крис арт

ближе к нулю. Часть II Первая зима

Глава 1 мама

Ближе к нулю II (полная версия. решение от 10.11.22)

Крис АРТ

!редактирование

И кто безумен, отмечен, отвергнут — мы ли, с нашими замкнутыми и устойчивыми представлениями о мире; или те, другие, в ком хаос бушует и сверкает грозовыми вспышками?

Э.М.Ремарк "Чёрный обелиск"

Ⅰ. Мама

Тёплый летний ветер играл с поверхностью воды, создавая мелкую рябь. Я стоял на краю бассейна, наблюдая, как солнечные лучи пляшут на водной глади. Где-то там, в глубине, стояла мама — ее смех разносился по всему помещению.

— Ну что, чемпион, готов показать класс? — ее голос звучал так бодро и весело, что я не мог не улыбнуться в ответ.

Она подплыл к бортику, отряхнула воду с волос и протянула мне руку. В тот момент она казался мне самым сильным человеком на свете — ее руки были такими надёжными, а улыбка такой искренней.

— Давай, сынок, не бойся. Я рядом.

Первые попытки были неуклюжими. Я барахтался в воде, как утопающий утёнок, но мама терпеливо поддерживала меня, объясняя каждое движение. Ее пальцы крепко сжимали моё запястье, пока я учился делать гребки.

Постепенно вода перестала казаться враждебной. Я начал чувствовать себя увереннее, и вот уже мама отпускает мою руку, позволяя плыть самостоятельно. Я знал, что она гордилась, когда я преодолевал первые метры без поддержки.

Мне недавно приснился этот сон, и я думал об этом снова и снова. Это единственный сон, который не был кошмаром. Или это воспоминание?... Тогда это единственное, что я вспомнил о далеком детстве. Но я никак не мог

Почему, когда нас должны переполнять чувства, мы ничего не испытываем? Или нам только так кажется: переживания настолько сильные, как острые ножи, заставляющие нас страдать или восторгаться, — мы их отталкиваем, прикрываемся ледяной глыбой; они отодвигаются, прячутся так глубоко, что мы остаёмся спокойными. Но разве они теряют со временем свою остроту? Не оттачиваются ли они о каменную глыбу, поражая нас при каждом ударе?

Я спустил наушники, не ожидая увидеть перед собой Алана. Почти привыкнув к отцовской квартире и к его другу, я всё же чувствовал, будто он постоянно рядом. Однажды он признался, что на время его отсутствия присматривает за мной. Как будто я ребёнок — скорее, это его личная инициатива.

Алан особо не вмешивался в мои дела, но не раз я замечал на себе его контролирующий взгляд. Не раз меня посещали мысли, что он знает обо мне больше, чем я сам. Это может пугать. Когда он появлялся в своём чёрном пальто и такой же чёрной рубашке, мне становилось не по себе. Бывало, его взгляд стекленел и утопал в этой темноте, когда он смотрел на меня, — поэтому я старался не испытывать его на себе, как сейчас. Его неведомое внимание проникало в меня, словно он пытался расколоть ту ледяную глыбу, за которой я прятал настоящие чувства, пусть сам не понимал этого. Но никому не понравится, когда в тебе копаются, тыкая маленькими иголочками.

— Я звонил, — он продемонстрировал ключи от квартиры и опустил их передо мной на стол, задержав на секунду взгляд на моём лице. Было на что посмотреть. — Что слушаешь?

На его пальто уже растаяли редкие снежинки, почти не оставляя следа. Недавно это была замёрзшая капля: переродившись в узорчатую материю, она, падая, уловчилась приземлиться на нечто иное, чем земля, надеясь, что это куда лучше. Но что принесло ей человеческое тепло крепкого плеча?

Я одёрнул себя: Алан — друг отца, не тот человек, к которому я настороженно относился. Больше не тот человек.

— Что случилось? — Вряд ли его интересует, чем я занят. Не зашёл же он так рано утром лишь затем, чтобы посмотреть, как мои дела?

— В твоём возрасте я тоже любил слушать музыку, — Алан вышел и направился в другую комнату; его голос уже доносился оттуда. — Но не в тишине. Твой отец вернулся.

Я снял наушники и пошёл за ним. Значит, его трёхмесячное отсутствие закончилось!

— И где же он сам? — Я наблюдал, как он собирает вещи.

— В больнице, но ничего серьёзного, — он поспешно, как мог, поправился. — Небольшая авария. Я сегодня же привезу его домой. — Он произносил слова всё так же медленно, в своей манере, и складывал вещи в небольшую дорожную сумку. Он говорил так, словно больница и авария — обычное дело для отца. А во мне‑то всё уже похолодело…

Тут я вспомнил цель всей этой срочной и долгой поездки:

— Так он нашёл маму Даши? — Я всеми силами постарался сдержать возникший страх и беспокойство. Всё‑таки Алан успел пояснить, что всё в порядке. И голос его был убедителен.

— Да, — он перехватил готовую сумку. — Можешь позвонить, предупредить, что пропустишь первые пары. Ты же скучал по отцу?

Как же трогательно мы проявляем тоску! Выдерживаем образ в своей голове, пропуская через сетку памяти; грустим, потому что можем. Можем вспомнить голос, тянущий за собой приятные воспоминания; можем подбросить в голове безликий силуэт — безликий, потому что не в состоянии точно зафиксировать выражение лица. Но важно, что он был рядом. Он был! — и от этого тоска.

Раньше мне этого было не дано. Но отец… Все долгие неизвестные годы он скучал? И мысли его были о шестилетнем мальчике, который так долго не взрослел в его сознании?

Мы вышли и сели в «Майбах». Машина резво выехала по свежему снегу, оставляя грязные брызги после себя. В удобном кресле невольно чувствуешь себя надёжно.

— Ты подрался? — Он всё же обратил внимание на моё лицо и заговорил о небольших ссадинах, которые увидел.

Передо мной снова возникла физиономия однокурсника, которого я ударил. А вспомнив его слова в адрес Дэна, у меня снова зачесались руки. С тех пор меня часто преследовали разговоры о его неожиданной смерти; часто ко мне обращались те, кто помнил или знал о нашей дружбе, или те, кто слышал о нашей совместной работе. И всё это приводило ко мне.

Даже не знаю, как я завелся. Только помню, как быстро во мне разгоралась ненависть: она переходила в ярость, а в моей голове словно вспыхивало что‑то — и мне уже сложно было контролировать себя, как будто я готов совершить большее. Но главное — это богатое чувство в разряженном теле после адреналина, словно я открыл для себя новый вкус, который мне хотелось испытать ещё, вернуться к нему. Поэтому, сжав кулаки, я чувствовал, как злость во мне возбуждалась с каждым разом быстрее. Головой я понимал, что это неправильно, но, видимо, ещё не совсем…

Алану не нужно было подтверждение моих слов, и он не лез ко мне с поучительными речами — чему я был рад. Пока он только наблюдал и как будто отмечал для себя, «брал на галочку». Одним словом он дал понять, что я сделал что-то неправильное. Хотя, как я понял чуть позже, он заботился лишь о своем друге - как он отреагирует, увидев ссадины на моих руках. Возможно его удивит факт того, что я с кем-то сцепился. Меня, например, удивил.

Утро. Редкий крупный снег падал из нескончаемого облака — оно казалось размером со Вселенную и оттого заняло всё небо, скрывая солнце. Зимний пейзаж за стеклом казался застывшим. Деревья стояли неподвижно, укутанные в снежное покрывало. Шины шуршали по мокрому асфальту: Алан приоткрыл окно. Холодный утренний воздух просачивался через него, помогая мне не утонуть в своих мыслях и в тревожности, которая накрывала тяжелым одеялом, я бы всё пытался его сбросить. Алан вел Майбах уверенно, словно знал каждый поворот наизусть. Снаружи мир казался таким спокойным: снег продолжал падать, укрывая город белым одеялом, а машина не спеша везла нас вперёд. Я же пытался собрать мысли в кучу.

Мне вспомнилось, как два месяца назад он приехал ко мне в институт — после первой драки. О чём‑то говорил в деканате, затем спокойно предложил пойти в машину. Тогда я ещё ожидал, что он вспыхнет, накричит на меня. Но он не отец — думаю, поэтому не стал.

Я знал, что в тот день его не было в городе; предполагал, что его выдернули из Москвы. Он не казался уставшим, хмурым или раздражённым. Да, тогда я снова столкнулся с новой эмоцией, которую он не скрывал со мной.

В тот день Алан пояснил, что приехал по просьбе моей матери. Она очень переживает. Всю свою жизнь ей приходилось вести себя так, чтобы все, кто знал, что у неё есть сын, забыли об этом, а кто не знал — не интересовались бы. Она действовала, чтобы не привлекать ко мне внимание: даже её родители не знали о связи с моим отцом.

После его смерти она забрала меня к себе под предлогом, что якобы возьмётся за поиски семьи для «особенных детей». Подобных мне детей в то время обнаружили много — когда впервые заинтересовались деятельностью отца Даши. Не знали, что с ними делать.

Моя мама поняла: сделать вид для всех, что будто решила оставить одного ребёнка у себя, будет самым правильным решением. Моё имя нигде не будет упоминаться; её проверять не будут. Её отец ничего не знал, но работал в структуре, которая как раз занималась «особенными людьми». Если бы он узнал обо мне или моём отце… Но он бы не позволил сомневаться в своей дочери.

И Алан рассказал мне в тот раз, что десять лет назад мама всё же призналась своему отцу, моему дедушке, — а через неделю он случайным образом умер. Но все что я помнил - это каждое лето, которое я почему-то проводил с дедушкой и бабушкой по линии отца. И я ненавидел это время.

— Эй?! Мы приехали, — Алан коснулся моего плеча. — Задумался?

Через стекло я мог наблюдать ряд машин и белые стены одного из корпусов больницы.

— Эй!

— Извините,— мне нужно время собраться с духом. — Вспомнил наш разговор, когда вы мне рассказывали про дедушку.

Я обратил внимание, что Алан не выглядел хладнокровным. В похожем расположении духа я замечал его всего раз — когда он выпил лишнего. Тогда он нёс откровенную ерунду, слишком расслабившись, а вместо грубостей выдавал пошлые короткие шуточки, но это всё после вспышки ярости. Но сейчас алкоголь ни при чём, поэтому меня удивила его мягкость.

— Не извиняйся по пустякам. Что сделано, то сделано. Но не стоит таким показываться отцу. Пойдём на воздух? — он уже открыл дверь.

Не стал уточнять «каким таким», чтобы не слушать снова, каким подавленным я выгляжу.

Мы вышли из машины, я огляделся. Двухэтажное здание делило хирургическое отделение и роддом. Первый этаж даже побелен: отзываясь ко второму своей ангельской чистотой, он скрывал красные кирпичи и казался величественным. Видимо, хирургическому отделению прятать нечего — или оно не стремится к небесным высотам.

— Почему он в городской больнице? — хотя меня интересовало, почему он вообще в больнице - такое могло быть только из-за чего-то серьезного.

— На скорой везут сюда. Но мы всё равно заберём его домой — какая разница, откуда? — Алан вдруг остановился, не доходя до входа, строго посмотрел на меня. — Роман, всё, что я тебе рассказал тогда, оставь на потом. Олег наверняка хочет увидеть твоё довольное лицо. А ты постоянно думаешь… да не о том.

— О чём же надо думать?

— Просто перестань волноваться, — он похлопал меня по плечу. — И тогда… Я сказал о твоём друге, потому что ты должен услышать правду чётко и ясно. Тебе надо принять это.

Мне не хотелось говорить о Дэне. Я отвернулся, но Алан указал на входную дверь.

— Такие вещи надо выдавать, как есть. Твой отец, вероятно, хотел смягчить, но…

— Я прекрасно это понимаю! — развернувшись, я выкрикнул ему в лицо. Во мне резко всё перевернулось.

— Знаешь что?! Я тоже могу быстро выходить из себя! Либо ты начнёшь включать мозг, либо… — он посмотрел так, что глубоким чёрным взглядом будто делал дыру внутри меня — и мне всё стало понятно без слов. Если что, он меня быстро заткнет. Может это мне и нужно?

Но я помню, прекрасно помню, как я ненавидел Алана за то, что он сказал вслух мои опасения насчёт Дэна. Этого не забыть.

Он умер. Он умер. Он погиб. Он умер. Его нет.

Убили ли меня тогда эти слова? Убили ли они мою надежду на то, что он всего лишь попал в неприятную ситуацию, что это был не он? Мне все показалось? Он вот-вот придет...

Он умер.

Я уставился на дверь перед собой — на остатки скотча, прилипшего к стеклу. Полоски когда‑то были ровными, а теперь свисали клочьями, как изодранные флаги. Один кусочек ещё держался у самого верха — тонкий, почти прозрачный. Я следил за ним, как за маятником: он чуть подрагивал от сквозняка, то прилипая, то отлипая. Дышать стало трудно. Мир сузился до этого дрожащего лоскутка — всё остальное исчезло.

Шарканье ботинка меня отвлекло.

— Можно мне минуту, — вместо ответа я отошёл, отвернулся, пытаясь успокоиться, утихомирить злость и боль, которые внезапно вылезли вместе со страхом. Этого мне показалось недостаточно, и я поглубже вдохнул холодный воздух. Я обернулся, почувствовав на себе взгляд Алана. Он стоял позади меня, и сделал еще шаг в сторону. Но хоть молчит, не комментирует. Он больше меня самого хочет, чтобы я пришёл в себя. Но боже мой! Как ему это удаётся?! Откуда такое спокойствие?!

Всё в порядке. Всё в порядке. Всё в порядке.

Алан поймал мой взгляд и направился внутрь. Поднявшись на второй этаж, мы наткнулись на санитарку. Я наблюдал, как она распугивала всех по разные стороны коридора, указывая на время приёма, но, заметив Алана, чуть приостановила пыл, но не забыла про вывешенное объявление. Однако замолчала, когда тот подошёл, шепнул что‑то на ухо и вложил в карман её белого халата купюры. Будто испугавшись их шуршания, санитарка посмотрела по сторонам.

Алан прошёл вперёд по коридору и заглянул в одну из закрытых дверей, будто уже зная, что там находится. Я последовал за ним и увидел молодую женщину в новеньком халате, сидящую перед столом. Она подняла глаза и холодно ответила Алану. Он попытался улыбнуться, сделав несколько шагов внутрь. Меня взволновал их диалог: Алан спрашивал про рентген, про последствия аварии. Врач не ответила на его последнюю реплику. Поняв, что он вовсе не собирается её слушать, попыталась пригрозить ему, но он, не дожидаясь очередного «нельзя», скрылся, поручив мне добиться выписки. Я осторожно присел и извинился за его наглость. Она стала искать что‑то среди бумаг на столе и лишь иногда поднимала на меня взгляд. Когда я спросил про выписку, врача это почему‑то рассмешило. Наконец она нашла нужные бумаги — и вместе с ними два паспорта. Заглянув для проверки, передала их мне; я принял это как согласие.

— Я, конечно, могу выписать. Ваш друг вряд ли отстанет, да? — Она открыла тонкую карточку. — Пациентка, Ольга, в порядке — столкновение несильное. А вашего отца нужно лечить. У него ушиб левого плеча, а главное — вы знаете, что у него больное сердце?

Меня обдало холодом, я почти не слушал дальше, хотя она явно говорили что-то важное, про необходимые лекарства, которыми он явно пренебрегает. И последним укором мне был факт того, что когда-то он перенес инфаркт и у него слабое сердце. Чтобы не слушать дальше, я постарался перебить ее, расписался в журнале и скорее покинул кабинет с жутким чувством. Пока шел до палаты, несколько раз пробежался глазами по странице с фотографией и фамилией. Несколько раз перечитал. Мама объясняла, почему у нас с ней разные фамилии — они с отцом не расписаны. Но увидеть подтверждение, что у меня его фамилия, оказалось настолько необычным, что мой мозг не мог так сразу принять знакомые буквы.

Весёлые голоса доносились из открытой двери палаты — похоже, Алан рассказывал, как встретил их общего знакомого. Я остановился на секунду, успокаивая мысли в голове — точнее, утрамбовывая их в дальний серый угол, — и только после этого вошёл.

Папа улыбался и шутил, но иногда на его лице, в небольших ссадинах, проскальзывала тень боли. Левая рука перевязана, держалась на повязке. Алан помогал надеть рубашку, обходя раненую руку. Всё это выглядело неловко и неумело.

Я очень рад видеть отца. Всё это время не предполагал, когда же он вернётся — и вернётся ли. Он тогда почти сразу уехал, и теперь мне казалось, что я совсем недавно узнал: он и есть мой отец. Что это были не несколько месяцев, а всё те же пятнадцать лет — и мы снова встретились, как в первый раз. Я слишком привязываюсь к людям, которые рядом со мной, слишком. В меня они даже не прибиваются, как стальные гвозди, а впиваются как вшитый недостающий орган, и, вырвав его, рвут на куски и меня, мою плоть.

— Рома, здравствуй, — отец улыбнулся, потянув моё имя, и посмотрел на меня — точнее, осмотрел, как бывает, делает только он, и к чему я не привык.

— Здравствуй, — показать улыбку в ответ у меня не вышло. Я кинул документы на кровать и тоже постарался ему помочь, чтобы не стоять перед ним, не давать возможности рассматривать меня и замечать, как ужасно я себя чувствую.

— Ну, как ты тут без меня?

Хочется что-то сказать, но не знаю, что. Замечаю, что вместе с паспортами кинул листок от врача.

— Это...там про лекарства. Я не всё запомнил, но врач записала, там.

Отец улыбнулся еще раз, немного обернувшись.

— Рома, убери их сразу в сумку, чтобы не забыть. И, пожалуйста, спроси у Оли, готова ли она.

Убирая паспорта в сумку, я вспоминал номер второй палаты. Как же так случилось? Как дошло до больницы? Неужели это мой отец попал в аварию?

Я повернулся к отцу:

— Как это случилось?

— Ночь и ледяная дорога, Рома. А я долго не спал. Моя ошибка.

Отец с какой‑то простотой рассказал мне об этом — и меня даже заклинило. Я так и остался стоять, смотреть на него, застёгивая молнию на сумке, которую тоже как будто заклинило.

— Рома, всё хорошо, — чуть тише проговорил отец, а его лицо стало серьезным. Алан же уставился на меня — похоже, с желанием рассмеяться.

Я вышел из палаты, нашёл нужную под номером двадцать, предварительно постучал и вошёл. У двери я поздоровался. Ольга уже была одета и резкими движениями что‑то складывала в сумочку.

— Рома? Здравствуй, проходи, — почти не глядя на меня, она пригласила войти.

Я остался у двери.

Просторное светлое помещение — как и у отца. Видимо, платные палаты.

Но даже роскошь не могла скрыть её натянутой улыбки и холодного взгляда.

— Папа просил узнать… — при первой встрече я её не разглядел — не было возможности. Сейчас она выглядела спокойной женщиной, на вид моложе своих лет, и чем‑то напоминала мне свою дочь, только с короткими светлыми волосами. Но ещё что‑то резкое проскальзывало в ней — в тонких руках, худом лице, быстрых и мелких движениях.

На мои слова она наконец подняла голову:

— Спасибо. Да, я почти готова.

Для пациентки она хорошо выглядела, но я чувствовал, будто она слишком старается говорить со мной мило.

— Спасибо, Рома, — она вдруг сделала шаг ко мне и неожиданно положила свою руку на мою.

Тут же одёрнул её. Вся суета остановилась.

— Извините, я не специально, — на выдохе проговорил я и быстро вышел из палаты, сам не понимая своей реакции. Я как будто забылся и, избегая катастрофы, испугался незнакомого мне прикосновения. Не зная, чего ожидать… от себя? Или, наоборот, прекрасно представляя, что может случиться?

Сердце слишком быстро стучит.

— Ты же Рома, да. Помню тебя. Ты помог Даше.

— …Ну ты так прямо и скажи! — послышалось, когда я возвращался к отцу. Алан замолчал, заметив меня, а выражение лица его друга выдавало приятную мягкость.

Сообщил о готовности Ольги, обратив внимание, что для папы она — «Оля». Вдруг до меня дошло: она единственная всё это время знала правду, даже была причастна к ней. Только сейчас я это сопоставил и понял, насколько она близка к моему отцу. А он защищал не только Дашу, но и её.

Я ведь должен быть ей обязан. Ведь это именно она спасла его. Ещё Ольга — мама девушки, которая мне не безразлична. Но почему у меня другие чувства…

Когда мы вышли из палаты, увидели, что она стояла в коридоре и ждала нас. Папа подошел к ней, поинтересовался ее состоянием. Она также сухо и наиграно. Или только я это видел?

Майбах занимал два места на парковке перед больницей. Отец открыл переднюю дверь для Ольги, после чего мы с ним устроились на задних сиденьях и погрузились в мрачный поток серых и грязных железных коробок с колёсами — каждый пытался добраться до своего пункта назначения под этим пасмурным холодным небом.

Вдруг зазвонил телефон. Отец не торопясь вытащил мобильник из внутреннего кармана куртки, взглянул на экран и приложил трубку к уху.

— Алан, останови машину. На минуту, — отец захлопнул телефон, дождался, пока Алан припаркуется у обочины, поправил куртку — чтобы не сползла с плеч в расстёгнутом виде — и вышел из машины.

Его друг даже не стал уточнять, что случилось, только остановился. Я обернулся и сквозь стекло, сквозь шторы увидел, как за нами припарковалась старенькая «Ауди». Я зачем‑то посмотрел на номер, но его не было. Водитель вышел, пожал отцу руку и достал бумаги — показал ему.

— Что там случилось? — Ольга обратилась к Алану.

— Какая разница? — отозвался он равнодушно.

Я обернулся к ним и наблюдал за их беседой:

— Это ты помог моей дочери сохранить работу?

— Вы хотите сказать «спасибо»? Не стоит, — Алан не дал ей ответить. — Я в первую очередь выполнял просьбу друга.

— Выкупить редакцию — это и есть просьба друга? Это не слишком даже для друзей? — почему‑то недовольно отозвалась Ольга.

— Так вам что‑то не нравится? Что?

Ольга не успела ответить: отец вернулся в машину.

Никто из нас ничего не сказал, не спросил. Мы понимали: папа всё объяснит сам, если можно. А если молчит — значит, нельзя. Только я хотел, чтобы это было «пока…».

Мама Даши предложила поехать уже, хотя Алан и так собирался. Из их короткого разговора мне показалось, что они друг другу не нравились. Я понимал: друг отца совсем не такой, как он, и мог многим не нравиться — но только не женщинам, по моим наблюдениям. Значит, Алан и сам не хотел произвести на неё приятное впечатление.

— А твои как дела? Как учёба? — отец обратился ко мне как ни в чём не бывало.

Я пожал плечами:

— Нормально.

Ожидал дальнейших вопросов, но он молчал.

Мы подъехали к дому Даши. Вышла её мама, а за ней — мой отец. Он проводил её на пару шагов до подъезда. Я заметил, как она шепнула ему на ухо, положив руку на плечо, поправила куртку. После этого я отвернулся — не желая дальше знать, что может произойти. Алан наблюдал за ними. Но, кажется, ничего не произошло.

Когда мы наконец приехали домой, отец отправил меня на учёбу, заверив, что до моего прихода не собирается вставать с дивана. Видимо, он правда устал и был рад оказаться дома; к тому же он по‑прежнему оставался пациентом. Я с большим нежеланием оставлял его, но папа уже устроился в одной из комнат и закрыл глаза — всем видом показывая, что собирается отдыхать.

Алан уехал по своим делам, но перед этим порекомендовал мне делать то, что говорит отец, и дать ему отдохнуть. Тогда я отправился в институт через дорогу. В любом случае я уходил недалеко и всего лишь на несколько часов — это придало мне уверенности.

Снова пасмурное небо. Ещё чаще начал падать снег, превращаясь в кашу под ногами. Накинув капюшон, я поторопился к серому высокому зданию. Занятия давно начались, но я успел на пару и даже постарался быть внимательным, включиться в работу.

Дарья по этой причине не была сегодня с нами в больнице. Алан хотел встретить её маму без неё. Я поймал себя на мысли, что уже рассчитываю, сколько потрачу времени на дорогу до места её работы. Очевидно, я уже принял решение — поэтому после перерыва не вернулся в аудиторию.

На остановке мне не пришлось долго ждать автобус. Всего четыре пункта — и я встречусь с Дашей, поделюсь с ней самой важной новостью. Мне даже хотелось бы, чтобы кто‑то — может, даже она — поступил так же, оказавшись на моём месте.

Надо было уговорить Алана и заехать за ней ещё утром — но отец… Возможно, это моя вина, что у неё так и не получается управлять своей энергией. Ведь я способен помочь ей научиться сдерживаться — но, кажется, сам боюсь это делать.

Автобус был полон пассажиров и от остановки к остановке их меньше не становилось. Похоже, обеденное время, час-пик. Несмотря на погоду за окном, в салоне жарко. Внезапно я почувствовал, как через меня проскочил мощный заряд. Это длилось долю секунды, и я не смог понять, как это произошло: одной рукой я держал поручень, другую опустил в карман куртки, и в это время автобус остановился, сменяя пассажиров и впуская неприятный холодный воздух. Даже оглянувшись вокруг, я не способен определить от кого мог почувствовать такое. Нужно быть осторожнее, лучше бы я взял такси, как планировал сначала. Я с напряжением ждал следующей остановки, возможно зря, ведь этот кто-то уже мог покинуть автобус, но в любом случае пришла пора и мне выходить. Ещё, что меня озадачило — это какой мощности силу я пропустил. Кроме Даши и ее отца я ни у кого не встречал. Автобус остановился, я перехватив поручни, почувствовал, как по мне опять пробежали тысячи мурашек, оставляя после себя такой же холод, что встретился мне при выходе. На какое-то время я окунулся в облако заряженных частиц. Оказавшись уже на остановке, я осматривал выходящих со мной людей, они теперь расходились в разные стороны, и что я мог определить лишь взглядом? Это случайные люди, не обратившие на меня внимание.

Правильно ли бояться признаться себе, что меня это не только испугало, но и очень заинтересовало? Этот кто-то притягивал меня и мое воображение, мне хотелось снова прочувствовать это напряжение и узнать, кто это. Я некоторое время стоял, озадаченный, уже рассматривая прохожих, после чего понял глупость этого занятия, поэтому, стараясь сбросить неоднозначные чувства, как наваждение, отправился к Даше.

Всего лишь встретил кого-то в автобусе, ничего странного. Это мимолетное чувство. Все прошло. Лучше так, явно, чем встретить того, у кого я могу разбудить способность. Жить с этим еще то удовольствие. И обрекать кого-то на такую жизнь я никак не могу. Остановился, вдруг поняв чувства Даши. Она чувствует свою вину за то, что разбудила во мне это…эту ужасную способность чувствовать.

Нужно отдышаться!

Уже в привычном красное здании прошел по узкому длинному коридору, мимо комнаты, откуда пахло кофе, и оказался в открытом офисе. Ее, как всегда, я заметил сразу. По привычке убирая за ухо длинные светлые волосы, поправляя края нежной блузы и ремешок на талии, она склонилась над коллегой и разглядывала что-то перед собой, иногда комментировала. Затем работник поднялся со своего кресла, и они начали бурно обсуждать что-то. Его лицо мне знакомо. Я до боли сжал кулаки. Всё хорошо. Все хорошо. Наверное он благодарил за что-то Дашу, потому что я смотрел, как он гладит ее по плечу и говорит что-то в лицо. Вспомнил, что несколько раз выходил из дома за минут тридцать до конца ее рабочего дня, сам не заметив, шёл пешком по главной улице и обратно. Несколько раз. И если бы она спросила, зачем это делал, я бы не нашел ответа. У меня ответов нет. Ужасно устал, морально. Иногда я мечтаю всё вернуть назад. Чтобы заснуть, потом проснуться как обычно, пойти на учебу. Встретить по пути... Да что это я! Заткнуть бы себя в своей же голове. Но не могу.

До меня доносился ее смущенный смех, в этот момент хотелось развернуться или подойти, чтобы врезать ее коллеге! Еле сдержался, вспомнив, зачем пришел. Свет в редакции мелькнул, тогда она подняла голову и поймала мой заинтересованный взгляд. Не торопясь подошла, сжимая в руке карандаш.

— Ты неожиданно, - она прошла вперед в сторону комнаты отдыха. - Что-то случилось? - немного повернулась ко мне, задавая вопрос.

Мы вошли в помещение, больше напоминающее кухню, теперь поделенную на две зоны. У стены поставили мягкие кресла, журнальный столик. За моей спиной хлопнула дверь, я вздрогнул. Даша ждала, оперевшись о столешницу, снова поправила ремешок. Она еще не знает.

— Рэй? Ты давно не приходил, что случилось? Даже не конец рабочего дня.

Она опять завела руку за ухо, я невольно улыбнулся этой ее привычке.

— Твоя мама… - я представлял, как сообщу ей эту новость, и как она будет рада ей, но оказалось сложно произнести слова вслух, особенно после увиденного. Я зачем-то размышлял, сколько лет ее коллеге. На вид ему лет двадцать пять. Он старше меня, но они работают вместе, и она вынуждена помогать ему с работой. Я знал, что он не так давно работает здесь.

— Твой папа вернулся?! - Даша посмотрела на меня так внимательно, что я мог разглядеть ее большие глаза.

— Вернулся.

— Ты хочешь сказать, что он нашел маму?! Рома?!

Это момент, ради которого я хотел увидеться с ней. Теперь Даша улыбалась, и я мог наблюдать это. Я со страхом встречался с ней, боясь ее холодности и безразличия, которые казались отчаянием, под конец захлестнувшие и меня, поэтому я понимал ее. Но я сделал глупость - перестал приходить к ней, ссылаясь, что у меня поздно заканчиваются пары. Последний раз мы виделись в магазине. Когда это было? Пара недель точно прошла. У нас появились мобильные телефоны, что позволяло спрашивать друг у друга, как дела в общем. Этого хватало до сегодняшнего дня.

— Да, она дома.

Она, тут же обрадовавшись после моего подтверждения, сделала шаг ко мне и торопливо обняла, затем начала вслух повторять, что ей нужно собираться. Даже не заметила как бросилась током в меня.

— Я сейчас! - Даша убежала из комнаты, еще чаще убирая волосы, которые, казалось, теперь мешали, тормозили ее своим беспокойством, а я остался, ещё не до конца отойдя от ее короткого прикосновения, в напряжении почувствовав только его тепло. Я вышел в коридор, понимая, что хочу еще раз взглянуть на ее коллегу, но появилась Даша уже в сером пальто с сумочкой в руках, и, не скрывая волнения, позвала за собой.

Холодный воздух кружил снова редкие снежинки, долго не давая им упасть на еще теплую для них землю, будто сохраняя им жизнь для еще какой-то цели, а они похоже танцевали, понимая это.

— Ты сказал, она дома? - Даша улыбалась. - Откуда ты знаешь? Вы виделись?

— Да.

Мы спешили на остановку. Приятно смотреть на Дашу, как будто я давно не видел ее в приподнятом настроении, я и сам почувствовал себя лучше, больше не обращая внимание на так холодно начинающийся декабрь.

— Рэй, - Даша остановилась, обратившись ко мне, - я знаю тебя, ты всегда так смотришь и молчишь, но, пожалуйста, расскажи мне!

От ее слов мне снова стало сложно говорить.

— Пойдем, надо успеть на ближайший автобус, - она пошла вперед.

Я догнал ее и, поравнявшись, коротко объяснил, как встретился с отцом и ее мамой, и то, что информации, что происходило с ними за это время и подробности аварии, у меня нет. Вместе мы успели на нужный нам транспорт, Даша нетерпеливо ждала конца маршрута на сидении рядом со мной, чтобы наконец увидеться с мамой, и благодарила за то, что я пришел к ней, иначе она бы потеряла полдня. Мне приятно слышать, что я помог ей и даже обрадовал. В автобусе хоть и свежо, но достаточно тепло. Салон прогревался через пыльные решётки по его периметру. И я смотрел на раскрасневшиеся лицо девушки. Она разговаривала со мной так естественно, как обычно, будто я не пытался затаиться и от нее последнее время.

— Да, ты тоже рад, что твой папа закончил ее поиски? Он так помог. Интересно, что случилось…- она задумалась на некоторое время. Но потом, видимо приняв только приятное, отпустив мысли, которые могли затуманить ее радость, снова улыбнулась.

— Ты поэтому последнее время не появлялся? - Даша указала на ссадины на моем лице и руках. - Что-то случилось?

Хотел сказать, что нет, не только это было причиной, но Даша положила свою тёплую ладонь и следила за моей реакцией. Вдруг ко мне пришла мысль - что если в автобусе мне показалось? Вдруг в это раз действительно была неисправность транспорта?

— Иногда я тебя не понимаю, ты часто бываешь задумчивый, знаешь? Но вспоминаю ту историю ученых, что рассказал мой папа…и тот врач Алексей Сергеевич… и почему-то чувствую, как будто это я виновата - не они или мой отец, а я! Но приходишь ты, и я замечаю, как ты смотришь.

Хоть она говорила спокойно, я воспринимал ее слова как крик. Он в моей голове.

— Что ты хочешь сказать? — осторожно спросил.

— Ты чувствуешь себя так же.

Мы приехали. Отпустил ее руку, выйдя на остановку, понял, что на этот раз Даша ждет ответа, ведь это утверждение и вопрос. Она, как отец, лезет ко мне в душу.

— Пойдем, тебя ждет мама, - я направился в сторону дома к пешеходному переходу.

Даша схватила мою руку и крепко сжала, продолжая шагать рядом и смотрела только вперед. Может быть, я всегда ожидал чего-то подобного, поэтому последнее время постоянно себя контролировал и ничего не чувствовал, кроме ее тепла. Но тепло разливалось в моем сердце, в груди, мне кажется, я выдыхал из легких горячий воздух, настолько приятное чувство наполнило меня. Но только рядом с ней. И одновременно я постоянно должен контролировать ее энергию. Без этого не могу коснуться ее, а она меня. И мы боимся прикасаться друг друга, иногда, как сейчас, откидываем страхи и заботы далеко и без раздумий берем друг друга за руки. Кажется, что без раздумий, но на самом деле я будто на автомате переключаюсь и постоянно контролирую свои эмоции рядом с ней. Я чувствую, как она тоже пытается.

Внимательно посмотрел на лицо девушки, пока она шла рядом. Даша повернулась, конечно заметив, что я смотрю на нее.

— Рэй, все нормально? — она показала улыбку и обратилась с ней только ко мне.

— Все хорошо, — прошептал я.

Не стал отвечать ей на предыдущий вопрос. Она заставил меня задуматься, я бы не хотел, чтобы она чувствовала себя виноватой. Вина постепенно, как плесень, уничтожает нашу плоть. Я это знал и не желал ей того же. Тем временем я заметил, что она легко одета для декабря. Она объяснила, что новый директор должен был подвезти их, так как ее дочь учится в музыкальной школе, им по пути.

Я знал, что Алан предоставил машину, чтобы ее отвозили домой, но она отказалась пользоваться ею. Поэтому я уточнил, предчувствуя, что мне не понравится ее объяснение.

— Кого это нас?

— …коллега. Он занимается версткой…

Я глубоко выдохнул, так, что шум заглушил ее последние слова.

— Так ты ему помогаешь освоиться или он тебя чему-то учит?

— И то и то, по мелочам.

— И что же последнее он тебе показывал? — я приложил огромное усилие, чтобы не назвать его таким словом, отчего стало бы неудобно перед девушкой.

Даша немного задумалась.

— Вчера помог конвертировать файл.

— Почему ты не позвонила мне!?

Она хихикнула.

— Рома, ты же на парах, я не могу тебе звонить каждые пять минут, если что-то понадобиться. Вокруг достаточно людей, кто лучше меня разбирается в компьютерах.

— Ты можешь звонить мне в любое время. Даже если это мелочь, — я предупредил ее вопрос.

— Это происходит само собой в рабочем процессе. И у нас, между прочим, нет специалиста, который как и раньше приходил бы и настраивал или чинил технику, только потому что ты отказался.

Она знает, как закончить разговор. Алан сказал, найдет человека. Не хочу в этом участвовать.

Вдруг она остановилась, сжала мою руку, затем схватила снежок и запустила в меня. Я не ожидал.

— Ну, расслабься. Эх, — она тут же скрыла едва возникшую улыбку. — Так, а чем ты занимался всё время кроме учебы, работы? Бывало же такое? — Даша снова медленно шагала рядом, ожидая от меня ответа, я же прокручивал в голове моменты с едой, сном, учебой, да и больше ничего не было. Пустые дни: понедельник, вторник... Она остановилась. — Ладно, Рома. Но я скучала.

Я тоже.

Поймал ее взгляд: с каким блеском можно сравнить исключительное перевоплощение, когда в глазах не отражение новогодней мишуры, а внутренняя искра, поднимающая волнение, возникшая сию секунду, не предусмотренная, не продуманная, настолько искренняя, что Даша сама не замечает этой улыбки в глазах, а мне позволяет застыть. Редко наблюдаю, как радость может вспыхнуть на лицах людей, оголяя их истинную красоту, когда никто не задумывается, что делает, как ведет себя, правильно ли это, подходящий ли момент, действительно испытывает счастье.

— Понимаю, у тебя учеба. Но мне кажется, ты любишь оставаться наедине с собой.

— Что в этом плохого?

— Нет. Я хочу сказать, что сейчас не надо. Я помогу и поддержу тебя. Мне грустно только от того, что ты чаще всего подавлен. Не хотелось оставлять тебя одного надолго. Ты мог бы прийти ко мне на выходных, мы могли бы посмотреть фильм.

— Ты можешь прийти ко мне, мы посмотрим фильм.

— Рома! — воскликнула Даша. — Ты так просто говоришь об этом!

— А что в этом такого? — я оглянулся.

— Честно признаться, мне приходят мысли, что из-за моих родителей тебе сложно со мной общаться. Ты мне такого не предлагал раньше.

Надо сосредоточиться. Мне не хочется думать о том, что было до отъезда папы.

— Рома?

— Не предлагал, потому что не думал, что ты хочешь посмотреть со мной фильм. А родители не при чем. Правда. С твоей мамой все в порядке.

— Вот именно: я хочу. Почему этого ты не хочешь? Вот я о чем!

Сказать, что я не думал об этом? Она решит, что я не думал о ней. Так и скажет, после чего станет выяснять отношения. Она спросит, что между нами: я только помогаю ей или что-то еще; спросит, нравится ли она мне. Если я скажу, что мне надо подумать, она возмутится - неужели мне нужно время, чтобы подумать, как я к ней отношусь? В любом случае, обидится. Дэн не советовал бы так говорить. Что бы он предложил?

— Согласен с тобой, нам нужно отвлечься. С чего ты взяла, что я не хочу?

— Мы реже видимся. И ты молчишь.

Молчу?

Я внимательно посмотрел на неё.

— Может быть я не умею говорить?

Вдруг Даша заговорила тише:

— Мне казалось, ты обиделся на меня. Из-за того. Тогда.

Надеюсь, она не вспомнит сейчас как рассказала всё моему отцу. Все, что произошло в доме ее отца, в той заброшенной больнице. Отец посчитал, что я в шоке, что там произошло то, что впечатлило меня. Даша рассказала все, что видела. Как врач показал мне, что я могу влиять на других и выявлять в них особенность, что могу также активировать в них ее, как однажды Даша во мне. Как ко мне подводили разных людей и наблюдали за тем, что я могу. Как я увидел...В животе закрутилось волнение.

— Рома. Ты что...— Даша подошла вплотную ко мне и погладила по голове. Точнее как обычно в своей теперь манере сделала вид, что приглаживает волосы. Глаза у нее взволнованные. Что-то случилось? — Ты снова так побледнел.

Опустил ее руку. Лучше не смотреть в лицо, но она старалась заглянуть в него, посмотреть мне в глаза.

— Совсем нет. Правда. Нет. У меня много дел, и я устал.

— Ладно.

Взгляд, который она задержала на мне, напомнил отца.

— Знаешь, Рома, ты...Мне показалось, что твой папа был прав. Ты тогда был сам не свой. Да и сейчас не пришел в себя.

Почему я не могу провалиться сквозь землю?

— Поэтому ты закрылся и не общался со мной. Ты можешь рассказать мне, поделиться со мной.

Держи себя в руках.

Она вдруг уткнулась лбом в мое плечо, не обнимая меня, касаясь только головой. А мне удалось вдохнуть поглубже и перебороть внезапно возникшую слабость.

Так мы помолчали пару минут.

— Пожалуйста, поговори со мной.

От этих слов у меня словно онемел язык. Что мне ей сказать? Что меня разрывает на части от мысли, что я могу кому-то навредить? Что я волнуюсь за отца? Мне так хочется о многом спросить его, чтобы именно он мне объяснил всё, чтобы наконец был рядом. Что я никак не могу забыть взгляд ее отца, когда он коснулся меня? Что как только засыпаю, мне кажется, что я снова заперт в больнице и со мной готовы проводить исследования, просить перенять ток, который я не могу выдержать? И таким образом только врежу людям, которых ее отец каким-то обманом наверняка собрал и привез к врачу. Что мне страшно лишний раз коснуться ее, я так устал контролировать себя и эту энергию? Как признаться себе, что мне тяжело от постоянно выбора - коснуться ее или даже не трогать и не смотреть? Она будто моя, но не со мной.

Я так устал всё чувствовать. Хочется превратиться в ноль и ничего не значить.

Между нами сухо треснул разряд, и Даша резко отстранилась. Она уже понимает, что это значит - я перестал контролировать ее и себя. А я понимаю, что расслабился и поддался эмоциям. Поэтому она с грустными нотками в голосе спросила:

— Прости. Все нормально? Нет. Ничего не говори, но имей в виду, что можешь.

— Нет. Не всё нормально.

Она вдруг улыбнулась:

— Начало уже хорошее. И Рома, помнишь случай с магазином. Кажется, это было так давно. Но все это время хотелось извиниться, что я убежала. Ты переживал за меня, теперь я знаю. А мне тогда так страшно стало. Из-за того, что снова это случилось со мной, из-за того, что ты бы узнал обо мне и посчитал ненормальной, не поверил бы. Нашел другое объяснение. Извини. Долго мне не верилось, что кто-то еще может чувствовать то же, что и я. Потом твой папа прислал письмо с просьбой не ходить на работу.

И так не мог разговаривать, еле сдерживался, и тут она еще вспомнила этот тяжелый для меня момент. Конечно, я прекрасно помню, как переживал за нее. Даже непонятно было, в порядке ли все с ней... Но, когда она договорила, до меня дошло:

— Папа знал! Он и об этом случае знал.

— Ты удивлен? Похоже, знал.

Мы уже подходили к ее дому, и у подъезда она остановилась.

— Твой папа присматривал за тобой и всё видел. Зайдешь?

— Нет. Папа дома, пойду к нему.

— Да уж, вряд ли тебе хочется знакомиться с моей мамой.

— Я с ней, кажется, познакомился немного.

— И всё нормально? О чем вы говорили?

Я вспомнил, как увидел ее в палате. Мне стало не по себе.

— Просто познакомились. Я же виделся с ней и раньше.

— А-а, ну да, — она смутилась, — тогда...папа что-то такое умеет делать, отчего совсем не соображаешь.

— Ты очень испугалась.

— Я только потом поняла, что так он завлек тебя. Но... может немного.

— Ты поняла, как он это делает? — я прогнал волнение, вспомнив тот вечер.

— Нет. Он сам рассказал. Он сосредотачивает свою энергию, и когда касается кого-то, их энергия скапливается и ... забыла, как он это назвал... атакует носителя. Поэтому мы можем быть не в себе. Это было тяжело...— она помедлила и заморгала, преодолевая слезы, а я будто проглотил кинжал, — понимаешь, будто вся тяжесть была у меня в голове.

— И он тоже извинился перед тобой. Ты его простила?

— Не знаю, — она вздохнула, — пока не могу в этом разобраться. Сложно с родителями. Вот они всё время, сколько я помнила, ругались. Мама ненавидит отца из-за этой энергии, что он мне передал. Рада, что твой папа не такой и близок к тебе. Ну а мне пора. Моя мама, знаешь, она может быть резкой, — переминаясь с ноги на ногу, противореча словам, она подошла ко мне близко-близко, будто бы так стало бы теплее, и поправила мне куртку. Я чувствовал, как энергия в ней высвобождается, и я пытался контролировать ее. Она захватывала и меня, отчего по кончикам пальцев проскальзывал ток. Пока Даша говорила, я внимательно смотрел в ее глаза. Как мне хотелось оказаться еще ближе к ней! И я вспомнил, почему перестал видеться с ней - так больно понимать, что будущего у нас не может быть!

В груди давно всё сжалось, и я не смог промолчать:

— Я тоже скучал.

Она улыбнулась, и эта улыбка стоила всех моих кошмаров и неуверенности. Стоила всех моих страхов и сомнений.

— Я знаю! — уверенно произнесла она, еще больше улыбаясь. Её пальцы слегка дрогнули, когда она снова поправила воротник моей куртки, и я почувствовал, как по венам пробежал электрический разряд.

Энергия между нами сгустилась, стала почти осязаемой. Я видел, как в её зрачках отражается что-то большее, чем просто радость от встречи и моих слов. Что-то хищное, расчётливое и кокетливое.

— Ты не можешь скрыть свои чувства, Рома, — прошептала она, наклоняясь ближе. — Я вижу тебя насквозь.

Её дыхание коснулось моей щеки, и я невольно отпрянул, чувствуя, как внутри всё сжимается от противоречивых эмоций.

Не стоит играть со мной, Даша.

— Ну вот, Рома, ты улыбаешься, лишь бы не ляпнуть лишнего. Но всё хорошо. Не волнуйся ты так.

Ее голос звучат тепло, и я немного расслабился. То, что она меня понимает, хорошо. Мне не нужно думать, что она не так меня поймет. Это я сам усложняю всё в своей голове. Но моя улыбка скорее была нервной, чем удовлетворительной.

— Ладно, я побегу. Хочу поговорить с мамой. Увидимся?

— Увидимся, — теперь я улыбнулся, потому что определенно порадовался этой мысли.

Мы попрощались, и я с облегчением пошел домой. Отец и правда спал на диване, только на кухне налит, но не выпит чай, так же лежали незнакомые мне ключи и телефон, и папины часы.

Обычно и непривычно тихо, хотя отец спал в соседней комнате. Остаться в этой квартире было моим условием, он собирался уехать из этого дома, а может и города в итоге, а может и страны, но я не мог оставить здесь все. Мне хотелось убежать, но от мысли, что я потеряю, становилось не по себе, даже страшно. В стенах этого дома, идя по знакомым улицам, понимал кто я, даже смотря в этот монитор, пусть мне и хотелось оказаться настолько далеко, чтобы не видеть знакомые двери, стены, лица людей, чтобы они помутнели со временем в моей памяти, но я понял, что больше всего я боюсь сейчас остаться именно без этого.

Жаль, я знал причину своего страха.

Я несколько раз проходил мимо, наблюдал как папа спит. Потом я взял книгу и читал, сидя на стуле, а потом мне показалось хорошей идеей сесть на пол рядом с диваном, где он спал. Книгу я выбрал увлекательную: Айзек Азимов в своей манере рассказывал о роботах-помощниках, когда другие люди даже не могли себе представить. Так предугадать будущее получилось только у него.

Я обратил внимание, что отец стал странно дышать, будто набирал побольше воздуха. Он повернулся еще больше на бок. Я попытался растормошить его, но он не просыпался, но сжал кулаки и зубы.

— Папа! — я тормошил его сильнее. Вдруг он открыл глаза. Они расширились от удивление и в тот же миг он весь расслабился. Затем повернулся на спину и закрыл глаза, его рука осталась на груди, и я видел, что он уже спокойно дышал. Я ждал, когда он скажет что-нибудь. Когда он открыл глаза, уставился на меня.

— Воды?

— Да, принеси, — он приподнялся, чтобы присесть, я помог ему и пошел на кухню. Когда вернулся, обратил внимание, что он придерживал руку.

— Болит, — я протянул ему стакан и сел на стул напротив. Он выпил воды, еще казался сонным и говорил как будто с неохотой.

— Немного. Ты уже пришел с учебы?

— Да, — не стал уточнять, что вернулся еще пару часов назад.

— Я еще немного полежу, — он медленно вернулся в лежачее положение на диване. — Который час?

— Конечно, — ответил я, но он уже закрыл глаза и лёг. — Пять часов. — С одну секунду мне стало досадно, что он собрался спать, мне хотелось поговорить, но потом я понял, что ему нужно отдохнуть. Когда он проснется, мы сможем пообщаться. Мне тоже стоило чем-то заняться, но я снова сел на пол у дивана и не заметил, как стал думать о Даше, о ее словах.

Отец снова проснулся достаточно поздно ночью. Видимо заметив свет от настольной лампы, он зашел ко мне в комнату, увидев, что я сижу на кровати, и со вздохом сел рядом. Свет от лампы почти не доставал туда, и я не мог рассмотреть его лицо. Я уже пытался лечь спать, но не удалось. Но я рад, что застал пробуждение отца.

— Как твоя рука? - я заговорил первым, мне показалось, что она ему приносит беспокойство.

— Наверно тебе это знакомо, - он снова вздохнул. - Почему не спишь?

— А ты? Врач сказала не напрягать руку.

— Рома, лучше скажи — это было за дело? — он указал на ссадины на моих руках.

Тут же поняв о чем он, зная, что тоже не прав, вспоминая, как словно окунулся с головой в злость и не смог сдержаться, я ответил, что не уверен.

Отец некоторое время молчал, и эту тишину я боялся прервать. Скорее всего он заметил ссадины еще в палате, но не стал ничего говорить. Зато сейчас его голос вдруг оказался твердым и бесспорным:

— Когда что-то подобное случится, ты должен сразу сказать мне. Но если этого не произойдет, а я увижу или услышу об этом не от тебя, то буду понимать, что это твой правильный и обдуманный поступок без последствий. Скажи, что понял меня.

— Да, я тебя понял.

Я немного удивлён его реакции, не ожидая подобного. И почему он уверен, что подобное снова произойдет?

— Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. И ты должен держать себя в руках.

— У меня нет проблем.

— Нет проблем? А как твоя учеба?

— Ты уже спрашивал.

Отец на это промолчал, поэтому я решил задать мучивший меня вопрос. И не только меня:

— Что случилось с Ольгой? Как ты ее нашел? Почему так долго?

— Как-нибудь я расскажу, — он встал без спешки, — но не сейчас. Я не готов, как ты, не спать несколько ночей подряд.

Он подошел к окну, заглянул, и, не оборачиваясь, сказал:

— Завтра, кстати, нас пригласили на обед. Оля хорошо готовит.

Похоже он не спрашивал, а ставил перед фактом.

— Ладно. Я рад, что ты вернулся, — эти слова мне давались легко. Отец обернулся, и я мог разглядеть его, но он не улыбался, как мне представлялось.

— Алан присматривал за тобой. Он не очень навязчив? Тебе это могло не понравиться.

— Совсем нет, все нормально.

— Ладно, — отец снова сел, но ближе, так, что я различал его лицо. — Не стоило мне так сразу уезжать.

— Я понимаю. Это хорошо, что тебе удалось найти маму Даши.

Отец задумчиво повторил последние два слова.

— Кстати, как у вас дела?

— Я не уверен…

— Только не говори это ей, — он перебил и показал улыбку, — женщинам такое не нравится. Какие у вас проблемы?

— С этим я тоже не могу определиться. Может это и не проблема вовсе.

Это данность, с которой нужно дальше жить.

— Какая-то неопределенность. К чему ты стремишься? Она же нравится тебе. Я знаю, что Даша спрашивала у Алана о тебе, ты перестал приходить.

И за это время Алан нашел в редакцию нового директора и бог знает кого еще. “Новые коллеги”. Даша, Даша.

— Думаю, ты разберешься с этим. Если возникнут проблемы, хотелось бы помочь тебе.

— А что с ее отцом? Ей безопасно работать там же и жить…?

— Пока да, Рома. Его привлекли только за мошенничество и финансирование незаконных медицинских вмешательств. Остальное не стали афишировать. Может быть пока что. Если он выплатит десятикратный штраф, то выйдет. Главное в этом случае, чтобы не узнали о тебе и Даше. А Управление позаботиться, чтобы нигде не упоминалось о нем, но, боюсь, даром ему это не пройдет.

— А тебе?

— Будем надеяться, что нет. Я все же прекратил действия с энергоположительными людьми без ведома Управления. Им такое не нравится. Врача и Диму все равно бы заставили ответить за это. Но, к сожалению, Юру привлечь не удалось.

— Да, жаль. Ты говорил, что защищал меня, пока прятал Дашу, но о ней ты тоже думал? Правда же?

— Конечно. К чему ты это спрашиваешь?

Я думал над тем, что папа все-таки пошел на то, чтобы продолжал прятать Дашу, когда произошло столкновение с ее отцом. Материнский инстинкт заставил Ольгу довериться ему, она случайно узнала, какой он. И он был уверен, что она никому не расскажет обо мне, о нём. Но все же отец Даши таил опасность для него. Насколько можно доверится ее матери?

— Ты разговаривал с ним? — я даже поднялся.

— Конечно я разговаривал с ним, — недовольно повторил отец. Но голос его быстро смягчился. — Но что ты беспокоишься?

— Вдруг что-то пошло бы не так.

Почему бы мне не задать вопрос прямо? Почему задержан только Дашин отец, а врач и Юрий смогли избежать этого? Неужели их не смогли поймать, а ее отец признался? Неужели кого-то интересует незаконная деятельность. Неужели папа разговаривал с ним - ведь это небезопасно.

— Знаешь, как сказал бы Алан, у меня есть дурная привычка всё планировать наперед. Я не делаю ничего просто так.

— А так не скажешь, — удивился я, затем вспомнил, что отца всю жизнь учили скрытно добывать информацию и много чему, что мне пока неясно, о чем я узнаю чаще всего случайно. А обычно забываю о деятельности отца - взглянув на него, не подумаешь, что он может быть серьезным и даже опасным. Его друг явно перенял эти качества и хранит их в себе.

Отец с улыбкой заметил:

— В этом и соль!

— Хорошо, что у тебя есть друг, он помогал тебе.

— Да. Сын, у тебя тоже был друг, — очевидно, отец захотел поговорить о Дэне, и мое сердце сжалось. Ни за что бы не слушать, но уже поздно, отец продолжал: — Однажды твой друг пришел ко мне и задал мне три вопросы.

— Что же? — у меня перехватило дыхание, и слова сами вырвались полуречью, полутишиной.

Отец поднял голову.

— Да. Но мне стоило уточнить, специально ли ему рассказали все, или это вышло случайно, но я больше предполагал первое. Тот врач и Юрий лишь слушали Диму, вряд ли твоего друга перепутали с тобой. И Рома, — он поднялся с кровати и пересел в компьютерное кресло. Теперь мне снова видно его лицо. И стоило всмотреться в него. Редко можно заметить хмурые морщинки и как сузился взгляд.

Отец слишком долго молчал.

— Что ты хочешь мне сказать?

— Узнал недавно кое-что. Твой друг как-то понял, кем был я, узнал и об управлении. О тебе и Даше, кто ее отец. Узнал, кто такой Алан.

— Я знаю как, — перебил его, — он увидел это в корпоративной почте редакции.

— Ах вот как. Так вот,— с осторожностью глядя на меня говорил отец, — если бы он тебе рассказал, то тебя бы заметили. Ты бы стал выяснять, спрашивать у Даши, у ее матери. Вы как раз разбирались, что это за ток между вами. Понимаю, в это поверить было сложно. Твой друг сразу понял, насколько это опасно, и не стал пока говорить никому. Потом понял, кто я, заметил меня. Он услышал от Юрия, что тот знает о тебе и должен привезти врачу. Тут Дима почему-то был против, не захотел сразу отдавать тебя. Твой друг попал к Юре и тот привез его в больницу: ведь там нужны были подростки, а откуда знать есть или нет в нем энергия. Дима, вероятно, посчитал, что если он поможет найти тебя, то ему станут доверять, не трогать лишний раз, хотя... мне пока непонятно, почему он там оказался...Но, похоже, Дима не знает, что такая организация не играет по чужим правилам и никому не угождает, не идет навстречу.

Через открытую форточку в моей комнате прохладный воздух волной приподнял штору, затем она плавно опустилась, волоча за собой холодный воздух.

Значит, он знал.

— Когда? Когда он узнал?

— После того случая на дороге.

— Почему же он не сказал мне? — я подвинулся на край кровати к отцу.

— А почему ты не признался ему?

Тень двинулась на полу, на лице отца и на стене. Вся комната превратилась в разноцветные, но бледные капли, а ночь за стеклом оказалась черной-черной. Я смотрел на свое безликое отражение. Может окно превратили в зеркало, а я с другой стороны? И где тогда эта гладкая сторона, где можно разглядеть себя?

Я опустился на пол и обхватил колени. К голове прилила кровь, сердце уже стучало, как сумасшедшее.

— Рома, он хотел убедиться, правда ли это я, расскажу ли я тебе и что делать ему. Он сказал, что не расскажет тебе, чтобы ты узнал все от меня. Я предложил вывезти тебя из города, отдохнуть на природе. Потом бы что-то решили.

— Он бы не поверил мне! Я думал, что он не поверит мне!

— Мне кажется, дело в другом, Рома, — отец наклонился ко мне и убрал мои руки от лица, — вряд ли ты хотел, чтобы ваши отношения изменились, а они бы изменились, он твой друг и поверил бы, и активно участвовал бы в этой стороне твоей жизни, но ты не хотел этого. Ты решил, он будет на тебя иначе смотреть и воспринимать, ведь ты столкнулся с чем-то, что и сам не мог объяснить. Он это знал, поэтому сохранил между вами дружбу, какой она была. У тебя хороший был друг. — Отец поднялся, закрыл форточку. — Ты мог бы мне налить воды, меня напичкали какими-то лекарствами…ужасно хочется пить.

Я поднялся, прошел на кухню. Он сказал: тот врач и Юрий. Папа Даши. Врач и Юрий. Юрий и врач. Я почему-то не мог вспомнить имя врача, как ни смотрел на графин с водой. Несколько дней назад крышка отломилась, но я уже привык к новому виду, он стал больше похож на обычную банку с оранжевой пластиковой ручкой сбоку. Он сказал, что после того случая на дороге. Давно всё знал обо мне. Давно.

Я принес стакан воды. Рука в повязке бросалась в глаза.

— Ты уснул за рулем? Как это случилось?

— Нет. Но авария должна была случиться.

— Что это значит? Это специально? Но ты же пострадал!

Отец опустошил стакан и поставил на стол, экран монитора вспыхнул синим цветом.

— Не совсем, Рома. Да. Лекарства лишние. Садись, — отец коснулся моего плеча, затем сел в компьютерное кресло, придвинулся ко мне. — Прости меня.

Меня удивило его обращение ко мне. Разве можно переиграть всю жизнь?

Он заметил моё замешательство:

— Тебе уже 20 лет, меня столько времени не было рядом, потом нужно было сразу уехать, хотя в такой момент нужно было остаться с тобой. Смотрю, какой ты — высокий, худой, конечно, это нормально для твоего возраста. Глаза у тебя как у мамы. Да и…

— Что? — вдруг выпалил я, сам не ожидая этого. Слушал его, затаив дыхание. Всё это казалось необычно.

— Похож на неё.

— Похож?! Ты меня удивляешь, — выдохнул я.

Отец улыбнулся.

— Ты очень спокойный, тихий, воспитанный, понимающий. У тебя доброе сердце. И такие же зелёные глаза.

Что мне ему сказать? Столько лет не было рядом. Это уже никак не изменить. Но сейчас…

Заметно, что каждое слово давалось ему тяжело. Он наверняка много раз обдумывал, что сказать, и повторял про себя ни раз.

— Я рад, что ты сейчас здесь. Что мы сейчас здесь вместе.

От моих слов его лицо расцвело. Глаза просветлели и заблестели. Папа потрепал меня по голове и притянул к себе, снова просил прощения.

— Перестань. Я совсем не обижен на тебя.

— Ну ладно.

— А друга, своего друга ты рад снова встретить? — наш разговор продолжался легко, и я не заметил, как сам говорил о дружбе.

А отец продолжал отвечать довольным голосом:

— Да. Конечно. Мне не хватало Алана. Он единственный человек, которому я доверял всю жизнь, только он знает обо мне больше, чем я сам, понимаешь?

Мне вспомнился мой друг.

— И, Рома, я хотел кое‑что спросить у тебя. Как фамилия твоего друга?

— Моего друга? — меня будто удивил его вопрос. Память о нём мне хотелось затолкать куда‑нибудь поглубже, а она постоянно вылезала на поверхность.

— Рома, всё в порядке. Посмотри на меня. Рома. Напиши мне его данные, и на этом закончим. Давай, — он поднялся, освободив для меня кресло.

Я в голове прокручивал его имя. Фамилию. Имя. И это мне перенести на бумагу?

— Для чего?

— Давай, пока запиши. Потом решим. А потом спать.

Отец наблюдал, как я сел, достал из ящика стола толстую тетрадь и ручку. Клетки на странице очерчены квадратами фиолетового цвета, справа, как следует, проведена красная черта. И сплошной чистый лист. Всего лишь написать имя. Фамилию. Я взялся за ручку, снял колпачок. По привычке накинул его на кончик ручки, от этого основание длиннее и лучше держится в руке. Люблю ручки с тонким следом. От этого почерк красивее, но буквы острее. Мягче смотрится ручкой с толстым пером.

Поднял глаза на отца. Тот сосредоточено смотрел, будто ему выводить буквы, а не мне. Затем его взгляд устремился выше, над моей головой. Знаю, что за моей спиной полка с журналами и книгами. Журналы расставлены по названию и периодичности, много про космос, как любил Дэн...Дэн. Я потянулся к полке за монитором, в сумраке на ощупь отыскал корешок учебника, потянул на себя. В учебнике осталась тонкая тетрадь с помятыми краями, явно не моя. "Левина Дениса" подписано на последней строчке и смайлик скобкой.

Когда я лег, всё размышлял, что разговор с отцом облегчил мою голову, содержание которой последнее время затуманилось, и глубже накрылся одеялом. Неужели форточка закрыта? Тишина. Видимо отец уже уснул. Раньше из своей комнаты я слышал холодильник. Но эта квартиры больше и звуки утопают в пространстве. Только совсем неясные блики иногда скребли по потолку и стенам тоже бесшумно. Невероятно, что папа имел в виду, говоря об аварии? Почему так должно было случиться? И он несвойственно ему серьезен. Возможно, ночь так действовала, и он устал. Поэтому он рассказал мне о Дэне? Он же мог намекнуть мне! Дэн наверняка замечал реакции между нами с Дашей. Если бы он хотя бы намекнул! Я бы рассказал! Почему я сразу все не рассказал ему?! Почему? И он не намекнул мне! Если бы показал хоть каплю того, что он знает и принимает меня таким, я бы рассказал. Ну как же...

