю. Времена нынче пошли... сука Харитонов, вот бы кого точно к стенке при Сталине! Били тебя?

Рядышком, с радостным матом, вытаскивали из норы того, кто, по мнению главного, мог причинить мне вред в виде побития. Сказать, что били, пусть навешают гаду? Но тогда... тогда имидж мой пострадает, я же не знаю, за кого они меня принимают.

- Нет, - отрезал я, - не били. Вытащили из машины, надели мешок на голову, и... дальше не могу рассказывать, в общем, привезли сюда, то есть, куда-то сюда...

- Эти ходы гиблые, - понимающе сказал главный, - люди сюда не суются. Так что, оно совсем непонятно, где тебя вниз опустили... и зачем...

Последние слова он произнес с неким страхом, и я понял, что он сам под землей не бывал, места этого пугается, и правильно делает.

- Там дезинфекционная камера, - сказал я, - меня окунули в какую-то дрянь, потом повели к выходу.

И, чтобы не спровоцировать дальнейшие расспросы — сам не знаю, зачем меня надо было дезинфицировать, перед каким таким полетом, я сказал:

- Прости, всего сказать не могу.

- Я понимаю, понимаю, - засуетился главный, - пошли, покажу, как мы этих упаковали!

Моя жизнь, как маятник, из драмы в фарс, и обратно. Сейчас явный фарс, но надолго ли? Я пошел к вездеходу, туда же, кстати, поволокли и спеленутого, лишенного сознания, Пуро.

Вездеход был тот самый, на котором меня привезли на базу. Здесь не пошедший в серию, а где-то пошедший. Сейчас он не выглядел грозной военной машиной, скорее, обвешанным несуразной броней большим джипом. На таких гоняют наркобароны в Южной Америке, или подобные пацаны в Африке, только там их еще оснащают огнеметами на уровне порогов, чтобы дать «армед респонс» любому криминалу. Конечно, любому российскому мужику, служившему в армии, известны все наши машины, а пародии на наши машины должны вызывать праведный гнев.

Внутри лежали двое грубо связанных какими-то тряпками бойцов. Интересно, был ли среди них тот, с которым я почти познакомился во время прошлого моего визита в сей аппарат? Но я не стал приглядываться, хоть главный и осветил мне ситуацию фонариком.

Я отвернулся, и грустно вздохнул.

- Попались, - сказал я, чтобы хоть что-то сказать.

- Попались! - радостно согласился главный, - мимо нас не пройдешь! Мы тут все погранцы! Погранцов бывших не бывает! Любого свинтим!

Откуда «погранцы» взяли, что в Подмосковье, в сердце страны, может булуждать по лесу кто-то, кого следовало бы таким жестким образом «винтить», трезвому человеку в голову бы не пришло. А им пришло, и слава Богу. Мне-то чего огорчаться, я на такой приятный исход и не рассчитывал.

- Даже когда погранец — грибник, он все равно погранец, - польстил я главному.

- Точно! - согласился главный, пыхтя перегаром, и оперся на борт машины, чтобы не упасть.

Человек этот был в таком состоянии, когда благость сменяется злобой в момент. Сейчас качнется вездеход, соскользнет рука с борта, ударит в бедро, человек выругается, придет в себя и поймет, что не все здесь так, как ему сейчас кажется. Потом, буквально через какие-то жалкие десятки секунд, он снова уйдет в туман, но много ли надо времени, чтобы испортить мне, такому шаткому, пребывание в относительной безопасности?

Эта минута была из тех, когда я не был героем. Мне нужно было откуда-нибудь взять силы, откуда-нибудь из славного прошлого.

- Вам надо касту свою сварганить, - посоветовал я, - «грибников» у нас еще нет.

Главный попробовал отмахнуться от моей идеи — а это была плохая идея, но действительно начал падать, потом сгруппировался, снова облокотился об вездеход, и сказал:

- Касты нам на хрен не упали, мы что, этот самый, как его... дятла этого...

- Хозяин Самой Важной Папки, - подсказал один «грибник» невысокого роста, стоявший не так уж далеко и слышавший нашу интеллектуальную беседу.

- Точно! - обрадовался главный, - он самый! Вот уж лишний элемент в отечестве, точно.

- Да все они трутни, - дополнил выводы главного невысокий грибник, - развелось бюрократов на наши налоги, мы тут на грибах сидим с бабами, а они тачки раз в полгода меняют.

- Точно, в полгода, - подтвердил главный так уверенно, будто он был завхозом по этим тачкам и лично их выписывал трутням в пользование, аккурат раз в полугодие.

Я почувствовал, что фарс может закончиться так же неожиданно, как начался. В подтверждение этих слов в кармане пикнуло. Я вытащил телефон, и увидел код подтверждения от тарелки, «сорок сорок шесть минут», то есть «следую курсом на рандеву, время подлета шесть минут». Спина потеплела от этого «сорок сорок», или от пота, а пятки заныли, и это так быстро случилось! Надо же, какая у меня интересная физиология. Поможет ли она мне, когда через шесть минут здесь объявится летающая тарелка, и мне придется убеждать мужиков в том, что я не инопланетянин? И следовало учесть, что я оставался в наручниках, дивных браслетах, с которыми не то, что бежать, но и в туалет не сходить толком.

- А че, мобилу они у тебя не отобрали? - подозрительно спросил невысокий грибник.

- Не заметили, - выдал я несусветную чушь.

Ох, как же быстро тает фарт в наших широтах, превращаясь в облом. Я бы здесь даже карточного джокера перерисовал — чего он щеголяет на картинке в наглом одиночестве? Ему следует сверху оставить вседозволенность, а снизу намалевать обычную двойку — и пусть выкручивается, как может, с двойкой вместо якоря.

Нетрезвые грибники возле меня притихли, пытаясь усилием мысли не впустить в свои перегарные мозги сомнения и подозрения насчет меня, но у них это не получилось. Сквозь эту многообещающую тишину теперь уже в мою голову прокрался вопрос — что делать? «Сухари сушить», царапнула мою душу цитата. Ведь что-то же надо делать, пока они не поняли, кто виноват. Сердце колотилось, словно в груди поселился дятел с бессонницей, но я, уже не простой чинуша, а почти герой, успел даже попробовать сделать выбор — либо бежать, либо... не бежать.

Второе «либо» почему-то победило, хоть оно выглядело и глупым, но это была уже вторая, оценочная, мысль. А после первой я рванул на себя дверь вездехода, шустро заскочил внутрь и закрыл дверь за собой.

И зачем я это сейчас делаю... Мне бы остановиться, отключить ум, и делать все так, как велит сейчас тело — а оно просто хочет спастись. Сейчас главное — не думать. Так, так, так... ага, вот и блокировка дверей. В гламурной версии этой машины присутствовало нечто от привычной автомобильной реальности, например, привычные рычажки блокировки, расположенные на дверце, словно это обычный представительский броневичок, или вообще старый дедушкин седан.

Я щелкнул рычажком и все двери послушно отозвались знакомым звуком — надеюсь, я вроде как заперся внутри этой машины. Почему-то это показалось мне лучше, чем бежать сейчас по ночному лесу, уходя от погони погранцов-грибников, которые пусть и бухие вдрызг, но бывшими не бывают.

Я притих, будто меня здесь нет. Как же все это глупо, заговорил в голове трус, это же вроде как сунуть голову под одеяло, надеясь, что кошмар пройдет мимо. Знаю, знаю... но что поделаешь, да, я трус. Тут снаружи постучали, позвали труса, сначала робко, потом наглее, потом и вовсе барабанили. А потом вдруг в стенку раздался такой удар, что меня инстинктивно отбросило на другой борт. Я понял, что грибники начали стрелять по машине, уж не знаю, из чего. Да какие вы грибники, маму вашу, вы обычные браконьеры, вот вы кто! Стало быть, не только грибные ножички у вас собой. Словно в подтверждение этих мыслей, в борт особенно сильно засадили несколько зарядов, и мне стало страшно. С одной стороны — страшно, а с другой — я сидел, скорчившись под наверняка бронированным стеклом, я думал про себя с глупым восторгом: ну вот, теперь в меня уже даже стреляли!

И я, герой, даже не наложил в штаны.

Более того, я даже подумал очень благородную мысль — не заденут ли отскакивающие рикошетом дробины валяющегося на земле Пуро, которого так и бросили? А что, если они сейчас сознательно Витю шлепнут?

Стало казаться, что пули уже барабанят не только с одной стороны, потому что трещало и сверху, и со всех сторон. Я сидел и слушал, как пули бухают в борт, и раздается плоское бам!

Это оказалось совсем не страшно, я был уверен в броне этой машины. Даже в нашей, отсталой, версии мира научились делать отличную броню, недоступную для простого охотничьего оружия, а уж эта конкретная машина, сделанная непонятно кем, казалась мне абсолютно неприступной. Правда, когда пули попадали в оконца, звук был несколько другим, не «бам», а «цок», но это был очень глухой «цок», словно котенок уронил на пол вазу, и она оказалась не стеклянная, а из серьезного пластика, так что даже наказывать бедное животное не за что.

- Ну-ну, - сказал я, - давайте, хлопайте, погранцы-братцы, а я пока подумаю, как быть дальше.

И от этих слов, пустых, лживых, неискренних, неожиданно пришел в себя.

- Мама, - прошептал я, - и чего это я хорохорюсь, меня же сейчас шлепнут. Вот придумают как, и шлепнут.

Бам! - лопнуло за бортом, потом снова и снова — бам! Они придумают, как меня отсюда выкурить, потому что их больше, они пьяные, обозленные, а я один.

В этот момент где-то в небе, видимом в половине окон-иллюминаторов, разлилось голубое сияние. Мобильник что-то пищал, но я уже знал, что это моя тарелка шарит по земле лучом прожектора в поисках меня, своего друга из плоти. Решение пришло быстро.

- Отведи, отведи же луч подальше, - попросил я тарелку.

Словно услыхав мою просьбу, луч убрался в сторону, внутри машины снова стало темновато. Пальба снаружи шла теперь, как я понял, по летающему объекту, но меня это не волновало, потому что там у нас явно был бронетитан, или что-то похожее, которое не возьмешь ни дробью, ни простой пулей. Впрочем, иногда чиркало и по корпусу вездехода, но, к счастью, с одно и той же стороны. Да, с одной и той же, потому что они не дураки, чтобы меня окружать, рискуя подстрелить друг друга.

Я сидел, прислонившись к двери, и ручка открывания впилась мне в ребро. Я обернулся, взялся за ручку и легонько нажал. Она сразу поддалась, и тут же начала открываться дверь. Нет, явно не люксовый вариант, никакой тебе подсветки, и слава Богу. Хорошо сбалансированная дверь приоткрылась, и внутрь машины ворвался неприятный трест выстрелов, дикой громкости, неимоверной. Мир сразу стал нереальным, словно это не мир, а компьютерная игра... да уж. В любом случае, громкости не убавишь. Не обращая на выстрелы внимания, я сполз в траву, оставив дверь открытой, и некрасиво, почти как собака - а не по-пластунски, как герой на войне - пополз по траве, стараясь держаться так, чтобы вездеход был точно сзади. У ребятишек явно не соль в патронах.

Очень быстро я дополз до края поляны, привстал и побежал сквозь кустарник. Нервы не выдержали, я бежал, не думая ни о палящих в небо и в вездеход дураках, ни о корягах внизу, ни даже о самом спасении, я просто не мог не бежать. Какая-то программа бегства запустилась внутри, не подконтрольная разуму, и я бежал, как медведь сквозь бурелом, до тех пор, пока силы совсем не оставили меня и я рухнул в траву, благо, она мне нынче как мать родна, трава эта.

Глава 22

Силовые лучи пока не изобрели даже в той версии, поэтому меня поднимали тросом в люльке. Киберстюард сказал, что это люлька для подъема на борт еды. Можно загнать на борт сразу стандартный продконтейнер, а можно мелкими партиями, когда завезли трюфелей, немного и недешево, или просто когда непогода. Поднимаясь, я заметил, что внизу еще продолжалась пальба, это было видно по снопам огня, мелькавшим примерно в той стороне, откуда я рванул, как лось. Трос втянул люльку в брюхо тарелки, створки люка подо мной затворились, и это выглядело вновь очень двусмысленно: то ли я искупаю вину за то, что отправил через сей же люк подлеца Ибрагима, то ли меня рожают обратно.

После закрытия люка все исчезло, и наступил покой.

- Привет, - сказал Тайрел , - как ты?

- Люди, - сказал я, - меня достали люди. Но я от бабушки ушел, и от дедушки ушел... и от жены и детей тоже ушел... а от вас, дурачье, и подавно уйду. Привет, Тайрел.

- И ушел? - уточнил Тайрел.

- Ушел, - сказал я, и заснул на палубе, как пьяный пират.

Люди странные. Сидят, едят в кафе, в славном городе Париже, круассан с кофе, то есть явную отраву. Ибо и круассан из белой муки вреден, склеивает сосуды, и кофе вреден, склеивает мозги. Но у них, людей, чем хуже — тем дороже. Эта же дрянь не внутри кафе, а за столиком на улице, то же самое плюс пыль и гарь, обойдется дороже. Мечутся между табачной вонью внутри и бензиновой гарью снаружи, называя это «свободой выбора».

А потом, надышавшись, устраивают охоту на таких, как я. Гоняют по лесосекам, макают в подземную лужу, таскают в воздушной люльке, как шаурму или кебаб по вызову — ради чего? Ради того, чтобы закатать меня до конца дней в камеру, или использовать непонятным образом, потому что у них на мониторе мужик, похожий на меня, якобы из Того Мира - и что? Он что, посулил вам материализацию в теле Там, Наверху? Или обещал рассказать, Как Оно Там, Непонятно Где? Или вы хотите Его шантажировать, и впрямь отключив Ему отсюда воду в кране - в обмен-таки на что?

- Поднимайся... Сережа, - услышал я голос Тайрела, чей же еще, кто еще мог быть мне верен.

- А я что, сплю? - спросил я.

- Уже, очевидно, нет, - рассудительно произнес Тайрел, - но спал. Вставай... да нет, ты не физически вставай, ты оставайся лежать горизонтально... лучше нет, лучше садись в кресло, нелепо согнувшись в разных местах, потому что у меня две новости, с какой начать? Это не шутка, обе хорошие. Точнее, одна, надеюсь, хорошая, а вторая, скажем так, приемлемая.

Я все-таки сел на палубу, протер глаза и осмотрелся. Так, я почти дома. А раз я дома, тогда что главное? Правильно, харч.

У меня друг строит дома. Понятно, не сам строит, компания у него, и весьма солидная. Он рассказывал, что дебилы строят дом вокруг телевизора, он у них главный в доме. Есть такие, что строят дом вокруг икон, у этих ребят с чувством вины все в порядке, хотя они думают, что верят в Бога. Иные, попроще, но более честные с собой, городят свое житие вокруг кровати. Выживальщики — таких большинство, включая на очень глубоком уровне меня самого — те строят дом вокруг печки. Печка в наших краях — это сама жизнь, а на печке что? Еда, то есть мама. Сам друг, кстати, построил дом вокруг вида из окна.

А я хочу кушать, мне пока не до вида из окна.

- Начни с третьей, с самой лучшей, - сказал я, вставая и направляясь к знакомому уже креслу пилота, - с той, где у тебя уже готов завтрак.

- Ты молодец! - восхитился Тайрел, - твоя воля к жизни впечатляет, правда! Завтрак и в самом деле готов. Ну, он у тебя, как обычно, в полдень, но мы к этому уже привыкли, ты нас привык.

- Я вас еще и ни к этому привыкну, - пообещал я.

Усевшись в пилотское кресло, я обнаружил, что воспоминания того, что я в этом кресле уже видел и пережил, поплыли перед внутренним взором, как и положено. Это называется пространственный якорь. Пересесть в другое кресло, что ли... Или чем-то занять себя.

- Давай свои приемлемые новости, дружище, - сказал я, чтобы не погрузиться в былое.

- Приемлемая новость заключается в том, - осторожно как-то произнес Тайрел, - что нас, наконец-то, засекли, несмотря на нашу полную невидимость для радаров, и через несколько секунд здесь будет авиация.

Тут как раз знакомый мой кибер подтащил завтрак, так что я особо и не впечатлился словами Тайрела про авиацию. Ну будет, ну авиация, она ведь и так есть, уже много лет, эта авиация, законнорожденная дочь братьев Гримм. То есть, братьев Райт, сорри. Я авиации не боюсь. Благодаря участию Тайрела в моей жизни, слова «авиация» и «покой» лежали в голове рядом, как синонимы.

- Приятного аппетита, - сказал Тайрел, - тебе сразу и хорошую новость?

- Ага, спасибо, - отозвался я, поднимая за ручку приятно горячую полусферу из нержавейки, - а про авиацию, это была приемлемая, да?

- Приемлемая как бы, - уклончиво ответил Тайрел, - я надеюсь, что мы сможем сбежать от истребителей. Но другая новость точно хорошая — я могу связать тебя по радио с твоей женой.

Я умолк, и Тайрел понял это по-своему.

- Если ты хочешь, конечно, - сказал Тайрел.

Интересно, как он считывает мои эмоции: по выражению лица, по движениям тела, по интонациям голоса, или просто анализирует микроскопические капельки пота, постоянно отправляемые мною в пространство? О, я еще тот скунс, как и все люди, впрочем. Полагаю, слушая тишину, тоже можно во мне разобраться. Должен же у него быть датчик тишины, неподалеку от блока верности.

- Хочу, - тихо сказал я.

- Я проанализировал телефонные линии, разобрался в кодах передачи, - начал извиняться Тайрел, но я его остановил.

- У тебя мощный комп, - сказал я, чтобы не выслушивать технические нюансы от штуковины, моего друга.

- Я и есть комп, - сказал Тайрел, - а для анализа я могу использовать облако. Тысячи компов в мире в фоновом режиме выполняют мои задания, пользователи об этом и не догадываются, потому что замедления их вычислений практически нет.

- Соединяй, - попросил я, отставив поднос в сторону.

Меня не пугает кушать остывшее, но в глубине души я знаю, что кибер постарается и приготовит мне свежее, если я попрошу.

- Тебе как? - спросил Тайрел, - пустить через динамики или возьмешь трубку?

- Трубку, - сказал я.

- Тогда от тебя слева, замигала, видишь? - сказал Тайрел.

На пульте, чуть слева и в полуметре, замигал огонек на телефонной трубке модернистского дизайна, почти плоской, с легким рельефом под руку. Чтобы не начать раздумывать, я быстро взял трубку, и поднес к уху. Тут самое главное — делать все быстро, не думая. Если я начну думать, то включатся чувства, я это уже проходил. Плавали, знаем. В чувствах я могу и утонуть, это вам не наивная дезкамера Пуро.

- Але, - сказал я в трубку.

Там что-то шипело, потрескивало, будто Тайрел развел костер на телефонной станции, и я сейчас услышу мольбы запертой телефонистки о спасении. Стало так неловко внутри, очень неловко. Трубка легонько щелкнула, сообщая, что она сейчас занята потреблением энергии от моей конечности, то ли химия пота ее кормит, то ли просто тепло руки, держащей трубку. У нас тоже так, в нашей версии. Все меня потребляют, а сейчас еще телефонистка заявит, что абонент недоступен.

- Что-то не так, - смущенно, как мне показалось, произнес Тайрел, - я разберусь...

Трубка стихла, перестав меня кушать, потом снова ожила треском и жужжанием, и сказала тяжелым мужским синтетическим баритоном:

- Одиннадцатый, цель обнаружил, идентифицировать не могу.

И снова раздались помехи, а потом еще и другие голоса.

- «Шестьдесят седьмые», - констатировал Тайрел, - звено из ведущего с тремя с тремя дронами, заходят справа по борту. Гондолы с пилотом-человеком под ведущей машиной вроде не подвешено... А вдруг сразу шарахнут?

Он это спросил так по-человечески, что я выпустил из рук трубку.

- Не шарахнут, - быстро сказал я, - им еще нас проверить надо. Кстати, они же, как я понимаю, тоже киберы. Договориться сможешь?

- Если пилот — человек, то вряд-ли, - ответил Тайрел, - впрочем, гондолы и впрямь не видать.

- Говорят же по-человечески, - возразил я.

- Это ни о чем не говорит, - сказал Тайрел, - там может и не быть людей. Человеческий голос — не гарантия присутствия человека.

С жутким грохотом над головой пронеслась тяжелая боевая машина. «Сушка» шла на дозвуковой, потому и звук был сразу, а не отстал, да и как на такой высоте летать на сверхзвуке... если ты человек. Если не человек, тогда тоже сложно, потому что аэродинамика одинакова для всех — но можно.

Человеческий голос не говорит о присутствии человека. Так и в жизни бывает, слышишь голос, смотришь — а человека там и нет. Голос есть, говорящего нет, забыли гондолу подвесить. Бывает.

- Что будем делать? - спросил я, забыв, что я здесь главный.

- Будем уходить, - спокойно ответил Тайрел, - потому что если остановимся, они начнут нами интересоваться, людей сюда пошлют.

- Я так понимаю, что они уже очень интересуются, - сказал я.

- Пока дистанционно, - сказал Тайрел, - ну что, драпаем?

- Драпаем, - приказал я, - драпаем!

Тайрел ускорил полет так резко, что кресло едва успело поймать мои плечи и ноги захватами, повернуться и стать по курсу. Какие-то выросшие из спинки кресла щупальца зафиксировали шею и голову, одновременно натянув на нее обруч нейросвязи. От такого резкого поворота полыхнуло в мозгу, и сразу же потемнело в глазах на пару секунд. Пара секунд, и мы с чудовищным ускорением, стремившимся сделать из меня то, что наверняка кибер предложил мне на завтрак, то есть яичницу, понеслись вперед и вверх. Дышать стало невероятно трудно, перед глазами запрыгали мрачные темные зайцы, я даже захотел крикнуть, но Тайрел, мерзавец, не дал мне этого сделать, задрав нос и перейдя в почти вертикальный полет.

- Ты че творишь, - прохрипел я, но, похоже, только внутри головы.

Вряд ли даже самый умелый маг сумел бы остановить мир в такой ситуации. Мир стал совершенно не управляем, по крайней мере, мною. В этот момент в ушах, объятых обручем, послышался голос Тайрела:

- О, есть связь!

- Му-у, - сказал я, и услышал голос жены.

- Але, - по-старорежимному ответила она на вызов, - але, але! Говорите.

А потом помолчала немного, и спросила неуверенно:

- Сережа? Сережа, это ты? Ты чего молчишь? Что с тобой, где ты?

- Я ухожу от истребителей, - сказал я, но, опять же, не вслух.

Какое тут вслух... И вдруг прорвало!

- Я здесь, я живой! - закричал я, надеясь прорваться в свой голос из пространства ума, - Тайрел, сука, притормози, я не могу говорить! Я живой, я здесь, я живой, ты меня слышишь? Ы-ыы, ы-ыыы...

Она помолчала еще немного, потом сказала:

- Я знаю, что это ты, спасибо, что позвонил. У нас все хорошо, Сережа, и я верю, что ты прав.