Внезапно мне стало жарко, а по телу будто комариные укусы будили все мои нервные окончания. Меня охватила нервозность. Скинул одеяло, но от каждого прикосновения на руках я чувствовал свою разгоряченность. Сел на кровати. Меня охватила паника, ведь если отец сейчас войдет ко мне, то может испугаться моего состояния. Придвинулся к стене и повторял про себя, что нужно расслабиться, успокоиться. Если это не поможет… Я закрыл лицо руками и постарался дышать в ладони.

Глава 2 Сквозь трещину

Рома, проснись. Внутри я чувствовал такое волнение, что перехватило дух. Во сне я выходил из старого небольшого дома. Свернул направо, пробираясь сквозь сугробы. Блеск от него слепил, поэтому я видел спину Дэна, слышал, как он откидывает лопатой снег. Он протягивал мне руку, я хотел пожать её…, но тут резко проснулся, словно от толчка.

— Рома, проснись. Тихо-тихо, всё хорошо, — отец стоял у кровати, и его спокойствие казалось почти неестественным, как будто он специально не замечал, что со мной что-то не так. — Не стоит спать до обеда. Ты как?

Я не мог сказать «нормально». Потому что не было нормально. Потому что каждое моё прикосновение могло причинить боль, и даже мысль о том, чтобы пожать чью-то руку, теперь отдавалась внутри холодом.

Папа не смотрел на меня слишком пристально — и я был ему за это благодарен. Если бы он начал расспрашивать, я бы сорвался. А если бы догадался…

Взглянул на окно: мягкий свет уже рассеивался в комнате. Всё выглядело так, будто мир просто ждал, когда я снова сделаю неверный шаг. Когда наши взгляды встретились, отец чуть смягчил лицо, отошёл от кровати, давая мне пространство, которого мне всё равно не хватало.

— Ладно, соня. Жду тебя на кухне, — он улыбнулся и вышел, оставив дверь открытой, будто приглашая меня заняться обыденными делами. А могу ли я?

На столе завтрак. Вот откуда этот домашний аромат. Почти три месяца я сидел и привыкал к этой квартире и кухне один, лишь иногда с Аланом. С отцом я еще не жил никогда, поэтому мне интересно следить за всем, что он делает, что говорит. И я поймал себя на мысли, что мне привычно с ним, будто это не первое наше утро. Блинчики, приготовленные отцом, — самое странное, что я ел на завтрак в своей короткой жизни.

Не думал, что он умеет готовить, так и сказал ему, присаживаясь за стол.

— Я и не умею, это единственное, получается. Но! — он поднял указательный палец вверх. — Я познал одну истину этим утром! Не поверишь!

Его задорный настрой вызвал у меня улыбку. Он же в этот момент, не договорив, кинул на спинку стула полотенце, которым вытер руки, и остался стоять, замер, разглядывая меня. Вокруг глаз как лучи солнца на детских рисунках собрались морщинки.

Как остановить этот момент и запечатлеть его в памяти? Как?

— Какую? — я переложил в тарелку пару горячих блинчиков, надеясь, что он не забыл, что хотел сказать. Отец со скрываемой улыбкой вдруг медленно присел за стол, не отрывая от меня взгляда, вдруг тихо произнес:

— Очевидно, я понял сегодня, почему женщинам дается готовить триста шестьдесят пять дней в году, и не один раз. Если готовишь для кого-то — это легко.

— Обычно им есть о ком заботиться. Они делают это из необходимости.

— Когда живешь один, нет этой необходимости. И да. Забыл, есть мед, — он достал из холодильника баночку. — К нему блинчики. Что-то мне подсказывает, вряд ли ты заглядывал на сайты с рецептами в своем компьютере. Кстати, если взять Алана — к нему это не относится. Его мама так вкусно готовит, что он ничего другого не переносит. Пытается загладить этот пробел лучшими ресторанами. Уверен, он и сейчас такой. Может из-за него мне никогда не хотелось научиться готовить. Так, ну а ты чем питался?

Что? Я ошеломленно посмотрел на него. Он специально? Почему каждая речь, каждый наш разговор сводится к Дэну?

Я взялся за теплую кружку чая. Вот что еще витало в воздухе — запах мяты.

— Нет-нет, его родители живы-здоровы, не смотри так. Живут далековато. Кажется, он редко их навещает, — последнее папа договаривает со вздохом.

Он поинтересовался, нравится ли мне моя комната и посетовал на диван, на котором спал. Меня это немного удивило, ведь он в хорошей физической форме, да и мебель не старая, современная. Может дело в возрасте, как он и говорит, либо в желании поехать куда-нибудь, например, в магазин? Ведь он отказался посмотреть варианты матрасов на сайте, когда я предложил, решил выбраться в торговый центр.

— Моя машина разбита, придется тебе рулить, — он на мгновение задумался, помешивая чай, и продолжил: — Как добраться до мебельного магазина?

— Есть автобус прямиком туда, но ходит от Маркса.

— Всего две остановки. Замечательно, пройдемся.

После завтрака мы стали собираться. Я помог ему надеть куртку. Он не стал фиксировать руку и продел ее в рукав, а я не смог сказать, что это он зря. Хоть на его лице всегда держалась легкая улыбка, можно заметить, что плечо болит.

Субботний день встретил нас тепло. Снег, который выпал вчера, превращался в мокрые следы под ногами. Мы встречали много прохожих, город оживал, будто всем в один день дали выходной. Многоэтажные дома расходились бледными пятнами перед нами, машины не торопили друг друга, остановки почти пустовали, все люди почувствовали легкость этого дня и решили пройтись пешком, вдохнуть свежего зимнего воздуха, отпуская вместе с выдыхаемым паром, тяжелые мысли, что собирались в голове, пока телами все мы находились в четырех стенах.

Как же мне дышалось легко!

— Может мы тебе машину купим?

— Нет, не стоит.

— Почему же? Научиться водить недолго. Тебе это пригодится.

— Я не хочу. Хотя бы пока.

— Это не из-за аварии? Рома, это произошло под контролем. Мне нужно, чтобы Оля немного приостановилась.

— Зачем? — я удивился. — Она же могла пострадать. Или ты.

— Из-за заботы к дочери она сходит с ума. Но так это из-за этого?

— Нет-нет. Я не соотносил аварию с тобой и возможность вождения, — я вспомнил об Алане, вот рядом с кем возникали такие мысли. Но не с отцом. — Мне хочется какого-то спокойствия, и кажется, более-менее оно наступает.

Я не хочу тревожить свои эмоции.

Всё в порядке. Всё. В порядке. Всё в порядке.

— Ладно. Ясно. В любом случае всегда успеется.

Но это было бы удобнее — свое личное пространство. И для Даши безопаснее. Я боюсь, что могу случайно с кем-то столкнуться в общественном транспорте. Да, я боюсь. Вот чего я боюсь с тех пор, как узнал, на что способны мои прикосновения.

— Так что ты имеешь в виду, когда мама Даши сходит с ума из-за заботы к ней? — я все же решился спросить.

Папа шел рядом и раздумывал, как ответить мне. Он тяжело вздохнул, сунув руку в карман куртки.

— Ты знаешь, Ольга обвиняет меня во всем: что все-таки случилось то, от чего мы бежали — Дима нашел Дашу, начал общаться с ней. Этого она не хотела больше всего. Считает, что это все из-за меня, что я решил остаться с тобой, точнее захотел открыться. Говорила такие вещи, будто я специально раскрыл ее и тебя. Кстати, точно так и неизвестно, случайно ли вы столкнулись.

— А авария? Для чего это?

— Она решила, что за нами следят. Чтобы появилась возможность посмотреть на водителя, я задел машину, но из-за льда не справился, к тому же появились пешеходы, нужно было резко тормозить, нас уже несло на перекресток. Потом опрокинуло на бок.

Меня обдало холодом, я поежился, слушая его рассказ.

— Так вы узнали, кто это был?

— Еще нет, — он улыбнулся мне.

— Но она может быть права?

— Не исключено, — отец коснулся моего плеча, обращая внимание на светофор. Пока горел красный, он предложил: — Пойдём дорогой короче, прямо к торговому центру.

Я удивился: даже я не знал таких путей, хотя жил в этом городе уже третий год. Мне и незачем пускаться в прогулки по городу, тем более таким способом.

— Заметил, у тебя много дисков. Любишь слушать музыку? На чем слушаешь?

Я вспомнил, как из-за Даши сломался мой плеер и улыбнулся.

— Руки не доходят починить плеер.

— Сейчас уже редко кто слушает диски, большинство переходят на цифру. Поэтому я удивлён.

— Всего лишь привычка.

Я посмотрел на отца. Мы шли и разговаривали, он с интересом слушал. Я добавил:

— Цифры мне близки и понятны, в них легче разобраться, чем в людях, но в самих дисках есть что-то приятное и существенное. Даже их потёртости со временем оставляют приятный отпечаток в памяти. Да и качество лучше на лицензионных дисках. Конечно через сколько-то лет они совсем отойдут на задний план, и интернет позволит прослушивать музыку даже без скачивания в высоком формате.

Несколько шагов отец молчал.

— Значит, ты не любишь торопить события.

— Разве кому-то это может нравиться? Не успеешь опомниться, как сам изменишься. Это потеря себя.

— Да, но это неизбежно.

— Это и пугает, нет выбора. Буквально пару лет назад не каждый мог похвастаться телефоном, а теперь никого не удивляет, что в нем можно прослушивать музыку, открыть сайт или подключить к ноутбуку. А дальше что? И ноут уйдет в прошлое, все будут пользоваться только телефоном, он всегда будет под рукой. В него добавят сто-пятьсот функций, позволяющих обмениваться друг с другом данными в большом количестве, скорее всего для такого протокола нужно будет где-нибудь зарегистрироваться, а значит предоставить личные данные. Через какое-то время удобства скроют за пеленой перед глазами беспокойство о такой мелочи, как адрес сайта, адрес дома, ведь какая в этом разница?

— Что ты говоришь? Телефон — это телефон, даже если сейчас я могу помимо звонка сделать фото, ответственность на мне, как я использую его. Ты говоришь какие-то ужасные вещи, надеюсь я не доживу до этого.

— Это как в том фильме, — я подумал, но не вспомнил, — камера понадобится, чтобы заблокировать и разблокировать аппарат, представь, что там можно хранить?! И надеюсь, ты шутишь, ведь прогресс в этой области возможен уже через десять лет, это не магистраль строить.

— Все равно. Этого еще не произошло, а ты уже беспокоишься о всем мире.

— Разве?

Мы давно остановились на тротуаре.

— Да, Рома, — отец поднял брови, — ты не думаешь о себе, ты постоянно беспокоишься о ком-то, твои мысли не направлены на тебя самого. Это не поиск спокойствия.

— Это не так.

Я двинулся вперед, смутившись своих рассуждений, которые выдал почти на одном дыхании.

— Но чуть-что ты — бежишь! — услышал я за спиной.

— Я просто не согласен.

— Ладно. Тогда что? Ты возмущен перспективами? И часто ты думаешь о будущем? О таком будущем. Ты хотел бы как-то вмешаться? Поэтому ты учишься программированию и это следствие твоих занятий, или даже работы, практики, или ты выбрал направление, исходя из ситуации, которую видишь впереди всех? Но тут тоже спорный вопрос.

— Не знаю.

Я пошел быстрее, но вспомнил слова про бег. Так и остался идти с ним.

Все в порядке.

— Не знаешь? Ты не можешь понять себя?

Понять себя? Разве это возможно? Только сумасшедший может понять себя, потому что не готов к этому.

— Или ты боишься понять себя?

Мы остановились.

— Ты боишься внезапных изменений в себе, поэтому закрываешься. Это не удивительно и даже логично, объяснимо — в твоем возрасте много происходит перемен, а еще это…и вместо того, чтобы принять, ты сопротивляешься. Отсюда противоположные чувства, которые ты испытываешь, они мешают тебе определиться за кого ты — за мир или за себя, и ты выбираешь всех, кроме того, кто внутри тебя, ведь с ним разбираться придется. А ты этого боишься, не хочешь.

— Согласен, что страх может порождать двоякое восприятие…но не уверен, что это применимо ко мне. Мне не четырнадцать лет, я понимаю себя и никак не конфликтую с собой. Вообще не знаю, о чем ты.

Прохожие двигались мимо нас, автомобили проезжали вдоль дороги, солнце тусклыми лучами доставало до витрин магазинов, что выстроились напротив, но оно не отражалось в лицах людей и в стёклах их очков, наоборот, обезличивало всех, на кого падал мой взгляд, создавало жёлтую пелену, так что люди стали похожи на больных.

— Может страх не за себя, но…но, Рома, когда ты остался там с этими людьми…тебе рассказали, что только ты якобы можешь помочь людям, представили все в таком свете, что ты должен им помочь, и ты принял это, Рома! Из-за страха. За Дашу, так? Ты не боролся, Рома. За себя не боролся, тебе стало все равно, что они сделают с тобой.

Он заговорил об этом! Он все-таки заговорил об этом!

Прохожие все и разом превратились в пациентов местной больницы, а их лица сковал один и тот же недуг — обреченность. Они шли, куда им сказали, они поднимали глаза, когда я опускал свои, они не пытались обойти друг друга, шли, как слепые, по разметке, двигались на зов, а может на чувство, которое исходило из них как привязанное неведомой ниткой напряжения. Мне почудилось, что каждый человек, на кого я посмотрел, болен той же болезнью, что и я, с такой же генетической ошибкой, как и у меня, а я во всем этом виноват. Я виноват! Возникшее напряжения меня отвлекло.

Я оглянулся.

— Тех людей не спасти, но ты заведомо чувствуешь свою вину в этом, — донеслось от отца.

Он обратил на себя внимание. Я всматривался вслед исчезающему автобусу. В горле давно сладко чувствовалась тревога. Может мне показалось? Показалось.

— Что? — я встретился с выжидающим взглядом. Сказать ему, что я кого-то почувствовал?

Вспомнил, что у папы уже нет способностей, зато для него они опасны, поэтому предложил перейти дорогу. Тем временем отец вдруг начал говорить про матрасы, интересовался, как сплю я, удобно ли мне, нуждаюсь ли еще в чем-либо. Поделился, что думает, какую машину приобрести. Свою он ремонтировать не собирается, это может занять много времени.

— А куда ты спешишь? У тебя же рука.

— Справлюсь. А на машине удобнее, и вдруг понадобится. А знаешь, лучше обратиться к Алану, у него наверняка их таксопарк.

В торговом центре мы прямиком направились на цокольный этаж, где огромный выбор мебели заставил врасплох. Рядом с каждым представителем магазина располагались образцы, можно потрогать, пощупать, прилечь, по словам работников. С утра торговля не приносила прибыль, немногие хотели оторвать свои тела с постели и гулять по магазинам, поэтому продавцы смотрели на нас голодными глазами. Сначала я подумал, что они знают, какой я, пока не осознал, что это очередная глупость, что лезет мне в голову.

Отец переговорил с несколькими продавцами, взял рекламную брошюру, в итоге у нас скопилась небольшая пачка, в том числе визитки и пара образцов ткани. Хорошо, что нам не всучили кусок матраса. Чтобы выбраться из этого подвала, отец предложил перекур, а точнее говоря, подняться в кафе на третьем этаже. Мы выбрали чай и сели за столик. Вот где все люди. За столиками сидели небольшими группами, даже семьями. Мне становилось не по себе, поэтому я постарался сосредоточиться на отце.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Почему ты спрашиваешь? — я придвинул к себе чай.

— С виду не поймешь, если с тобой что-то происходит.

— Нет, — я старался говорить спокойнее, — ничего подобного. Я бы лучше у тебя спросил, в больнице мне сказали кое-что…о твоем здоровье.

— Я бы не хотел, чтобы ты беспокоился еще и обо мне, — уверенно и свободно произнес отец, откинув при этом крышку на моем стаканчике. Аромат чая невидимым облаком постепенно вырастал между нами, как китайский зеленый джин. Гул вокруг давно стал привычен, и я отчетливо слышал отца. — Это с тех пор… В общем, прошло много лет. Все нормально.

— Это случилось тогда, из-за отца Даши?

— Рома, сердце не мозги, если бы они поджарились, ничего поправить невозможно было бы. Меня бы не выпустили из больницы, если все оказалось бы плохо. Что тебе сказали?

— Только что у тебя больное сердце.

— Видишь, еще держусь. Даже встретил тебя. У полстраны больное сердце.

Мне хотелось с ним поспорить — отец-то у меня один, но я промолчал. От таких разговоров неловко. В голове я прокрутил наш разговор и решил уточнить:

— А чем ты планируешь заниматься теперь?

Я видел, что отец расплачивался наличными, меня терзал вопрос о его деятельности, так как в его руках замечены не только российские деньги, к тому же из головы не выходил паспорт гражданина Чехии.

— Отдохнуть, пообщаться с тобой. Помочь, если ты не против.

— Я совсем не против.

Попробовал чай, он еще не остыл. Я наблюдал, как папа беззаботно наслаждался нашей прогулкой. Он может позволить себе отдохнуть.

— У меня есть мысли, чем заняться. Одно грандиозное дело, в котором ты мне очень поможешь, а мы поможем всем остальным, но пока мне надо хорошенько все обдумать. Расскажу потом. Сейчас мне хочется пообщаться с тобой.

Я понял, что лучше не гадать над его словами и терзать себя этим. Можно забыть об этом деле, пока папа действительно не расскажет подробности.

— А чем ты раньше занимался?

— Своей работой.

Я удивился, хотя чего еще можно было ожидать, что мой отец космонавт? Или пожарный, как иногда говорили детям, у которых нет отца. Но им хотя бы что-то говорят…

— С отцом Даши тебе пришлось играть роль. Так всегда?

— Нет, — он пытался подобрать слова, чтобы не выдать мне всё. Или наоборот — сказать так, чтобы было короче, ясно и понятно. — Чаще всего я добывал информацию для управления. Но мне приходилось всякое делать. —Отец не заметил моего удивление и продолжил, отодвинув от себя бумажный стакан: — Оля мне очень помогла, как я говорил, но долгое время я не мог выехать никуда, не мог вернуться.

— А как она вообще узнала о тебе, о том, какой ты? Ты же не сам рассказал ей?

Папа сложил руки перед собой и едва улыбнулся:

— Я не учел материнские качества. Когда я пытался сблизиться с Димой, то одним из способов было устроиться в его фирму. У него их оказалось несколько, и нигде он сам не появлялся. Тогда я решил действовать через его жену, когда узнал, что она принимает в этом участие. Это стандартная тактика, которой меня учили. Устроился водителем, та фирма продавала машины. Оля часто оставалась в офисе, приводила дочь, рядом оказался детский сад. Даша стала тянуться ко мне. Оля, конечно, заметила это. Ведь Даша тяжело переносила отца. И вот однажды она задала мне вопрос так, что я не смог отрицать, но я ничего не ответил, не подтвердил. В кругу таких людей с измененной генетикой всегда шли разговоры о таких, как мы с тобой, потому что мало кто сталкивался с нами. Оля знала, что существуют люди, как ее муж и противоположные ему, а он ни о чем не умалчивал, даже гордился, — он задумался и замолчал на какое-то время. — Кстати, мало кто знал и был уверен, что в природе существуют не только энергоположительные, как он с дочерью, но и такие, как мы с тобой, полные способностей. А Дима знал это наверняка. Отсюда и Ольга.

— Ты думаешь, он знал про тебя? И всё время закрывал глаза? — я удивился, но высказал свои предположения слишком спокойно. Я видел, как папа задумался или, быть может, вспоминал что-то.

— За все три года не было и намека, — уверено продолжил он и голос его становился всё серьезнее. — Про меня конкретно он не знал. Но у меня были мысли, что он связан с управлением. Может Алан прав - это не было заданием, а проверкой и наблюдением за мной, и я не смог сдержать себя, — он закончил с грустью, отпил чай, но вдруг спохватился, будто почувствовал. что я хочу спросить, что было дальше. — А через пару месяцев после нашего разговора она просто прибежала и умоляла увезти Дашу. Потом, чтобы молчала она, молчал и я. В общем-то, на этом все и держится до сих пор. Но она нашла человека, который помог мне, в обычной больнице для меня ничего не могли сделать. Тогда я узнал, что потерял способность чувствовать людей, а они начали действовать на меня наоборот. Этот человек был таким же положительным, как Даша и подобные ей. Но он помог мне, иначе...

— Что за человек? — я перебил его.

— Он самостоятельно пытался изучить это влияние на таких, как он. Я впервые встретил человека, который не требовал от меня объяснить, как мне это дается, а готов был слушать, когда я сам бы начал говорить, если решился, при этом помог мне. Его идея была остановить этот процесс, дело в том, что с каждым поколением генофонд обновляется, передавая способность накапливать энергию и чувствовать ее. Он считал важным прекратить распространение таких генов, но у него были свои дети. Старшая дочь и сын, который помогал ему, стал его правой рукой на тот момент. Не знаю точно, сколько ему было лет, может пятнадцать.

— И как же все-таки получилось вернуться?

Отец вздохнул.

— Невозможно спрятаться от того, кто научил тебя этому. Меня нашли. Предложили вернуться. Я решил, так будет лучше. Появится возможность приглядывать за тобой, прятать Дашу, и больше узнать о самой структуре, была надежда, что я остался им необходим. И действительно, меня восстановили, поручили найти одного человека, но изначально было известно, что сделать это сложно, поэтому параллельно я занимался мелкими поручениями за границей. Мне сменили куратора, и он, навестив меня, оценил, что по состоянию здоровья мне не стоит далеко покидать место пребывания, так я стал гражданином той страны, в которой застрял.

— Но это только, чтобы ты не приехал сюда?

— Да, я думаю так. Но ненадолго. Во время поиска людей пришлось пересечь несколько стран и всю Россию. С Олей мы общались через письма, я мог оставлять их незаметно.

—Так ты нашел того человека?

— К сожалению. Я сделал большую ошибку. Только после того, как я передал координаты, узнал, что это тот самый, кто помог мне. В представленном мне досье давалось другое имя, отмечено, что он смертельно болен. Я не смог повлиять на его задержание, не знаю, что с ним случилось дальше.

— Да, неприятно знать, что подставил кого-то…

— Он знал о тебе, Рома, вот что меня беспокоит. Даже Ольга не знала долгое время.

— Почему же ты сказал ему, если никому не говорил до этого?

— Потому что мне нужны были ответы на мои вопросы. А они у него были. Я не мог полностью доверять тому, что говорит мой куратор. Но тяжело понимать, что лично повлиял на судьбу человека, когда он помог мне в тяжелую минуту.

— Ты не смог о нем что-либо узнать?

— Нет.

— Сейчас еще можно попытаться найти, где он?

— Не знаю уже, возможно ли это. Но он нам нужен.

— Я подумал, ты хочешь извиниться или исправить ситуацию, помочь, в конце концов.

— Это тоже, если придется, — отец отмахнулся. — Если у него получилось продолжить свои наблюдения, свою работу, хоть она у него в основном была теоретической, то он наверняка пришел к чему-то. Конечно не ответ на вопрос, как прекратить действие наших способностей, но если он понял, как приостановить это? Так же, как это сделали тогда, много лет назад.

Радикальный способ прекратить все это я уже знаю.

— Как бы он продолжил свою работу, если ты нашел его и сообщил о нем?

— Во-первых, между этим прошло пару лет, во-вторых, я знаю, что его бы не стали просто арестовывать или…— он резко оборвал свою речь, затем продолжил. — Ему бы дали возможность продолжить свои исследования. Думаю, для этого я его искал. Но если он не согласился…

— Так где держат задержанных, арестованных? Может там стоило узнать?

— Я знаю только одно место, но там его не было. Отца Даши тоже не отправили туда.

— Так ты хочешь узнать о новой локации? И как это будет — ты просто придешь и спросишь куда отправили отца Даши? Тебе скажут? — для меня это оказалось удивительным.

— Смотря у кого спрашивать.

— Значит, ты сейчас ничем не занимаешься? Не верится, что тебя могли отпустить.

— Пока поручений нет. Считай, что у меня очень длинный отпуск, — он добавил улыбку.

— А про Дашу не узнают? Кто-то мог видеть ее с отцом, узнать, что она с такой же огромной силой.

— Кроме тебя это никто не знает, ее родители не выдадут ничего. И в этом городе никого нет, кто бы мог заметить ее. А если появится, надеюсь, я первым узнаю.

— Так ты находил ей новое место, жилье? У тебя есть какие-то связи? Кому ты можешь доверять.

— Да, в этой сфере родственные связи многое решают. Есть один начальник, который занимается распределением людей и передает информацию выше, его сына приставили ко мне. Мы отлично сработались, точнее я ему помог, и он чувствует, что должен мне, но это не обязательство. Ты его знаешь, это Лев.

— Лев? И ты так запросто ему доверяешь? Он знал, кто я, поэтому отправил домой, сообщил тебе?! — вдруг осознал я.

— Да, Рома. Так оно и было. Кому-то приходится доверять, кому-то, кроме себя. Это рискованно, но из двух зол, как говорится. И не скажу, что я ему доверяю — лишнего я ему не говорю. Но он помнит, как я помог ему, так что…

За соседний столик села женщина с девочкой около двух лет. Она посадила ее на колени и малышка начала стучать ладошками по столу. Отец обернулся на этот звук.

— Рома, когда я нашёл тебя…

Постарался прервать его:

— Пойдем посмотрим что-нибудь в подарок, не с пустыми же руками идти в гости. — Я вспомнил о приглашении мамы Даши. Отец секунду думал о прерванной фразе, но продолжать не стал, к счастью.

Интересно наблюдать за отцом. Как он выбирал коробку конфет, как советовался со мной, продавцом, как на секунду мелькнуло сомнение на его лице, затем уверенность и облегчение. Для себя я понял, какой он, когда становится самим собой: спокойный, открытый, иногда он подшучивал над нами, и эти мягкие шутки превращали непонятные мне чувства в обыденные, самые простые понятия. Его улыбку можно сравнить с зеркалом, которое поднесли, чтобы прочитать отгадку, а вся тайна, что объединила нас, бледнела как луна на утренней заре.

— Посмотри, что это? — он достал коробку чая. Красивая лента подхватывала края упаковки, как конверт.

— Кажется это чай. Разные вкусы, — я пояснил, когда рассмотрел, что это. Папа повертел и убрал назад. Затем на витрине начал рассматривать зефир. Я подошел ближе. — Не много сладкого?

Когда он обращался ко мне, то всегда сначала смотрел мне в глаза или рассматривал лицо, будто я когда-то обляпался и теперь эта жирная капля может появиться внезапно.

— Думаешь? Ну хорошо. Оставим коробку конфет. Ты прав. Ну пошли обратно?

Мы молча возвращались той же дорогой, рассматривали многоэтажные дома вдалеке. Небо оставалось серой пеленой над нами. Еще пару часов — и наступят сумерки. В моей голове вращались, как в барабане для лотереи, слова отца о его занятии. «Приходилось делать разное…» — что это значит?

— Чего молчишь? Все нормально? — папа обратился ко мне, немного задерживая темп. — Ты устал?

— Нет. А ты не скучаешь по прежней жизни?

— По прежней жизни? С чего такой вопрос? Нет. Наверное я жил в ожидании сегодняшнего дня, — он задумался, — пусть Ольга не права насчет того, что я специально открылся, это не так, но в глубине души я мечтал всё бросить и вернуться к тебе несмотря ни на что. Всё случилось иначе и привело к этому.

— Я понимаю. А кем ты работал всё это время? У тебя была какая-то деятельность, помимо поиска людей и информации? — я решил спросить прямо.

— Всех, кто учился в гимназии, отправляли или в школу милиции, или в военную академию, кадетский корпус. Меня же решили не отправлять никуда, а обучать на месте, считая, что мне небезопасно учиться вместе со всеми, с нормальными. Я был зачислен в служебно-розыскную школу в Подмосковье. Ко мне приезжали преподаватели, после первого семестра разрешили обучаться со всеми. Мне это было неинтересно, но к тому времени я немного смирился. Однажды туда ко мне приехал твой дедушка. Как бы я ненавидел его, все равно он и мама были мне нужны тогда. Я думал, что буду учиться — увижу и ее, или мне разрешат съездить домой. Но, Рома, потом я работал в милиции какое-то время. Нас оформляли в любые отделы, мы делали вид, что работаем, или быть может даже работали, но задания должны были выполнять от наших кураторов. Наше управление было важнее министерства внутренних дел.

— Тебе не хватало родителей, подытожил я.

— Это так. Но только первое время и в тяжелые дни. Если давно не видишь родителей, они запоминаются самыми ласковыми. Но я знаю каким был он, и какая моя мать.

— Ты не собираешься сообщать ей о себе? — поинтересовался я, размышляя, что тоже не хочу ничего говорить бабушке. Папа качнул головой. Мне захотелось переключить разговор. В голосе отца снова чувствовались грустные нотки.— В Чехии ты работал в полиции, а до этого? Точнее мне интересно: а как можно работать на управление и остаться незамеченным?

— Очень просто, Рома, — он даже воодушевился, — меня устраивали на такую работу... В общем, здесь я служил в отделе по борьбе с терроризмом. Такая работа позволяла находить данные, и это не выглядело странным. Удобно, если можно выполнить работу, а объяснить свои действия потом. Обычно же все наоборот: есть задание - выполняешь, нет - ждешь отмашки.

Я задумался: как же это сложно вести двойную игру. И вдруг до меня дошло - ему приходилось вести так всю жизнь. И у меня вырвалось:

— То есть ты просто… прикрывался работой.

— Не прикрывался, — поправил отец, и голос у него стал твёрже. — Я её делал. И делал хорошо. Иначе бы не выжил ни там, ни здесь. Но в каждом моём «положено» всегда было ещё одно «нужно». И вот это «нужно» и было для Управления. Может нам купить торт? — папа указал на магазин. Я все еще не мог отойти от информации, что он выдал, но эта идея показалась хорошей.

Мы с отцом вышли из магазина, держа в руках пакет с конфетами. Вечерний воздух был прохладным и свежим. Я вдохнул его полной грудью, наслаждаясь моментом. Я вдруг снова почувствовал энергию, и это заметил отец - я невольно остановился. Он вдруг остановился, осмотрелся и нахмурился. Одновременно я услышал шаги позади себя, но не успел повернуться - почувствовал, как меня крепко схватили за руки, толкнули в спину, и я упал на колени, а отец хотел двинуться, но поднял руки. Передо мной стояли двое высоких мужчин. Один из них ударил отца в грудь, прежде чем он попытался что-либо выкрикнуть. Я почувствовал, как повышается моя энергия, хотя причин для этого не было. Она нарастала, будто что-то притягивало ее. Во рту почувствовал горький привкус. Сердце стало бешено биться, моя энергия будто взбесилась. Мои руки опустили и я упал на бок, при попытке подняться кружилась голова и сердце ужасно болело. Кто-то крикнул, что им нужен я, а отцу зачем-то напомнили о его матери. Я еще видел, как он бросился вперёд. Его кулак встретился с челюстью ближайшего противника. Тот отлетел на снег. Отец развернулся, нанося сокрушительный удар ногой в колено второму нападавшему. Я подполз к тому, который схватил меня - он что-то держал в руке и готовился двинуться на отца - я схватил его и передал энергию. Он упал, задыхаясь и кашляя. Отец подбежал ко мне и помог подняться, я разглядывал его - но кажется он цел.

— Уходим!

Его слова глухо отзывались в моих ушах. Когда мы шли по улице и свернули в сторону дома, отец наконец заговорил снова, но слова давались ему тяжело, он держался за грудь. Я все еще пытался привести своё сердце в норму, но похоже у отца были проблемы серьезнее и просто так с сердцем не справиться.

Я остановился.

— Тебе надо к врачу, — я посмотрел на его ладонь, которую он прижимал к себе.

— Нет, — отрезал он, — надо шевелиться, так станет легче.

Кажется, речь обо мне, а не о нем. Как мне настоять?

— Я никуда не двинусь, если ты не позаботишься о себе. Со мной все в порядке.

Он вскинул руку, чтобы посмотреть на часы и выругался. Подойдя ближе, я понял, что они разбиты.

— Ладно, — он огляделся, несколько пешеходов проходили в конце улицы, но было тихо. Отец протянул свою руку.

— Этого будет достаточно? — я взял его ладонь. Он кивнул, и я забрал у него немного энергии.

— Нам нужно прийти к Ольге, — на мое удивление он добавил, что так нужно.

Только, кажется, мы остались без подарка, решили пойти так. Хотя я все равно не мог понять, почему бы не отменить визит и пойти домой, или хотя бы отложить. Еще одна странность: папа просил ни в коем случае не рассказывать Ольге, что сейчас с нами произошло.

— А кто это был и что им нужно? Разве нормально так нападать средь бела дня? — я рассуждал, когда мы уже шли к дому Даши.

— Возможно, это те же, кто напал на тебя дома, тогда они не из управления.

Отец будто рассуждал на ходу. Из его слов мне стало ясно, что кто-то преследует цель напугать нас. После такого обычно собирают вещи и уезжают в тихое место, но папа как раз всегда был против такого поведения. Я не успел все уточнить у него, мы уже подошли. Дверь нам открыла Ольга. Приветливо и с радостью пригласила пройти в комнату. Я снова увидел женщину, которая напоминала мне Дашу, но это сходство казалось странным. Мне казалось, что я так долго знаком с ней, что привык видеть её единственной. Но чувствовал я себя не как гость, а словно меня застали врасплох в этой квартире. Это ощущение возникло из-за излишней официальности: мы с отцом готовились к встрече, выбирали подарок, будто по нему нас должны были оценить. Хотя на самом деле всё было проще — я давно знал Дашу, а мой отец давно был знаком с её матерью.

Она указала на дверь ванной, к которой я уже направился. Её удивление было заметно. На лице отразилось понимание, что я уже был здесь. Я замялся, решив, что поступил неправильно, но она отвернулась к отцу, продолжая разговор, словно ничего не произошло.

В квартире уютно, светло и тепло. Из комнаты доносился аромат салата и фруктов. Я прошел и присел в кресло, а через дверной проём заметил, как Ольга спорит с моим отцом. Они явно не сходились во мнениях. Но появилась Даша и села рядом со мной. Она могла соревноваться за самую тёплую и искреннюю улыбку, но судья только я, поэтому победа без возражений. И я вздохнул с облегчением, почувствовав знакомое напряжение. Даша потянулась обнять меня. Я аккуратно обхватил ее тельце. Впервые мне было не по себе.

— Я рада тебя видеть и что вы пришли сегодня, — прошептала она, а когда отстранилась, я увидел блеск в ее глазах. — А ты? Тоже рад? — она села на край кресла, я попытался приподняться, но она положила на мои плечи руки.

— Конечно, — я кивнул.

— Что-то не заметно. Посмотри на меня.

Я поднял голову, наблюдая за ее взглядом. Даша улыбалась, будто много лет я отсутствовал и вот наконец появился сегодня.

— Не волнуйся так.

— Я не волнуюсь.

— Ты всегда теребишь рукава рубашки, — Даша едва провела рукой по моим пальцам. Действительно - я и сам не заметил, как сжал в ладони край. — О чем ты сейчас думаешь?

Я выдохнул и снова поднял голову на девушку:

— Что стоило приходить чаще.

Не узнаю, что хотела ответить Даша - тут вошла Ольга и за ней отец. Даша поднялась и указала всем на места за столом.

Я заметил, как Ольга старалась угодить отцу, добавляя ему на тарелку салат, картошку, сыр, в какой-то момент она обратилась и ко мне.

— О, Роман, что бы ты хотел, чай или что-то еще?

— Мама, он любит чай. Да, Рома? — Даша встала вместе с ней, и они удалились на кухню.

Между этим я успел поделиться с отцом своими мыслями - следует ли нам что-нибудь сделать, ведь нападение на улице не стоит оставлять без внимания. На что папа поспорил со мной, ведь сколько раз нападали на меня и оставляли в живых? Он сам разберется - это меня напрягло. Вдруг меня осенило:

— Может они все же из Управления? Ты узнал кого-нибудь? Они тебе знакомы?

Но тут Даша возвращалась с мамой, они несли ароматный чай, а папа успел лишь покачать головой.

— Так хорошо, что мы сегодня смогли встретиться. Мы заочно знакомы, но вот таким составом никогда не собирались, не было возможности, — Ольга отчеканила речь, как будто заучила, но немного взволновано.

— Ты права, — папа находился в веселом настроении. Это радовало. А может мне кажется, что он рад и только показывает это? А если все куда хуже?

— Я хотела бы... — Даша обратилась к моему отцу, почему-то стесняясь или волнуясь, — Олег Федорович, мне даже сложно поверить до сих пор, что вы почти всю жизнь помогали мне. И я даже не знала. И только сейчас появилась возможность сказать вам спасибо.

Папа внимательно отнесся к ее словам:

— Не надо. Все нормально. Я тоже рад увидеть тебя такой взрослой.

— Даже не верится, что наши родители были знакомы почти всю нашу жизнь, да Рома? — она повернулась ко мне, но я не знал, что ответить. Я лишь заметил, как Даше шло, когда она убирала волосы назад, собирала их в «хвост», как даже с виду обычная футболка подчеркивала ее фигуру, и рад, что она не стала наряжаться ради меня, но главное у нее горели глаза, и она часто смотрела в мою сторону. О чем я думаю. Боже мой, наверное это из-за адреналина.

— О чем задумался? Роман, кстати, чем ты занимаешься? — ее мама тоже обратила на меня внимание, похоже решила узнать обо мне больше, хотя я уверен, что она все уже знала от отца.

— Учусь, как все, — я пожал плечами, не понимая, что ее интересует. Она будто пыталась застать меня врасплох, или мне так казалось каждый раз, когда она обращалась ко мне.

— Я, конечно, слышала, как вы познакомились, и так понимаю, ты еще и работаешь?

— Не совсем. Я случайно оказался в редакции. И всё это мелочи, связанные с учебой. Сейчас я сотрудничаю только с одной фирмой. Не думаю, что это важно.

— С одной? — переспросил отец.

— Да, я слышала, что вы с другом работали с редакцией, когда ты встретился с Дашей. Если ты случайно там оказался, это так романтично.

— Оля, — папа прервал ее, но я и не собирался отвечать на ее вопрос.

— Дашенька всегда легко находила общий язык с ребятами, — пока я обдумывал эту фразу, она прошептала на ухо отцу: — У тебя необычный сын.

Я хотел спросить, что она имела в виду, или ответить, что из всех нас — она здесь кажется не как все, но при Даше и отце это показалось бы грубо. Меня бросило в жар.

— Но вам, наверное, нелегко дружить, я слышала вы бьете друг друга током.

— Мама! Ты не так поняла! — ее слова заставили Дашу покраснеть. Она с шумом опустила ложку, будто топнула ее по тарелке.

Я начал чувствовать себя в цирке уродов, и уродом был я, и это продолжалось. Мне совсем расхотелось есть.

— Нет, это может только ваша дочь, я в роли проводника.

Заметил, что отцу не нравится этот разговор, но он готов слушать и смотрел на Ольгу. Для чего ему это представление?!

Я добавил:

— Разве вы не в курсе?

— Теперь это происходит с моей дочерью, поэтому это необычно, — Ольга вздохнула и говорила с удивительной простотой. Меня всё разрывало изнутри от негодования: она всё представляла иначе, и что-то в ее словах угнетало меня всё больше и больше. — Даша никогда не могла справиться с этим, а я ее не понимала, и никого не было рядом, а я не в силах помочь ей избавиться от этого! — она чуть не заплакала, утирая возможную слезу. Папа постарался ее успокоить.

Боже мой! Секунду назад она сидела с беззаботным лицом!

— Мама, перестань. Рома мне очень помогает.

— И как же ты это делаешь? — Ольга наклонилась в мою сторону и посмотрела сухими глазами.

Все в порядке.

— Я перенимаю энергию Даши в таком количестве, чтобы она больше не билась током, — не отвожу от нее взгляда, — и для нее это комфортно, пока не изменится эмоциональный фон, тогда начинается всё с начала.

— Да, это все-таки очень необычно, то, что ты можешь…— она изобразила задумчивость. — Я считаю, нам нужно уехать. И я говорила твоему отцу, — она тут же взялась за вилку и отправила в рот немного салата.

— В этом нет необходимости. Я уже объяснил тебе. Не надо на детей нагонять панику.

— А я как же живу всю жизнь со страхом! И они уже не дети, если ты не заметил, — Ольга дотянулась до хлеба и положила себе и ему на край тарелки, но голос ее звучал резче.

Видимо, это они обсуждали. Отец твердо стоял на своем, тогда я заметил:

— Вы всегда доверяли ему, что же теперь изменилось?

Даша поддержала меня:

— Мама, опять ты за свое. Только все устаканилось.

Та решила найти во мне союзника.

— Роман, ты сам видишь, что с тех пор как ты с Дашей познакомился, все становится только хуже. А сейчас, когда вы вместе, — она указала на нас с отцом, — ты и Даша еще в большей опасности. Ради чего я все эти годы терпела редкие встречи с ней? Тот врач все знает о вас, а что он делал с тобой? Я не хочу, чтобы подобное происходило с моей дочерью. А ты? Ты хочешь, чтобы кто-то использовал ее как трансформатор? — Отец одернул ее, но она продолжала. — Что они там делают с людьми? Вряд ли они посчитают мою дочь за человека. Ее отец пожертвовал тобой, только поэтому ее не тронули. Но что это меняет, если несколько человек прекрасно знают о ней и о тебе?!

Ольга остановила свой взгляд на отце. Я тоже в упор смотрел, ошеломленный словами, которые к тому же она произнесла как обычно, будто попросила передать кусок хлеба, от чего они прозвучали громче обычного. Никто не знает, что там делают с людьми… Только Даша жевала виноград и потянулась за следующей гроздью. Надеюсь, я все неправильно понял, и ее мать не против нас, а всего лишь опасается опасностей, переживает за свою дочь.

— Никто ничего не скажет, — вдруг тихо заговорил отец, — об этом позаботился не только я, но и Дима.

— Теперь это ничего не значит, — спокойнее произнесла ее мама. — Что я должна думать, как могу быть уверена в этом, если ты допустил, чтобы твой собственный сын попал в руки к этому врачу?! Что он хотел с ним сделать? Что он сделал ему? Кто он вообще такой? И я слышала о том парне, он вообще был обычным! А врач и Дашей интересовался.

— Ты прекрасно знаешь, что я бы не позволил. Неужели ты думаешь, что как-то иначе можно было прикрыть его деятельность и я не контролировал ситуацию? — твердо проговорил отец и остановился на ее удивленном лице. — Ты же не для этого нас позвала?

— Мама, ты что!

Папа поймал мой взгляд, затем тоже продолжил есть салат. Только после этого я разжал кулак и положил вилку на салфетку. Кровь быстро прилила обратно к пальцам.

Под столом терся кот. Кот запрыгнул на диван к отцу, тот обернулся и продолжил есть. Ольга шикнула на животное, и стараясь направить свое неодобрение конкретно на него, простодушно оперлась рукой в плечо отца, он оказался преградой. Отец немного наклонился, давая возможность маме Даши стряхнуть кота хотя бы полотенцем, но я тут же увидел ситуацию иначе — отец склонился, чтобы аккуратно опустить кота на пол, я не сразу это понял. И вот я у ног снова почувствовал движущееся мягкое тепло.

Даша положила свою руку мне на плечо и бодро заговорила. Она всегда прекрасно переводила тему:

— Рома участвует в стартапе, который впервые будет проходит в нашем городе. Мне кажется, это интересное занятие.

— Да, я слышал. ты продолжишь? — папа заинтересованно посмотрел на меня.— Роман?

Все смотрели на меня. Даша снова потянулась за виноградом. Я уже проболтался ей о втором этапе? Даша пояснила матери:

— Это конкурс студентов и молодых предпринимателей в школе менеджмента. Они обратились в Ромин институт и предложили ему участвовать.

— И что нужно делать? — Ольга внимательно слушала.

Я объяснил всем, что необходимо пройти второй тур, где презентовать свои технические и интеллектуальные возможности, после чего нас поделят на А и Б. Первые смогут выбрать себе команду для стартапа из остальных участников, выбрать направление и предложить бизнес-план, при помощи специалистов школы, дальше какая команда успешнее продаст свой проект, та и получит возможность строиться и расти при поддержке инвесторов и школы менеджмента.

— Действительно, кажется сложно. Но тебе это интересно? — Ольга с улыбкой смотрела на меня, будто здесь больше никого нет.

— Мой друг всегда хотел попасть туда.

— Я думаю у тебя получился, — Даша качнула головой и ее волосы кисточкой упали на одно плечо. Она произнесла эти слова чуть тише, чем обычно, отчего они показались еще важнее. И еще она положила руку на меня и обвила за шею.

— Даша, веди себя прилично!

Я не увидел, как Даша посмотрела на маму. Под предлогом, что мне нужно отойти, я вышел из-за стола. В ванной я умылся холодной водой, но мне казалось, что вода в ладонях тут же нагревается. Неужели это ее мама? Насколько они разные. А что она имела в виду, когда говорила, что Даша легко сходится с людьми? Ладно, это не моё дело. Всё в порядке.

Когда вышел, заметил Дашу на кухне.

— Ты чего-нибудь хочешь? — она встала у стола.

Я дал понять, что нет, и подошел, тогда она взяла мою руку и накрыла ладонью.

— Извини, моя мама могла сказать лишнее.

Слушать бы эти теплые слова. Теплые слова, сказанные Дашей.

— Ты делаешь это иначе.

— Что? — я не понял ее.

— Ты даже не реагируешь, — она сжала руку, — либо я совсем больше не бью тебя током, либо ты постоянно это контролируешь. Так как ты это делаешь? — мне показалось ее голос на уровне полушёпота.

— Я только хочу, чтобы никто не сталкивался с этим…

Она отпустила меня, а я почувствовал себя виноватым, но знал, что она все понимает. Когда-то Даша была на моем месте и так же боялась прикоснуться к чему-нибудь, ожидая, что вот-вот в ее руках выйдет из строя телефон или микроволновка, или другой прибор. Я же теперь боялся, что сломаю не что-то, а кого-то.

— Не знала, что ты так можешь. Ты постоянно контролируешь. Это из-за того, что ты способен в любом из нас подобных разбудить эту ужасную энергию?

Сказанное ею вслух оказалось ужаснее и опаснее, чем представлялось у меня в голове.

Только сейчас я заметил на ней пушистые домашние тапочки. Вот почему шаги смягчались при ходьбе.

— Да, иногда я всеми силами не хочу, чтобы энергия проявилась, и она не проявляется. Всеми силами не хочу чувствовать. Понимаешь? — (Она подняла брови). — Иногда я чувствую, что и в тебе, и во мне мало энергии, тогда не с чем сталкиваться. Иногда я слишком много чувствую, что устаю от этого.

— Поняла, — она проговорила задумчиво, — сейчас ты не хочешь ничего чувствовать?

— Я устал всё чувствовать, — я потянулся к ней и положил голову на плечо, чувствуя щекой ее тепло и аромат. Я обнял ее, чувствуя какая она тоненькая, хрупкая. Но секунда - и на кончиках моих пальцев проскользнул ток. Я отстранился. Как же я ненавижу это! — Даже не могу тебя обнять.

— Рома, — она провела рукой по моим волосам, — иногда ты так смотришь, у тебя или сосредоточенный взгляд, или грустный… — Даша коснулась губами моего лба, при этом взяла за руки и совсем немного потянулась. Я задержал дыхание. Если бы это продолжилось дольше, закружилась бы голова. — Рома! А сейчас у тебя температура, ты не чувствуешь? Подожди!

Но я не отпускал ее руки, чувствуя, как мое сердце начинает биться чаще. Я держался за ее энергию и впервые не мог остановится. В голове вдруг вспыхнули слова Алексея Сергеевича о том, что с каждым разом я перенимаю все больше энергии. И это действительно так.

Даша резко дернула руками, оставив в моей памяти испуганный взгляд.

— Рома, ты что?!

Не успел ей ответить, как она вышла из кухни, после чего ко мне подошёл отец. Что я опять натворил!

— Это правда? — он выглядел озабоченным.

Я не сразу понял, что он имел в виду: то, что у меня температура, или как я вытягивал энергию у Даши и не мог остановиться?

— Как ты не заметил, что он заболел, Олег? — Ольга появилась с градусником и протянула мне. — Сейчас мы точно узнаем. Молодец, Даша, что заметила! — она ободряюще посмотрела на папу.

Даша осталась стоять в проеме дверей и видела, как я не решаюсь взять градусник из рук ее мамы.

— Может вы подождете? Здесь тесно, мама? — после этого она посторонилась, и папа, поняв ее, вышел в комнату и увел Ольгу. Та только передала градусник дочери.

После того, как мы снова оказались одни, Даша серьезно занялась мной, а градусник пропищал 38°.

— Что же ты не заметил, что у тебя температура? — Даша убрала градусник на полку, недовольно посмотрела на меня и подтвердила, что я болен, как будто аппарат на маленьких батарейках мог соврать. Даже добавила, что и выгляжу я на все 38 градусов. И все же спросила:

— Что это было, Рома?

— Извини, я не заметил.

— А я удивилась, что ты так разоткровенничался. Конечно, это температура.

Даша смотрела на меня с ужасающей жалостью, я отвернулся, но тут до нас стали доноситься слова ее матери.

— Ты прекрасно знаешь, что он ее спас! Его могли забрать, значит и до моей дочери добрались бы! Все эти твои слова, Олег…

Отец отвечал чуть тише:

— Это он так тебе сказал? Ты знаешь же, нельзя ему доверять.

— Нет, Олег! Если найдут твоего сына — то и мою дочь! Это будет конец! Никто не будет с ними возиться, как это делал доктор! А ты что же…! Я не верю тебе — ничего ты не контролировал! Ты не смог спасти своего сына и мою дочь не сможешь!

— Оля, что ты говоришь? Ты слышишь себя? — отец возмущался, и я направился к ним.

— Ты сам знаешь, что эти люди безжалостные! От наших детей ничего не останется, а ты такой спокойный, решаешь жить мирно, как будто ни в чем не бывало!

Отец стоял у пианино, Ольга сидела в кресле, замолчала и поднялась, как только заметила нас.

— Роман, я сказала твоему отцу, что тебе нужно принять, как только придете домой, — Ольга спокойно заговорила и взяла со стола лекарства. — Сейчас, видимо, сезон, отлежишься дома, главное больше пей воды. Это обычная простуда, Олег. А он и правда бледный.

Даша забрала у нее лекарства, а папа остановил намерения Ольги пойти с нами.

Дома мне не стало лучше. Кажется, я проспал до утра, иногда замечая, как отец подходил ко мне. Когда я услышал, как он разговаривает с кем-то, прислушался и понял, что пришла Даша. Действительно, она скоро появилась в комнате, увидев меня, улыбнулась и села на стул рядом с кроватью. Как будто он стоял здесь все время для таких целей.

— Рома, к тебе гости, — отец заглянул к нам и уже обратился к Даше: — Он только проснулся. Общайтесь, я сделаю чай.

Странный розовый шерстяной свитер. Он пушистый и почему-то короткий, и подчеркивал ее морозный румянец. Она придвинулась и коснулась меня своей холодной ладонью, нахмурила тонкие брови, а я почувствовал легкое покалывание.

— Рома, выглядишь ты все так же, как я тебя передала твоему отцу, все еще температура. Тебе надо принести воды.

— Подожди, — я успел остановить ее. — Подожди, папа принесет. Не хочу оставаться один, и чтобы ты сталкивалась с ним. Спасибо, что пришла.

— Ладно. Но я вызвала тебе врача, он скоро придет.

— Может не надо, не очень люблю врачей, — я постарался присесть на кровати.

Она рассмеялась.

— Так ты точно не выздоровеешь! Никто не заставляет тебя их полюбить.

— Ну хоть это мы выяснили.

— Мне нравится твой папа, он заботится и переживает за тебя.

Дашины губы слегка растянулись в улыбке.

— Будь аккуратнее.

— Да, я помню, Рома, не хмурься. Ты говорил, что он скорее всего не выдержит моего влияния, если я коснусь, он тоже это понимает, — ее слова прозвучали немного грустно, но они меня успокоили. — Ты можешь расслабиться и не контролировать все.

— Хотелось бы, я устал от этого. Я устал.

Прислонившись к стене, я закрыл глаза. Но полулежа неудобно.

— Рома, я не могу не замечать этого, и иногда твои способности заставляют меня задуматься, — Даша наклонилась ко мне. Тень упала на мое лицо.

— Что ты имеешь в виду? — я открыл глаза. Меня удивил факт того, что она думала о моих способностях и обо мне. Я даже сказал ей об этом, пока смотрел в глаза.

— Рома! Какое-то время назад я считала себя сумасшедшей, — она улыбалась, вспоминая это, — а ты еще не сталкивался даже с этим, даже не слышал об этой энергии и способности ее передавать, а сегодня, оказывается, ты единственный, кто может почувствовать ее, ты единственный, кто может разбудить в остальных эти чувства, и что еще ты можешь…— Даша секунду помолчала, а может ее слова только доходили до меня. — Я думаю, как же ты с этим справляешься?

Присел на кровати.

— Я тоже часто думаю об этом, поэтому не могу расслабиться. И если честно, у меня часто возникает желание поговорить с твоим отцом.

Смотрел на Дашу как она округлила глаза, затем кивнула.

— Тоже об этом думала… Ты наверно ненавидишь его из-за того, что случилось с твоим другом, — Даша осторожно сложила руки на коленях.

Я поправил одеяло. То жарко, то холодно.

— Нет. Первым нужно винить не его. Но…

— Рома, мне очень жаль, что ты потерял друга, и при этом я не могу не думать о своем отце.

— Ты здесь не причем, если мы будем отвечать за своих предков, то я больше виноват.

— Не думай так, — Даша пересела со стула на край кровати.

— Мне давно хотелось спросить, как же ты всю жизнь пытаешься справиться с этим? Одна, ничего не понимая?

— С тех пор как мы встретились мне легче уживаться с этим. Ты много раз помогал мне, показывая, что можно сдерживаться, забирая часть энергии, ты даешь мне возможность чувствовать себя нормальной, хотя для тебя это далеко не просто, и эта потеря…

— Дэн не причем. Я не говорил этого, я впервые… Даша. Тебе я говорю, но ему я не успел ему даже рассказать, что со мной случилось. И, я не знаю… — мной вдруг овладел страх.

— Я держу твою руку, ты же чувствуешь? Продолжай. Пусть даже тяжело.

— Сам еще не понимал, что со мной происходит, и решил, успею все рассказать Дэну, а получилось, что даже не заметил, когда он пропал, представляешь? А что с ним сделали, знаешь? Об этом тяжело говорить? Ты смотришь на меня, как будто я больной. Нет, я не думал, что он может оказаться там, и с ним покончат, как с вещью. Ты так и будешь смотреть на меня такими глазами? Ох, об этом невозможно говорить. Лучше вырвать сердце!

— Поэтому ты хочешь поговорить с моим отцом? Не отворачивайся. Говори!

— Он был обычным, Даша! А они… хотели экспериментов! Чего они хотели? Разве я не мог им дать этого? Нет, не говори ничего. Ты хочешь сказать, что я не виноват, будешь говорить о своей вине, но моя вина и твоя — разные вещи. Да ты и не виновата, посмотри, твои руки… Ты не могла знать. Это я согласился и пришел, это мой друг. И я знаю, что ты хочешь спросить. А что я хочу услышать. Но это невозможно. Никак. И.

— И?

— Ты бы знала, как мне больно. Ты бы знала! Не хочу. Не хочу чувствовать ничего! Хочу, чтобы этого прекратилось!

— Рома, — Даша обняла меня, не дав подняться. Ее рука тверда, будто я пластилин. — Я слышала, так становится легче.

Чувствовал себя маленьким ребенком, потому что она гладила меня по голове, а так никогда никто не делал. От этого стало только хуже. Она кололась, будто ее нежно-розовый свитер из шипов, но я не обращал на это внимание, видимо привыкнув к какой-то степени ее энергии, как бывает привыкаешь к хронической боли и уже не выделяешь ее среди открывшейся раны.

Не понимая, стало ли мне легче, я знал, что мне спокойно с ней, хоть она и поглядывала то ли с жалостью, то ли с сожалением и грустью на меня. Мне захотелось прижать ее сильнее. Вот она сейчас рядом со мной, я ощущаю ее тело совсем рядом. Ее ровную спину, маленькие плечи, тонкие руки, и несмотря на свитер, нежную кожу, которая казалась прохладной. Я прижался к ее щеке и еще ближе ощутил эту нежность. На меня нашло невообразимое волнение. Я поцеловал за ухом и видел перед собой только ее прекрасную шею, которая мне нравилась до невозможности просто так созерцать ее. Я не сдержался и поцеловал снова, ощущая, как ее кожа покрывается мурашками, а сам я впал в какую-то негу. Но это быстро закончилось. На кончиках наших пальцев ток пробрался быстрой искрой и проскользил по всему телу, пощипывая на губах и вдруг стрельнул в ушах. Даша резко отстранилась.

Она смотрела на меня удивленными глазами, а я не мог понять в тот момент, почему - я же ее так люблю, она не понимает этого? Вдруг до меня дошло: она не ожидала этого.

— У тебя высокая температура, — тихо произнесла она, почти не шевелясь, только поправила свитер и волосы.

— Наверное. К вечеру станет лучше. Так бывает. У тебя такого не бывает? Ты же не сердишься на меня?

— Я? Нет, Рома…

— Даша! Мне… Мне очень… Мне нравилось, когда ты меня называла по-другому, как придумал Дэн, но ты перестала. Я заметил. Мне все равно, главное чтобы мое имя называла ты, главное, чтобы обращалась ко мне ты. Но я боялся и…нет, Даша, я и сейчас боюсь, и поэтому не приходил за тобой. Когда-то это должно кончится, это кончится, понимаешь? Это будет больнее. Но ты не думаешь об этом, а я думал. Я часто думаю об этом. Ты как-то спросила, можешь ли обнять меня. Разве это не должно происходить спонтанно, как у обычных людей? Видишь, как я говорю. Разве месяца три назад сказал бы так? Это…это действительно ужасная ошибка. Это не так происходит. Мне страшно. Страшно от того, что все останется на этой точке, где ты стоишь. Я не подойду, это невозможно. Это как, знаешь, сейчас вспомню. Как масло и воду смешать. Это невозможно. Есть законы природы. Я рад за тебя. И всегда помогу. Отец сказал, что я хочу всем помочь, кроме себя, но в этом ошибка. Тоже ошибка. Никто себе помочь не может. А если помогает, то роет яму. А я надеюсь. Не надо смотреть на меня и трогать. Иди посмотри, где чай. У него болит рука, хоть он не признает. Он не все говорит мне, как будто я ребенок. Но ты бы сказала. Скажи ему.

Пока я говорил, Даша подвинулась ближе и обхватила мое лицо ладонями, провела по щеке большим пальцем, будто что-то рисуя.

— Это температура, Рома. Я не все понимаю, что ты говоришь, но мне это не нравится. Не понимаю, что невозможно?

Приятно смотреть на ее лицо так близко, когда взгляд взволнован, лоб напряжен. На таком расстоянии все казалось чуть больше, чем на самом деле.

— Я думал, что могу помочь тебе. Оказалось, я слаб.

— Где же врач? — Даша посмотрела на меня, показала теплую улыбку, затем и встала и подошла к окну.

— Наверно, я где-то простудился, — если она беспокоилась обо мне, то я мог признаться как минимум себе, что это приятно и даже бесценно. — Мне лучше от того, что ты пришла.

Она обернулась, и на ее лице теперь показалась широкая, хоть и смущенная улыбка.

— Иногда ты меня удивляешь.

Я хотел спросить почему, но она стояла у окна в гранях дневного света, что преломлялся через стекло и превращал ее в искрящуюся королеву. Не надо ломать эту картину.

— Извини меня, — у меня возникло ощущение, что я сделал что-то не так. Я даже понимал что, но в голове вдруг всё закрутилось и мысль отдалилась. Я закрыл лицо подушкой, мне вдруг стало ужасно грустно и плохо. Боже мой, я что-то натворил. Но она подошла и молча опустила подушку. Даша смотрела на меня, смягчив выражение лица:

— Я тоже думаю, что это всего лишь простуда, и всё будет нормально. Я тоже за тебя переживаю. Как ты себя чувствуешь?

Наверное отец скоро подойдет. Я мог ее поцеловать. Но она и не оттолкнула меня. Надо было ее поцеловать. Злиться ли она на меня, что я как будто воспользовался моментом, но не могу противиться этому. Единственное, что останавливает меня — это ток. Есть ли вероятность того, что произойдет катастрофа? Посидит ли она еще со мной? Может она все же злится на меня? Был бы со мной Дэн. Но его нет. Было ли ему также больно? Что с ним делали? Проводили через всего ток? С какой силой? Ввели ген? Пытались изменить его? У него остановилось сердце от их пыток или они сначала что-то сделали с ним? Не может же быть такого? Он из-за меня оказался в руках этого ужасного человека. Знал ли ее отец об этом? Может быть он и привел его? Или Алексей Сергеевич сделал всё сам? Кто мне ответил на эти вопросы? Этому нет конца. И его больше нет. Его просто нет. Кто-то должен ответить за это…

Я не заметил, как снова закрылся подушкой, а Даша обратилась ко мне. И я попросил ее уйти. Но она добилась своего: убрала ее из моих рук и прижала к себе. Мой головная боль поднялась к вискам и больно ударяла каждую секунду.

— Уйди! Тебе пора!

— Рома, я здесь! — твердым голом возразила она и этим поставила точку. Действительно, она вот.

— Мне нужно что-то сделать, тогда…

— Что тогда? — безнадёжно поговорила Даша, еще придерживая свою голову на моем плече. Не смотря на ее безучастный голос теперь, мне все равно приятно ее слушать, не замечая своего волнения.

— Может я смогу что-то сделать, помочь. Не может же это все быть просто так, зря? Есть надежда, только если все получится.

— Ты говоришь загадками, Рома. Ты понимаешь это?

— Извини. Извини меня.

На мои слова Даша отпустила объятья и снова провела рукой по по моему лицу.

— Прости меня.

— Рома, не за что мне прощать тебя, ты что?

— Прости за то, что могу сделать.

Она только вздохнула.

— Рома, всё хорошо. Спокойнее, — ее голос прозвучал у меня над ухом, но я не смел шевельнуться. — Что такое?

— Я больше не смогу… Не оставляй и ты меня. Даша! Пожалуйста!

— Я же здесь. Перестань, — она глубоко вздохнула, ее грудь поднималась от вздоха, а я старался дышать спокойнее и привести мысли в порядок, но они уносили меня то к одному, то к другому.

— Ты… А ты легко сходишься с людьми? Твоя мама говорила.

— Ты всё еще держишь это в голове? Рома.

— Так что? Что это значит?

— Не знаю. К чему тебе это?

— У тебя же был парень? Наверное раньше ты много с кем общалась.

— Ты что, Рома? Зная тебя… Ты бы не стал так говорить.

Она попыталась встать, но я успел взять ее за руку.

— Пожалуйста. Не уходи. Твоя мама это так сказала. Ты слишком красива, чтобы не встречаться ни с кем. Наверняка…

— Нет!— Она перебила меня. — Ты представляешь, что это значит для меня? Я никому не могла рассказать о себе, пока ты не появился в моей жизни. А ты даже не догадывался? Задаешь мне такие вещи… Я сейчас не буду обижаться, только потому что ты заболел. Ты бы не стал так говорить! — Она дернула руку, но осталась сидеть.

Мне вдруг стало стыдно за свои слова до боли. Что я наговорил?!

— Прости меня. Я так боюсь, что ты оставишь меня. Ведь я ничего не могу. Ведь ты так легко сходишься с людьми, я не могу представить, если… — мне не хватило воздуха договорить свою мысль, если я увижу ее с кем-то, с другим.

Приятной прохладой снова почувствовал ее руки на лице. Но я подался вперед, уткнулся в ее колючий свитер, а она гладила меня по голове.

— Ромочка, ты плачешь?

— Пожалуйста. Мне страшно, если я вдруг не смогу увидеться с тобой хоть один день!

— Рома, всё нормально? Тут ток вовсю, от рук…— похоже, она имела в виду образовавшийся ток между нами, который я тоже слышал и уже чувствовал всем телом.

— Это статический ток от волос и твоего свитера. Пожалуйста, не оставляй меня.

— Ты горячий. Надо позвать твоего папу.

Я прижал ее к себе.

— Нет-нет, еще минуту! Ты не понимаешь! Я же не смогу… Я не смогу…

— Я обязательно еще приду к тебе.

— Прости, — я взялся за ее руку, — прости меня. Если бы я не был таким.

Вдруг она тихо произнесла:

— Кажется, ты не у меня хочешь попросить прощения.

— Если бы я не был таким, он бы не погиб, над ним бы не экспериментировали. Он бы не умер.

Мне стало тяжело дышать, я упал на подушку, пытаясь вдохнуть воздуха и мне показалось, что это больше невозможно и я сейчас задохнусь и умру. Мне стало так страшно. В голове только мысль сделать вдох и в то же время понимание, что это невозможно. И я закрыл глаза.

Мне казалось я долго спал. Во сне я выходил из старого небольшого дома. Свернул направо, пробираясь сквозь сугробы. Блеск от него слепил, поэтому я видел спину Дэна, слышал, как он откидывает лопатой снег. Он протягивал мне руку, я хотел пожать её, но она превратилась в черную ленту, становилась шире и шире, пока не осталась одна темно, и я проснулся. С кухни слышались голоса. Ужасно хотелось есть. Я скинул тяжелое одеяло. подошел к окну: в этом декабрь сухой и морозный. Видимо снег растаял за эти несколько дней, и никто не собирался снова покрывать уже замерзшую землю, оставляя голой и холодной, как и деревья, больше напоминающие скелеты.

Услышав голос отца, я прошел на кухню и увидел с ним Ольгу. На ней красное платье, облегающее фигуру, даже короткие волосы, похоже, уложены, насколько я мог заметить. Увидев меня, плавными движениями она отставила чашку с кофе, улыбнулась и спросила, как я себя чувствую. В нос ударил запах табака.

— Кажется, тебе лучше? — вместо меня ответил отец и тоже улыбнулся. — Позавтракаешь с нами?

Я кивнул и прошел в ванну. Отражение не очень веселое. похоже я пролежал с температурой несколько дней. На кухне я сел рядом с отцом, оказавшись напротив гостьи. Она по-хозяйски встала, достала из верхнего шкафчика тарелку и поставила передо мной что-то похожее на запеканку. Я внимательно следил за ее движениями, так как в один миг мне показалось, что она хочет коснуться меня, особенно когда проходила сзади или стояла у плиты. Отец поднялся, закрыл форточку.

— Рома, от тебя остались только зеленые глазки, тебе надо больше кушать, — она взялась за чай и все же коснулась моего плеча - по спине пробежали мурашки. — А тебе, Олег, нужно присмотреть за ним, чтобы он питался. Ты же это можешь?

— Да, это могу, — отец посмотрел на меня, — а ты ешь.

Мне показалось, он занят каким-то мыслями, даже задумчиво пил свой любимый чай, иногда обращая на меня внимание. У него гостья, а она так далек от нее, но когда она говорит с ним, он поднимает глаза.

Есть мне хотелось, но не эту запеканку. Я не стал огорчать отца и спорить, поэтому принялся за это безвкусное блюдо.

— Вчера вечером к тебе приходила Даша, но ты спал.

— Передашь ей, что ему лучше? — встрял папа.

— Передать? Ладно, — ее мама пыталась быть слишком милой и обратилась ко мне: — И твоего отца я не оставила без присмотра.

Я чуть не поперхнулся и быстро стал соображать, как перевести тему:

— А где Алан? — я понял, что давно его не видел.

— У него скопилось много дел, пока он был здесь, — отец отвечал почти машинально, поглядывая на часы на стене. — Он спрашивал о тебе.

— Он слишком о тебе заботится, — заметила Ольга, — как будто вы все еще дети. У него своих дел полно, как ты сказал. Он даже живет в другом городе!

— И что вы имеете против него? — я отставил тарелку.

— Что-то ты меня неправильно понимаешь. Кстати, совсем забыла! — она встала и скоро принесла из коридора конверт. — Держи, это торчало в ящике. Кажется тебе, — она передала мне письмо: — Кажется, это насчет того конкурса? Ты же не забыл?

Папа же в ожидании следил, как я распаковывал конверт. Но ничего нового я там не прочел — оно оповещало об открытии второго этапа стартапа в субботу. Это я и так знал.

Я не мог до конца понять, что мне не нравилось в Ольге, но сейчас это чувствовалось сильнее всего. Что-то с ней не так, и во мне это отдавалось не только внутренним напряжением. Мне казалось: стоит прикоснуться к ней, и я все пойму. Я старался посмотреть на это иначе, отбросить предчувствие, но оно уже витало в воздухе и мешало мне думать. Но когда она попрощалась и ушла, ничего не изменилось, и я понял, что дело в том, что и отец осторожничает с ней. Я вспомнил, что он любит прятать вещи на виду. возможно и ее держит рядом, чтобы знать о чем она думает? Она мать Даши... А вдруг она увезет ее? В моей голове проскочило множество вариантов...

На учебу из-за уговоров отца я отправился только на следующей неделе. Алан приезжал пару раз, нашел машину отцу. Мне непонятно, зачем ему она так срочно. В этот раз они общались как друзья, Алан не казался раздраженным.

На пары я не прихожу заранее, но в этот день не взглянул на часы. Аудитория закрыта, поэтому многие торчали в коридоре. Все началось с обычного вопроса Димы. Он поинтересовался, почему, когда он обратился в редакцию, его резюме отклонили. Спрашивали про Дэна. Я с трудом досидел до конца и скорее вернулся домой.

Дверь я открыл своим ключом. Отца не было дома. Наверняка куда-то уехал с Аланом. Обошел квартиру. Вымыл руки. Точно никого. Поправил графин для воды и рядом прозрачные кружки.

Отец с Аланом. А если нет? А Даша? Испуг прошел по позвоночнику. Дозвонился до Алана. Услышав голос, успокоился. Похоже, пока все в порядке. Руки, как и все тело под кожей, мерцали мелкой дрожью.

Лег на кровать.Что мне сделать, чтобы этого прекратить? Разве я не могу быть прежним? Почему? Почему я? Если я не способен сдерживать это в себе, значит ваш выбор неправильный! Кинул подушку в потолок, но она только свалилась обратно на меня. Пнул ее ногой.

Вот как с этим жить? Объясните мне! Как?! Почему я? Ясно, вы там ошиблись, а я оказался крайний! Так?! Пошли вы все к черту!

Иногда мозг отказывается понимать. Вертит мысли, картинки, пытается запутать. Нет ничего хуже той боли, которую не чувствуешь, пока она не пропитается кровью. Уже поздно. Уже поздно что-то делать. Нет ни средств, ни возможностей. Как в той больнице. Нет, не могу об этом думать. Если бы все это повторить без людей, на которых ставили опыты, можно было бы попробовать. А если я действительно могу забрать у кого-то энергию? Не у Даши, а кого-то слабее, чем она. Действительно, может ли человек стать обычным? Отец же стал. Значит, это возможно, только другим путем.

Задержав отчаяние во всем теле, я заснул на несколько часов.

Проснувшись, чувствовал себя эмоционально и физически измотанным. Мне очень хотелось увидеть Дашу, поэтому решил встретить ее после работы. Отца так и не было дома.

Наконец пошел снег! Белые хлопья медленно падали на землю и оставались лежать тонким пуховым платком. Если наступить на него, то оставались следы, но большие и маленькие снежинки быстро падали с неба и заштопывали этот кусок, пока снова кто-то не портил его в спешке. Им приходилось работать непрерывно.

При встрече с Дашей я поделюсь новостью о назначении первого дня стартапа. Несмотря на моё безразличие, она уговорит меня пойти и напомнит, что Дэн мечтал принять в этом участие. Но вместо этого я узнал от секретаря, что она уже уехала домой. Мне не хотелось звонить Алану, спрашивать, брала ли она машину. Почему она не предупредила меня?! Не думала, что я приду? А если это была не машина Алана, а кто-то еще? Я забеспокоился и быстро набрал его. Алан подтвердил, что сегодня Даша из-за погоды решила взять машину с водителем. Я попросил его сообщить, когда тот отзвонится ему, что довез ее домой.

Возвращался к остановке с мыслями, что даже в эту машину она могла сесть не одна. Почему я не спросил об этом? Какая у водителя инструкция? Может ли он отвезти ее в другие места, кроме дома? Магазин? Может ли он помогать ей с этим? В этот момент она остается в машине одна?

Не заметил, как подъехала «мицубиси». За рулем отец. Мы оказались недалеко от редакции. Он объяснил, что еще общался со своим другом, когда я звонил. Отец водил так же аккуратно, и все же мне не нравилось, что он садится за руль с больной рукой.

— Ты огорчен, что не встретился с Дашей?

В отличие от меня отец находился в хорошем расположении духа и предложил где-нибудь поужинать. Я удивился, предполагая, что он это уже сделал с Аланом. Чем они занимались весь день? Но я не стал интересоваться.

Отец вдруг передумал заезжать в ресторан, мы купили готовую еду и поехали домой. Второй раз он внезапно меняет план, который сам же предложил. Я хоть и заметил, но не заострил на этом внимание. Наверное какое-то двойственное состояние овладело мной, возможно на меня не очень хорошо повлияли те несколько часов, что я поспал. Они были непривычными, лишними, как бывает алкоголь. Я спросил отца, почему он ставит машину в соседнем дворе, какая необходимость, если те, кому нужно, знают о нем, обо мне и где мы живем. Он отшутился, объясняя, что лишняя предосторожность не помешает. Похоже, у него это дело привычки.

Пока мы ужинали, совсем стемнело. Глядя в окно, видел, как мигал фонарь и выделял холодным светом грязный снег. Его и так мало, а за день он подтаивал и машины размешивали его с грязью прошлого сезона.

Отец выложил телефон и ключи на кухонном столе. Это еще одна его привычка. Размышляю, нравится ли она мне? Должна ли нравиться? Просто это хорошо- хорошо знать привычки родных тебе людей. Она мне определенно нравится. Но это подтверждает, что я многое упустил. И я, и он.

Не стоит бояться этих привычек.

Я убрал посуду, не стал из-за двух тарелок запускать посудомойку. Невзначай спрашиваю отца, чем он весь день занимался с Аланом. Мне хочется успокоить свою раздражительность от этого дня, хочется услышать что-то хорошее или хотя бы отвлеченное, но разговоры с отцом всегда сводятся каким-то немыслимым образом к тому, от чего я бегу. Он ловит меня на том, что я волнуюсь за Дашу и беспокоюсь о нем.

— И еще. Я помню, что четвертого открытие второго этапа стартапа. Тебе не кажется не очень подходящей идеей участвовать в этом? — он аккуратно уточнил.

— Нет.

— Ладно. Но мне это совсем не нравится, имей в виду.

— Я пойду.

— Если бы ты еще подумал. Возможно, тебе бы лучше еще отдохнуть.

— Я хорошо подумал.

— Мне не нравится это, Роман.

Отец вышел из комнаты, а со мной осталось чувство, будто мы с ним поругались. Мне это не нравится, я не хотел этого.

Может быть лучше бы я его послушал?

Но он не смог привести никаких доводов, чтобы подтвердить свои слова. Для себя я решил, что папа не понимает с чем имеет дело, поэтому предлагает отказаться от стартапа. Но для меня это превратилось в необходимость, я видел в этом возможность отвлечься. к тому же позвонил Алан и сообщил, что машину брала мама Даши и заехала за ней. Я забыл про Ольгу, про ее существование и влияние на дочь. Мне захотелось встать и побежать к Даше. Я не уверен, рассказал бы я, как прошел мой день, но мне нужно было ее понимание, нахождение рядом, услышать от нее что-нибудь, быть причастным к ней. Пока я думал об этом, понял, что я забываюсь — не стоит мне привязываться к ней.

Глава 3 Дар

В бизнес- центре работа кипела. Все команды заканчивали свои проекты. Валентина я нашел в нашем офисе. Он был один, что меня удивило. Еще меня смущало, что я волновался перед новой встречей с ним.

— Наверное, ты был очень занят, но спасибо, что пришел. Тебе повезло, что я играю в нашей команде официально ведущую роль. — Этими словами он приветствовал меня, поправляя очки прямоугольной формы. Изменилось ли в нем что-нибудь за эти несколько месяцев?

Валентин сразу же провел меня в лабораторию и показал снимки с микроскопа. Мне ничего не было понятно, в отличие от него.

— Смотри: это предполагаемый ген с ошибкой. Я добавил в него очищенный вирус и!— Он показал следующие изображения. — Здесь ген уже практически как у всех людей!

— Практически? — я сомневался, возможно ли это - будто сделать заплатку.

— Надо проверить. Пришел бы ты раньше, дела шли бы лучше. Ну да ладно. Посмотри сюда, — Валентин откупорил колбочку и подсунул мне под нос. Едкий запах ударил в ноздри. Я тут же отступил.

— Что это такое?

— Господи! Ты почувствовал?

— Что? — недоумевающе смотрел на него.

— Никто не чувствует запах!

Я видел перед собой ненормального. Снова. И снова повелся на его уловки: он смог мне что-то подсунуть.

— Так зачем я тебе, напомни? — я подошел к нему и повел рукой над колбой. — Мне не очень нравится идея быть подопытным.

— Я хочу нам всем помочь. Ты не понимаешь. Я обязательно отключу это в тебе, в себе! Мне нужно время.Ты не представляешь, как некоторым тяжело с энергией. Не все справляются и имеют такую возможность - контролировать ее. Лучше расскажи, какие изменения произошли в тебе за это время, что ты чувствуешь? Бывают кошмары? Бессонница? Я всегда знал, что ты всё изменишь, ты поможешь всем людям с энергией! Мы можем жить нормально, как все!

Внимательно посмотрел на него. Вот чего я больше всего не хочу, так это обсуждать с ним своё самочувствие. Про остальное вообще молчу.

— Знаешь, Роман, — он глубоко вздохнул, — хорошо, что ты пришел. Мне кажется, что скоро нашу лавочку накроют. Просто так не оставят это: ведь появился человек с такими способностями, как у тебя. Что твой отец говорит? Сейчас надо быть начеку. — Он вдруг посмотрел на меня серьезно. — Скажи, тебе же снятся кошмары? Это так. Это плохо. Я тебе скоро смогу доказать, что совсем не безопасно быть таким, как мы. Поэтому нужно скорее найти лекарство. Ты должен помочь мне.

— Ничего подобного. Кошмаров у меня нет. Могу понять, что быть таким небезопасно, согласен, но пока все в порядке, — соврал я.

— А я могу понять, почему ты так думаешь. Ты считаешь, что раз твой отец всю жизнь служит этим людям, то он им нужен, но это не так. Особенно сейчас. Для них угроза те люди, которые слишком много о них знают.

— О чем ты? Откуда тебе известно, где служит мой отец?

— Да все мы знаем. Но я и раньше слышал об управлении. От своего отца. Ничем хорошим это не закончилось. Запомни.

— Я лучше пойду.

— Иди. Но если захочешь узнать больше, то приходи снова. Или если хочешь помочь.

Я помедлил. Где-то во мне горело желание избавиться от особенности и вернуться к обычному состоянию. Но всё нутро говорило, что это невозможно. Больше мне не быть обычным человеком, и глядя на Валентина в этой лаборатории, я отчетливее слышу это, и мне страшно.

— Так что именно тебе нужно?

— А! Интересно стало! — его лицо вспыхнуло от удовольствия, глаза загорелись. — ВИЧ! ВИЧ! Только этот вирус достаёт в самое ядро, не обращая внимания ни на что. Я использую его, чтобы достать до гена с ошибкой. Ты не представляешь, как сложно скрывать это все, — он махнул рукой вокруг себя, — я заказываю компоненты, делаю вид, что работаю над проектом омоложения, но главный компонент - моя кровь, мои клетки - хорошо, что это не видят в отчетах, но долго ли меня так будут финансировать?

— И тебе нужны мои клетки?

— Ну-у, — протянул он, — только если ты не будешь против. Предполагаю, что твоему отцу не понравится, а мне очень хочется подойти ближе к разгадке, но также не хочется проблем. Поэтому я в сложной ситуации.

Значит, вот в чем опасность.

— Но саму формулу гена ты еще не разобрал? — осторожно уточнил я. Его пыл тут же угас.

— Нет. Что-то там такое есть, до чего я не могу добраться и понять. И никто этого не сделает, без формулы. А записи об этом еще никто не нашел.

С этими словами я и сам успокоился, но мне захотелось узнать подробнее. У меня появился шанс услышать хоть что-то без выпутывания информации.

— Записи? Что именно в них?

— Все знают, что когда проводили эксперименты с нашими предками, то все записывали, каждый этап эксперимента. Там всё: формулы, ошибки, попытки, заглушка, понимаешь?

Да уж, ясно.

— Ты должен прийти завтра. Если не придешь, мне придется одному поехать к таким же, как мы, и сказать, что ты отказался нам помогать. Они очень огорчатся.

— Кто же? И зачем ты им обещал того, в чем никто из нас не уверен?

— Да что тут непонятного! Кроме тебя нет никого с такими особенностями. Я знаю, что ты всех нас спасешь. И они знают.

Я присел. Зачем же обнадеживать людей? Тем более нет ни формулы, ни обещаний, что я могу. Валентин как будто знал, о чем я думаю:

— Мой отец знал, что это возможно еще до встречи с твоим. И мы все знаем, что дело в таких, как вы. В тебе есть то, что помогает сдерживать энергию. Но у меня нет подходящего оборудования. Даже если бы ты согласился дать кровь, — он развел руками, — но у остальных людей, в нас всегда была и ест надежда, что когда-то это прекратится. Только это и помогает переносить всё.

— Что за чушь.

— Для тебя может так. Но однажды я помогу тебе избавиться от энергии, и ты станешь обычным человеком, а остальным мы поможем, нам только нужно разобраться.

Я ушел, размышляя, нужно ли мне приходить завтра. В глубине души я верил Валентину, но что-то отталкивало. Может он сам слишком верил в свои мечты, и это были мечты? Надо было спросить его о моей способности пробуждать энергию в других, что он об этом думает? С такими мыслями я вернулся домой. В квартире вкусно пахло, похоже розмарином. Еще одна приятная и непривычная деталь.

Отца я нашел в его комнате за чтением бумаг. Он сидел за столом и, когда услышал меня, убрал папку в ящик стола, развернулся ко мне и, как всегда при взгляде на меня, осмотрел и улыбнулся.

— Как все прошло?

Казалось, это легкий вопрос, и я бы с удовольствием рассказал, если бы все прошло иначе.

— На удивление необычно, — стараясь говорить спокойнее, я показался слишком равнодушным, и это не соотносилось с моими словами.

— И все? — папа присел рядом со мной, — подробностей не будет? Я, конечно, не разбираюсь, но мне очень хотелось познакомиться с тем, чем ты занимаешься. Может тебе нужна помощь Алана? Он давно занимается бизнесом, может что-то подсказать.

Он так воодушевлен, что мне неудобно. Я ругал себя за то, что решил ему ничего пока не говорить и обещал себе, что расскажу все, как можно скорее. Но не сейчас. Сейчас язык не поворачивался рассказать, что там меня поджидал врач, который знает обо мне почти все и он тоже с генетической ошибкой.

— Может быть, я просто устал. Слишком много информации. Как день? — я слегка коснулся его плеча, но тут же в ужасе отдернул.

Я понял, что ударил его током!

Ошеломленный, я посмотрел на свои руки и отчаянно пытался вздохнуть. Вскочив, взглянул на отца. Он больше встревожен, чем удивлен, но главное, на него это не повлияло. Похоже напряжение совсем небольшое, но страх опасности, с которым я так боялся столкнуться, с тех пор как узнал об отце, сковал меня и не отпускал. Больше всего на свете я не хотел того, что сейчас произошло! И у меня назрел очевидный вопрос - почему это произошло?

Отец поднялся. Я перевел взгляд на него и страх снова прошелся мурашками по моей спине, по моим руках. Каждая клетка меня кричала о худшем моем начале, указывая на то, кто я на самом деле, и готова взорваться и заполнить всю эту комнату, превратившись в песчинки! Чтобы сдержаться, я вышел из комнаты, но этого казалось мало, хоть я видел, что не навредил отцу, но вероятность этого туманила мою голову и я выбежал из квартиры.

Наконец, ледяной воздух ударил мне в лицо и в грудь, чем замедлил меня. Под ногами только жесткий сухой асфальт. Все казалось крошечным, безжизненным, уходящим от меня как красные огни машин, но и они расплывались в моих глазах. Все закружилось. Что я наделал?!

Вдруг я услышал голос отца и обернулся. Он догнал меня и остановился, давая понять, что я имею право на безопасное расстояние.

— Рома! — облако пара окутывало его лицо, но тут же исчезало, как в пропасти, тогда я заметил, что он всего лишь в рубашке.

— Ты в порядке? — я посчитал, что успокоился, но голос выдавал истину.

— Ты поэтому решил устроить мне кардиотренировку? — папа аккуратно выдал улыбку. — Посмотри, ничего страшного не случилось. Давай, поговорим.

— Ты замерзнешь, пойдем, — я жестом указал по направлению к дому и только сейчас заметил, что мы почти у остановки и он держит безопасную дистанцию.

— Хорошо, но ты тоже посмотри на себя.

Мы не сдвинулись с места.

— И давно это с тобой?

От его вопроса по мне снова прошла волна страха, и он, поняв, каков был бы мой ответ, молча повернул в сторону дома. Я последовал за ним.

Редкие прохожие, торопясь, пробегали между нами, позвякивая чем-то и вторгаясь в наше пространство, как этот декабрьский холод.

— Ты опять убегаешь, — не обращаясь ко мне, мысленно вслух выдал отец, хотя я шел рядом.

Я промолчал, будто боялся говорить, боялся испортить спокойный момент.

Мне все еще было страшно.

Дома меня не покидало чувство тревоги, но осторожное и в то же время мягкое поведение отца держало меня в сознании.

Он предложил пройти на кухню.

— Ты заставил меня побегать, умно, — он с лёгкостью говорил со мной, будто ничего не произошло, устанавливая блестящий чайник на огонь, не торопясь одной рукой.

— Извини.

— Значит, сегодня это впервые произошло? — он занял место у окна, будто был наготове, если я сорвусь с места.

— Кажется, да, ведь проверить это сложно, — сам я уже задумался из-за чего это могло со мной случиться. Если изначально способность была одной целой, то произошли какие-то изменения. Вопрос: во мне или из-за постороннего воздействия? О последнем я серьезно задумался. Отдаленно ловил воспоминания о Валентине и его словах. В каком эксперименте я должен помочь ему?

— Ну да. Ты испугался? Рома?

— Что? - пытаясь унять мелкую дрожь в руках, не сразу услышал вопрос.

— Я говорю, ты испугался.

— Ты скажешь, что в этом ничего страшного? — решил, что он предлагает не принимать все так серьёзно, как я обычно это умею делать..

— Не думай, что я тебя не понимаю. Я был таким же, как ты, и знаю, что ты хочешь все контролировать сам. Даже верю, что ты можешь это, но за меня ты не должен беспокоиться. И мы это решим.

Почему-то он говорил теперь серьёзно, с отцовской важностью и, как всегда, произносил именно те слова, что нужны мне.

— Ты мой сын, а значит - я отвечаю за тебя, а не наоборот.

— Разве с тобой такое происходило? — я не во всем согласен с ним.

— Рома, — он вздохнул, — ты слишком серьезно ко всему относишься, принимаешь близко к сердцу, поэтому бежишь. От себя бежишь, а я никак не могу донести до тебя, что есть те, кто готовы тебе помочь. Я могу тебя выслушать и помочь, я постараюсь!

Пару минут мы смотрели друг на друга в тишине. Мне показалось, что отец все знает.

— Я не знаю, что произошло…

— Но все нормально, видишь? - он придвинулся ко мне. И давай начнем сначала. То, что произошло, действительно было. Отрицать не будем.

— Ты же это тоже чувствовал? Что это за реакция между нами?

— Да, но почему ты решил, что это по твоей вине? Может, что-то во мне ..

— С тобой что-то произошло? — я даже поднялся.

— Рома, нет! Я предположил. Сядь, - он положил руку на мое плечо, затем поднялся, снял чайник с плиты и начал разливать чай. Запахло чабрецом.

Наверно я не привык к этому. Практически всю мою жизнь отца не было рядом, а мать говорила все наоборот, если говорила со мной. Она считала, что я должен справляться со всем сам, а не ждать это от кого-то, тем более от нее.

А теперь отец считает, что я чувствительный.

— Рома, — папа поставил передо мной кружку с ароматным горячим напитком, — прекращай это и поговори со мной.

— Что прекращать?

— Молчать.

Я промолчал.

Отец вернулся на свое место, а я инстинктивно отодвинулся подальше.

— Так. Посмотри на меня. Расслабься, - он протянул руки и взялся за запястья. — Чувствуешь, ты сконцентрирован, спокоен, ничего не происходит.

Стоило кивнуть.

— Это не так работает. Ты должен контролировать свои чувства и эмоции, тогда подобного не произойдёт. Как сейчас, понимаешь? — он качнул наши руки.

— Это понимаю.

Смотреть прямо в его глаза, когда он так серьёзен, тяжело. Мне хотелось плакать. Казалось, что перед отцом сидит ничтожество, которое может его погубить. И не только его. Многих. Всех.

Я ничтожество. Ужасный и плохой. Такого могло произойти только из-за меня. А если бы у отца остановилось сердце, чтобы я делал?

— Рэй?

Взглянул снова на отца. Уголки губ слегка дрогнули. Видимо, окунувшись в свой страх, я перестал слушать его.

— Ты со мной?

— Да, — чтобы убрать руки, взялся за кружку чая.

Отец выпрямился на стуле и вздохнул.

— Да, Даша права: с тобой нелегко.

Он с ней говорил?

По-немного страх отошел, особенно после нескольких глотков чая.

— Извини меня.

— Ничего, Рома. Это даже я больше виноват, — теперь в голосе отца слышалось сожаление. Голос притих. Уже не такой звонкий и утешающий как минуту назад. — Алан верно заметил: если бы я сам тебя ко всему подготовил. Тебе приходится сейчас познавать все и в быстром темпе. Так. Какие-то изменения может быть произошли? Чего-то ты не заметил? Что-то еще новое?

В голове крутился только Валентин. Но если рассказать, то отец окажется в опасном положении уж точно. Стоило сначала все проверить. Но больше вариантов изменений не было. Поймет ли меня отец? Он говорил, что мы с им одинаковые.

— Ты уверен, что с тобой все нормально?— начал я. — Все же ты сам говорил...

— Мы это уже выяснили. А с тобой все хорошо? Может это из-за болезни? Всё-таки это не прошло даром. Но интересно как...— Он задумался на секунду. — Мы с тобой только чувствуем энергию, не бьёмся током.

— Значит ли. ..

— Что?

... что с тобой такого не случалось - чтобы ты однажды сам начал бить током, как те, которых ты мог чувствовать.

Вслух я продолжил:

— Было у тебя такое?

Он молчал. Молча смотрел на меня. Очевидно боится сказать, что нет. Это значит, что мы так и не поймём, что произошло и откуда это у меня. Вдруг до меня дошло, что не только я испугался этого вывода, но и он. Ему тоже страшно. За меня.

— Кто-то говорил, что с каждым поколением все может быть иначе, острее что ли. Наверно, это у меня есть. — Продолжил уже спокойнее. — Я могу не только чувствовать, но и выдавать энергию так же, как Даша, например, вот она удивится. Ты общаешься с мамой? — я давно хотел задать ему этот вопрос.

— Нет.

Меня удивил его ответ, но почему-то я ожидал это услышать.

— Не думаю, что это безопасно.

— А Ольга? — мне не хотелось о ней говорить, но нужно узнать.

Отец на секунду подумал и после этого ответил:

— Кстати, давай пока не будем говорить, что ты теперь можешь, особенно Даше и Ольге, — он внимательно посмотрел на меня. — У тебя почти полный комплект исходных способностей, очень интересно.

Как же это может быть интересно, и почему не рассказывать Даше? Но выяснить это я не стал. Отец мог промолчать, только если что-то задумал и не стал раскрывать информацию, как и я. Можно ли надеяться, что это не так?

— Маша всегда была такой серьёзной, сдержанной и закрытой. И тебе пора перестать обижаться на нее, она такой человек, ей действительно важна ее работа, а в недостатках твоего детства больше виноват я, чем она.

— Я не обижаюсь на нее.

— Ты врешь сам себе или не понимаешь до сих пор, что чувствуешь. Тебе бы не пришлось жить с моими родителями…

— Ты уже говорил об этом... Но в старших классах я переехал в Москву. Жил с ней.

— А после сбежал от матери в этот город.

— Почему ты так говоришь? Это не так, — я даже не понял, что он прав.

— Ты с успехом мог бы учиться в Москве, но ты уехал в городок поменьше. Она бы точно не одобрила, если бы это было дальше двух часов езды. Ты пришел с ней к компромиссу?

— Вряд ли это можно так назвать, — я помедлил, — Алан мне сказал, что она сделала вид, что у нее нет детей и взяла меня под видом чужого ребенка.

— Но ты не должен никому говорить об этом, — напомнил отец и серьезно посмотрел на меня, — договорились? Я могу рассчитывать на тебя?

Я кивнул, не в силах что-либо сказать.

— Сын, это решение мы принимали вместе. Так было лучше для тебя. После рождения ты остался со мной. Только одно могло дать ей возможность вернуть тебя. Хорошо, что все поверили, не лезли ни к ней, ни к тебе. Я хочу сказать, что такое ее отношение спасло тебя. Спасает до сих пор. Но не считай, что это легко далось. Ладно, — отец мягко похлопал по столу рядом с кружкой чая, — мы разберемся. Выпей чая. Не хватало, чтобы ты опять заболел. Может завтра вечером сходим куда-нибудь? Навестим Дашу с Ольгой или сходим в кино. Мы же можем сделать что-то нестандартное для нас, но обычное для…

— Всех?

— …отца с сыном. А? Я слышал, можно заказать заранее билеты на сайте.

— Да. Подожди, как ты сказал? Маме не легко далось? - я вспомнил маму, самую на вид бесчувственную женщину, что я знал.

— Рома. Ты ее смог бы понять, только став родителем поверь мне. Мама очень любит тебя и сделала все, чтобы твоей жизни ничего не угрожало. Даже сделала вид, что ты ей не родной и что она не привязана к тебе.

Я отпил чай.

— Ты уверен, что все в порядке? Твоё сердце? Может провериться, сходить в больницу? - все же мысли возвращали меня к ситуации, когда я каким-то образом ударил током отца.

— Я же чувствую. Посмотри на меня, все хорошо.

Я тоже так всегда говорю. Но я кивнул головой, дал понять, что верю ему, но беспокойство не ушло.

Весь вечер мы занимались сначала поиском фильма, остановились на “Человеке-пауке 2”, так как он совсем недавно вышел и имел успех. Затем мы смотрели первый фильм - оказалось отец никогда не видел. Мне было тяжело решиться скачать его, мой друг был любителем новинок и ждал следующей части “Человека-паука”, постоянно твердил, что будет ходить в кино каждый день и смотреть, затем поправлял себя и говорил: “Хотя бы через день или каждые выходные, пока кино будет в прокате”. Но я не успел с ним посмотреть его. Возможно это хорошо, что я пойду в кино с отцом, с кем-либо другим я не смогу.

Утром я не застал отца, он только оставил записку на своём столе, сообщив, что уехал и попросил покушать. Завтракать я не любил, поэтому собравшись в тишине, я поспешил в бизнес-центр, захватив плеер и наушники. Интересно, куда отец так рано уехал в воскресенье? Вчера, казалось, он никуда не собирался, ничего не сказал. Хотя нет - он все планировал на вечер. Успокоив себя, я поехал.

Музыка в ушах успокаивала меня, уединяя не только от окружающих людей, от происходящего рядом со мной, но и от мыслей, которых я боялся. Лучше не думать, как я хочу найти того, кто сделал это с моим другом, страшно думать почему он умер и что именно произошло. Если с ним проводили эксперимент, то чего хотели добиться? Неужели Валентин рассказал правду и Дэна специально заразили, чтобы пытаться убрать возникший дефект? И действительно ли он не причем?

Уже находился в здании, когда заметил мигание света. Несколько подростков, смеясь, обратили на это внимание. Я понимал, что не замешан в этом, поэтому вышел, оглядываясь вокруг, но только на первом этаже я нашел причину этому. Валентин. В ярко-красной куртке его сложно было не заметить.

Увидев меня, он расплылся в странной, словно наигранной улыбке, и махнул мне рукой. Я подошел к нему, опустил наушники.

— А я за тобой, нам нужно ехать. Как ты себя чувствуешь? Все хорошо? — на нем другие очки, похожие на прежние, которые он часто поправлял.

— И куда же? — я не собирался никуда идти с ним, но сначала надо выяснить, что он опять придумал. Напомнил о сегодняшнем дне и где мы находимся.

— Я покажу тебе остальных, — его уверенность, что я пойду за ним, насторожила меня.

— Но все же зачем?

— Ты поймешь, — он двинулся к выходу. —Твой отец так же, как и я, ищет людей, которым нужна помощь. Но разница только в том, что я объясняю им, что с ними, помогаю развивать их способности, знакомлю друг с другом. А твой отец только заботится об одном.

— О чем?

— Если о чем-то, о том, чтобы никто не наводил панику и не узнал о них. Если о ком-то, то о тебе. У него обычно задание, насколько я слышал, найти людей с ошибкой и зафиксировать их нахождение. Либо арестовать.

Я вздохнул. Если Валентин покажет мне, где они находятся, мне будет что рассказать отцу. Но меня беспокоила его осведомленность. Он объяснил, что “слышал”. Но этого не достаточно.

Когда мы вышли из здания, Валентин подошел к припаркованной старой джетте, на стоянке она казалась белым пятном среди серых клякс. Оказалось - нужно ехать в Москву. Там мы купили билеты на сапсан до Нижнего Новгорода. Я уже понял, что с этим персонажем не стоит ничему удивляться.

— Пару часов потерпишь? — звонко спросил Валентин, не замечая моего сопротивления.

Мне было все равно, моей целью было узнать, где это место и кто эти, остальные. Возможно, неожиданно, что мы едем так далеко, но главное мы едем, и я увижу и узнаю, куда он меня приведет.

— Мы торопимся? — осторожно уточнил я.

— Все верно - этот поезд домчит нас быстрее, чем мы ехали на моей машинке до Москвы! — он был словно на своей волне, — Не заметишь разницы.

Мы сели в поезд. На табло мелькала одна и та же информация, иногда пассажиры проходили и занимали свои места, пока поезд не тронулся.

Я посмотрел в окна - быстро уходящие железные полосы сменились серым забором с карикатурами, иногда дразнящими и неоднозначными, после все это смешалось в единую холодную плоскость за стеклом. Получилось так, что мы заняли два из четырех мест со столиком, и через какое-то время напротив нас сели двое пассажиров.

— Рэй, — Валентин немного наклонился, обращаясь ко мне, — так ты не рассказал мне, что вчера произошло.

— А что прошлый раз случилось? — я стал рассматривать сидящих перед нами. Школьница лет пятнадцати, не меньше, и парень, наоборот, чуть старше меня, но еще не догнал Валентина. Они чем-то похожи, хотя у нее из-под зеленой шапки торчал фиолетовый локон. Девушка и молодой человек достали книги и делали вид, что содержимое их интересует куда больше происходящего вокруг. Я усмехнулся про себя, отметив название книги в женских руках: "На вершине”, они так увлеклись, что даже мой шумный сосед их не трогал.

— Как что случилось? Это было как короткое замыкание, я прав? Это происходит, когда ты с кем-то контактируешь?

— Какое тебе дело, что случилось, видимо так бывает, — нужно было понять, о чем он догадывается.

— В этом и проблема - с нами такого не бывает, мы можем влиять только на предметы, но это случилось, потому что наконец формула сработала! — Валентин, казалось, не мог удержаться, стараясь говорить мне практически на ухо, он возбуждено закончил свою мысль, что повергло меня в шок. Он намекал, что как-то повлиял на меня? И вчера этот случай с отцом...

— Что ты сделал? Что сработало? — я словно обездвиженный только и мог повторить за ним. Он же сказал вчера...

Глаза его блестели и это было заметно из-за очков. Напряженная улыбка не сходила с его довольного лица. Он посмотрел в проем между сидениями, после чего встал, предлагая последовать ему. Мы прошли вперед и, толкнув прозрачную дверь, оказались в тамбуре. Одинокий кулер в нише разбавлял желтую скорбь узких стен. Мы были одни.

— Что значит - сработала? Объясни! — мне совершенно не нравилось, что приходило мне на ум.

— Я тебе объясню, но обещай поделиться, что ты почувствовал?

Вспомнив, почему я испытывал ненависть к нему, я уже хотел что-нибудь предпринять, если он дальше будет тянуть, но он видимо сообразил, полез в нагрудный карман куртки и достал ампулу с розоватой жидкостью.

— Вот оно, — он держал на ладони, словно живое существо и готов был погладить и приласкать. — Вирус. Его использовали в генотерапии. Посмотри, красиво, правда? — он поднес ампулу на свет. Как только я потянул руку, он сжал ее в кулаке. — А вот свет вирусам вреден, — он посмотрел на меня внимательно. В тот момент даже его глаза улыбались. — Я заразил тебя! Впервые все прошло удачно! Похоже у тебя все побочные эффекты, как тогда, несколько десятков лет назад, представляешь? !

— Что ты сделал? — не отрывая потрясенного взгляда, я сделал шаг к нему, еще не до конца понимая его слова.

— Рэй, только с тобой это получилось! — Валентин отошел в сторону.— Тогда в автобусе я решился и оказался прав! Когда я узнал, что твой отец жив, прикрыл всех моих крупных партнеров и тех, кто мне мог помочь, я случайно узнал о тебе. Твой отец вряд ли справился бы, насколько я слышал, но ты! Я знаю, у тебя достаточно сильно развилась способность за короткое время. Это ни на ком еще не срабатывало!

Почему-то до меня только дошло: работа его отца, эксперименты, неудачные опыты - у него изначальная формула вируса, из-за которого, когда наши предки сделали ошибку при работе с ним и теперь мы расплачиваемся за это, пытаемся жить! И он что-то сделал со мной.

— Зачем? — не помня себя, я схватил его за края куртки и мне захотелось вытрясти из него всю чушь, что он скажет, будто после этого она исчезнет со звуком. Хотя стоило задуматься откуда ему все известно.

— А разве не здорово? Теперь ты можешь больше, чем любой из нас, Рэй! Насколько я понял, исходные способности дают возможность найти таких, как мы, и ты сможешь разбудить в них это, если у кого-то способности не проявились!

Теперь я понял его и мне стало смешно: он не знал что я есть на самом деле, решил, я такой, как он, и, заразив, принял мои уже имеющиеся навыки на свой счет. Я отпустил эту ничтожную душу.

— Даже не собираюсь в этом участвовать! А то, что ты сделал со мной…

Хлопнула дверь, я замолчал. Оглянувшись, я увидел знакомого пассажира. Сделал всего пару шагов, он остановился и поднес к уху телефон. Можно было отметить, что аппарат был дороже его кроссовок и куртки вместе взятых. Я прошел мимо и вернулся на место с отвратительным чувством. Валентин поспешил за мной и, заметив, что девушки тоже нет в кресле, мы остались снова наедине, заговорил:

— То, что я сделал — это твой дар. Я не знаю как, но ты способен помочь мне избавиться от этого! Мы разработаем лекарство. Нужно было только показать тебе,— он проговаривал вполголоса, но слушать это было невозможно.

— Ты решил заразить меня, чтобы вылечиться? Ты себя слышишь? — наверно, я повысил голос, но его это не тронуло. Валентин не понимал, о чем я, он все так же выглядел веселым и становился довольнее с каждым километром, приближающим нас к цели.

— Если надо, я заражу любого, — он похлопал себя по куртке.

Вряд ли такие, как он шутили серьёзными вещами. Именно сейчас я пожалел, что не рассказал вовремя отцу о встрече с этим сумасшедшим. Боже мой! Он хоть слышит себя?! И после этого он утверждает, что непричастен к смерти Дэна?

Нужно держать себя в руках.

Но он вдруг рассмеялся:

— Нет, я пошутил, я же не такой, — он снова рассмеялся, — насчет того, что заражу любого. Но я тебе добавил развернутой сыворотки, подобной той, что тебе дал, когда ты был в старой больнице. Тебе это поможет контролировать энергию. Только побочный эффект - температура.

Пара, сидевшая напротив нас, вернулась. Парень снова достал книгу, девушка же безразлично уставилась в окно, перебирая браслет с монетками на руке, хотя из-за рукава куртки это явно не очень удобно делать.

— Ты ненормальный, — возможно он не слышал сказанные мной слова.

Валентин меня заразил без моего спроса. Ладно, не заразил, но мог.

Я вспомнил о телефоне: конечно, я могу позвонить или написать смс, несмотря на роуминг.

— Ты сказал партнеры. Кто еще, кроме главврача? — если я говорил, Валентин охотно слушал меня. Была надежда его отвлечь.

— Ко мне обратился тот, кто его финансировал, — он повернулся ко мне, не обращая внимания на попутчиков. —Дмитрием Владимирович.

Я проглотил язык. Он продолжил :

— Рэй, он еще тот жулик! Я узнал, что он хотел с моей помощью не избавиться от этого, а наоборот, он хотел воспользоваться формулой, ему нравится то, чем он владеет, считая это большой ценностью, представляешь?

— Представляю.

— Возможно он пытался найти ту формулу или все данные, — он даже разозлился, говоря мне это. — Он спрашивал о моем отце. Я знаю, что он задумал, но отказался ему помогать. А это что?

Он заметил “мобильник”, зажатый у меня в руке. Положив свою ладонь на него, он чуть улыбнулся.

— Как видишь, иногда эта чертова способность может пригодиться.

Я разжал кулак, телефон последний раз мигнул мне, давая понять, что разряжен полностью. Видимо и плеер тоже. На лице человека, сделавшего это, застыла довольная улыбка, а я обратил внимание, что девушка через столик от меня, оторвавшись от однообразного пейзажа за стеклом, с удивлением смотрела на нас, но тут же снова вернулась к своему занятию, когда поймала мой взгляд.

— Ты не успел посмотреть который час? Мы должны уже подъезжать.

— Послушай, Валентин, ты сказал, что Дмитрий обратился к тебе. Зачем? Он планировал и тебя финансировать? Он же работал с главврачом.

— Когда я ушел от главврача, он, наверное, думал, что я буду помогать ему. Он же может только деньгами сорить. У меня своя идея, я нашел способ финансирования – стартап. И нашел тебя. Опробовав на тебе сыворотку, я выяснил, что ты тот единственный, кто чувствует нас, таких как я, — Валентин встал со своего места и продолжил, пока мы выбирались из поезда. — Пойдем. Так вот, Дмитрий Владимирович отстал от меня, я отказался помогать ему, и он иногда просил консультировать его. Я был рад, что легко отделался, но решил присмотреться к нему, потом заметил, что моя сестра с ним работает, всё стало понятно и непонятно в то же время. Моя сестра не стала бы даже разговаривать с человеком, который хоть как-то повлиял на уничтожение нас. А он многих сдавал, лишь бы не трогали его. Удобно?

Мне нечего было сказать. Я обычно получал информацию и не был готов задавать вопросы. Тем более мы вышли на улицу, и я рад был осмотреться и вдохнуть свежего воздуха. Рядом с Валентином я не чувствовал себя в опасности, но нахождение в другом городе, совсем незнакомом мне, наводило тревогу.

Снег. Бесконечный снег падал откуда-то сверху. Даже подняв голову, сложно рассмотреть что-либо, кроме него. Он падал мелкими снежинками, застревая в волосах девушек, на вязаных строчках шерстяных шапок, на лентах шарфов, на плечах мужчин. Под ногами он превращался в ковер. Каждый как мог затаптывал его частичку, украшая застывшую землю.

— Ты чего? — Валентин толкнул меня и прошел вперед.

И я снова промолчал. До назначенного пункта мы доехали на автобусе. Все время, которое я наблюдал за ним, Валентин делал то же самое, только изучал еще и людей вокруг.

Наконец, когда мы вышли на одной из остановок, он указал на девятиэтажное жилое здание через дорогу с небольшими открытыми лоджиями, обрамленными красным кирпичом:

— Вот здесь живут те, с кем я хочу тебя познакомить, свои наушники и плеер убери подальше, — мы прошли к пешеходному переходу. Я ужасно себя чувствовал, не находя ни одного знакомого лица в толпе, здания за остановкой, дверей магазинчиков и кафе, ни одного знакомого подъезда, даже маршрута автобусов. Но Валентин явно знал, куда идти. — Как ты это делаешь? — вдруг обратился ко мне, и в его голосе прослеживался тот же детский интерес.

— Что?

Он явно ожидал от меня большего.

— Как ты понимаешь, кто среди этих людей такие, как мы?

— Еще не знаю. Не похоже, чтобы это работало, как рентген.

Валентин даже не заметил, как я съязвил, хотя я сам этого не хотел.

Мы вошли внутрь, поднялись по лестнице на шестой этаж. На каждой площадке встречали двери лифта, но мой путеводитель объяснил, что он часто не работает либо застревает.

Это больше похоже на общежитие - длинный коридор с голубыми окрашенными стенами, множество железные массивных дверей по правую сторону.

— Знаешь, я люблю автобусы, если ты заметил. В них есть своя прелесть уединения. Будь я на твоем месте, если бы я мог каждого проверить на наличие этого отклонения…— Валентин постучал в последнюю квартиру без номерка и не договорил: нам открыла девушка лет пятнадцати, на вид полного телосложения, могло показаться, что она старше своих лет, если бы не ее светлое мягкое лицо и косички по всей голове.

Она спокойно предложила пройти и покорно смотрела на Валентина, ожидая, когда он представит меня.

Мы оказались в очень маленьком коридоре, если это можно было так назвать. Сразу справа от меня проем в небольшое пространство с раковиной и душем, а слева - еще одна комната, в одном шаге перед нами - кухня, где я заметил такую же точь-в-точь девочку, сидящую за столом с книгами. Он представил ее как Веронику, ее сестру-близняшку – Владой.

Я жадно следил за их поведением. Валентин чувствовал себя как дома, попросил обед. Ника торопилась угодить ему. У меня возник вопрос о родителях девочек. Валентин почему-то неодобрительно покосился на меня.

— Нет, не считай, что они могут быть у всех. Должны, но не всё замечательно, как у тебя. Люди не могут справиться со своим изъяном, они умирают от него, погибают из-за него. Это медленный яд у нас у всех в крови! Оглянись: большинство людей, что ты сегодня встретил, нормальные! Но среди них ты можешь понять, кто такой же, как ты! — он повысил голос и начинал кричать, Ника даже испуганно застыла с чайником в руках. — Представь, если рассказать и показать, что ты можешь, как они отнесутся к тебе?! Они повесят на тебя клеймо, да еще какое! Даже если ты ничего плохого не сделал, ты от них узнаешь, на что способен!

Послышался детский плач из соседней комнаты, Ника бросилась туда, Влада осталась стоять с мокрыми глазами, продолжая управляться с обедом.

— Все не так! — я встал. Маленький ребенок меня сбил с толка. — С этим можно жить, Валентин!

— Ага, покорно продолжать принимать себя таким какой родился-получился? — он не обратил на детей внимание.— Может тебе нравится идея Дмитрия? Ты в курсе, что будет, если всем рассказать, какой ты и что умеешь?

Ника вернулась с девочкой около трех лет. Хоть слезы остались на ее щеках, сама она обрадовалась, увидев Валентина, и потянула к нему ручки, но Ника забрала ее себе.

— Это наша сестра Надя, — тихо сообщила мне Влада, наверно у меня был большой вопрос на лице.

Мы вернулись за стол.

— Нет, я совсем не согласен с ним, — я ответил на вопрос Валентина. — И не уверен, что он не изменил своего мнения.

— Он финансировал любого, кто мог бы изучить под микроскопом этот дар, думаю, тебе повезло, что твой отец вовремя появился, иначе, ты бы сошел с ума.

Сестры пытались накормить шуструю девочку, но Надя сама стаскивала со стола хлеб и откусив, кидала его на пол, не желая есть подготовленную для нее кашу.

Эта смешная девочка со сбившимся хвостиком на самой макушке не обращала внимания на всеобщее настроение, на хмурого Валентина, занявшегося тарелкой супа, не знала о моем волнении, она бы обрадовалась снегопаду за окном и это показалось бы ей самым необычным на свете.

— Валентин, — я сел на место с неоднозначными чувствами.

Он перебил меня.

— Я знаю. Я знаю, что твой отец много лет назад пытался вычислить с кем Дмитрий работает, как ищет людей, зачем ищет, с кем работает. Возможно, благодаря этому, тот вел себя осторожнее и количество подростков, отправленных в лабораторию Алексея Сергеевича снизилось. Он осторожничал. Особенно после того, как его дочь потерялась.

— Откуда ты знаешь?

Валентин тоже еще был подростком, откуда ему известны такие подробности?

Я взял детскую ложку и предложил Наде, она открыла широко рот и словно проглотила кашу. Ника улыбнулась, только Валентин покосился на меня, но не ответил на вопрос.

— Дмитрий как-то рассказал, что есть люди, у которых полная способность. Мы долго искали, но не нашли никого. Потом я услышал о тебе. Разве не удивительно? — он поднял на меня восхищенные глаза.

— От кого ты услышал? И кто это мы?

— Я же работал несколько лет с главврачом. Но кажется, он нашел тебя первым. Сейчас каждый из них хочет своего.

— Но они продолжают сотрудничать друг с другом?

— Да, — он рассмеялся. — Один хочет власти, другой величия. Хотя может ты прав, Дмитрий к власти давно не стремится. Но в свое время он успел нашуметь. А ты? Значит, ты можешь почувствовать всех, кто испорчен, в ком есть ...и ты можешь пробудить этот недостаток в других?

— Подожди, а что значит величия? Чего хотел главврач?

— Рома, — Валентин оглянулся на Владу и Нику, — твои ответы важны нам. Посмотри на них, на меня. Нам придется прожить всю жизнь в страхе - узнает ли хотя бы один человек о том, что я или она, — он указал на Нику, — вот такие неправильные, с огрехом, способные только ломать все вокруг себя? — Валентин прервался и задернул рукав своей кофты. Чуть выше локтя белели небольшие шрамы. — Это мой первый ожог, и вот, подушечки пальца на мизинце. Все потому что во мне ненужная мне энергия.

Я не мог двинуться с места. Вдруг ясно ощутил, что больше всего на свете, когда находился рядом с Дашей, боялся, что однажды она расскажет, как сломала в очередной раз электрический чайник, и ее ударило током; как она показывает мне шрам на ладони с почерневшими пальцами. Но такого не происходило, что успокоило меня в конце концов, и я старался не будоражить эти чувства в себе, решил для себя окончательно, что такого не бывает с нами подобными.

— И чего ты побледнел? Нет, это редкость. Я же врач. На операции я воспользовался электрокоагулятором. — Он вздохнул. —Тогда я сжег свою мечту стать хирургом. Видишь этих детей? Они остались одни, потому что то, что внутри нас - убивает! Это ничтожные гены, испорченная кровь течет в нас, отравляя и отравляя нас, и этому нет конца. Это болезнь! А я тот, кто создаст вакцину от этого!

Он допил свой чай.

— Собери ее, сегодня она поедет со мной, — указывая на маленькую девочку, он приказным тоном обратился к Нике и та, не задавая вопросов, ушла в комнату.

— Зачем она тебе? — Надя вертелась и продолжила таскать со стола хлеб. Влада молча начала убирать со стола.

— Не твое дело, — он следил за Владой.

— Раз я здесь, значит и мое тоже, — я возразил ему, отдаленно чувствуя тревогу.

Валентин будто не обратил на меня внимание, достал деньги, отсчитал несколько тысяч и оставил на столе. Влада осторожно собрала.

— Ты же согласился поделиться со мной данными не для насыщения моего любопытства?

Я молча уставился на него. Болванам не говорят в лицо, что оно болваны.

— Отлично. А ты никогда не задумывался, что ты много кому можешь помочь?

— Кажется целитель из меня так себе.

— А если бы это можно было исправить? — с любопытством уточнил Валентин.

— Даже для тебя это слишком.

— Ладно, Рома, просто представь, хорошо? Так ты стал бы помогать, если бы мог отнимать энергию без побочного эффекта?

Я подумал только о Даше. Никогда не заглядывал так далеко, так глобально. Мой мир был еще совсем мал, чтобы впустить туда толпу, да и осознавать, что от меня может зависеть чья-то судьба, было слишком. Но я вряд ли бы отказался.

— Все-таки я не могу не думать о последствиях, они для меня слишком явны.

— Значит, нужно решить сначала это? — воодушевляюще заявил он.

— Ты так говоришь, как будто втихаря работаешь над этим, — я внимательно посмотрел на него.

— Не ври себе, что ты не хотел бы этого, — Валентин улыбнулся.

— Можно мечтать, но только не надеяться. Скажи, почему твоя сестра этим занималась? Почему связалась с Юрием?

— А, ты тоже будешь задавать вопросы! Кажется, из-за меня. После смерти отца я захотел продолжить его дело. Поделился с этой мыслью с сестрой. Но я остался в лаборатории в Чехии, а она снова здесь одна, связалась с Дмитрием. Ей самой нужна помощь.

— Она знакома с Дмитрием? — удивился я.

— Похоже на то. Я не курсе.

— Хочешь сказать, что твоя сестра сдружилась с одним из энергетически сильных особенных людей, чему-то научилась, а конкретно - как жить с этой ерундой, а тебе все равно?

Валентин скривил лицо. эта тема ему явно не по душе. Очевидно сестра его не жаловала. Интересно на чем они не сошлись. Но вопросы задавать я не стал, заметив его настроение и как оно быстро меняется.

Из внутреннего кармана Валентин достал салфетку, и сняв очки, стал их протирать. Лицо его открылось, хотя оправа казалось легкой, но она ограничивала его лицо и теперь он выглядел моложе, а я вспомнил, что он старше меня на лет 10–15.

До меня дошло, я понял, кто для него эти дети, все эти люди. Они тоже часть эксперимента? Я почувствовал, как вся моя испорченная кровь, как сказал Валентин, остановилась у меня в груди, не желая покидать сердце. Но у меня сидел ребенок и мне нужно было взять себя в руки. Светлые кончики волос Нади завивались и выглядели забавно, она бормотала какую-то песенку про дождик. Я чувствовалась исходящее напряжение от нее и решил прочесть энергию Нади: за секунду через меня проскочили миллионы песчинок, наполняя теплотой, и мое сердце снова забилось, но я не мог отпустить этот процесс. Все повторилось, даже не дав мне возможности вдохнуть воздуха. Энергия Нади словно накапливалась во мне, не возвращаясь к своей владельце. Мне казалось, во мне внутри все горит, а я где-то застрял посередине процесса и не мог контролировать себя, стало больно дышать. Мне хотелось избавить девочку от ее участи. До меня дошло, что она нужна ему только для его экспериментов, люди для него - лабораторные мыши!

Я понял, что кто-то забрал у меня девочку, кажется, это был Валентин.

— Рэй?

Я чуть не упал со стула, но вовремя пришел в себя, прямо перед собой замечая взволнованные лица.

— Все нормально.

— Тебя опять замкнуло? — Валентин усмехнулся.

Я отмахнулся, в груди неприятно давило.

Ника поставила передо мной на столе стакан воды и салфетку.

— Валя, — Влада обратилась к нему, — ты не замечаешь, ему нехорошо?

Меня и правда не покидала боль, с каждым вдохом осколком отдавалась в груди.

— Рэй? Тебе нужна помощь? — он встал и подошел ко мне, взял за запястье.

Я попытался дернуть руку, но он крепко сжимал ее, а сил бороться у меня не было. Как быстро он переключался на врача.

— Я все-таки врач, а тебя похоже тахикардия, — хмуро заявил он. — Расслабься и скоро пройдет. Хотя это еще одно доказательство моим словам, что это внутри нас, убивает!

— Не трогай меня, —я выдохнул.

— Почему? — он пытался спокойно интересоваться моими чувствами, не хватало только, чтобы он стоял записывал наблюдения, его интересует, что я чувствую, он собирал данные в процессе эксперимента.

Ника увела Надю в комнату. Я и правда попытался расслабиться, но пока я смотрел на Валентина, это было невозможно.

— Так что случилось? — снова спросил он.

Если бы я сам понимал.

Прежде чем он начал спрашивать, что я чувствую, я показал, что не могу дышать. Кружилась голова. Вместе с болью пришел страх: вдруг у меня остановится сердце, как у отца тогда, и я с ним даже не успею попрощаться. Я так далеко.

Валентин ударил меня кулаком в грудь. Воздух наполнил мои легкие. Когда я открыл глаза, понял, что лежу на полу.

Меня вывели на балкон. Еще тяжело говорить, я постарался дать понять, чтобы Валентин отошел от меня. Он оставил со мной Владу.

— Вам все еще плохо? Может лучше лечь? —девушка указала на дверь, предлагая вернуться.

Я вспомнил, как я прошлый раз так остался в гостях у Дмитрия и ничего хорошего не вышло.

— Мне нужен воздух. Станет лучше,— я оперся на стену.

Наконец вдохнул свежий холодный воздух и снова увидел, как ворохом снежинок мелькает снег. Шестой этаж показался мне высоко, поэтому я отошел от перил.

— У вас кружится голова? — Влада чуть повеселела, когда я заговорил.

Я покачал головой, признаться, что я испугался высоты, было неудобно.

— Это правда, что вы сказали?

— Что именно? И Влада, можно на “ты”.

— Вы...ты сказал, что с этим можно жить?

— Правда, — я вспомнил о Даше, — моя подруга с этим живет с детства, думаю, как твоя сестра. Ей тяжело, но знаешь что она мне недавно сказала?

Влада округлила глаза.

— Она сказала, что я ей очень помогаю и ей стало легче.

— А что ты сделал? — кажется Влада была заворожена нашим разговором.

— Я не уверен, что смогу сейчас показать, но дай руку, попробуем, — я протянул к ней ладонь. Когда Влада положила свою руку, я почувствовал легкое покалывание, затем я смог забрать немного ее энергии.

— Это вы делаете?

— Мы же на “ты”, — я смутил ее. — Все, можешь некоторое время пользоваться телевизором, — я отпустил ее руку.

— Серьезно? А почему только некоторое время? Но телевизора у нас нет... Как ты это делаешь? — девочка была в восторге. Меня это, наконец, порадовало. Наверняка она чувствовала себя лучше.

— Я как проводник. Держи, — я дал ей плеер. — Найдешь чем зарядить и сможешь послушать. Хотя, подожди. — Я задержал его в руках, после чего передал ей. — Лучше расскажи, вы живете одни?

— За нами обычно присматривают. — Она повертела в руках плеер. — Как ты это делаешь? Фантастика.

— Я еще не разобрался. Просто делаю, что хочу, о чем думаю.

— Это ж так необычно! А что ты еще можешь?

Это не очень хорошая идея, размышлять, что я могу. Я попросил ее рассказать, как они живут. Влада сдержанно объяснила, что их родители болели, и когда умерли в больнице, её с сестрами забрали. Валентин появился несколько месяцев назад и вывез их из санатория, где они временно жили, объяснил, что никто не знает, какие они. а если поймет, будут неприятные последствия. Обещал помочь. Но пока они жили с нянями, которых он находил им. Сам приезжал не так часто, особенно последнее время.

— Последняя няня с нами прожила дольше всех, около трех месяцев, но потом уехала, ничего не сказала. Надя привыкла к ней.

— А Валентин как объясняет это?

— Он только накричал, — девушка пожала плечами.

Снег красиво ложился на тротуарные дорожки, покрывал скамейки во дворе, крыши машин, козырьки подъездов. Этот город незнаком мне, хотя такие же крыши, такие же автомобили, но небо над нами будто другое, воздух другой.

— Рэй, — начала Влада, — ты приехал помочь нам?

Я посмотрел ей в глаза. Могу ли сказать не то, что она ждет от меня? Могу ли обещать, что постараюсь сделать все, чтобы она жила как обычный человек? Чтобы генетическая ошибка не приносила ей никаких неудобств, чтобы ни она, ни ее сестры, ни кто-либо другой не был в опасности.

— Да, я знаю, что могу, но мне нужно время, чтобы это понять.