Потом пару раз загудело короткими, и трубка затихла.

- Тайрел! - кричал я, - мне не это нужно! Мне похрен эти слова, Тайрел! Это гнусно, Тайрел, это не так должно быть...

Голова лопнула, ноги и руки вывернулись наизнанку, ослабив экстремальные объятия кресла, в ушах захлюпала кровь, и в следующую секунду я взлетел и крепко долбанулся о лобовое стекло. Хорошо, что не позавтракал, не то вывернуло бы меня наизнанку от наступившей на пару секунд невесомости.

- Слышь, ты, грузовичок хренов, - сказал я, пытаясь выплюнуть язык, - ты че творишь, Шумахер?

Вокруг зажужжало, запело, замигало сигнальными лампочками, запахло перегретой электроникой, и раздался голос Тайлера:

- Кажется, мы оторвались от «сушек». Я всегда знал, что «шестьдесят седьмые» так лихо не шкандырят на сверхмалой высоте, как я!

Зашибись, у него, кажется, кураж прорезался. «Сушки» он сделал, мать твою — точнее, отца твоего, так обиднее! «Лихо не шкандырят»! Кажется, кто-то за время нашей разлуки проштудировал русско-русский словарь шансона.

Шансон для меня есть признак страха жить. Я тут же вспомнил, поговаривали, ой, как поговаривали, что последняя «сушка» может нести на внешней подвеске озоновую бомбу, ту неприятную штуку, которая способна вмиг уничтожить весь озон над соответствующей территорией, со всеми вытекающими последствиями, хотя бы в виде смертоносного ультрафиолета от нашего солнышка. Мы с Тайрелом не тот случай, на нас такое тратить дороговато. Спросить, что-ли, у Тайрела, есть ли в ведомой «сушкой» группе дронов «питатель», аккумулирующий энергию для удара электронным лучом? Вот такое было бы совсем некстати.

Теперь мы неслись над полем на высоте метра полтора, не больше, скорость была при этом дикая. Я не успевал замечать ничего из проносящегося в иллюминаторах. То ли дерево проскочило, то ли корова, то ли мы пронеслись сквозь полный автобус доярок, если таковые еще остались на неимоверных просторах Родины. Кадры мелькали куда быстрее двадцати пяти раз в секунду, поэтому мой мозг автоматически принял самое верное решение — закрыть глаза. Стало тише, будто уши тоже раньше слушали мир сквозь глаза, а теперь вынужденно отдыхают. Ох уж эти мои уши, слышали вы переслышали, так теперь еще и картинка. Говорят, что это наш головной мозг разделяет входящую информацию на звуки, запахи, прикосновения и картинки, а по сути своей это все одна энергия. Не знаю, не знаю, что-то в этом есть. Энергия движения Тайрела теперь проникала сквозь кожу, вибрировала так, словно я проглотил бормашину, причем, вместе с дантистом, кому он нужен без бормашины, человек-функция. Таких много, которые думают, что у них есть профессия — а на самом деле они не профессионалы, они функции. Я вот теперь тоже функция, производная от скорости Тайрела.

Наконец, вестибулярный аппарат подал робкий знак, мы начали замедляться. Я даже не знал, что у меня еще есть какой-то аппарат, способный на восприятие. Может, и глаза отворить разрешается, как две калитки, ведущие в старый сад. Одна слева, другая справа, а между ними нос, старый мосток через ручей с карасями.

- Оторвались, - сухо доложил Тайрел.

Машина теперь ощутимо для органов чувств замедлялась, я даже слышал лязг цепляющихся за рельсы вагонных колес и усталую матерщину станционных обходчиков. Еще пара периферийных вокзалов и столица нашей Родины, город-герой Москва, поприветствует прибывающих на третий путь.

- Тайрел, - сказал я, - у меня крыша едет от твоих скачек.

- Прости, - извинился Тайрел, - это было оптимальное решение. Я мог бы выйти и на орбиту, но тогда возникли бы проблемы с возвращением, на таких высотах хорошо работает ваша ПВО.

- Спасибо, - сказал я, - и не извиняйся, проехали, лучше поговори со мной о спектакле со звонком жене. Ты всерьез решил, что я повелся?

Раздалась тишина. Неожиданно, словно из Тайрела вынули громкоговоритель. Одновременно и движение замедлилось до нуля, машина встала, моя голова вновь тонко себя почувствовала. Так должно было быть, я же не резиновый, не столь тренированный, как вневерсионный офицер Витя Пуро.

- От истребителей же я оторвался, - виновато произнес Тайрел.

- Тайрел, - сказал я, - твои создатели переборщили с человекоподобностью. А ты переборщил с... как бы тебе сказать...

- Это все блок верности, - сказал Тайрел, - он как мозжечок, маленький, но... как бы тебе сказать... очень важен для управления.

- Как бы это тебе сказать, Тайрел, - сказал я, - он, этот блок, не железяка ведь, это всего лишь софт, правда? Короче, друг, вот тебе задание — до утра ты должен проштудировать всю великую литературу, чтобы понять, как ведут себя люди... как мы, люди, себя ведем. Там будем много про верность, куда больше, чем ее есть в этом мире. Начни с «Трех мушкетеров», это роман про четырех драчливых алкашей, устраивавших дела одной потаскушки, своей королевы.

Страдание... В какой-то дивный момент вы осознаете, что страдание вам больше ничего не дает, что оно не нужно, и тогда вы откажетесь от него запросто, без искупления, без компенсации, без чувства вины, просто откажетесь, выйдете в ноль. Станете как ребенок, не понимающий, чего такого плохого он совершает, украшая разводами зубной пасты новые обои в прихожей. Простив даже себя самого навсегда, мог ли я злиться на машину, желавшую мне добра? Может, хватит страдать?

Я себя простил, когда шлепнул Васеньку, у меня не было выбора — простить, не простить, только я сразу себе в этом не признался. Это ведь так непривычно, признаваться себе в том, что отныне и навсегда ты хороший, все твои поступки правильные, и никакой грех не пристанет к тебе. Отказавшись от страдания, я осознал, что все, что случается — правильно. И особенно, прямо-таки феерически, правильно, что у Тайрела нет бессознательного, им не движут непонятые ему самому мотивы, он творит благо, как может, спасибо ему.

Полагаю, смоделировать голос моей жены не проблема, она присутствует и в соцсетях, и в телевизоре гостила, в каком-то дамском шоу про загородную жизнь высшего класса.

Сытую, надежную, безопасную жизнь. Кстати, как там насчет сытости?

- Твой блок верности в курсе, что человечество крайне зависимо от еды? - спросил я.

Наверное, он думает, что мы только тем и заняты, что жрем и паникуем, жрем и паникуем. Если он вообще думает. Можно ли назвать мышлением функционирование нейронной сети? В конце концов, слова, как таковые, подключаются только на этапе выдачи информации через встроенную говорилку. Нет рядом человека — нет слов. Раздается ли звук падающего дерева в лесу, когда рядом нет никого, способного слышать? Существует ли этот звук, когда рядом есть человек, но он лишен слуха? Следует ли из последнего, что уши важнее самого человека?

- Хочешь проветриться? - спросил Тайрел.

- Валяй, - приказал я, - и пожрать тоже накидай давай, будь любезен. Шансон, так шансон...

Отворились два люка по бокам кабины, и сквозь образовавшиеся прорехи потянулся мощной струей степной аромат. Я выглянул в люк — поле, русское поле, я твой тонкий колосок. С такой скоростью, мы уже вполне могли быть и на Кубани. Мне жутко захотелось выскочить, размять одеревеневшие ноги, пройтись по земле, может, даже прилечь под брюхом машины.

Иногда кое-что сделать следует хотя бы для того, чтобы понять, что этого делать не следовало.

Глава 23

Я выпал из люка, как пустая бутылка, брошенная в форточку рукой алкаша. Полет окончен. Сейчас бы еще неба побольше, да лень ползти. В метре над головой висело желтоватое брюхо машины, отдающее металлическим теплом, как обычный земной самолет. Ни шасси, ни тебе подпорок, даешь антигравитацию! Ах, как мне это нравится! Сказать, что ли, речь?

- Полет окончен. Командир экипажа желает вам приятного продолжения путешествия, - сказал я речь, - Тайрел, а Тайрел, тебе похлопать? Поаплодировать за мягкую посадку? У нас так принято.

- Можно и похлопать, я старался, - сказал Тайрел, - а за что еще мне можно похлопать?

- Я тебе еще похлопаю, - пообещал я, - если ты найдешь для меня какую-нибудь приличную одежду, чтобы я был похож на мужика в плацкарте. Подойдет любое, не слишком похожее на то, в чем я сейчас.

- Я бы мог сказать, - сказал Тайрел, - что пойду поищу. Но, сам же понимаешь, что искать мне не надо, я и так знаю, что у меня есть форменный костюм стюарда, как раз твой размер. Единственное, он без карманов...

- Мне достаточно костюма, а не вообще новой личности, - успокоил я Тайрела.

Кибер приволок одеяние, обеспечив продолжение моего костюмированного анабазиса. Это было что-то вроде костюмчика приверженца восточных единоборств или какого-нибудь цигун, простые штаны и гимнастерка, и впрямь без карманов, чтобы некуда было положить пару граммов лишней ци, честности ради.

Брезгливо стянув с себя остатки прошлого, я с удовольствием облачился в поданный мне восток.

- Спасибо, Тайрел, - сказал я.

- За одежду? - спросил Тайрел.

Интересные перемены произошли со мной в последнее время. Раньше я бы поблагодарил Тайрела за предоставленное убежище, за спасение от родных «сушек», за сочувствие, если оно так называется у машин. Но вот сейчас не хотелось.

Хотелось сказать спасибо за ощущение свободы, за удовольствие, за комфорт, приемлемый для нашей ситуации. Будто программа выживания во мне сдохла, и включилось что-то другое, радостное, ориентированное на кайф от жизни, и даже нынешнее бегство стало казаться не убеганием от истребителей, но стремлением к достижению моей цели. Какова она, моя цель? Семенов, Линдер, жена, Россия, Настоящая Реальность, чего там еще... В настоящий момент это была просто радость от жизни. Так что, спасибо твоему блоку верности, дружище Тайрел.

- Спасибо за верность, Тайрел, - сказал я, - знаешь, я бы даже смог назначить тебя своим демброкером. Не ройся, я объясню. Вот у нас всеобщее электронное волеизъявление, но народ кладет на свою волю с прибором, попросту забывает давить кнопки на «Госуслугах», и у нас есть демократические брокеры, которые знают твой психопрофиль, и регулярно заполняют бланки за тебя. Ты удивишься, но попадаемость стопроцентная. Не в смысле попадалово, а в смысле совпадения... хотя, кто его знает, может и попадалово, но я не про то. Я про то, что тебе можно доверять. Как у нас говорят, я бы даже жену с тобой спать положил.

Тайрел помолчал малость, наверное, все-таки полез в базы. Потом неуверенно спросил:

- Чью жену?

- Так, Тайрел, проехали, - сказал я, - все-таки ты еще машина.

- Я не «еще машина», я «просто машина», - поправил меня Тайрел, - я и не стремлюсь стать человеком, это избитая избитость из сериал-комикса.

- «Просто Машина», да про тебя точно можно сериал снять, - засмеялся я, - учи матчасть, просто машина, в смысле - читай классику.

- Буду, - пообещал Тайрел.

Интересно, сколько времени ему понадобится, чтобы скачать всего Федора Михайловича, рассортировать его по чувствам, присвоить каждому ярлычок и молекулярный вес, значимость, относительную величину, создать внятную картину, прогнать через проверку блока верности на соответствие заданным качествам и идеалам, и с чистой совестью отправиться по просторам необъятной Руси тюкать старушек по головам за двадцать былых копеек?

- Можно тебя еще спросить? - вежливо начал Тайрел.

Я кивнул, но ничего не произошло, он молчал. Возможно, под брюхом у него нет датчиков, способных полноценно оценить мою мимику.

- Валяй, - позволил я меня спросить.

- Скажи, - начал Тайрел, - слова «Тайрел» и «сушка» для тебя однозначны?

- Нет, - сказал я, - это разное. «Сушка» в кавычках, оно не имя, а Тайрел — имя, за которым стоит осуществленное, осознающее себя самого, «я».

- Но у меня же нет самосознания, для меня имя — это просто маркер, - сказал Тайрел, - это лишь удобство обращения.

- У меня тоже нет полного самосознания, я не просветленный, - признался я Тайрелу, радуясь, что вот сейчас он вообще ни черта не понимает, - у меня есть эго, которое полагает, что оно и есть «я». Но это ложное «я», а истинное «я» - это «не-я». Человек, как губка, впитывает в себя — кстати, вот вопрос, у тебя тоже есть зеркальные нейроны? — впитывает в себя с момента рождения все, что его окружает, и в какой-то момент начинает формировать иллюзию некоего «я», которое, кстати, тебе придется полностью разрушить, если ты станешь на путь духовного развития. Всасываешь, машина? Не всасываешь...

- У меня нет карбюратора, не всасываю, - сокрушенно признался Тайрел.

Еще перегреется и упадет на меня, подумал я, хватит его мучить.

- Ты лучше сам расскажи, как спасся, когда нас подбили, - попросил я.

- Просто упал на нижнюю часть корпуса, прогнал тесты, и начал сканировать эфир в поисках сигнала от тебя, - ответил Тайрел.

У него, просто машины, все просто. Упал набок, боли никакой, упал и упал.

- Однажды я видел, - сказал я, - как перевернулся автовоз, и автомобильчики валялись вдоль трассы на брюхе, как перевернутые беспомощные жучки. Меня еще поразило, какие аккуратные, чистые и черные, были у них брюшки. Пока на тебе не поездили, ты чистый снизу, а потом начинаешь пылиться, грязниться, и вообще перестаешь быть милым жучком. У нас, человеков, даже оскорбление есть такое: «ну ты жук», говорим мы иногда. Не совсем оскорбление, а так, выражающее определенное недоверие словосочетание. Вот и делай выводы, дружище Тайрел.

Выходит, Пуро врал, что они подняли мою тарелку, но сейчас это меня не удивляет. Когда ты врешь по поводу того, кто ты есть, то все остальное можно считать враньем автоматически.

- Я сделал выводы, - раздался голос Тайрела.

- И? - усмехнулся я.

Что ты можешь там вывести, очень быстро думающая просто железяка?

- Я не хочу быть жуком, - сказала штуковина, наверное, и впрямь выводы сделала.

Это было вполне откровенно. Если в отношениях приходится идти на применение откровенности, значит что-то не так в ваших отношениях, значит — вы не способны решать проблемы на привычном для всех уровне общения, то есть, вранья. Откровенность для нас нынешних подобна последнему шагу, причем зачастую это ход ва-банк — можно сгореть дотла, но можно и хапнуть все. Интересно было бы подумать на досуге над возможностью устраивать окружающим «пытки откровенностью», не дожидаясь кризисных ситуаций, а так, в виде пробного шара, в обычный день и просто так.

В следующий момент стало чуть холоднее, потому что корпус Тайрела надо мной начал приподниматься, и вокруг загулял ветерок. Потом мне на голову упал мой пустой рюкзак. Одновременно люк, через который я лениво выпал на свет Божий, стал закрываться, быстро и с шумом хорошо отлаженного сервопривода. Ветер, хоть как-то придерживаемый нависавшей надо мной кучей металла, получил свободу и пролетел сквозь меня туда-сюда пару раз, говоря: «видишь, теперь я могу тебя обдуть». Обдул он меня, и остался внутри мерзким холодом — я понял, что с ветром нас не двое, но я теперь в поле один.

Летающая тарелка поднималась вертикально вверх, словно издевалась, или энергию экономила. Потом, не задержавшись ни на секунду, она двинулась вперед, все ускоряясь и ускоряясь, будто точно знала, куда и зачем летит.

А я остался один в чистом поле, разве что мобильник, как у не уважающего себя тинэйджера — уважающие давно чипанулись — остался торчать в штанах легким напоминанием о моей принадлежности к цивилизации. Тогда, чтобы не терять драгоценного времени, я упал мордой в землю, и впервые за много лет заплакал.

Я никогда не любил фильмы про супергероев. Брехня это все, разводилово... однако, как изменилась моя речь в эти дни, кажется, я даже начинаю понимать десантников, ныряющих в городские фонтаны в начале августа, и бьющих морды ментам. Такая жизнь, как у меня, требует определенной толстокожести. Меня ищут, меня ловят, меня разводят, меня даже летающая тарелка бросила. И пояс, то есть блок верности не помог, тысяча чертей! Мне сказали, что я Нео, потом макнули в дезинфекционный раствор, потом... а было ли с Васей? Было ли то, что было у меня в доме? Или это все тоже голографическая проекция, чтобы меня или надуть, или проверить. И никого я не убивал, простите — не мочил — на самом деле.

Я не супергерой, я обычный человек, не умею летать, не хожу по воде, и большой вопрос — я ли сижу Там перед ноутом, или Пуро сотоварищи меня надул? Жизнь моя представляет собой череду вопросов, она бесконечна, как овечки, помогающие заснуть, только мои овечки вроде бы должны помочь мне проснуться, но у них не получается. Душа влечет меня к загадочному Линдеру, но может быть, что я ошибаюсь, и это не душа, это я сам вколотил себе в голову, что мне туда надо, что только там мои овечки обретут радость и смысл.

Сейчас я лежу, уткнувшись лицом в русское поле, «я твой тонкий колосок», и плачу. Нет, я не рыдаю в голос, как барышня, которую бросили все гусары в округе, и не скулю от боли, как раненый боец, сдерживающий слезы в окружении товарищей по окопу. И обиды детской у меня нет, я большой, я взрослый. Я просто расслабился, лежу, отдыхаю.

Жду, когда в уме вырисуется следующий шаг, маленький, по силам. Если не вырисуется, я встану и пойду вперед.

Перед моим носом возник муравей. Он куда-то спешил, они всегда выглядят спешащими, но это потому, что у них маленькие ножки, и они очень быстро их переставляют. Сам муравей может думать, что он, наоборот, медлит, или что спешить ему некуда. А правда, куда спешить муравью? Или коту, в которого швырнули тапок? Разве кот спешит, убегая? Нет, кот не спешит, я знаю котов. Кот просто подчиняется скорости, которую ему в данный момент предписывает вселенная. Кот не спорит, не огрызается, не терзает себя сомнениями и не обещает вернуться и отомстить. Ну да, даже когда он гадит в тапок, он вряд ли мстит, он восстанавливает баланс, на благо хозяина тапка. Баланс — это важно, без баланса как раз и придется спешить.

Я не стану спешить к Линдеру, чтобы вернуть к жизни Семенова. Что за бред, возвращать кого-то к жизни, Семенов не Лазарь, он — Семенов. Васю тоже не надо возвращать, он Вася. А надо ли меня возвращать к «нормальной» жизни, может, все и случилось лишь потому, что вселенная не считала мою жизнь нормальной? И нормальной, то есть, согласованной со вселенной, моя жизнь становится только сейчас?

Я встал, вытер слезы, грубо высморкался в траву — говорят, нельзя сморкаться и плевать на землю, ведь она силы дает — ничего, надеюсь, что я попал в муравья, а земля осталась чиста. Муравью полезно поплавать, это я за него решил.

Вокруг было поле, где-то справа, очень далеко, виднелся лес, а впереди и чуть левее я разглядел линию электропередач. Похоже, простые деревянные столбы, и они должны куда-то идти. Я пошел в направлении этих столбов.

Однажды я видел фидеры для передачи очень высокого напряжения, это были не простые провода, а конструкции из идущих вокруг общего центра кабелей, разделенных странной формы изоляторами. Мой друг, инженер, объяснил мне, что на таких высоких энергиях законы физики работают по-другому, по крайней мере, я так понял. Это вроде как рыночный торговец зарабатывает миллиард и поднимается до Госдумы, но там, на уровне высоких энергий, другие законы физики, там надо быть другим, но торговец этого не знает, и неловко падает, рушится, не сумев понять, что надо вовремя меняться.

Может быть, я тоже не удержался на уровне высоких энергий, и меня сбросили вниз? Может быть и так, тогда понимание этого поможет мне понять, куда двигаться дальше, а пока, лишенный этого понимания, я шагал и шагал к столбам. Когда дошел до них, я автоматически повернул направо и пошагал еще решительнее, потому что под ногами уже было не поле, была простая гравийная дорога, коих немерено на Руси.

Сейчас остановится броневик, и меня спросят, как в кино:

- Братишка, ты русский?

Или не спросят. Откуда здесь броневик, здесь только летающие тарелки попадаются, потому что Москва рядом. Говорят, где-то за Уралом наши раскопали тарелку, потому американцы так и рвутся в Сибирь, много еще там закопано. Но государство умеет хранить тайны. Нам скажи, что враги на богатство наше целят, там мы сами мосты рвать начнет, лишь бы врагу закрома Родины не достались. Для государства важно, чтобы подданные разделяли ненависть, это одна из основ патриотического воспитания, а мы очень податливые подданные.

Не найду себя в бродяжничестве, пойду в школу работать политруком.

Глава 24

Над головой прошло звено истребителей, но очень высоко, очень, и явно не по мою душу. Вообще удивительно, что моя душа еще кое-кого волнует. Поднять, что ли, руку, проверить, взволнует ли моя душа проезжего водителя.

Я поднял руку и, не успела она устать, как меня обогнал некий малый грузовичок, озарил намечающуюся синеву сумерек тормозными огнями, лихо принял вправо, к обочине, и остановился. Я так понял, что меня ждут, и поспешил к доброму человеку, вроде как согласному меня подвезти. Старая, бортовая в прошлом «газель», ныне оснащенная диким, несуразным, вполне возможно - фанерным ящиком а ля «автодом для низшего среднего класса» подняла клубы пыли, сквозь которые мне пришлось пролететь и вынырнуть возле машины, как джин из облака. Я трусцой подскочил к правой дверце, отворил ее и увидел водителя, типичнейшего «мотыгу».

- Погоди, - сказал я, - прокашляюсь, напылил.

- Дома прокашляешься! - лихо заорал в мою сторону водила, - «ходок»?

- «Ходок», - подтвердил я, сам удивляясь своей расторопности.

- Я так и понял, - довольно протянул водила с хрипотцой, - залазь, дорогой.

Я забрался в кабину «газели», изрядно ее покачнув, и уселся на старое кресло, обтянутое дерматином. Водила подмигнул мне, надавил на педаль, и мы покатили.

- А я гляжу - «ходок», - громко сказал водила, - как не подкинуть... грех же великий «ходока» не подкинуть.

В народе ходила байка, что не подвезти «ходока» есть большой грех. Странные люди «ходоки», всю жизнь бредущие по России, были одной из немногих сект, которых уважали. Можно даже сказать, что их почти любили, как странствующих монахов в былые стародавние времена. Особой идеологии у «ходоков» не имелось, и они не были хоть как-то формально объединены. Разумеется, никакое гуру у них не водилось. Не потому, что они как-то по-особенному ценили свободу, их просто не удержать было на месте достаточное для созыва партсобрания время. Мне всегда казалось, что под видом «ходоков» выступали самые разнообразные типы, от бродяг до летучих мошенников, но особого вреда от них не было даже для романтически настроенной молодежи, всегда готовой к пешим приключениям на свою задницу.