Я слушал слова школьницы и мне самому стало жутко, будто я что-то могу сделать, но бездействую, а она бездоказательно верит какому-то врачу, будто действительно вот-вот он создаст таблетку, и все сразу станут нормальными. Будто многолетнюю ошибку, которая у нас в крови, можно исправить.

— Я не уверен, что это выход. Влада, ты ждешь этого столько же, сколько тебе сейчас лет. Всю жизнь. Лучше не тратить это время, а действительно жить. Не бойся этого, не бойся жить.

Влада опустила глаза.

— Валентин говорил о тебе, но ты правда чувствуешь у кого есть энергия?

— Да, прикоснувшись я чувствую это.

— Неужели это возможно.?— она удивленно поднял на меня глаза. — Рэй, но каково это быть таким единственным? — она продолжала на меня смотреть своими глубокими глазами, в которых я увидел поддержку, но что я мог ответить ей? Что чувствую в тот момент только ответственность и страх? Я даже не понимал, как могу использовать свой, так называемый, дар и не совсем понимал, что происходило со мной, и сердце словно разрывалось внутри.

— Пойдем.

Мы вернулись в квартиру.

Валентин объявил, что нужно возвращаться и с нами поедет Надя.

Я не знал, радоваться этому или нет. Осторожно я взял девочку за руку - она совершенно не излучала энергию. Сложно в это поверить! Каким-то образом я забрал у нее все! Поэтому я так ужасно себя чувствую! Нельзя рассказывать это Валентину. Это неожиданное открытие. Есть вероятность, что я ошибся, но это все объясняло.

—У меня нет сердечных лекарств, можем купить по дороге, но вряд ли они помогут. Если ты объяснишь подробнее, что произошло и что чувствуешь, — Валентин посмотрел на нас.

— Я могу её контролировать, но бегать ты за ней будешь.

Валентин прищурился.

— Значит, ты можешь контролировать? Что именно? Каким образом ты чувствуешь ее энергию? Из-за этого болит сердце?

Я прикупил язык. Надо следить за ним. Но что-то ответить надо.

— Контролируешь, — он повторился. — Ты же чувствуешь энергию в нас! И это болезненно для тебя?! В офисе ты коснулся меня…

Я наблюдал, как на лице Валентина разглаживаются довольные морщинки. Он все понял.

— Если я теряю контроль, то чувствую ток, ясно же, что это влияет на сердце.

— Это плохо, как врач говорю. Как ты это переносишь ?

— По-разному. Только сильную неконтролируемую энергию сложно переносить. Это как удар тока, как ещё объяснить. Иногда будто ударили молотом в грудь. Часто слабость после.

Валентин стоял, переваривал мои слова.

— Да-а. Это потому что задевает мышцы, поэтому можешь чувствовать слабость. А ты знаешь, что сердце тоже мышца?

— Да, и?

Что я могу сделать?

Валентин покачал головой.

Мы попрощались с сестрами, которые начинали плакать, но я успел шепнуть Владе, что обещаю вернуться, и всю дорогу сожалел об этих словах. Мой друг не выходил у меня из головы, будто подсказывал, что обещать было нельзя, что я совершил ошибку. Во мне проснулся страх, что не успею исполнить своего обещания. Как никогда в жизни, я хотел увидеть отца. Мысленно ругал себя за то, что не рассказал ему.

Я другой.

Я знаю, что я другой.

Теперь я другой. Не тот, что прежде. Не тот. Что прежде. Во мне чертовщина. Или дар? Могу ли я исцелить? Дар. Звучит куда хуже, чем кажется. Дар - это то, что может помочь остальным людям. Никто никогда не задаётся вопросом, что станет с его носителем. Это неважно.

Ускоренная езда едва чувствовалась, но свое сердцебиение я никак не мог успокоить, все больше переживая об оставленных девочках и размышляя, что мне делать, когда мы прибудем. К тому же в вагоне я слабо чувствовал ещё кого-то кроме своего соседа. Надя почти сразу уснула на мне и это меня спасало от Валентина. Он почти не разговаривал со мной, а я не мог его больше переносить. Я отказался от его помощи, объяснив ему, что не в состоянии сейчас контролировать сразу двоих, еще поэтому он старался не прикасаться ко мне даже случайно при разговоре. На самом деле я был не в состоянии контролировать что-либо, а с приближением конечной остановки мое волнение возрастало, что мешало еще больше. Я вспомнил почему-то, что папа называет наши способности мерцанием.

За два часа езды мой попутчик удивлялся мне, не предполагая, что встретит человека, способного “вычислять” ошибочных, больных, как он сам назвал, людей, причисляя и себя к ним. Удивлялся, что я совсем недавно обрел свои способности. Из его вопросов, я понял, что он слышал о моем отце. Но когда я стал задавать вопросы, он принял роль врача и советовал мне отдохнуть.

Мои старания размеренно дышать помогали уменьшить острую боль в груди и где-то в области желудка. Я погладил спину маленькой девочки. Ее беззаботное лицо удивляло своей чистотой. Никогда не обращал внимания, что дети такие милые. Зачем ее забирать у сестер? Но я не стал пока спрашивать, чтобы не раздражать Валентина, но им не показалось, что правды мне не услышать. Несколько пассажиров проходило через вагоны.

— Валентин, — я полушепотом позвал его. Весь во внимании он обратился ко мне. — Я думал над твоими словами. Ты сказал, когда мы ехали туда, ты сказал, что создал начальный вирус, или как это называется.

— Почти.

— Что значит почти?

— У меня была формула, но я никак не мог добиться результата.

— Неужели это так просто?

— Нет. У моего отца ушла на это вся жизнь. А что случилось, когда ты держал Надю на руках? В квартире. Как рассказать осторожно?

— Произошло нечто короткого замыкания. Как будто в меня врезалась машина на уровне груди.

— И ты не мог контролировать? — (Я кивнул.) — Это плохо. Вряд ли это хорошо, — почему-то задумчиво пробормотал он. — Я уже говорил тебе, что ты можешь помочь мне с выходом из нашей ситуации. Еще думаю как, но образно говоря, создать таблетку можно только с исходным геном - с тобой. Любой другой не пережил бы нанесение мной вируса. — Прежде чем я хотел возразить , а это было уже на моем лице, он добавил: — Я был аккуратен. Если Алексей Сергеевич тоже собрал его, испытывал на людях, то это объясняет, как твой друг мог погибнуть. Странно, как он попал к нему. Может все было по-другому?

Меня бросило в жар. Хотелось кричать настолько, что я не мог говорить. Я откинулся на спинку и закрыл глаза. Отец сказал, что неуверен погиб ли Дэн. Это может быть не так. Это не так.

— И часто у тебя так? Давай ее сюда, — Валентин забрал Надю. Она проснулась, своими маленькими ручками обняла его.

— Просто тяжело дышать. Здесь жарко.

— Сейчас приедем. Ты можешь с этим что-то сделать? Так не доживешь то двадцатипятилетия, — он коснулся моего запястья и усмехнулся. А я нет.

Когда мы приехали и вышли из вагона, я огляделся. Слишком много людей.

Он нес полуспящую Надю, я очень жалел, что не в состоянии сделать это сам. Валентин предложил зайти в аптеку, наверняка на вокзале она была. Задержаться на некоторое время мне показалось хорошей идеей и я согласился. Мы сразу нашли аптеку, но не успели войти. Задев Валентина, который неожиданно остановился, я упал на колени, пытался вдохнуть воздух, но только видел перед собой розовые сапожки. Неожиданно кто-то подбежал ко мне, перевернул и положил на твердый и очищенный снег. Сапожки девочки исчезли. Я видел какое-то темное небо, темное-серое. Бесконечное, словно я упал в колодец и смотрел вверх через кольца. Положив руку на грудь, я мысленно попросил себя дышать. Быть может, я дышал, но привести ритм сердца в норму было сложнее.

Опять.

— Ты что? — я увидел лицо Валентина, но не мог говорить. Я вспомнил Даш: опять я на дороге, только теперь холодно, почему-то от этого не легче.

Он расстегнул куртку и потряс меня за плечи, отчего было ужасно больно. Внезапно все прекратилось. Остался только сплошной уличный шум, я не различал шепота толпы, можно было разобрать только шорох колес и редкий стук каблуков. Надо мной вспыхнул вечерний фонарь. Я закрыл глаза, пока меня снова не начало трясти.

Вот лицо какого-то мужчины, одной рукой он держит телефон у уха. Я отмахнулся от него, чтобы перестал меня трясти, и увидел Надю, она стоял рядом. Надя! Мужчина помог мне подняться. Валентина нигде не было. — Всегда с тобой одни проблемы, — пробормотал Лев.

Точно. Это Лев. Я его не сразу узнал. Он уговорил меня сесть в его машину и помог дойти. Провалившись в кресло, я пытался успокоиться. Он посадил рядом со мной Надю и сел за руль.

— Что у вас там произошло? — он обернулся ко мне.

Вместо ответа мне захотелось закрыть глаза, казалось так легче.

— С тобой одни проблемы.

Он протянул мне что-то завернутое в фольге, небольшие кусочки, они помещались в ладони. Лев советовал съесть в дороге, тогда станет лучше. Но еще после слов Алана я следил что мне дают, что я употребляю и кто мне предлагает.

Машина тронулась.

— Олег возится с тобой, как с ребенком, а потом выходит вот это, — Лев продолжил раздраженно. — Я давно говорил, что пора прекратить это. А ты горазд вляпаться во что-нибудь, — он отмахнулся от меня.

Надя ткнула в меня варежкой, что-то бормоча. Я взял ее на руки, она схватилась за штыри подголовника и крутила головой в своей пушистой шапке и, кажется, повторяла мое имя, но выходило у нее “Вэй” или совсем “Вэ”. А я вспомнил, как Алан разозлился , узнав, что Лев - человек отца и так аккуратно и незаметно подсунул его своему другу. Думаю, это большой удар по его самолюбию. Мне стало интересно, как Алан допустил такое. Человек - странное существо.

Мы долго ехали, но остановились у Дашиного дома.

— Рома! — еще в дверях она шагнула ко мне, но Лев, перегородив ей путь, вошел с девочкой внутрь.

— Не стоит его сейчас трогать. Я оставлю их с тобой, мне нужно ехать, я им не нянька.

Даша с большим удивлением смотрела то на меня, то на девочку.

— Наверно она хочет есть, — добавил Лев, вместо ответа на вопрос.

Я кое-как прошел в комнату и рухнул на диван, потолок как нечто стабильное помогал успокоиться.

Стараться дышать в компании Даши было сложно. Каждой клеткой я чувствовал ее энергию, даже без физического контакта. Привезти меня сюда было не лучшей идеей. Ужасно жарко. Я слышал, что захлопнулась дверь.

— Рома, я могу тебе помочь? — я услышал голос Даши, я понимал, что она была рядом и боялась коснуться меня, но, если бы она знала, что даже ее присутствия достаточно, но я никогда бы не смог попросить ее уйти.

Я промолчал.

Ко мне подбежала Надя, Даша подозвала ее к себе, но та еще крепче схватилась за меня.

— Рома, она может быть рядом с тобой? — Даша обратилась ко мне, но так как я промолчал, она добавила уже преломленным голосом:

— Мне страшно, когда ты лежишь так, молчишь!

Придерживая руку на груди, как будто это помогало, я присел на диване, опершись на спинку. Надя залезла и села рядом. Я взглянул на Дашу: с рукой у губ, она словно замерла посреди комнаты и действительно была напугана.

— Может, — подтвердил я негромко, после чего Даша еще секунда смотрела на меня, затем присела в кресло. Она боялась спросить, что случилось.

Вскоре Наде надоело сидеть со мной, она осмотрелась и у батареи нашла кота, отчего счастливо и звонко засмеялась, но потом попыталась схватить его своими маленькими ручками. Коту это не понравилось, и он сбежал. Даше наконец удалось поймать девочку и помочь ей раздеться, пока та снова повторяла мое имя.

Наблюдал за этой на вид обычной маленькой девочкой и не мог поверить, что избавил ее участи быть не такой, как все. А вдруг это не так? Если я всего лишь на время избавил ее? Но острая боль мешала мне думать. Я стал считать, не зная до скольки придется это делать. До ста? Тысячи? Лишь бы время шло быстрее и все прошло...должно пройти.

Послышался стук в дверь, и Даша вышла открыть. Отец. Он осторожно сел рядом на диван, взял меня за руку. Надя опять прибежала ко мне.

— Что произошло? — тихо спросил он, смотря на меня, но глаза и образовавшаяся морщина на лбу выдавали беспокойство, он заметно сдерживался. — Здесь болит? — папа заметил мою руку на груди. Я кивнул и почувствовал себя виноватым, Лев был прав - я влез сам, не осознавая этого, и напугал Дашу и отца, а я ему даже не рассказал про Валентина.

Отец помог мне снять куртку, поинтересовался девочкой, я озвучил, как ее зовут. Рядом с ним острая боль словно растворялась.

Рассказывать все тяжело. Не только из-за моего самочувствия, но и потому что я чувствовал вину перед отцом - я скрыл от него знакомство с Валентином, намеренно скрыл. Сначала мне показалось, что отец очень внимательно слушает меня или волнуется, слушая меня, но потом я понял его поникшее лицо. Какая- то тревожная грусть проявилась, когда я показал, что Лев дал мне. Это оказались кусочки шоколада. Отец задумчиво смотрел на них, лежащих на моей ладони. Даша беспокойно убирала книги, которые разложились на столике, на кресле, на подоконнике. Книги другого издательства. Судя по одной из обложек, какой-то современный женский роман. Сложно вспомнить автора, но возникли ассоциации - такие рекламы повсюду в интернете. Последние книги мы покупали вместе, я знал их названия, хорошо помнил и не спутал бы. Ей кто-то дал почитать эти книги.

Я вернулся взглядом к отцу, когда закончил все рассказывать. Он будто с укором смотрел теперь на меня.

— Да, ладно, ты можешь съесть и тебе станет получше. Значит ты считаешь, что удалось забрать всю энергию у девочки?

— Да.

— Мне это совсем не нравится, Рома.

— Кажется я не владел собой.

— Вот это и плохо. Съешь это. Нужно быть осторожнее.

Его голос слишком тихий и спокойный, и недовольный.

Я смотрел на шоколад. Вдруг отец достал телефон. Когда послышался голос, он заговорил, опустив глаза:

— Здравствуй. Это я. Нужна твоя помощь как обычно. Девочка четырех-пяти лет.

Я различил женский голос. Отец встретился со мной взглядом.

— Пока все под контролем. Не записывай мой номер. Я выезжаю. — Папа сложил телефон. — Мне нужно отвезти ее, — сообщил он, когда Даша появилась с Надей перед нами.

— Сегодня? — удивился я.

— Сейчас, — подтвердил отец.

— Хорошо, она поела, — Даша поправила девочке волосы.

Он попросил ее одеть и обратился ко мне.

— Рома, я так надеялся, что с тобой этого не случится, — он потрепал меня по голове. — Ладно, я буду утром. Возьми с собой телефон, я позвоню утром, хорошо?

Он продолжал сидеть рядом, медлил. Затем неожиданно обнял меня. Аккуратно, так как у него плечо, а у меня последствия столкновения.

— Присмотрите друг за другом.

Он снова потрепал меня по волосам.

Я подошел к окну: отец садился в новенькую ауди.

— Ты будешь чай? — ко мне подошла Даша. Почему-то она старалась быть безразличной ко всему.

— Если можно, — я прошел за ней на кухню.

Она взяла первую попавшуюся кружку с полки.

— Тебе правда лучше?

— Даша, что-то не так? Ты испугалась того, что я рассказал?

Она остановилась, замерла.

— Я не знала, что ты можешь еще и на расстоянии чувствовать.

Ее сомкнутые губы обидно выделялись на бледном лице. Только носик розовел, и я зачем-то коснулся его, будто смахнул пушинку. Даша только моргнула, не улыбнулась. Мне выпал момент разглядеть ее лицо. Я часто это делал, и всегда как в первый раз. Но сейчас она задержалась на мне. Мне стоило бы произносить вслух, если мне нравятся ее чистые глаза, они выглядят слишком идеальными; у нее ровная линия губ, вероятно правильный прикус, что слышно по голосу: он всегда четкий и ясный, звонкий.

— Иногда.

Пусть мне часто становилось тяжело рядом с ней, но в тот момент захотелось обнять. Я погладил ее по плечам и аккуратно привлек к себе. Мне вспомнилось чувство, когда очень хотелось ее увидеть. Это драгоценное мгновение, возможность стать чуточку ближе. Я понимал, что такой мой жесть - это лишнее, я не должен давать ей надежду. И себе. Особенно себе, ведь поэтому я снова обнимал ее. Я уже пожалел об этом. Стоит держать себя в руках, особенно из-за того, что Даша принимает мои объятия.

В темном окне отражался огонь плиты, стекло запотело. Я потянулся и выключил чайник.

— Тебе нужно уйти, — еле слышным голосом сказала она. Впервые она выгоняла меня, что сначала привело меня в ступор. Я испугался, будто она прочла мои мысли.

— Уйти? Я уйду, но хотелось бы знать, почему?— я снова взял ее за плечи, но она закрыла лицо руками и беспомощно всхлипывала, как ребёнок, у меня на груди. Поглаживая ее чуть потрепанные волосы, я пытался сдержать свои чувства и ее тоже. Я не стал ей напоминать, что если я чувствую ее - это значит, что она переживает, поэтому мне так хотелось обнять ее. Но только поэтому ли?

— Думаю, когда-нибудь...я помогу тебе. Понимаешь, я способен на это, но пока получается не так. У этой девочки я перетащил энергию, как-то это получилось…— мне совсем не хотелось повторять этот страшный процесс, но пойти на это можно было только ради нее. Но она замотала головой. — Что? Не понимаю, ты не хочешь? Я могу это сделать, слышала? Не сегодня, конечно, но…мне нужно пробовать.

— Я не хочу! — она оттолкнула меня от себя, смахнула кончиками пальцев слезы, но покрасневшие глаза остались наполненными, готовыми снова потревожить ее идеальное лицо. Она повысила голос и даже перешла на крик: — Зачем ты это делаешь? Ты пострадал из-за моего отца, из-за меня и снова просишь быть участницей этого? Я тебя просила беречь себя! — ей показалось мало, и она снова толкнула меня, прикоснувшись своими ладонями ко мне, разряжая воздух, между нами. — Я говорила тебе, что ты заставляешь меня отвечать за твою жизнь! Прошлый раз ты пытался сделать именно это? А Дэн? Ты должен понимать меня! Так зачем ты это делаешь? Ты думаешь это шутки? Ты видел себя? Не понимаю, как твой отец переживает это все! Ты не думаешь о нем. Посмотри на себя! Неужели я должна говорить, как для тебя опасно перенимать ток?! Прошлый раз…прошлый раз ты был тут с температурой!

— Это не из-за этого…— я поправил ее ни к месту. Но она продолжала:

— Ну конечно! Твой папа сказал, что как раз из-за этого! — Секунду она помолчала, будто набирая воздух для новых слов. — Я так боялась, что с тобой сделают там. Отец меня увез, а ты остался, и мы не приехали на следующий день! Я так боялась, а ты так спокойно обещаешь мне, что поможешь! Что же с тобой там делали... Ты говоришь об этом, будто забрать энергию - это обычное дело. Будто не ты сидел в той больнице и из тебя не пытались вытащить последние жизненные силы, не заставляли делать то, чего бы ты никогда не сделал сам! Ты ни с кем не говоришь об этом!

Она утерла последние слезы, собрала волосы, стянув их резинкой с запястья. Лицо открылось и стало мягче, она убрала со лба мелкие светлые пряди, поправила серое длинное платье и ушла в комнату. Когда я сел рядом, она пересела подальше от меня, сложив руки и тяжело дыша, разглядывая как завороженная рисунок на полу.

Неужели, она не понимает меня? Не знает, как я хотел бы помочь ей? Как меня тяготить ее беспомощность? Я готов помочь всему миру, вселенной, только если это поможет и ей. Она не понимает? Дэн бы так не позволил сказать.

Непослушная прядь снова была убрана за ухо и снова не слушалась.

Все было бесполезно.

Я чувствовал, как она полна эмоций. Она снова попросила, чтобы я ушел. Сказала, что я забыл, как умер мой друг. Я ушел, оставив все это за стальной дверью.

Дома слишком тихо. Старался не обращать на это внимание, но тоска усталостью навалилась на меня, не давая даже уснуть. Кроме этого, я больше ничего не чувствовал.

Прервав заставку на мониторе и открыв почту, я нашел список участников стартапа и уже набирал номер Валентина, взятый в контактах. Он не ответил, тогда я написал смс. Надежды, что он ее увидит, мало.

В комнате отца идеальный порядок нарушали неаккуратно сложенные письма на столе. Отодвинув мягкий деревянный стул, я сел и занялся их чтением. В каждом письме была своя сказка, все это казалось бессмысленно. Посмотрел на конверты- отец подписывался своим именем, но адрес везде разный. Только на одном конверте я заметил адрес этой квартиры, письмо написано два года назад, судя по почтовым печатям, без указания отправителя, точнее указаны только две буквы О.В., а главное, оно не было вскрыто, а адресатом был я!

Я открыл конверт и достал лист бумаги, точнее это оказалась грубо оторванная часть листа, клочок, исписанный рукой отца:

…можно обратиться. Я знаю, как виноват перед тобой, надеюсь, ты меня простишь.

Пожалуйста, береги себя и не сердись.

Твой отец, "

Не понимая ничего, я убрал на место. Сначала у меня появилось желание выкинул в мусорное ведро, но затем ко мне вернулась уверенность - если это письмо с клочком бумаги будет лежать здесь и дальше, то у меня всегда будет возможность вернуться, прочитать его и понять, что оно и правда не потребовалось.

В голове у меня постоянно вертелся Лев. Почему он? Почему он оказался рядом и привез меня к Даше? Почему он? Отец просил присмотреть за мной? Значит, он все знает? Он знает! Меня охватила тревога. Я чего-то не знал, упустил. Я был дезинформирован! Неопределенное чувство пробежалось по мне лихорадкой. Я позвонил отцу, но он не ответил. Видимо за рулем с девочкой. Лев больше не работал в интернет - кафе с тех пор как сменилось руководство, но у меня остались протоколы и я зашел в административную карточку. Наверняка его данные остались, мало кто тут же обновляет список сотрудников. Я нашел два имени, оба подходили по дате рождения. Ему же около тридцати? Тридцати пяти? Не больше. Набрал первому и по голосу понял, что не тот. Второй не взял трубку. Волновался так, что сам заметил это про себя. Я же не схожу с ума? Может это совпадение: Лев оказался случайно на вокзале, увидел, что мне стало плохо и отвез на знакомый ему адрес, не стал спрашивать у меня. Ему хорошо знаком адрес Даши? Не может быть. Он мог слышать, они много вместе работали, мог видеть ее почту, видеть личное дело.

Остановился и сел в компьютерное кресло. Отец. Кому он звонил? Куда увез ребенка? Влада и Ника остались одни? Куда делся Валентин? Мне тоже нужно было что-то сделать. Лев. Отец же спрашивал, как произошла наша встреча с Дашей, имел ли он в виду, что кто-то был рядом ? Лев передал Дэну о встрече. Но его попросили. Юрий...Он устроил туда моего друга и задержал его в тот вечер, чтобы я пошел вместо него и встретился в редакции с Дашей. Но проводил меня к рабочему столу Евгений, Даша сказала, что по его просьбе передает мне планшет! Я взбудоражено начал думать, что мне предпринять. Мне нужно что-то сделать? Нужно? Лев неспроста оказался рядом со мной. Со мной или Валентином? Позвонить Алану?

Проверил комнату отца. Все как обычно. На кухне его вещей не было, ключей от машины тоже. Он всегда все выкладывал. Кому он звонил?

Налил себе воды. Даша. Почему она так себя повела? Ее мама должна была прийти? Но она плакала. Пока я вспоминал ее лицо, понял, что она уже была подавлена, когда мы пришли. Или это я все воображаю? Она сказала, что переживала. Даша переживала. Переживала. А зачем она так сказала...Не хочу об этом даже думать. Кажется, я немного зол на нее, пусть даже она права.

Слишком много о чем думаю одновременно. Надо успокоиться и решить, что важно выяснить первым делом.

Куда поехал отец и с кем говорил - неважно. Это безопасное место, поэтому он сразу увез Надю. Он сказал, не записывать номер - значит, знал, что не сможет говорить по телефону. И видимо давно не обращался за помощью к той, кому позвонил. Кто ему помогал с таким же вопросом? С Ольгой он говорил бы иначе.

Мои размышления прервал телефонный звонок. Номер не определен. Я узнал голос Евгения.

— Это ты? — голос осторожный. — Слушай.

Послышались помехи.

— Третья остановка маршрута №2 от того места, где мы познакомились.

Из-за помех я почти ничего не разобрал. Слова потонули в шорохе.

Я опустился на пол. Экран телефона заляпан влагой с моей щеки. Руки и глаза горели. Я быстро собрался и выбежал из квартиры. Зачем? Почему я хотел увидеться с ним?

Остановка, указанная Евгением, располагалась напротив рынка. Я решил не ждать на самой остановке, остановился недалеко, старался не оглядываться, его долго не было. Мне показалось хорошей идей пройтись по рядам с товарами. Почему -то я был уверен, что он найдет меня. Несколько раз я возвращался к остановке. Он появился через минут пятнадцать.

— Пойдем вперед. Ты один? Где твой отец?

Выглядел более уставшим, чем обычно, а беспокойство выдавало его.

— У тебя проблемы? Мы помогли бы тебе.

Он отрицательно покачал головой.

— Нет. Лучше узнай, кто докладывает о тебе. Прежде чем ты появился в редакции, я уже знал о тебе. Кто-то сообщил подробности: где ты живешь, где учишься, с кем общаешься. Мне эти данные предоставили, понимаешь?

— Что? Это должен был ты выяснить? Ты не справился или не стал этим заниматься?

— И то, и то, — он шел быстро и говорил, не смотря на меня, больше оглядываясь. — С твоей помощью они хотят вылечить особо важных им людей, сам понимаешь, “богатые кошельки”, что спонсируют этот военный проект. С твоим отцом они пытались создать хотя бы вакцину, но сложно выявить ген, что отвечает за это. Они работали почти с нуля, потому что ученый, который создал эту ошибку и потом пытался поправить все, создал заглушку, - уничтожил свои работы. Все это было придумано с целью увеличить регенерацию организма, и любой человек неуязвим, а точнее не любой, совсем не любой, понимаешь? Но с твоим отцом не вышло добраться до гена, потому что так же сложно найти ген, как и генетика, умеющего с этим работать, а потом с ним это случилось. Это его и спасло, так бы разобрали бы и его по частям. Из тебя тоже сделают лекарство против глупости.

Камаз с шумом счищал серый рыхлый снег с асфальта. Мы посторонились на тротуаре. Пешеходы, их лица, дома впереди, автомобили, знаки на дороге - казалось на все я смотрел через слегка пыльное пластиковое стекло. Небо одним серым полотном добавляло штрихи к этой картине. Кто-то махнул кисточкой с серой краской.

— Откуда ты все знаешь?

— Я работаю в той же организации, что и твой отец. СГОЛКОЕ.

— Что это?

— Сразу после того, как свернули тот проект восемьдесят лет назад, создали центр по управлению генетическими отклонениями. ЦУГО. Потом заменили генетические на критические, чтобы не распространять. Я в специальной группе по обнаружению и ликвидации критически опасных единиц.

Вероятно я стоял напротив него с оглушенным видом. Он нервно пояснил:

— Единиц! Единиц - людей. Иногда они называют людей элементами, — Евгений обвел меня взглядом с головы до кроссовок. — Таких как ты, твой отец и остальных - они не называют людьми. Пойдем, не надо останавливаться. Сделай лицо попроще. Цель этой структуры - ликвидировать, уничтожить ошибки, так же как они были созданы. Понимаешь? Твой отец был один в своем роде и его использовали. Но ты знаешь, сколько людей, которые оказались не нужны, погибли? Они нашли способ находить нужные им элементы. Делали так, что организм сам убивал себя. Представляешь, что они смогут с тобой?

— Для чего ты работаешь в редакции? Отец знает? Он...

...он говорил, что никого нет в городе, кто бы занимался доносом.

Он продолжал, не слушая меня:

— Они все знали о тебе. Дали твоему отцу отпуск, чтобы подтвердить. Как только он найдет врача, они уничтожат и тебя. Будь осторожен. Хотя я уже не знаю, чем помочь. Слышишь?

— Слышу.

— Тогда зачем ты мне говоришь?

Он перебил, не слушая меня:

— Они создадут вирус с твоей помощью. Ты недостающая единица. Когда я узнал, то перестал докладывать. Я должен был найти тебя. Всегда было известно, что у Олега есть ребенок. Но никто не знал, кто это. Я обнаружил девушку. Начал присматривать за ней. Потом ты появился. Кто-то подстроил вашу встречу. Подумай об этом. Скажи отцу, он разберется. Я никак не могу контактировать с ним.

— Поэтому ты решил все рассказать мне.

— Только я знаю о тебе. Он должен был рассказать тебе.

— Я не знал, для чего меня отправили в редакцию. Потом только дали сведения о девушке и о тебе. но они все равно убили мою семью.

— Что ты говоришь?!

Мы остановились. Он с улыбкой протянул свою руку. Я пожал ее, ощутил положительную энергию и вопросительно смотрел на него. Раньше в нем этого точно не было, я уверен в этом. Но Евгений коротко улыбался.

— Я рассказал твоему другу. Я пришел на эту встречу, чтобы извиниться за это. После моих слов он пошел к врачу в больницу. Извини.

— Зачем…ты рассказал? — я не помнил себя от услышанного.

— Он нашел мою переписку. Я отправлял сведения через рабочую почту. Кто будет ее просматривать? Там столько рукописей, спама. Максимум приняли бы за текст книги. А он уже что-то знал о тебе, догадался. — И где же он? Что с ним случилось? — Скажи Олегу. Они доберутся до него. Он им уже не нужен. Пусть будет осторожнее! У него был план! Я знаю! Пусть действует! — он выкрикивал все это. Может потому что от удивления я не мог поверить и внять его обрывистым данным. — Я тебе...

Вдруг он толкнул меня. Между нами взревел мотоцикл и помчался вперед от меня так, что я видел его заднее колесо. Я упал в снег и некоторое время так и сидел и смотрел, как мотоцикл скрывается далеко за поворотом. Пешеходы создали толпу в метрах пятистах от меня. Но я не мог пошевелиться. Мне казалось на моем лице умерли все клетки кожи и под ней. Кто-то подходил ко мне, но я смотрел только вперед, боялся увидеть что-то кроме спин людей. Но вот кто-то начал всех расталкивать, все расходились, еще пытаясь образовать полукруг. И тогда я увидел его тело на тротуаре.

Стошнило меня уже дома.

Мне нужно подождать отца. Когда он придет, мы пойдем в кино. Несколько раз я смотрел на себя в зеркало ванной. Бесчувственные глаза. Ночью я вызвал такси, с намерением сдержать обещание. Хоть это должно было принести мне удовлетворение, и я не раз думал, что делать с девочками, и забыл спросить об этом отца. Но сейчас я мог быть рядом с ними и рассказать, что с их сестрой все будет хорошо.

Такси быстро доставило меня к вокзалу. Редкие снежинки кружились в воздухе и медленно падали, предупреждая, что теперь это надолго. Ночью фасад красиво светился фонарями, прожекторами и рекламными вывесками. Несмотря на время, на вокзале светло и многолюдно. Я занял место на скамейке перед кассами и наблюдал, как по-одному пассажиры подходили, приобретали билеты в разные концы этой большой страны. На экранах сменялись названия начальных и конечных пунктов, красными буквами табло оповещало об отмене или отсутствии рейса. И вся эта махина на стене мелькала таким образом каждую минуту, создавая волнение. Экран работал от электричества, почему-то отметил я для себя.

Несколько рядов скамеек опустели одновременно, остались разом покинутые незнакомыми друг другу людьми, которые сменили их на уютные кресла в поезде.

При входе работали люди в форме, наблюдали, как посетители проходили через рамки. Я тоже наблюдал.

Извини. Одно слово ничего не меняет.

Я заметил, как темная фигура Алана направлялась ко мне. Он с шумом сел рядом, но некоторое время продолжал молчать.

— Мне не стоит туда ехать, скорее всего папа все предусмотрел, и я уже никого там не найду, — неважно, что Алан еще не задал мне вопрос, я знал, что пора отвечать.

— Почему ты так решил? — он спокойно задал вопрос.

— Я бы так поступил.

Я продолжал наблюдать за работой железнодорожной кассы.

— Это аргумент. В своих действиях ты очень похож на него, поэтому он всегда знает о твоем следующем шаге. Мне это тоже очень нравится в тебе.

— Почему? — я наконец обернулся к нему. О том что он улыбается, можно было судить только по уголкам его глаз.

— Чувствую себя лет на двадцать моложе!

Мне показалось это очень смешным, до слез, до боли, ведь физически я не способен был рассмеяться.

— А я думал, ты опять бежишь.

— Может быть. — рассеяно ответил я.

— Ты ужасно выглядишь, — вдруг озвучил свои мысли Алан.

— Вы же не простили моего отца? Честно.

— Что? Простил, конечно. Неважно, что я ему высказал, это тоже нужно. Но если я не простил бы его за то, что он столько лет заставлял меня считать, что его нет в живых, то я не смог бы наслаждаться его компанией сейчас, в эту минуту. Я бы потерял и это.

— Вам необычайно повезло.

На экране сменилось время отправления, моргнув ещё, табло выдало пункты прибытия.

— Рома, легче не будет.

Впервые его голос был таким серьезным и полным глубины.

А у меня была надежда. Надежда, что, узнав, как умер мой друг, как пришел к этому и кто участвовал в этом, мне станет легче. Хотя одно имя я знал, но это не помогало. Значит, чтобы я не делал, легче не будет. Значит, Алексей Сергеевич мне соврал. Он прекрасно знал, что Дэн мой друг. Думал, такой как я? Так оно и было. Но не важно кто, ясно из-за кого.

— Как все-таки жили столько лет с мыслью, что ваш лучший друг погиб?

— Но не надо винить себя. Чтобы смерть не была напрасной, делай то, что продвинет тебя вперед. Одно хорошее дело поможет остаться в твоей памяти светлым пятном. Нельзя становиться черствым, с каменным сердцем, иначе ты только породишь несчастье, и где-то появится такой же Дэн и его несчастный друг.

— Значит, для меня лекарства нет.

— Это и есть твое лекарство. Вот для чего время, оно поможет понять это. Поверь мне.

Глава 4 побочный эффект

Побочный эффект

Алан предложил позавтракать в одном известном ресторане. Хоть и ранее утро, только-только отходили тени от ночи, и все рестораны уже или еще закрыты, я был уверен, что либо связи, либо обаяние Алана откроют любые двери. Он объяснил позже, когда мы уже заходили в одно из заведений, что знаком с владельцем и знает шеф-повара, а она, конечно, оказалась приятной женщиной.

Пока он рассматривал меню, аккуратно, почти вскользь, спросил меня о Даше, но после моего неоднозначного ответа, не стал ничего уточнять. Отношения у нас похоже тоже были неоднозначные. Наверное, Алан это понимал или это его не очень интересовало, просто хотел отвлечь.

Почему-то с ним все было иначе, чем с отцом. Отца я любил естественной заготовленной любовью, основанной на нескольких героических словах о нем, восхищением от первой встречи и радостью от его существования, подкрепляемые каждый раз его точным словом и улыбкой. Алан же появлялся в ту секунду и минуту времени, когда больше всего нужен был мне, но не навязывался, а словно подталкивал. Он не спрашивал и не уговаривал меня приняться за еду, а с безразличием заказывал странные блюда, давая мне возможность размышлять и незаметно для меня пробовать странный завтрак. Он по-прежнему очень закрытый, одноликий, со странным темпом речи и манерами.

Я мог долго наблюдать за ним, пытаясь уловить его выражение лица. Ему на это все равно. Иногда мне удавалось понять, что он чем-то доволен, но через мгновение он опять закрывался. Возможно со мной Алан пытался расслабиться, но это вошло в его привычку, и снять маску было так же сложно, как мне надеть ее. У меня же все было не написано, а нарисовано на лице знаками и схемами.

Мне пришло в голову поделиться с ним мыслью о желании посетить Дмитрия.

— Вы расскажите отцу? — я отставил блюдо.

— Ты и так знаешь мой ответ. Тебе нужна моя помощь его уговорить? Олег будет категорически против вашего свидания, — Алан не очень обрадовался, откинулся на спинку стула, постукивая столовым ножом.

— Не совсем понимаю его категоричность, я всего лишь хотел бы посмотреть на него, — я осторожно продолжал.

— Это не… Поговори с Олегом и спроси его о письмах, — похоже упоминание об отце Даши ему было неприятно. —Так можешь и сказать, что при подобном разговоре я проболтался.

— Он пишет письма? Кому?

Я улыбнулся, заметив, что он немного нахмурился.

— Тебе, — с раздражением выдал Алан и тут же уставился на меня и долго смотрел мне прямо в глаза. — Даже если бы ты взял мою машину без разрешения, но умолял не рассказывать, я бы смолчал, но это! — начал говорить негромко, и вдруг поддался вперед и попытался поймать мой взгляд. — Роман! Ты и так знал, что я отвечу, верно?! — он слегка ударил по столу кулаком и заговорил еще медленнее и стал заикаться. — Твоего отца хотя бы учили этому! Нельзя так использовать людей! — Алан немного обижен из-за того, что я вытянул у него информацию о письмах, и все это выплеснулось в раздражение.

— Машина — это хорошая идея, меня заразили в автобусе, — размышляя, ответил я, представив, насколько это безопаснее было для Даши.

— Слышал, но, извини, тебе нужна машина без мозгов, иначе ты все спалишь, а моя лошадка точно не для этого! — Алан покачал головой.

— А с вами что случилось?

— Со мной?

— Да, ваша речь. Вы говорите, как будто однажды в драке вам в челюсть попала пуля, и вам пришлось заново научиться говорить.

Он сузил глаза. Когда он так делает, они кажутся еще чернее.

— Нет, — отрезал он и набрал польше воздуха.— Это случилось в аварии. Давно. Мне было семнадцать лет. Рулила моя старшая сестра.

— Старшая сестра?

— У меня была старшая сестра. Старше меня на десять лет. В машине кроме меня еще ехали ее дети.

— Никогда не слышал о ваших племянниках. Они погибли?

Я чувствовал, меня понесло. И было все равно.

— Да, — он кивнул. Одной рукой оперся о стол. Говорил свободно, насколько мне казалось. Может это меня тоже задело. — Одному было шесть лет, второму три.

— Вы вылетели через стекло? В вас попал осколок?

— Нет, мы пристегнулись, — он отвечал, не задумываясь, не вспоминая. Тогда я понял, что он прокручивал в своей голове это не один раз…— Она отвлеклась.

— На вас?

Он кивнул.

— Почему же вы перекладываете вину на нее? Вы ее отвлекли или она отвлеклась на вас?

— Потому что я хочу еще жить.

— Так что же с вами случилось в машине?

— Это случилось позже. После аварии.

Я сначала не понял его ответа и сидел, думал над последними его фразами. Он явно хотел все объяснить, но не тем способом. Или дело в другом?

— Вы это сами сделали с собой?

Он усмехнулся, но так, будто ожидал от меня такого предположения.

— Ее муж. Это он врезался в нас. Потом выпустил каждому пулю.

Я слышал свое дыхание.

— Вы сказали, что она на вас отвлеклась.

— Да.

Все же это он не собирался разъяснять. Мне представилось, что семнадцатилетний Алан был противоположностью себе сейчас, сидел в машине и не давал сосредоточиться сестре. А она что? Пыталась убежать от мужа? Была ли она такой , каким сейчас представляется Алан? Собранной, серьёзной?

— А что вы с ним сделали? Вы потом нашли его? Или он оставил и себе пулю?

— К счастью, он трус, поэтому я его нашел, да. Ты поел? — он бросил салфетку на стол.

— Кажется завтрак удался.

— Отлично. А ты знаешь, — он вдруг посмотрел на меня с какой‑то легкостью. — Никто не спрашивал меня об этом.

— Но я спросил.

— Да, ты спросил. И это не так и сложно было, правда? Теперь вдохни поглубже и скажи, как ты себя чувствовал в доме Димы?

Я смотрел на Алана так же, как он продолжал упираться взглядом в меня.

— Сейчас раннее утро, и мы никуда не спешим. Спокойно, верно?

Я выдохнул.

— Могу молча послушать тебя.

Голос у него слишком уверенный, чтобы отпираться. Может, встать и уйти? Но день длинный, и завтра наступит завтра.

— Тебе было страшно? Это нормально. Это чувства, присущие тому, у кого в груди человеческое сердце. Разве ты не согласен со мной? — раздельно проговорил он.

Мне оставалось только кивнуть.

На скатерти мелкие узоры золотистыми нитями убегали к центру стола, собирались под корзинкой с хлебом и разносились по периферии.

— Не уверен, что я чувствовал. Если страх, то от неизвестности, что будет дальше. Но больше всего я постоянно думаю о том, что из‑за меня кому‑то было больно, тем людям, к которым я коснулся. Боюсь, что любой человек может, прикоснувшись ко мне, оказаться человеком с генетической ошибкой. Вот жил всю жизнь спокойно, и только из‑за меня его жизнь полностью изменилась.

Я побоялся взять в руки стакан воды, чтобы не видно было, как дрожит рука, только поднял глаза на Алана. Она смотрела на меня так же, как и минуту назад.

— Сожалею. Но ты не несёшь ответственность за них. Подумай, может, кому‑то энергия помогла выжить? Знаешь, ведь даже сердцу нужна подзарядка. Разве у тебя были намерения навредить этим людям?

— Нет.

— Вот именно. Но что ещё?

— Ещё? — Я всё же отпил воды. — Плохо помню, что там произошло.

— Ладно, Рома. Но хочу сказать тебе, что я не твой отец и ни осуждать, ни читать нотации даже не собираюсь, но у тебя большая проблема. Это заметно.

— Заметно? Что же?

— Конечно, заметно. Твой отец видит это. Если ты закрываешься, это не значит, что другие не видят твоих переживаний. И с этим нужно что‑то делать.

— Почему же вы выбрали себя в качестве моей подушки? — меня немного разозлили его слова, то, что он лезет не в своё дело, а может, потому что он говорил правду.

— Мне знакомо это. Ты же сам поинтересовался у меня здесь, за этим столом, что у меня с речью, ведь так? Мне не сложно с тобой поделиться. Лучше уж чувствовать что‑то, чем ничего.

— И это говорите вы?

— А если бы с тобой говорил твой отец? Посмотрите на меня. Вот именно. Этого ты хотел меньше всего. Тебе надо пережить это. Ты не пережил. Что‑то случилось с тобой, что засело слишком глубоко, а тебе нужно вытащить всё наружу, иначе это сожрёт тебя. Тебе нужно постараться.

— С чего вы взяли? Судите по себе?

— Я уже сказал: это видно по тебе. Со мной ты можешь не спорить.

— Тогда расскажите мне, что задумал мой отец? Он мне тоже ничего не говорит. И не поверю, что вы не обсуждали, что делать дальше.

— Хм.

— Так что? — теперь я смотрел на Алана.

— Твой отец ищет способ договориться, — он устроился удобнее на стуле. — На службе ему всё же не доверяют так, как положено, проверяют всё. Но пока он полезен. Он сообщил о Диме, о враче и его незаконных медицинских вмешательствах.

— Но он служит против нас, против себя. Значит, это он заморозил счета Дмитрия Владимировича?

— Да. Но твой отец служит, защищая людей. Другие тоже люди, и ты сам беспокоишься о них. Я скажу то, что сказал и твоему отцу: считаю, что в управлении знают и про Дашу, и про тебя. Возможно, следят. Ведь они просто так не оставят человека, владеющего энергией. Пока смотрят. Я так думаю. А не трогают — потому что нет необходимости. Пока что.

— Вы так считаете?

— Да, — он вздохнул. — Это серьёзная контора. И для нас хорошо, что пока там только присматривают.

Неужели и за мной следят, подумалось мне. Знают, что я виделся с Валентином?

— Думаю, он знал, что всё равно так будет. Так он хотя бы ещё внутри системы.

— Думаете?

Алан кивнул.

— Если бы можно было что‑то сделать, Олег бы сделал. А теперь он старается не рисковать, потому что это бесполезно, только привлечёт внимание.

— Как она называется?

— Управление критическими единицами. Что‑то в этом роде.

Несколько минут мы сидели, обдумывали сказанное.

— Когда нам было по 12–13 лет, мы сели на поезд до Пензы, — возможно, неожиданно и для себя самого начал Алан. — Это было летом, ему дали 2 недели на отдых. У нас была какая‑то мелочь, но, как дети, мы всё сразу потратили на ерунду. Конечно, поехали «зайцами». Выбегали на остановке посмотреть на город, хотя что можно увидеть на привокзальной площади — таксистов, цыган и попрошаек. Мы доехали до Рязани, тут нас всё же поймали.

— И что же?

— Твой отец выключил свет, остановил поезд, и мы сбежали. Если бы его отвезли в милицию, ему бы не поздоровилось.

— И как вы добирались обратно?

Алан вдруг показал улыбку. На его лице она была будто привычна.

— Мы начали показывать фокусы. Начали с тех таксистов на вокзалах. Спорили с ними, что заведём машину голосом. Включали телевизор удалённо. А в 16 лет, например, нас впустили в клуб, так как мы устроили цвето‑музыку. Тогда это было нечто.

— И это всё делал он?

— Да‑да, иногда было весело.

Несмотря на наш разговор и бессонную ночь, он не отвез меня домой, а решил показать на что способна его машина, обещая, что мне это понравится. Мы поехали за город, и он преподал мне еще пару уроков вождения.

Сначала он долго умолял держать себя в руках, так как его майбах действительно производил впечатления, а я мог спалить всю электронику бесконтрольными эмоциями. Но мне почти все удавалось, серый горизонт действовал успокаивающе, и несколько часов я чувствовал только легкий и приятный адреналин. Алан заметно волновался за свое авто, иногда был резок и успокоился, только когда вернул себе управление, признав, что ожидал худшего.

Я был благодарен ему - впервые за долгое время мою голову не занимали никакие мысли кроме данного момента. Алан знал, что мне было нужно и в целом тоже был доволен результатом, предложив отметить это вечером.

Когда я вернулся домой, там по-прежнему было тихо и пусто. Но я заметил откинутую створку окна на кухне, а в комнате отца был возобновлен порядок на столе, и лежал мой плеер. Открыв диск, я увидел на нем надпись благодарности с подписью от Влады.

В этой комнате я и уснул.

Вечером мое состояние было намного лучше, но появилось странное и беспокойное ощущение, я что-то делал не так. В каждой комнате предметы и вещи занимали свои места неподвижно, слишком спокойно, их стало меньше или они стали мельче или это я, перешагнув порог, чувствовал вокруг себя больше пространства, чем обычно. На кухне неуютно разложились чашки, расставились стулья, отвернулась штора, а стеклянная отцовская кружка стояла на полке. Нетронутая. Я где-то совершил ошибку? Нет, это нечто другое, какое-то холодное и далекое чувство, тревожной тенью задевшее меня. Вспомнил разговор с Аланом, мне стало совестно. Зачем я полез к нему с расспросами? Но я вспомнил, почему, и по моим плечам пробежался озноб. Я включил телевизор. У меня еще было два-три часа до встречи с Аланом. Через час я вышел из квартиры и направился к Даше, надеясь увидеть там отца, по дороге набрал ему, к тому же я чувствовал, что надо бы поговорить с ней. Но отец не отвечал, меня начало это беспокоить, поэтому, когда телефон завибрировал, я сразу ответил, не ожидая услышать голос Валентина:

— Рэй, помоги мне. Пожалуйста. Я в клубе "Луна ", ты знаешь где это? — слышно было как он тяжело дышит. — И я кое-что узнал ...о твоем друге...

Я отключился и смотрел на телефон, затем на дом Даши перед собой. Как минимум это странно, но я поехал в клуб.

С тех пор как я последний раз здесь был, это место еще в большей степени стало мне неприятно. Казалось, прошло много времени, когда я проходил мимо щелкающих автоматов, обходил теперь пустующую стойку. Валентина я нашел в темном углу игрового зала. Точнее я почувствовал его энергию, но сильнее, чем обычно. Он тихо позвал меня, когда я проходил мимо рядом.

Обернувшись, я увидел его, сидящего на полу, растянув длинные ноги, опираясь на спинку стола, но больше меня поразила его рубашка, запачканная кровью, разводы и на его руках, и вокруг рта. Забрызганные очки лежали рядом на мягком полу. Он запрокинул голову и сидел с закрытыми глазами.

— Рэй, надеюсь это ты.

— Что с тобой? — я присел рядом, осматриваясь вокруг и пытаясь понять откуда кровь, вроде она была его, но наличие каких-либо ран невозможно было определить.

Он открыл глаза, только они и были ясные, полупрозрачные. Кровь на коже и его рыжеватые волосы выдавали всю бледность лица.

— Понял, какой ты, — его уголки губ слегка тронулись, — но на всякий случай напомнил о твоем друге, испугавшись, а вдруг ты не придешь? Я ошибся. А ты...

— Я пришел не из-за друга.

Валентин смог только кивнуть, снова закашлял кровью.

— Там, ищи, — он указал куда-то рукой в сторону компьютерных столов.

— А с тобой что? — я повторил свой вопрос, не отвлекаясь.

Он перестал плеваться своим содержимым, вытер и так грязными от засохшей крови руками рот.

— Ампула.

— Зачем ты это сделал? — Коснулся его, но не с первого раза мне удалось удержаться и прислушаться к его энергии. Все что я успел понять, это насколько она стала мощной.

— Юра! — он схватил меня за рукав. — Он ищет дочь Дмитрия, ведь тот перевел все на ее имя, аннулировав доверенность, понимаешь?

— Что? Валентин, ты уверен? Откуда ты это знаешь?

— Юрий сам мне сказал, он знает, где она работает, и видел вас вместе! Рэй, — он пытался освободить свою руку, — твой друг случайно нашел данные об экспериментах, о тебе и о твоем отце, а Дмитрий знал, что он жив, а парень даже не успел выйти оттуда!

— Помолчи, пожалуйста.

— Это он! Он же знал твоего друга?! Дима хорошо знал, так?

Я вздохнул, прикусив губу, и почувствовал темп его сердцебиения. Мне нужно что-то сделать. Не оставлять его вот так здесь.

— А Юра спрашивал о тебе, о дочке Димы. Уверен на сто процентов, что он что-то задумал! Уж если он разозлился! Юрий злой и жестокий. Дима его сдерживал, но теперь он его не слушает.

Пока он говорил, я начал отбирать у него энергию.

— Дурак! — закричал он.

Вдруг горячими мурашками по мне прошла волна заряда и снова и снова прибывала, оставаясь тяжестью на груди. Все повторялось. Невозможно было расслабить руку, я не мог остановиться, уже чувствовал, как мне тяжело даётся вдох.

— Что ты делаешь?! — я не понял, чей голос услышал, но поздно, я уже повторял случай с Надей.

Все оказалось сложнее, Валентин намного сильнее, чем маленькая девочка, а я не знал, как мне остановить процесс. Я забирал у него энергию, но как будто сам не мог ее распределить. Она сосредоточилась в груди, парализуя меня и мои лёгкие, а в сердце отзывалась остротой. Вдруг Валентин резко дернул руку, и я свалился на бок не в силах сделать вдох.

— Ты это сделал с Надей?! — он склонился надо мной, зачем-то надев испачканные очки, чем наводил ужас. На секунду я увидел Алана. Точно, вот почему я не узнал его, он говорил быстрее, чем обычно, и лицо его выражало подобие страха, а может гнева. Он оттолкнул Валентина и что-то говорил мне, но все уже казалось под слоем ваты или воды, пока совсем не стихло.

Снова открыл глаза на его голос. Надо мной навис черный потолок, только где-то сбоку отсвечивал тусклый свет.

— Что случилось? — Алан кричал. — Рома! Что мне делать? Скажи что-нибудь!

Через раз мне удавалось вдохнуть воздух и то с сильнейшей болью в груди, от этого я не мог даже говорить.

— Его отец, он говорил что-то, что он ему поможет! — я слышал взволнованный голос Валентина. — Похоже, как с Надей...

— Рома, что? Ты можешь говорить? — Алан потряс меня за плечо, заглядывая в глаза.

Посчитал, что смог отрицательно повернуть головой.

— Что ты с ним сделал?! — голос Алана гулко отдавался в ушах.

Валентин запинаясь, пытался что-то объяснить.

— Подожди, сейчас я тебя вылечу! — сквозь зубы прошипел на него Алан.

— Где его отец? — Валентин не раз задавал этот вопрос, но Алан молчал. Видимо он, как и я, даже не мог дозвониться и, разозлившись, начал кричать на Валентина:

— Слушай, ты что вообще придумал? Ты думаешь это сойдет тебе с рук?

Тот оправдывался и, воспользовавшись ситуацией, стал уходить куда-то вглубь, в темноту.

Я схватил Алана за пальто, но так и не смог ничего из себя выдать.

— Найду его и ему мало не покажется! — он тоже заметил, что Валентин опять сбегал.

Мне стало страшно и жутко в этом месте, я пытался успокоиться и дышать, и думал, что бы сказал мне папа, и не мог вспомнить, о чем он мне говорил. Что помогло бы мне сейчас?

Наконец, Алан отвел меня в машину. Майбах стоял прямо у входа. От холодного воздуха освежило.

— Я отвезу тебя в больницу! — он взволнованно обратился ко мне.

Как я не хотел в больницу! Еще Алан ужасно водил машину.

Мы остановились. Свет уличных фонарей пробивал тонированное стекло. Алан вышел из машины, открыл дверь, помог мне, хотя меня вполне устраивало очень удобное кресло его машины. Я подумал о Даше и об отце. Он обещал позвонить, а мне нужно было остаться с Дашей. От боли мои мысли путались. Я слышал, как Алан спрашивал у меня что-то и иногда ругался. Очередной раз пытаясь вдохнуть, я не смог этого сделать. Помню, как меня это очень напугало. Я словно провалился куда-то, и мне уже было все равно на боль.

Когда я проснулся тусклый свет оставлял на желтом потолке кругловатые фигуры. Знакомые стены. Я сел на диване. Фигура Алана шелохнулась у окна.

— Наконец-то! Может тебе полежать? — он подошел ближе. — Что ты сделал, Рома? Зачем?

Столько вопросов. На палату не похоже, очевидно мы в обычной комнате. Настольная лампа давала мало света, оставляя лишь один уголок в сумерках, и здесь взгляд Алана снова казался тяжёлым, лицо не выдавало никаких эмоций, а на его черной рубашке не хватало запонки.

— Как ты себя чувствуешь?

В груди по-прежнему давило, только без остроты, давая возможность дышать.

— Тебе придется остаться здесь.

— А с отцом когда вы говорили последний раз?

— Вчера вечером. Он рассказал о девочке. Так что случилось у вас с Валентином?

— Ничего, я перенял от него энергию. Случайно. Почти как с девочкой.

— Теперь такое происходит случайно? Я думал, ты помогаешь Даше, забирая немного, почему же...

— Даша! — я схватился за него. — Надо поехать к ней! Узнайте, где она! Пожалуйста! Он сказал, что Юрий ищет ее!

— О чем ты? Почему? — удивился Алан.

— Валентин...он сказал про ампулу...это Юрий...и ему нужна Даша. На нее переведено все имущество! Он сказал, что ищет ее!

— Не может быть, Рома, — он убрал мои руки.

— Я поеду с вами!

— Нет, — он взял пальто — Ты не в себе и давно не спал. Ты отключился! Пойдем, приляжешь . Ты должен остаться здесь, иначе я тебя закрою где-нибудь, где-нибудь в больнице. Ты понял? Это квартира моего знакомого.

Он напомнил мне его, когда мы только познакомились, поэтому чтобы не спорить с ним, я молча последовал за ним. Светлая, яркая комната с широким окном. Столик у кровати и небольшой диванчиком у стены должны были помочь мне почувствовать себя как дома. Но здесь как в больнице, этот эффект сработал бы? В каком случае?

— Алан, зачем это? — я огляделся. Он ушел.

Я сел на шершавую кровать. Возможно, он прав. После ухода Алана, я считал, что это меня успокоит, ведь он поехал проверить Дашу, но ожидаемого эффекта не произошло. Я словно чувствовал, что сделал большую ошибку - захлопнул тогда дверь, оставив ее дома одну. К тому же настроение Алана, мое состояние и неспособность связаться с отцом повышали мое волнение.

Широкое окно блестело чёрной сталью, дублируя квадраты потолка. Я задернул шторы, затем лег на мягкую подушку. Она почему-то пахла то ли горьким шоколадом, то ли гречкой. Закрыв рукой лицо от лившегося на меня света, я лежал некоторое время, слушая тишину, пока не почувствовал шорох и движение.

Первыми мне бросились в глаза фиолетовые концы волос, обрамляющие светлое юное лицо. Я приподнялся от подушки и замер, глядя, как она сидела совсем рядом, оперевшись одной рукой, будто присела отдохнуть, и спокойно разглядывала меня, словно я еще сплю. В белом медицинском халате на пару размеров больше, в шапке, с фиолетовыми концами, я ее сразу узнал. Она совсем не удивилась моему пробуждению, а осознанным, даже взрослым взглядом медленно проходила по мне. Я боялся пошевелиться, как будто мог спугнуть птичку. Это ее я заметил в качестве пассажирки в поезде. Тогда она была больше удивлена, чем сейчас.

Как только я слегка шевельнулся, ее глаза расширились, она вмиг поднялась и убежала. Когда вышел из комнаты, ее нигде не было. Все-таки, я сошел с ума.

Услышав голос Алана, я резко проснулся. Он ходил по комнате , разговаривая по телефону. Настоятельно попросил кого-то перезвонить, после чего послышался короткий мелодичный звук телефон. У меня не было сил открыть глаза, и я полностью слился с подушкой и с этой палатой. Я быстро поднялся на кровати: почему я в палате? Как я здесь оказался? Уже совсем скоро я почувствовал, что мне опять не хватает воздуха. В попытке встать, я упал на пол. Почему-то пол оказался мокрый.

— Отойдите! — наконец, мне удалось произнести хоть слово, когда я увидел на полу пустой стакан и схватил его, но кто-то приблизился ко мне. Я повторился и второй раз получилось громче. Перед моим лицом возникла медсестра в белой форме, сообщила, что позовет врача. Только не врачи и белые халаты. Появился Алан.

— Что случилось?!— крикнул он и в голосе его я столкнулся с чем-то тревожным. Он казался самим собой, но в той степени, которая для меня теперь была знакомой и подозрительной.

— Смотри на меня! Рома! Открой глаза! Просто повторяй за мной и дыши! — своей ладонью он накрыл мою руку, что я держал у гуди и, как ни странно, эта тяжесть помогала мне дышать несколько минут. Я оттолкнул и увидел, что мы в машине Алана. В ужасе я вышел из машины и закашлял.

Он помог мне.

— Роман? Ты можешь говорить?

Я поднял голову и вместо ответа, кивнул. Яркий свет снова рассеивался надо мной. Солнце заходило.

— Не понимаю, почему тебе стало только хуже.

— Я что - уснул? В машине? Здесь?

— Я нашел тебя в клубе с Валентином, ты не помнишь? Ты начал тащить из него энергию и не выдержал, ты отключился. Потом да, вроде уснул. Но потом начал дергаться. И не приходил в себя. Так как?

— Видимо лучше. Голова немного кружится. Наверное, я должен сказать вам спасибо.

— Да уж. — Я ездил по делам, пока ты спал. Но все безуспешно, так же, как твой сон. Я не могу найти ни Олега, ни Дашу. Ты оказался прав, — тем же спокойным, но тревожным голосом добавил Алан.

Я молчал, переваривал его слова. Мой мозг не мог никак перевести их на язык понятный моим органам чувств. Также тот факт, что так быстро заканчивался день.

Между тем он продолжил:

— Вчера позвонила Маша, сообщив, что Олег должен был приехать, но даже не позвонил, а дело какое-то важное. Я уже везде, где мог…

Я уже его не слушал. Значит, как только Алан приехал из Москвы, еще вчера утром, то начал его искать, а меня держал при себе и этот завтрак…

Отлично, он позволил мне отдохнуть, как в санатории.

— Где вы его уже искали? Может Даша с ним?

— Последний раз его видели в Нижнем Новгороде, но одного. По тому адресу никого нет и никто ничего не видел. Но и то, что там видели Олега тоже не достоверно. В его дом я тоже ездил, там явно давно никого не было. Лев сказал, что у него еще была квартира, но не знает, где она находится. Ты об этом ничего не слышал?

— Квартира? — уточнил я. — Впервые слышу. А Даша?

Алан покачал головой.

— О ней ничего. Когда я приехал, ее уже не было дома, — тихо продолжил Алан.

Я на секунду вспомнил Евгения.

— Тебе он ничего не говорил?

— Нет, сказал, что Надю нужно увезти, обещал позвонить. Это было у Даши дома.

— Тогда он звонил последний раз.

— Что вы еще узнали?

— Мне нужно кое с кем встретиться. Тебя отвезти домой? — он резко заговорил.

Странно, что он вообще спрашивал меня, а не ставил перед фактом. Но мы еще стояли у машины.

— С кем у вас встреча?

— Неважно. Это мое дело.

— Когда отец говорил с вами последний раз, он попросил опять присмотреть за мной? Поэтому вы нашли меня с Валентином?

— Ты сам знаешь, что он переживает. Но у него тоже есть дела. Он не может сидеть с тобой как с младенцем.

— Нет-нет, я понял. Я этого и не просил. Только подумал, неужели вы собираетесь сейчас избавиться от меня после, после…— после больницы… я помедлил, — ради личной встречи? С кем вы встречаетесь?

— Тогда ответь мне: как часто ты в падаешь в такое состояние?

— Пару раз уже было.

— И что происходит?

— Я не знаю, что происходит. Я будто в другом месте. Но я знаю - почему. Если я замечаю где-то фиолетовый цвет, то она приходит ко мне. Если я увижу, значит в этот день или ночь это обязательно произойдет.

— С Юрием, — Алан повернулся ко мне и задумчиво продолжал смотреть. — Поехали, заодно поешь, вид у тебя не очень. Еще продержишься?

Мы вернулись в майбах. Алан с легкостью вывернул руль, машина разрывала поток, будто ей все уступали.

Проявление заботы от него казалось чем-то не только непривычным, но и осторожным, следовавшим за не очень нехорошим обстоятельством, либо наоборот, служило итогом его раздумий к подготовке к недалекому будущему, после чего стоило задуматься о самой цели его внимания ко мне.

Алан выглядел немного уставшим, и я замечал его холодность, которой он скрывая свои переживания. Но меня заинтересовало, как нашелся Юрий, хотя можно было догадаться, что Алан в свое время хорошо его узнал, в том числе его слабые места.

Он остановил машину у торгового центра.

В этот раз вся входная часть ресторана была украшена искусственными еловыми ветвями, ниспадающими с крыши первого этажа вперемежку с множеством мелких мигающих лампочек. Через несколько недель новый год, не хватало только снега. Неужели что-то могло заменить его? Внутри очень уютно - то ли это от обдавшего нас тепла при входе, то ли от обстановки и интерьера: деревянные перегородки и кажущиеся высокими потолки разбавляли теплые оттенки желтых диванчиков рядом с дубовыми столами с огромными коричневыми пятнами на полу. Падающие сверху сферические светильники казалось зависли между потолком и столом, между небом и землей. Помещение располагалось в длину, как и открытые столы параллельно стойке. У входа приятная девушка взяла у нас верхнюю одежду и, глядя на Алана, протянула улыбку, но он даже не обратил внимания. Мне же досталось нахмуренное лицо. Мы заняли столик у стены, откуда видны все остальные гости. Да, я уже был здесь однажды.

Я изучал меню. Алан откинулся на спинку дивана, перебирая в руках ключи и даже не взглянув в меню, одиноко лежащее на хлопковой скатерти.

— Боялся заставите есть больничную еду, — пошутил я. И добавил: — Если бы все-таки повезли туда.

“Греческие Бублики кулури, творожные сырники, гранола с медом, яйцо пашот, омлет с трюфелем, с оливками…” прочел я названия завтраков. Непонятно что из этого было съедобно, но прилагалась красивая картинка.

— Доброе утро, что желаете на ужин? — к нам подошла молодая девушка, готовая записывать, поставила корзинку с приборами. Официантка немного старше меня, с аккуратным светлым лицом, но серьезными глазами, что делало ее взрослее. Пышные тускло-рыжеватые волосы густой копной собраны под фирменной маленькой шапочкой. Такой же галстук и повязанный поверх брюк фартук похоже дополняли интерьер заведения. В момент до меня кое-что дошло!

— Вы давно здесь работаете? — поинтересовался я.

— У нас все работники проходят тщательный отбор и затем обучение...— начала официантка.

— Тебе разве об этом задали вопрос? — резко вмешался Алан.

Я отметил собранность молодой девушки.

— Недавно, — коротко ответил она и бесстрашно уставилась на Алана.

Я углубился в меню.

— Кофе, — бросил он.

— А какой кофе? — осторожно уточнила она.

— На твое усмотрение, главное, побыстрее, — протянул Алан.

— Так и что это значит? — он задал вопрос, как только мы остались одни.

— Вы ее напугали.. Я вспомнил, что видел здесь Валентина в тот день, когда мне назначили встречу, но никто не пришел. Он был в виде официанта, который якобы передал мне слова.

— Ты уверен? — Алан нахмурился.

— Да, у меня всегда было чувство, что я его где-то прежде видел.

— Примерно в это время он приехал в город. Он должен был с кем-то общаться, связаться, — размышлял Алан.

— С Алексеем Сергеевичем.

— Да, он пригласил его для совместной работы. Держи, — он выложил на стол мой телефон. — Нуждался в подзарядки, как и ты.

— Не стоило, мой телефон не разряжается.

Алан объяснил мне, что Юрия скоро отпустили, так как официально он никак не был задействован в делах главврача и финансовых манипуляций Дмитрия, числился у него менеджером. Точнее - подтвердить его причастность к незаконным операциям и похищению подростков не удалось. Но Алан рассказал, что хотел помочь отцу найти подробную информацию о Валентине, но тот отказался. Алан считал, что если он сотрудничал с Алексеем Сергеевичем и знаком с Дмитрием, то у него должна быть связь и с Юрием. Его босс мог поручить накопать что-то на Валентина, прежде чем обратиться к нему.

— С Дмитрием и главврачом, как я понял, их интересы не совпадали, — я замолчал, как только девушка подошла к нашему столику и осторожно поставила черный кофе рядом с Аланом и мне чай.

— Это он тебе сказал? - он уточнил, взглянув на девушку.

— Я думаю, это правда. У него другая идеология, — официантка ушла, я продолжил. — Я видел, как ему хочется найти “таблетку” от этого, он считает, что это как некая зараза, которая убивает, и он не гордится, что является тоже носителем гена, но единственное, что его сближает с отцом Даши и главврачом — ему все равно каким способом он добьется своего.

— Да, кроме Димы, больше никто не в восторге, — Алану или неприятен разговор, или он пытался все больше закрыться и окунуться в свой обычный образ.

— Мне показалось, он задумался о Даше.

— Его дочь интересует его в качестве подопытной мыши.

— Я так не думаю.

— Даже он так не думает!

Он отвернулся. Не хотел продолжать разговор о нем.

— Надо что-то делать, — я наклонился к нему. Его черные глаза уже стали холодными, когда он взглянул на меня, но тут же его взгляд обратится вдаль, через мое плечо. Проследив за ним, я увидел, как наша официантка аккуратно берет пальто Юрия и что-то спрашивает, не забывая про кокетство. Но внезапно резко уходит, лишь бросив взгляд на наш столик.

Юрий медленно, рассматривая зал, подошел к нам. Опершись на спинку стула, будто устанавливая зрительный контакт, не торопился присаживаться и обратился к Алану:

— Ты не сказал, что будешь с ним.

— Я не обещал, что буду один. Или тебя что-то смущает? — но не успел Юрий сменить гримасу, как Алан неожиданно даже для меня дернул соседний стул ногой. — Сядь. Надо поговорить.

— Значит, ты так и таскаешь его за собой? — он неохотно сел и рассмеялся. — Я был прав.

— Если бы знал, что ты его боишься, взял бы овчарку, вместо него. Но у мен только он, так что рот закрой! — грубо отреагировал Алан. — Лучше расскажи, ты же продолжаешь сейчас заниматься делами Димы? Какие поручения он дал насчет своей дочери?

— Да, я тебе сейчас все и расскажу. Разбежался, — он выругался. — Ты не можешь спрашивать у меня о таких вещах.

— Не тебе решать, что я могу.

— Ты слишком самоуверен, но вот интересно, почему ты его сам не спросишь? Кажется, ты хвастался насколько сблизился с ним. К тому же твой старый друг может помочь тебе, почему, собственно, ты у меня спрашиваешь?

— Понятно. Он тебя кинул, — Алан специально улыбнулся.

— Это ты меня кинул! — вдруг Юрий ударил кулаком по столу. — Ты мне должен!

— Забудь, снова ты за свое, я не должен тебе ничего. Ты лично подписался, — закончил Алан.

— Моя фирма! — начал кричать Юрий, — Твой друг знает, какой ты на самом деле? Прикрываешься им? — он встал, повысив голос и указывал на меня.

Подошла официантка. Фыркнув, он сел.

— Иди отсюда! — он прогнал девушку. На ее лице показалась почти детская обида. Она нахмурила брови, сощурила глаза и приоткрыла рот. Уходя, оглянулась.

— Я знаю, ты знаком с Валентином. Когда последний раз ты общался с ним?

— Это что допрос? Научился у дружка?

— Тебе повезло, что его здесь нет, — добавил Алан. — Отвечай или вернешься откуда вышел.

— Ты обратился ко мне за помощью, но даже разговариваешь со мной в таком тоне…

Он не договорил, Алан, наклонившись к нему, таким же грубым тоном накинулся на него:

— Ты за кого меня принимаешь? Я ни у кого не прошу помощи! Отвечай, когда тебя спрашивают! Иначе я найду, что ты забыл в камере. К тебе обращался Валентин?!

— Нет, — вдруг резко ответил Юрий. — Мы давно в него не вкладывались.

— Дима бы так не оставил.

— Слушай, Алан, ты все-таки должен…

— Ты узнал, кто его финансирует?

— С чего ты взял?… я думаю это Леша. Он уже не раз выделял деньги больницы в обмен на участие в исследовании, последний раз его интересовали какие-то, как я понял, очень важные данные, которые были только у этого рыжего. Не знаю, откуда он взялся, но доктора будто подменили.

— Что это значит?

— Он однажды обрадовал нас, сказал, что прекращает работу с нами.

— Но Дима так не оставил бы?

— Да. Конечно, — Юрий усмехнулся.

— Ты занимался поиском людей для этих исследований?

— Слушай, тебе не понять, — с сознанием дела ответил он. — Ты смотришь на это иначе, это было хорошим вложением. К тому же … — он посмотрел на меня. — Но эти врачи ненормальные. Что с них взять. — Он вздохнул и достал сигареты, после чего удобно устроил свое расслабленное тело. — Дима сказал, что у них осталось одно дело, после чего разорвет с ним договоренность.

— Какое же?

Юрий медлил. Почувствовал, что его ответы важны. Я еле сдерживал своё раздражение к нему.

— Алан, скажи мне, вот неужели ты весь год делал мне мозги только из-за него? — Пепел от сигареты упал на край стола. — Зачем тебе этот театр?

— Как ты находил для него людей? — Алан не обратил на его слова внимание. — Или тебе больше ничего не поручали?

— Ты прекрасно все знаешь. Я делал, что скажут. Главной задачей было сделать все по-тихому.

— От кого?

— Это мне точно неизвестно. Дима опасался чего-то. Точнее кого-то. Алан, ты должен вернуть мне мою фирму.

— Мы сейчас обсуждаем более важное. Если я не выясню, что мне нужно, то ты и концов ее не найдешь, ты меня знаешь.

Юрий выругался.

— Так что? Дима знал, что Олег жив?

— Не думаю. Он скорее опасался чего-то более крупного. Поэтому Дима старался не показываться нигде и не забирал к себе дочь, о ней он знал. — После паузы он продолжил. — Мне говорили кого и откуда забрать. Я платил людям, которые или доставали мне таких, или говорили, где они.

— Кто тебя попросил привлечь парней? — Алан только сейчас взглянул на меня.

— Этот врач. Но когда Дима узнал, что Леша заинтересовался ими, попросил ему сообщить, тянул время, потому что Леша просил привезти Романа и его дочь, Дима попросил 3 дня, потом ты влез. С этим вообще темная история вышла.

Мне бы не смотреть на него, мне бы отвернуться, только бы не слушать его, но я не мог. Боже мой! Меня будто пронзило током, меня будто приковало к нему, я следил за его глазами и слушал до нехватки кислорода. Я слышал слова, но те, что он произносил. Я вернулся в ту комнату, когда впервые увидел его, а Дэн, мой друг, был со мной! Тогда, уже тогда Юрий знал, кто я? Очередной раз пытаясь заглушить неприязнь к нему, я решился спросить:

— Зачем вы отправляли к нему людей, ведь это в основном были подростки? Эти опыты незаконны и опасны.

— Мальчик, я же сказал, это бизнес, деньги. Дима получил бы еще больше власти, найдя способ контролировать таких, как он…и использовать. Все бы пошли за ним. В больнице не было денег на эти опыты, без него врач ничего не смог бы. А ты, как и твой отец, ничего не сделали бы. Посмотри на себя!

— Не вам говорить о моем отце!

— Рома, перестань, — послышался голос Алана, но Юрий продолжил:

— Тебя ждет та же участь, как и твоего папашу. Умудрился же подружиться с его дочерью! — он рассмеялся.

— Ты, я смотрю, давно не общался с Димой. Он вывел тебя из дел? — Алан тоже улыбнулся, наблюдая за его реакцией. Но Юрий, не обратив на его слова внимания:

— Слышал, Валентин хороший подарочек тебе преподнес! Все как с твоим отцом, если учесть, что он тебя заразил прямо в автобусе...кстати, как он это сделал? Наверное кого-то тоже задело? — он наклонился ко мне, а я смотрел как чай образует лужу на белом полотне, затем медленно приближается к краю и тонкой полупрозрачной струйкой сбегает вниз. Его слова стучали в колокол в моей голове.

— Ты предсказуемый, как и он…

Лучше закрой свой рот…

— Да. Нет, друзья у тебя получше, чем у него! — Юрий потянулся за кофе, нетронутый Аланом. — Лучше научи его выбирать себе друзей … Алан, как ты можешь понять таких, я даже не уверен, можно ли назвать их людьми? И Дима, кстати, много чего мне доверял. Больше, чем ты думаешь. Пусть я и делал много чего за него, но то, что я делал, приносит удовольствие и мне. И удовлетворение.

Я вдруг схватил вилку и, крепко сжав в кулаке, резко вонзил ему в ладонь!

Он вскочил, ругаясь и хватаясь за руку, затем замахнулся на меня, но я оттолкнул его. Он с криками в ответ, набросился на меня, повалив на твердый пол. Я ударился головой и почувствовал кровь во рту. Невозможно пошевелиться, но мне удалось вытащить вилку из его руки, кровь брызнула во все стороны, я пытался замахнуться вилкой, но Юрий был сильнее, и зажал меня коленом к полу. Алан пытался оттащить его от меня. Я что-то выкрикивал.

— Кто в этом виноват? Это ты - чудовище! — от злости у Юрий блестели глаза.

От удара в ухо я стал плохо понимать, что он отвечал, но это мне было неинтересно, пока я не услышал его крик:

— Посмотри на себя! Ты сам готов убивать! Ходячая бомба!

— Вот именно! — я закричал, послышался треск и искры вместе со стеклом от потолочных ламп посыпались на меня, я только успел закрыться руками. Юрий странно исказил лицо, после чего упал на меня тяжелым телом. Я пытался сбросить его и отдышаться.

Вокруг собралась толпа: кто-то восторженно смотрел и улыбался, довольный представлением, словно будни наскучили, кто-то был недоволен, как в кино, столкнувшись с неудачным концом, только у некоторых был страх. Я посмотрел на Юрия, кажется, он дышал, после чего я попытался встать и увидел, что Алан тоже поднимается. Я подошел и подал руку:

— Извините, вас тоже задело.

С моей помощью он встал, затем, отодвинув меня в сторону, направился к Юрию, рядом с ним уже сидела официантка. Алан осмотрел его и попросил вызвать “скорую”. Девушка подняла на меня испуганные глаза, после чего убежала. Руки мои дрожали, а капли крови на впились в кожу как гуашь.

— Расходимся! — Алан крикнул толпе, но все только со второго раза начали медленно возвращаться за столики. Он подошел ко мне и вложил в ладонь ключи от машины, попросив подождать там. И я ждал.

Прошло около получаса, прежде чем приехала “скорая” и увезла очередного для нее пациента. С облегчением я увидел, что Юрий шел сам. У входа мелькнула официантка. Я вышел из машины и вернулся в ресторан. Алан, стоя в зале у нашего столика, разговаривал с каким-то мужчиной. Не знаю, заметил ли он меня, но я обошел стойку и направился в сторону кухни, как я думал, но попал в узкий коридор. Передо мной несколько дверей. Ничего не слышно, видимо это одно из служебных помещений. Следовало посмотреть, что в конце коридора. Толкнув дверь, я оказался на улице позади здания. У выступа стояла погрузочная машина. Спрыгнул на землю и, обойдя ее, заглянул в кабину. Пусто. Вдруг хлопнула дверь. Я спрятался за машиной. Оказалось то, что мне нужно — это вышла та самая официантка с кем-то. Поговорив, похоже, со своей коллегой, вскоре она осталась одна. Наверняка она тоже скоро уйдет, подумал я, но вдруг снова послышался ее голос:

“Да. О чем ты? Помедленнее. Какая девочка? Это же часа три ехать? Я не успею. Успокойся и объясни всё! Ладно, буду! "

Я задержал дыхание.

Озадаченный, чтобы это значило, я вернулся к машине. У капота, сложив руки, меня ждал хмурый Алан. Я заметил, последнее время он всегда такой. Он молча открыл дверцу и сел за руль.

— Ключ, — он протянул ко мне руку, тогда я понял, что ушел, положив брелок в карман куртки.

— Подождите, — я остановил его, когда он потянулся нажать “старт”. Алан опустил руку и смотрел на меня. — Место встречи предложил он?

Он промолчал, продолжая хмуриться, но я понял, что это так. Алан смотрел на меня и ждал, когда я продолжу.

— Официантка знакома с ним и что-то знает. Я слышал, что она должна поехать куда-то и еще она сказала о девочке.

— Что это значит? — сухо спросил он.

— Слушайте, я чувствую, что она может привести нас к отцу. Я не могу объяснить, но…вы же так и не смогли связаться с ним и Даша неизвестно где?

— Хорошо, — Алан тихо отреагировал и завел машину. — Надо перестроиться.

Машина с шумом развернулась и увела нас уже на другую сторону улицы.

— Майбах слишком приметный, чтобы спрятаться среди остальных.

— А как ты считаешь, какая машина ее? — он указал рукой на то месте, где пару минут назад был припаркован его автомобиль. .

Я присмотрелся, машин немного.

— Почему вы решили, что она у нее есть?

— Не похожа на ту, кто позволяет себе автобусы, — продолжая наблюдать за происходящим впереди нас ответил он.

Вряд ли у нее новая машина, решил я и стал выбирать из тех, что были. Подходили только две.

— Темно-зеленый гольф с краю, — ответил я, — скорее всего она успевает занять хорошее место на парковке.

— Вот и следи на ним, — Алан откинулся на спинке и закрыл глаза.

Идея сидеть и чего-то ждать мне не понравилась, мы попусту теряли время. Где это то место куда далеко ехать? И что значит далеко? Даже если не думать о девочке, что не очень-то получалось, то это место было известно отцу? Если да, то он мог поехать туда сам, а уже кто-то за ним. А может он уже был с кем-то. С Дашей?

— Алан! — я растолкал его. — Я знаю, где их искать!

— Что? — он уже заводил машину.

— В поселке! Письмо! Вы там искали?

— Нет, Рома, я отправил туда людей, но к своей матери он бы не поехал.

— Когда вы там были последний раз?! — я посмотрел на него как на ненормального. — Несколько лет назад там построили коттеджный поселок и дом отдыха и…

— Я понял.

Машина резко тронулась. По пути Алан кому-то позвонил, но приятных новостей не оказалось, их просто не было.

Уже ночью мы приехали в поселок. Свернув к парку отдыха, Алан припарковал машину у большого деревянного дома с высоким бревенчатым крыльцом.

— Пойдем осмотримся.

— Что мы здесь должны увидеть? — я пошел за ним. Фонарные столбы через раз освещали дорожку.

— Что-нибудь странное. Я не знаю. Твой отец увидел бы.

Мы обошли вокруг четыре дома. Ничего. Несколько машин припарковались у большого двухэтажного здания с широкими окнами. В них горел свет.

— Разделимся? — я указал на окна.

— Нет, это плохая идея, — Алан подтолкнул меня к дому. — Тут темно, как в морге.

— Я буду осторожен, — настаивал я. — Это неразумно!

— Ты не умеешь держать себя в руках, вот что неразумно, пошли!

Ступеньки заскрипели под ногами. Тепло помещения приятно коснулось лица. Мягкое освещение оставляло в тени углы большого холла, где мы оказались. Далеко впереди виднелась деревянная широкая лестница, а после нее стеклянные двустворчатые двери, оттуда доносится монотонный шум. Из приоткрытой части двери можно увидеть столики и сидящих за ними людей.

К нам поспешила полная женщина, приветствуя и предлагая отдохнуть, быстро перебирая все слова разом. Значит, это что-то вроде гостиницы или дома отдыха.

Алан оплатил комнату, и мы поднялись на второй этаж вместе с этой болтающей без умолку сотрудницей. Я был уверен, что она никого прежде лично не сопровождала, но опять сработало обаяние Алана, хотя он все так же выглядел хмурым и уставшим. Хорошо, что мы машину оставили подальше отсюда. Такие гости, как он, не часто здесь бывают, от него так и тащит деньгами, влиянием и величием. Женщина торопилась все рассказать и объяснить. Из ее шумной речи я понял, что на первом этаже обеденная зона, а нам выделена самая просторная комната с ванной комнатой, и нигде такой нет. Я бы на месте Алана предпочел снять обычную комнату и не привлекать внимание, но само его появление уже этому способствовало, поэтому неважно какой номер нам достался. Но он не тот, кто откажется от комфорта. Но неужели мы собрались отдыхать?

— Вам принести ужин сюда или вы спуститесь вниз? Подготовить вам столик? — по-голливудски заговорила она, заглядывая ему в лицо, когда мы уже оказались в номере.

Осмотрев комнату, он повернулась к ней, достал из пиджака купюры и протянул ей со словами:

— Если меня кто-то будет спрашивать, найдите способ мне сообщить и промолчите в ответ, — вдобавок он тут же сменил свое выражение лица и слегка улыбнулся толстушке. — Мы поужинаем здесь.

Она же чуть дрожащими руками взяла деньги, зажав их кулаке, и чуть ли не клятвенно обещала все исполнить. После этого она поспешила оставить нас.

В этой просторной комнате мне не по себе, как будто мы внутри современной избушки. Стены из светлых бревен украшали дорогие на вид картины, странные часы без циферблата; высокий потолок разрывали на части темно-коричневые балки и огромная люстра из пяти строгих квадратов. Стало слишком тихо, и пахло деревом и почему-то лимоном. Алан скинул пальто на одну из дубовых кроватей, подошел к окну.

— Мне эта еда уже… — начал я обреченно, но он меня перебил.

— Я заметил, — он не договорил, зазвонил телефон. Пока он слушал собеседника, я затаил дыхание, но вскоре понял, что звонил Лев и ничем не обрадовал. Алан убрал “мобильник”. — А ты был прав, она едет сюда и на том стареньком гольфе.

— Официантка? Одна? — переспросил я.

— Кажется, одна, — неуверенно ответил Алан, — посмотрим. Мимо не проедет.

— Давайте еще обойдем, думаю отец где-то здесь. Чаще всего в письмах он указывал адрес поселка, но если у бабушки его нет, то он где-то здесь, наверняка. Как нам найти его? Может кто-то его прячет? Или он спрятался зачем-то? Знает, что его свои же могут отслеживать?

— Рома. Ты слишком много говоришь. Мои люди посмотрели всё, его здесь нет.

Мне не хотелось с ним спорить, если это бесполезно. Я сед на стул и продолжил размышлять.

Интересно, если отец где-то здесь, рядом, то где? куда мне бежать? Почему его нет или почему он делает все, чтобы его невозможно было найти? Страх, который давно был во мне, поднимался наружу, заставляя ярче чувствовать его. Теперь он напоминал о себе все чаще. Даже взгляд Алана наводил на меня тоску.

— Рома, лучше скажи мне, что тогда случилось?

Я понял, о чем он спрашивает. Наконец, он решил заинтересоваться каким образом я ударил током Юрия, что я сделал. Но мне сложно ответить на его вопрос. Вряд ли я понимал сам, что случилось и вряд ли я хотел сейчас разбираться в этом. Знал, что не впервые, но перед ним извиняться я не буду.

Мне нечего было ответить.

— Рома? — он коснулся моей руки. Видимо он единственный, кто не боится этого делать и меня это тоже не напрягает. — Ты понимаешь, что произошло?

— Извините, — повторил я.

— Дело не во мне.

— Иногда я не могу это контролировать, — я посмотрел на свои руки.

— Значит, у нас одной проблемой больше, — вздохнул Алан. — Но я вижу тебе стало лучше?

— Да, — удивился я. Меня отвлекла сама возникшая проблема и мысли об отце с Дашей, что я не заметил отсутствия тяжести в груди. От осознания этого по мне прошли мурашки.

— Значит, ты выпустил пар и тебе стало легче? — но вопрос был риторический. Алана можно поблагодарить за то, что он не использовал странное словосочетание слов, которое можно было бы применить.

— С ним все нормально?

— Да, но это небезопасно для тебя. Если он распустит язык или кто-то еще...

Алан сел на кровать.

— Ему никто не поверит, — от волнения я уже ходил по комнате.

— Поверят. Те, кто знают, что это такое и подобные Дмитрию, и все они захотят личной выгоды. Ты забыл, почему Олег на столько лет отстранился? И он был прав, в тебе есть то, чего нет ни у кого. Ты сам сегодня это понял. И я видел, что ты испугался того, что сделал и до сих пор не до конца осознаешь, что случилось.

Его речь как всегда слишком затянута, а если ее много, то она тяжёлая, осмысленная, направленная вглубь сознания, тянущая тонкой ниткой, и только он может решить, стянуть или бросить.

— Сядь.

Я прошел и сел за стол у большого окна. Громоздкие шторы Алан расправил чуть раньше и теперь вряд ли были видны наши силуэты со стороны темной улицы.

— Рома, это не значит, что никто не может тебя понять. Стоит иначе относится ко всему этому.

— Вы мне это решили сказать после случившегося сегодня? — Он хотел меня успокоить. Может я и понимал необходимость в этом, но раздумывать и обсуждать о вещах, которых могут сотворить мои руки и я было странно.

— Мы еще вернемся к этому.

— Вы думаете отец здесь?

— Ты сам предложил этот вариант. Это логично. Ладно. Пойдем осмотримся, — предложил он нетерпеливо.

Но только я хотел встать, как постучали в дверь. Принесли ужин. Алан распахнул дверь. Молодой человек с подносом спросил, где можно оставить и прошел к столу, еле удерживая тяжелые блюда, и чуть не свалил их, поравнявшись со мной.

— Откуда у тебя руки растут? — Алан повысил на него голос. Парень покраснел, его острые черты лица выделились еще сильнее на худом лице. — Свободен.

Я помог освободить поднос.

— Что еще? — Алан приготовил чаевые, но официант убрал поднос за спину и замер.

— Может вы хотели бы еще что-то? — вдруг смело спросил парень.

Со сдержанным выражением Алан убрал пару купюр, остальное протянул ему, указав на дверь.

После того как он ушел, мы спустились, осмотрели обеденную зону. Она напоминала хорошую и уютную столовую с аккуратными круглыми деревянными столиками. Ни одного знакомого лица. Мы также осмотрели другой конец улицы, но из немногочисленных машин и пустых на вид домиков смотреть было не на что, а темнота ограничивала нас. Все гости, похоже были или в столовой, или в домиках. У меня возникло чувство пустоты и снова потраченного зря времени.

Мы вернулись в наш номер. Не знаю, кто из нас был больше огорчен, но Алан громко хлопнул дверью. Повесил пальто, грубо снял запонки, поправил свои иссиня-черные волосы, которые заблестели при искусственном свете, поддерживая огонь в глазах, и подошел к столу, на котором все еще стоял ужин.

— Она приедет через часа-полтора. Стоило заняться ею сразу!

— Но было ясно, что она не много знает. И к кому здесь она едет неизвестно, — я сел за стол.

Алан вдруг одним движением руки смел все содержимое стола на пол. Тарелки и кружки с грохотом упали, рассыпая содержимое по всему полу. Я, как был на стуле, резко отодвинулся назад. Минуту он еще смотрел на безобразие на полу. Я ждал, что он что-нибудь скажет, но Алан молча подошел к кровати, лег, закрыл лицо рукой, будто ему мешал этот яркий свет. Я оглянулся, телефона не было, поэтому решил спуститься, попросить помощи в уборке номера. Выйдя в коридор, остановился и прислушался. Медленно проходя мимо комнат, пытался понять почувствую ли кого-нибудь. Хотя очевидно, что сейчас моя способность не работала на расстоянии и это всего лишь минута слабости и надежды. Оказавшись внизу, мне пришло в голову выйти на улицу. Хоть еще и слабый мороз, но он крепко встретил меня, я пожалел, что не захватил куртку. Вдохнув свежего воздуха, вспомнил, как здесь летом красиво, но сейчас темнота все поглотила. Лишь один высокий фонарь указывал на меня. Интересно, когда последний раз папа был здесь? Или лучше спросить, как часто он бывал здесь последнее время?

— Улицу греешь?

Я обернулся. Официант.

— Знакомый воздух.

Мне пришла мысль, что стоило спросить у него, не видел ли он отца и Дашу. Но я все же решил, что каждому встречному такие вопросы задавать нельзя.

— Много сегодня гостей?

— Не очень, — он пожал плечами.

— Может сложиться мнение, что ты здесь один работаешь за всех.

— Хм, нет, — он встал рядом и рассматривал в сумраке остатки снега. — Хорошо, когда здесь такая тишина. На каникулы сюда приезжает много желающих окунуться в это спокойствие, но с их появлением умиротворенность куда-то исчезает. Но большое количество гостей хорошо для нас.

— Почему же сейчас все так плохо?

— Что? — он поднял голову, но я не различил его выражение.

— Когда мы замечаем, что все плохо - на пике этого состояния или в самом начале, когда понимаем, что вот оно?

— Не знаю о чем ты, но могу сказать: чтобы узнать белая ли это полоса, ее надо сравнить с черной, — он вернулся к входной двери, намереваясь уйти.

Я улыбнулся его оптимизму и уже тоже хотел было повторить за ним, пойти вовнутрь, в тепло, как услышал приближающуюся машину. Холод, который я чувствовал, словно испарился. На меня рассеянно направился свет фар, после чего расчертил все пополам и замер у ближайшего дома. Я спустился со ступенек, убедиться в своих предположениях. Плохо видно. Наконец, машина припарковалась, и я заметил, как из нее вышла девушка, это точно та официантка. Затем она помогла девочке лет пяти. Но я узнал эти розовые сапожки.

— Можно я вам помогу? — я подошел к девушке. Она не ожидала и на секунду застыла. Воспользовавшись моментом, я перехватил из ее рук сумку, что она уже успела вытащить из машины. — Куда?

— Я сама, — она протянула было руку.

— Я заметил , вы с ребенком. Куда скажите отнести? Я только помочь.

— Туда, — она неохотно указала на домик напротив.

Обстановка в домике слишком простая: одна большая комната, разделенная декоративной печкой. Так же бревенчатые стены, как везде, но современная мебель не давала почувствовать себя деревенским гостем. Я заметил телевизор, еду на столе, карандаши, листы бумаги.

— Я вас видела где-то? — она сняла куртку, стала помогать Наде.

Значит, её она имела в виду.

— Да, в ресторане, — ответил я, прослеживая ее движения. С ребенком она аккуратна.

Я прошелся по комнате, не хотелось чтобы девочка выдала меня, но Надя уже поворачивала постоянно ко мне голову и улыбалась.

— Вы здесь живете? — поинтересовался я, хотя меня уже подхватило волнение.

— Мне нравятся эти места. А что ты делал на улице? Замерзнуть можно! — она остановилась посреди комнаты, сминая в руках детский шарф и посматривая на часы.

— Я? Так, смотрел… — я и правда замерз и мне хотелось присмотреться к ней.

— Как тебя зовут?

— Роман. А ты Виктория? Я увидел на бейдже.

— Глазастый, — она ухмыльнулась, — так ты один здесь? — она убрала вещи на вешалку.

Надя залезла на стул и интересом стала листы бумаги на столе.

— Нет, — осторожно ответил я, понимая, что разговор не в мою пользу.

Отодвинув крайний стул, я присоединился к столу. Надя потянулся за цветными карандашами. Подвинув их к ней, я обратил внимание на детские рисунки, которые видимо в спешке оставили недорисованными на столе: машинки, странные человечки, аккуратные колеса, мотоциклы и все это нарисовано детской рукой.

— Значит, вы решили отдохнуть? Еще не сезон.

Вдруг в дверь постучали, Надя от неожиданности дернулась, свет замерцал. Виктория, не торопясь, встала, выглянула в коридор. Я не увидел, кто это был, но разговор так и проходил с приоткрытой дверью. Послышался голос паренька, она ему что-то ответила и захлопнула дверь.

— Извини, — она потрепала рыжую копну, волос. — На чем мы остановились? — она улыбнулась, взяла сумочку и стала выкладывать содержимое на стол: телефон, салфетки, зеркальце, маленькую записную книжку. Когда звякнули ключи, она потрясла ими. — Думала, потеряла.

Она несколько раз посмотрела на большие часы на стене.

— Я уже согрелся, спасибо, — я поднялся.

— Ты уже уходишь? Мы только познакомились! — она тоже встала, а я следил за Надей: пока Виктория говорила, девочка взял телефон в руки.

— Чей это ребенок? Он же не твой?

— Почему ты так решил? — она насторожилась.

Вместо ответа, я аккуратно взял Надю за руку. В ней не было энергии. Меня это необыкновенно порадовало. Знала ли Виктория, что я сделал?

— Она не похожа на тебя.

— Что ты делаешь? — она подошла ко мне. Я отпустил Надю.

— Откуда она у тебя?

— Роман, я не понимаю твоих вопросов! — она сделала нарочито удивленное лицо.

Я запомнил, как она вела села с Юрием, будто они знакомы.

—Это девочка особенная, и ты тоже это знаешь! Так зачем ты с ней здесь?

—Это не твое дело, кто ты такой! — начала она.

— Где ты с ним встретилась???

— С кем? Я ни с кем не виделась. Кто ты такой?

— С моим отцом!

— Почему ты так решил? Кто твой отец? — она почему-то не хотела признаваться. Но я заметил, как она замерла и только потом собралась и ответила мне.

— Ты с ним знакома?! — спокойно я уже не мог говорить. — Ты с ним знакома.

— О чем ты? Я тебя впервые увидела, откуда я могла знать, кто ты, и тем более твой отец! — она все же повысила голос. — Ты сам ко мне подошел!

— А ты тоже такая? — я сделал шаг к ней.

— Какая такая?

Она не боялась, и если играла, то отлично, потому что я начал сомневаться.

Я подошел к ней, прикидывая, как поступить - если она энерго-положительная, то мне мало не покажется, если она снова откажется дать руку, то мне повезло - я все же окажусь прав, не попав под короткое замыкание. Либо я ошибаюсь и ничего не произойдет.

— Уходи! — она показала мне на дверь. — Ты мне помог, согрелся, теперь уходи!

— Значит, я прав. Ты даже знаешь, кто я. Ты знакома с Юрием, я видел! Ты встречалась с моим отцом! — я указал на девочку.

— Лучше уходи! Ни тебе, ни ему не нужно было сюда приезжать! — теперь она сделала шаг ко мне.

— А зачем тебе Надя? — я взял ее локоть и тут до меня дошли ее последние слова. — Что ты сказала? Ты имеешь в виду отца? Он здесь?

Но в тот же миг я почувствовал разряд и боль по всему телу, у меня перехватило дыхание. Я ужасно испугался, что опять отключусь. На секунду вспомнил лицо Дмитрия. Моего колебания хватило, чтобы Виктория сбежала.

— Да уж, Рома, я знал, что с тобой нельзя закрывать и глаза...— казалось, Алан только выдохнул, выбирая выражения. Он прибежал через несколько минут и теперь с уже обычным, но едва уловимым удивлением смотрел на меня.— Что случилось?

Паренёк помог найти меня. Алан стал искать, как только обнаружил моё отсутствие. А теперь я в какой - то избушке.

Я устал.

Мы отвели Надю в нашу комнату, она уже хотела спать, и стали думать, куда убежала Виктория и кто ей помогает.

Я не заметил, как меня настигло волнение, пока мы обсуждали. Здесь ли Даша? Ведь Надя была с отцом, наверняка он здесь, но с Дашей ничего не ясно. С другой стороны, Дашу слишком многие защищают, чтобы с ней что-то случилось. Если ее отец за решеткой, то вряд ли он не имеет влияние на нее. У него слишком много связей. Думаю, папа успел ее спрятать, как обычно, как он делал это много лет, только не успел нам сообщить. Нелепо думать, что с ней могло что-то случиться. Но где отец?

— Ты считаешь, не здесь? Ты же сам навел на это место?

Мы размышляли, где нам стоит искать отца. Алан согласился с моим мнением насчет Даши. Он пояснил, что несколько его людей обыскивают поселок. Жаль у нас не было фотографии отца.

Я уже задался вопросом: папа все это затеял с какой-то большой целью, либо с ним совсем все плохо. Мог ли он учесть, что я встречусь с Валентином, могу забрать у Нади энергию и буду бороться с побочным эффектом? Вряд ли. На многое я не мог найти ответы, но чувство мне подсказывало, что все не очень хорошо, а Алан со мной не спорил. Она сказала, что я не должен быть здесь. Она что-то знает. А отец…он бы как-нибудь намекнул, а не пропал внезапно, да еще и Даша непонятно где. Он бы сообщил одному из нас.

Мы вернулись в домик Виктории. Пока Алан разговаривал по телефону, она вдруг вошла.

Виктория застыла у двери, только потягивала рукава зеленого свитера, совсем не ожидала нас увидеть. Я боялся, что она кинется прочь, но Алан нарушил тишину.

— Интересно, мы вас уже не ждали.

Он вдруг показал улыбку, видимо припасенную на такой случай и, не торопясь подошел к ней, протягивая руку, слова и свое имя:

— Проходите, Алан. Мы с вами толком не познакомились.

— Чего вы хотите? — она нахмурила брови. — Я уже сказала, что не знаю того, кого вы ищите.

— Неубедительно.— Алан заслонил собою дверь.— Я еще ничего не спросил, а вы сами подняли тему.

— Вот он, — она указала на меня, — сам приставал ко мне с этим вопросом. А потом, — она зажала свои руки и взглянула на Алана, пытаясь понять, можно ли озвучивать перед ним то, что случилось между нами. Все же решила сменить тему. — Где девочка?

— Это вы за ней вернулись? Если бы беспокоились - вопрос о ней был бы первым.

— Надя в порядке, спит, — я решил успокоить ее. Виктория незаметно кивнула и теперь прошла в комнату, будто только поняла, что она тоже в безопасности.

— Я не знаю, что вам надо, но здесь вы вряд ли найдете, что вы там ищите.

Не что, а кого.

— Почему-то у меня чувство, что время дорого, мы и так тебя заждались, так что…Так или иначе ты все расскажешь, начиная с девочки, — Алан сделал паузу, ожидая ее комментария. Но она тоже промолчала, как и я.

Я смотрел со стороны, как они разговаривают, и быстро соображал, как заставить ее рассказать, откуда она взяла Надю. Тот факт, что я передал ее отцу, мешал мои мысли с чувствами. Я мог надеяться на Алана, но сидеть сложа руки не собирался.

— Я понимаю, какая ты. Мы все понимаем, — начал я, путаясь в словах и глядя на друга своего отца, но решил попробовать снова, по-хорошему. — А ты, возможно, поняла, кто я. Я ищу своего отца, с которым ты виделась. Где? Последний раз в городе или здесь? Или здесь ты должна с ним встретиться?

Она опустила голову, перебирая края кофты. Алан молча подсел к ней. Под его весом мягкий диван осел, и Виктория тронулась как кукла, но продолжила смотреть в пол перед собой.

— Это как вечно незаживающая рана, которую и не вылечить, и которую все обходят, — заговорила она тихо. — Не каждому взрослому удаётся научиться сдерживать себя, это ломает жизни. Все мы в детстве мечтаем кем-то стать, но вырастаем и только пытаемся смириться, кто мы есть. Вам этого не понять.

— Наверняка с вами не было рядом человека, готового помочь.

— Сказки это все, — она повернула ко мне голову.

— Точно! — Алан вдруг схватил ее за руку. — А теперь говори, когда ты виделась с Олегом?! Юрий прекрасно тебя осведомил, кто такой Рома, его отец и я, не так ли?

Я замер, хотя и так уже слушал их, затаив дыхание.

— Я не знаю его! — она дернулась и впервые показала испуганные глаза. Алан даже не шевельнулся и ее запястье так и осталось зажатым в его руках.

— Он должен сам тебя найти? Рассказывай! Ты виделась с ним? Юра здесь?!

— Откуда у тебя девочка? — еще раз спросил.

— Теперь все немного яснее, — сказал он вслух и убрал телефон, обратился ко мне: — Познакомься, Рома, это сестра Валентина.

По ее глазам я уже понял, что Алан говорит правду.

— Я жду брата! Я ничего не знаю! — вдруг выдала Виктория и испугалась еще больше.

— Где ты должна с ним встретиться? — она молчала, тогда я встал перед ней. Она только смотрела на меня пустыми глазами.

— Что тебе сказал Юрий тогда в ресторане?! — я думал, что повысил голос, но он наоборот утих. — Ты хотела, чтобы кто-то привел тебя к нему? А оказалось, я сам его ищу?

Ей стало смешно от моих слов, а я чувствовал, что остаюсь в дураках.

— Ты сам еще ребенок! — вдруг начала она. — Мне брат все рассказал, как ты повелся на его уловку! Это было слишком легко, — она засмеялась и на этот раз выхватила свою руку у Алана. — Он позвал и ты прибежал, идиот!

Я смотрел на нее.

— Валентин - твой брат! Теперь всё яснее. И неправда. Это была не уловка, — я попытался взять себя в руки. — На твоего брата действительно пролили флакон с вирусом, и сделал это Юрий. Он использовал и тебя. Для чего?

В ее мутных зеленоватый глазах ничего не дрогнуло. Виктория сидела и явно больше этого не могла ничего выдать. Я глубоко выдохнул. Мне нужно вытащить из нее, что она знает об отце, пока Алан не покончил со своим терпением. Мы с ним будто играли в плохого и хорошего полицейского, а девушка боялась говорить.

— Это я забрал энергию у Нади. Всю. Он тебе не рассказал? Он выпрашивал у емня объяснения, как я это сделал.

Разговаривая с ней я старался не смотреть на Алана.

Свет в домике замерцал. Алан поднялся и отошел от нас.

— Ты и правда его сын? — снова услышал Викторию.

Осталась тишина. Алан начал ходить туда-сюда.

Неужели мы не найдем отца или он действительно не здесь? Я ошибся?

Вдруг до меня дошло, как я могу всё узнать. Девушка с фиолетовыми волосами. Если я спрошу у нее, она мне подскажет. Моё подсознание подскажет мне. Мне бы только найти что-то фиолетовое. Или хотя бы, чтобы кто-то произнес вслух. Хотя неизвестно когда начнется приступ и сколько будет длится. Я стал осматривать комнату. Ничего фиолетового, как назло. Да еще и Алан здесь. Он не позволит, если сказать ему. Что придумать, чтобы он вышел?

— Вы осмотрели ее машину?

Он поднял голову. Взял ее ключи и попросил меня присмотреть за ней. Ура! Но как мне начать? А если мне не хватит времени?

— Ты слышала про фиолетовую девушку? — я обратился к Виктории, в надежде, что она произнес это слово. — Капсула у твоего брата была такого же цвета. Ты же тоже такая.

— Нет. Не видела, — гулко ответила она. — Ты такой же как он?

— Почему это важно? — я остановился.

— Я не говорила, что это важно.

Она перебирала диванные подушки, а я думал, к чему она это спросила? Уж очень ее это задело и, кажется, она об этом только и думала. Что-то изменилось. Что? Я подошел, посмотрел на нее .

— Ты уже встретила брата, — понял я.

Она молчала, только села и стала утюжить ладошками свои бедра, словно в такт какой-нибудь музыке.

— Или он не пришел? — я говорил спокойно и хотел заглянуть ей в лицо, как вдруг она подняла голову.

— Валентин здесь?

Она смотрела на меня.

Он врач. Он врач.

— Он здесь. Это он позвал тебя сюда. Он передал Надю моему отцу, чтобы тот увез ее. Да? Но что-то пошло не так, и он попросил твоей помощи. Но что случилось? Говори же! Видишь, я, мы здесь чтобы решить проблему! Да что ты молчишь!

Я уже не спрашивал, видел, как она спокойно дышала. Смотрел в ее глаза: чуть влажные, большие открытые, из-за расширившегося зрачка кажутся темнее.

— У тебя есть что-то фиолетового цвета?

— Зачем тебе?

Разозлившись, я поднялся, начал везде смотреть. Открывать все ящики. Она поднялась за мной и снова повторила вопрос.

— А что, нельзя? — я открыл ящик с посудой. Наконец я вспомнил о рисунках на столике. Может хоть цветной карандаш есть? И действительно: восковой мелок фиолетового цвета. Он почти стерся, поэтому я сразу ен заметил. Темная бумажная оболочка еле различима, особо не отличалась от других. Зажимая в руке, я прошел к дивану и сел. Просто так ждать невозможно и вряд ли сработает. — Так ты знала, что мы приедем сюда? — спросил я, обернувшись к Виктории, лишь бы отвлечься. — Чем ты занимаешься?

Она направилась ко мне.

— Хочешь знать, чем я занимаюсь? А хочешь знать, что я отлично помню, как мой отец помог твоему, а потом его поймали и заставили на них работать? И мы его больше никогда не видели. Молчишь? — Она подошла ближе и наклонилась надо мной. — Уже и сказать нечего. Мой брат - тупица, раз хочет помочь и тебе. Если бы не я...

Я повернул голову: на диван присела девушка с фиолетовыми волосами. На ней была красная куртка, большого размера. Она постоянно пыталась застегнуть ее.

— Да уж. А тебя иногда ждать приходится. — Я осекся. Спросить у нее, что она видела и знает ли, где папа? Так она не скажет. Надо быть хитрее. — Ты была права, как и папа. Чуть что и я бегу. Как сейчас. Я не хочу это слушать. Мой папа не виноват, он не знал, что ему надо найти того врача, который ему помог.

— Наверное Ольга их познакомила, — вдруг заговорила она. Голос слишком тихий. Я вдруг начал отдалено слышать слышать крики Виктории, что мешало понять фиолетовую девушку. Я придвинулся ближе.

— Ольга? Ну да. Она же вывезла папу. Значит знала куда. Интересно откуда. Наверно от отца Даши. Они могли обсуждать, ведь так? Если он искал людей с особенностями, возможно знал и про него. Или в управлении услышал или сказали сами. Хотя зачем.

— Он пошел по стопам предков.

— Получается, да. И Валентин тоже. Его отец был врачом.

Она улыбнулась моему выводу.

— Наверное хороший был человек.

Вдруг в ее руках оказался восковой мелок и альбомный лист. Она уже не слушала меня, а рисовала что-то резкими движениями. Вверх-вниз. Справа-налево. Я приподнялся, чтобы посмотреть, но ничего не увидел, будто смотрел через грязное стекло. Голос Виктории стал громче. Значит я сейчас приду в себя. Я быстро схватил ее за руку:

— Ты знаешь, где мой отец!? Скажи!

Она ткнула мне в лицо бумагой и я открыл глаза. Передо мной лицо Виктории. Она ударила меня по щеке. Сильно. Алан стоял позади нее.

— Ты сумасшедшая?

Еще я лежал на полу. Она поднялась, и я за ней. Чувство не из приятных: будто она меня била всё это время.

— Это ты больной! — с ненавистью проговорила она и села диван. — Ты что делаешь!? Я думала ты тут откинешься!

Я смотрел на Алана. Он злился. Уж лучше пусть молчит. Я закрыл глаза, вспоминая, что было нарисовано на бумаге. В тот же миг прилетел еще один удар по щеке. Опять она.

— Перестань! Тебе это доставляет удовольствие?

— Не трогай его, поняла? — Алан обратился к ней своим железным тоном. Она со злостью перевела взгляд на меня.

— А вы знаете, что это ненормально? Когда-нибудь твои мозги поджарятся! Это тебе не игрушки!

— Тогда говори, что знаешь! — я поддался вперед. — Тебя позвал брат. Зачем? Может ты тоже, как и он и твой отец, врач? Нужна твоя помощь?

Её глаза расширились, а лицо будто опустилось. Но она быстро взяла себя в руки и снова показала злость.

— Да! Он сказал, что срочно нужен, — вдруг она отрывисто заговорила, — но тревожился, что у него с собой ничего нет, нет его инструментов…

Я уже с ужасом слушал ее.

Что ты делаешь?

Я схватил ее за руки.

— Кажется, срочно нужен был врач…

Все это, чтобы потянуть время!

— Девочку тебе передал брат, — я опустил руки. — Вы обменялись. Ты ему медикаменты, а он тебе девочку…Как давно это было? Ты привезла ему лекарства или инструменты.

Она поднялась, но Алан схватил ее:

— Говори!

Теперь на ней не было лица.

— По пути сюда…Наверное уже поздно. Я отобрала у нее девочку. Он сказал, что нужно только забрать ее, потому что ему не дадут ее довезти. А она обманула его. И больше ему не верила. Она сама сказала.

— О ком ты? — Алан тряхнул ее.

Я вспомнил: на рисунке был плюс.

— Он врач... — Мой мозг начал собирать всё воедино. — Он нужен здесь, поэтому сам не смог, позвал тебя.

Я сорвался с места и побежал. Мне нужно было найти Валентина, он понадобился как врач, а приехал немного раньше нас. Я не понимал: помнил об этом или начал выдумывать. Значит мне нужно найти, где здесь домик с аптекой Плюс. Вот что это! Когда мы обходили, то видели аптечный пункт. В сочетании с отцом получалась ужасная картина. А если он где-то в другом месте? Я надеялся, что окажусь прав, медпункта здесь не было, только аптека.

Я бежал.

Пока я бежал, выглядывая какой-то подходящий знак или из немногих прохожих знакомое лицо, мое сердце готово было выпрыгнуть наружу. Она была в красной куртке. Остановился. Аптека не может находиться далеко. Но где именно она была, я не помнил. Огляделся: почти все домики похожи, а информационные надписи деревянные резные и неразличимые, тут ко мне подъехала машина Алана и встала рядом с черным мерседесом, скрыв его из моего поля зрения. Машина Юрия, но она пуста. Я прошел вдоль дома и наконец на стеклянной двери увидел наклейку зеленого креста. Дверь закрыта. Разбив стекло ногой, я открыл. Вспыхнул свет. Аптека. Я перелез через стойку и побежал по темному коридору, но он быстро закончился, я попал в маленькую, хорошо освещенную комнату, где столкнулся с Валентином. Заметно, он не ожидал меня увидеть. Я медленно прошел вперед, надеясь, что все это мне кажется. Отец лежал на кожаном диване с закрытыми глазами с повязкой на груди, его руки были в крови, все было в крови. На полу лежали кровавые бинты. Я ахнул, бросился к нему, но свет замерцал, и я не понял, кто меня удержал, пока не услышал над ухом голос Валентина.

— Не трогай! Успокойся, смотри, что ты делаешь!

Заметив, что Юрий уходит, я хотел сбросить объятия Валентина, но он сам меня отпустил.

— Он бессознания, — добавил Валентин. — Это твой отец?

— Кто это сделал?! — я закричал.

— Я не видел.

— Что ты должен сделать? — стараясь успокоиться, я обратился к Валентину. Слишком уж много мыслей пронеслось у меня в этот миг!

Я смотрел на отца и теперь боялся подойти к нему, но освещение пришло в норму.

— Я мало, что могу. Ему надо в больницу, — Валентин поправил очки, тогда я заметил кровь на его руках и рубашке, она осталась на оправе.

— Хорошо, на машине быстрее. Что нужно сделать? — все-таки я сделал неуверенные шаги к дивану и, осторожно присев, дотронулся до руки отца. Одно облегчение, я его нашел. Но энергию я не сразу почувствовал. Она еле задерживалась в нем и ускользала прямо у меня на глазах. Что же мне делать? Как мне остановить это?

За спиной я услышал, как подошёл Алан и очень тихо заговорил с Валентином.

Передо мной лежал очень бледный отец, давящая повязка наложена очень умело, похоже рана в области левой ключицы, но под ним огромная лужа крови, на чёрном диване я не сразу это заметил. Часы на руке разбиты. Я не должен прикасаться к нему, если это навредит. Я опустил руку. Нет. Я снова сжал его пальцы. А если наоборот? Как мне передать ему энергию?

Комната слишком маленькая, чтобы голос Алана могло что-то приглушить. Наверно Валентин хороший врач, если считает, что папа не транспортабелен. Странное слово, интересно, как часто он его применяет, почему бы не сказать прямо, что в машине мы его не довезем до больницы?

— Рома, — Алан подошел ко мне. — Не тормоши его. Скорую давно вызвали.

— Так звоните еще! Вы что не видите? Вы узнали. Кто это сделал!?

Он взял меня за руку, которой я касался отца.

— Тебе не надо здесь сидеть.

Я оттолкнул его. Свет снова начал мерцать.

Я услышал Валентина:

— Он должен успокоиться, тогда сможет помочь. Иначе наоборот.

Что? Успокоиться? Я? Да я даже не соображаю, что чувствую.

Я попробовал передать ему свою энергию, но она отдавалась как редкие выпущенные стрелы.

Я поднялся.

— Вертолёт ему поможет? — у меня на ладонях осталась кровь, оказывается она быстро сохнет.

Слишком много крови на сегодня...

— Было бы идеально, — Валентин даже снял очки, затем посторонился, давая мне пройти.

Снаружи, пока я по телефону сообщал данные своей матери, стоя напротив своеобразной парковки, я наблюдал, как Лев разговаривал с Юрием, поглядывая в нашу сторону.

Послышался хруст битого стекла под ногами, накидывая пальто, показался Алан.

— Ты кому звонил? Марии? — он сплюнул на землю, только сейчас я заметил кровь в уголках губ. — Вертолет будет? — одним движением головы он привел на ней порядок.

— Двадцать минут, — я убрал телефон и снова обратился в сторону Юрия. Теперь я заметил - он прикладывал снег к лицу, немного запрокинул голову, придерживая бинтованную кисть у лица.

— Молодец, — Алан с силой оперся на мое плечо одной рукой, — но ты сделал большую глупость, — он посмотрел на меня своими темными, в то же время будто сверкающими глазами. Кажется, я уже встречался с этим взглядом. — Я или ты могли лежать рядом с твоим отцом, куда ты понесся?! — Затем он, найдя в одном из карманов ключи, бросил их мне. — Подожди в машине, замёрзнешь. — Я поймал их. — Как ты нашел?

К нам подошёл Валентин и протянул мне ладонь.

— В него стреляли? — я не обратил на его слова и жест внимание.

— Да, но я уже сказал, что я недавно пришел и не знаю, кто это! Юрий позвонил, сказал срочно идти сюда, — при разговоре он смотрел, как нахмурился Алана. — И случилось не здесь, сюда его перенесли.

— Да как же ты не знаешь, зачем ты вообще сюда ехал? — я схватил его за куртку. — Это же вы с сестрой заманили и его и меня сюда! — сдержаться было сложно, я уже не держал себя в руках, перед глазами был отец.

— Я не знаю, мне позвонил Юрий…

— Я это уже слышал! А в клубе, это было твоей целью, чтобы я помог тебе? Ты все продумал! Не удивлюсь, если ты взялся за пистолет!

— Рома, хватит! — Алан оттащил меня. — Не сейчас! Иди в машину!

— Алан, кто в него стрелял? Это Валентин!

— Это не я! — я слышал крик Валентина.

— Сядь в машину! Это не он.

— Это не я! Ты же знаешь! Я позвонил тебе, потому что испугался. А ты меня спас!

— Вы же не видели, кто стрелял! Это он? — я указал на Юрия.

— Мне нужно, чтобы ты пошёл в машину! — разделяя слова на слоги, он говорил, глядя мне в глаза. Это подействовало.

— Я бы тебе спасибо сказал! А ты обвиняешь меня! — Валентин стоя на месте, продолжая выкрикивать. Я отошел от них в сторону Юрия. Меня схватил Алан.

— Пустите!

Он толкнул меня.

— Ты сейчас пойдешь в машину, если хочешь, чтобы я занимался твоим отцом, а не мальчиком на эмоциях. И это не он. С ним был Лев. Без этого я бы тоже так считал.

Я старался дышать и усвоить его слова.

Ладно.

И сел в майбах. Утонув в кресле, а я просил, чтобы там, наверху, работали лучше своей огромной машиной размером с небо и спускали сюда миллионы снежинок в виде сахарной ваты, чтобы они заполнили лобовое стекло, и я не видел, как бегают люди и помогают отцу, но все было наоборот, снежинки становились все реже, а усилившийся ветер сгонял их с сухого стекла, фонари освещали все дворы.

Тогда я закрыл глаза.

Почему это не может быть Валентин? Он проверил меня, ждал, что появится отец. Он не знает насколько у него плохо с сердцем и считал, что он может перенять мою энергию и так помочь мне. Может быть папа и попытался бы, будь он рядом. Валентин всё спрашивал у Алана, где мой отец... Как теперь поверить, что Валентин оказался жертвой, но позвонил мне? Скорее всего пытался связаться с отцом, но как раз до него никто не мог дозвониться. Но это значит, что он уже был здесь. Знал ли об этом Валентин? Поэтому и отвлек меня? Да еще и сестра его.... Но Юрий... Неужели это отец Даши? Но его же задержали. А Даша? Где она?

Моя случайная встреча с Дашей в этом поселке два года назад, затем полгода назад у нее на работе — это всего не должно было случиться. Похоже с момента, как я узнал о своих новых возможностях, отцу пришлось найти тех, кто заинтересовался мной как средством достижения своих планов. Даже Дмитрию не хватало того, что могу я. Поэтому папа всегда скрывал наличие у себя способностей. Сейчас я его очень хорошо понимал. Даже Валентин не всегда мог думать рационально, расспрашивая меня. Но почему страшно мне? Может я действительно монстр, который может из нормального человека сделать себе подобного? И наоборот, как можно не бояться, что существует тот, кто чувствует наличие в тебе отклонения? И сколько тех, кто хочет избавиться от этого недостатка в себе? Почему она сказала, что все из-за меня? И кто стрелял в отца?

Я ничего не чувствовал. Ни страха, ни боли, я не был опустошен, только ничего не мог из себя выдать, будто это в меня попала пуля и выжгла все вокруг. Я был под куполом, мне было видно, но не мог сказать, слышал, но не мог повторить, все это как побочный эффект после столкновения, и он разъедал что-то у меня в груди.

Но кто же стрелял?

Глава 5 то, что не должно было произойти

— Я знала, что ты будешь один, поэтому взяла все, из чего мы можем приготовить что-нибудь вкусненькое, — Даша быстро убрала сапожки и теперь снимала пальто, воротник которого больше напоминал пушистый хвост дикого животного. Название у меня вертелось в голове, но я не успел вспомнить. Она обняла меня, укутав мягкими рукавами своего вязаного платья. Слишком много действий. — Я так испугалась, когда Алан сказал, что тебе нужна помощь! И я тебе еще расскажу, как встретилась с твоей мамой! — от ее волос ярко пахло цитрусовым шампунем и уличной свежестью. Я опустил ее руки. — Ты улыбаешься из-за того, что я попала на “передержку” к твоей маме? — Мы прошли на кухню, и Даша стала доставать из пакетов продукты. — Оказывается, она занималась всеми, кого находил твой отец. Она находила их семьи или родственников, или новые семьи. Девочек, например, отправила на море отдыхать, и меня хотела вместе с ними...но, извини, она словно бездушная, эта работа ей подходит, она не привязывается ни к кому.

— Представляю, — я следил как она достала огурцы, помидоры, сыр “Фет”, хлеб. Когда именно папа отвез ее? Он вез Надю, значит кого-то попросил.

— Наверно, ты заметил, меня Алан привез сюда. Он сказал, что спешит, поэтому не зашел, но мне показалось, он очень расстроен. — Даша остановилась. — Я спросила про твоего отца: пока без изменений. Это же неплохо? — она вытряхнула в раковину овощи. — Ты, кстати, поедешь к нему?

Я опустился на стул. Даша вертелась на кухне. Затем поправила растрепавшиеся волосы.

— А ты бы смогла войти в палату?

— Я? — ее “хвостик” дрогнул от поворота головы. И так, обдумывая мои слова, она и села на табурет рядом, поправляя двумя руками свои волосы. — Рома…— медленно начала она, — у тебя не может не получиться... Ты один из всех нас, кто может контролировать внутри себя это...всю эту энергию! Ведь только ты можешь ею управлять, точнее, ты единственный, кого я знаю, кто так быстро научился контролировать ее...Я вот до сих надеюсь на твою помощь на этой кухне, — она закончила, обведя в воздухе рукой, и мягко улыбнулась, моргая и пытаясь не смотреть прямо в глаза. — Так что, как только это будет возможно, спокойно навести его. Я бы тоже хотела с тобой. Я помогу тебе. Будет ли легче, если мы пойдем вместе?

Я кивнул.

Даша поднялась и подошла ко мне близко-близко, погладила по голове и прижала к себе. Облако волнения сгустилось внутри меня. Вряд ли я справлюсь с этим. Поэтому я тоже обнял Дашу, пока мог: приятно чувствовать ее тепло, сердцебиение, дыхание, поглаживание по голове ее нежной рукой. Затем я позволил, чтобы искра пробежала между нами. Даша сделала шаг от меня.

Приятно было наблюдать, как она двигалась по кухне. Помыв овощи, она достала две разделочные доски и банку маслин.

— Извини, что я ушел в тот день.

Даша внезапно тепло рассмеялась, что развеяло всю серьезность моих мыслей, наклонила голову и поспешила объяснить:

— Вспомнила, когда увидела тебя впервые. Ты показался мне таким забавным и странным в то же время, а потом я так испугалась, — рассказывая, она не переставала улыбаться, заразив этим и меня. — В твоих глазах, у тебя на лице все читалось, я думала, мне показалось, что ты тоже что-то почувствовал. Я считала, что такого не может быть, почти была уверена, что начинаю сходить с ума на работе, представляешь? — она рассмеялась и присела.

— Представляю, — я взял у нее лук, — но я же до этого видел тебя и совсем не ожидал столкнуться снова, поэтому не только это было на моем лице.

— Ну да. Порежь кольцами. Получается, я тебе понравилась ещё тогда, до нашего знакомства?

Так в лоб не спрашивают о таком. Я помедлил. Вопрос‑топростой, но…

— Рома, это необязательно, — тише произнесла она и убрала локтем волосы с лица. — Достаточно того, что я вижу, — она усердно нарезала перец.

— А что ты видишь? — теперь мне казалось, мы говорим о чём‑то серьёзном.

Даша лишь на секунду подняла на меня глаза.

— Я хотела сказать, — она заговорила медленнее, — что ты очень изменился с тех пор.

Я отложил нож, не дорезав лук. Заметив это, она так же неторопливо опустила ладонь на мою руку, будто давая мне время собраться с мыслями. И это сработало — я расслабился.

— В тот день я наговорила лишнего. Я понимаю, почему ты ушёл. Мама узнала, что что‑то случилось с папой, и наделала глупостей. Оказалось, она решила, что теперь и яв опасности. А тутты сталкиваешься с Валентином, и эта девочка…Может, если бы мы не встретились, я не прикоснулась к тебе и не разрушила твою спокойную жизнь — не было бы даже сегодняшнего дня… — она вытерла глаза — явно не от лука.