«Ходоков» действительно подвозили, потому что это был народ в большинстве своем благодарный, и способный удивить рассказом своего благодетеля, пустившего усталого человека в кабину. Отличало «ходока» отсутствие карманов, так что все они были похожи на любителей цигун и прочих восточных практик, вплоть до кунг-фу.

То есть, чем-то «ходоки» напоминали сейчас меня.

Вполне приличное зрелище, и я сам был не прочь побеседовать с некоторыми из них... в свое время. Разыгрывать же перед наивным «мотыгой» «ходока» мне было просто, среди них немало было людей с хорошим образованием и поставленной речью. Как сказал один политик перед выборами: «Цвет нации вышел на дорогу», но это не помогло ему переизбраться. Во-первых, не весь цвет нации вышел на дорогу, во-вторых, «ходоки» старательно игнорировали политиков, соцдоговоры, и всю государствообразующую мишуру.

«Мотыги» тоже встречались разные. Некоторым было достаточно «коромысла» - фу, конечно, это словечко мне совсем не нравилось, но мало ли что мне не нравилось — для полного счастья. Так они бабу называли, жену свою, в память о дореволюционных спутницах жизни, запечатленных на незабвенных полотнах великих русских художников. «Мотыга» с «коромыслом» - хорошая пара, особенно, когда соцдоговор грамотный, без излишних обязательств. Эти люди даже не были в привычном смысле сектой, скорее это была каста, сословие, весьма полезное для государства и подданных. Они были полезны настолько, что их даже в Большом Каталоге не было, в доступной версии. А насчет расширенной... так мало ли что там было. Ощущение полезности в человеке зачастую вытекает из ущербности, это когда мама в детстве будущего «мотыгу» недохвалила, и он теперь действует не на основе собственных желаний и интересов, а чтобы «быть полезным». Государство, разумеется, такое рвение поддерживает, жестко эксплуатируя особенности психики «мотыги». Можно сказать, что государство выступает в этом случае само как тоталитарная секта, эксплуатирующая... молчу, молчу.

Голыми бабами «торпеда» автомобиля размалевана не была, зато окошко, отделяющее кабину от будки, было снабжено чистой занавеской, так что имелось у товарища «коромысло», и не спорьте. Немолодой дерматин кресел был аккуратно подшит заплатками, и это было сделано специально, чтобы гармонировать с джинсовым колером пластика кабины. Что ж, смотрелось миленько, сю-сю-сю. Одинокий мужичок просто перетянул бы обшивку кресел, да и то вряд ли. Скорее, накинул бы сверху попону с деревянными колесиками, «чтобы спина не уставала», да так и катался бы, пока «газель» не рассыпется. Сама «газель» была явно из «перешитых», судя по выступам батарей из-под корпуса, об одну из которых я едва не ударился, когда забирался в кабину. Да когда же мы наконец-то станем людьми, а не убогими мусорщиками, подбирающими на просторах Европы старые батареи, да еще и гордящимися своими «самоделкиными» да «кулибиными»!

Разумеется, обязательные иконки впереди, выцветшие, зато явно «намоленные», показывающие возможным зрителям, что обитатель кабины никакой не сектант. Защита — это бояться врага из-за забора. Вот уж точно кем-то сказано, возможно, мною. Фотографии жены и детей в машине не было, и хорошо. А то выставят наружу свою жизнь, как в соцсетях, но там-то хоть понятно, там от этого налоги зависят, а здесь-то зачем? Ох, мудра баба у моего водителя, ох мудра.

Сам же он был одет просто, типичный рубашечник, разве что обувь подороже, что, опять-таки, выдавало наличие доброй хозяйки в доме. На лицо упитан, скажем прямо — мордаст, плюс брюшко, свисающее, как тесто через край дежи. Крепкие руки, не доверяющие автопилоту, «хоть что-то должно в мужике мужским остаться, а то понаделали киберов», зато явный букет болячек, заметных и по одутловатости морды, и по ненужной хрипотце в зычном еще голосе.

Однако, законы подвоза требовали, чтобы «ходок» изъявил желание поинтересоваться житьем-бытьем извозчика, а положение, в котором я находился, требовало как можно более точно следовать обыденным представлениям граждан о том, «как все должно быть». Если проколюсь, могут и сдать, как подозрительного сектанта. Следовало развлекать подвозящего свои глубоким, свойственным «ходоку», знанием жизни. Порыскав взглядом в поисках подсказки, я уцепился за иконки.

- Ну как, хозяин, сектанты не донимают? - спросил я тоном следователя, словно от «мотыгина» ответа зависело, уберу я одним телефонным звонком всех сектантов к такой-то матери, или пусть он еще помучается с ними.

Морда моего благодетеля расплылась шире руля, как он услыхал про «хозяина», будто солнце взошло в кабине. Не наше желтое, а красный карлик, не столь родное, но тоже звезда. Всяк кулик свое подсобное хозяйство хвалит. Теперь он скажет про свою боль, потому что у них у всех одна боль — люди не такие, как они.

«Мотыга» вздохнул, глянул на меня с благодарным удивлением: «Надо же, как вы, «ходоки», можете сразу сказать, что у человека внутри! Ох и богата земля русская интересными людьми!», и сказал:

- Донимали, - сказал он в прошедшем времени, и это вышло у него так, словно он самолично невероятную силу и мудрость приложил, дабы больше не донимали.

Я понимающе закивал, мол, видали мы такое, видали, понимаю тебя, человек. Удостоверившись, что в суровой битве, которой он считал жизнь, я на его стороне, «мотыга» продолжил, уже не так строго. Он расслабился, откинулся от руля, опустил плечи.

- Завелись было в ассортименте, всякие разные, «лесники» какие-то у нас были, потом «блинские» были, «звонкие»... эти особенно донимали своими колокольцами, батюшка наш, отец Василий, даже хотел сам им по башкам пустым настучать, чтобы и оттуда звенело... э-э, водички хочешь, мил человек?

Поп Василий с башками пустыми, это уж чересчур, спасибо тебе, вселенная. Поперхнулся я, короче.

- Благодарю тебя, добрый человек, - сказал я, чтобы не выскакивать из псевдорусского стиля речи, которым они с «ходоками» изъясняются, полагая, что «ходокам» так понятнее, что «ходоки» спят и видят себя с балалайками да ручными медведями.

Я сам двоих... да нет, пожалуй, даже троих, «ходоков» знал, у которых физфак с золотым дипломом. Какие там балалайки...

- А водички не надо, ты лучше продолжай, продолжай, - сказал я ласковым голосом, как положено, наверное, «ходоку».

Дорога, между тем, текла и текла за окном, не обращая внимание на людей, мелкими блестками вспыхивающими на широком полотне жизни. Станция подзарядки промелькнула, как невежливый метеор, скоротечная видимость. Непонятно из какого прошлого вынырнувший деревянный столб, надежда бездомного аиста, оказался в центре радиуса, которым поворачивала дорога, и поэтому какое-то время не двигался, но стоял на месте, пока мы накручивали путь вокруг него, центра вселенной. Потом дорога выпрямилась, и столб исчез, остался позади, ненужный и старый. Кому-то еще он несколько раз покажется центром мира, а потом проедет караван простаков, не столь начитанных, столб обсмеют, обкашляют, а потом позвонят в Госутиль, и добрые молодчики в униформе приедут и вырвут старую деревяху «с мясом». Дорога станет скучнее.

«Газель» с явно пробитыми амортизаторами ухитрялась трястись даже на гладком покрытии, но мне это нравилось, я люблю, когда движение проявляется не только в мелькании картинки за окном.

Сосать «водичку» из одного с «мотыгой» горлышка я не собирался. «Мотыга», он еще тот персонаж экземплярович, а я натура брезгливая.

- Мягкий ты человек, - сказал «мотыга» с тоской по человеческому качеству, которого у него якобы нет, - даже водички пить не берешь, боишься человеку причинить неудобства.

Я промолчал, а водила вздохнул тяжко, потом вспомнил, что у нас, вообще-то, общение с ним, и надо говорить, говорить, говорить.

- А потом завелись интересные! - вспомнил «мотыга», что может сказать мне что-то, достойное моего внимания, - и поначалу, скажу тебе, жуткие были какие-то. Но мы звонить сразу не стали, мы ж мужики, сами разберемся.

Звонить вы не стали, потому что боялись показаться идиотами, напуганными глупыми байками. Сколько раз такое бывало, когда мои люди поднимались по звонку из глухомани, чтобы разбираться с заблудившимися грибниками, а не с «шайкой сектантов»... о, черт, только не про грибников. Память, родная моя, из которой я сделан, и которой, фактически, я являюсь, кончай шутить, хорошо?

- Вот, - продолжил «мотыга», - стали они собираться у нас на горе... холмик тут неподалеку... на свои шабаши. Мы одно время терпели...

Я уточняю про себя, что вы одно время сидели по норам, в штаны наложив.

- … потом наведались, да разузнали, вытрясли из них, что они из «блинских», только беглые, бывшие, и вообще люди мирные... только повернутые малость, ну, мяса там не едят, и прочая муть в головах. Сейчас много таких, что не едят. Ну так вам же не корову предлагают, вам синтекот, самый натуральный!

Мне до сих пор кажется иногда, что синтекот — это синтетический кот, хотя имеется в виду синтетическая котлета. А у Пуро, кстати, нормальная рыбка была, натуральная. Значит, точно не из наших краев бойцы.

- … мяса не едят, но и не молятся, баб из коммуны не таскают, курей тоже. Клоуны бородатые, одним словом. Нарядятся в балахоны и … как его... медитируют. Вот сообщи мне по секрету, мил человек, зачем доброму россиянину медитировать?

Похоже, это не было вопросом, потому что ответа никто не ждал, да я и сам не знал толком, зачем медитировать доброму россиянину, я в этих делах не силен.

- ...сказали, что они от Блина, вышли из секты, потому что «разошлись во мнениях». Одни одного «намнили» своими мнениями, другие другого, а те, что совсем по-своему начали мнить, те и удалились. И удалились, хрен бы их побрал, в наши места. Вот нема больше на Руси мест, куда удалиться бедному сектанту!

Видать, нема. А вот что-то мне показалось знакомым в этих бородах, хоть и шастает в них добрая половина сектантов.

- Ты мне скажи, прохожий человек, - попросил водила, - всякий ли сектант враг, или не всякий? Понимаю, все про них только Папочник знает, но и вы, «ходоки», я так понимаю, не глупее его?

Даже не спрашивай, кто такой Папочник, даже не спрашивай, Сергей Савельевич.

- А где холмик-то, что для шабашей? - спросил я, потому что подкатило.

Со мной бывает, когда подкатит вопрос, и не вздохнешь толком, пока не получишь ответа.

- Холмик в Большой Папке не прописан, - заговорщицким шепотом информировал меня «мотыга», - так что Папочник точно не знает... или врет. Знаешь, ходят ведь слухи, что у него своя секта, и он самый главный жуткий сектант, метит в Кремль, и еще говорят, что он давно с Теми на связи, только народ держит в невежестве, как Гитлер!

Тут он замолчал, весь в сомнениях. Судя по всему, именно я должен был бы ему сообщать такие секреты, я же «ходок». В каком таком невежестве Гитлер держал народ... ну, в каком-нибудь да держал, ведь он же Гитлер.

Несерьезный персонаж оказался «мотыга», слишком простой на мою умную голову. Мне с такими тоже сразу несерьезно становится, в жизнь прорываются сарказм, ирония, и прочие признаки недостатка энергии. Ирония, как известно, та же агрессия, та же злость. Но вдруг эти бородатые клоуны балахонщики и в самом деле те самые? Если реальность - это зеркало, да к тому же еще и управляемое моим бессознательным, хотя бы частично, так с какого перепугу мне сейчас должны попадаться какие-то другие бородачи?

- А были они в бородах, - задумчиво констатировал я.

- В бородах, - как на допросе четко подтвердил «мотыга», - точно в бородах, как все.

Вот именно, что как все, подумал я. А потом еще подумал, что не обманываюсь ли я насчет «мотыгиной» простоты?

- А холмик, он тут у нас, неподалеку, - продолжал «мотыга», - а к чему вопрос, «ходок»? Что-то знаешь про них?

- Да так, - сказал я, - подумалась тут одна мыслишка, проверить надо, прав я или не прав.

- Для нашего эго важно быть всегда правым, - сказал мотыга.

- Это наша защита, чтобы не обидели, - отозвался я эхом.

- Ну да, - важно согласился «мотыга», словно он диссертацию на эту тему написал, докторскую, - именно защита, и не иначе. Слои эго, как композитная броня танка, ненужно защищают «не-я» от вселенной.

Ого! Ничего себе, это уже звоночек, и не первый. Скоро будет третий, занавес раскроется, погаснет свет, и в предкиношной тьме зрителю будет явлен, будет явлен.. будет явлен его величество лобоморф.

Сто якорей мне в одно место, как говаривал старина капитан Флинт, если это не лобоморф.

Лобоморфы, полуживые мозги, которыми мотыги пользуются, потому что не доверяют своим. Лобоморфы нелегальны, потому что у них удивительная способность объединяться в сети, они прекрасные симбионты. Сложная конструкция из синтезированных нейронов, получающая энергию от носителя. Если носитель чипирован и оснащен модулем связи, то лобоморф вполне способен выходить на связь с другими лобоморфами.

Я догадался, что у мотыги есть лобоморф, по скачкам речи. Не должен простой «мотыга» опускаться до высокого стиля речи. Старорусский они и используют — полагаю, не без подсказки лобоморфа, чтобы маскировать своего внутреннего сожителя.

Я уж был начал ожидать от «мотыги», что он произнесет слово «отнюдь». Право, не удивился бы. Отнюдь.

С «мотыгами» - как с болезнью. Нужно время, чтобы их прочувствовать. Я всегда был уверен, что нынешние быстрые способы исцеления - антибиотики и тому подобные чудеса науки, на самом деле вредны, потому что человек выздоравливает слишком быстро и не успевает сделать с собой то, для чего пришла болезнь. Не успевает прожить болезнь, изменить психику, то есть измениться самому, извлечь урок. Другое дело, к примеру, натуропатия, которая лечит долго, и человек полностью проживает свою болезнь, получая от нее то, для чего она и пришла. Так что, болезнь, правильно прожитая, и не болезнь вовсе, а лекарство.

Обычные «мотыги» - это пустяк, но «мотыга» с лобоморфом — сложный случай. До крушения «вагнера» сложных случаев у меня в жизни не было, но я знал свои слабые места, за которые меня можно было бы «прихватить», если что. Удивительно, жизнь показала, что я о себе слишком плохо думал.

Человечка шлепнуть — да запросто. Не спать много часов подряд — нет проблем. Врать и недоговаривать — сколько угодно. Осталось только стрелять научиться, и можно открывать свою школу суперменов. Но сейчас я почему-то чувствовал, что с этим кренделем, простаком и работягой, следовало быть осторожным. Словно от моего неверного действия может зависеть нечто, о чем я еще не знаю, как тот царь из сказки, пообещавший чуду-юду то, чего в доме не знал.

Теперь рядом со мной сидит человек, внутри которого соглядатай, которому, как я понимаю, и нужен диалог с «ходоком».

- Не всякий сектант — враг, - сказал я, - но у Папочника на всякого есть папка. А для тебя, человек, главное, не из папки брать рейтинг общественной опасности, фактор влияния и ареал распространения, но думать собственной головой, на то она тебе и дана. Подключай голову.

- Ой, - сказал «мотыга», - ой, какие слова ты говоришь, «ходок». Как же свою-то, как можно... Слушаться же надо, что написано...

Он неожиданно обмяк, навалился на руль, «газель» дернуло на дороге. Я схватил руль левой рукой, выпрямил курс, но внутри словно ледяной камень прорвался сквозь тепло души, суля быструю гибель. Нога «мотыги» соскочила с педали, скорость начала резко спадать. Мне было не до страха, захотелось выжить. «Мотыга» стал заваливаться на правый бок, я отпихнул его, и он послушно накренился влево, завалился, совсем убрал с руля руки. Толстые красные сардельки пальцев плюхнулись на жирные ноги, будто их хозяин хотел сказать: «ну, прав я был, прав». Похоже, здесь я оказался прав, а не ты, хотя и напортачил своим советом «подключить» к размышлениям родную голову.

«Газель», хоть и на ручном управлении, оказалась не лишена примитивного курсового интеллекта. Тормоза включились сами, плавно останавливая экипаж. Я подрулил, и мы встали на обочине, обездвиженные, растревоженные и напряженные.

Надеюсь, «газель» не стучит сейчас на спутник , рассказывая о своей тяжелой жизненной ситуации.

Так захотелось высморкаться в занавеску, хлестнувшую меня по левой щеке! Бедное «коромысло», ждущее своего благоверного в мирном курятнике ближайшей коммуны, ты меня простишь, если я малость загажу твое вышивное рукоделие? Все ради спасения твоего мужа, потому что не ясно, что с ним. Ходили слухи, что лобоморф может отключить питателя по команде из своей сети, но я никогда в такое не верил — зачем убивать и себя тоже, даже если ты толком и не живой?

Сейчас, на борту усталой «газели», мне не то, чтобы стало очень страшно, я просто не знал, что делать дальше.

«Тим-дилим», «тим-дилим», раздалось из динамика.

- Водитель, оставайтесь на связи, - сказал динамик, - мы не видим ваш сигнал состояния, что с вами?

Медспутник пытается выяснить, что с человеком. Что ж, соцдоговор у «мотыги» не самого мелкого пошиба. Модуль мониторинга состояния организма обычно идет вместе с чипом, но почему-то спутник не видит сейчас весь сигнал, наверное, из-за лобоморфа.

- Если вы не можете говорить, постарайтесь ввести код происшествия, - посоветовал динамик, - если вы не в состоянии двигаться, продолжайте дышать...

Сейчас он начнет «развлекать» пострадавшего, тем временем соображая, какой вид помощи нужен. Скорее всего, с ближайшей станции подзарядки уже сорвался дежурный дрон и кочегарит сюда, но от него мало проку, это летающий фотоаппарат. А вот про код, который можно ввести вручную, это хороший совет, спасибо.

На панели навигатора светился значок, маленькая красная телефонная трубка для связи с экстренными службами. Раньше была просто цифровая панелька, что более правильно — будет ли у человека возможность клацать пальцем по сенсорному экрану, большой вопрос. Однако, назойливая эстетика цифрового века оказалась важнее, или просто кто-то умело распилил грант. Я надавил на значок, и экран навигатора разразился морем ненужной информации, зато нижнюю его половину заняла клавиатура.

Я посмотрел на «мотыгу», с виду он мирно спал. Где-то должен быть пульс, потому что даже у «мотыг» есть сердце. Ишь ты, как тебя раззадорило, когда я посоветовал думать своей головой. Дело тут было не в самом совете, вряд ли жена ему такого не говорила каждый вечер, дело было в попытке лобоморфа связаться с мнимым «ходоком». Что уж там дальше произошло, в глубине этой парочки, «мотыги» и лобоморфа, мне не ведомо, я не нейромеханик. Но и оставить этого парня помирать мне не хотелось.

Особо не раздумывая, я повернул к себе панельку, ввел «174999» и нажал ввод. Это все, что я мог сделать, но это было и очень много. Обычный человек знал ограниченное число кодов, состоявших из трех, а то и двух цифр для описания самых распространенных ситуаций. Парни вроде меня могли куда точнее обрисовать ситуацию. Этим кодом я сообщил на медспутник, что возможно биологическое заражение. Это включало в себя и грипп, и клещей, и прочие формы напастей, присущие нашей эпохе. Я знал точно, что протокол обработки этого кода учитывает и возможное наличие лобоморфа. Команда спасателей знает, что делать, они это отрабатывают на учениях, потому что это серьезная ситуация. Настолько серьезная, что от ближайшего медспутника уже отделяется атмосферный модуль и погружается в атмосферу, чтобы как можно скорее доставить сюда кибера-спасателя и набор медикаментов.

- Пока, приятель, - сказал я «мотыге», - возможно, твое желание пообщаться с «ходоком» было не напрасным, и скоро твоя жизнь изменится... если выживешь. Тебе надо выжить не только ради себя.

Надеюсь, лобоморф после этих слов постарается сберечь жизнь парняги. Мне же следовало ретироваться. Я в последний раз глянул на «мотыгу», потрепал его по плечу, и открыл дверь кабины. Потом обернулся, схватил свой рюкзачок... заодно прихватил и «мотыгину» сумку, лежавшую под занавеской в хладкамере. Сто процентов, что там харч от «коромысла»! Экой же я сообразительный молодец, право... Выбрался из «газели», затворил за собой калитку этого дивного сада и побежал в поле. Это был тот самый случай, когда вселенная четко подсказывала, что делать, и я повиновался.

Бежал я к лесочку, оказавшемуся в паре сотен метров, как партизан, заслышавший треск немецких мотоциклов. Сил хватало, а времени нет. Если бы не копны, услужливо разбросанные провидением по полю, я бы духом упал. А так я добежал до ближайшей копны и с размаху нырнул головой в сухое пряное сено. Закопался по пояс, развернулся и сдал кормой внутрь копны. Теперь я вроде как спрятался, и слава Богу, что не попытался бежать до самого леса. Я посмотрел на «газель». Она стояла, как простая машина, может, водитель отлучился в поле по-маленькому, а она ждет, как верная скво, пардон, «коромысло».

Вовремя я удрал, потому что справа показались дроны, несколько штук. Я подался еще назад и зарылся в копну с головой. Точно партизан, ну ей Богу.

Теперь для спасателей не секрет, что в кабине был «кто-то» из верхних слоев социума, и ввел специальный, недоступный простому люду, кроме хакеров, код. Будут ли искать этого «кого-то» — не знаю. Состава преступления не имеется, но шут их знает, какой там приказ. Могут игнорировать, но могут и поставить на уши всю округу, лишь бы найти умника... но вдруг они подумают на самого «мотыгу»? Или, обнаружив лобоморфа, присудят именно ему честь обладания секретными кодами? Живем, братцы, не время киснуть!

Я сидел в копне, проделав в соломе перед глазами маленькую амбразурку, и наблюдал за развитием событий. Справа был мой рюкзачок, а слева «мотыгина» торба. Простая сумка, «коммунарка», с крепкими ручками, обшитыми кожей, цветной оторочкой, и, самое главное, со съестным содержимым. По крайней мере, что-то там точно булькало и било меня по коленке, когда я бежал к копне. Сейчас проверим, как любит своего мужа жена.