Я подвинул табурет с ней к себе и обнял.

— Никогда так больше не говори, слышишь?! — мне хотелось прижать её ещё крепче. Я снова чувствовал её тепло, и от этого боль становилась острее — от того, что она снова винит себя, и от воспоминания, как я ушёл, и от чего-то еще...

Может, Даша и права? Не было бы сегодняшнего дня, раненых отцов, если бы тогда я не думал только о себе, а обратил внимание на неё, поговорил вместо того, чтобы уйти. Я же видел: что‑то нетак. Яполез кудане следовало, а отцупришлось нырятьза мной. И сколькораз этоповторялось? Япостоянно делаюне то, совершаю ошибки, даже еслимне кажется, что помогаю, что всё исправлю. А в итоге — только неприятности. Мне надо было рассказать о Валентине, сказать, что я еду в другой город с ним.

— Обещай мне больше так не думать.

— Ладно, — она отодвинулась и ещё долго молча нарезала овощи,— я поняла, в кого ты такой, — она изредка поднимала на меня взгляд, сосредоточившись на форме нарезки огурцов, — когда ты грустный или задумчивый, то похож на маму. Она обычно сосредоточенная и серьёзная. Теперь я поняла! — А меня не обрадовало. — Где у тебя салатник?

— Понятия не имею, что это такое, — я наблюдал, как она ищет нужную посуду, открывая дверцы шкафов одну за другой.

— А ты думала о том, что я мог бы помочь тебе стать обычной? — Я уже пообещал себе не вмешиваться в чужую жизнь без согласия, но всё же решился задать этот вопрос. Наверняка для неё это важно. Её жизнь могла бы измениться: не было бы этих коротких замыканий с приборами и даже со мной; появились бы подруги, к которым можно ходить в гости; изменились бы наши отношения — она перестала бы бояться за меня, и ничто больше не доставляло бы ей неудобств.

— Как Наде? Ты опять? — она нашла глубокую прозрачную тарелку, поставила на стол и стала перекладывать туда нарезанные овощи. Почему именно «салатник», а не миска или тарелка? — Нет, конечно. Ты знаешь почему. Я не хочу пользоваться тем, что тебе даётся нелегко. Для тебя это не просто — это не взяться за руки, чтобы всё тут же прошло как ни бывало. Надеюсь, ты не станешь делать так, как с той девочкой? Тебе нужно не забывать о себе. Мне проще научиться с этим жить. С тобой мне легче. Я будто увидела обратную сторону, понимаешь. Мне кажется, тебе тяжелее, чем мне.

Даша боялась, что я могу и с ней так поступить. Хоть это и было оправданно — оба раза я забрал способности, сам об этом не подозревая, не говоря уже о том, чтобы спросить заранее Надю или Валентина, но слышать сомнения от Даши было страшно, ужасно и неприятно. Мне хотелось провалиться сквозь землю, будто в моих руках все рушилось. А самое ужасное, что я не мог гарантировать, что не повториться как с Надей.

Я замолчал, и Даша, продолжая резать сыр, сказала:

— Я познакомилась с сёстрами Нади, и они очень хорошо о тебе отзывались. Ты дал им надежду, что с этим можно жить. Думаю, даже этим ты им очень помог. Представляешь, моя мама всё это время была с ними, — она заговорила чуть тише. — Твой папа нашёл её там… — Даша замолчала на некоторое время. — Она готова была помогать прятать этих детей. Тебе рассказали? — (Я повел головой.) — Так моя мама потом приехала и сказала, что мы срочно уезжаем и не будем ждать твоего отца. Она сказала, что он неправильно поступил. Как-то иначе выразилась. Я пыталась расспросить ее, почему она мне не говорила ничего. А она разозлилась на меня и сказала...сказала, что пожалела, что связалась с ним. А я, якобы, только ему верю, а не ей. Увезла меня. Потом нас с Владой и Никой забрала твоя мама. Рома? Можешь дорезать лук? У тебя хорошо получается.

Выполнить её просьбу было несложно.

— Я хотела спросить: ты не жалеешь, что остался жить в этом доме? Ты всего лишь сменил этаж… — Даша облизнула палец после резки сыра.

— Какая разница?

…где я буду помнить, что Дэн умер? Мне срочно нужно было сменить тему.

— Близняшки не рассказывали тебе о фокусах? — с этими словами я встал, выкрутил лампу в люстре, не дав девушке ответить. Даша засмеялась, увидев, как я держу светящуюся лампу.

— Даже в мыслях не было такое попробовать! — от восхищения она прикрыла губы ладошками, как ребёнок. — Выглядит здорово. А у меня получится?

Я положил лампу на стол — она потухла.

— Да, только не напрягайся. Иначе она лопнет. Лучше ни о чём не думай.

— Я прямо как фокусник! — теперь она была в восторге, удерживая в руках лампу. Затем проделала так еще много раз.

Когда мы разлили чай и сели за стол, я мог разглядеть ее: она казалась такой простой, красивой и естественной, что я пожалел, что у меня нет фотоаппарата.

В кружках плавали чаинки, еще не до конца распустившиеся. Вкусно пахло. Помимо салата на столе были еще бутерброды и печенье. Где-то я слышал, что, когда у кого-то умирает родственник, нужно приносить еду. Это отвлекает.

— Я сейчас, — поднялся и прошел в сторону туалета, но сел в коридоре, потому что здесь было темно. Я не мог дышать. Пытался, пытался сделать вдох, но не мог. Сердце билось так, что отдавало в виски до головокружения, и каждый удар чувствовался в груди. И мои руки не принадлежали мне.

Передо мной оказалась Даша. Она молча обняла меня, крепко, насколько могла, прижала.

Мне показалось, прошла вечность как я пытался совладать с собой. И вдруг я услышал спокойный голос Даши:

— Дыши, Рома: раз, два, три. Надуваем шарик, как в детстве. Наверняка тебе приходилось надувать. Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три. Вдох, выдох. Ты чувствуешь, как я дышу? Раз, два, три. Раз, два, три, — через какое-то время она отстранилась, но не отпустила меня: — Я только посмотрю на тебя. Сейчас я бьюсь током?

К этому времени я уже еле сдерживал ее ток, но это отвлекло меня. Я отпустил ее руку, и Даша села рядом со мной.

— Лучше?

Я кивнул.

— Я думала отвлечь тебя. Но не умею это делать. Знаю. Ты переживаешь за отца, но всё будет хорошо. Надо верить и поддержать его. Может ты скажешь, как я могу помочь тебе? — я молчал, язык будто прилип, и в голове все перезагрузилось, и она продолжила: — Может воды?

Говорить тяжело.

— Такое уже было?

— Не уверен. Не знаю.

— Ты меня напугал! — она произнесла эти слова, нервно смеялась.

— Извини, не хотел, — ее реакция заставила меня улыбнуться. Наши лица совсем немного освещал свет, тянущийся из кухни.

— Сейчас ты настоящий. Показываешь себя. А обычно боишься это делать. Слишком много думаешь.

Я не знал, что ответить. Но понял, что стало лучше. Чувствовал себя сдувшимся воздушным шариком.

Даша поднялась и протянула руки:

— Пойдем. Я знаю, что тебе нужно, — она потянула меня и привела в комнату, — ложись, отдохни, — она села и похлопала по кровати. Затем легла, оставляя достаточно места. — Я могу просто побыть рядом, а ты отдохни. Если будут новости, я разбужу. Ну же! Если буду мешать или биться током, скажи.

С неуверенностью я прилег. И действительно – то что надо! Сладкая боль разлилась по всему телу. Я повернулся к ней, и теперь мы смотрели друг на друга.

— А говорят: физическая боль не такая болезненная, чем...— не знал какое слово подобрать.

— Душевная?

Она так спокойно лежала рядом со мной. Нас разделяли какие-то сантиметры.

— Ты романтик, ты знаешь? — Даша широко улыбнулась.

Я потянулся и поправил ее волосы, которые упали на глаза и щеку.

Она помолчала. Затем произнесла едва слышно:

— Я не хочу, чтобы так было. Не хочу, чтобы ситуация с нашими отцами повторилась. Это так странно, Рома. Они давно знакомы. Интересно, мы могли где-то пересечься, видеться, когда нам было по лет пять?

— Нет, я тогда жил у дедушки с бабушкой в поселке, или у родителей Алана. Вряд ли.

— Да, наверное когда они работали вместе, твой папа не контактировал с тобой на всякий случай. Забавно. Но, Рома, не надо так переживать: если бы что-то случилось плохое, уже бы случилось. А он в больнице, значит все хорошо, становится лучше. Я уверена.

— Да, — я не верил своим словам. Чувствовал, что отвечаю для нее, но не для себя. Я закрыл глаза. А если я и ее потеряю? Я останусь совсем один. Останется только эта боль.

— Не думай о плохом, — тихо сказала она, — у тебя есть я. И даже если будет трудно, мы справимся вместе. — Я чувствовал, как её слова проникают в меня, как тепло, которое растапливает лед в сердце. Но страх всё равно не покидал. Я не мог представить, как буду жить без неё или без отца. Мысли о потере терзали меня, и я не знал, как с этим справиться. — И мы будем рядом друг с другом, — добавила она с уверенностью в голосе. — Не забывай, что ты сильнее, чем думаешь. Организму нужно время, чтобы прийти в себя. Так что надо только ждать. И ты же помнишь – в нас есть то, чего нет ни у кого – регенерация.

Я посмотрел на неё и увидел искренность в её глазах. Она действительно верила в это.

— А еще: может быть нам дана энергия не просто так? Без нее мы бы болели, ведь так? И если ее не будет по какой-то причине, то мы заразимся всеми болезнями разом, — она мечтательно продолжала, не глядя на меня, отчего я мог рассмотреть ее лицу, шею и руки. — Ну, быть может, на самом деле ты можешь прочувствовать любое количество энергии, только тебе нужно перестать думать, что это невозможно, тогда не будет больно, при прикосновении со мной. Как думаешь? — договорив, она поймала мой взгляд.

Я не представлял о чем она, но кивнул. Попытался улыбнуться, хотя внутри уже не бушевали бурные эмоции, а возникла пустота. И наполниться она могла только горечью. Я будто оттягивал этот момент. Я не слушал ее. Но всё же ее слова, что всё будет хорошо, отпечатались в моей голове, и только их я услышал.

— Ты всегда знаешь, что сказать, — я ощущал благодарность за её поддержку и продолжал смотреть прямо в ее глаза.

Может быть я действительно романтик. И вот я лежу рядом, могу коснуться твоих волос, но точно знаю, что не могу поцеловать - уж точно произойдет короткое замыкание.

— Это потому что я хочу, чтобы ты знал: ты не одинок. Даже когда кажется, что мир рушится вокруг, помни — у тебя есть люди, которые любят тебя и готовы поддержать.

Мне показалось, если я закрою глаза, то будет не так больно. Даша что-то говорила о маленьком цветке, о поездах, о том, что она никогда не знает, как пережить страх или боль, и в самый ужасный момент, видит только один единственный выход, отчего ненавидит себя, а я впервые за долгое время уснул, пусть и днем. Физически я чувствовал себя немного лучше, но, когда вспомнил, каким меня видела Даша, стало не по себе. Я позволил себе показаться слабым.

Чтобы и дальше потянуть время в ожидании ответов об отце мы с Дашей пообедали и посмотрели фильм, помыли посуду, поиграли в шахматы, затем она уснула рано вечером за книгой. Мне долго не спалось. Под утро я услышал звонок в дверь. Даша спала на кровати. За окном ещё темно. Кто это мог быть?

Ранним гостем оказался Валентин. Я сразу подумал: что‑то случилось с отцом. Но вряд ли он пришёл бы с такими новостями. Надеюсь, он понимал, что я ему не рад. О том, что он мог быть убийцей моего отца, я не забывал— но доказательств не было.

— Я насчёт того, что ты написал мне в СМС, — ещё актуально?

Я сомневался, но впустил его. Он мельком взглянул на женское пальто на вешалке.

Несколько дней назад я написал ему, просил найти меня. Тогда это было нужно ему, теперь — мне. Хоть я и не был рад, я решил: Даша спит, Валентин уже здесь, и лучше не ждать следующего раза. Попросив его говорить тише, я провёл его на кухню.

— Почему ты решил мне всё рассказать?

— Чтобы ты сделал то, что должен. Почему ты не позвонил? —я налил воду в чайник.

— Ты либо не научился заряжать телефон, либо был очень занят, — пробормотал он с беспокойством.

— Хорошо, что ты пришёл. Расскажи ещё раз, что случилось тогда…

— Я тебе всё сказал: мне позвонил Юра, сказал, что нужен врач, ничего не объяснил. Я примчался через два часа — ты знаешь, туда нелегко добраться.

— И?

— Когда я приехал, Юрий два часа зажимал рану, как я велел. Но твой отец потерял слишком много крови. Я уже не надеялся ему помочь, но тут ты появился… Как он, кстати?

— Давай без этого. Я не собираюсь обсуждать его состояние.

— Но это я оказал ему первую помощь. Если бы не я…

Я перебил его:

— Поэтому я не хочу говорить с тобой об этом.

— Я заметил, что его перенесли туда. Стрелять в него мог и Юрий, — сказал он.

— Зачем тогда ему было его спасать? Знаешь, остаться с раной в теле человека — это страшно… И он позвонил тебе… Хватит!

— Согласен. Я и так сказал тебе много. Что взамен?

— У тебя есть ручка? — я взял салфетку и написал: «Скоро буду». — Поехали. По дороге расскажу. Подвезешь до городка в соседней области?

Я выключил чайник, который ещё не закипел.

Валентин встал:

— Моя машина может не дотянуть.

— Вот так, — я бросил ему ключи от «Ауди», которую вчера пригнали к подъезду.

— Это твоего отца? — он неуверенно осмотрел брелок. — Не будет проблем?

— Наоборот.

Дорога была свободна, если не считать снега, который падал и падал, как и положено в декабре. Щетки едва справлялись с таким количеством. Валентин осторожничал, вливаясь в поток и следя за машиной, которая прекрасно передвигалась, хоть ей и не хватало водителя с характером. Иногда пейзаж отвлекал меня, но задумавшись, я осознавал, что мысли об отце пробивают во мне очередную болевую точку.

— Думаю, не стоит тратить время на вопрос, куда мы едем, — Валентин произнес, когда мы выехали из города, — кстати, могу добавить: Юра сказал, что стреляла она. Это если мы ему верим.

— Что?! Он знает, кто?! Почему ты раньше молчал?!

— Тише! Я за рулём! Я рассказал это твоему другу. Так расскажи мне всё сначала: когда ты узнал, что ты один из тех, в ком есть эта ошибка?

С чего начать? Валентин так резко перескакивал. Но я решил все же уточнить:

— Ты Алану рассказал? Он не мой друг, а отца.

Сколько раз говорить.

— Да ладно тебе. Твоя очередь.

— Летом.

— Летом? Этим летом? Всего несколько месяцев назад?! — он сбросил скорость. — Ты уверен?

— Уверен, — я подумал о Даше. Стоит ли говорить? — Это произошло случайно.

— Извини, что перебиваю. До сих пор не верится — я думал иначе. Решил, что ты, как я… — он удивился, — значит, когда мы впервые встретились, я ударил тебя током? — на его лице появилась довольная улыбка. — Как ты это переносишь? Я знаю, что твой отец с этим родился, но все равно это представить сложно, — удивленно протянул он.

— Это происходит, только если я не контролирую, — я не разделял его настроения.

— То есть ты можешь это контролировать? — он снова сбавил скорость. — Вот это открытие. Я бы подумал, что это сверхспособность — повышенный болевой порог.

— Могу разочаровать. Я заметил: мощность энергии зависит от эмоционального фона. Сначала я понял, что могу чувствовать, как она бьётся током…

— Значит, она?

Я пропустил вопрос и продолжил:

— Потом выяснилось, что я могу забирать часть энергии. Это позволяет лучше себя контролировать.

Он задумчиво протянул:

— Что‑то такое я слышал. Она не справляется с энергией? —Оон уточнил это себе под нос. Я подтвердил. — Интересно, — сказал Валентин, — за определенное время можно было научиться. Ты покажешь, как это работает?

За городом можно заметить, что снегопад не прекращался несколько дней.

— Все это так сразу сложно понять, хотя мне отец не раз твердил, что я должен смириться со своими способностями, он называет это мерцанием.

— Красиво, — отметил Валентин, — он прав. Так как это работает? Как ты забрал энергию у Нади? Да, я знаю. И ты проверял Владу и Нику.

— Это сложно объяснить, — мне не очень хотелось говорить.

— Ладно. Я уже везу тебя. Так? Ты вообще, знаешь ли, должен мне. А ты не хочешь рассказывать. Это важно! Как ты не поймешь. Я могу помочь, я на твоей стороне!

— Я тебе должен? Ты ничего не попутал? Пока ты не убедил меня, что не стрелял в моего отца или как-то виновен в его ранении.

— Ты ненормальный! Я бы не сидел здесь, — буркнул он совсем недовольно.

— Если ты хочешь напомнить мне, что мой отец сдал твоего, то это не совсем так. Он не специально. Он говорил мне. Он сожалеет.

Валентин продолжил молча, сидел недовольный, потом вдруг заговорил:

— Ладно. Моя сестра там оказалась, потому что искала его. Твоего отца. И тебя. Это она придумала пригласить тебя в ресторан: нужно было узнать, как ты выглядишь, кто ты. Когда ты пришел, она посмотрела на тебя. Никакого собеседования не было. Это она работает официанткой, а не я, — он посмотрел на меня. Я молча слушал. Это же не всё, что ты хочешь мне сказать. — И она попросила встретиться с твоим отцом. Но его никак нельзя было найти. И я, и она знали, что он жив. Но даже если бы мы нашли, он бы осторожничал и не стал бы с нами разговаривать. А Виктория торопилась.

— Почему?

— Точно не знаю. Возможно она откуда-то узнала, что твой отец здесь. А когда стало известно о тебе, она решила, что он встретится с тобой и может исчезнуть надолго. Потом не найдешь. Тогда она придумала убедить сначала тебя, показать девочек. Я должен был привезти кого-то, чтобы показать ему. Ты бы всё рассказал ему и так мы бы встретились. Но ты решил секретничать с отцом.

— И что дальше?

— Но тут тебе стало плохо, я испугался. Я убежал.

— Да, ты сбежал.

— Тебе легко говорить. Моя сестра всё придумала, а с твоим или не с твоим другом общаться мне, — снова недовольно проговорил он, будто с издевкой и обидой.

— Да ничего, она с Аланом прекрасно пообщалась. Дальше! — я чувствовал, что речь далеко не о его сестре.

— Мы же были в ссоре с сестрой: она считала, что я предал ее, раз не стал помогать, а я считал ее предательницей, потому что она связалась с Димой, но оказывается, она это сделала, чтобы все разузнать о нем, да и о твоем отце заодно. Но недавно она услышала разговор Ольги с Юрой. Они о чем договаривались. А потом, когда я потерял Надю, то есть оставил с тобой, в тот день Ольга позвонила твоему отцу, она хотела поговорить о дочери вроде бы. И это представила так срочно, что он поехал к ней с Надей, чего бы никогда не сделал.

— Они приехали в поселок, — выдохнул я.

— Да. Поэтому Надя оказалась у Вики. Она переживала за девочку и договорилась с Димой, чтобы он помог найти Надю, забрать ее у Ольги. Вика не стала говорить про твоего отца, предположила, что сам он не поедет ей помогать. Но Вика не подумала, что Дима отправит Юру. Хотя он слышал о твоем отце, но не знал его в лицо. Когда Вика позвонила мне, попросила помощи, я увидел Юрия с твоим отцом, он зажимал рану. Я попросил сестру, чтобы она что-нибудь принесла. Вика - ветеринар. Она не хотела заниматься медициной, как я, как папа, но это единственное, что мы умеем, и она выбрала что приятнее, чем работа с людьми. Тогда она встретила тебя.

— Значит Ольга встретилась с папой?

— Да.

— Как Юрий забрал Надю у них? — мне хотелось понять, что тогда произошло.

— Я не помню.

— Твоя сестра тебе не рассказывала? — я вспыхнул.

— Спокойнее! Я не помню точно! — он тоже повысил голос. — Что-то говорила, — он вспоминал, — вроде бы девочка была в машине. Я не помню! Она жива, здорова, что ты хочешь от меня! Моя сестра еще больше тебя любит болтать со мной! Он не успел ее отобрать или не пришлось. Если Надя была в машине, допустим, твоего отца, Вика просто забрала ее. Наверное между твоим отцом и кем-то еще произошла стычка. С Ольгой этой, например. Или Юрой. Если он псих, то после такого мог казаться спокойным и не причем.

Я хочу понять, кто стрелял в моего отца. Голова кругом.

Долгое время мы ехали молча. Проехали заснеженные поля один за другим. Леса стали реже. За окном — только едва различимая дорога и белая пелена.

Затем Валентин попросил меня рассказать, как забираю энергию.

— Я понял, что могу быть что-то вроде проводником. А открытием было то, что я могу считать и сравнить энергию. У Нади, например, сильнее энергия, чем у близняшек, была. У тебя тоже одна из сильных. У Ники меньше, чем у Влады.

— Да тебе весело живется! — он покачал головой.

Я посмотрел на него и продолжил:

— После того, как оказалось, что я могу еще забирать все и излечивать, как ты говоришь, мне не очень весело.

— Да, девушка, бьющая тебя током не самое здесь странное. В работах отца я не встречал про сравнение способностей. Точнее сказать, он мало что знал о способностях с твоей стороны. Значит, вы с отцом можете такое...

— Насчет отца не знаю, с каждым поколением способность возрастает и видимо, чем младше, тем ты сильнее.

— Да, слышал. А сейчас твой отец не владеет никакими способностями?

— Нет.

— А как это произошло?

— Ты же слышал.

— Да-да, я имею в виду, как он это объясняет.

Да уж, я тот, кто меньше всех знает подробности.

Я вспомнил Надю, а затем Викторию.

— У него пострадало сердце, и при новом контакте с энергоположительными это плохо сказывается.

— Но он, наверное, особо не мог проверить свою теорию?

— Спроси у него сам, — я отвернулся к окну.

— Скажи, — снова заговорил он, — как вышло с Надей? Ты специально это сделал?

— Нет.

— Значит, тебе тоже сложно даётся такой процесс?

— А я смотрю, тебе сразу стало легче после моей «процедуры», — усмехнулся я.

— А ведь правда. И всегда так? К кому прикоснёшься — забираешь часть энергии, и им становится легче?

— Допустим.

— Что это значит?

— Я не много с кем общаться по этому поводу. Это не очень безопасно, если ты не в курсе.

— В курсе. Ты это мне говоришь?

— Я не буду извиняться.

— Рома, да что ты вспыхиваешь... Значит, Надя не могла тебе сказать стало ли ей легче. Я могу подтвердить: да, это как снять напряжение. Вот ты сейчас напряжен. А как ты избавляешь от этого? Я так понимаю, тебе тяжко держать в себе? Но есть еще кто-то, кому ты доверился и проделывал это. Кто она такая? Ей тоже становится легче?

— Да, легче, — я подумал о Даше. Может действительно вчера я был именно самим собой? — Я не могу от этого избавиться. Может в работах твоего отца что-то есть об этом?

— Наверное. А твой папа способен отобрать у тебя лишнее?

— Так ты это хотел проверить, когда позвал меня в интернет-кафе, притворившись несчастным?

— Я никем не притворялся! Это, во-первых. Во-вторых, я правда так считаю, это моя теория. Если ты можешь забрать энергию, то кто-то такой же, как ты, может ее забрать у тебя. Но похоже на то, что у твоего отца не кстати эта способность перестала действовать как надо.

— А ты как планировал излечиться? Каким образом хотел создать таблетку? Сколько длились опыты? И на ком?

Он поджал губы.

— Тебе ведь не хватало денег — они появились благодаря Дмитрию. Ведь так? Лабораторию дал главврач, так? — Валентин кивнул. — Теперь у тебя есть материал — я. Что дальше? Как бы ты действовал? Твоя цель — излечиться?

Ему явно не понравилась моя прямота. Нахмурившись, он всё же ответил:

— Теоретически? Мы же говорим теоретически. Есть три варианта. Первый — выяснить, что есть в твоей крови. Пока известно, что у тебя повышен уровень железа. Возможно, нужны инъекции твоей кровью или переливание. Но это рискованно для обеих сторон. Второй — использовать костный мозг. Опять же, тебя на всех не хватит.

— Третий — это я сам?

— Да. Но для этого нужна тренировка.

— Всё выглядит неутешительно. Может, есть что‑то вроде катализатора?

Он улыбнулся:

— Типа допинга? Возможно. Но опять же — выдержит ли организм.

Я кивнул. Всё сходилось. Он помогал проводить опыты.

— То, что ты сделал со мной в автобусе…

— Извини, — быстро сказал он. — Мне нужно было попробовать. Вдруг я больше тебя не увижу — это был шанс. Я знал, что тебе это не навредит.

— Могло навредить кому‑то ещё, — сдержанно заметил я.

— Нет, то, что я собрал, реагировало только на тебя. Что я больной дурак?

— Кто ж знает… Ты же всё продумал. Если меня на всех не хватит — как быть? Вы же ради этого ставили опыты. Может, покажешь… Давай попробуем! После того флакона с геном всё могло измениться.

Валентин заинтересованно взглянул на меня. Казалось, он даже заволновался от восторга — будто я предложил ему стать подопытным на добровольной основе.

— Даже если это опасно для тебя? Ты можешь не выдержать. Я могу не успеть помочь — приборы к тебе в такой момент не подключить: твоё электромагнитное поле всё ломает.

Внутри всё сжалось. Значит, что‑то подобное уже делали в больнице— и он об этом знает. А я почти не помню.

— Можно засечь, до какой степени я смогу выдержать? — произнёс я как ни в чём не бывало. — Здесь, кажется, направо.

— Можно. Ты уверен?

— Это же может помочь кому-то еще, как Наде, верно? У нее было мало энергии, поэтому у меня получилось ее забрать, но то, что я чувствовал - больше не хотелось бы испытывать. Но если буду тренироваться принимать энергию, то смогу забрать больше?

— В теории. Но это опасно. Мой отец много наделал подобных ошибок. Это электричество, которое ты проводишь через всё свое тело. Ты сам прекрасно знаешь, какие бывают последствия.

Он снова напомнил мне об отце.

— Есть еще одна возможность жить с энергией нормально и спокойно. Без вреда для кого-либо, и для тебя.

— Как же? — я честно удивился.

— Каким-то образом научиться управлять энергией, принять ее до конца. То, что ты думаешь, это не владении собой. вот взять твоего отца или Диму - им это не доставляет неудобств, каким-то образом они пришли к этому. Ведь не скажешь, что энергия им мешает жить. Почему же некоторые люди не могут так? Может в этом кроется загадка и все?

— Это слишком просто.

— Но это уже мысли моей сестры, рад, что ты тоже их не поддерживаешь.

— Все же не понимаю: ты был там, как ты можешь не знать или не видеть, кто стрелял?

— Роман, ты очень хочешь, чтобы так и было, но повторяюсь - я приехал уже позже.

— А где найти твою сестру?

— Я попробую узнать, — осторожно добавил он. — Хорошо, что ты мне раньше не сказал, — пробормотал он - мы свернули к закрытой зоне и остановились у забора с колючей проволокой. — Ну ты даёшь…

Еще через полчаса мы прибыли в назначенное место. Когда я назвал своё имя и сказал, с кем хочу встретиться, меня сразу пропустили. По длинным, тихим коридорам провели в кабинет, судя по всему, начальника тюрьмы. Сопровождающий в форме доложил обо мне и передал мой паспорт.

Передо мной стоял мужчина чуть старше отца — с острыми глазами и живым лицом. Он внимательно изучал документ, время от времени поджимая тонкие губы.

— Значит, мы с тобой тёзки, — сказал он, обойдя большой стол, — Роман Сергеевич, — голос у него оказался звонким.

— Похоже на то, — я взял паспорт, который он положил передо мной на стол, — извините, я не знал, как правильно поступить. Наверное, нужно было договориться заранее…

— Зачем ты хочешь с ним встретиться? — он не дал мне закончить.

— Только поговорить, — ответил я честно, глядя ему в глаза. Мне стало не по себе: мой тёзка словно пытался прочесть меня без слов.

— В этом кабинете. В моём присутствии.

Я не сразу понял, что он согласился. Но мне было всё равно.

— Согласен.

Сразу после моих слов он вызвал того же паренька, что сопроводил меня, и приказал привести Дмитрия. Мне предложил снять куртку, занять удобное место и выпить чаю. От последнего я отказался.

В ожидании я разглядывал светлый просторный кабинет: фотографии в рамках, вывески на стене, какие‑то указы. Даже здесь, на окнах с улицы, виднелись решётки. Я ощущал на себе взгляд Романа Сергеевича.

Когда я обошёл обе стены и остановился, то почувствовал: ведут отца Даши. Он, увидев меня, заметно удивился — и так же пристально смотрел в ответ. Наверное, я выглядел не лучше: без его привычного дорогого костюма я едва узнал Дмитрия — лишь присмотревшись, различил черты лица, навсегда врезавшиеся в память. Возможно, оно стало бледнее. Когда с него снимали наручники, я заметил: до запястья рука была полностью забинтована. Вот что случилось недавно — о чём говорила Даша!

Я протянул ему левую руку, но тут же вздрогнул от резкого голоса начальника тюрьмы:

— Контакты запрещены.

Дмитрий даже не шелохнулся, но не отрывал от меня взгляда. Я убрал руки в карманы и остался у стены, наблюдая, как его усадили на стул. Теперь нас разделяли полкомнаты и стол. Энергетическое поле, которое я чувствовал, заметно угасло.

Начальник сел в кресло, жестом отпустил конвой, давая понять, что на него можно не обращать внимания. Мы и не обращали. Дмитрий сидел прямо, спокойно, положив на стол левую руку — вероятно, это тоже было одним из правил: руки должны быть на виду. Присмотревшись, я понял: он выглядел смиренным, задумчивым, раскаивающимся — совсем не таким, каким я его знал. Он словно принял свою участь. Лишь с трудом я различал в нём те черты, что делали его для меня Дмитрием, а не просто заключённым в этой комнате.

— Даша в порядке? — первым нарушил тишину он.

Я кивнул.

После короткой паузы он спросил снова:

— Как дела у твоего отца?

— Время покажет, — выдохнул я. Мой голос прозвучал слишком глухо, слишком тяжело.

Мы долго молчали, прислушиваясь к шороху бумаг со стороны стола, на который никто из нас не обращал внимания.

— Ты приехал сюда с не самыми добрыми мыслями, Рома, — наконец произнёс Дмитрий. — Такие, как мы, должны держать всё внутри… Я не справился: принял желаемое за действительное и получил наказание. Теперь я отвечаю за всё, что сделал. А ты сейчас хочешь оказаться на моём месте?

— Похоже, это самый лёгкий путь, — отозвался я.

— Но он неверный. Кто‑то изнас долженбыть наказан, а кто‑то —всё исправить. Получается, я зря здесь? Или ты считаешь, что случившееся не должно было произойти?

Его слова поразили меня: он словно читал мои мысли. В моём молчании он увидел понимание и продолжил:

— Как думаешь, почему я смог найти свою дочь, а Олег — нет? Он мог увезти её хотя бы из этого города. Ты всё ещё веришь, что ваша встреча была случайной?

Я думал об этом. Конечно, думал. У меня было множество предположений и вопросов, но чаще всего я приходил к одной мысли: случайностей не бывает.

Он отвёл взгляд, уставившись на тёмную столешницу, словно пытаясь разгадать, из какого дерева она сделана.

— Что случилось с ним? — спросил он, не поднимая головы.

— Его ранили пару дней назад.

— Кто?

— Неизвестно, — я помедлил. — Это мог быть ваш компаньон?

— Юра? Нет‑нет, Рома, — он покачал головой. — Он не стал бы опускаться до такого. К тому же это усложнило бы и мое положение.

Я промолчал, всё ещё пытаясь осмыслить его слова.

— Каждый из нас играет свою роль. Кто‑то годами копит злость глубоко внутри…Но этоне про тебя, верно? Хочешь совет? Начни думать о себе. Посмотри на всё под этим углом— это поможет не растратить жизнь впустую. Не надо смотреть на меня и думать, сможешь ли ты также. Это не твое, — он поднялся, давая понять, что разговор окончен, и добавил: — Не приходи больше.

— Я не для этого приехал к вам.

Дмитрий стоял передо мной и наконец посмотрел на меня своим привычным взглядом, чувствуя свое превосходство. Он вдруг изменился в лице:

— Конечно. Ты понимаешь, что такой же сильный и не знаешь, что делать с этим. Тебе интересно, как я этого добился. — Он вдруг выдавил слова: — Ты боишься этого. Того, что внутри тебя. Поэтому ты здесь, а не рядом со своим отцом! Но когда перестанешь бояться, ты начнешь жить.

Я поймал взгляд начальника тюрьмы, и он будто понял меня, попросил увести.

Я не помнил, сколько простоял после этого, обдумывая его слова и всю встречу, пока хозяин кабинета не напомнил о себе.

— Роман Олегович, вы удовлетворены встречей? — он встал, машинально приглаживая короткие волосы. Казалось, он ждал, что я поделюсь впечатлениями.

— Если бы я был чем‑то удовлетворён, меня бы здесь не было, — ответил я.

— Такое бывает со всеми. У нас как раз те, кто когда‑то потерял себя, но именно здесь многие находят ответы, — он подошёл ближе, тоже спрятав руки в карманы. — Почему так?

— Чтобы понять, что действительно важно, нужно сначала это потерять, — я снял с вешалки куртку и накинул её.

— Хм, Роман. Здесь им даётся бесценная возможность — время. Время, чтобы заглянуть в себя, словно в зеркало. И многие этим пользуются.

— По‑моему, для этого нужно не только время. Спасибо за возможность поговорить. Что с его рукой?

— Разбили, хотя это странно — он не конфликтный. Но у нас всякое случается.

Когда я вернулся в машину, Валентин недовольно буркнул:

— Я уже думал, случилось короткое замыкание, и тебя тоже скрутили — Он завел машину, — твой отец в больнице, кому звонить? Твоему странному другу?

— Он друг отца, — я закрыл глаза.

— Еще хуже!

Валентин водил мягко и аккуратно. Выехав на трассу, мы попали в плотный поток машин.

— Рэй? — окликнул Валентин.

Я нехотя открыл глаза.

— Тебе что, хреново? — Он попытался заглянуть мне в лицо.

— Я не утверждал обратное.

— Да, но тебе было намного лучше. А сейчас я снова вижу это выражение.

— Не нуждаюсь во враче.

— Понимаю… Точнее, не понимаю. — Мы остановились на светофоре. — Ты же согласился поделиться со мной не ради моего любопытства? Может, заедем куда‑нибудь поесть?

— Можем.

— Отлично. Значит, ты хочешь помочь еще кому-то?

— Кажется, целитель из меня так себе.

— А если бы это можно было исправить? — с любопытством уточнил Валентин.

— Даже для тебя это слишком.

— Ладно, Рома, просто представь. Но ты согласен помогать, если бы мог отнимать энергию без побочных эффектов.

Я подумал о Даше. Никогда не заглядывал так далеко, так глобально. Мой мир был ещё слишком мал, чтобы впустить туда толпу. Осознавать, что от меня может зависеть чья‑то судьба, было тяжело. Но врядли ябы отказался.

— Всё‑таки яне могуне думатьо последствиях. Они дляменя слишкомявны.

— Значит, нужно сначала решить эту проблему? — воодушевился он.

— Ты так говоришь, будто втихаря над этим работаешь, — я внимательно посмотрел на него.

— Не ври себе, что ты не хотел бы этого, — улыбнулся Валентин.

— Можно мечтать, но не надеяться. Скажи, почему твоя сестра этим занималась? Почему связалась с Юрием?

— А, ты тоже будешь задавать вопросы! — Он усмехнулся. — Наверное, из‑за меня. После смерти отца я захотел продолжить его дело. Поделился этой мыслью с сестрой. Но я остался в лаборатории в Чехии, а она снова оказалась здесь одна и связалась с Дмитрием. Ей самой нужна помощь.

Съехав с трассы, Валентин направил машину к зданию. Мы вышли на парковке у торгового центра.

— Надеюсь, ты не против? Есть хочется. Никак не мог попасть в подобное место, — он выглядел довольным, будто готов вдохнуть свежий воздух после долгих лет заточения. — Чувствую, что появилась возможность воспользоваться случаем — благодаря тебе.

— Мне всё равно.

Кафе располагалось на третьем этаже в открытой зоне. Я попросил принести то же, что взял Валентин, и оплатил обед, хотя кусок в горло не лез. Передо мной стоял салат. В зале было немного посетителей, а музыка эхом доносилась до нашего столика.

Валентин достал из внутреннего кармана салфетку, снял очки и принялся их протирать. Без оправы его лицо выглядело моложе — хотя очки казались лёгкими, они визуально «стесняли» черты. Я вспомнил, что он старше меня на 10–15 лет.

— Чехия? — уточнил я.

— У меня мама оттуда. Папа попробовал там работать — и ему понравилось. Говорил, там приятная рабочая конкуренция между медицинскими и страховыми организациями. — Валентин достал мобильный телефон и положил его передо мной.

— Папа говорил, что не знает, что случилось с твоим отцом дальше.

— А что? — промямлил он с набитым ртом. Прожевав, добавил: — Он умер несколько лет назад. Семь лет назад.

Я должен был посочувствовать — в его голосе звучала скорбь. Но меня топили собственные мысли.

— Я, вообще‑то, пришёл к тебе не из‑за твоего сообщения. Хотел серьёзно поговорить. Я непросто так спрашиваю, что ты чувствуешь. Мой отец изучал влияние генетической ошибки. И она не зря называется ошибкой— заметь, это не прорыв в медицине или военной практике. Врождённые изменения в нашем организме ведут к ухудшению здоровья. Наверное, я объясняю слишком размыто…

Рука Валентина повисла в воздухе — он жестикулировал во время речи. Когда слова иссякли, замерла и рука.

— Это нас убивает, я слышал, — подтолкнул я, желая услышать продолжение. Валентин часто разговаривал со мной в таком тоне, и сейчас его серьёзность помогала мне собраться.

— Рома, это не шутки, ты уже чувствуешь себя плохо, а в тебе эта энергия проснулась лишь несколько месяцев назад.

— Может в этом дело? Будь я как ты или отец, уже бы привык и знал, как управлять.

— Но и твой отец болен, несмотря на то что родился с этим.

Я резко встал. Не собирался это слушать. Валентин тут же оказался передо мной. Кафе удобно тем, что еду оплачиваешь сразу — можно уйти в любой момент. Валентин уговаривал меня остаться, но я вышел на улицу. Он последовал за мной.

Мы остановились у входа. Через стеклянную дверь я разглядывал магазинчики на этаже: воздушные шары, развесной чай, школьная одежда. Напротив лифта — большой книжный магазин. Я отвернулся, чтобы не встречаться взглядом с Валентином, но в голове уже зрела идея: купить Даше книгу. Я чувствовал, что Валентин стоит рядом, готовый продолжить свой серьёзный разговор.

— Мой отец не болен — не совсем так, — произнёс я, всё ещё не глядя на него. — Всего лишь двенадцать лет как у него проблемы с сердцем. Сейчас он лежит в больнице без сознания — потому что я ещё не выяснил, кто в него стрелял.

— Я хочу сказать, что был в похожей ситуации. Но речь о тебе. Я могу и хочу помочь. И знаю, что тебе кололи в той больничке — и у Дмитрия.

Я тут же повернулся к нему. О чем это он? Голос у него твердый, уверенный, поэтому я не понимаю. Он имеет в виду, что мне что-то давали, когда я был у Дмитрия? Я мог только подозревать об этом. Ладно я - тот, кто сходил с ума, не понимая день был или ночь, но ему откуда это известно?

— Он позвонил мне, зная, что я работал с Алексеем Сергеевичем, и мы перестали ладить, и что у меня есть средство для погашения энергии, — заметив мое удивление он продолжил: — Он прислал за мной машину, я не мог отказать - был в курсе, что он спонсор. Он объяснил, что это нужно для его дочери, так как она сама не справляется. Я уточнил, как обходилась все это время. Он напомнил мне, что реакции зависят от эмоций и чувств, а его дочь только нашла его, они долго не виделись, он рассказал ей, чем занимался, и это ее не обрадовало. Наплел мне что-то в этом духе. Но я узнал, что и тебе давал это, когда увидел тебя у Алексея Сергеевича. Я пришел к нему, чтобы поговорить. Зная, что он проводит опыты, я просил его закончить, к тому же эта встреча с Дмитрием меня подтолкнула. Еще слухи о том, что есть такой человек, как ты, способный перенимать энергию, снова набрал обороты. Последний раз я слышал подобное, когда отец разбирался в этом, активно работал над своими гипотезами. И он говорил, что встретил двоих таких людей. Но один не выжил, у него развилась болезнь достаточно быстро, а второй потерял свои способности, но ему тоже понадобилась помощь.

Он выдержал паузу. Все это время я смотрел на него.

— Так для чего это? — спросил я на выдохе. Как же неприятно осознавать, что с тобой что-то делали против твоей воли. И не знаю, что хуже - понять, что это намерения отца Даши?

— Дмитрий знал, что главврач планирует что-то с тобой. Он сам его просил привести тебя. Дмитрий финансировал все эти якобы исследования, для того чтобы найти и вылечить дочь. Хотя на самом деле у него какая-то другая была цель. Но когда встал вопрос ты или она, он выбрал тебя, но смесь лекарств, что он дал тебе, на некоторое время помогла оттянуть время, чтобы Алексей Сергеевич не смог получить необходимые результаты анализов. Дмитрий подавил твою энергию, чтобы она не так ярко выразилась. Тебе наверняка было плохо в некоторые моменты? Но это позволило не растерзать тебя. Он на многое способен.

Я стоял, позабыв, зачем стою у входа в торговый центр. Мимо спешили и не спешили люди. Валентин указал вперед, тогда в глаза мне бросилась машина отца, а в руках моего спутника замелькали ключи. Тяжелым шагом я направился в сторону парковки. Я предполагал все это, но услышать да и убедиться в этом оказалось тяжко. Не думал, что поиски правды, оценка моим мыслям будут такими жестокими.

Из всего, что я мог сказать вслух, так это спросить, откуда он знает.

— Дмитрий обратился ко мне. Это же наработки моего отца. После того, как я увидел тебя в больнице, я позвонил Дмитрию. Мне показалось ошибкой спрашивать у Алексея Сергеевича о делах, в которых я уже не участвую, но он сам обратил внимание на твое состояние, и я подтвердил, что с тобой что-то не так, чистые результаты не получатся, и сразу сообразил, в чем дело. Он еще посетовал, что его спонсор не очень то теперь хочет продвижений в этом деле, даже не сразу тебя привез, хотя тот предупредил его за три дня, и, как я понял, у них изначально была договоренность, что Дмитрий займется поиском человека с твоими способностями, у него больше власти в этом случае. Я позвонил Дмитрию, спросить, зачем он так поступил с тобой, ведь это лекарство крайняя мера - оно имеет побочные эффекты. Садись, у тебя усталый вид. Надо было поесть. Он объяснил, что придётся помочь тебе, он хочет вывести врача из дел. Алексей Сергеевич не стал бы ограничиваться тобой, взялся бы и за его дочь, после тебя, и за твоего отца. И был бы первым врачом, решившим этот вопрос с такими людьми, как мы.

Я упал в кресло и закрыл глаза, будто закружилась голова. Побочные эффекты. Даше он тоже давал. Но зачем ей? Потому что я не мог ей помочь в тот момент? У меня похолодели руки, будто все это время я держался за ручку двери, только с другой стороны. Я не хочу вспоминать то, что там пережил.

— А ты? Я разве ты не хочешь славы среди врачей? Решить этот вопрос?

Валентин сидел на водительское кресле, продолжая держать в руке ключи.

— Я,— он поправил очки, — хотел. Признаю. Но я понял свою сестру и отца. Они хотели прекратить погоню за нами, сделать так, чтобы мы могли жить спокойно. И отец уже отдал свою жизнь за работу над таблеткой. Хватит с нас. Поэтому ты- для меня последний шан. Но если уж не получится, то не получится. Я хочу помогать, а не вредить.

Слишком просто.

— Но как это прекратить?!

— Постараться, чтобы следующего поколения с этой ошибкой не было. Один из способов.

Я подумал о Даше. Еще одно подтверждение, что наши отношения невозможны?

— Вся надежда на тебя. Я вижу, ты тоже этого хочешь? Молчишь. Тебе всегда сложно выражать свои чувства? — Он хмурился, глядя на меня, будто я обязан отвечать и никак иначе. — Бывает. Что ты чувствуешь, когда касаешься людей? Давай кое‑что попробуем?

— Давай лучше поедем. Мне нужно вернуться домой, — некстати вспоминаются слова отца о водительских правах. Надо ещё раз подумать над этим. Странно, что Валентин работал с главврачом и с отцом Даши, а когда прекратил, то ему за это ничего не было.

Пока мы ехали, и Валентин продолжал угнетать мои чувства, я молча думал и в пол‑уха слушал, насколько плохи мои дела. По его словам я закончу, как его или мой отец. Снова это сравнение, и снова оно разозлило меня, в этот раз так, что машина резко остановилась, сработали ремни безопасности. Нам сигналили.

— Что в тебе не так?! — прокричал я, снимая с плеча ремень. — Какая тебе разница, что со мной происходит?! Кто вообще такой?

Пар выпущен, я опять не заметил, как взорвался. В голове гудело. Но Валентин не сидел в недоумении. Я злился на себя, на него, на его слова, но вдруг Валентин неожиданно залился смехом. Он понял, что машина остановилась из‑за меня. Он не ответил на мои кричащие вопросы, но мне уже и не нужно. Я вдруг осознал, что он часто упоминает наших отцов, потому что потерял своего. Его идиотский смех привёл меня в норму. Когда я уже спокойно дышал, а сердце билось в привычном ритме, он завёл машину, правда со второго раза.

Как аккуратный водитель он съехал на шоссе. Не ответил сразу, будто занят делом.

— Я хочу помочь, потому что хочу, ещё у меня есть надежда, пусть и маленькая, что ты поможешь ещё кому‑то, такому, как мне. Даже с Надей - вот уже одно дело сделано.

Снова вздох.

— С тобой очень сложно, ты в курсе? Ты хоть что-нибудь ответь!

Мне захотелось спросить, знает ли он, что папа хотел найти его отца и, видимо, попросить помощи? Папа видел, что со мной не все в порядке? А со мной не все в порядке? Откуда мне знать, нормальны ли мои реакции или нет? Точнее сказать, догадаться несложно, но понимать, что учащенное сердцебиение или головокружение и тому подобное никак не должно сопровождать меня, когда я пытаюсь помочь Даше или кому-то еще, было невозможно.

— Надежды недостаточно.

— Я знаю, что это возможно. Мой отец говорил мне, что это можно остановить, наши дети не будут болеть раком, их легкие не будут страдать, как и сердца, они не будут рождаться со слабым иммунитетом или бояться, что какая-нибудь болезнь может проявится в любом возрасте, и они умрут, не дожив до тридцати-сорока лет. Для этого, нужно, чтобы один человек был здоров, а у тебя не все в порядке. Я не хочу никого обнадеживать, но дай мне помочь тебе. В работах отца нет ничего, что может навредить. А вот когда тебя держали у Алексея Сергеевича, кормили не очень полезными таблетками. Ему нужен был только результат, — мы пропускали пешеходов, поэтому он всем корпусом повернулся ко мне. — Рэй, я проведу диагностику. Мне нужно 24 часа приглядывать за тобой, так я пойму на что обратить внимание. Если у тебя тоже больное сердце, даже если повышение ЧСС, можно применить бета-блокаторы, это тебе поможет, одним словом, нужно минимизировать твое волнение, раздражители. В полном спокойствии ты сможешь преодолеть это, научишься правильно реагировать. Твой же организм подскажет тебе, — Валентин вернулся к дороге, медленно двинулся вперед, нам снова сигналили, но ни я, ни он, не обращали внимания,— это не все, конечно. Я еще изучаю этот вопрос. А ты подумай, мне нужно твое согласие. Думаю, ты согласишься, иначе это сведет тебя с ума. Ты не думал, что твое сердце может остановится, когда я случайно коснусь тебя или кто-то подобный? Как это с твоим отцом.

Как странно, мой отец в больнице, а я сижу, дышу, но он говорит мне, что я смертельно болен.

— Тогда я перенял всю энергию той девочки. Нади.

Валентин обернулся ко мне и тут же вернулся к дороге. Вдруг его плечи осели, он все это время напрягался, а теперь будто откинулся на спинку кресла.

— Тебе не стоило этого делать, — он покачал головой и говорил чуть тише. В то же время мы съехали к бизнес- центру.

Я думал о словах папы - он говорил, что один врач помог ему. Значит, это был отец Валентина. Он не знает, что с ним было дальше. Рассказать, что несколько лет назад он умер? Глядя на Валентина, я засомневался, что отец не знает о Валентине. Возможно, он даже в курсе, что мы познакомились. Его реакция...я стал вспоминать.... Тогда, когда я вернулся после первой встречи, я не смог толком ничего рассказать ему и он не настаивал, а потом я ударил его током и он перевел это в обычное дело... Его это не удивило. От волнения мурашки пробежали по спине.

— Валентин. Как долго ты знаком с моим? — я решил спросить прямо.

Валентин только открыл рот, но я уже понял всё. Они знакомы и причем давно! Вот почему он оказался в стартапе и выбрал меня, вот почему хочет помочь, вот почему он и его сестра оказались рядом.

— Вы были знакомы еще в Чехии! Ты врал мне! Может он тебя просил следить за мной! — закричал я.

Он остановил машину заехал в карман у дороги. Мы уже были в городе.

— Я не...! Я не врал тебе! Конечно мы виделись в Чехии, когда двенадцать лет назад он обратился к моему отцу, я был подростком, и не особо обратил внимания на него. Больше мы не виделись. Я, говорю же, только слышал много историей о нем. Потом о тебе.

Я думал. Мы сидели в машине в тишине, будто нам обоим не хотелось заканчивать нашу встречу, потому что много недосказанности.

— Здесь недалеко наша лаборатория. Мы можем зайти и сделать несколько тестов для тебя, — вдруг заговорил он. — Понимаю, ты не хочешь помогать мне, но это может...

— Давай.

Он удивился моему согласию, но мне почему-то вдруг захотелось узнать на что я способен. А вдруг благодаря мне Валентин и правда может найти способ ограничить особенность?

Мы заехали в бизнес-центр и он показал мне свои записи. Я мало что понял в них.

— Вот, смотри, — Валентин указал на цифры на мониторе. — Это норма для нормального человека. А возьми ты, сожми, видишь?

Я сжимал в руке небольшое устройство, напоминающее грушу, только она была металлической, холодной, состояла из трех лепестков, и эти части под моим давлением углублялись, немного сопротивляясь моему давлению.

— Что это значит? Я ничего не понял.

— Так, — Валентин присел на кресло и пододвинулся к столу, близоруко пытаясь всмотреться в монитор, — можешь отпустить, всё сохранилось. Заметь, твои показатели намного больше. Мы так же можем измерить магнитное поле любого плотного металла и получится такая же картина, только у тебя электроны нестабильны, в этом разница. А на этом графике можно сказать, что ты сейчас очень волнуешься. Хотя, — он повернулся ко мне. — Тут бы все снесло, если бы очень волновался.

— Ты мне объясни лучше, как я могу помочь.

Валентин с лёгкостью во всем теле поднялся, достал из запертого шкафа пузырёк, убрал ключи в карман брюк. Подключил мне на палец датчик, пояснил, что нужно следить за моим сердцебиением. Затем в столе у него оказалась ещё пара шприцов. Я напоминал себе, что моей целью было все узнать и запомнить, поэтому я задавал вопросы.

Он подготовил мне адреналин, пустой шприц на всякий случай, и ещё несколько со сложными названиями. Возможно он специально их называл, чтобы я не запомнил, но я вглядывался в надписи на латинском.

Валентин предложил коснутся его, больше ничего не делать. Несколько показателей на шкале взлетели. Затем он попросил попробовать отнимать у него энергию. Он тактично переспросил, готов ли я, не сложно ли мне.

— Пойми меня, я считал, что ты будешь против и не скажешь мне ни слова о том, что чувствуешь. А тут ты согласен на это, — он развёл рукой, вторая держала моё запястье.

Я думал, как поступить: если сам не смогу отпустить руку Валентина, может ли он это сделать? А что он чувствует при этом? Я сконцентрировался. По руке пробежал холод, затем будто внутри, где-то в жилах, по всем точках и венам пробежал песок, стирая меня изнутри. Я открыл рот и застыл, не смог вдохнуть. Не знаю, как мне удалось, но второй рукой я оттолкнул Валентина и упал на него по инерции.

— Роман! Ты что, не можешь контролировать сколько забираешь? — он усадил меня на пол.

Мысленно я его послал, да и сил говорить не было. Я лёг на спину. Дал понять, что мне нужно время, чтобы отдышаться.

— Значит так ничего не выходит. Ничего не записалось, ты отпустил датчик. Сердце в норме, но это длилось всё три секунды. Что будет с тобой дальше… Ты в норме? Интересно, как добиться, чтобы ты мог лучше себя контролировать? И есть одно средство, хочешь попробовать?

Я приподнялся, кивнул.

— Что надо делать?

— Ты садись. Так. Надо расслабиться. Эх, я понимаю, что сложновато так-то, но поверь, может получиться. Закрой глаза, подумай о ком-то, кто может принести тебе спокойствие. Об отце может быть. Сконцентрируйся и попробуй в гармонии отнять у меня немного энергии,подумай об этом количестве: если будешь знать сколько взять,то сможешь. Это как видеть противоположную стену. Попробуешь?

Валентин сел рядом со мной по правую руку, снова вложил мне металлический датчик и надел какой-то браслет, поясняя, что он тоже считывает какие-то показатели. Я ничего не понял, но себе он тоже надел такой.

Нужно помнить, что Валентин держит наготове свою руку. Я это помню. Стараюсь спокойно дышать, даже становится смешно от этого - так часто я заставляю себя это делать. Казалось бы, мне не привыкать внезапно приходить в норму. Хотя это даётся с трудом. У отца бы получилось. Он очень спокойный, сама противоположность другу. Но сейчас? У меня снова перед глазами лужа крови. Разве можно после этого выжить? Бред собачий. Поэтому Алан мне не звонит.

Я почувствовал, что у меня ничего не выходит, руки дрожат, стало только хуже. Слышу, Валентин тихим голосом говорит мне прекратить и открыть глаза. Ничего не получается. Он коснулся моих плеч, видимо поднялся. Ещё раз сконцентрироваться я не смогу, поэтому хватаю его за руку, понимаю, что крепко держусь за плечо. В это время быстро перебираю картинки в голове. Говорят, море успокаивает? Как оно выглядит? Только картинки в голове. Если бы только Дэн был рядом, но у меня есть Даша. Если я её обнимаю, то максимально собираюсь. Только рядом с ней я что-то могу. Я хочу помочь ей. Что говорил Валентин?

Я открыл глаза. Передо мной немного испуганное лицо моего знакомого. На секунду он повернул голову к монитору. Теперь его лицо сдерживается, чтобы не выдать довольную улыбку. Я чувствую, как по моей руке сыпется песок. Сначала жутко неприятно, будто разрывает изнутри, затем привычно, но все начинает сильно пульсировать, я чувствую удары сердца. Не понимаю чьё. Пульсирует в голове. Понимаю, что если продолжу, как обычно перестану дышать, поэтому медленно разжимаю руку. Я так напрягся, что все тело кажется ватным. Валентин забирает у меня датчик, похоже сам я не могу разжать руки до конца. Он отходит к компьютеру, а я вижу пол и мне хочется лечь, почувствовать его прохладу. Вижу Валентин склонился надо мной, так и говорю ему, что мне нужно подлежать на этом полу. Понимаю, что не слышу его, кажется звенит в ушах. Закрываю глаза и пытаюсь прислушаться к этому шуму. Чувствую холод на руке, Валентин будто проверяет пульс, но это что-то другое. Я вовремя открываю глаза, когда от держит моё запястье - руках у него маленький шприц.

— Это лишнее.

— Я думал, у тебя сердце остановится, — он поднялся, убирая шприц, внимательно посмотрел на меня, чуть нахмурясь. Иногда у него серьезное лицо.

— Получилось?

— Я чувствую лёгкость, а вот датчик заглючило. Думаю, надо проверить кровь на уровень железа. Я оставил свой образец. Посмотрим по моим данным. Но, получается, основываться можно на чувствах второго лица, то есть меня в данном случае. Понимаешь? А ты? Чувствуешь? Что чувствуешь?

Слишком много вопросов. Много слов.

Пришлось подняться, хотя так хотелось лежать, но мне надо коснуться Валентина, чтобы определить, какая сила с ним сейчас. На моем сердце тяжесть, но я смог сконцентрироваться, поэтому все чувствовал мягче, если это можно было так сказать.

— Рома, так не пойдёт. Твоё сердце не выдержит таких нагрузок.

— Да. Получилось не густо. У тебя совсем немного убавилось, — я вернулся в кресло, и мельком заглянул на экран. Какие-то цифры и графики. Валентин выглядел задумчивым. Наконец я решил спросить : — А что со мной делали в больнице? Что давали, что я мог перенести такую нагрузку? Через меня проходил ток не такой величины!

— Эм, да, — сквозь стекла очков его взгляд сузился. — А что ты помнишь?

Нужно что-то сказать. Не молчи.

— Что-то делали со мной. Там были люди.

— Да, нам бы сейчас не помешал кто-то ещё.

Вот оно. Он не может без экспериментов. Я задержал дыхание.

— Это сыворотка, она помогла тебе не сварить мозги и сердце. Но у неё побочный эффект, можно заснуть на пару дней, может возникнуть диссоциативное расстройство, это когда ты не понимаешь, кто ты и где ты. Но это проходит само собой. Либо будет выворачивать наизнанку, либо сердце будет биться, как сумасшедшее, вот тут надо аккуратнее. А как в общем у тебя дела?

Чтобы меня отвлечь, он начал спрашивать про мою личную жизнь. Также заверил меня, что мне давали большую дозу подобной сыворотки.

— Ладно, думаю, на сегодня хватит. У меня нет всех записей отца, так бы я давно знал бы, что сотворить, чтобы облегчить нам жизнь. Но где-то эти записи есть, он их кому-то передал, чтобы сохранить. А у меня лишь часть, и меньшая часть о таких, как ты. Я больше знаю из его рассказов, чем оттуда. Давай, я отвезу тебя домой. Тебе нужно отдохнуть. Если хочешь, можем попробовать ещё в следующий раз, есть вероятность, что ты лучше перенесёшь.

Пришлось постараться сделать вид, что я не удивился.

— Давай так и сделаем, — я поднялся,— эта смесь помогает? Что же было бы без неё? А ты чувствуешь облегчение?

— Да, видишь, ты не владеешь собой в такой момент. Ты забираешь энергию, но хватает её охапкой, может надо попробовать растянуть во времени, знаешь, как... Что-то не так? Чего ты смотришь?

— Просто прихожу в себя, — соврал я, и отворачиваясь от него. Снова его довольное и даже восхищённое выражение лица. Снова! Я сдерживаю себя из-за того, что подтвердил свои догадки насчёт него: он пойдёт на любой эксперимент ради себя, а Валентин же сдерживает свою радость, потому что мне удалось снять с него бремя, забрать всю энергию у девочки, а значит когда-нибудь заберу и у него, только "Эврика" осталось прокричать.

— Как думаешь, я могу это проделать ещё для кого - нибудь?

— Хм, а как ты себя чувствуешь?

У меня учащенный пульс, ватные руки и ноги, я в каком-то рассредоточении, плохо помню, что было, в голове туман. Сказать ему?

— Лучше, чем после случая с Надей.

— Всегда может что-то пойти не так и если никого не будет рядом, это плохо кончится. Но мы можем попробовать снова, сможем. Я подготовлюсь, сообщу тебе. Будь внимателен к своему самочувствию, и скажи мне, если что не так.

Когда подкатили к подъезду, заметили, что за нами припарковалась машина Алана, сам он вышел с правой стороны. По его резким движениям, тяжелым шагам я понял, что он не в духе.

— Спасибо, — я забрал у Валентина ключи, почему-то сделал это быстро, — уезжай.

— С удовольствием, — он тоже заметил моего знакомого. — Созвонимся.

Валентин направился к своей машине, а я поравнялся с Аланом. Он не сказал мне ни слова, лишь проследил, как уехал мой “водитель”, мы молча поднялись в квартиру.

Открыв нам дверь, Даша улыбнулась, но тут же заметила настроение гостя. Когда я прошел в свою комнату, Алан последовал за мной и плотно прикрыл дверь.

— Роман, что ты себе позволяешь?! — в этот раз его темные глаза напряженно сверкали, он приблизился ко мне так, что я чувствовал запах алкоголя. — Отец в больнице, и ты сразу бежать к этому...?! Да еще с этим врачом! Валентином! Он манипулирует тобой! Что он тебе сказал?

Бессмысленно было закрывать дверь, когда он так кричал, а своим сверлящим взглядом словно пытался вправить мне мозги. Манипулировал, по его мнению, мной не Валентин.

— Он что, привязал тебя к себе? Какие ответы ты искал у него? Не мог спросить у меня? Все дело в том, что я не такой? — он ударил кулаком в стену. Ожидаемо.

Он отошел от меня так же внезапно. Сбросив с плеч пальто, кинул его на стол, после чего сел на диван, расстегивая запонки на черной рубашке.

— Дело не в этом, — ответил я спокойно и отлип от стены, — и я не ребенок.

— Ты должен был прийти к отцу или ко мне! — в его голосе чувствовалась досада.

— Я не буду оправдываться перед вами.

Я присел рядом с ним, он шумно дышал, не замечая раны на костяшках пальцев. Я поднял глаза на вмятину в стене.

— Нет, ты наивный и глупый!

— Верно, и вы тоже пользовались этим, — отреагировал я.

— Роман, не общайся с ним, он врач!

— И?

Даша приоткрыла дверь, вид у нее был встревоженный. Она оперлась на косяк и прикусила нижнюю губу. Распущенные волосы светлыми прядями укрывали ее плечи, джинсы и черная футболка были не вчерашними.

— Даша, — я понял, что Алан испугал ее, — все нормально. Ты ходила к себе?

Она распахнула дверь и прошла в комнату.