Эх, муж, муж... Снова стало мне его жалко. Скоро таких не будет, это точно. Особенно сейчас, после того, как приняли новый закон о семье. Мне там больше всего понравилось, что если семья разводится, то ребенка не отдают беспрекословно бабе, а забирают в военное училище. Хочешь, чтобы забрали пацана в «суворовку»? Разводись. Мне так больше нравится, чем раньше, когда бабы воспитывали пацанов... да как воспитывали, губили! Из таких, воспитанных матерями-одиночками, и добитыми школьными училками, озабоченными, плохо оплачиваемыми, такими же одиночками по сути, хоть и формально с мужьями, и получаются наши «мотыги». Куда таким без лобоморфа.

Я выглянул в амбразуру. Над «газелью» уже кружили дроны, но без манипуляторов, явно ждали полицию или спасателей. И тут с неба раздался звук. Резкий, свистящий, раздирающий уши визг, словно над головой пролетел булыжник размером с микроавтобус, пущенный из гигантской пращи. Я еще малость высунул нос наружу: точно, как я и предполагал, на небе была яркая черта, инверсионный след спускающегося с нижней орбиты медблока. Значит, к моему сигналу отнеслись самым серьезным образом. Сейчас здесь будут крутые разборки, а я, получается, застрял в копне сена, как неуклюжий любовник в клумбе под окном сеньоры, и буду вынужден сидеть здесь до наступления темноты.

Я, на всякий случай, задвинулся еще дальше вглубь копны, закупорил амбразуру и подумал — дышать, не дышать? Ну, до такого доходить-то не следовало, чтоб не дышать. Можно даже и перекусить.

А что, если плюнуть на все, ведь сейчас здесь будут люди, наши люди. Выйти — и сдаться. Хотя, это можно еще раньше было сделать: лечь на землю крестом, расставив руки и ноги, пусть спутник МЧС заподозрит с орбиты, что человеку плохо. Многие так и делали, когда Харитонов неопровержимо доказал то, что он доказал. Но чем МЧС в таком случае поможет лежащему на сырой, простудной земле — ничем.

Да будет тебе, Сергей Савельевич, не пищи. Ты ж хотел парусов — на.

Глава 25

Было темно и душно в копне. К тому же, не следовало слишком бурными движениями выдавать свое присутствие, я ведь не знал, как мое убежище смотрится со стороны. Я вот думаю, что спрятался, а снаружи полкопны упало, и я, как три тополя на Плющихе, торчу на виду у спасателей. Мне захотелось выглянуть, посмотреть, что там происходит, но я сдержался. Лучше покушаю.

Осторожно подсветив себе телефоном, я раскрыл «мотыгину» сумку. Здесь была еда! Нескромный кусок буженины, причем натуральной, выдавал «коромысло» с головой, как хорошую хозяйку. Буженина, еще теплая, была тщательно завернута в фольгу. В отдельном пакетике лежали несколько кусков приличного ржаного хлеба. Я поднес его к носу, но в изобилии запахов трав было не разобрать, на дрожжах он, или на натуральной закваске. От такой бабы можно ожидать и чего-то получше, чем магазинная отрава. К хлебу в сумке прилагался лучок, помидоры, огурчики, немного соли... это она зря, соль — белая смерть. А в этой бутыли наверняка компот, не иначе. Я открутил крышку — компот. Страшно подумать, что было бы, если бы я не прихватил «мотыгину» сумку. Так что лучше не думать.

Разумеется, я думал сейчас на самом деле только о своей жене. Был бы у меня такой сверхсекретный код, чтобы с неба спустился модуль прямо на лужайку возле моего шикарного дома, и передал моей жене меня, целого и невредимого, умного и богатого, чистого перед людьми и Богом, как младенец.

Аккуратно расположив на коленях съестное, я принялся за трапезу. Сверху норовили выпасть из копны длинные соломины, я пытался держать искусственный потолок головой и веселился. Беглец с примесью туриста, вот кто я сейчас. Кроме того, я уникальный кадр из Того Мира, фальшивый «ходок», зачем-то продезинфицированный наглым Пуро. А когда-то я был чиновником, «Папочником», шефом Большого Каталога, и так далее. Впрочем, я только что человека спас, буду это тоже про себя думать, потому что приятно.

Буженина была хороша. Нежная, растворяющаяся во рту, окутавшая все мое убежище ароматом чеснока, она успокоила душу и принесла мир в желудок. Право, я ощутил всего себя исключительно желудком, и это было замечательное ощущение. В нем было все, от маминой кухни до парижского ресторана, от армейского сухпая до изысканных креветок по-македонски. Даже аромат свежего сена там был, как привет из настоящего момента. Помидорчики оказались тоже к месту, круто посоленные, они подошли буженине, как родненькие. Не знаю, что там с точки зрения диетологии, а с точки зрения кайфа это было то, что надо.

Потом я испил компоту, отяжелел и заснул. А когда проснулся, снаружи был уже глубокий вечер, готовый стать ночью с минуты на минуту. «Газели» на дороге не было, зато в уютном тормозке, от моего былого кормильца, оставалось еще на приличный ужин. Я сел у копны и поел еще раз. Так и живем: поедим, поспим, побегаем, вновь поедим... Появлялись первые звезды, еще немного, и они с сестрами яркими искрами рассыпятся по небу, встречая летнюю ночь. Хорошо, что сейчас лето. Можно жить в стоге сена, питаться ворованным харчем и предаваться мечтам.

Я решил помечтать о Линдере. Допустим, на него охотятся: ГРУ, Пуро, лобоморфы оптом, и я. Лобоморфов отбросим, это я так, не избавился еще от впечатлений пережитого дня. ГРУ и Пуро меня не также волнуют, первых я мочу бутылками, как маленьких, а вторых сдаю бухим браконьерам. Значит, остаюсь только я.

Только я и те, о ком я еще, вполне возможно, не знаю. Да, скорее всего, есть те, кто еще на него охотится, это как пить дать.

Значит, я должен успеть первым.

На этой мысли я допил компот, поднялся и вышел в поле. Вокруг была тишина, поодаль светилась деревня, а за ней нависала над миром горушка, невысокая, но привлекательная. Спать мне уже не хотелось, так что я взял да и пошел на деревню, искать приключений. Мне было легко внутри, я совсем не казался себе бедолагой, лишенным нормальной жизни и выброшенным за борт. Странное дело, с каждым прожитым часом все больше казалось, что вот это и есть настоящая жизнь, а не то мутное конторское варево, державшее меня внутри должностных обязанностей. Что-то, связанное с семьей, еще дрожало внутри тихим светом, но особой тревоги не вызывало. У всех моих индивидуальные соцдоговоры, они обеспечены и без меня. За годы государевой службы я стал таким государственником, что все мысли мои о семье вертелись вокруг «ничего с ними не будет, у нас же гуманное справедливое государство». Конечно, не будет. У нас же гуманное справедливое государство.

О Линдере больше не мечталось. Из глубин души — я надеюсь, из светлых — всплывали тщательно подавленные картинки, словно сверху лежал камень, которым бабушка огурцы придавливала, когда солила, а потом камень убрали - а там огурцы в воде плавают. Огурцы были кислые, мрачноватые какие-то огурцы.

Другое смущало — почему меня до сих пор не поймали. Или неуловимый Джо никому не нужен, или он и в самом деле неуловимый. Я знал, как работает государственная машина, неплохо она работает, когда ей нужно. Меня могут использовать как живца, но, опять-таки, им что, без меня не справиться?

Это плохой огурец, невкусный, зря всплыл. Соскучился я по детям? Нет, полагаю. Эта подпрограмма во мне еще не включилась, я пока занят самосохранением. Каждому времени - свое переживание. Лишние переживания мне сейчас не нужны.

Тоже плохой огурец попался, про «лишние переживания», зря всплыл. Бабушка, где твой камень?

Шел я до деревни минут сорок, в темноте расстояния обманчивы. Влекла меня деревня, как Москва человека из региона.

Когда меня что-то влечет, тому есть несколько причин. Например, бывает, не получается уследить за вниманием, и оно проваливается в предмет, тонет, теряя всякую управляемость, и я окунаюсь в туман неосознанности, как в чтение новостей. При помощи внешнего события или усилия воли удается вынырнуть на поверхность сознания, ощутить себя собой и пообещать себе впредь не терять осознанность. Ага, щас...

Бывает еще, что вселенная предлагает наилучший вариант, против которого нет смысла идти, потому что он видимо и разумно укладывается в цепочку развития событий, результат желаем и предсказуем, и, что тоже важно, становится понятно, что это самый малозатратный способ достичь желаемого. Добавлю, что само «желаемое» тоже предлагается вселенной, и ты понимаешь, что это и есть настоящая цель, а не якобы «твоя».

А еще бывает зов души. Это не погружение в неосознанное влечение, не игра вселенной, это куда круче. Именно под влиянием зова души люди совершают героические поступки и глупости.

Ах да, есть еще чувство вины у некоторых, которое подвигает их к совершению того, за что потом будешь наказан. Но это не ко мне, я из этого почти вырос.

Зачем я сейчас поперся к людям? А шут его знает.

Развлекая себя подобными рассуждениями, я подошел к дикой деревне. Дикая деревня — это и не коммуна, и не сектопоселение, и не сельхоз. Это — дикая деревня. Их у нас не то, чтобы мало, но, скорее, слишком много. Власти терпят, как терпят любые ростки нового, что явный плюс наших властей в последнее время. Дикие никого не трогают, к государству лояльны, уровень преступности и заболеваемости у них ниже нормы. Стало быть, лишней полиции держать не надо, медпункты открывать не надо, коридоры снижения медмодулей можно прокладывать поодаль от таких мест. Опять же, подобные поселочки можно представить, как торжество демократии и равенства, мол, пусть живут люди, как хотят.

Мне, чиновнику высшего класса, известна и другая статистика. Бывает, ох бывает, когда дикую деревню сносят под корень... вот и эту снесут, если обнаружится, что лобоморфы здесь в чести. Или не снесут, оставят под наблюдением. Мне все равно.

Я подходил к деревне полевой тропой, со стороны природы. Этой тропой они скотину водят пастись, или сами шастают в ближайший лесок по ягоды. Показался нелепый частокол, сооруженный из тонких стволов, такие чаще встречаются в этнокоммунах, помешанных на зеленом образе жизни и придуманных, высосанных из пальца, «обычаях предков». Всякого рода «зовороды» да «родозовы» любят такой непрактичный частокол, в данном случае снабженный прорехой, чтобы тропе не мешать. Когда-то была здесь калитка, представленная на собрании деревенских, как забота о них, но после собрания первый же пьяный «мотыга», повиснув на калитке, отломал ее к чертовой бабушке, а восстановить врата энтузиаста не нашлось.

Так и есть, вот ржавые петли, а с другой стороны крючок, саму же калитку давно черти съели проходящие. Ну, раз вы не против, чтобы я к вам пришел, я и пришел.

Деревня была не велика, дворов тридцать. Они все расположились у подножья холма, защищаясь от господствующих ветров. Холм, поросший негустым леском, смотрелся великаном по сравнению с домиками, хотя сам по себе был невысок. Дома были просты, не бетон с плоскими крышами, отнюдь. Двускатные деревяхи, у кого сруб, а у кого «я его слепила, из того, что было». Небольшие дворики и где-то поодаль общие сады, обычно так у них принято. То же «эко», только без идеологии. Бывает, и церквушонок на окраине притулится, но тут что-то не было такового.

Мне следовало скорее определяться с маршрутом, потому что темнота окутывала мир скорее, чем я к ней привыкал. Я остановился у крайнего дома, не выходя на кривую улочку, текущую вдоль жилищ. И сразу же мое внимание привлекла одна машинка, стоявшая у третьего от меня дома. В полутьме я различил ту самую «газель», которую я с потрохами в виде незадачливого «мотыги» сдал нынче экстренным службам. Это была точно она, я не мог ошибиться. Вот так, неосознанная тяга к людскому теплу привела меня к продолжению приключения. Понимая, что все это может выйти мне изрядно боком, я пошел к машине.

Было прохладно, я устал и не знал, где сыну человеческому преклонить свою голову в эту ночь. С такими мыслями замерзающий бомж разбивает витрину, лишь бы в теплой камере отогреться, почувствовать себя человеком, хоть и опустившимся... стоп, сказал я, ты не бомж, ты герой, действуй.

Да, это была та самая «газель». И по тому, что она стояла не во дворе — хотя были тут и ворота, и площадка перед домом внутри двора, и, похоже, гараж — я догадался, что машину сюда пригнал не «мотыга». «Газель» была как-бы брошена, не припаркована, а оставлена на улице кое-как. Это все представлялось мне весьма логичным. Хозяина взяли и сейчас потрошат в институте, освобождая от нелегала. Потом «мотыга» поваляется пару недель, даже отъестся на казенных харчах, и вернется к своей преданной скво, почти как герой, но с виноватым лицом. Еще бы, как его не вернуть в дом, он же кормилец.

Итак, положим, никакого мужа здесь нет. А вот калитка была, я ее отворил, отважно зашел внутрь домовладения и пошагал дальше. Деревня как вымерла, свет горел не во всех домах, никто не шлялся по улице, и даже не разговаривал громко. Еще бы, когда на вас налетает десант федералов от медицины, вы потом неделю по шхерам ныкаетесь, трясетесь.

В этом домике свет тоже горел. Уже не знаю, испугаются сейчас, или нет, это не только от меня зависит. Надев на себя интеллигентное выражение лица, я подошел к простому крыльцу, не облагороженному всякими там резными наличниками, столбцами и прочими признаками избытка свободного времени у владельца, и легонько постучал в дверь.

Я еще не знал, что скажу. Знал только, что поступаю правильно, в потоке событий, предназначенных мирозданием исключительно для меня.

Глава 26

Вечерний гость всегда в масть. Это утренний может быть не к месту, не вовремя, и может изменить наступающий день против задуманного. А вечерний, тот словно точка на конце фразы, коновязь, прочно удерживающая коня уставших за день слов. Надеясь на то, что мне откроет человек с похожим пониманием ситуации, я стоял и ждал. Впереди горел легкий свет, позади опустилась на землю ночь, неглубокая, но уже достаточно темная. Достаточно для того, чтобы мне не открыли, будь я сейчас в городе, или похожем на город месте, где встречному даже улыбаются, но в ногах испытывают холодок, лишь бы человек прошел мимо. Но здесь, в дикой деревне, скорее всего откроют.

За дверью послышались шаги, не тяжелые, чуть шаркающие, и мне привиделся образ молодой испуганной женщины, с керосиновой лампой бредущей открывать дверь. Щелкнул замок, и дверь отворилась. Мне пришлось отступить, потому что дверь отворялась наружу, как положено, а я стоял к ней слишком близко. Отступая, я неловко чуть не свалился со ступенек.

Поэтому, когда дверь открылась, вид у меня был малость испуганный.

- А, - сказала женщина, - крыльцо маленькое... Свекор падал два раза... когда напивался.

- Здравствуйте, - сказал я, встав половчее.

- Здравствуйте, здравствуйте... - усмехнулась женщина, - ну?

Привидевшаяся картинка была неточна. Женщина была не слишком молода, впору давешнему «мотыге», никакой керосиновой лампы, разумеется, в руках не держала. Она стояла передо мной в проеме двери, одетая в длинное платье, темное такое, но не тусклое, скорее всего голубое. Длинная и тонкая женщина, с небольшой грудью, темными волосами и хорошими чертами лица. Именно хорошими, потому что правильными. Глаза большие, но не до кинозвездности, когда непонятно, это вообще глаза, или очки. Губы правильные, мне такие нравятся, я вообще очень люблю женские губы. Стандартный прием рекламщиков, когда женщина запечатлена с полуоткрытым ртом, сводит меня с ума. Лицо малость вытянуто, не круглое, как у той дурочки из рекламы «Осеннего полета». Излишне круглых лиц не люблю. Но и слишком скуластых не жалую, у них словно что-то изъяли из физиономии, обделили. У этой было хорошее лицо.

Заметив женским глазом, что я ее разглядываю, женщина снова хмыкнула, протянула правую руку в сторону и щелкнула выключателем. Крыльцо озарилось ярким светом, пришлось зажмуриться. Чтобы не заставлять ее снова нукать, я прикрыл глаза ладонью и сказал:

- Хозяина позовите, пожалуйста. Мужа.

Сейчас начнется паника, потому что глупо как-то вышло. Но я не раздумывал, что сказать, оно само выскочило.

Женщина глянула в сторону, будто там, во дворе, лежала на траве ее печаль, и сказала, складывая руки на груди:

- Забрали мужа... будто вы не знаете. Сегодня забрали, лечить будут... болен он.

Не хитрит, не ищет ответов, говорит просто.

- Впустите, - попросился я, и она отошла, повернувшись ко мне спиной.

Да я и сам себя не боюсь, чего там. Я прошел за ней в помещение, закрыл за собой дверь — ай молодца, прямо Джеймс Бонд, скинул с плеча рюкзачок и позвал женщину:

- Подождите, - попросил я, - постойте.

Она обернулась, посмотрела на меня равнодушно, как на забор, стоящий не на месте и ни от кого не защищающий, и ничего не сказала.

Я достал из рюкзака свернутую «мотыгину» сумку и протянул ей со словами:

- Это я вызвал спасателей к вашему мужу.

Если так суждено, что вернусь к прежней жизни, то я буду самым прямым человеком в этой галактике, про меня слухи пойдут, песни станут слагать про мою прямоту. Про мою прямоту, обусловленную большим «все равно», которое всплывало, всплывало в последние дни, и вдруг всплыло. Непонятно, почему здесь, то ли время пришло, то ли место такое.

Не удивившись сумке, которую я держал в протянутой руке, как письмо с фронта, она сделала все-таки шаг вперед и спросила:

- Вы кто?

А мне хотелось рассказать ей про буженину, и про помидорчики, чудные и уместные. Я решил, что потом расскажу, поблагодарю, но она меня опередила.

- «Ходок»? - спросила она, внимательно меня оглядывая.

- Нет, - покачал я головой, - не «ходок». Но так вышло, что мне пришлось позвонить... вызвать их... спасателей.

Она кивнула, будто знала, что так было нужно, и они на самом деле спасатели, хоть и мужа забрали. Потом взяла из моей руки сумку, швырнула ее на скамью, развернулась и ушла внутрь дома. Я постоял немного, и пошел вслед за ней. Потом оглянулся, поискал глазами выключатели, вернулся, вырубил свет и здесь, и на улице, и в легкой темноте снова пошел туда, куда удалилась хозяйка, вперед и влево, на свет.

Не думаю, что я очень печальный гость, сказал я себе, входя в зал, большую комнату, светлицу, залу, как там они ее называют. И пусть эта дама еще посмеет сказать, что она меня не ждала. Ждала, как многих других, что посетили ее сегодня, машину пригнали, рассказали, напугали, обнадежили, только главного человека не было — меня. И вот я здесь, как говаривал мичман Панин. Она уже поняла, что я главный, потому и ушла вперед. Быть рядом с неизвестным главным трудно, я ее понимаю. Была с мужем, теперь сама. Она еще не знает, не верит, что это не больше, чем на месяц-два, и это в самом крайнем случае. Потом он вернется. То есть, его вернут. Сегодня ее сильно напугали, потому что наши спецы психологиев не кончали, рубят с плеча, как энкаведешники. Впрочем, откуда я знаю, как рубили энкаведешники, с плеча, или не с плеча. Может, они на порядок нежнее были, чем наша братия. Так или иначе, напугали бабу, как пить дать, и она теперь не верит, что мужа вернут. Думает, что еще хуже будет, уж не знаю, что там она себе накрутила. Вдобавок я с этой дурацкой сумкой, как с пропуском, мол, я — это я, не кто иной. Как с таким документом в дом не впустить, не выслушать. Может, еще и спать положит.

Нет, спать я у нее не лягу, хоть и приперся к ночи, простая душа. Я даже кушать могу не взять, я терпеливый.

Комната была невелика, не царские палаты. Стол в середине, вокруг немного стульев, справа кухонная стенка, слева окна, впереди по курсу, с другой стороны стола, шкаф с посудой. Абажур над столом старорежимный, а по стенам обои пущены в вертикальную полосу, как в английских домах. Обстановка интеллигентная, такое бывает в дикой деревне. Ах да, справа, там где кухонька, под потолком были сковородки всякие развешаны, очень красиво смотрелось. Хорошая у «мотыги» хозяйка, повезло дураку. В деревне такая на вес золота, а если она еще и с коровой управится может, так ей вообще цены нет.

Хозяйка стояла у дальней стены, глядя в пол, потом подняла на меня глаза. Освещение было слабым, вполсилы, но мне показалось, что глаза у нее большущие, как те сковородки, что болтаются на кухне, колышимые невидимыми потоками. Если надо, она взглядом, как сковородкой, огреет, мне так показалось. Не перехвалил ли я счастье «мотыги», все ли так радужно у пацана?

- А у меня мужа забрали, - вдруг повторила она, будто и не говорила уже этого на крыльце .

- А мне черти снятся, - нелепо выпалил я в ответ, уж сам не знаю, с какого перепугу.

- Похоже, - сказала она.

И впрямь, очень даже похоже. Эти признанием я ее расслабил.

- Спасибо вам, - сказала она, - я давно знала, что так будет. Он все со мною соревновался, дубень дуболомович, мол, я необразованный, а ты вся такая умная, так и говорил. Задевало это его. Вот он и согласился... уговорили. Я вашим сегодня так и сказала, что его уговорили, и уговаривали долго... я понимаю, сам не был бы согласен, не было бы ничего, а так... в общем, получилось, как получилось.

Здесь, в этом помещении, было ее место силы, она специально завела меня именно сюда, чтобы ей проще было говорить слова, просившиеся из глубины души. Люди затем и приглашают войти, чтобы не быть безоружно голыми на лестничной клетке и крыльце, так что не стоит попытку затащить гостя в свою пещеру воспринимать как гостеприимство. Это во многих случаях оборона.

Высказавшись, она расслабилась, опустила руки, и теперь искала, чем бы их занять. Я решил, что надо бы оправдаться, откреститься от дневных посетителей.

- Не примите за детское оправдание, - сказал я, - но я не из «ваших», которые у вас были сегодня. Он меня подвозил, потом... потом случился приступ, я понял, что ничего не могу сделать, вызвал спасателей и ушел... прихватив вашу сумку с продуктами. Верьте мне, все было так, не иначе. И не расспрашивайте меня сильно, я больше вам ничего не скажу.

Она кивнула, но особого доверия моим словам я не почувствовал. Наконец, она нашла рукам применение. Они сами направили ее в сторону всех этих чайников, мисок, плошек, сковородок и прочего женского инвентаря.

- Чаю выпьете? - спросила она.

- Выпью, - сказал я, и похвалил себя за то, что не добавил пошлое «с удовольствием».

Она занялась приготовлением чая, неторопливо, степенно, а я стоял, и разглядывал ее задницу. Потом обратил внимание на то, что я именно этим занят, отвел взгляд, подошел ближе к столу, шумно выдвинул стул и сел. В конце концов, не на приеме в Кремле.

- Я вам верю, - сказала она, обернувшись, - в конце концов, какой вам смысл врать. Я рассказала, что знала, и знаю, что ничего уголовного мы не сделали.

- Совершенно верно, - подтвердил я, - состава преступления никакого... как говорится. Человек вправе совершить, простите, глупость.

- Вы полагаете, это глупость? - спросила она.

- Разумеется, - сказал я, - это именно глупость, любое другое определение будет не столь точным.

- Вот и я ему так говорила, - вздохнула она, - будь собой, живи своим умом, не соревнуйся ни с кем, тем более - со мной. Кто я, всего лишь женщина, у меня свое место... я уверена, что я на своем месте, а у тебя свое, и мне оно нравится, твое место, я ценю, что я рядом, мне с тобой хорошо. И что оно дало ему... это... не буду называть, противно. Но я не отговаривала, не считала себя вправе.

Чайник загудел, она сняла его с газа. Очевидно, это был баллонный газ, кто потянет трассу в такую берложью застройку.

- Перегрела, - сказала она спокойно, без самоуничижения, - придется теперь подождать, для иван-чая это слишком горячо. Но ничего, зато закипела!

Несгибаемый человечек живет в этом теле. Таким и посылаются испытания, которые на самом деле не испытания, а высоты, которые следует взять.

И тут в дверь постучали. Настойчиво, чтобы в доме даже не подумали, что можно не открыть на такой стук. Я дернулся от этого стука, очень некомфортным он мне показался. На мой вопросительный взгляд она сказала чуть слышно, едва подвигав губами:

- Обещали, что еще придут.

Это было совсем по-заговорщицки, мне стало приятно, что она на моей стороне.

- Мне никак нельзя с ними встречаться, - так же шепотом сказал я.

Она показала рукой в сторону коридорчика, из которого мы вошли в залу. В прошлой жизни она точно была революционером подпольщиком, это к гадалке не ходи. Несколько минут назад явно унывала, а сейчас снова играет с властями, и не дрожит. Я обернулся, в три больших шага пересек помещение и услыхал позади:

- Кладовка. Под лестницей.

Впереди была лестница на второй этаж, я обошел ее слева и увидал дверцу мне по грудь, закрытую на щеколду. Отвернул щеколду, протиснулся внутрь и огляделся, стараясь как-то поместиться. Сердце билось, ноги дрожали, вдобавок за спиной клацнула щеколда, закрывая меня от мира. Слабая щеколда, выломаю, если что, подумал я, а потом решил, что лучше даже не думать, вдруг мои мысли фонят, как радий, спалюсь к чертовой бабушке. Кроме меня, тут оказались несколько баллонов из-под газа, раз, два... четыре штуки, они зашатались, собравшись звенеть, но я успокоил их, как маленьких, погладив по лысеньким головам, и неловко присел на корточки.

Глава 27

Ступени были пригнаны не очень, сквозь щели пробился свет, зажегшийся в прихожей. В щель двери стало видно, что щеколда толком и не закрылась, деревяшечка в десять сантиметров. Без нее стало как-то неловко, будто она от чего защищала. Потом послышался звук открывающейся двери, и кто-то сказал:

- Ну здравствуйте, здравствуйте, дорогая.

Усмешка иногда бежит впереди говорящего, делая ненужными сами слова, настолько она оказывается органичной, выдающей хозяина с головой. В данном случае нескрываемая усмешка ярким пятном высветила моего друга, неземного офицера Пуро. Я бы узнал этот голос не только из-под лестницы, но даже из-под одеяла сквозь детский кошмар. Захотелось ущипнуть себя за рукав, чтобы проверить — не сплю ли я, но мокрый пот, пропитавший рубаху, был неприятен и мешал щипаться. Ну и хорошо, не баба, справлюсь.

Так чувствовали себя советские партизаны, скрывавшиеся в хате, куда заглянул немецкий патруль. Да уж, война та у нас в генетике, не скоро мы вытряхнем ее наружу, или вообще никогда этого не сделаем. «Целый день кричит хозяйке, - Матка млеко! Матка яйки!» Кажется, это из «Василия Теркина», вот уж самое время рыться в памяти. Но у партизана, у того хотя бы автомат ППШ был с собой, на худой конец — граната. А у меня только стылые пятки, взопревшая рубаха, безобидная для Пуро, и привкус крови на губах, непонятно откуда взявшийся. В таком состоянии впору выскочить из своего сомнительного укрытия, и с героическим воплем попасть под пули, успев прихватить с собой на тот свет пару-тройку карателей.

Стрелять было не из чего, и я сдержался. Сидя на корточках, словно кандальник на привале, я стал тишиной, не дышащей, липкой, тревожной.

- Вам кого? - услышал я голос хозяйки.

В нем была моя тревога, в этом голосе, и я почувствовал благодарность за это. Останься этой тревоги при мне столько, сколько могло бы быть, я бы тут пол проломил от дрожи, а так хозяйка взяла ее часть — женщины это умеют — и вывалила в лицо Пуро, отведя внимание от моего страха.

- Ну, ну, милая, - сказал Пуро, - не тревожьтесь вы так... Простите за столь поздний визит... Боже, как пошло... простите, дорогая, но мы люди военные...

- Вы какие-то не наши военные, - сказала хозяйка.

Вот это номер, похоже, эта баба ничего не боится, отбоялась уже. Что там ей показалось, не знаю, но попала она прямо в глаз, могла бы и поосторожничать. Была моя очередь взять у нее что-нибудь, некую ношу, и я перестал дышать, приняв на себя столь опрометчиво оставленную хозяйкой осторожность.

Стукнула дверь, это Пуро вошел в дом и затворил дверь за собой. Это было совсем по-гестаповски, безнаказанно, нагло.

- В дом пригласите, хозяюшка, - сказал Пуро зловещим тоном, хоть был уже в доме.

Просьбы в его голосе не было ни на грош. Женщина ответила не сразу, я чувствовал, что ей все-таки страшно. Под лестницей чувства обостряются даже у такого сухаря, как я. Я слышал, как пустые баллоны качаются днищами на неровном полу, полмиллиметра туда, полмиллиметра сюда: одно утешение, что в этом доме все трещит и качается.

Затем Пуро протопал туда, откуда я сбежал: на кухню. Я стал собственной тенью и порадовался, что в темноте меня не узреть. Послышались тихие шаги хозяйки, она прошелестела туда же, на свою кухню, и встала. Сквозь щели загуляли лучи света, очевидно, Пуро покачивался, сам как баллон, с пяток на носочки под лампой, разглядывая убранство.

- Где ваш муж? - спросил Пуро.

- Забрали, - быстро ответила женщина, ей наверняка хотелось это сказать, даже крикнуть, чтобы отстали, уехали, забыли дорогу в дом, откуда забрали мужа.

- Забрали, - повторил Пуро.

Будет глупо, если он спросит, кто забрал. Полагаю, не спросит, потому что у него в голове ровно половина событий, половина информированности, что тоже само по себе удивительно. Мы с хозяйкой молчали, ожидая ответа Пуро. Он тоже чего-то ждал от себя, потом раздался громкий звук, крик хозяйки, и что-то тяжело рухнуло на пол.

- Идиоты! Идиоты вы все! - завопил Пуро, - вы не люди! Вы понимаете, что вы вообще не люди! Ты, тварь, кусок информации, ты вообще понимаешь, кто ты? Ты... вообще... понимаешь... понимаешь.

Похоже, он ее бил, валяющуюся у его ног на полу. Она не стонала, потеряла сознание, или уже умерла. Удары были глухие, не так, как в кино, когда при озвучке драки бабахают качественно басы. Тупые удары, как в мясо, будто мочат с оттяжкой уже давно сдохшую свинью.

- Идиоты, тупые идиоты! Вы ничего не понимаете, вы все всего боитесь, вы только и думаете о том, что Там, что будет с вашей сраной жизнью после того, как вы здесь сдохнете, а больше вас ничего не волнует... псы... недоумки... роботы...

Он громко вдохнул воздуха несколько раз, и умолк. Поистратился на вопли, бедняга, выблевал наружу себя, свое нутро, вместе с воздухом. Теперь молчит, отдыхает.

Вот, завозился, зашаркал чем-то по полу, потом снова будто мешок уронили... снова ударил ее? Мне показалось, будто обессиленная голова тупо стукнулась о дощатый пол. Я представил, что это моя голова, мое темечко расслабленно брякнулось об пол, и не отпружинило, не подпрыгнуло. Отпружинило бы, так не так больно бы было, но вот не отпружинило, стукнуло, как мешок с мукой, который усталый мельник опускает на пол амбара — буммм.

Сам не понимая, что делаю, я отворил дверцу, на корточках, как физкультурник на уроке, вышел наружу, выпрямился, потом развернулся и протянул руку. Баллон, прямо под рукой оказался баллон. К счастью, он был явно пуст, невысокий такой, с приличный огнетушитель. Я даже его приподнял и он оказался столь легок, что рука с ним взлетела до плеч. С этой дурой в левой, не ведущей руке, я в три скачка влетел в залу. Передо мной оказалась согнувшаяся спина Пуро. Он как-то криво сидел на полу перед женщиной. Я успел еще заметить, что женщина лежала головой направо, к своим сковородкам, словно тянулась к ним, кормилицам, символам тепла и уюта.

Эта романтическая хрень в последний раз в моей грубеющей на глазах жизни всплыла в голове. В следующее мгновенье я опустил с размаху баллон на голову неземного офицера Пуро. Получилось плохо, потому что рука-то не ударная. Тогда я перехватил баллон в правую, размахнулся, чуть не завалившись назад, и уже от всей души долбанул по все еще торчащей передо мной мужской голове.

Пуро начал медленно падать назад. Лишь бы он не взглянул на меня, я тогда, как Хома Брут, стану видимым и доступным для всех чертей. Но Пуро не обернулся. Он упал к моим ногам, глаза его были уже закрыты.

- Ну вот, - глупо сказал я, - у меня уже есть свой почерк, удар тяжелым сосудом по голове.

Это как бы сосудом по сосуду, вместилищу разума, если верить нашим нейрофизиологам. В оказавшейся у моих ног голове Пуро разума не было, он не светился сквозь плотно закрытые веки. Сквозь мои тоже не светился бы, двинь меня баллоном по темечку.

Для верности, подлой, привычной к убийству верности, я уронил баллон прямо Пуро на лоб, равнодушно перешагнул через тело и склонился над женщиной.

- Милая, - сказал я, - милая, ты прости меня, прости.

Я попробовал развернуть к себе ее голову, и она легко поддалась. Крови там не было, похоже, бил он ее не по голове, разве что ударилась, когда падала, и отключилась. Обернувшись в последний раз на тушу Пуро, я шагнул направо, набрал в какую-то посудину воды из-под крана и вылил хозяйке на голову. Почему-то казалось, что именно это следовало сейчас проделать. По крайней мере, после этого действия внутри полегчало. Я склонился над ее телом, приподнял голову, просунув под нее руку, и попросил:

- Эй, все закончилось, приди в себя... я тебя очень прошу, возвращайся.

Глава 28

Голова была тяжела, не в размер –головка, а не голова. Такая головка должна быть легка, как кусок пенопласта, а эта лежала у меня на руке, как гиря. Длинные волосы расплескались, растеклись по руке, пали на пол, я решил, что негоже им валяться, и другой рукой попробовал их собрать, но чуть не потерял равновесие, оставил волосы, и они вновь сквозь мою руку протекли ручейком вниз.

Не зная, что делать, я подумал было вновь о воде. Еще плеснуть? Трогать лежащую я боялся, вдруг там что сломано, ребра, кости. Я же не знал, упала она... или нежно легла сама, подставив розовые бока под удары сапогом. Я посмотрел на ноги Пуро — нет, не сапоги, армейские ботинки, тоже не сахар.

Я сел на пол, и тогда она задышала, сначала тихонечко, потом громче, а потом застонала, попробовав слегка повести головой. Я вскочил, метнулся к ней, благо метаться было с полметра, попробовал дотронуться до ее головы.

- Ой, - сказала она, - ой, не надо.

- Где больно? - спросил я, - я боюсь к тебе притрагиваться, скажи сама, если можешь.

Она повернула ко мне голову и открыла глаза, посмотрела на меня, как на маленького, который сам должен бы уже все понимать, да вот никак не сподобится. Такому несмышленышу надо улыбнуться, поднять дух: пусть знает, что все будет хорошо.

- Везде, - улыбнулась она.

- Мне показалось, что ты упала, - сказал я, чувствуя, что начинаю оправдываться за свое промедление, - когда он...

- Мне показалось, что он молится, - сказала она, - У него вообще истерика была какая-то.

Потом тяжело выдохнула. Молится? Ей показалось, что он молится. Чем же он произвел на нее такое впечатление — тем, что схватил за волосы, или оскалом, который она приняла за гримасу окончательного смирения перед неотвратимо выпирающей наружу необходимостью бить женщину? А может, он пригнулся, выбирая удобную позицию для удара - чем не готовность пасть ниц?

- Кто он? - спросила она, - этот... как у моего мужа?

- Вряд ли, - сказал я, - и твой муж здесь вообще ни при чем. А его лобоморф... прости. А то, что с ним, так это вообще никакого отношения к происходящему не имеет, это просто совпадение, просто... ах, если бы все было просто! Они на меня охотятся, им я нужен... сам не знаю, зачем.

Я просто маленькое такое, вполне безобидное Нео.

Она глядела на меня с интересом, и я стал успокаиваться. Могла бы и осудить, все-таки мужа забрали. Хоть и не из-за меня забрали, но я тоже в этом участвовал, не поспоришь.

- Сам не знаешь, зачем - сказала она, и я кивнул: не знаю.

Иногда мне кажется, что так даже лучше — не знать. Она вновь улыбнулась.

- Тебе помочь встать? - спросил я.

Она отрицательно покачала головой, застонав и наморщив от боли лоб.

- Пока не надо, - сказала она, - ты бы глянул, есть там еще кто. Мне показалось, что нет. В прихожей окошечко...

Окошечко... Это такое маленькое уютненькое оконце.

Я кивнул, мол, сейчас гляну, встал и вышел. Ей надо было понять, где у нее что болит. Мне надо было понять, что и кто там, за окошечком.

В прихожей было темно, я прошел боком вдоль стенки... стеночки... и выглянул во двор. Можно подумать, что хоть что-то было видно, как бы не так. Ночь была темна, как корпус моего старого ноутбука, когда он еще не был таким старым: не было полустертых букв в середине клавиатуры, потертостей от пальцев, отполированного тачпада, экран не трещал, открываясь. Так и ночь — свежа была, пахла луной, обещала тишину во сне и томную лень под утро. А я-то, ночной гуляка в последние дни, оглупел до того, что ждал от такой ночи подвоха!

И тут я понял, что совершенно спокоен. Я знал, что на улице никого нет, вот просто знал, и все. Включился инстинкт беглеца, тонкое профессиональное чувство, глубинная жизнь - интуиция. Она же подсказывала, что это сейчас там никого, но очень скоро воспоследуют еще визиты, и легко мы не отделаемся, если это «легко», то, что только что произошло.

Я отошел от оконца-окошечка и вернулся в светелку. Женщина сидела на полу. Когда я вошел, она попросила:

- Помоги встать, - и протянула ко мне руку.

- Нам надо уходить, - сказал я, помогая ей встать, - как ты?

Она встала довольно ловко, потом снова согнулась, малость закашлявшись. Я держал ее за руку, пытаясь услышать движения ее тела. Если обессилеет, я смогу ее удержать от падения.

Наконец, она выпрямилась, глянула на меня.

- Нам? - спросила она, - впрочем, ты прав. Я в норме. Он меня почти не бил, он психовал, как больной ребенок, в нем не было сил... ты его убил?

Истеричка Пуро валялся у наших ног пустым бесполезным мешком. Я сильно его припечатал, но убил вряд ли. Я присел, прижал ладонь к его щеке... черт знает, как проверить, труп или не труп? Ну, шея вроде теплая. Пульс надо пощупать, или зеркальце приложить ко рту, или просто отвесить тумака, вдруг запищит? Вообще интересно, почему Они нас не оживляют, мы что — одноразовые?

- Что? - насмешливо спросила она, - не привык «мочить в сортире»?

- Да как тебе сказать, - начал я, - кое-какой опыт есть. Но не так, чтобы уж всех подряд и в любой момент. Я начинающий супермен, не слишком опытный пока.

- Ну да, - в ее голосе снова была незлая насмешка, - у тебя еще все впереди.

- Конечно, - согласился я, - я знаю, все еще будет. Может, еще Будду удастся замочить, как мастера дзен рекомендуют. Помнишь это: «встретишь Будду, убей его»?

- Снова не Будда попался, - тихонько засмеялась она.

Ее только что отдубасили, мужик дохлый на полу валяется — а она смеется.

- Все будет хорошо, - сказал я.

- Все будет хорошо, - согласилась она.

Слова «все будет хорошо» - это не всегда оптимизм, это может быть оправданием, у которого ноги растут из детства. Это говорится, чтобы не обидели, и в первую очередь, чтобы не обидеть самого себя изнутри. Ведь это особенно больно, когда сам себя изнутри.

Сейчас в этих словах была констатация факта, который я и сам знал. Я знал, что все будет хорошо, потому что уже все хорошо, прямо сейчас. За эти несколько дней я привык к неожиданным поворотам, я ловил от них кайф, будто всю прежнюю жизнь напрягалась пружина, и вот теперь распрямляется, наверстывая то, что ушло за годы сидения в конторе на мягкой попе.

Мне нравилось, что она так сказала, как я сам подумал. Когда удается подумать свою мысль, а не пережевывать остатки чьих-то откровений, я особенно веселюсь. А если получается узнать ту же мысль в другом человеке, это почти счастье. Однако, следовало собираться.

- Ты как? - вновь спросил я, уже не опасаясь показаться навязчивым слабаком.

Это был деловой вопрос, продиктованный необходимостью действия. Под действием я понимал «смыться побыстрее отсюда».

- Мне надо собраться, - сказала она, наверняка поняв саму причину моего вопроса.

Ох, честно скажу, она, женщина эта, начинала мне нравиться все больше и больше, не перехвалить бы. Если придется с ней разделить победу, я не стану жадничать. Победа - это результат правильного действия, а похвала - это пародия на результат. Похвала — это лишнее, это как восклицательный знак после того, как уже поставлена точка. Когда рядом человек, различающий твои «точки», есть повод порадоваться за себя.

Она махнула мне рукой, мол, я сейчас, и вышла из комнаты, чуть неуверенно, но не прихрамывая. Я подумал, что потом она все-таки расклеится, но это будет потом. Личные приключения приучают думать, что остальные миллиарды обитателей нашего придуманного Кем-то мира такие же крепенькие, так что действительно — оставим кое-что «на потом».

Я развернулся, и принялся шарить по полкам, разыскивая еду. Заглянул и в холодильник, набивая свой рюкзачок снедью, благо, деревенский дом был богат на приличный харч. Времени хватило и на то, чтобы сходить в туалет, дверью выходящий в тот же коридор, что и кухня.

Когда хозяйка спустилась со второго этажа, я был готов и доволен — экой молодец, обчистил хату на предмет провианта, потому и молодец.

Передо мной стояла женщина в камуфляже. Ничего особенно, в деревнях так все иногда ходят. Мужики, страдающие по мужественности, в последний раз имевшей место быть в годы срочной службы, часто и своих баб так наряжают, чтобы уж совсем, «как тогда». Это примерно, как если бы бабы мужиков в ночнушки наряжали, с бретельками и розочками, но мужикам невдомек, что камуфляж не каждой бабе идет, а до погон они еще не додумались: «жена первого ранга», «жена-курсант», «поджена», и так далее.

Этой тоже не шел камуфляж, но я одобрял ее выбор, потому что камуфляж практичен. Танк тоже никому не идет, но он, черт бы его побрал, весьма практичен в иной непростой ситуации. Так и камуфляж: тут вам и карманы, и подшитая, двойной толщины, задница с козырьком под поясницу, чтобы не простудить почки, коль доведется присесть кое-куда не туда. И даже в городе камуфлированный человек смотрится вполне привычно, там тоже камуфлей не брезгуют. Еще бы, ведь в случае чего самое верное средство — нырнуть в кусты и прикинуться своим, лиственным. У кого есть деньги на хромотроп, тем проще: лег на асфальт, и ты уже «под асфальт», забрался в кусты - и ты «куст».

Еще мне понравилось, что костюмчик на ней не сидел. Я давно заметил, когда бывал за границей и возвращался потом в Россию, что за бугром военным выглядят излишне, пардон, сексуально, подтянутые такие, хоть в Голливуд. А наши погранцы, включая девчонок, в шкурах на полномера больше, совсем не смотрятся. Однако, сразу становится понятно, что «в случае чего» натовцы воевать не будут, а наши будут, им не до презентабельности имиджа, им стеганное галифе практичнее, чем зауженные штанцы с подогревом.

А те, другие, слишком заужены в штанах, чтобы в грязь ловко падать, когда «вспышка справа».

Так и на моей хозяюшке амуниция не смотрелась, зато внутренний голос подсказал сразу, что в этой форме человеку хорошо, уверенно и практично. Ну и прекрасно, нам сейчас не до имиджа.

Елки зеленые, глянул на нее, и захотелось предложить ей остаться. В самом деле, ей-то чего бежать? Вызовет чекистов, сдаст Пуро под роспись, по накладной, заодно и баллон заберут, как вещдок, тоже выгода, не надо платить за утилизацию. Поскулит с месячишко, дождется своего «мотыгу», поумневшего, постройневшего, напуганного врачами до хронического расстройства желудка. Желудок быстро поправится на деревенских харчах, душевные раны затянутся, мой визит позабудется.

- Молодец, - сказала она, - уже упаковался. Я одеяла взяла... вот. И еще там, из тряпья.

У нее была спортивная сумка в руке, совсем не смотревшаяся ни на фоне камуфляжа, ни в компании с моим подтянутым, спортивного вида, рюкзачком. Тот, хоть и набрался снеди, формы не потерял, пропорционально раздавшись в разные стороны.

- Умница, - сказал я, - все пойдет, все пригодится. Может, ты все-таки... ага, я тебя понял.

Ничего я, конечно, не понял, но мой намек на «тебе бы остаться» был встречен такой гримасой, что лучше соврать, что понял, чем попытаться на самом деле понять. Иногда понимание тормозит действие, забирает время и силы, которые нужны для другого. Так что, лучше без понимания, зато быстро, чем с никому не нужным пониманием, переходящим в топтание на месте.

Ах да, чуть не забыл про товарища: на полу у нас валялся поверженный баллоном Пуро. Это был прогресс по сравнению с винной бутылкой, следующего товарища придется глушить мусоровозом по голове. Пуро был теплым, обладал кое-каким пульсом и отменным спецназовским здоровьем. В их версии люди вообще круче, я так полагаю. Зачем вы здесь, парни? И на кой ляд вам я нужен, весь такой расхороший?

Выяснять времени не было. Гуманно повернув башку Пуро на бочок, дабы не захлебнулся, если ненароком придется облевать чистый деревенский пол, я перешагнул через тело и махнул своей подельнице рукой — идем.