— Тебя долго не было. Что случилось? — она осторожно взглянула на Алана.

В тот момент я испугался, что он расскажет ей. Я боялся не того, что скрыл от нее сам факт встречи с ее отцом, а того, почему я хотел увидеться с ним, а Алан преподнес бы этого иначе, что и случилось.

— Случилась встреча с твоим отцом, — пока он говорил своим монотонным голосом, я снова хотел исчезнуть из этой комнаты. — Спроси для чего? Может он тебе ответит? Ты ничего не ждешь от него?

Но Даша не удивилась этим словам, только жалостливо посмотрела в мою сторону, отчего мне стало неприятно, но она все же меня понимала и пришла на помощь.

— Его бросили, как и меня, на глубину, и иногда мы опускаемся вниз, но это не значит, что мы идем ко дну! Мой папа показал ему его возможности, и никто не спросил Рому легко ли это переварить! Он просто вернулся в начало. Не надо от него требовать большего...

— Вряд ли у ваших родителей было кому задать свои вопросы, — он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

Мы с Дашей переглянулись. Он был прав.

Я решил воспользоваться возможностью пока он разговорчив, по тону можно было судить, что пар он уже выпустил:

— Алан, почему папа допустил нашу встречу, столько лет разделяя нас?

— У него привычка прятать все на видном месте, под носом, так можно увидеть, кто будет искать по темным углам, — он ответил, не отрывая головы от дивана.

— Вроде игры в глупого кота, — я улыбнулся. Я много чего думал после слов Дмитрия: и то, что отец решил таким образом все-таки познакомить меня с моими способностями, передумал ограждать от этого, либо он понял, что придет момент, когда он сам не справится, или то, что Даша отказалась снова переезжать и прятаться. Но слова Алана были правдоподобнее, это похоже было на папу.

— Не совсем, — он открыл глаза. Успокоился. — Он же не сталкивал вас.

Передо мной возникло лицо Евгения, затем все, что от него осталось. Я поднялся с головокружением.

— А кто? Вы думаете кто-то знал про меня и специально направил на Дашу?

Я встал рядом с ней.

— Ты думал, твой папа специально оставил меня в этом городе? Наверно я впервые бы отказалась, так как наконец начала более-менее управлять собой, и работа мне нравится...— Даша улыбнулась и бережно убрала пальто со стола.

Алан, послушав ее, тяжело вздохнул:

— Он контролировал все, кроме тебя. После того случая на дороге с мотоциклом он решил поселиться в этой квартире, которую купил заранее, но он не ожидал, что ты его раскроешь так быстро, да и вообще раскроешь, — Алан вдруг рассмеялся. — Ну, и лицо у него было, помнишь?

Но он быстро вернул себе серьезный вид и заявил, что будет спать. Остальное позже.

Мы с Дашей ушли на кухню, там я понял, откуда аромат по всей квартире.

— И как папа? — тихо спросила Даша, поставив передо мной запечённую курицу с овощами.

— В целом лучше, чем я ожидал, но письма писать не сможет, — я рассказал ей про руку. Она молча выслушала, не прокомментировав.

— Тебе не было страшно? Я бы не решилась пойти туда…— она чуть наклонила голову и волосы упали ей на лицо, движением руки она убрала их назад.

— Мне показалось, что меня там ждали.

— Думаешь, твой папа знал, что однажды ты придешь?

Думалось мне только о вкусном ужине, о ее руках, и хотелось, чтоб так было каждый вечер. Иногда Даша меня удивляла, а может не иногда, частенько. Я каждый раз боялся сказать ей лишнего, боялся, что она меня неправильно поймет и еще я был очень виноват перед ней, но она каждым взглядом и словом поддерживала, всегда понимала меня лучше, чем я сам. Только расслабиться я с ней не мог.

— Похоже на то. Он говорил, что твой отец может выйти.

Она молча разлила нам по кружкам чай. Но на сосредоточенном лице я заметил, что она думает об этом, и радости не видно.

— Как ты себя чувствуешь? — я решил поинтересоваться, понимая, что ее отец нейролептики и ей давал. А вдруг она тоже больна? Вдруг плохо себя чувствует и не подает виду?

Я взял ее за руку. Сердцебиение спокойное.

— Рома, ты что? — она улыбалась как ни в чем ни бывало.— Завтра идешь на учёбу?

— Ты поедешь на работу? — я будто очнулся, у меня и вилка бы выпала из рук. Она рассмеялась моему удивлению. — Да, — я опомнился.— Вернулись будни, если мы не хотим здесь видеть мою мать, придется пойти в институт.

Она опустила глаза, и я наблюдал только ее длинные ресницы и не знал, что бы приятного для нее сделать.

— Ты не понимаешь ее, но посмотри, как она помогает твоему папе с найденными детьми. Разве может равнодушный человек подобрать хорошую семью?

Может она и права.

— Так, ты не поделишься…зачем поехал к моему отцу? — она смотрела мне в глаза, а я думал над ответом и, кажется, я был не уверен. Скорее это Алан озвучил правильную версию цели моей поездки к ее отцу, он знал это лучше меня. Неужели мне надо было посмотреть на Дмитрия, чтобы лучше понять себя? Но почему-то мне казалось, что только он мог подсказать мне что-то важное. Из-за этого я злился на себя, хотя должен был испытывать это чувство к нему. Я поехал к нему, чтобы посмотреть такой ли я, как он, или могу ли оказаться на его месте?

— Кажется, мне нужно было увидеть его.

— Увидеть его там? Посмотреть в каком он положении? — уточнила Даша.

— Я не это имел в виду. Может нам не стоит об этом говорить?

— Я не защищаю его, но понимаю, что разозлило Алана.

— Что же?

— Он странно влияет на тебя.

— Ничего подобного.

— Но ты все же захотел увидеться с ним.

— А ты?

— Мне от него ничего не нужно.

Я снова подумал о лекарствах. Она знает про них?

После ужина мы решили снова посмотреть фильм, но Даша быстро уснула рядом со мной. В моей же голове мысли не давали мне успокоиться и сосредоточиться. Она боялась меня, моего бесконтрольного влияния на нее, а ее фраза “если я не прикоснулась к тебе и не разрушила твою спокойную жизнь” резала во мне какую-то черную дыру, создавая мешанину в голове. Она говорила, что со мной ей легче, но не обманывали ли она себя? Я думал над словами ее отца: должно ли было случиться с нами то, что случилось? Пока что мой папа всегда оказывался прав, значит, неспроста он столько лет разделял нас. Я еще долго думал, экран телевизора погас, а Даша упала мне на плечо, от ее волос пахло знакомым шампунем. Очевидно, я не заметил, как уснул, потому что проснулся от ее крика. Я почувствовал толчок и открыл глаза: Даша стояла у стены с испуганными, точно испуганными глазами, спрятав руки за спиной. Вспыхнул свет, в комнате появился Алан.

— Что? — он подошел и бегло осмотрел Дашу, затем с удивлением взглянул на меня.

Я, не отрываясь смотрел на девушку. С появлением Алана она тут же собралась и помотала головой.

— Извините, все нормально, — она спокойно села на край дивана, давая понять, что ей нужна граница и я не спешил нарушать ее, но было чувство, что я успел что-то натворить.

— И все же? — он не сдвинулся с места.

— Кажется, я уснула и упала, — не поднимая глаз, сказала Даша.

По вздоху Алана можно было судить, что он тоже ей не верит.

Я понял, что случилось, и она хотела это замять. Я все понял. Я поднялся, стараясь делать все спокойно, и ушел в другую комнату. Комната отца. За окном темно, черная сплошная темнота, хотя уже раннее утро. Случилось то, чего я боялся, чего боялась Даша и так просила меня не делать - во сне я начал забирать ее энергию. С той секунды, как до меня это дошло, во мне все перевернулось, и я не смог ни о чем больше думать и ругал себя. Я должен быть внимательнее! Как случилось то, что не должно было произойти???

Глава 6 Две недели

Две недели

— Что голову повесил? — Алан нашел меня и сел рядом. — Ничего страшного, видимо во сне ты не мог контролировать себя, она это понимает.

Как у него на словах все так легко складывалось, только не у меня в голове.

Он положил руку мне на плечо:

— Рома, с девушками и не такое бывает, а твоя относится с пониманием, иди поговори с ней, — и слегка улыбнулся, словно искусственно.

— Она не моя девушка.

— Ты это мне говоришь или себе? Главное ей этого не говори. Или ты хочешь, чтобы у нее был парень, а ты с ним подружился? Почему бы не познакомить её со своими однокурсниками?

Я скинул его руку и поднялся. Рома, дыши. Он просто провоцирует тебя.

У Алана зазвонил телефон и я вышел из комнаты.

С ложными чувствами я вернулся к Даше. Она стояла, расчесывалась. Увидев меня, повернулась в мою сторону и захватила волосы обеими руками, собирая их сзади резинкой для волос. Я потерял дар речи, будто впервые ее увидел, но и не знал, что говорить. Рома, дыши.

— Извини, напугала тебя. Все хорошо, — она начала первой, дергая свои волосы. И опять извинялась. — Поставь чайник, пожалуйста, мне скоро на работу, — она обошла меня и вышла из комнаты, оставив после себя пряный аромат духов. Я поплелся на кухню. Ох, семь утра. Стоило поставить чайник.

Даша снова показалась передо мной на кухне, предложила бутерброд.

— Ты обычно не завтракаешь? — она стала копаться в просторах холодильника. Ее суета сводила меня с ума, я не мог думать, и невозможно как был виноват перед ней, а она вела себя будто ничего не случилось.

— Я очень не хотел этого делать, — пытался говорить как можно спокойнее.

— Знаю, — она торопливо ответила и продолжала делать чай, — я заснула рядом, поэтому так случилось. С тобой все хорошо? — Даша наконец взглянула на меня.

Нет, не все хорошо. Я беспокоился, как ты, и не должен был позволить этому случиться, если мы уснули, это не оправдание мне. Я обещал себе, что никогда такого не произойдёт! Ты взяла с меня обещание, что без твоего разрешения никогда не стану забирать у тебя энергию. И я не сдержал обещания.

— Рома, я все понимаю, поэтому говорю, что все хорошо, — она села за этот бесполезный стол. — Похоже, ты не можешь это контролировать, иногда это происходит без твоего решения. Но главное, что с тобой ничего не случилось, я вовремя почувствовала, что ты... Не беспокойся.

Она говорила с серьезным лицом, но всего лишь оправдывала во мне чудовище, даже не смотрела на меня. А я не знал, что сказать. Что бы я не сказал, это ничего бы не изменило: она по-прежнему делала бы вид, что всё в порядке. Пустота. Кажется, вот что я чувствую. Я не успел ей возразить: показался Алан со своим стандартным каменным лицом, захлопнув телефон, он сообщил, что нужно срочно ехать к отцу.

— Что? С ним можно поговорить? — я понимал, что это вряд ли, но надеялся.

— Еще нет, собираемся, — Алан ответил как-то слишком безразлично. Мне стало не по себе. Я и так находился не в своей тарелке.

На улице мы наступили на еще нетронутый лоскут снега, в лицо летели редкие, но крупные снежинки, завиваясь в воздухе... Подъехала машина Алана, на месте водителя сидела девушка. Это еще что такое? Даша заняла место сзади со мной. Девушка с какой-то нежностью управляла этим непростым, на мой взгляд, аппаратом, хотя можно было поспорить насчет ее опыта, Алану она годилась в дочери, возможно на пару лет старше меня. Непонятно почему он доверил ей майбах. Но чем ближе мы подъезжали к Москве, тем мне становилось яснее, и меня это ужасало. Вспомнив вчерашнего Алана, пришел к выводу, что он переживал за своего друга и был сам не свой, а сейчас мы едем, чтобы успеть увидеть его или проститься. Я гнал от себя эти мысли, пытался найти другое объяснение, но снова возвращался к ним.

Успеть увидеть или проститься.

Алан молчал, и когда мы подъехали к больнице, и когда подошли к гардеробной для посетителей, затем поднялись на лифте на пятый этаж. Там Даша взяла меня за руку, слишком тихо и светло. Медсестра, переговорив с Аланом, проводила нас в палату. Тоже без лишних слов… Даже белый халат казался слишком ярким.

Я только понял, что, сообщив о скором приходе врача, медсестра ушла. Палата слишком просторная, свет приглушен, длинные жалюзи плотно спускались с высокого окна, рядом небольшое полукруглое кресло и столик, ближе к стене располагалась койка, на которой отец будто спал. Из-за освещения он мне показался даже не бледным, каким я его видел последний раз, а чуть синеватым, серым, отчего внезапно во мне появился страх и остался чем-то похожим на волнение, застрявшим под рёбрами. Я подошел. Прикоснулся к отцу. Но кроме мягкой руки ничего не чувствовал. Подошел врач и что-то объяснял Алану. Даша стояла теперь в шаге от меня. До меня доносились непонятные слова и фразы, хотя знать я ничего не хотел.

Похоже на героя одного из фильмов, что мы смотрели с Дашей: отец лежал, закрыв глаза, не глядя на приборы и мониторы рядом над ним, не обращая внимания на провода. Я долго всматривался, дышал ли он, и снова взял за руку.

— Даша, ты могла бы включить свет? — обратился к ней, даже не повернувшись.

— Что, Рома? — она шагнула ко мне.

— Или открыть окна! — продолжил я, раздражаясь, что она не понимает меня.

Алан направился ко мне, захватив табурет и поставил рядом со мной, хотя здесь у стены кресло.

— Побудь с ним, — его голос был слишком спокойным и медлительнее чем обычно, что тоже очень раздражало. Коснувшись моих плеч, он усадил меня. Голова кружилась.

Вспыхнул свет. Теперь можно увидеть, что глаза отца словно куда-то провалились, оставляя вокруг темные круги, губы его сухие, и странно, что я ожидал, что он вот-вот улыбнется мне. Но он лежал, будто никогда не очнется. Будто лежит здесь уже давно. Я еле улавливал его пульс, все ощущалось словно под куполом. Мое же сердце готово выпрыгнуть из груди, я всеми силами пытался себя контролировать.

Внезапно я понял, что должен все знать, мне нужно понимать, что с ним. Что же с ним!?

— Где врач? — я аккуратно положил руку отца на шуршащую сухую простынь и встал. Даша сидела на диванчике, который я сразу не заметил, и видимо наблюдала за нами.

— Он уже давно ушел. Что ты хочешь знать? — ко мне подошел Алан. Его голос слишком громкий.

Давно? Ушел?

— Я все хочу знать, — направился к выходу из палаты, но он быстрыми шагами догнал меня в коридоре и остановил.

— Куда ты? Я говорил с врачом, — он заглянул мне в лицо, как ребенку. — Вернись, — он отпустил меня и сделал шаг назад к стене, но по тому взгляду, который он еще держал на мне, вдруг понял, что мне нужно остановится. Действительно, Алан вдруг продолжил, будто поняв, что я никуда уже не убегу, ни за каким врачом. — Его организм пережил шок, и врач не уверен, что дальше он справится.

— Что-что? — я ждал, когда он скажет что-нибудь хорошее.

— Большая кровопотеря, — Алан говорил, спрятав руки в карманы. Слишком медлительно. — Иди. Иди к отцу.

Во мне все горело и кипело, а он был спокойнее обычного, мне захотелось встряхнуть его, как он меня однажды, и криком просить, чтобы тот что-нибудь сделал или хотя бы сказал мне прямо, как он обычно это делает! В своей голове прокрутил все слова и всё, что успел заметил в палате. Снова передо мной лицо отца. И лужа крови, лужа крови.

— Но я только встретил его... — мой голос дрогнул, как и все внутри меня, в голове будто разбился хрустальный кувшин, хранящий все памятные слова, моменты с отцом, и я не мог вспомнить, как он смеется. Только лужа крови.

Алан только поднял на меня понимающие глаза.

Я сжал кулаки, пытаясь подавить все чувства, и вернулся к отцу.

После помню только, что уснул рядом с ним, и Алан, коснувшись меня, разбудил и позвал за собой. Отец все так же лежал с болезненным лицом.

У лифта нас уже ждала Даша, глаза ее казались большими, а что-то похожее на шарфик скучно свисало с шеи, иногда она пальцами перебирала его края. Когда двери лифта открылись на первом этаже, мы будто попали в пчелиное гнездо. Множество людей ходили туда-сюда, не смотря под ноги, образовывали очереди, кричали друг другу. Я понял, что Алан направлялся к гардеробу, прежде чем чуть не потерял его.

— Куда мы?

— Надо поесть, — спокойно ответил он, накидывая свое черное пальто, затем помог Даше. Она обмотала шарф вокруг шеи, он блеснул, будто из серебряных нитей.

В Москве почти нет снега, только сухой холодный ветер, блики вечерних огней и совсем не видно неба.

Алан привел нас в ресторан. Не трогая меню, он подозвал официантку, которая улыбнулась ему всеми зубами, и продиктовал словно заранее заученный заказ.

На стенах странные изображения то ли кирпичей, то ли квадратов, я так и не понял, что это за искусство, похоже что-то современное. Слишком много серого, а на полу - черная матовая плитка, диагональю уходившая под столики с алой скатертью.

— Наверно, вы здесь часто бываете, вы же здесь недалеко живете? — Даша обратилась к Алану, чуть наклонив голову.

— Да, — сухо подтвердил он.

— Твоя мама заходила, — Даша снова перебирала концы дурацкого шарфа. — Я попросила не будить тебя. Она оставила ключи, вдруг они тебе понадобятся, — с этими словами Даша достала из кармана джинс незнакомую связку, положила на стол.

Нам принесли ароматные блюда, и Даша принялась за еду.

— Поешь, — Алан сам не мог есть, упорно смотрел на меня.

— Что вы делаете? — я понял его позицию.

— Рома, ты что?

Я не обратил внимание на Дашу. Алан не спешил с ответом.

— Что я делаю? — он продолжал смотреть на меня. А через минуту добавил. — Я привел тебя, чтобы ты поел, выглядишь уставшим.

Я встал.

— Вы ведете себя, как будто…

— Договаривай, — он поднял на меня глаза.

Сказать вслух, что он ведет себя, как мой отец, или делает вид, что будто его уже нет, он пытается заменить его, было сложно. Он был сам не свой, и это меня раздражало, злило и как будто мешало. Алан должен снести здесь все, а не сидеть спокойно, пытаясь накормить меня! Даша тоже встала. Одним движением я сорвал наконец тряпку с ее шеи и выкинул в урну у выхода. Выхватив поданную мне куртку, я вышел на улицу, с кем-то со звоном столкнувшись в дверях. Впереди виднелась больница. Множество однообразных этажей, единственное здание без балконов, но с лестницей на фасаде.

А что делаю я? Отец же не может... Надо гнать эти мысли. Но что мне делать? Как же это случилось?

Я остановился. Вспомнил как на уроках физкультуры нас учили быстро приходить в норму. Уперевшись руками в колени, я смотрел на грязный мокрый асфальт. Когда понял, что могу совладать собой, пошёл дальше, но через сколько-то метров, зачем-то оглянулся назад и увидел Дашу. Она, не торопясь, просто шла за мной. Остановился. Заметив это, она скорее подошла ко мне, а поравнявшись, молча завела руки под мою расстегнутую куртку и прижала к себе. Как я не ожидал этого! Запах ее волос и чего-то еще, свежего и тоже приятного бросился в нос, и стало уютно и привычно. Я прижал ее к себе.

В ее объятьях мне хотелось плакать, все собралось в один большой ком, который готовый расколоться на части, но Даша вовремя удержала это во мне, только чувствовал, как теплотой разлагается моя злость. Теперь ясно понял, что злился на себя. Раздражение почти исчезло, как все эти прохожие, что доходят к концу улицы, сворачивают за угол и будто растворяются в сумерках. После негодования пришла легкость, как будто я рассказал другу все, что думаю и чувствую, и он внимательно выслушал меня, хотя мы молса стояли...

— Извини за шарф, — я пригладил кисточку ее волос.

— Ничего, он был колючий, — я слышал, как она улыбалась. — Но тебе нужно поесть. Может ты пригласишь меня куда-нибудь? — она отстранилась посмотреть на меня и улыбнулась.

Поблизости нашлось кафе.

— Ты зря так, он ничего плохого не сделал и не хотел.

Даша сидела напротив меня, рассматривая зал.

— Да, я уже понял.

— Может пиццу?

Я пошел сделать заказ и от стойки наблюдал, как к ней подошла девушка, похоже что-то спрашивала. Когда я вернулся, Даша объяснила, что та интересовалась, где ближайшая станция метро.

— И ты ей подсказала?

— Нет, — она пожала плечами. — Я же не знаю что тут да как. Рома, а ты будешь заходить домой? Те ключи… — Она обернулась назад, будто позади нее бул тот столик в ресторане и Алан.

— Нет.

— Наверное, ты давно там не был.

Как странно: квартиру, где жила моя мать и я прожил несколько лет, не считал домом. Им было для меня то место, что я делил с отцом всего несколько месяцев. Точнее всего пару дней и три месяца ожидания.

— Это далеко, на другом конце, неудобно.

Даша заставила меня поесть. Еда поглощалась, но не была приятной или какой-либо на вкус. Когда мы собрались уходить, к нам подошел молодой человек с просьбой помочь его другу дойти до машины. Я осмотрелся - в кафе почти пустое, хотя мы провели здесь всего около получаса. Когда же посетители, что занимали все столики, успели освободить их? Я не замечал ни времени, ни того, что перед носом.

Когда мы вернулись в больницу. Алан сидел в том же кресле и заканчивал говорить по телефону.

— Извините, — я обратился к нему как только он убрал “мобильник”. Я снова понял, что каждый из нас переживал по-своему. — Я не должен был себя так вести.

Алан ничего не ответил, только кивнул и продолжил безразлично смотрел, как будто сквозь меня. Затем вдруг встал и подошел.

— Ты что-нибудь чувствуешь?

Я взял в свои ладони холодную руку отца.

— Нет.

Алан снова задумался.

— А обычно?

— Могу прочесть уровень энергии.

Он вздохнул.

— Если Олег переживет эту ночь, может, все обойдется.

— Что? Вы снова говорили с врачом? — я опять все пропустил.

— Да, видишь, — он наклонился, чтобы оказаться на уровне моего взгляда, указал на один из приборов, где часто сменялись цифры, но я все равно ничего не понимал, — у него критически низкое давление, сердце не может качать кровь, а мозгу не хватает кислорода, от травматического шока у него пострадала печень, что все осложняет. Если ночь пройдет без изменений то, скорее всего, хуже не будет.

— Просто ждать?! — я хотел задать вопрос, в больнице ли мы находимся?

Алан вернулся на свое место у окна.

Подошла Даша, и я почувствовал приятную тяжесть ее рук на своих плечах.

— Рома, иногда нужно дать организму самому восстановится. И будем надеяться на его суперспособность, — размышляя вслух, произнес Алан.

Через некоторое время он вышел, предупредив, что будет недалеко. Даша села в кресло Алана. Зашла медсестра, повесила новый прозрачный пакет на капельницу и что-то записала в тоненькой карте на столике.

— Как у него дела? — я заглянул в ее записи. Время. Температура и ещё какие-то непонятные слова и цифры. Она не стала ничего мне пояснять, все у врача. Значит, не очень все хорошо, решил я. Иначе, почему бы не порадовать хоть немного. И сам факт нахождения нас в палате говорил о том, что ему сейчас разрешено ВСЁ. Либо сейчас, либо никогда, и это не влияние Алана.

Я сел к маленькому столику рядом с Дашей.

— Отсюда кажется, что он просто спит, — я сложил руки и положил на них голову.

Даша коснулась моих волос, отчего по спине побежали мурашки.

— Твой папа сильный, — она продолжала гладить меня. Я смотрел в его сторону и вспоминал наши встречи: на лестнице, у дома, в бассейне. Он впервые показался мне после того случая на дороге, когда я пропахал асфальт. Наверное, увидев меня в таком состоянии, он тоже испугался. Специально встретился со мной и пожал мне руку, познакомился? Но не решился рассказать правду о себе. Тот случай сильно его встревожил, иначе он продолжил бы наблюдать за мной издалека. А на мне и на Даше всё прекрасно зажило. Регенерация всегда работает.

Я не заметил как утонул в своих мыслях и уснул за столом. Меня разбудил шорох, наверное кто-то вышел из палаты. Но рядом со мной Даша так и сидела. Она улыбнулась мне, даря ощущение, что все в порядке. Но вряд ли это так. Я огляделся.

— И долго я спал?

— Нет, минут двадцать. Или полчаса.

— Вся эта техника тебя не достает?

— Странно, но нет, даже наоборот. Не чувствую того, что обычно, какого-то напряжения, — задумчиво протянула она и остановила свой взгляд на мне.

— А ты думаешь о своем отце?

— Чаще всего я вспоминаю тот день, когда он показал тебе на что способен. Я боюсь, что я такая же, это есть во мне. А твой отец...он ближе мне, хоть эти пятнадцать лет я даже не виделась с ним, но я ему очень благодарна, что он отгородил меня от него и от этого мне неудобно перед тобой, особенно сейчас.

Пока она говорила, я поднялся, вернулся на свой пост - рядом с отцом - и наверно от этого ей легче произносить все эти слова.

— Ты не такая, как он, иначе эти пятнадцать лет ничего не стоят. Я знаю, что ты не такая.

— Он специально находил людей с особенностью и выдавал управлению, — она вдруг произнесла, изменив голос. — Он мне сам рассказал. И будто делал это ради меня, поэтому меня не искали.

Я подошел к ней:

— Всё это уже прошло. Что было, то было. Мы не можем сказать, что было правильно. Само управление, его существование неправильно.

Она обняла меня. Поглаживая ее по спине, я думал, почему же сейчас между нами не пробегают искры.

В палате светло. Я попросил, чтобы не приглушали, не выключали свет, не закрывали окна. Я бы испугался, проснувшись в сумерках. Хотя больше боялся, что отец перестанет дышать, а я этого даже не замечу.

— Почему он такой холодный? — я спрашивал Дашу, как будто ей со стороны было виднее, и взял отца за руку, освободившись от объятий девушки.

— А здесь нормальный, — она положила ладонь на его лоб, затем перехватила у меня его руку, — я слышала, врач сказал, что при травматическом шоке организм работает только над защитой мозга и сердца, периферические сосуды страдают, поэтому руки холодные.

Она подвинула оранжевый табурет. Мы сели рядом с отцом.

— Как думаешь, кто стрелял в него? Это мог быть Юрий? У него наверняка богатое прошлое.

Она покачала головой:

— Алан сказал, что он этого точно не делал. И нашли отпечатки. Проверяли даже Алана, но никто не подходит.

— Нашли пистолет? — я удивился. — Когда он тебе рассказал это?

— Когда твоя мама приходила. Они об этом говорили.

— Но я тоже там был, как и Алан!

Она пожала плечами.

— Скоро обход. Ты плохо выглядишь, будто не спал три дня подряд.

Я снова подошел к отцу. Он просто спит. По сути он же спит? Я много думал над тем, что случилось. Почему я набросился на Валентина, решив, что это он стрелял? У него нет мотива, наоборот. Но как он успел вовремя и наложил необходимую повязку? Почему его сестра была там? Только чтобы забрать ребёнка? Но её беспокоило, что с моим отцом.

В меня прилетело полотенце:

— Иди быстрее умойся и приведи себя в порядок, — затем Даша добавила, секундно осмотрев меня, — я так же себя чувствую. Пойду найду кофе.

Помещение с раковиной находилось у входа в палату. Когда я закончил умываться, услышал голос Алана. Он оказался в свежей рубашке, и как обычно ухоженными волосами. Что-то изменилось в нем. Сейчас это почему-то было заметно. Успел заехать к себе домой? В палате уже врач и еще несколько людей в халатах стояли в сторонке и заглядывали доктору чуть ли не в рот. Он начал осматривать отца и, кажется, несколько раз пересчитывал пульс, хотя информация выдавалась на одном из мониторов. В это время появилась Даша, нашла меня взглядом и села в кресло, аккуратно, как статуя. Врач пригласил людей в халатах повторить его действия. Трое по очереди брали руку отца и смотрели несколько секунд на наручные часы, пока я не прекратил это.

— Хватит! — я сам не ожидал от себя, что закричу.

Алан, стоявший рядом с врачом, что-то сказал ему. Затем подозвал меня. Я разжал кулаки. Когда подошел ближе, он притянул меня за плечи и негромко пояснил, проговаривая мне над ухом:

— Рома, тут говорят, что пульс стал сильнее и температура. Посмотри, — он одним движением ограничил врачей и взял руку отца. Я коснулся ее и понял, что это правда: она не была холодная, как ещё вчера вечером, а похожа на настоящую.

— Это же хорошо? — я не мог поверить и задавал вопрос всем и сразу.

За ответом врач обратился к своим последователям. Выступил парень, которого я обещал себе запомнить:

— Еще сложно сказать, хорошо ли это. Повышение температуры может быть связано с раной, надо проверить на инфекции, а пульс может говорить о тахикардии, что обычно сопровождает шок. Нужно смотреть ЭКГ, — он был счастлив оказаться правым.

Я слушал, снова пытаясь разжать кулаки.

После того, как они ушли, я остался в палате с отцом наедине. Смотрел на его лицо, и мне снова в голову лезли неприятные мысли. А если он не проснется? Почти все органы отказывают. Конечно, потерять столько крови. А если не проснется? Если он не проснется? Что значат все эти приборы и цифры на них? Сколько человек может выдержать после большой потери крови? Сколько же было крови...Наверняка мне показалось, всё показалось, не может быть в человеке столько крови.

— Рома, — Даша будила меня, — ты сидишь с ним весь вечер. Держи, хотя бы попей воды.

Я взял у нее стакан. Вода теплая.

— Как думаешь, когда он очнется? Это хорошо, что не было изменений за ночь?

— Думаю, да, — она выпрямилась и посмотрела в сторону, где стоял Алан.

— Конечно, поэтому поедем ко мне, всем нам нужно отдохнуть. Не надо думать о плохом.

Алан уговорил нас поехать к нему. В его огромной квартире мне совсем не по себе, как и Даше. Еще я боялся, что пропущу пробуждение отца, поэтому не находил себе места и не хотел задерживаться, о худшем я не думал. Нет, думал, но отгонял мысли. Мне так и не удалось уснуть, поэтому рано утром мы вернулись в больницу. Отец всё так же лежал. Я посмотрел на карточку: ничего нового медсестры не записали. Я смотрел на него и не мог понять, почему никто ничего не делает. Разве нормально так лежать несколько дней и не просыпаться.

— Организму нужно время, — как-то ответил Алан, когда я спросил его об этом.

За эти несколько недель я чувствовал себя очень уставшим, хотя и спать мне не хотелось. Но я опустошен, как будто упал с огромной вершины без страховки, будто кричал без остановки всё падение, и в резерве не осталось никаких эмоций, и наполнить себя невозможно, не потому что нечем, я просто не мог. Каждое утро начиналось с того, что я просыпался у кровати отца, выслушивал глупые предположения врачей. У них не находилось компромисса, они выдавали или худшее и оставляли веру, или удивлялись стабильным показателям и вселяли надежду. Когда отца осматривали и меняли повязку, я уходил. К этому времени приезжал Алан с Дашей и находили меня в тихом и необычном месте: я нашел на вид домашний мягкий диван в дальнем углу коридора посреди множества растений в больших напольных горшках, а сверху по стене, как лиана, спускались листья. Тишина. На диване разбросаны листовки с рекламой лекарств, медицинских учреждений, каких-то оздоровительных программ. Исходя из их слоганов можно подумать, что лечиться дорого и одиноко. Мы с Дашей шли завтракать, иногда она что-то приносила, и я мог есть в палате и продолжать смотреть, как отец спит. За все время он два раза приходил в себя, чем очень напугал нас. Он бессвязно что-то говорил, а последний раз попросил не трогать его. Я оцепенел, когда он открыл глаза: тусклые, почему-то тёмные, они казались безжизненными. Я не знал, что говорить и боялся, что у меня испуганный вид, зная, что обычно все написано на лице. Пытаясь принять спокойный вид, я позвал его, но он снова пытался говорить и наконец, я услышал: "отпусти, не трогай". Я освободил руку.

Отец просил не касаться его. Неужели, это первое, что он просил? Алан объяснил, что это к лучшему, стоит ждать. Верно, уже хоть что-то: он очнулся и заговорил.

В тишине я слушал дыхание отца. Когда держал его руку, я не чувствовал энергию. Раньше он, похоже, контролировал и не допускал меня, но сейчас он вряд ли в состоянии это делать, а я все равно, считывая его, ничего не находил. Чувствует ли он меня? Не делаю ли я хуже? Я размышлял о его словах. А если он думал не о себе?

Я стоял в трех шагах от койки, спиной к ней, и смотрел сквозь окно на безучастное небо. Оно то ли серое, то ли белое. Если серое - то дым, который возникает из маленьких труб и собирается под потолком, если белое - то это лист, новый, белый, чистый лист. Всегда страшно портить иллюзию совершенства. Перед нами поверхность воды, мы стараемся удержать без колебаний, но никто не учитывает сдвиги плит, и когда проступает рябь, мы виним себя, до конца не разобравшись.

Мне захотелось обернуться. В этот момент я и заметил, что у него открыты глаза. Отец наблюдал за мной.

Я осторожно подошел, он повернул ко мне голову, приподнял руку.

— Папа? — я наклонился над ним, стараясь расслышать, мне показалось, он хотел что-то сказать. — Тебе больно?

— Голова кружится, — сказал он почти шёпотом, тяжело и не торопясь.

— Это пройдет, — я улыбнулся, услышав его голос. Но волнение молниеносно схватило меня и мои руки и ноги задрожали. Я сел в кресло.

— Сколько я здесь? — он всё-таки смог поднести руку ко лбу.

— Я сам сбился со счета, — я подумал. — Дня..дней десять. Сильно кружится?

— Долго. Рома,— он убрал руку и посмотрел на меня болезненным взглядом.

— Ты меня спрашиваешь, хочешь что-то спросить? Воды? — я протянул ему стакан со столика, — Со мной все хорошо. А тебе врач сказал, что возможно некоторые функции левой руки будут нарушены, — я обратил его внимание на повязку и придержал стакан.

Казалось, ему все равно.

— Мы в Москве? — он разглядывал палату насколько мог.

— Да, — я тоже огляделся, как будто впервые видел эти стены, хотя изучил даже мух на окне.

— Это плохо. А где...? — он словно забыл и не мог вспомнить.

— Что? Или кто, папа? — он молча смотрел на меня. — Папа, кто? Алан? Он приедет скоро, скоро, Даша с ним.

Вдруг его взгляд стал яснее, он попытался внимательно всмотреться в мое лицо и взволнованно произнес:

— Только никуда не уходи!

— Хорошо, — я опять удивился. — Я здесь.

— Не делай так больше и выключи свет! Выключи! Выключи свет!

Я быстро встал и сделал, что он просил, но не заметил, как за эту долю секунды он уснул.

— Тебе надо набираться сил, — с трудом проговорил я и вернулся рядом в кресло, не думая, что кто-то слушает меня. — Уже хорошо. А мы будем ждать. Я буду ждать. Хотел бы я вместо тебя быть здесь, чтобы помочь справиться. Это не ты меня пугаешь, последнее время меня многое приводит в это чувство. Согласен, мне нужно не бояться даже этого, я стараюсь. Все новое, впервой и иногда мне кажется, что я не помню, кем был несколько месяцев назад, меня - того меня - и не было вовсе. Я не знал себя, кто я такой, поэтому сейчас стоит принять все как есть, я такой, как ты. Кто может подсказать, было бы легче, знай я изначально о том, что ты особенный? Каждый раз, когда я думал о тебе, сожалел, что не помню. Я не запомнил твоего лица - и неоткуда было взять твой образ, я не знал, чем мы занимались вместе или какие истории наши общие - и никто не мог со мной поделиться ими. В общем-то, я не задумывался, что тебя не хватает, потому что привык, что тебя не существует. Но теперь…Теперь мне страшно - я тебя встретил и боюсь запомнить твою холодную руку, она напоминает мне о Дэне. Я говорю себе, что не может быть двух смертей, нельзя так думать, и ведь ты лежишь здесь, дышишь, но я боюсь обнадеживать себя, никто не старается это сделать, и это в какой-то степени хорошо. Я устал, мне хочется, чтобы у нас было завтра, чтобы было то, чего ты не обещал, но, дай подумать…Ты сказал, что мы многое упустили и не можем нагнать, но у нас есть совместное будущее. Вот чего я жду. Неважно, нальешь ли ты мне кружку чая или зайдешь в комнату так свободно, что мне хочется привыкнуть к этому, неважно - главное это запишется в наши общие страницы памяти. Чтобы что-то сделать вместе, тебе нужно набраться сил. Я очень хочу тебе помочь с этим. Даша однажды предположила, что все было бы как обычно для меня, если бы мы не встретились с ней. Она думает только обо мне. А ещё ее отец, потом мать. Она же не отвечает за своих родителей! Надеюсь, я не такое чудовище, как думаю, — я взял руку отца и закрыл глаза, прислушиваясь. Некоторое время я ничего не чувствовал, словно стена, но я был уверен, что в нем должно быть хоть немного энергии. В любом случае понять это было возможно. Тогда я попробовать отнять ее, что тоже не получилось. Я уже хотел отпустить руку, как вдруг понял, что искал: отец очень незаметно забирал у меня энергию! Я так и думал! Вот почему он просил не трогать его, но и не уходить. Я не уйду.

На спине я ощутил прикосновение и поднял голову. Мама сидела рядом и гладила меня. Сначала я решил, что сплю, но оказалось, я только проснулся. Смотрел на нее, пока глаза не проснулись окончательно, как бывает от яркого света. Маму я не видел два года. В ней ничего не изменилось: в строгом платье, она сидела с прямой спиной, чуть наклонив голову, губы дрогнули, решаясь что-то сказать, когда я поднял голову, но она тут же их сомкнула и перевела взгляд на отца. Ее глаза всегда такие решительные, яркие и открытые, и слишком большие на ее лице. И совершенно зеленые. Я вспомнил, что мне часто говорили, как я похож на нее. Наверное, это плохо в нашей ситуации, ведь она для всех делала вид, что я приемный.

— Тебе что-то приснилось? — она вытерла слезы на моей щеке. От неожиданности я не шевелился. — Ты всегда был привязан к нему. — Теперь она показала печальную улыбку. Неужели ей жаль?

Я выпрямился, и она убрала руку. Огляделся - еще ночь. Она пришла тайно?

— Ты пришла поговорить с ним? Он, — я не знал, что сказать: он скоро проснется или он редко просыпается? Но по ее взгляду я понял, что ей хотелось взглянуть на него. Когда-то она любила его. Любила его? — Ты не знала?

— Нет, конечно.

Я вгляделся в экраны приборов. Все это время она, как и я, не знала, что он жив. Что же она сейчас чувствует? Волнуется? Рада, что папа спит? Поэтому пришла ночью? Вдруг одна мысль наполнила меня: впервые в жизни родители были рядом со мной. Разве такое когда-то было в моей памяти? Да и было ли оно вообще? Мама улыбнулась, мой взгляд зацепил это. Почему я могу говорить с ней? Почему сейчас так легко и не хочется обвинять ее в каких-то тайнах? Но благодарен ли я за то, что она никогда не говорила, кто я такой на самом деле?

— Мне нужно сказать тебе, что мы больше не можем видеться. Понимаешь? На всякий случай.

Я кивнул. Но разве что-то поменяется? Только причина.

— А с ним все будет хорошо, он всегда выкручивался, — она погладила меня по плечу. — Ты не видел, как это случилось?

И вот она о своем. Вот зачем пришла, ее истинная цель - разобраться, что и как произошло.

— Кому ты будешь докладывать?

Она разгладила край простыни, затем связала нас одним взглядом.

— Рома, ты мне позвонил. Ты был там. Все же я знаю тебя. Ты, если что-то увидел, переживаешь. Рома.

Я удивился ее взгляду и особенно словам. Она знает? В курсе, что люди умеют переживать? Она продолжила, подтверждая это:

— Глупый, если не замечал этого. Ты же мой сын, — мама тонко улыбнулась. Я почувствовал знакомый аромат ее духов. Она их не сменила, а я будто не обратил внимания. При разговоре она иногда поглядывала на отца, как и я. Следовала за моим взглядом и подбирала его. — Ты, конечно, не представляешь, как это сразу после твоего рождения не видеться с тобой. Как для матери - это самое тяжелое. Но, Рома, я была уверена в нем. И ты такой же сильный, как и он.

На миг мне показалось, что она замолчала, потому что ей тяжело говорить, но она дышала спокойно, и глаза оставались ясными, как всегда.

— Спасибо.

— За что, Рома?

— Ты хотела сказать, что сделала тяжелый выбор, чтобы выжил я.

— Я знала, что когда-нибудь ты поймешь, даже если бы всю жизнь прожил с ним. А он бы правильно растил тебя.

Представил, что когда все будет хорошо, когда мы - люди, несущие в себе странную особенность, которую боятся остальные, и которая приносит нам только вред, - сможем спокойно жить, не думая о том, что кто-то узнает о нас, не будем боятся, что на нас охотятся с целью изучить как следует, чтобы прекратить дальнейшее распространение ошибочных генов, когда такое время настанет, я снова соберу родителей вместе, чтобы почувствовать спокойствие и целостность, которые волной накрывают меня сейчас. Возможно что-то еще, но я еще не распознал это. Всё ведь впервой.

Мама рассматривала папу медленным взглядом, может хотела запомнить его лицо? Была удивлена- увидеть через столько лет? Она только рассматривала, почти не шевелясь, не нарушая покоя в палате и мои мысли.

— Я заходила на той неделе.

— Да. Слышал.

— Оставила ключи, — на это ответа или комментария она не услышала, поэтому продолжила, — вдруг тебе понадобиться. Будешь заходить?

— Вряд ли. Ты сама сказала - лучше нам не видеться.

Она промолчала, едва задев меня взглядом.

— Я сделала ремонт.

Пришлось кивнуть в знак одобрения.

Какой еще ремонт? Кажется, мне не хочется больше с ней разговаривать.

— Прошлый раз с тобой была девушка. Она твоя подруга?

— Даша. Да.— Подумав, добавил: — Она тоже с...

...я хотел сказать - со странностями. Но мама закончила за меня:

— Особенностью? Пойдем в коридор? Там свежо, — она уже поднялась.

В коридоре мы недалеко отошли от палаты. Чтобы что-то сделать, мне пришла идея взять одноразовый стаканчик и налить воды из кулера. На лице мамы отразилось удивление. Наверное она не представляла, что это можно пить.

— Когда тебя долго не было, хочу сказать, когда те люди насильно тебя...

— Что? — мне стало интересно, что она скажет: пытали, проводили опыты? Экспериментировали со мной?

— Испытывали тебя.

Испытывали меня? Ей откуда известно? И почему же каждый хочет поговорить со мной о том, что я хочу забыть больше всего и пытаюсь всеми силами!

— Всех забрали оттуда. Было несколько людей, которым не удалось помочь, — наконец прямо заявила она. — Пытались скрыть, было еще несколько человек без особенностей, и если бы Олег не стал тебя там искать и не спас, то не нашел бы это место и те люди погибли.

— Что ты сказала? — я подошел к ней ближе, будто, всматриваясь в лицо, лучше буду слушать.

— В той заброшенной больнице проводили испытания, пытались определить людей с особенностями. Планировали выявить ген и продолжить его внедрять, снова делать таких людей, точно неизвестно для чего, может быть на органы или как военную силу. Много предположений. И я знаю, что твой друг был там. Возможно его перепутали с тобой или он сам туда пошел, за исследования могли предлагать большие деньги.

Мне кажется, я долго смотрел в ее глаза до головокружения.

Я осел по стене. Ноги меня не выдержали. Да и не чувствовалось ничего. В одну секунду промчалось много мыслей.

— Рома, — ее голос послышался совсем рядом. Подняв голову я увидел маму сидящей рядом со мной. На полу. — Ты меня слышишь? — Она убрала мои руки с лица. — Мне не нужно было тебе все это говорить. — Она обняла меня. Мама теплая и мягкая, но руки ее тонкие и хрупкие. Своими теплыми маленькими пальцами она убирала слезы с моего лица, пока снова не обняла меня. — Ты совсем устал, поднимайся. Пойдем посидим с отцом.

В палате я вспомнил о списке. Неужели есть список фамилий ученых, которые работали при разработке людей с регенерацией.

— Это правда, что прадед Даши оказался виноват в том, что остальные заразились?

— Это никем не доказано. Рома, и никак это проверить уже невозможно. Могли всё спихнуть на него, потому что он был лаборантом, ниже по должности среди тех, кто имел разрешение работать с компонентами. И он единственный, кто решил сменить свою фамилию. Отсюда подозрения.

— Но не надежнее ли было мне дать другую?

Она улыбнулась.

— Нет. Это вызвало бы подозрения. Смена фамилии - это еще одна запись в документах, которая остается внутри структуры. Чем меньше упоминаний, тем лучше. Свою фамилию я не могла сразу дать. Потом не смогли ничего сделать. Потом решили так будет лучше. И никто не видел списка с фамилиями участников. Может твоей там и нет. А Олег часто работал под другими именами. А в управлении о тебе не знали. Если бы у тебя была моя фамилия, то сразу увидели бы.

Она вздохнула.

— Забудь об этом списке, — она погладила меня по голове. — Никому не давай даже понять, что слышал о нём. Но мне пора.

Проснулся я от шума. Утро. Обход. В палате с отцом я один. Светло.

Чуть позже Алан привез Дашу. Она устроилась со мной за столиком, я сложил руки и опустил на них голову, чувствовал, как ее маленькая ладошка с нежностью трепала мои волосы. А думал я о том, что мама сидела рядом, говорила со мной, а я даже не взял ее за руки, и не помню, теплые ли у они, но ладошки такие же маленькие, как у Даши, которыми она гладила меня, даже когда я повернул голову и подложил вторую руку. Алан задумчиво сидел рядом с отцом. Я не сразу заметил наушник - он сосредоточенно что-то прослушивал.

Даша поинтересовалась, почему не ем, почему не хочу на ночь уехать и нормально поспать. Мне не хотелось шевелиться и отвечать, она все равно знает ответы на эти вопросы, пытается меня отвлечь. Я задержал ее руку на своей голове и прислушался: в ней намного меньше энергии, чем обычно. С улыбкой я продолжил лежать, рассматривая блестящие запонки, что оставил Алан, иногда обращая внимание на дрожание бликов утреннего солнца на кафельном полу. Иногда Алан перематывал кассету и поднимал руку с маленьким диктофоном, будто забывая о наушниках, едва хмурился, затем продолжал слушать, в упор рассматривая прибор, будто по нему бежал еще и текст. Сейчас бы такая функция пригодилась. Сколько пройдет времени, прежде чем это станет возможным? Как же нам порой важны написанные слова - мы боимся понять сказанное вслух не так, как оно есть. Алан скользнул по нам отвлеченным взглядом.

Не хотелось шевелиться, пока не завибрировал мой телефон. Валентин. Поговорил с ним в коридоре, он интересовался, как отец, а я отметил его врачебные заслуги. Наш разговор длился две минуты и сорок две секунды, но когда я вернулся в палату, отец разговаривал с Аланом.

Папа улыбался. Похоже говорили о чем-то приятном.

Я осторожно направился к ним. Увидев меня, он пригласил меня в объятия. Я аккуратно обнял его, от него пахло лекарствами.

— Тебе лучше, — я придвинул табурет, — как...? — не знал, что спросить - рана или плечо, или как это произошло без меня.

— Лучше не спрашивай, — мне ответили в один голос. Я опешил.

— Не спрашивай его, — повторил Алан с положительными нотками в голосе.

— Это меня ужасно достает, — уточнил отец, — если честно сказать. Надеялся, у тебя есть чем отвлечься.

— Я рад, что тебе лучше,— я оглянулся.

— А что с тобой? — отец спрашивал сейчас меня будто по привычке.

— Все хорошо, пап.

Папа все время напряженно смотрел прямо на меня, задумчиво нахмурившись, иногда лицо выдавало и физическую боль. Мы все замолчали.

— Даша, — папа подозвал ее, придерживая левое плечо, которое уже явно доставляло ему боль. Я не заметил, как она появилась.

Она подошла и почему-то серьезным лицом смотрела в основном на меня. Больше я не мог ничего уловить.

— Я вспомнила, в одном из писем вы написали, что не нужно жалеть о том, что уже произошло. Если постоянно возвращаешься к этому, то обойди со стороны, посмотри на себя и иди дальше, вперед. Только теперь я поняла, что это значит, — она взяла меня за руку. — А вам надо отдохнуть.

Отец улыбнулся.

— Когда меня отпустят домой?

— Олег, — откликнулся Алан, — больше ты ничего не хочешь? Будешь лежать здесь сколько надо!

— Он очень переживал, — шепнула Даша папе, в ответ он широко улыбнулся.

Мне нужно все рассказать, все что у меня в голове. Пока я думаю о том, что сделал, на что я способен. Но папе наконец-то намного лучше, и я могу видеть, как он свободен, хоть его тело и заключено в пациента, сейчас он им не кажется. Я заметил, как Алан и Даша смотрят на меня. Она взяла меня за руку, но осторожно посматривала, будто я думаю о самом худшем. Я освободился от Даши, под предлогом налить отцу воды, кажется ему надо чаще пить. Моя рука, которой я держу графин, тверда, а недавно я с легкостью взял вилку и не просто взял, а без единого сомнения и замешательства ударил в живое тело и готов был еще…

Я вспомнил о ключах от квартиры, где я прожил последние три школьных года. В другой раз я бы схватился за них, как за спасательный круг, нашел причину и ушел из палаты, на метро доехал бы до квартиры, где жил с мамой, с трудом даже в голове назвал это место домом. Поэтому я бы не обратил внимание на странное чувство, будто я в чужой квартире, но зацепился хотя бы за запах и остановился в одной из комнат. Мама сделала ремонт, все изменила с тех пор, как я уехал учиться, будто я не жил с ней никогда. Помню, большую часть времени она проводила на работе, и я был предоставлен сам себе, квартира была в моем распоряжении, но стены показались бы мне незнакомыми. Хватило бы одного взгляда, чтобы понять, здесь есть часть меня? Слишком большие изменения произошли в квартире, чтобы найти в ней даже запах детства или мелкую отметину. Раньше я бы сбежал и ждал, когда успокоится мое сердце, и не взорвется голова от волнения и различных мыслей. Я бы ждал лучших новостей, продолжая бояться за отца: вдруг он очнулся в последний раз? Но теперь я могу сидеть рядом и слышать его голос. Я знал, что в силах заставить себя поверить в этот момент и в будущее, потому что я в силах постоять за него. Эти две недели что-то изъяли из меня: все сомнения и неуверенность, что я делаю все неправильно, бесполезное скитание моих мыслей по бесконечным горячим камням неизвестности, будто я один остался в пустыне, но меня не манили даже оазисы, я был настолько отрешен, что с безразличием относился к тем, кто смотрел на меня. Никто не хотел задавать мне вопросов, они хотели, чтобы не было повода для этого. За две недели я будто смазал шестеренки и время пошло вперед. Мне не важно, что я был другим человеком, главное понять, что делать с собой сегодняшним, прочувствовать грань между бесполезными муками, сожалениями и необходимым, почти хищным существованием. Ведь мне нужно бороться за того, кто я есть на самом деле, за истинного себя, чтобы остаться самим собой, независимо какая во мне течет кровь.

Я обернулся на отца. Как я рад, что ему лучше! Но никак не мог заставить себя задать ему вопрос.

Подошел к кровати. Алан и Даша еще стояли рядом.

— Папа, держи воду. Тебе стоит больше пить. — Я протянул ему стакан, и хотел бы, чтобы страх и волнение скорее рассеялись. Он не мог держать стакан, я ему помог поднести ко рту. Почти две недели отец лежал и теперь я так рад, что он очнулся, что даже не мог поверить.

Почему-то я думал о том, что в квартире, которую купил отец, есть комната для меня, почему-то это казалось странным, приятно странным. Он сразу назвал это моей комнатой. Эти ли слова послужили быстрому привыканию?

После двух недель, проведенных в больнице, папа рад оказаться дома. Он никак не желал лежать в больнице, просил отвезти его домой. Поэтому Алан договорился с ним еще на три дня в больнице, а затем мы его забрали.

Прежде зимнее совершенство, такое как снег под ногами, теперь превратилось в нечто грязное и безобразное, застывшее при минусе еще ночью. Таких образований было немного: на дорогах вместо застывшего снега с песком - мокрый грязный асфальт, а на тротуарах образовавшийся за ночь лед сковывали и убирали задолго до появления пешеходов, а на пушистый и чистый снег видимо был лимит, снежинками этот год не радовал. Я посмотрел наверх - нет, солнца не было, только небо, как накуренное чей-то трубкой. Как мы быстро привыкаем к погодным условиям - месяц назад нуль на градуснике говорил о прохладном дне. Сегодня же это нормально, тепло, даже чувствуется влажный воздух. Даша всегда рядом. Вот что чувствуется еще - ее поддержка.

Все напоминает о том, что всего лишь через неделю новый год. Мне все равно. Никогда не отмечал, если не считать с Дэном. Это означает конец полугодия, семестра, всеобщую занятость перед большими выходными, словно для каждого дела, будь то проверка практической работы или закупка мандаринов, приближается дедлайн. Помню, однажды я прочёл попавшуюся мне книгу “Жизнь взаймы”, вот там нет этого пункта с жирной чертой. Все понимают, что столкнуться с этим когда-нибудь, герои каждый по-своему понимают, что для них значит конец. Для одного он наступит обязательно и уже скоро, значит надо жить сегодня и сейчас, без оглядки на будущее, другой растягивает удовольствие, так как его дедлайн не известен когда, и даже если завтра, ему это не интересно, надо жить полноценной жизнью, будто конец может быть только в конце в самом глубоком понимании этого слова. Может он и прав, надо стремиться успеть прожить жизнь как она дана, планировать завтра, планировать праздники, тихие и спокойные дни тоже часть жизни. Поэтому все скупают мандарины, чтобы потом сидеть и проживать спокойные дни, потому что уверены, что они наступят точно через неделю. Потому что мой день рождения.

Как это глупо. А если завтра меня не станет? Почему я не могу планировать это? Ах, да, завещание. Кто-то пишет их в надежде, что это поможет. Но а что делать с чувствами? Они растворятся в воздухе? Мои чувства умрут со мной, перестанут существовать и останутся только в воображении тех, кто чувствует что-то подобное ко мне? И только они. Когда мы поднимались в квартиру, я смотрел на Дашу: что бы испытала она, будь у нас последнее сегодня? Дал бы я понять, насколько она важна для меня? Могу ли я выделить для себя, что испытываю к ней? Влюбленность это или нечто крепче, крупнее, серьезнее? Поэтому нам не дано знать когда наш последний день. Но что это значит - не растрачивать чувства зря? Но не всё так просто: если я скажу, что она мне нравится, то дальше нужно будет что-то делать, а я не уверен, что у нас получится. Но я устал от этого. Я хочу быть с ней! Я хочу в любой момент взять ее за руку, при любой возможности сидеть рядом и смотреть на нее, пока она говорит или что-то делает. Как сейчас. Мы вошли в квартиру и она сразу оглядывает квартиру в поисках подходящего места для отдыха.

Я понимаю отца, почему он наконец чувствует себя как дома: здесь важные для него люди.

Оглядываюсь. Всё хорошо, но это я повторяю про себя, и это тоже ужасает меня.

Алан вечером уехал. Я слышал, что они с Дашей обговаривали прием лекарств, и что она присмотрит за ним первое время. И она составит компанию папе, пока я решу вопросы с учебой. Но та работа, которую мне нужно доделать, не получается.

На следующий день она нашла книгу, чем заняла отца. Когда я проходил мимо, заглянул на страницы, заметил, что папа читает немного. Это из-за того, что они обсуждают прочитанное или с одной рукой не так удобно читать?

Мне же Даша вручила снежный шар, выполняющий роль ночного светильника. Поэтому я и смотрел на него. Ноутбук давно выключен, и теперь только индикатор одинокой точкой дополнял шар. Я повернул его туда-сюда: любимый детьми дед мороз мог словить холодные, но пушистые снежинки, плавно опускающиеся ему на голову, на его красные сапоги, заполняя собой всю землю под ногами. Но дедушка с посохом только стоял и не шевелился. Молчал. Я потряс снова и снова, пока до меня дошло, что это больше похоже на аквариум. Дед мороз приклеен в замкнутом пространстве, неподвижен.

Вряд ли после этого можно уснуть. Я прислушался. Даша должна быть в комнате напротив. Уже достаточно поздно. Я пытался продолжить заниматься учебой, так как мне нужно сдать работу, и спать совсем не хотелось. Утром я оставил рядом с отцом стакан воды, и, пока все спали, решил пройтись по улице. Вернувшись, я нашел отца на кухне задумчивым, как бывало, когда он чистил прилипшую скорлупу.

— Ты рано проснулся, — он еще не улыбнулся мне, но изменил выражение лица.

Я выключил пламя конфорки, обжигающее уже недовольный чайник.

— Кажется, сегодня Даша занята, — отец заговорил, хотя я ничего не спрашивал. — Может предложишь ей сходить в кафе? — он говорил так, словно мы обсуждаем деловое соглашение и скоро нужно перейти к финансовому вопросу. К тому же я, кафе и Даша - вещи несовместимые.

— Может.

— Ты так занят учебой, что не обращаешь внимание на нее. Она не ради меня осталась, — он снова сделал серьезное лицо, а я словно вернулся на тревожный круг.

Открыл холодильник и вспомнил, как вместе с Дашей готовили у меня салат. Но мое внимание снова привлек отец:

— Ромка.

— Папа, ты нормально спал?

После моих слов он тепло улыбнулся.

— Конечно. Расскажи, как у тебя дела?

— Мы еще говорим об этом?

— По тому, как ты относишься к ней, можно понять, как ты относишься к себе.

Я напрягся. Мне не хотелось говорить о наших отношениях с Дашей, ни о том происшествии с Юрием в ресторане, ни о своих чувствах к себе, не хочу даже спрашивать, кто стрелок.

— Она сказала мне кое-что, — отец продолжил.— Ты постоянно напряжён и осторожен. Я думаю, это началось после того, как я сказал, что ты можешь разбудить способности любого, в ком это есть. Также как Даша открыла в тебе это полгода назад. Теперь ты отдаляешься от нее. Или отдалился от всех.

Я повернулся к нему и смотрел в глаза и не понимал, знает ли он все, о чем я думаю и чувствую, или только хочет услышать это от меня, или он совершенно не понимает, что со мной происходит, поэтому пытается аккуратно выяснить, задавая вопросы? Сказать ему, что я боюсь себя? Того, кто я есть? Мне кажется, я уже не могу претендовать на признание себя обычным человеком, нормальным в понятии остальных людей. Не могу даже признаться себе в своем страхе. Я прокручиваю эти мысли в голове, но никак не могу произнести вслух.

— В детстве ты был спокойный и любознательный, мы проводили вместе много времени. Но при мне ты не стирал коленки об асфальт, — продолжил папа, не замечая моего молчания. — Тебе нравилось оставаться с родителями Алана.

— Я уже говорил, что не помню этого, — тихо ответил я, — но я рад, что тебе есть что вспомнить. Надеюсь, Алан не менял мне пелёнки.

— Да, ну ты скажешь! — отец рассмеялся.

Почему-то я вспомнил, как он просил меня поделиться, если я пойму, что сделал что-то неправильное. Но почему мой язык меня не слушается?!

— Она беспокоится о тебе. И я тоже.

— Вот это мне и не нравится, — пробормотал я, опустившись на стул. — Иногда она так говорит…

— Как? — отец пересел ближе ко мне.

—...будто виновата во всем она!

— Я знаю и уже говорил ей, что она просто ребенок, как и ты. Не надо искать здесь виноватых. Делись с ней, говори. Если с женщинами молчать, то они слишком много выскажут за тебя потом и совсем не то, что ты хотел бы услышать. Ты до такого даже мысленно не дойдешь, поэтому всегда говори хотя бы что-нибудь. Начни и иногда этого достаточно.

Слушая его, я вспоминал, как ждал поддержки от Дэна, теряя дар речи с Дашей. Это ужасно.

— Мне бы твой совет чуть раньше.

— И все же она слушает тебя, поэтому у меня будет просьба к тебе.

— Какая? — я взглянул на него: его уставшее лицо выражало какую-то грусть или даже подобие печали. Может это просто беспокойство, о котором он говорит?

— Тебе нужно будет поддержать ее, — папа начал говорить очень спокойно, но по мне словно пробежали тревожные мурашки, — эту пуля, которую я поймал, выпустила ее мать из моего пистолета.

Что? Я даже встал от удивления.

— Даша знает? Но почему?

От удивления я не знал о чем спрашивать.

— Уже знает. Знала ли она раньше, до сегодняшнего дня, не могу сказать.

— Почему ты мне сразу не сказал? Иногда ты безжалостный! — меня охватило негодование. — И что ты хочешь теперь? Чтобы я ее успокоил? Для этого ты мне все это говоришь?! — Я даже не слышал, как чуть не сорвал голос.

— Нет, Рома, я не для этого…Ну что же ты...

— Она еще помогает тебе! — резко перебил отца.

— Таким образом она хочет помочь тебе и себе, и всем нам! А ты не понимаешь этого, только закрываешься от нее и от меня! — отец даже не повысил голос. — Я сказал, потому что ты должен знать. Я сказал тебе, как только мог.

— И что сегодня? Ее куда-то увезут задавать вопросы? Ты знаешь, как ей иногда тяжело сдерживать себя, я бы помог ей!

Отец дождался, когда я закончу кричать и закончу ходить по кухне.

— Похоже, тебе это нелегко дается, — он следил как я возвращаюсь на место, затем добавил: — Никуда ее не повезут.

Я накрыл голову руками, пытаясь сдержаться и вдруг осознал, что он прав - я действительно опять быстро взорвался. Но я не переставал думать о Даше. Наверняка для нее это было потрясением, и ей бы пригодилась моя поддержка, хотя она снова говорила бы, что это ее родители…

— Почему она это сделала? — я поднял голову. До меня дошло, что пару минут папа сидел молча рядом.

— Неважно. Это случайно… — он произнес тихо-тихо.

— Нет! Ты давно заметил что-то и наблюдал за ней, ведь так? И тот случай с аварией для нее? Какая же может быть случайность?! Ты всё бросил. — (Меня бросил.) — И поехал за ней, потому что она единственная всё знала о тебе!