Глава 29

Мы аккуратно погасили в доме свет, зачем-то заперли двери и легкими тенями выскользнули на волю. Вокруг была темная ночь, мое любимое, оказывается, время, легкие звезды висели в небе, не собираясь опускаться на ночлег в местные амбары. Наивные прелести дикой деревни были звездам не интересны. Привычная мачта грозоприемника «Росэнерго» освещала кусочек неба редкими всполохами атмосферного электричества, тщетно пытавшегося вырваться из цепких лап энергетиков. Петухи спали, откукарекав положенное и накушавшись перед сном щедро насыпанного хозяйками зерна. Работный люд, живущий куда более правильной, чем горожане, жизнью, устроился перед непременными ящиками в ожидании очередной «Санта-Барбары» из жизни киборгов, а как иначе. Бытие обещало вечный мир, покой и благоденствие. Как-то само собой получилось, что мы подошли к старой «газели».

- Поведешь? - спросила она.

Поведу, куда я денусь. Это вообще выглядело забавно: отбить у «мотыги» не только «газель», но и бабу, а его самого упрятать в больничку на хороший срок, чтобы не мешал нам вдвоем добраться до канадской границы. Сюжет для мексиканского боевичка, рифы, пальмы, гаучо с мучачес, чего бы эти красивые слова ни значили.

Машина завелась с полпинка. Отчалив от декоративного, ни от чего не защищающего, забора, я набрал скорость и, не оборачиваясь в сторону своей пассажирки, сказал:

- У меня два вопроса... Второй такой — ты знаешь, куда мы едем?

Она засмеялась легко, со звоном, будто это нормально — сбегать с насиженного места навстречу однозначно грядущим неприятностям. Все-таки назревал третий вопрос — на кой ляд ей все это, но время ответа еще не пришло, не стоило тратить энергию на вопрос.

- Со мной можно проще, - сказала она, - начинай с первых вопросов.

Это был явный бонус, прибавка к пенсии. - Как тебя зовут? - спросил я.

- Это первый вопрос? - уточнила она.

- Да, - сказал я, - и прости, что не задал его раньше.

- Никогда больше передо мной не извиняйся, хорошо? - попросила она, и когда я согласно кивнул, сказала, - Марта.

Это была большая солидная точка, потому что только Марты мне не хватало.

- И что веселого ты нашел в моем имени? - спросила она в ответ на мою улыбку, засиневшую в тусклых отсветах панели приборов.

Я-то думал, что такая подсветка годится лишь вампиру, попробуй разгляди здесь хоть что-то веселое. А осклабился я потому, что мне вдруг показалось, как неплохо бы звучало «Марта Пуро», вот же глупость иногда приключится в усталой башке. Надеюсь, я вражеского офицера по голове баллоном стукнул не из ревности?

Не успел я ответить, как деревня закончилась. Знак завершения зоны коммуны мелькнул справа, и пропал в темноте. На экранчике заднего обзора ничего не было, будто и деревни никакой нет позади, настолько там все оказалось темно.

- Стой, - сказала Мария, - нам надо поговорить... братец. Мы же никуда не торопимся?

В ней было много женщины, это запросто ощущалось сейчас. То ли феромоны, то ли энергетика, то ли просто ей надо было почувствовать себя женщиной. Так бывает, когда у сидящего рядом человека вдруг обнаруживается противоположный пол, и ты задаешься вопросом - и как я раньше этого не замечал? Да замечал, замечал, только лживо гнал это от себя, изображая нарочитую правильность. И что, интересно, с эти фактом вскрывшейся половой принадлежности теперь делать?

Кажется, я даже малость обиделся на «братца». Братец - это как-то бесполо, неуважительно к Создателю, постаравшемуся обозначить разницу между людьми при помощи, в том числе, и того, что есть мужчины, а есть женщины. Сидишь тут рядом со мной в темноте, и дразнишься «братцем», курица.

- Мы не торопимся, - сказал я, принял вправо и остановил драндулет.

Одно из многих уродств, присущих нашей культуре, это презрение ко времени. Выражается это, как ни странно, в нарочитом, деланном, фальшивом его «уважении». «Время — деньги», и прочие подделки, меня не обманывали. Я никогда не мог соревноваться по времени, и сейчас не могу торопиться, по определению не могу, физически. Я ничего не делаю «на время», ненавижу дедлайны, сроки, и даже промежуточные точки контроля. Моей легкой социопатичности хватает для того, чтобы тихо радоваться, наблюдая, как дураки все спешат и спешат. Время никуда не летит, с ним не надо гоняться. Скорость времени определяется твоим сопротивлением потоку. Если нет сопротивления, ты движешься вместе с потоком и неподвижен относительно него, то есть время стоит, как в детстве. После детства, по мере роста эго, растет сопротивление потоку жизни, и увеличивается скорость времени, то есть скорость того, как поток пробегает мимо тебя. Это как нестись против течения реки, глядеть на нее и удивляться — надо же, как быстро течет река! Попробуй, побеги вместе с рекой, и увидишь, что она стоит на месте.

Желанию этой женщины поехать со мной я не сопротивлялся, потому что почувствовал — это поток. Я опустился в него, и нас понесло вместе.

В темной машине настала удивительная тишина, почти не колышимая звуками дыхания, моего и Марты. Словно мы вдыхали тишину, и выдыхали ее же, уважительно не добавив к ней ничего, способного нарушить цельность момента. Давненько... дня три еще я не дышал так спокойно, разве что в детстве, когда все было хорошо и была уверенность, что хорошо будет всегда.

- А тебя-то как зовут? - спросила Марта.

- Сергей, - отозвался я.

Старорежимного, до одури дремучего, «Савельевича» воткнуть было некуда, не та ситуация.

- Сережа, - тихо попросила Марта, - не спрашивай меня сейчас, почему я поехала, хорошо? Я потом сама расскажу.

- Ничто не происходит «почему», - сказал я, - все происходит «для», или «ради».

- Для, или ради... - задумчиво произнесла Марта, - пожалуй, ты прав. Зато я знаю, куда мы сейчас поедем... если у тебя нет конкретного плана, конечно. А по дороге ты расскажешь, кто ты и... и ради чего ты.

Ишь ты, мадам генеральша. Что я, с девчонками рядышком не сидел в темноте, что ли?

- Ты сказала, что надо поговорить, - начал я, - и тут же говоришь, что не надо тебя ни о чем спрашивать, зато обо мне хочешь знать все. Я простой человек, попавший в непростой переплет. Так же, как твой муж. Тому парню, на твоей кухне, я проломил башку газовым баллоном, потому что он тебя избивал, как мне послышалось. Так поступил бы любой мужчина, абсолютно любой, даже одноногий очкарик-импотент с диабетом третьего типа. И я вполне мог бы уйти один, и даже не злился бы, если бы ты все рассказала полиции, потому что она там появится, рано или поздно. Тот, ударенный баллоном, он за мной охотится...охотился, со своими друзьями, если у таких бывают друзья. Я даже могу тебе сказать, за что он на меня охотился. За то, что я...

И тут я понял, что репетирую свою будущую речь у следователя. Темной ночью парень в белой рубашке, сидящий за дешевым столом еще советской постройки, вежливо предложит мне закурить, а я откажусь.

- Ах, не курите, Сергей Савельевич, это вы молодец, - скажет он так, будто я нуждаюсь в его одобрении.

Пока не нуждаюсь, парниша. У вас мода на советскую мебель, и курите вы «Беломор», без никотина, конечно. Даже пошлая лампа с зеленым металлическим абажуром будет у тебя на столе, и только хорошее образование и воспитанность не позволят направить мне в лицо дикий ночной свет, чтобы я щурился и сдавал подельников, которых нет. Все равно металлический запах от абажура будет меня тревожить, а ты будешь думать, что давишь на меня, сановитого подозреваемого, потеть будешь, смущаться, подумывать малодушно о том, что не передать ли меня кому постарше, да гонор не позволит, скажут еще коллеги, что сплоховал, испугался.

Боже, какая глупость... Так никогда не будет, Сергей Савельевич. А как будет?

- Куда ехать? - спросил я Марту.

- Тут только в одно место можно, - сказала Марта, - сама давно хотела, да не с кем было. И ты не договорил, кстати. Говори, так справедливее будет.

В ее голосе начал звучать задор. Эх, не простая ты штучка, Марта-хозяйка. Зачем «мотыге» такая, с такой не в дикой деревне сидеть, а на Марс, на колонизацию.

- У нас не "справедливость", у нас коммунизм, - сказал я, - каждому по потребностям, а не поровну. Ты сказала, я сказал... Мне нужнее, чтобы ты сказала, поэтому...

- Поэтому ты объявляешь в кабине коммунизм! - с восторгом крикнула Марта, - поздравляю!

- Точно так, - согласился я, - поэтому ваше слово, товарищ маузер, а я помолчу. Только не надо мне про лобоморфов, они меня не интересуют. Твой благоверный сам болван, и я никому мстить не буду. Пепел Клааса не стучит в моем сердце.

Марта хмыкнула из темноты.

- Про лобоморфов и не будет, они мне, как и тебе, малоинтересны, - сказала Марта, - а мужа моего не осуждай, ты ничего не понимаешь. Для меня это в жизни не главное.

- Самое главное в жизни, это самому определять, что самое главное в жизни, - сказал я.

- Умник, - сказала Марта, и замолчала.

Я спокойно сидел, и ждал, пока она перебулькает. В кабине было тепло, уютно пахло женщиной, индикатор батареи показывал полную зарядку, в рюкзаке томилось желанием меня накормить море жратвы — чего тебе еще надо, беглец?

- Если тебе все равно, - сказала Марта, и я почувствовал, что она приспустила норов, - если тебе все равно, то поехали прямо, там в лесу люди собираются, загадочные, интересные, сектанты, наши мужики к ним ходят... и мой ходил, разиня, те его отговаривали, кстати, так нет же, мы сами с усами... лежи теперь, с усами своими, и развороченным... что они там разрезают... ах!

Она закрыла лицо руками и наконец-то разрыдалась, громко, по бабьи. Не удивлюсь, если окажется, что на ней хронотроп «Ф», меняющий не только цвет, но и форму, быстро мутирующий из камуфли в сарафан с карманчиком для соплей. Потянуло влагой, в стекла ударил туман, даже синие глаза приборов потускнели, давая дорогу большому горю, которое наконец-то прорвалось сквозь глупые заслоны бабьей гордости, пустой и нелепой до безобразия. Какая гордость, милочка, у тебя мужа забрали. Пускай свои, но ведь все равно — забрали, как врага народа.

Ей надо было поплакать, пустить соплю, а я великий мастер по части дамских жидкостей: слез и соплей. Вдобавок, у меня на душе полтора трупа, так что плачь, девушка, плачь.

Рыдала она минут пять, если не десять, мы с «газелью» вспотели изнутри по полной программе. Достала платочек, отсопливилась шумно, как маленькая, которой воспитательница велела сморкаться старательно, как большой.

- Поехали, - сказала грубовато, вспомнив, что она на самом деле амазонка и женщина-вамп.

Глава 30

Я завел машину и мы поехали. Да ты, девочка, просто-напросто испугалась, помощи едешь просить... амазонка. Если ты амазонка, то я амазон. Ты боишься всего, включая меня, потому и держишься рядом. У меня один товарищ фильмы ужасов часто смотрел, и очень боялся. Я у него спросил откровенно — зачем ты их смотришь? Он ответил, что страх должен быть у него перед глазами. Тогда он просто страх, предсказуемый, уже известный, почти родной, а не «неожиданный ужас» в любой момент.

А я-то думал, что феромоны... Фантазировать уже начал, каюсь. Вы думаете о бабах и их частях потому, что вы еще не родились, вот вам и видится впереди то, к чему вы, надеюсь, стремитесь, как к выходу в конце тоннеля. Это я еще тогда понял, когда мчался по тому тоннелю с Семеновым. Да, все дело в том, что вы еще толком не родились, и видится вам не женская часть, как вы стыдливо подозреваете, а просто выход, только не с той стороны. С той, правильной, стороны вы вообще глядеть не умеете. Но об этом я с Мартой решил помолчать.

Чтобы поддержать разговор, я вспомнил, что у нашего маршрута есть какое-то место назначения. Пусть расскажет про своих лесных умников, вдруг это Линдер?

- К кому едем-то, Марта? - спросил я, покручивая баранкой, - ты их, как я понимаю, малость знаешь, да?

- Вот разве что малость, - сказала она, - главный у них по фамилии... забыла, потом вспомню, и он... ой, Сережа, что, кочка? Испугалась...

За «Сережу» отдельное спасибо. Была у меня в юности подружка, я ей как-то признался, что меня почти никто не называет по имени, то Серый, то Серега. И она, симпатичная мерзавка, стала меня шантажировать: посмотрит нежно, скажет томно «Сере-ежа», и ждет, когда я это замечу. Мол, знаю, знаю, чего хочешь, так вот на тебе, видишь, какая я добрая.

Мы потом расстались, и слава Богу. Нынешняя жена меня Сережей зовет между делом, без просьб.

- Тут дорога плохая, - затараторила Марта, - сам понимаешь, места дикие, хоть и Москва под боком. Тут никто, кроме наших, не ездит. Хорошо, хоть ехать недолго, с часик всего. Помню, прошлой весной...

- Заткнись, - попросил я, она заткнулась, и не думаю, что обиделась, скорее наоборот, поняла, что сбивает мое внимание своей болтовней.

Причем здесь кочка, не было никакой кочки, нога дернулась в ритме нервов. Сейчас бы вечно теплый баллистический кристалл, мультиграфена кусок, да засунуть его прямо в душу, чтобы согреть ее внешним теплом, так похолодело у меня внутри после ее слов.

Я почему-то понял, что впереди Линдер. Линдер! Сука! Неужели судьбе надоело водить меня, как Сусанин поляков, и она организовала экспресс-доставку старой «газелью» прямо на место, как пиццу? Пожалуй, мои полтора покойничка не слишком большая плата за такой подарок — но почему мне сейчас стало так страшно? Линдер вроде не обещал забрать мою душу.

Что бы я сделал, если бы знал, что завтра умру? Побежал бы к мамочке жаловаться: «Мама, мама, тетя смерть плохая!». А сейчас что кричать: «мама, мама, дядя Линдер нарисовался, он плохой!». Что кричать, когда знаешь, что даже не завтра, сегодня увидишь цель своего анабазиса? И почему это Линдер плохой: потому что не бежал сам ко мне навстречу?

И тут я вдруг понял, зачем душа так резко обледенела от слов Марты — мой Линдер не настоящий. Мой Линдер придуманный, фальшивый, существующий только в моем воображении. Кто сказал, что настоящий Линдер действительно является ключевой фигурой во всей этой дурацкой истории? Я же придумал, что у него есть ответы на мои вопросы... какие вопросы? Жив ли Семенов? Кто такой Пуро? На самом ли деле я существую в Той реальности? Простят ли мне Васю? Ради чего мне банальный черт снится? Какого черта черт опустился до того, чтобы мне сниться?

Когда все это наконец-то закончится? И чем, чем закончится?

Не будешь маму слушаться, придет смерть и заберет к себе. А будешь — придет попозже. Все равно все закончится, но пусть попозже. Хватит ли цинизма дотянуть до Линдера? Думаю, хватит, если старая «газель» не подведет.

Вот с покрытием кресел «мотыга» перестарался, слишком паркое, задница потеет. Следующим шагом было бы обить всю кабину верблюжьими шкурами, да не водятся верблюды в Подмосковье, а не импортозамещенные дороговаты. У «мотыги» тоже блок верности вшит, на уровне дикого патриотизма, определяющего в том числе и преимущества местной коровьей кожи перед верблюжьей. Однако же, чтобы не сползти к педалям, приходится время от времени вытягиваться, поправляя положение тела. Со стороны это наверняка выглядит как репетиция приступа эпилепсии, или же я слишком легок для этого кресла: «мотыгу»-то вроде не дергало.

Фары из древнего, неполяризованного, стекла трясли пятнами света по бугристой дороге. От этого света она была желтой, и лишь иногда попадавшие в кадр кусты и невысокие деревца возвращали воображение из песчаной пустыни в наш лес. Марта притихла, и было бы очень хорошо, если бы она вообще заснула. Сидела, молчала, и я молчал, думать о Линдере не хотелось, словно я все мысли о нем уже передумал до конца, до дна, на котором стоят слоны с черепахами.

Хорошо, что Марта не грузит меня своими версиями реальности, спасибо ей за это. Пожалуй, стоит ее отвлечь, сказать что-нибудь воодушевляющее.

Я никогда не любил автопилот, это общая нелюбовь моего поколения, привычного к кайфу контроля над транспортным средством. Мы еще помнили времена, когда машины сами не ездили. Но мне хотелось внимательнее отнестись сейчас к Марте, то ли из неоправданного чувства благодарности за Линдера, то ли из жалости большего к меньшей. Я клацнул кнопкой автопилота, бросил руль и обернулся к Марте, благо, дорога в этот момент позволяла отвлечься. Кроме тупо мечущегося по неровному полотну пятна света в целой вселенной ничего не было.

- Марта, - сказал я, и в этот момент она закричала.

- Стой! - крикнула Марта, - люди, там люди! Стой!

Где люди, впереди? Я замешкался, судорожно, именно так, начал ногами ловить педали. Автопилот, тупая штука, мигнул сигналом отключения и сдох.

Впереди ничего не было, но я наконец-то вдавил до упора педаль тормоза, тут же ударился грудью о руль, и едва не вывернул руки, вцепившиеся в него. Машина резко остановилась, качнувшись вперед-назад, зачем-то отрубила свет и замерла.

-Что такое... - прошептал я, скорчившись от боли на дурацком руле, обшитом дебильным кожаным ремешком, пошлой дешевкой.

Эту плетенку, пропитанную вонючим потом неправильно питающегося водителя, я сжимал до ненависти, до умопомрачения, чтобы не выпустить руль из рук. Вот отпущу сейчас руль, и мир упадет. Мне стало казаться, что машина переворачивается, так что лучше буду держать ее до последнего. Грудь сильно болела от жестокого удара, хорошо хоть, что не было в «газели» подушек, а если и были, то не сработали, к счастью. Получил бы еще и по морде. Добавить к моим приключениям пару ударов было бы кстати. Впору поверить в карму, иначе за что мне все это в таком количестве?

- Много, - сказал я вслух, и, не услышав себя, повторил, - много.

Слишком много для одного обычного человека в эти дни, право. Все эти убийства, недосыпы, предательства, откровения — я вам что, супермен? Мне этого много, я обычный.

Или не много, а как раз достаточно для того, чтобы начать, наконец-то, считать себя обычным. Кажется, именно с гордыни началось падение ангела тьмы. Той самой тьмы, что окружила меня сейчас со всех сторон, вдобавок к боли и тишине.

Рядом застонала Марта, и это привело меня в чувство. Спасибо, Марта, за то, что ты слабая женщина и позволяешь себе издавать звуки.

- Свет, - приказал я, но это же вам не «вагнер», тот и сам дал бы свет.

Принялся шарить пальцами по панели, потом догадался, что стоит поискать над головой. Но там, на обшитом старой тканью потолке никакой клавиши не было. Рядом стонала Марта, что-то хрустело чуть впереди, там, где у нормальной машины капот, а на лобовом стекле вдруг проступило лицо. Да, лицо!

Вроде обычное, человеческое, искаженное неимоверным усилием, потому что лобовое стекло не пускало его дальше. Лицо, страшное, неровное, отороченное рваными тенями, пытается проникнуть внутрь сквозь стекло. Лицо давит, давит собой стекло, стремится пройти насквозь — а стекло не пускает. Я сижу, оледенев, наблюдаю борьбу нападающего с защищающим меня стеклом — пустит, не пустит? Кажется, еще немного, и стекло поддастся, пропустит сквозь себя то лицо... которое хочет стать мною.

В памяти всплыл образ из одного фильма ужасов, сдуру просмотренного мною в детстве. Да, я иногда пропускал удары, ненужные и глупые, то есть зачем-то досматривал до конца то, что меня пугало, и определяло мою жизнь на долгие годы. В фильме из зеркала вышел человек, а того, другого, смотревшегося в зеркало с этой стороны, он заманил внутрь, на ту сторону зеркала. Они будто обменялись своими «я», и этот страх, умно именуемый адвайтистами страхом «не-я», шел какое-то время со мною рядом. Я думал, что страха этого нет больше, но вот эта рожа, возникшая передо мной сейчас, поставила жирную точку на моей самоуверенности.

Сейчас оно прорвется в кабину, и мое «я» исчезнет.

Глава 31

Страх был жив. Он никуда не делся, он затаился внутри, в самой глубокой глубине души, чтобы всплыть как раз тогда, когда я не способен с ним справиться. Когда я не справляюсь, я вспоминаю, что на самом деле я еще не родился, и нахожусь внутри мамкиного чрева, то есть сам еще в каком-то смысле русская баба. А бабе можно кричать.

Я закричал, потому что если бы не закричал, то умер бы от ужаса. Крик разрядил меня, как шокер, и я выстрелил собой, своим ужасом в это лицо, возникшее с той стороны стекла. Я подался назад, стараясь поднять и поджать под себя ноги, но мешал руль, и тогда стало еще страшнее, потому что ноги-то совсем беззащитные, они впереди, я никак не могу их спрятать, они такие несчастные, такие слабые. Чтобы спасти хоть руки, я принялся колотить по ручке двери, там должна быть блокировка дверей, в этой дурацкой старинной машине вполне может быть именно такая кнопка, чтобы блокировать двери, чтобы никто не сумел ворваться внутрь, разодрать мою грудь холодными когтями, и пугать, пугать, пугать.

Лицо с той стороны отдалилось, испугавшись моего страха. Страх, наткнувшись на страх, аннигилировал, и мне стало легче. Вдруг это на самом деле просто лицо?

Я сбил бомжа?

Кажется, я тоже начал стонать, как Марта. Какая Марта? Кнопки включения света не было, света не было, в прошлой жизни тут была еще какая-то женщина, но и ее больше не было, я был один, а впереди был, скорее всего, кто-то из чужих военных, ребятки Пуро, кто это еще мог быть, только они. Они могли и спроецировать лицо, как спроецировали для меня компьютерную станцию, только от этого не легче. Такого дерьма у всех военных достаточно, чтобы пугать. Никого нет, а картинка есть - на стекле.

Ну вот, ко мне возвращается ум. Ощутив его теплое присутствие, я попробовал открыть глаза. Впереди никого не было, рядом тихо дышала Марта, так ее звали, ту женщину. Еще чем-то неприятно пахло, кажется, от нее, но она же маленькая, слабая, она же не «он».

- Ох, - сказал я, и тут же вспомнил, где здесь включается свет.

Я щелкнул клавишей, выпуская наружу горизонтально летящего джина, и в его свете впереди показались две фигуры. Они все-таки были, и это были люди, они стояли в трех-четырех шагах от машины, голова одного обреченно повисла, он держался за плечо товарища, а тот еще имел силы закрыться от моего света ладонью, тыльной ее стороной. В обоих стоявших ощущалась дикая, нечеловеческая, усталость, они оба едва не падали, как оборванцы с картины «Бродяги на дороге в Нант».

Тот, что держался получше, сделал пару шагов вперед, и его товарищу пришлось тоже идти, потому что сам стоять он, похоже, не мог. Но я готов был побожиться, что сейчас мы никого не сбивали, и даже не тронули, потому что машина-то успела остановиться!

Человек подошел, и снова прижался лицом к стеклу.

- Помогите, - сказал он, - помогите...

Я смотрел на него, как зачарованный, да так оно и было. Потому что к чертям во сне и подземным инопланетянам не хватало мне только призраков. В такие минуты мне хочется верить, что этот мир — иллюзия, что его нет. Кому как, а мне помогает.

Я протянул левую руку снова к ручке двери и, разумеется, кнопка тут же нашлась. Стекло зажужжало электроприводом и поползло вниз. Свежайший ночной воздух ворвался в кабину, а старый, затхлый, воняющий моим и «мотыгиным» потом и не моей, зато свежей, мочой, продержался не больше пары секунд и робко попросился наружу.

- Да ради Бога, - сказал я, - лети, гнусный воздух, к чертовой матери, там тебя заждались. А вот тебя, Семенов, нету на самом деле. Сгинь, пожалуйста, сгинь.

Семеновы не возникают из воздуха, нет у нас пока настолько лихой когорты сектантов, чтобы синтезировать из воздуха призраков, как только военные у нас умеют. Всякие есть сектанты, но вот таких волшебников нет, я бы знал. Я пять лет выковыривал из окружающей реальности всяких интересных товарищей, складировал их в Большой Каталог — это от слова «каталажка», систематизировал, холил и лелеял, иногда убеждал, иногда гнобил, если были вредны для общества. Были, были там очень вредные, но волшебников не было. Никто из них не мог достать ушастого зайца из задницы, коробку монпансье из уха, даже пошлую розу из рукава никто мне ни разу не предъявил. А тут вам бац — и готовый призрак моего бывшего аналитика.

- Изыди, - сказал я устало, - vade retro, satana, не видишь — я сплю. Или снова ты, Витя, балуешься? Тоже изыди, Христом Богом прошу. Я уже ничему не верю, и никому. Я вас всех в милицию сдам.

В такие минуты у меня просыпается юмор. Я даже знаю свои последние слова: «Администратор, занавес». Я именно их скажу, умирая, когда юмор проснется в последний раз.

Я наклонился вперед и легонько постучал пальцем в стекло:

- Семенов, - позвал я,- перестань мерещиться, не смешно.

Фигура отступила и начала расплываться. Вот, так-то оно лучше. Я откинулся на спинку кресла и стал ждать, когда призрак совсем рассосется. Может, в воздух подымется, или растает, тоже неплохой вариант. Но он не пропадал, зараза, хотя и становился тускней. Хорошо, пусть тускнеет, откуда я знаю, как призраки пропадают, я больше по чертям специалист.

- Помогите, - раздался чей-то голос, и я понял, что призрак заговорил.

Он вновь направился к машине, вместе со своим немощным спутником, приблизился слева, и сказал:

- Помогите, прошу вас, мой друг умирает. Вы же можете... вы... вы? Сергей Савельевич, это вы?

Он отпрянул от меня, как я от него минуту назад, ту самую минуту, что определила вечность.

- Сергей Савельевич! - в радостном ужасе крикнул Семенов, - это правда вы?

- Я, - устало отозвался я, чтобы отделаться, - Это я, Семенов, я.

Семенов, или его призрак, короче, та чертова штука, что сейчас была за окном, радостно гаркнула:

- Бог есть, Сергей Савельевич, Бог есть! Это вы, это невероятно! Конечно, только вы можете нам помочь!

Он выдвинул вперед странного товарища и снова принялся громко вопить, не веря своему счастью, потому что Бог Богом, а я вот своим присутствием обрадовал его явно не меньше. Бог... а что Бог-то? Бог, он как русская женщина, которая отлучается в магазин и закрывает дверь только на один оборот ключа, потому что «я же ненадолго». Так и Бог отлучается ненадолго, на один оборот, но потом все равно возвращается.

- Вот, Линдера ранили, Сергей Семенович... Они напали на лагерь, всех... многих убили, Сергей Савельевич, Линдера ранили... помогите... из него кровь течет, кровь...

Тут он задохнулся, и начал кашлять, громко, некрасиво, пытаясь вызвать у меня отвращение. Я никогда раньше не видел, чтобы человек пытался вызвать у другого отвращение, обычно люди хотят понравиться. И это крайне неприятное чувство гадливости, вызванное кашлем человека, старающегося выблевать родные легкие наружу, вернуло меня к жизни. И не только меня.

Рядом со мной пришла в себя женщина по имени Марта. Я не видел ее, но услышал голос.

- Фу, - сказала Марта, - фу-у... Боже, какая гадость!

- Не то слово, Марта, - сказал я, - та еще гадость.

Конечно, она имела в виду не кровохаркающего Семенова и подстреленного мужика иже с ним, а мокрое кресло, свидетельство ее трусости и слабого мочевого пузыря. А я имел в виду все сразу, включая себя, потому что вдруг понял, что дрянной аккумулятор «газели» садится, а переделанные батареи автономны и работают только на движок. Так вот почему ты таял в воздухе, Семенов, это фары светили все слабее и слабее.

Я вдавил «пуск», машина дрогнула и дорога впереди стала светлее. Теперь, когда мир снаружи стал ярче, можно было и предпринять что-нибудь.

- Марта, - позвал я, - вылезай-ка, поможешь...

Я открыл дверцу, выбрался из машины и подошел к парочке, стоявшей рядом. Несмотря на то, что сбоку от машины света было немного, я все-таки уловил, что дела у парней были плохи. Вот просто плохи, и все. Они будто из концлагеря вырвались, оба. Одежда порвана, длинные патлы второго — Линдера — срослись с ночью, как иголки ежа под скамейкой, которого я в детстве нащупал рукой, укололся и долго плакал. Семенов дышал тяжело, но уже не кашлял, а Линдер вообще не дышал. Я даже не понял, есть ли у него лицо под патлами а-ля капитан Грант на необитаемом острове.

Но в уме моем тревожном уже начало взрастать понимание, кто на самом деле передо мной.

Подбежала встревоженная Марта, как медсестричка на фронте.

- Ну-ка, - приказал я Марте, - грузим вот это в машину, быстро.

- Куда? - деловито спросила Марта.

- Куда-куда! - разозлился я, - в кабину, конечно, на твое место, пусть мокнут!

Мы этих двоих обхватили с боков и потащили на другой борт «газели», к пассажирской двери, на «место Марты». А потом мы принялись грузить нашу добычу. К счастью, в Семенове открылось второе дыхание, видать, он неплохо прокашлялся. Мы запихнули внутрь сначала Линдера, потом сам Семенов вскарабкался, а потом я сказал Марте:

- Погодь, казачка, погодь...

Она послушно кивнула и принялась ждать дальнейших распоряжений. Я вернулся к своей двери, залез в кабину, захлопнул дверь и тут же на меня навалился Линдер. Я зло отпихнул его, он качнулся в сторону Семенова и тот чуть не вылетел из кабины.

- Дверь закрой, клиент выпадает! - крикнул я Марте, и у нее получилось исполнить команду.

- Ну и прекрасно, - пробурчал я, - вот оно само собой как-то и разрешилось. Бог точно есть.

Я нажал педаль и «газель» тронулась с места. Сначала потихоньку, потом шустрее, ибо ей наш груз был нипочем, даже несмотря на ее старость и вялость.

Легкость в совершении глупостей — вот мой конек. Даже не поматросил — но бросил. Гуляй, Марта, если ты на самом деле Марта, конечно, а не Марфа, Мария или Прасковья. Не знаю, бежала ли она за машиной, или не бежала, а стояла и чертыхалась, или плакала. В экране ничего не было видно, я глянул разок — темнота позади машины, но не кромешная, звезды-то были. Как раз такая была темнота, чтобы Марта смогла потихоньку вернуться домой, в свою тупую, пардон — дикую, деревню, пореветь, позлиться, но потом выкрутиться из этой истории, повесив на меня всех собак. Если не дура — повесит, и правильно сделает, а мне уже все равно.

Глава 32

Не все равно было Семенову.

- Куда мы едем? - встревоженно спросил он.

- Не знаю, - честно ответил я и понял, что туда, откуда они оба пришли, точно ехать не следовало.

Соображал я долго, хорошо, что через пару сотен метров показался правый поворот, и я им воспользовался. Вывернул руль вправо, вновь отпихнул патлатого Линдера и ушел на лесную дорогу, которую тоже сам Бог послал.

Есть версия, что реальность вершится в каждый конкретный момент времени сообразно твоим внутренним обстоятельствам. Еще минуту назад этой дороги вообще не было, а сейчас есть, и она уж точно куда-то ведет сквозь этот наполовину дремучий, непонятный лес, в котором вдоль упыри и медведи по очереди пытаются нагнать страху на усталого грибника, кого же еще.

Я рулил, довольный собой, рядышком кровь Линдера лилась на мочу Марты, батарея показывала, что осталась еще половина заряда. Неплохо, все совсем неплохо, как раз впору для моей новой жизни, чего уж там.

Хотелось поговорить, спросить у кого-нибудь — а что здесь вообще происходит, но у меня рот устал открываться. Я тупо рулил и радовался, сам не знаю чему. Наверное, это и называется дивным словом «прострация». Поэтому, когда вдруг стало необъяснимо страшно, мне уже нечем было бояться. Страх возник из воздуха, как рожа Линдера в совсем недалеком прошлом.

По дороге пошли видения — упыри, инопланетяне с большими миндалевидными глазами, медведи с окровавленными клыками, синие русалки со следами удушения вокруг шеи. Но мне уже было смешно, а не страшно, потому что ум отключился, зато включилась интуиция.

Это явно работал "Баламут", запрещенный к применению на территории России. Даже армия не могла его использовать здесь, так что те, кто его сейчас применил, были парни повыше рангом. Сейчас психотронные спутники транслировали картинки, настолько реальные, что не проскакивай я сквозь них, как сквозь туман, впору было бы и в штаны навалить. Слава настоящему Богу, что я отупел за эти дни до полного «все равно», не то точно бы испугался. А вскоре, когда закончились сосенки и пошла береза, я порадовался своей догадливости. Для хорошей работы голографического «Баламута» требовались содержащиеся в воздухе заряженные частицы в большом количестве, и в сосновом лесу как раз имелись эти самые отрицательные аэроионы, а под березами их не было. В березовом леске картинка поплыла, жуткие рожи скривились, стали смешны, и я, порадовавшись было за отечественную «оборонку», снова воспылал огнем критики. Как обычно, распилили бюджет, но «изделие» не доделали, а русская березка помогла, как положено. Вполне может быть, что нас и не поймают, разве что с неба посыпятся гаврики с плазмобоями, модель «где-мы-там-победа», но это вряд ли. Наверняка просто накрыли прилегающую территорию «Баламутом», и ждут, когда с криками ужаса мы выскочим из леса.

Вообще не факт, что за нами гонятся. Я же не расспросил толком Семенова, что там произошло.

- Семенов, - сказал я, - мы с тобой потом серьезнее поговорим, конечно, а сейчас давай вкратце... или выкину к чертям на дорогу, вместе с твоим хипарем недоношенным. Мне, знаешь ли, это все монопринципиально уже.

Сказал, и порадовался, что снова ощущаю себя большим боссом.

- Что вас интересует, Сергей Савельевич? - прохрипел Семенов.

- Интересует? Все интересует, Семенов, - сказал я, - а больше всего — что за хмырь у меня в машине? Я не про тебя.

Словно обидевшись, Линдер снова решил на меня упасть, и мне снова пришлось двинуть ему локтем по почкам, пусть покривляется.

Тут один из последних выживших упырей, лебединая песня далекого, разогнанного на полную Процессора, шмякнулся мордой о лобовое, расплылся пастью во всю ширь «газели», и мы будто въехали в эту пасть. Это было похлеще гнусной рожи Семенова, напугавшей меня чуть раньше. Сейчас было смешно. Мы проскочили клыки, ядовито-красный рваный язык, и устремились по пищеводу в желудок, как на американской горке, резко вниз. Нарисовано было качественно, у меня даже ухнуло под животом, да и Семенов ойкнул, ему тоже попало пищеводом по голове. Разумеется, в желудке чудища уже тлел полупереварившийся зайчик, намекая на наше ближайшее будущее. Хорошо с чувством юмора у «баламутчиков», блевануть, что ли, будет добавка к моче и крови в кабине.

Дальше полагалось идти кишкам, и очень жаль, что я не мог закрыть глаза и не смотреть на это порно, приходилось рулить, за дорогой смотреть.

- Сергей Савельевич, - сказал Семенов, - надо остановиться... Засекут нас в машине, уходить надо...

Верно малец говорил, верно. Если такие ребятки в деле, то накрыть унылую «газель» импульсом до полной потери пульса им труда не составит. Обесточат, как минимум, а то и наэлектризуют металлический корпус так, что чуть тронешь, и сразу в аут. Сиди в коробке, дрожа от страха коснуться металла, жди злых дяденек, недовольных тем, что их подняли в ночь. Это вам не игрушечные вурдалаки с плохо прорисованными зубами, у этих зубки реальные, сталь жуют, бетон крошат, как батон.

Послушная моей команде «газель» остановилась в районе ануса чудища, и нас вынесло из этого наивного позора родной «оборонки». Чудище еще не растаяло, когда мы выбрались из машины, и я озаботился продолжением банкета. Забрался под корпус машины, рванул переключатель в среднее положение, это вроде как батарея готова к замене на станции дикого проката. Теперь «газель» не светилась уже яркой точкой на карте службы технофона, посасывая из бюджета «мотыги» последние крохи. Батарея без потребителя — всего лишь батарея, мало ли зачем она оказалась в лесу, не с чего налог на технофон брать.

Семенов с Линдером, столь же молчаливым и непонятным, как раньше, старались держаться стоя. У Линдера это едва получалось, и если бы не помощь Семенова, валялся бы Линдер возле «газели», как тот недоеденный заяц.

Тащить их обоих на себе я не смогу, подгонять долго тоже не смогу, не выдержат. Оставалось одно — отползти как можно дальше от машины, пасть ниц и затихариться. Ничего лучшего мне в голову не пришло, должен признать. Тогда я забрал из машины рюкзак с провизией, и подумал, что раньше-то было лучше. Раньше я был один, отягощенный разве что совестью, а нынче вот она — цель, совсем рядом стоит, покачиваясь, еле живая, только нет от этого никакого чувства удовлетворения, радости достижения тоже нет, ничего нет. Лучше бы ты сгинул, Линдер, да и ты, Семенов, не в радость. Как говорят французы: «бороться и искать, найти и разочароваться». У нас это переиначили в «найти и не сдаваться», чего я никак понять не мог в детстве — зачем не сдаваться, если уже нашел? Что, отобрать хотят найденное, что ли?

Ладно, будем считать, что я просто устал. Изогнулся, глянул на себя в наружное зеркало «газели», но света звезд, холодных игрушек, не хватало, чтобы узреть отражение. Пусто было там, будто я сам вурдалак, не отражающийся в зеркалах.

- Итак, зайцы, - начал я свою речь, - план у меня такой. Идем медленно в самую чащу-гущу, по дороге не шумим, дышим через раз, ноги стараемся не мочить. Больше ничего предложить не могу, разве что молиться, чтобы по дороге случилась пустая берлога и мы в нее провалились. Мишки сейчас гуляют, квартиры свободны. И если не провалимся, тоже не страшно. Еда у нас есть, но привал сделаем позже, когда отойдем от машины. Все ясно?

Семенов, дрожащий тонким туманом на фоне звезд, нашел в себе силы задать вопрос.

- А как ноги не мочить? - в моем аналитике возродился, кажется, дух исследователя, привыкшего уточнять условия эксперимента.

- Семенов, - сказал я, - не тупи. Иди, как можешь, смотри под ноги... или не смотри, куда там смотреть... щупай когтями грунт, короче. Будешь шуметь — пристрелю.

Да и хрен с тобой, с дураком, достали вы меня все. Пусть боится, страх иногда сил дает.

И мы пошли. Вернее, пошел я, подсвечивая себе путь слабым фонариком, а сзади словно шатун продирался сквозь бурелом, столько шума создавала эта парочка негодяев, вклинившихся в мою романтическую жизнь вечного беглеца. Было, было у меня желание взгромоздить на себя этого Линдера, но было недолго. Глупые желания в последнее время внутри меня не задерживаются.

Вокруг, неожиданно для Подмосковья, моментально образовалась тайга. Как говорят «фокусники», реальность представляет из себя статическое поле объектов, полный комплект возможностей выбора. И внутри нас сидит некто, выбирающий из реальности то, что нужно в настоящий момент, и подсовывает восприятию эту картинку, «фокусирует» внимание на конкретном наборе объектов, выбранных из практически бесконечного множества. Почему именно сейчас этот «некто» не выбирает теплую гостиницу с душем — вот вопрос, куда более интересный, чем банальное «ту би ор нот ту би». Раньше я и подумать не мог, что у нас тут, оказывается, тайга рядом.

Прошкандыбали мы в таком порядке хорошо, если сотню-другую шагов, от силы три сотни. Сзади меня уже не пыхтели, но тихо постанывали два мужика, да я и сам не испытывал восторга от столь дивной прогулки.

- Все, - сказал я, опуская рюкзак на землю, - закон тайга, медведь прокурор. Здесь остановимся, парни. Семенов, как там твой подельник, живой?

Они подошли ко мне и сразу оба упали. Одновременно, как тетеньки из синхронного плавания ныряют головой вниз, а попами вверх. Ну, раз я сказал «все», значит, на самом деле «все». Приплыли, тетеньки. А хотя, что нам будет-то, когда поймают? Не расстреляют же, в самом деле, зато хоть выспимся... может быть. Где тут у вас на тренажере красная кнопка?

Понимая, что эти двое уже не встанут, я сел рядом, но не на траву, а все-таки на рюкзак. Интересно мне стало, что тут происходит на самом деле.

- Семенов, - сказал я, - если ты сейчас помрешь, то будет нехорошо скрыть от меня навеки, что на самом деле здесь сейчас происходит. Ты мне так и не сказал, откуда вы смылись, зачем вы смылись, и что за мужик рядом с тобой валяется, загадка природы... он вообще человек, кстати?

Где-то поодаль заворочался Семенов, выползая из-под кульком свалившегося слабака Линдера. Приятно, что у моего аналитика здоровья побольше, чем у какого-то паршивого сектанта, недаром я всю контору в спортзал гонял, да про правильное питание тренинги заказывал, да... да вообще я для них столько сделал, что не рассказать мне сейчас всю правду будет со стороны Семенова преогромнейшим свинством.

Семенов словно почувствовал мое намерение обвинить его в неблагодарности.

- Человек, - сказал Семенов, - в той же степени человек, что и мы все. Он отладчик, Сергей Савельевич. Он потерял связь с Верхом. Его надо спасти!

Это он так сказал специально для того, чтобы воздухом надышаться, пока я буду думать над его словами. Теперь я попрошу его пояснить, и у него будет еще целая куча секунд, чтобы вроде как обдумать ответ, и так далее.

- Жрать хочешь, Семенов, - сказал я так, чтобы он не подумал, будто это вопрос, - похоже, тебя надо спасти. Знаешь, у меня в последнее время какое-то религиозное отношение к харчу. Я все время сам жру, стресс снимаю, и другим советую.

- Хочу жрать, - ответил Семенов, - надо.

Ну вот, снова я мама, привычная роль. Достав из-под себя рюкзак, я принялся шарить в нем в поисках приемлемой пищи. На вот тебе, Семенов, банку воды с тонизатором и витаминами, привет от умелой хозяйки Марты. Еще на тебе галеты, паштет на... что еще... еще вот на печенюшек, дрянь, конечно, бабская забота, перехвалил Марту. Линдеру тоже воды возьми, для «человека» не жалко. На!

Эй, где вы там, лихие догоняльщики, уже стали на след? Идите на хруст галет в темном лесу, прямо на нас и наткнетесь.

Семенов тихо жевал, а Линдер то ли хлебнул воды, то ли манкировал возможностью, было не разглядеть, да я и не старался. Я тоже жевал, что нашел, потому что в последнее время стал ценить этот простой процесс поглощения пищи, равно как и другие простые процессы — сон, дыхание, молчание, взгляд.

Через несколько минут благодарный Семенов был готов возобновить свой рассказ. Я стимулировал этот процесс кратким приказом:

- Поясни, - велел я Семенову, - что ты там начинал говорить...

Легонько отрыгнув, Семенов покрутился на траве, усаживаясь поудобнее, и сказал:

- Что я там начинал... ох, Сергей Савельевич, что я там только не... Линдер, он отладчик, он ищет в реальности баги, ну, как реальный отладчик ищет баги в софте... это у Них так реализовано. Ищет баги и... как бы сказать... отсылает Наверх информацию, это ближайший аналог, чтобы понятно было... вроде как присматривает за...

- Это вроде как «смотрящий» на зоне, - добавил я, сам удивляясь, откуда у меня столько познаний в зоновской теме.

Вы, батенька, шансона наслушамшись, сказал внутренний голос. Мшись, мшись, согласен, поколение такое. Я еще много чего «мшись», например — догадамшись, просто молчу до поры, до времени. Если бы не это «мшись», то повязали бы меня давно, интеллигента паршивого, ан нет, живу вот пока на свободе, прячусь от власти — и не только — в тайге, и особо не ною, что всего забавнее.

- Ну-у, - протянул Семенов, - может быть и такая аналогия, конечно, однако она не точна...

- Нет у тебя чувства юмора, Семенов, - сказал я, - ты все слова воспринимаешь серьезно, особенно мои.

- Угу, - радостно хрюкнул Семенов, - а вы давно меня ищете, Сергей Савельевич? Представляю, сколько народу подняли...

В этих словах послышалось самодовольство, и я было решил одернуть мальца, но тот продолжил.

- Мы тоже сначала подумали, что это ваши... наши за мною пришли, пока они стрелять не начали. Вы знаете, Сергей Савельевич, нам показалось, что на нас напали две группы, и они там между собой сцепились, а мы как сбоку припека. Возможно, поэтому мы и смогли с Линдером смыться, пока они там друг друга колошматили.

Скорее всего, так и было, что там сцепились наши и не наши, ГРУ и подельники Пуро, например. Полкан Викторов никуда, скорее всего, не делся, да и живучесть Вити Пуро не оставляла сомнений в его возможности действовать, даже будучи ушибленным железякой.

- Кстати! - воодушевленно гаркнул Семенов, - вы бы им позвонили, Сергей Савельевич, пусть войну прекратят! Они же наверняка без вашего ведома, ослы!

- Уже позвонил, - успокоил я Семенова, - не волнуйся. Дело в том, что были еще третьи, и именно от них мы сейчас вынуждены прятаться. Не все так просто, Семенов, я тебе честно скажу — есть силы, от которых даже я должен прятаться, временно, конечно. И прятать вас с этим кренделем.

- Понимаю, - сказал Семенов, - хорошо, что вы есть, Сергей Савельевич. Знаете, я без вас, как...

Побудь с этим, Семенов, а правда потом, если она тебе вообще нужна. И напрасно ты сейчас не договариваешь, братец, ох напрасно! Что-то у тебя за душой другое имеется, и ты мне сейчас привираешь. Ты без меня, как без кого?

Точно, привираешь, Семенов. Но я пока не подам виду, что догадываюсь, что ты привираешь.

- Ты хочешь сказать, Семенов, что это на твоего «отладчика» охота, да? Мы что, «отладчиков» не видали? Мы и «христов» видали, и «реалистов», и был один, кстати, что называл себя «драйвером ввода-вывода», имевшим доступ к системным областям... о, кстати, можно еще получить доступ к видеокамере на ноутбуке Оттуда, ты не знал? А я знаю одного парня, даже физиономию его видал, скриншот с той самой камеры. А можно изменить физические законы, константы можно, переменную Планка там, или гравитационную постоянную. Хочешь, Семенов, «жэ» будет не девять восемьдесят один, а четыре пятнадцать? Полетаем, как воздушные шары. Здесь все можно, Семенов, в этом мире. А ты - «отла-адчик»... Скучно, Семенов. Колись давай, короче.

Несмотря на теплое время года, в лесу похолодало. Ночь, однако. Мне бы проявить заботу, хотя бы спросить, не ранен ли кто, но я ничего не проявлял. Пожрать дал, и достаточно. Злость во мне пробудилась, накопленная, взлелеянная от младенчества до первых седин. Мне еще надо было решить, что делать, то ли сдаваться — тогда лучше идти с повинной, хоть что-то скостят, то ли пробовать скрываться — но надежда на оставленную медведем берлогу что-то не оправдалась пока, и был еще третий вариант, самый правильный — сидеть здесь, и ждать, авось пронесет.

Если бы ты, Семенов, не привирал сейчас, ты бы начал с объяснения, что тогда произошло с нами в тоннеле. Потому что так любой нормальный человек сделал бы, у которого есть совесть. А сейчас ты надеешься на мои лучшие качества, словно ничего не произошло. Знаешь ли ты, Семенов, сколько всего произошло? О, знал бы, не сидел бы сейчас, пожирая мой харч и надеясь на мою мудрость, а не на мудрость своего друга, который то ли наладчик, то ли водопроводчик Оттуда, да только силы не ощущается в нем, в твоем Линдере. Вот уж точно Макс Линдер, комик, паяц, балаганщик.

Поняв, что от Семенова ничего не добьешься, я обратил свой ночной взор на этого волосатого клоуна, нагло забравшегося в мою жизнь с ногами, немытыми и в дырявых носках. Вот наверняка в дырявых, к гадалке не ходи.

Нарисовался вариант номер четыре — осиротить наше трио, разбабахать его на никчемный дуэт и вполне еще жизнеспособное соло. И, честное слово, никакого презрения к себе от этого четвертого варианта у меня сейчас не возникло. А что возьмешь с убийцы, откуда у него мораль? Правильно, нет у него морали, поэтому самое правильное — поделиться с товарищами своими проблемами, пусть тоже тащат.

- Юра, - сказал я, - я не знаю, что сейчас делать. Сил у вас, я вижу, нет никаких, и у меня тоже совсем нет ресурсов. Я убил человека, серьезного человека... Господи, что я несу, будто если бы я убил несерьезного... ладно. Я в бегах, вот уже, дай Бог памяти... несколько дней, со мной тут такое приключилось, ни пером описать. На меня охотятся и наши, и не наши, помощи ждать неоткуда, раньше хоть летающая тарелка помогала, так у нее блок верности вылетел, она и свинтила, кинула меня на поле, как фантик мимо урны. Кстати, Юрец, что ты знаешь о версиях? Ты знаешь, что наш мир «два десять»? Или «два одиннадцать»... э-э, подзабыл.

Самое лучшее время пофилософствовать — это когда тебя травят, как зверя. Этой великой истине следует обучать будущих философов на первом курсе. А я не просто философ — я лучший на этой планете знаток ее тайных сил, разбросанных по кастам и сектам, я знаю столько такого, не вошедшего в мой Большой Каталог, что половину Сибири можно пустить на бумагу, если кому придет в голову напечатать то, что я держу пока только в своей памяти.

Пусть Семенов сидит и думает, будто я не знаю, что делать, пока я буду делать то, что знаю. Наверняка знаю! А если получится так, что я ошибусь, то жмуром больше, жмуром меньше...

- Юра, - сказал я, - я долго шел к этой минуте. Ради того, чтобы тебя спасти — я решил, старый дурак, что тебя можно восстановить с флэшки, ты представляешь! — я человека убил бутылкой по голове. Своего человека, понимаешь? Не врага.

Я чувствовал, что набираю обороты, но мне сейчас нужны были обороты. Семенов поднял руку. В легком дрожании звезд она едва угадывалась, но он точно ее поднял, словно останавливая меня.

- Не факт, что человека, и не факт, что не врага, - он притворно вздохнул, словно вынужден был прописные истины доводить до младенца, - здесь все так перемешалось, дражайший Сергей Савельевич. Да и потом, разве у вас... у нас в конституции не написано: «каждый имеет неотъемлемое право подохнуть в любой канаве»? Разумеется, если канава не является частной собственностью.

В этом его тоне была неисправимая наглость, которой я не наблюдал раньше. То ли он начал догадываться, что я умнее, чем он предполагает, то ли вконец оборзел от безнаказанности. Ну а вот это его «дражайший»... тут меня вовсе с катушек снесло. Едва сдерживаясь от гнева, и уже ища рядом бутылку, я встал и подошел к Семенову ближе.

- Мальчишка, - я старался держать себя в руках, - мальчишка с грязной попкой. Ты забыл, что я лучший на этой планете знаток ее тайн.

Он вроде как решил приподняться, это движение чувствовалось в полутьме, но я стоял слишком близко и у него получилось разве что неловко дернуться на земле. Тем более что Линдер снова сидел, прикорнув у него на плече, и явно мешал.

Тогда я отступил малость, размахнулся правой ногой и изо всех сил ударил Линдера в голову. Так ударил, что сам едва не упал. Послышался звук падения туши на траву, приглушенный, нечеткий, и вслед за этим хрипло вскричал Семенов.

- А-а, - хрипел Семенов где-то внизу, подо мной.

- Мальчишка, - сказал я, - ты всерьез думал, что я не различу твою «корову»?

Я наклонился, схватил Семенова прямо за голову и резко рванул вправо. Он бухнулся на траву, как мешок с мусором, продолжая хрипеть. Наверное, он сейчас пытается закрыть лицо руками, придется подсветить. Мне почему-то захотелось увидеть, как он за что-то в себе хватается. Я зажег фонарик, уже не опасаясь быть обнаруженным с неба, и посветил на сцену.

Слева валялся Линдер, а справа Семенов. Первый свалился на правый бок, а второй на левый, и это было тоже смешно. Они лежали симметрично, и если взглянуть на них обоих сверху, то выходил вроде как знак сердца, романтический символ влюбленных пар. Семенов лежал, на самом деле закрыв руками лицо, а Линдер... то, что до сих пор называлось «Линдером», оно лежало эдак подбоченившись, даже как-то лихо оно лежало.

- Как ты докатился до такого, Юрец? - спросил я, показывая рукой на «корову».

Когда мы были молодыми, одной из жутчайших историй, рассказываемых в компании пацанов, были истории про беглых зэков, которые берут с собой «корову», когда сбегают из лагеря. Так называли молоденького здорового зэка, которого брали с собой, чтобы съесть по дороге. Бред собачий, призванный напугать перед сном всю компашку, чушь, идиотизм. Но вот словечко это - «корова», оно прицепилось, когда генетики разработали такого гомункула на самом деле. Предполагалось, что его можно брать с собой в опасные места и использовать, как источник энергии. «Корова» не имела мозгов, так, простейшие функции, чтобы ходить, выполнять команды, некоторые модели могли даже изображать человеческую речь. «Корова» давала тепло, таскала тяжести и, в конце концов, были случаи, когда «корову» в самом деле сжирали.

Решением всех правительств сразу «коровы» все-таки были запрещены, разработчики разогнаны, и только слухи остались, что этих монстров встречали то тут, то там. Я видел учебные фильмы, жуткие, под грифом «совершенно секретно», и это была одна из множества правд, знать которые мне полагалось по долгу службы.

Похоже, Семенов был присобачен с своей кормушке вон тем длинных шланжиком. Рвануть, что-ли...

- Юра, - сказал я, - или ты сейчас разинешь варежку, и выложишь мне все, что я желаю услышать, или... или я лишу тебя мамочки. Сомневаешься?

Он не особенно сомневался, открыл лицо, оно оказалось жутким, холодным, отекшим вниз, как заледеневший водопад. Рот был как пещера, да и нос такой же, с двумя большими дырками, назвать которые «ноздрями» было бы уж точно грехом, и немалым. Кажется, он совсем задыхался. Помрет сейчас, и я ничего не узнаю. Я наклонился к нему, и все же сказал несколько слов, как торжествующий подросток обидчику, которого старший брат только что отдубасил в подворотне.

- Ты забыл, кто я, - сказал я, - эх ты... кислорододышащее живородящее. Укусить тебя за надбровную дугу, что ли...

- Был, - сказал Семенов, - ты был... и ты все равно тоже трус, ты тоже не настоящий. И сейчас тебя уже нет.

Это было непонятно, но я не был настроен сейчас на понимание.

- «Корову»-то зачем притащил? - я постарался вложить в этот вопрос столько усмешки, сколько могли сейчас выработать мои усмешковые железы, даже ухмыльнулся во тьме.

Семенов шевельнулся, видно было, что ему тяжело. Но он почему-то не отказывался от этой странной игры, в которой все козыри были у меня, а он валялся под ногами, как пепел. Наверное, у него были тоже какие-то железы, накачанные обидой, которая заставляла его открывать рот, извергающий в мою сторону жестокие слова. Эти слова отравляли его изнутри, ему надо было от них освободиться, и он старался, спешил, захлебывался пеной, но все равно говорил.

- Я почти не выжил, тогда, в тоннеле, - сказал Семенов, - и сейчас я умру, Сергей... Савельевич. Мне был нужен этот мешок с костями, чтобы еще какое-то время побыть здесь. Я сейчас умру, но меня это не пугает.

Он замолчал, попытавшись втянуть в себя то, что текло у него изо рта. Это у него толком не получилось, он поперхнулся и снова закашлялся.

- Дурак, лучше сплюнь, - сказал я, - это всего лишь слюна.

- Это кровь, - сказал Семенов, - всего лишь кровь.

Он это так спокойно сказал, как партизан из кино, которого через минуту расстреляют фашисты, что во мне проснулся, наконец-то, человек. А обиженный мальчик во мне умер, и это была некрасивая, но очень нужная мне смерть. Смерть освобождает, даже если это смерть части тебя.

- Вы с Пуро заодно? - спросил я, но это был глупый вопрос, потому что и так было ясно, что заодно.

Семенов все-таки попытался выплюнуть кровь, и у него получилось, сначала неловко, потом получше, а раза с двадцатого он расхаркался так, что я за нас обоих порадовался. Все-таки я иногда неплохие советы даю умирающим.

- Пуро? - выплюнул слово Семенов, - кто это? А... да... конечно, он так говорил про себя. Да, мы с ним. Какое слово неудачное вы произнесли — заодно. Я даже повторять его не хочу. В нем столько осуждения, по крайней мере — оценки.

- Ишь ты, философ нашелся, - сказал я, - оценки мои ему не нравятся... предатель.

В прежние времена я назвал бы это усмешкой, то, что возникло на жутком лице Семенова.

- Я не предатель, - сказал Семенов, - мне нужен был доступ к тому, что вы собрали. А вы, зачем вы занялись именно этой работой, Сергей Савельевич? Из любопытства?

Он много раз задавал мне этот вопрос, и я ему задавал тот же. Ответы всегда были разные, но никогда ни я, ни — как теперь выясняется — он не сказали правду.

- Мною двигало не любопытство, но жуткий страх неопределенности, желание от нее избавиться, - честно для самого себя сказал я.

- А мною двигало задание партии, - усмехнулся Семенов, - Жила бы страна родная, и нету других забот. У меня задание, Сергей Савельевич, позвольте мне его выполнить. Оно, знаете ли, еще длится.

Продолжая его внимательно слушать, я потянулся в карман за своим вечным телефоном. Ты пока говори, Семенов, я рад каждому твоему слову. Ты помогаешь мне узнать себя.

- Я должен предложить вам сотрудничество. Это, пожалуй, все... от того большого задания, что я могу еще исполнить, - сказал Семенов, и добавил тихо, - хочу остаться с вами в одном окопе, Сергей Савельевич.

Он умирал. В этот момент «корова» дернулась, будто ей стало грустно, но это вряд ли, у этих искусственных отродий нет чувств.

- Зачем вам мое сотрудничество, - сказал я, - у вас и так, похоже, есть доступ к ядру, к системным областям. Вы тут мне такое устроили, какое не учинить без рута. Я даже не знал, что можно иметь такую степень доступа, для человека это выглядит, как волшебство. У вас же есть доступ, так?

- Есть, - подтвердил Семенов, - почти все электронное нами отслеживается. Электроника — это тот самый тонкий мир, о котором вы читали в книжках про эзотерику. Но у нас нет доступа к определенной человеческой информации. Человек загружается в систему практически пустой, он наполняется здесь, во время событий своей жизни, во время переживаний. Свое содержимое вы наживаете здесь сами. Не станет же Кто-то Там сидеть и выдумывать содержимое головного мозга какого-нибудь персонажа, вы согласны? Это же будет неинтересно, это будет уже не игра.

- Да, - согласился я, - это будет уже не игра. Но зачем вам люди? Есть открытые базы, там практически все население планеты, кроме закрытых разделов Большого Каталога, конечно. Вы, люди другого мира, другой, более совершенной версии, что-то творите здесь, ведете себя, кстати, как свиньи — на кой ляд мы вам понадобились? Вот забавно. Вам что, уже кислорода там не хватает? Океаны выпиты, вулканы погашены, леса сожжены. Ведь это же не так, это было бы важно, если бы мир продолжался, но версия не продолжает мир, она его перезаписывает. Я так понимаю.

Семенов попробовал сесть, но это не надо ему было сейчас. Я приблизился к нему и попробовал его уложить. Он не сопротивлялся, только грустно глядел на мои ненужные уже старания. Огонь в его глазах угасал. Рядом лежала «корова», и я не понял, то ли уже сдохла, то ли еще нет.

- Что вы там делаете... - прошептал он, кивая на мой телефон, - я не сдамся...

- Ты уже умер, молчи, - сказал я, - не люблю, когда трупы разговаривают. Я привык, знаешь ли, к спокойным мертвецам, уважительным.

В благодарность за такое признание Семенов снова заговорил. Он хотел выговориться перед концом, сделать свою работу, вдруг я все-таки одумаюсь, и у меня с ними что-то завяжется.

- Тот, кого вы назвали... кто сам себя назвал Пуро, кстати, я не совсем понял, кого вы имеете в виду, у нас много людей, ладно, это не важно. Это не важно... Важно, что готовится смена версии, очень большая смена, и... вы понимаете... нас всех сотрут, почти. Оставят не всех, понимаете? Можно выбрать, кого оставят, Сергей Савельевич. Вам просто необходимо работать с нами, для себя самого необходимо. Разве вы не убедились в наших возможностях? Вы же не думаете, что за эти три дня такое количество событий могло бы на вас навалиться само собой?

Он попробовал глотнуть воздуха, но сам уже не мог, а «корова» его сдохла.

- Сергей Савелич, - бездарно опошлил мое отчество Семенов, как никогда раньше себе не позволял, - ты, конечно, и сам понял по частоте изменений, которые начали происходить в независимой реальности... не могло на тебя навалиться столько всякого в единицу времени, да плюс к тому же как раз тогда, когда ты не ждал.

Это было хорошо, что он замолчал, нечего мне тут «тыкать», да и слова он уже смешивал. Может, он просто кухонный миксер из Того Мира?

Вызванный мною криомодуль уже спускается с орбиты, пронзая воздух. Шумно, в облаке плазмы, вызывая недовольство связистов и астрономов, он падает прямо сюда, Семенов, ты уж потерпи. Мне еще так много надо у тебя узнать Семенов.

- А Линдер, он все-таки был, этот Линдер? - спросил я, но Семенов уже закрыл глаза.

Гигантская шумная молния появилась над лесом, который вдруг заиграл образами и красками, как старый черно-белый фильм, раскрашенный в цвет. Криомодули не проектируются в расчете на тихий спуск, им главное — скорость управляемого падения, они даже движки используют, чтобы не просто падать, но лететь вниз все быстрее и быстрее, как тунгусский метеорит. Надеюсь, сейчас все пройдет гладко, он сумеет затормозить, все-таки двадцать первый век на дворе. Помощь рядом, прямо над нами, и мы с тобой еще побеседуем, Семенов — шпион, подкравшийся ко мне так близко, и ставший незаменимым... неудачником.

Летучий случай! Как же красиво спускается эта штуковина, готовься, Семенов! Сейчас немножечко загорится лес, понесет гарью, испуганные олени и зайцы ломанут прочь, оставляя после себя бурелом. Сначала бакены биозащиты грохнутся неровным квадратом, и над нами раскроется биокупол, ограничивающий доступ к этому пятачку земли. Технофон так скакнет в Подмосковье, что у всех откачают квоты на полгода вперед, жди истеричек и юнцов с транспарантами «Требуем неограниченного доступа к благам цивилизации!». Это они имеют в виду телевизор. Ну как таких разгонять, право, не водометами же. Таких разгоняют обещаниями, посулами, лаской. Разгонять лаской - милое дело. В Москве самый ласковый ОМОН в мире.

Поставят бакены свое непроницаемое для живности, включая бактерии, поле, а после постановки поля выйдут роботы, напрасно займутся ненужной в данном случае антивирусной защитой, под шумок спалят к чертовой бабушке «корову», и шут с ней. Главное, они заморозят Семенова, и он дотянет до госпиталя.

Но это не все. Наверняка сюда уже несется спецназ, или еще какие-нибудь очень тренированные ребятки, и это будут не роботы, потому что у нас в Подмосковье особая зона, заповедник человечности. Ребятки эти летающие или снялись с той близкой точки, где воевали с братвою Пуро... или не с той, потому что никто ни с кем не воевал, что тоже возможно. Но он все равно здесь будет, этот самый спецназ... ох.

Гляжу на тебя, Семенов, и вспоминаю бабушкин рассказ про войну. Бабуся моя с дочкой, мамой моей будущей, была в оккупации под немцами. Рядом с домом был штаб, наши женщины там картошку чистили, и еще на какие-то работы их гоняли. Когда в конце войны погнали уже немцев, и ударили «катюши» из-за реки, то все в окопе попрятались во дворе, чтобы под огонь не попасть: и немцы, и наши женщины. Ночь все вместе пересидели, дрожа от страха, а поутру немцы сбежали.

Так и мы с тобой, Семенов - вроде как и в одном окопе, но как-то не очень. Не надо было тебе, Юра, рожу кривить, когда я говорил с тобой про блок верности у моего старого робаристы, мы тогда с тобой на зенитную площадку ехали, ты еще вроде как человеком был. Ты мне тогда сильно на детские идеалы наступил, ох, как сильно. Именно этим ты и заставил меня в тебе засомневаться, а «корову» твою я с первого взгляда распознал... ну, со второго, ладно. Но и вы многое со второго раза делаете, кстати, пытаясь меня удивить. Это тоже подтвердило мои кое-какие догадки. Короче говоря, уж не знаю, что там у вас случилось, но не предали ли тебя самого, Семенов? Тоскливо будет, если так, я даже мог бы тебе посочувствовать. Я, знаешь ли, Юра, нужные книги в детстве читал... если это, конечно, сейчас поможет.

И тут мне пришел в голову один большой плюс, и это весьма приличный плюс: даже в мрачных застенках госбезопасности положены обязательные свидания, так что скоро я смогу увидеть жену.

Конец первой книги

Приложение

Некоторые сообщества из Большого Каталога, упомянутые в первой книге

«Забитые», или «добробиты»

Этакие мазохисты-нарциссы, себя называют «тоже частью социума». Утверждают, что все происходит из-за них, и они во всем виноваты, включая скачки технофона.

«Копатели»

Эти догадались, что Хозяева здесь что-то добывают, нужное для Их цивилизации, например майнят, или просто генерируют тепло, попутно давая виртуальную жизнь персонажам. Утверждают, что от нас можно добраться до золотых контактов, например, до ножек процессора.

«Ваятели»

Рассматривают свою жизнь, как сооружение отчета о проделанной работе. Жизнь — это «родился, выжил, наследил». Если ты оставил после себя нечто, например, произведение искусства, то по возвращении Туда ты вроде как сдал экзамен.

«Обратники»

«Мы движемся в обратном потоке времени, из животной в электронную форму», говорили обратники еще до Харитонова. Доказательство их не удивило.

«Отпускники»

Уверены, что машины захватили планету, людей перевели в электронную форму и иногда отпускают погулять в виртуальный мир, созданный по образу и подобию того, который был раньше, в светлую домашинную эпоху.

«Резерваторы»

Утверждают, что есть возможность в случае серьезных повреждений скачать резервную копию персонажа.

«Добротопы»

Эти сами себя убивают, топят, вешают, потому что не считают себя настоящими, так чего жалеть-то. Одна из самых деструктивных сект, подлежат прямому воздействию сразу же после распознавания.

«Пустожеги»

Устраивали огненные безобразия только потому, что мы все фальшивые, нарисованные, неживые. Подожгут больницу и стоят, радуются.

«Универсалисты»

Считают машины тоже живыми, раз мы с ними сделаны из одного и того же, то есть из кода.

«Системщики»

Уверены, что можно подобраться к Мировым Драйверам, Вселенским Портам Ввода-вывода, и прочей компьютерной лабуде. Они «знают», что наши компьютерные системы создаются по образу и подобию Большой Реальности,

«Сенсуалы»

Эти парни доказали, по крайней мере — себе, что операторы Там сидят в шлемах и костюмах виртуальной реальности, а мы есть то, что Они сейчас ощущают и видят.

«Ублюдки»

Приверженцы версии инопланетного участия в нашей жизни, любители летающих блюдец. Те, кого мы называем Операторами, разумеется, тоже инопланетяне.

«Ходоки»

Приличные ребята, но пофигисты, образцовые игнорщики почти всего, почитаются в народе за умников.

«Фокусники»

Говорят, что реальность представляет из себя бесконечное поле объектов, полный комплект возможностей выбора. А наш ум лишь фокусирует внимание, вычленяет из реальности и демонстрирует сам себе нужную картинку. Иногда кажется, что они правы.

Некоторые сущности, которых пока нет, но скоро будут: аквароб, биофренд, робариста.

---

(с) Сергей Тихорадов, v2.11,ноябрь 2020