— Это случайность! — вдруг с нажимом выдал отец. — Я слишком много позволил себе, да, ты прав: она многое знала про меня, мои привычки, адреса, а главное…

— …про меня, — закончил я за него. — Значит, ты защищал меня?

— Я всегда тебя защищаю, — он придвинул стул. Уголки губ чуть приподнялись, светлые глаза блестели на его уставшем лице, но изменения в нем напоминали о проведенных неделях в больнице и самой причине этого.

— Ничего себе случайность, — вдруг совсем подавленно я выдал мысли вслух и сам удивился своему голосу.

— Она единственная, кто знал про тебя, но странно она стала себя вести с тех пор, как я приблизился к тебе, купил эту квартиру, с моей стороны это был опасный шаг. Она думала о Даше, что я перестал защищать ее, а после вашей встречи Ольга придумала, что ты можешь помочь ее дочери. И не только… А я ей говорил, что это невозможно. Я отказался вмешиваться. Но после твоей встречи с Дашей, с ее отцом, Ольга похоже совсем помешалась. И это в том числе моя вина, я позволил. Да, я не доверял ей и не всё говорил. И она это тоже поняла. Она не знала, что я забрал тебя из той больнице, когда я рассказал ей, она не поверила. Не поверила, что я признался тебе. — Он говорил спокойно, давая возможность понять слова, что так странно зависали в воздухе. — Я бы не позволил использовать тебя, и Даше вряд ли это пошло бы на пользу. У нее только теория, она не знала, чего это может стоить, она вбила себе в голову, что после встречи с тобой я брошу заботиться о Даше и не смогу помочь. Она хотела оградить ее от общения с ее отцом, не верила мне. Ей не нравилось общение с тобой. Она решила, что я просто не смогу помочь ей и ее дочери, потому что встретил тебя! Она стала искать помощи у других.

— И как это произошло? — я с трудом задал вопрос.

Я слушал его и все больше оглядывался назад. Как мы до этого дошли?! Ольга — это только начало, это было отчаяние только одной матери, матери только одного изуродованного ребенка. А если каждый ненормальный человек будет считать отца виновником его бед?

— Рома, как я хотел бы чтобы ты никогда не столкнулся с этим, не познал, что это за энергия, если бы я знал, насколько это будет иначе! Я жалею, что не смог дольше оградить тебя, даже сожалею о твоей встрече с Дашей, в такие минуты я сожалею о встречи с тобой!

Этими словами он прибивал меня к стулу, и гвозди были тупые.

— Я не жалею, папа. Я! А это все грубые бессмысленные слова! Ты мог бы предупредить меня раньше о Даше, я бы помог ей. Где она сейчас?

— Она скоро придет, — его спокойствие передалось мне. При разговоре отец всегда смотрел прямо на меня, как теперь, а я замечал его руку в повязке, я не видел в глазах того сожаления, о котором он говорил, лишь иногда он сводил брови, но все его лицо приятно восхищало меня своим спокойствием, напоминая, что отец открыт для меня. Я молчал. Отец продолжил: — Ольга сказала, что нужно срочно встретиться. Это было, когда я повез Надю. Мне нужно было передать ее Маше. Мы договорились, что я приеду в Москву с ней. Если она поехала сюда, было бы подозрительно. Но Ольга была не в духе, я решил поехать с Надей. По дороге решил перестраховаться и позвонил Валентину, чтобы он забрал девочку, может быть даже сам отвез в Москву. Но Ольга почему-то назначила встречу в нашем поселке, объясняя это тем, что я бы так поступил - там никто не будет нас искать, да и то место она знает лучше остальных. Когда она села в машину уже на месте, то сразу стала спорить, почти сразу достала пистолет, я вышел из машины, чтобы Надя этого не видела, и Ольга выстрелила.

На этом он тоже замолчал.

— Тебе было страшно.

— Конечно. Много из-за чего.

— Ольга была не одна?

— Вероятно. Этого я точно не знаю. Но она же где-то остановилась, хотя не стала приглашать меня, а села ко мне в машину.

— Ты знаешь, что за девочкой поехала сестра Валентина?

— Алан сказал, — кивнул отец.

Я не стал произносить вслух свои мысли: когда мы с Аланом приехали к отцу, кроме Вероники там был Юрий. Может быть он всё это затеял, а не мама Даши? Но если Алан уже всё рассказал отцу, то и это тоже.

— Извини, Рома, я знаю, что ты переживал всё это время.

Он боялся говорить со мной о том, с чем мне пришлось столкнуться. Даже если я молчал, он видел меня изнутри, он понимал, что я переживаю, даже если сам не со всеми феноменами успел столкнуться, но он мог представить. Папа читал на моем лице тяжесть, которую я держал в своих руках, хотя прятал её от самого себя все глубже и глубже с каждым днем вместе с той болью, что увязалась за мной с того дня, когда мои руки были в его крови. Неизвестно только, знает ли он о моем страхе, который я испытываю к себе. Не уверен, что это началось после всплеска энергии при столкновении с Юрием. Я уже не чувствовал грани между собой прошлым и сегодняшним. Мне никто не задавал вопросов и не просил меня о помощи, но после того, как я забрал энергию у той маленькой девочки Нади, я словно понял почему должен испытывать чувства тревоги, волнения, беспомощности, ужаса и страха, когда сталкиваюсь с энергией. В такой момент я не думаю, может ли она уничтожить меня, я только опасаюсь своих чувств, ужасаюсь, что могу это испытывать! Я забываюсь и не всегда осторожен по отношению к людям, а ведь простое прикосновение может изменить чью-то жизнь! Из-за меня! Но ко мне никто не подходит и не задает вопросы - имею ли я право влиять на жизнь человека, подростка, ребенка?! Никто не приходит и не связывает мне руки. Могу ли я помочь кому-то или я все то же чудовище, которого стоит бояться? И ужаснее всего, что кто-то творил это со мной и с беспомощными людьми в той больнице без нашего согласия. Я только это пытался принять, как на меня навалились две невыносимо страшные недели в больнице с отцом. А что было страшнее я не знаю.

Отец давно замолчал и сдержанно смотрел в мою сторону.

— Папа, я… — услышав шаги, тут же потерял уверенность, с которой хотел рассказать отцу о волнующем меня случае.

Увидел перед собой Дашу. Не слышал, как она вошла в квартиру. Я тут же обнял ее, забыв обо всем, о контроле, об искрах, которые так часто мешали нам, впервые я не думал, что она особенная, она была той, которую я ждал, о ком беспокоился и мне было не все равно, будет ли между нами искра. Прижав ее к себе, не заметил никакого сопротивления, не чуждой нам болезненной энергии. Казалось, в моих руках действительно то, к чему я стремился.

Она шепнула на ухо, что мы не одни. Я наконец обратил внимание на отца и на заплетенные волосы, и словно очнулся.

— Рома, все хорошо, — она ответила, предугадывая мой вопрос. На ней еще было пальто, поэтому мы с ней прошли в коридор. Я снова обнял ее. — Рома, ну ты что. Я попросила не говорить тебе, — Даша прервала меня на мысли, — это я попросила.

— Я беспокоился.

— Представляю. Я просила не говорить, кто стрелял. Потом поняла, это глупо. Да, Рома. Я так удивлена, что моя мама стреляла в твоего отца и только сантиметр отделяет ее от убийцы! Я представила, что бы ты испытал, поэтому попросила рассказать тебе чуть позже…

Я присел в коридоре с ее пальто, от которого еще исходил ее аромат и свежесть пришедшей зимы. Невообразимо с какой легкостью она проговорила все эти слова. У меня они застряли бы поперёк еще до попытки выразить их вслух. Они и сейчас разорвали меня на части. Я не мог пошевельнуться.

Вдруг она присела рядом и взяла меня теплыми ладонями за руки и словно потрясала ими. Она пришла с улицы, но руки у нее теплые.

— Рома! Ты переживаешь больше необходимого, мне задали несколько вопросов, и вот я уже здесь. Не самые хорошие вопросы, совсем неприятные, но благодаря тебе я справилась!

— Справилась? — я выпустил руки, по нашим рукам пробежалась искра.

— Было непросто. Ты много раз говорил, что стоит подумать, почувствовать свою энергию, представить, что я хочу, управлять ею, но не зацикливаться. И впервые у меня получилось! — ее звонкие глаза засветились от восхищения и вот уже она обнимала меня.

В таком виде нас застал отец, он закашлял для своего обнаружения.

— Даша, все нормально? — папа на своем лице передавал живую приветственную улыбку.

— Да, я поставлю чайник, — мы проследили, как она удалялась на кухню.

— Почему ты не сказал мне, что это она попросила не говорить мне ничего?

— Она же просила. Что такого, — папа шагнул ко мне, а я поднялся.

— Ладно. А сегодня на допросе…

— Это не допрос, Рома. Это с целью помочь…

— Хорошо, папа, но ей не могли дать какие-то лекарства успокаивающие…

Папа покачал головой.

— Успокоительное? Не выдумывай. Ее никто не принуждал. Я лично говорил с ней. Она согласилась и была готова, только попросила не рассказывать тебе, я обещал. Ты бы метался в своих чувствах между нами и никак не помог бы ей, тебе самому нужна помощь, ты был бы не в себе, как сейчас.

— Подожди. Ты бы не позволил, если бы это было опасно, а встреча с твоими коллегами всегда опасна для Даши и таких как она, так в чем дело?

Отец вздохнул.

— Своим поведением Дима выдал ее, уже знают и про нее. Но пока он задержан, ее не тронут.

— Но это же не всё? Что ты планируешь делать дальше?

— Что ты имеешь в виду?

Я остался у двери и смотрел на отца. Уставший, он казался сейчас серьезным, но в попытках делать вид, что его ничего не волнует, будто он беззаботно отдыхает. Я метался между тем, чтобы вернуться к Даше и не задерживаться неприлично долго,, и тем, чтобы настоять на серьезном разговоре с отцом. Тут же понял, что мне надо всего лишь дать понять, что я не ребенок и могу помочь, а его молчание ради того, чтобы уберечь меня или кого-либо еще, только всё усложняет. Конечно, мне подумалось и о своих тайнах.

— Папа, нам надо больше говорить друг другу. Мне есть чем поделиться с тобой. Готов ли ты мне объяснить всё?

Он сузил взгляд, посмотрел на меня. И кивнул. Я надеялся, что серьезный разговор состоится скоро, пока у меня не улетучилась смелось поделиться с отцом своими страхами и замечаниями, а у него - желание объяснить мне, как он планирует сделать так, чтобы однажды люди из его управления нас не поймали и не уничтожили. Где-то я чувствовал, что такая крайняя мера приемлема для них.

— Когда ты будешь спокойно реагировать.

Я? Разве я не спокоен? Что? Но я не стал спорить, тоже кивнул.

И мы вернулись к Даше. Она сидела на табурете в бежевом свитере с ажурным воротничком, который иногда поправляла руками, затрагивая свою косу. Ее щеки слегка порозовели, возможно от тепла. Даша успела поставить чайник на огонь.

— Я слышал, все нормально? — папа прошел к окну.

Прежде чем ответить, она посмотрела на меня.

— Тебе это не понравилось? — Затем почти сразу обратилась к отцу: — Вы ему не сказали, спасибо. Я хотела спросить…кое-что...мне намекнули, что все зависит от вас...почему? Что вы должны сделать?

— Твоего отца на время следствия освободят.

Не заметить, как папа мельком посмотрел на меня, было невозможно.

— Серьезно?

По интонации Даши я не мог понять - рада она или, как я, очень удивлена. Хотя я через какое-то время обнаружил, что не был бы против ее общения с Дмитрием.

— У нас договоренность. Он начал сотрудничать и многое рассказал, взял на себя ответственность за некоторые эксперименты, которые проводились на территории заброшенной больницы.

Было очевидно, что отец имел в виду, но кажется я уже ничего не чувствовал, мне было почти все равно. Я вспомнил о своем визите к Дмитрию пару недель назад. Интересно, разговаривая со мной, он знал, что его заключение скоро закончится? Зачем он взял на себя ответственность? Лучше спросить…

— …Почему?

— Что почему? — папа переглянулся с Дашей. — Того врача, что работал в больнице…

— Алексея Сергеевича? — уточнил папа.

— Да, вроде. Его не нашли, не задержали. Ты не знал?

Тот, кто виновен если не в смерти, то в покушении на Дэна, на свободе.

— Знал.

Я достал кружки для чая. Всё в порядке. Пора брать себя в руки. Даша поднялась помочь мне. В клубке своего страха я добрался до мысли, что рад тому, что тот врач на свободе.

Тем вечером я проводил Дашу домой, в своей глубине принимая тот факт, что она смогла справиться сама и ее не тронула поездка к следователю, ее не беспокоит скорое появление отца, хотя никто из нас не знал, будут ли они общаться как дочь с отцом, все это она принимала как данное, без тревог, не сопротивляясь. А может мне все это казалось? Может она так же, как и я, волнуется перед встречей с отцом, а она будет, он не захочет остаться в стороне. Я помню, что Даша чувствует себя виноватой за все, что сделал ее отец: за то, что помогал находить таких же детей, подростков, людей, за то, что платил за каждый укол, введенный в их вены, чтобы утихомирить их эмоции и взглянуть на ошибку ближе, за то, что разрывали раны, чтобы посмотреть их реакцию.

Снег не переставал идти весь день, всю ночь и за несколько дней превратил двор в труднопроходимую колею, не давая торопливым людям успеть купить мандарины. На неделе отец куда-то уезжал на полдня, я не стал спрашивать, хотя подозревал, что это насчет Дмитрия.

Мне невыносимо было сидеть дома, но кроме встреч с Дашей меня ничего не привлекало, отец не затрагивал мои больные темы, хотя я и хотел и в то же время боялся этого, и мне было не по себе. Я пытался отвлечься и заняться работой, но очередной раз выключил компьютер. Проходя мимо комнаты отца, я понял, что что-то не так. Он сидел на диване с закрытыми глазами, но придерживал свое раненное плечо.

— Папа? — я подошел к нему. — Рука?

Он открыл глаза, у него снова был тот болезненный вид.

— Ты опять не спишь?

— Мне позвонить врачу? — я не обратил внимания на его слова. — Таблетку?

— Посиди со мной, — он проговорил тихо и медленно, отчего передо мной встал образ, когда я его только нашел. В темноте комнаты мне показалось, что вокруг снова лужа крови. Коснувшись плеча, я убедился, что это не так, но мне захотелось плакать. Хорошо, что в комнате выключен свет, а освещение из коридора падало только на стол и на отца, и он не видел моего лица.

Надо взять себя в руки.

— Думал, тебе стало лучше.

— Мне лучше. Не вздыхай. Посиди. Ты не спал?

Я сел рядом.

— Включить свет?

— Нет. Не надо.

— Может врача?

— Рома, все нормально, — он коснулся меня. — Спасибо за заботу.

— Я навещал ее отца. Наверное ты знаешь.

Отец не сразу заговорил.

— То, что может принести тебе пользу или облегчение, не может быть плохим.

— Я мог и не поехать.

— Вот именно.

— Но… Думал, тебе это не понравится.

— Иногда что-то внутри нас подсказывает, что делать, внутренний голос. Он всегда за нас, а не против. Иногда слишком эгоистично, иногда это противоречит мнению большинства, но без него мы бы превратились в стадо. Нам дана голова, чтобы оценивать свои поступки, даже если мы их еще не совершили, а только задумали. Ты хочешь услышать от меня оценку твоим действиям? Не надо гнаться за этим. Я в любом случае постараюсь понять тебя. Тебе нужно было посмотреть, раскаивается он или нет? Дима сотрудничал с врачом, только чтобы не потерять дочь. Ольга хотела, чтобы он нашел способ “вылечить” ее, искала другие способы и ничего не видела вокруг, ничего и никого. Оля ненавидела меня все это время за то, что я потерял способность и не мог помочь Даше и к тому же скрывал, что у меня есть ты. Или ты хотел понять, как поступил бы?

Я молчал. Вспоминал, что чувствовал, когда впервые проявилось желание увидеть Дмитрия.

— Ее мама сбежала куда-то после этого?

— Ты же не это хочешь меня спросить.

Отец двинулся и его лицо пропало со света. Мне нужно постараться, чтобы задать вопрос.

— Ты сам сказал, что нелегко взять и выстрелить. Тогда, как она…как это произошло?

— Она попросила срочно поговорить, мне было по пути. Но она знала, что я иногда храню пистолет в бардачке, вот и воспользовалась. Выстрелила случайно.

Он все равно оправдывал ее.

— И что она требовала?

— Ольга решила, что раз до Димы добрались за решеткой, то доберутся и до Даши. Она говорила о каком-то враче, что он почти нашел способ, как ты мог бы повлиять на Дашу без вреда для себя.

— Что? Но если бы я мог, я бы и сам согласился. Это все в теории!

— Да, Рома. Это так. Дима бы первым захотел овладеть таблеткой, если бы ее придумали. Оля не понимает этого. Вбила себе в голову, но я знаю из-за кого такие мысли. Юра давно вешает ей лапшу на уши, но этого я не знал. Поэтому мы направились в поселок. Я боялся за девочку, не успел ее отвезти, и тут Ольга такое устроила. Она попросила меня встретиться, я думал, всего лишь на минуту, хотя это было странно, встречаться не так безопасно, тем более я был с ребёнком. Пришлось ехать. По дороге я пытался вразумить ее или отвлечь, отвлечь хотя бы тем, что Надя - маленький ребенок, она не должна участвовать в наших разборках. Это случилось по дороге в поселок. У нее устала рука держать пистолет, и, как эмоциональная женщина, она сорвалась. Высказала все, что обо мне думает. Но это неважно.

— Но она же доверяла тебе столько лет?!

— Я был всего лишь гарантией для ее дочери, у нас были основания обоюдно молчать, я говорил тебе. И кажется она посчитала, что эта гарантия кончилась, поэтому я попросил Льва отвезти Дашу к твоей матери.

Я хотел спросить, почему не задержали Юрия, но оставил открытым этот вопрос. Даже хорошо, что он на свободе.

Когда свет снова поймал лицо папы, я внимательно посмотрел на него.

— Ты устал, а я с такими разговорами. Может ляжешь?

Но отец отмахнулся от этой идеи. Я напомнил, что он должно быть еще слаб, недавно из больницы и почти две недели лежал. На это он только улыбнулся.

Ему хотелось побыть одному. Он знает, что я рядом.

Я бродил по огромной квартире и у меня не укладывалось в голове, как папа так спокойно рассказывал о том, как в него стреляли, пусть даже мама Даши, с которой он давно знаком. А может в этом и дело, от этого и страшнее. Мне. А как Даше это осознавать? Ее мама хотела кого-то убить. Человека. Живое существо.

Я заглянул к отцу, убедился, что он лёг.

Темнота сгущалась в комнате. Тишину разбавляли только домашние звуки приборов и дыхание отца. Двадцать пятое, двадцать шестое, двадцать седьмое, двадцать восьмое. И сегодня уже двадцать восьмое декабря. Темнота. Нечто, похожее на темноту закрыло мне глаза. Какая-то липкая пятерня, бесформенная, бесшумная, холодная. Я не мог шевелиться, но чувствовал только, как холод пробирается через череп мне в мозги. Перед глазами вдруг яркие краски, будто направили пучок света, но это быстро прекратилось, сменилось тусклыми повторяющимися картинками. Я зажмурил глаза - с такой скоростью они перебрались перед моими глазами, пока не понял, что там изображено на них. Мой друг, истекающий холодной кровью. Я вскочил и отбросил что-то рукой с лица, подушка грохнулась на пол.

Успокоившись, я прислушался, голоса с кухни, приехал Алан. Я так и уснул ночью в комнате отца, оставалось надеяться, что ему лучше и я смог помочь.

Присутствие Алана подтверждал слишком явный аромат его туалетной воды, распространившийся по всей квартире. А весь вид него был как “при параде” - рубашка, выделяющаяся на нашей кухне всей своей белизной, с расстегнутой верхней пуговицей и серебряными запонками. Все это дополняло его блеск в глазах. Немного удивленный я так и стоял, рассматривая его, а это почему-то подчеркнуло мое неважное состояние, что Алан заметил, поздоровавшись со мной. Я не стал это комментировать, увидел, что папа выглядит как обычно, неплохо.

— Рома, тут Алан предлагает отметить Новый год у него, как ты на это смотришь? — обратившись ко мне, папа немного улыбнулся, в своей манере.

Я пожал плечами. Главное не в ресторане.

— Хорошая идея, — ответив, я понял, что это действительно так. Папе стоило чаще общаться с другом, даже странно, что они живут в разных городах.

— Отлично, тогда пригласи Дашу и завтра поедем.

Оставив их одних, я собрался к ней. Может подобрать ей подарок? На праздниках обычно дарят подарки. С этими мыслями я вышел из дома окунувшись в декабрьский уют заснеженного двора, машин-сугробов, раскрашенных белыми пушистыми кистями ветвей сосен у дома. Также я заметил новенький мерседес внедорожник темно-красного цвета, мне показалось, я видел в нем свое отражение. Было очевидно чья это машина, она заставляла остановиться всех, кто проходил мимо.

Время выбраться в магазин я выбрал неподходящее, завтра Новый год и все как один вспомнили, что забыли купить, кого забыли или для кого, и теперь даже на остановке собралась толпа, хотя было достаточно холодно.

В тот день я объездил несколько магазинов, где можно было приобрести что-то подходящее для неё , пока не остановился на одной вещи. Уже расплачиваясь, я уронил кошелек со всем содержимым, несколько монет со звоном легли на пол между рядами с товарами. Но я застыл, наблюдая как знакомая уже мне девушка с фиолетовыми концами волос из-под шапки, поднимала их. Она подошла ко мне, придерживая монетки кончиками пальцев. Я подставил ладонь, и она спокойно вложила мне их, продолжая стоять рядом. Наконец, она заговорила, указывая на коробку:

— Это ей?

— Кому? — я тут же выдал вопрос и направился к выходу.

— Девушке, — она последовала за мной.

Я придержал дверь:

— Как тебя зовут?

— Анисия. Можно Аня, — она чуть улыбнулась, будто обрадовалась моему вопросу.

— Аня, и почему ты ходишь за мной?

— Искала подходящий момент, чтобы поговорить.

Мы направились к остановке. Она казалась спокойной и обычной, было сложно понять, что ей нужно от меня.

— Тебе нужна помощь?

Вместо ответа, она отрицательно качнула головой и улыбнулась еще шире. Как ребенок радовалась нашему общению. Хотя мне тоже надоело наблюдать ее за своей спиной почти весь месяц, и я был рад, наконец, выяснить причину такого внимания и теперь испытывал небольшое волнение.

— Наверное, ты все знаешь обо мне, может не будешь продолжать и все объяснишь?

— Да, конечно, теперь мы можем поговорить, как я уже сказала, подходящее время.

— Почему же?

— Ты в отчаянии и теперь выслушаешь меня.

Я остановился. Мы перешли дорогу и были у остановки. Толпа ждала зеленый свет. Девушка прошла вперед села на скамейку. Я нерешительно повторил за ней и сел рядом. На ее лице ничего не говорило о серьезности разговора, она продолжала слегка улыбаться, рассматривая все вокруг себя: людей, автобусы, проезжающие машины.

— Я долго этого ждала, для этого наблюдала за тобой. Но теперь тебе нужна помощь.

— Откуда ты знаешь? С чего ты взяла, в конце концов…

— Я много раз видела подобное, — она повернулась ко мне, — Конечно, ты не все, но проблема всегда одна - ты вырастил внутри себя боль и теперь она будет поедать тебя как рак. Ты должен избавиться от этого.

— Что за чепуха?

— Ты можешь многим помочь, тем кто остался в подобной ситуации. Скоро я не смогу этого делать, но прежде ты должен решить свою проблему.

— Кому именно? Как?

— Тем, кто нуждается в помощи, а помочь можешь только ты. Это исцеление…Ты понимаешь, что должен пожертвовать собой?

— Я же не машина, способная все исправить.

— Ты деталь, которой нам так не хватало.

— Ты тоже жертвуешь собой? — теперь мне показалось, что у нее очень бледное лицо, — Почему я не могу помочь тебе?

— Поздно.

— Значит, я не всем смогу помочь?

— Надеюсь, у тебя получится лучше.

— Ты такая же как я? — я хотел прикоснуться к ней, но передумал.

— Нет, — вытянув ноги вперед, она постучала сапожками, отряхивая снег, снова улыбнулась, — ты такой один, уж прими это. Поэтому я надеюсь на тебя.

— Я должен в это поверить? Во все это? Кому-то нужна моя помощь? Каким образом помогаешь ты?

— Да, ты любишь задавать вопросы. Давай договоримся, один вопрос от меня - один от тебя, но если не будет ответа, не будет вопроса.

— Детский сад.

— Я познакомлю тебя с людьми, которым нужна помощь.

— Знаешь, я однажды повелся на такое.

— И разве ты не спас маленькую девочку и никому не помог? Сейчас ты безразличен ко всему, а самое главное к себе. Это твоя натура беспокоиться о других, тебе надо начать что-то делать. Расскажи, что ты чувствовал, когда нашел своего папу? В него стреляла мама твоей девушки?

Мне захотелось закрыть ей рот, она так легко, между делом говорила эти слова. Она совершенно не относилась серьезно к этому.

Тогда она протянула мне руку, я снял перчатки и почувствовал ее холод на своих ладонях. Я прислушался, поняв, что она разрешила: в ней почти не было энергии, точнее она была, но я с трудом это понял, чувствовалось все по-другому, через меня просочились словно осколки разной величины.

— Ты больна? — она пыталась освободить свою руку, но я держал её. — Скажи? Что это?

— Отпусти, — она дернулась, но, очевидно, была слаба.

— Почему ты считаешь, что я не могу тебе помочь? Я помог своему отцу. И Даша тоже…

— Нельзя же насильно …

Я отпустил ее руку.

— Извини. Так, что я должен делать?

— Расскажи кому-нибудь что ты чувствуешь. Ты был очень собран и смог помочь отцу, но теперь ты боишься даже смотреть на его рану. Ты не рассказал ему как смог направить энергию против человека, хотя даже прикосновения боишься, ты в ужасе от того, что можешь взорваться так легко и в любой момент, и теперь ты закрылся окончательно. Посмотри на себя, ты почти не ешь и не спишь и сейчас с трудом слушаешь мои слова. Почему ты молчишь?!

— Ты не права. Я прекрасно всё контролирую.

— Если я не права, скажи об этом громче. Ты не боишься трудностей, но не знаешь, как справляться после.

— Ты не можешь всего знать! — я поднялся.

— А твой друг? Ты сходил с ума, только услышав его имя, пока тебе не стало все равно, это неправильно! Есть те, кому ты нужен, но сначала помоги себе. Найди того, кому можешь рассказать, что у тебя в голове. Не жди, что тебя поймут, но кто-то должен знать, что с тобой происходит, тебе нужно принять помощь своих близких. Не молчи!

— Ты так говоришь, как будто все зависит от меня.

— Ты спросил отца про Дэна? Это из-за ранения. Он подзабыл некоторые имена и это тоже. — Она смотрела на меня, видя, что я сомневаюсь в ее словах. — Дурак! Вот оказался бы в поселке у себя снова, посмотрела бы на тебя!

— Боже мой, что ты вспоминаешь! Хватит с меня!

Но она вдруг кинула мне в лицо крупные фотографии окровавленного отца.

— Смотри! Смотри! Ты даже сейчас стоишь, ничего не делаешь!

— Иди к черту! — я постарался закрыть глаза. Я не хочу на это смотреть!

— Понимаю, это может пугать, но надо поверить, что в твоих силах помочь себе, а затем кому-то еще, — она встала, поправив фиолетовые локоны, убрала руки в карманы. — Твой автобус.

— Это все? — я огляделся. — Мы еще встретимся?

— Это зависит от тебя. Может быть, все мы зависим от тебя.

Глава 8 Обычные люди

Обычные люди

Прежде чем пойти к Даше, я решил позвонить Валентину и, услышав, что он в гостинице, тут же приехал к нему. Он даже не был удивлён и спокойно готовился выслушать меня.

Это оказался простой, недорогой номер с одной кроватью, мягкими креслами и круглым столом, на котором лежал закрытый ноутбук. Мое внимание привлекли папки и бумаги, занимавшие почти все оставшееся место, даже на полу вдоль стены, одну единственную полку на стене. Бумаги и книги даже на кровати. Если бы это была берлога без источника света, оставалось бы только спотыкаться об них. Валентин освободил от содержимого одно из кресел для меня.

— Что случилось? — он сел на кровать, поправил очки, и уставился на меня. Снова другая оправа.

— Почему случилось?

Я всё прокручивал в голове, как пару часов назад выбирал книгу, но очнулся между стеллажами — будто вынырнул из чужого сна. До сих пор не верится.

— Вряд ли ты пришел ко мне поделиться потрясающим открытием. Да ли давно ты смотрел на себя?

Видимо у него плохое настроение.

— Я не вовремя?

Рассказать ему?

— Ладно, рассказывай, — он вздохнул, как будто я мешал его уединению. — Может, ты подумал и хочешь ещё раз попробовать?

— Да. Но я хотел спросить, над чем конкретно работал твой отец?

— Над чем работал? Если сказать проще, сначала он искал взаимосвязь, — почему вирус действует именно так, информации о его компонентах нигде не было. Ему удалось их выявить или почти удалось, но он успел воспроизвести формулу. Последнее над чем он хотел работать — это понять таких, как ты. Но как я уже говорил, он собирал информацию, которой было очень мало. Думаю, я больше узнал от тебя.

— Сложно создать "таблетку" от этого.

— Вряд ли таблеткой обойдётся. Мне стало ясно, что задействована слишком сложная система.

— Что ты хочешь сказать? Ничего не получится?

— Почему ты хочешь в этом участвовать? — теперь он заинтересовался разговором.

— Ты был прав во всем. То, что внутри нас, убивает, это как яд, — еле произнес я.

— Интересно, и почему же ты изменил свое мнение? — вдруг начав протягивать слова, поинтересовался он с завидным волнением.— Или ты решил, что таким же способом у тебя получится вылечить всех. Не будь уверен, что ты выдержишь, надо ещё работать над твоей способностью переносить энергию, что ты отбираешь.

— Я его не менял, всего лишь пытался не думать, как ты. Так у тебя нет мыслей, как исправить это, раз мне так сложно?

— Если ты мне поможешь, то мы поймем, как это влияет на тебя, а ты на остальных. Пока я придерживаюсь мыслей насчет применения своей разработанной теории, это может заглушить или сам вирус или восприятие. Смотря, как сможем действовать. Но у нас может ничего не получиться. Если мы серьёзно займёмся разработкой, что влияет на тебя, то нам потребуется аппаратура, которой у меня нет. Да и все равно может ничего не получиться.

— Почему?

Очень он умел обнадежить.

— Не забывай, изначально вирус был создан для регенерации клеток. Мы можем столкнуться с тем, что он восстановится, если мы попытаемся как-то заглушить его. Что-то вроде самозащиты, понимаешь?

— Не совсем. Я же могу забирать энергию, как в случае с Надей.

— Регенерация намного медленнее, чем разрушение. Тебе понадобятся годы опыта, чтобы постепенно увеличивать свою возможность принимать чуть больше энергии с каждым последующим разом. Одним словом, это слишком долго, и скорее всего тебя это когда-нибудь убьёт. — После паузы он добавил: - Но я все еще думаю над этим.

— Я помню.

Я думал о том, когда папа был в больнице и вытягивал из меня и Даши нашу энергию, понимал ли он это, но он просил, чтобы мы не трогали его? Я ещё не сталкивался с тем, чтобы кто-то забирала энергию у меня. Значит отец способен на это, это происходило иначе, будто не зависело от него. Уверен ли я? У Даши практически наполовину уменьшилась ее энергия, и чувствовали мы себя не очень, мягко сказать.

— Еще нужно подготовиться и завтра можем снова попробовать. Ты готов?

— Возможно, но мне надо еще подумать, — устало подытожил я.

— Отлично, — вполне сдержанно ответил Валентин, — но скажи, что-то случилось?

— Каждый день что-то случается. Тебе не кажется, что каждую минуту что-то происходит, но мало кто это замечает?

— Ты о чем?

Я продолжил:

— Может у тебя есть таблетка, чтобы уснуть, желательно надолго? — и закрыл глаза. Кресло словно поглотило меня.

— Этому есть название. Рэй?

По мне прошел небольшой разряд. Я откинул его руку.

— Не трогай меня.

— Почему не контролируешь себя?

— Не хочу, я устал. Можно мне пару минут? — я снова попытался слиться с креслом.

— Ты нормально спишь?

Если бы не голос Валентина, то здесь было бы уютно.

— Кажется, мне пора, — я собрался подняться.

— Постой, это из-за вчерашнего? Мне же надо все знать, — он перегородил мне путь.

— Нет, видимо плохо спал всё - таки. Да, я признаю, я плохо сплю.

Он покачал головой, попросил моё запястье, сморщил нос.

— Хм, странно. Ты вообще спал? Твой пульс еле чувствуется, а после вчерашнего должен только пытаться успокоиться. — Хмурясь, он отпустил мою руку. — Мой отец, он отрицал наличие в себе изъяна, способностей, и это часто приводило к травмам, особенно когда он работал в лаборатории. В итоге у него заболело сердце, на что он не хотел обращать внимания, затем у него начались головные боли, однажды он случайно отравился, стал плохо соображать! Он говорил, что это внутри него управляет им.

— И? — я не понял, зачем он рассказывал мне подробности.

— Он не думал о себе, не мог спать, забывал есть!

— Зачем ты мне это говоришь?!

— Ты напомнил мне его.

— У меня все нормально, — я встряхнул руки, чтобы убрать их из докторских оков. — Но у вас это с сестрой с рождения? Как вы научились управлять собой, если отец был против?

Он посмотрел на меня с желанием продолжить свой разговор, но вдруг перешел к ответу на мой вопрос:

— Я поступал наоборот, делая выводы, глядя на отца, а сестра долгое время не могла справиться, пока не встретила Юрия, который познакомил ее с Дмитрием. Она, оказывается, многому научилась у него.

— У Дмитрия?

Тогда все понятно. Она умеет то, что и он, и смогла закрыться от меня, я ее даже не почувствовал.

— А ты хорошо знаком с ним? Что он может? — он нахмурил брови.

— Это оставим на следующий раз, мне пора.

— Хорошо, — он отошел в сторону, — но, если ты согласишься искать выход вместе со мной, ты должен будешь говорить все, что чувствуешь. И не обещаю, что все будет легко, — он протянул ладонь, но заметив, что я не отвечаю, добавил: — Ладно, мы можем обойтись без этого.

Я не уверен, что могу справиться с собой.

Мы договорились созвониться, и я поехал к Даше. Я обдумывал наш разговор. Все-таки странно: Валентина не задело то, что в основном я задавал ему вопросы, обычно он ждет от меня больше информации или сокрушается, что я мало ее даю. Какой-то он не такой, подумалось мне и забылось.

Уже начинало темнеть, зажглись фонари вдоль дорог, магазины светились праздничными украшениями - со стен мелкими белыми лампочками переливался электрический снег, у входа стоял и ярко зазывал всех к себе воздушный снеговик, у него даже развивался красный тонкий шарфик, будто ему могло быть холодно. Даже на деревья зачем-то насыпали электрические снежинки, они больше напоминали яблоки. На тротуаре то и дело останавливались пары и подростки, и, смело хохоча, фотографировались или шутили со снеговиком, даже закидывали друг друга снежками.

Этот кусок дороги напомнил мне как я защищал Дашу от мотоциклиста, меня тогда задела ее энергия, словно взорвалась в момент, как Даша испугалась. Именно тогда мы впервые встретились с ее отцом. Но это было так давно, словно не здесь, будто и не со мной.

Я скорее поднялся на второй этаж и постучал в знакомую дверь, чтобы скорее наступил новый момент, чтобы наступило настоящее, сиюминутное. Я постучал снова. Даша наконец открыла дверь и тут же скрылась внутри квартиры, крикнув мне, чтобы скорее захлопнул дверь. Я понял, что она в ванне и, услышав кошачье мяуканье, даже рычание, заглянул в открытую дверь. Картина была странная: ее кот, мокрый и худой, как оказалось, весь в пене, сцепившись когтями передних лап за край, пытался выбраться, помогая себе задними конечностями и успевая царапать хозяйку. Я быстро скинул куртку и поспешил помочь.

— Сегодня банный день кошек? — спросил я, направляя на кота душ, отчего он стал дергаться сильнее.

— Рома! Лучше держи, ты сейчас будешь весь мокрый! — она звонко рассмеялась от моих слов. Ее волосы чуть растрепанные, частично собраны в маленький хвостик, часть волос падала на морду кота, когда Даша наклонялась к нему. Я переключил душ и убрал ее волосы, но из-за этого она выпустила кота из рук, и он, наконец, вырвался, выскочил из ванны и убежал. С криком Даша бросил за ним. Я нашел ее в комнате, она заглядывала под кровать и просила его выйти.

— Ты думаешь, он тебя послушает?

— Не смешно, его надо высушить. Он дрожит.

Я предложил отодвинуть кровать, тогда она его поймает со своей стороны. Но проделав это, кот оставался сидеть у стены, позволив мне подойти к нему. Я схватил его и взял на руке, весь дрожа, он зашипел, но я прижал его к себе, и он успокоился, почувствовав тепло.

— Теперь ты точно мокрый, посмотри на свою рубашку, — Даша подошла ко мне с полотенцем, пытаясь укутать в него кота, но он снова зарычал. Тогда я сделал это сам. Мы сели на диван, а Даша ревниво, но все же шутливо отнеслась к нам с котом и продолжила вытирать его вторым полотенцем, отчего животное забилось мне подмышку.

— Все, хватит, давай его сюда, он пойдет на свое место, — Даша попыталась схватить кота.

— Нет, постой, пусть останется, — я перехватил ее руки.

— Это не смешно, я принесу тебе футболку, — она попыталась освободиться.

— Нет, посиди со мной, — я отпустил ее руки и указал на место рядом с собой.

Она осталась сидеть и улыбаться так близко, что ее растрепанные волосы оставались на моем плече. Я вспомнил про подарок, оставленный в коридоре, но мне не хотелось прерывать эту минуту. Ее тонкие пальцы касались меня, когда она гладила дрожащего кота. Можно было наблюдать за ее пушистыми ресницами. Она вдруг подняла на меня глаза и наши взгляды встречаются. Даша замирает на секунду. Может в этот момент сказать, как она нравится мне? Как мне хочется, чтобы такие дни были у нас чаще. Чтобы я мог видеть ее взгляд именно таким - таким теплым и родным. Мы вроде бы постоянно рядом, но мне этого не хватает. "Как же я её люблю!" - кричит сердце, но слова так и не срываются с губ. Я не могу. Так нельзя. нао взять себя в руки.

— Я же пришел сказать, что Алан пригласил нас к себе отметить Новый Год. Ты же поедешь? — я с надеждой посмотрел на нее, а ее глаза мгновенно расширились.

— Конечно! Как здорово, Рома!

Меня удивило с какой легкостью она согласилась, я боялся, что она задумается над такой возможностью, но Даше почему-то идея поехать в крупный многолюдный город, в современную квартиру, напичканную электроникой, показалась интересной.

— Серьезно?

— Ты же будешь со мной? — она снова потянулась погладить кота.

Конечно.

А вдруг это плохая идея?

— Ты представляешь себе? Москва! — Даша вдруг встала с дивана и посреди комнаты начала удивленно размахивать руками. Кот дрожал у меня на коленях. — Прошлый раз у нас же получилось? Конечно, мы были в основном в больнице, но все же! А кто еще будет из гостей?! — она ахнула от восторга.

Пожал плечами. Забавно наблюдать за ней, она словно ребенок радовалась елке. Но так можно любоваться ею.

— Как? Ты не знаешь?

— Думаешь, будут еще гости?

— Не сомневаюсь, даже с нами Алану станет скучно. Наверняка он еще кого-нибудь пригласил.

— Какая разница. Кстати, я принес подарок. Посмотри у зеркала на полке.

Даша игриво посмотрела на меня и ушла в коридор, откуда послышались восторженные возгласы. С коробкой в руках она вбежала в комнату.

— Это мне? — она повертела её. — У меня тоже кое-что есть для тебя!— Даша достала конверт и вручила мне, — Только прочти позже! Хорошо? Обещаешь?

И я пообещал.

— Спасибо тебе! — она снова стала вертеть подарок.

— Сейчас тебе нужно успокоиться.

— Спасибо! Рома!

— У меня есть к тебе одна просьба. Ты откажешься, но я прошу выслушать меня и попробовать.

— В чем дело? — она села рядом, потеряв улыбку. Кот выпрыгнул, изогнулся дугой и встряхнулся.

— Я прошу твоего разрешения попробовать забрать у тебя энергию, сколько смогу, я прошу попробовать! Ты единственная, кто готов выслушать меня. Поверь, ничего страшного не случится, мне нужно попробовать. Пожалуйста.

— Что, Рома? Ты в своём уме? — она давно округлила свои большие глаза. — Что ты говоришь? Я не понимаю, как мы только говорили об этом. Ты же не специально ночью?

— Нет, тогда случайно произошло, мы уснули, как ты и говорила. Я бы не посмел. Поэтому прошу тебя сейчас.

— Ты понимаешь, что просишь - чтобы я сделала тебе больно?! Ты с ума сошёл.

— Послушай, — я взял её руку. — Мне нужно попробовать, я могу контролировать процесс, и тебе всего лишь достаточно отпустить мою руку, все прекратится.

— Зачем? — она поднялась, высвободившись.

Что мне ей сказать?

— Я должен попытаться. С каждым разом мне легче.

— Ты это проделал уже много раз? Рома!

— Нет, я не... Пару раз. Но разве ты мне не доверяешь? Пожалуйста. — Как ее убедить? — Если эта способность есть во мне, разве не стоит её развить? И с кем, если не с тобой? Если контролировать, то ничего в этом страшного нет.

— Рома. А если было бы наоборот: если бы ты делал мне больно с каждым прикосновением?

— Что говорить о том, что невозможно?

— Давай так, сначала расскажи, как это будет, что мне делать, если что. Вряд ли мне стоит звонит в скорую, если ты отключишься.

— Хорошо. Хорошо. — Я встал рядом и наблюдал за её взглядом, Даша смотрела прямо мне в глаза. — Я уже сказал, тебе достаточно отпустить мою руку, во-вторых, даже если что-то пойдёт не так, тебе нужно отпустить меня, затем один-два раза коснуться, стараясь не трогать меня лишний раз потом, не тормозить. Твоя энергия поможет мне прийти в себя, это в крайнем случае. Но, думаю, я постараюсь, и все пройдёт нормально. Нужно вовремя отпустить. Ты почувствуешь облегчение, ведь так? Тоже прислушайся к себе.

Она прикусила губу.

— Может не стоит сейчас этого делать? Одним. Может...

Я не дал ей договорить и обнял, давая понять, что могу контролировать нас. Она сложила руки за моей спиной. Вдруг я услышал горячее дыхание :

— Если ты мне обещаешь быть осторожным. Не делай из меня убийцу дорогого мне человека.

Я задержал дыхание, мурашки убежали вниз по спине. Нужно взять себя в руки. Она может произносить вслух то, что хочет, а я нет. Я дорог для нее? Это то же самое как признаться.

— Обещаю.

— Тогда ладно. Нет. Подожди. Все же я не могу.

Мы стояли обнявшись. Что может быть лучше?

— Ты не веришь мне?

Я дал обещание.

— Не в этом дело, Рома, — онас теплотой протянула мое имя, — ты сам не можешь знать, как всё проёдет и получится ли у тебя.

Мне вдруг пришло в голову, что это намного лучше, так я ближе, лучше чувствую её. Мокрое пятно на футболке сначала казалось холодным. Она разрешила. Она согласилась! Мелкие мурашки снова возникли на мне, но сначала на шее, затем побежали по рукам. В области груди что-то загорелось, потеплело, и я почувствовал привычный поток, как мелкий песок, что рассыпался по всему телу.

Всё как обычно. Мелкие частицы проникали по всему моему телу, каждая клетка, которая прикасалась к этой девушке, забирала её энергию. Я представил, что могу забрать ее энергию постепенно, понемногу.

Кончики пальцев горели, щеки начинали пылать. Я сильнее прижался к ее щеке, вдыхая аромат. Так легче дышать. Легче дышать, пока не начало покалывать сердце. Но пока я могу это стерпеть. Нужно успеть забрать энергии как можно больше, к тому же вдруг следующего раза не будет, она больше не разрешит. На этом этапе мне неясно сколько я забираю. Интересно, что она чувствует?

Постепенно я забирал энергию, вытягивал из нее, и вдруг понял, что не могу пошевелиться! С каждым вдохом к сердцу будто приближается осколок, но я не мог сам прекратить процесс. Мысленно просил Дашу сделать что-нибудь, услышать меня! В миг, когда возник треск и искра, она наконец оттолкнула меня.

— Ох ты… — Я свободно вдохнул воздух и посмотрел в потолок. И упал. Поднял руку. — Все хорошо! Просто жди!

Даша опустилась недалеко от меня, приподняв голову, я увидел, как она по своей привычке преподнесла руки к губам.

— Я могу чем-то помочь?

— Если у тебя есть стакан молока…. — Я еще пытался дышать.

Через минуту она вернулась. Я поднялся, чтобы отпить глоток, но понял, что безумно хочу пить.

— Как ты себя чувствуешь? — вместо того, чтобы передать стакан ей, я поставил его на пол, рядом.

— Я? Я и так чувствовала себя неплохо последнее время. А сейчас…да, вроде я чувствую облегчение. Точнее я не чувствую, тяжести, как бывает. Лучше скажи, как ты.

У меня усиленно кололо в боку, особенно при любом движении.

— Как видишь, все нормально,— я сел на диван, — сколько прошло минут? Ты не заметила случайно?

— Минут две-три.

— Две-три минуты?! — выдохнул я. Мне показалось прошло полчаса.

Я попросил коснуться её, чтобы определить сколько энергии осталось. С первой попытки не получилось.

— Рома, извини, я видимо внезапно…— боясь снова коснуться меня, она поднесла свои руки к лицу.

— Уже все нормально, — я лег на диван, предпочитая теперь рассматривать потолок, так меньше болело в груди, — я только полежу немного.

— Конечно. Рома. Прости… — я услышал ее над своим ухом. — Точно все нормально?

— Да, все нормально. Не обращай внимания, — закрыв глаза, я словно провалился куда-то. В тишине, когда только волны секундной стрелки обозначали явное существование, мне, наконец, стало спокойно. Вокруг не было ничего: ни толпы людей с неизвестными мне людьми, ни приглушенного звука выстрела, ни рук, которых я не мог не касаться, ни лиц, что смотрели на меня со страхом, отвращением или непониманием, ни страшных теплых лиц дорогих мне людей. Осталась только досада от почти пойманной добычи, почти понятой гипотезы и почти схваченной руки.

Тишина превратилась в неподвижную воду, отчего я застыл на месте, не мог пошевелиться и только смотрел на белое-белое солнце. Оно было настолько ярким, что я закрыл глаза рукой.

Я в ужасе проснулся, понимая, что чувствую присутствие Даши. Похоже я заснул на диване и проспал до поздней ночи. Поднявшись, я понял, что ее даже нет в этой комнате, и я снова, будто проецирую ее энергию на расстоянии и чувствую её. Взглянул в телефон: два часа ночи, и папа просит подтвердить, если я у Даши. Убедившись, что она спит в своей комнате, я тихо ушел. Дома обнаружил, что Алан с отцом еще не спят, их смех можно было различить еще в коридоре, я не смог пройти незамеченным.

— Роман!

Я остановился на резкий зов Алана. Похоже они вспоминали забавные истории, папа сидел за столом в необычно веселом для него настроении, но я все равно оказался под его внимательным острым взглядом.

— Вы что пьяны? — я обратился к Алану, занимающему место ближе ко мне. Его лицо еще выражало насмешку.

— А ты будешь меня отчитывать? Такой серьезный.

Я снова посмотрел на отца и покачал головой. Но Алан продолжил:

— Ты совершаешь большую ошибку, ты знаешь?

Странно слышать его слова вместе с какой-то легкой усмешкой, я уточнил:

— Что я должен знать?

— Ха, Олег, тебе надо с ним что-то делать, ты посмотри - он бросил девушку и вернулся домой ночью! Кто же так делает?!

Да уж, ну и шуточки у него. Отец рассмеялся и махнул мне рукой, предлагая уйти, но я обратил внимание на руку:

— Папа, тебе нужно отдыхать.

— Хорошо, — он кивнул. — Алан, слышал?

Я ушел к себе и как ни старался, не мог уснуть. В любом случае было все равно - утро это или вечер - за окном теперь чаще всего темно. Все тот же вид из окна, все тот же отблеск снега вокруг фонаря во дворе, крыши машин в снегу, словно в шапках. Стоит ли мне продолжать бороться? Будет ли возможность у нас с ней когда-нибудь обняться, без боли, поцеловать без боли? И стоит ли мне ждать такого чуда? Или дело в другом? Могу ли я сам контролировать энергию настолько, чтобы перетерпеть порог боли и заставить сердце не пытаться убить меня?

Её взгляд. Мог ли я признаться ей, что она мне также сильно дорога? Мог ли я ей признаться? Я вспомнил конверт, что мне вручила Даша как подарок. Включив настольную лампу, я раскрыл и начал читать:

Пусть теплым ветерком начнется новый день,

И западет украдкой в душу.

Сегодня, завтра, через много лет

Тебе он будет очень нужен.

А ты открой глаза, не закрывай.

Пусть даже в темноте не оглянуться.

Я за тобой иду, не забывай.

Обратно больше не вернуться.

А ты не молчи, скажи хотя бы мне,

Зачем, задумавшись, ты прячешь руки

И испытываешь муки,

Когда их протягивают тебе?

Ты если смотришь, то издалека,

Но не оценивая, кто хуже, а кто лучше.

А позабыв про самого себя,

Чужую рану своим сердцем глушишь.

Но ты решил, что и сам чужой!

И не окликнул тебя даже голос мой:

Один, бросаешься вперед, за дверь, к стене.

А помощь ведь нужна не им, - тебе!

Я не знал, что она пишет стихи. А что же я в ответ? Надо что-то ответить ей при встрече. Зря я прочитал - мне стало так грустно, я так по ней скучаю...

Утром папа заглянул ко мне в комнату.

— Думал, ты еще спишь.

— Аналогично, папа. Вы вчера долго сидели.

— У вас с Дашей все нормально? — начал он, но я уже понимал, что это не просто отвлечённый вопрос.

— Что значит это нормально?

— Согласен, у вас достаточно непростая ситуация, но ты можешь поделиться со мной. Рома, что с тобой происходит? — он присел на кровать. — Ты так и не прилег.

— Не смог уснуть.

— Который раз, Рома.

Отец говорил как обычно, спокойно, но во мне словно уже выскребали слой за слоем мягкие ткани.

— Может, у вас что-то произошло? Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной? - он продолжил осторожно вытягивать из меня по частичке.

— Все как обычно.

— Как она? Все в порядке? Может ей стоит еще пожить здесь?

— Да. А когда должны отпустить ее отца? — возможно я смог переключить разговор, к тому же на интересующую меня тему.

— Ее отца? — папа зачем-то переспросил, затем на долю секунды углубившись в свои мысли, ответил:— Думаю, вчера он должен был быть свободен. Ты считаешь он может навестить Дашу?

— Это плохо?

— Совсем нет. Он ее отец, она сама решит, может ли общаться с ним. Может показаться, что я, наконец, даю ей право выбора через столько лет, но тогда дело было не только в ней. Он влиял на многих. А сейчас... А сейчас есть большое "Но". Ты считаешь, что ему можно верить?

— Наверно. Это ты с ним договаривался.

Папа замолчал. Он сидел со мной в одной комнате и молчал. Молчал, но был рядом как мой отец. Иногда его присутствие дома приносило мне спокойствие, как бывает при потере какой-то вещи, важной или нужной, и когда теряешь ее и не замечаешь этого. При обнаружении испытываешь за одно мгновение острый спектр эмоций, бросаешься на поиски, и только отыскав, успокаиваешься, но никогда не забываешь ту секунду. Но когда папа сидел со мной в одной комнате, когда вот так молчал, наверняка пытаясь всмотреться в мое сторону, когда слышалось только его дыхание во время этой тяжелой паузы, мне казалось он хочет услышать не меня. Был ли я тем, кого он представлял себе? Скорее всего он лучшего обо мне мнения, чем оно есть. Он все замечает, знает, значит в курсе того, что я сделал и что могу, и уже второй раз пытается заговорить со мной об этом, в отличии от меня. Но он молчал.

Я оглядел свою комнату, сколько мог. Теперь мне казалось, будто я не помню ни одной мелочи, ни одного предмета и узора. Может я никогда не обращал внимания на стены, постель, может на них и нет узора, несмотря на темноту облаком, окружающую нас? Я знал только то, что было в тот момент передо мной, тот уголок стола, где я сидел и ждал, когда отец заговорит, пока не понял, что это может быть взаимно. Время будто замерло.

— Папа, ты знал, что я пойду к нему?

— Я не мог этого знать, но, когда мне пришла мысль что ты можешь захотеть с ним поговорить, я посчитал необходимым дать тебе эту возможность. Заю, что ты с ним виделся.

— Ты считаешь, я не должен был этого делать?

Вдруг отец встал, подошел ко мне и включил настольную лампу рядом со мной, как будто всегда помнил, где ее кнопка и не решался этого сделать раньше. От вспышки света я вздрогнул.

— Рома?! — странно тихо воскликнув, папа наклонился посмотреть на меня. — Ты считаешь, что я могу в чем-то ограничивать тебя? Ты противоречишь своим словам! Посмотри на меня.

Я поднял голову. Он смотрел нахмурившись, смотрел прямо мне в глаза, как будто пытался понять все без слов.

— Я договорился никак не мешать вашей встречи для того, чтобы обезопасить тебя! Но если в какой-то момент тебе оказалась нужна его помощь, то пусть так и будет. Мне очень тяжело от этой мысли, что это все же произошло, я бы предпочел, чтобы ты пришел ко мне, но видишь, как сложилось. Надеюсь, он помог тебе, не знаю в чем. Но ты пожалеешь, что был там. И я никогда не пойду против тебя! Меня беспокоит ход твоих мыслей.

— Ты не думал, что лучше было сделать наоборот?

— Ты обижен на меня из-за этого? Или из-за Даши?

Теперь я был удивлён ходу его мыслей.

— Хорошо, — продолжил папа, не дожидаясь ответа. — Ты зависим от Дмитрия, не знаю точно почему. Возможно, он показал тебе то, что не смог объяснить или дать я. Тебе нужно было его слово и я поспособствовал этому. Если тебе это помогло, я рад. Если нет, значит я снова ошибся. Извини.

— Нет, все нормально. Я сам точно не знаю, зачем поехал к нему.

— Это вряд ли. Ты не хочешь признаться даже себе, тебе стоит задуматься. Но ты все же винишь меня? Считаешь, я должен был не допустить твоей встречи с ним?

— Именно! — послышался голос Алана, — Я так считаю, ничего хорошего он не может дать! — он включил свет и продолжил застегивать рубашку уже посреди комнаты. Отец все так же тяжелой фигурой стоял у окна, опустив глаза в пол. — А, Рома? — он потрепал меня по голове как ребенка.

Папа вышел из комнаты, Алан только посмотрел ему вслед.

— Ладно, — он улыбнулся мне, — у меня есть подарок для тебя. У нас. Секунду, — протянул Алан, после чего сходил за подарком. Это был ноутбук. — Японский, — прокомментировал он, одновременно пытаясь застегнуть часы, которые тоже успел захватить из комнаты и наблюдал за мной. — Не поможешь?

Убрал ноут и взял часы из его рук, он подставил запястье.

— Так Даша поедет с нами? Ты же вчера к ней ходил?

— Да, она в восторге. Готово.

— Спасибо. Не ожидал от нее. Почему она согласилась? — допытывался Алан.

— Почему бы нет? Это же Новый год. Все любят Новый год. Спасибо за подарок.

— Хм. На здоровье.

Ближе к вечеру мы заехали за Дашей, поехали по направлению Москвы. Дашу очень удивила машина Алана, а он в свою очередь был доволен таким вниманием, как и любой другой, готовый выложить все свои ценности за кусок дорогого железа в красивой упаковке.

Я пытался не смотреть на Дашу. Почему-то вдруг мне стало неловко перед ней. Она сияла и слушала Алана, рассказывающего про гостей и его подругу. Папа искренне удивлен. Неужели для его друга это не свойственно? Но кто бы ни была эта женщина, он впечатлен ею, это заметно. Даже проведение встречи где-либо, но не в дорогом ресторане, а у него дома, говорили о важности его поступка и решения показать ей что-то личное. Но его машины, мягко сказать, искажали представления о нем и о его истинных намерениях и намерениях этой девушки. Но папа удивлен. И только он сидел серьезный, в отличии от Даши и Алана. Я слышал их смех, упустив причину этому.

— Рэй!

Я не ожидал это услышать от Даши. Отец обернулся на секунду в мою сторону.

— Действительно сработало! — словно в шутку произнес Алан.

— Извините, я задумался.

— Представляешь, твой не помнит.

— Что не помнит?

— Не что, а кого. Ты тоже в облаках витаешь? Я же говорю, пригласил гостей, мы знакомы еще со спортивной школы, а Олег не помнит! — возмутился Алан, продолжая вести машину, разметая вечернюю темноту, опустившуюся на дорогу. На нашей полосе почти нет встречных авто, отчего кажется, машину поглощает туннель из сумрака, который поворот за поворотом разрезали фары, огибая при этом деревья и кусты, вытаскивая их из уютной темноты.

— Столько лет прошло, неудивительно.

— Спасибо, Рома, — папа поблагодарил меня, спокойно продолжая смотреть вперёд.

Только Алан вздохнул, сбавляя скорость, мы подъезжали к населенному пункту и теперь салон автомобиля доставал оранжевый свет фонарей, а я мог увидеть лицо Даши. Она тоже смотрела на меня и хотела что-то сказать, но заговорил Алан, обращаясь к отцу:

— Олег, с этим надо что-то делать.

— Может быть, — почти безразлично ответил отец.

— Значит, вы познакомите нас с той самой…? — Даша вдруг энергично развеяла чуть нахмурившуюся тишину. — И давно вы знакомы?

— Как сказать, — с улыбкой протянул Алан, — около месяца, по сути даже меньше.

Даша с увлечением расспрашивала его об этой таинственной женщине, даже с каким-то девичем энтузиазмом. Неужели этого достаточно? Я иногда посматривал на нее и на папу. Он затих и лишь иногда откликался на Алана, когда тот громко отбивался от дашиных противоречивых вопросов. Папа лишь заметил, что на него это не похоже, на что Алан никак не ответил.

Это продолжалось пока мы не приехали в Москву. Даша пыталась успеть рассмотреть все, что могла, что ей было доступно за стеклом. Похоже она была охвачена тем настроением, когда наконец выбираешься в большой шумный город, от которого кругом голова, а все досягаемое приносит новое приятное волнение, поэтому она бросила интересоваться гостями, превратившись в одну из них подобных.

Я все не мог понять, как быстро все может меняться. Я смотрел на девушку, кажется знакомую мне, которую я должен достаточно знать, чтобы предугадать ее действия или слова, но видел ее будто незнакомкой, далекой мне, неузнаваемой. Даша улыбалась и смеялась, делясь праздничным настроением, не задерживая долго на мне своего взгляда, не пытаясь взять за руку. Слишком аккуратно. Так же, как иногда я чувствовал ее энергию на расстоянии, казалось теперь я чувствовал ее беспокойство, проникшее с ее улыбкой и светлым взглядом. Невозможно припомнить, чтобы я испытывал с ней подобное. Обычно Даша не давала мне заметить этой капли, которая будто чернильным пятном разъедала нашу связь, какой бы она ни была, а теперь я это явно чувствовал.

— Приехали, — Алан щелкнул фиксатором ремня безопасности, помогая отцу освободиться.

— И в какой момент она появится? — поинтересовался папа, когда мы уже все оказались в квартире Алана, в которой вкусно пахло то ли сыром, то ли чем-то молочно-горького вкуса. На подставке у входа стоял пышный букет, в открытой комнате тоже виднелись цветы в напольной вазе.

— Скоро подъедет, — он с улыбкой взглянул на часы. — Пойдем, я тебе все покажу, а они найдут место, где приземлиться. И аккуратно, там накрывают на стол!

Алан куда-то увел отца. Неудивительно, в его огромной квартире можно заблудиться. По привычке я пошел за Дашей. Мы оказались в огромной столовой. У окон овальный стол, занимавший всю длину стены, две девушки расставляли стулья вокруг него, не обращая внимания на нас. На одной, той что была лицом к нам, я заметил бейдж с именем и названием, скорее всего из ресторана. Даша кинулась разглядывать стол, подаваясь вперед, вдохнула аромат и засмеялась каким-то воздушным смешком, что меня удивило.

— Даже не знаю, для кого он так старается, — она подошла ко мне, не пряча улыбку.

— Алан всего лишь не изменяет своим привычкам, — ответил я. Даша стояла рядом, меньше чем в одном шаге от меня, завела руки за спину и, покачиваясь, рассматривала стол уже на расстоянии.

— Возможно, возможно. А как ты? Тебе здесь комфортно? — она вдруг перевела взгляд на меня и застыла. Ее волосы немного растрепались после шапки и теперь, как легкие пушинки цветка, украшали лицо. Мне хотелось поправить их, в то же время оставить так, но Даша завела руку и будто по привычке пригладила непослушные волоски. Она делала это как будто совсем не задумывалась, интуитивно, словно знала, какая она сейчас передо мной. Можно было так и остаться стоять рядом с ней, не замечать голоса Алана и отца где-то в глубине, работниц ресторана, похоже официанток, которые все так же продолжали накрывать на стол, снова и снова возвращаясь на кухню за новым блюдом. Рыба, фрукты, колбасы, вино и другие напитки. Я отвлекся.

— Рома.

— Я? Ты беспокоишься обо мне?

— Я же с тобой разговариваю, точнее пытаюсь. Ну, что с тобой?

Даша неподвижно стояла на расстоянии локтя, как будто боялась нарушить между нами невидимые рамки.

— А что со мной?

Ответить она не успела, запела мелодичная музыка дверного звонка. Одна из девушек у стола подняла голову, но уже послышался голос хозяина дома. Даша, порхнув, как бабочка, побежала к двери. Когда же я подошел - увидел отца, улыбающегося, видимо, настрою своего друга, подшучивая над ними, когда тот задержался у зеркала.

Наконец, распахнув широко дверь, мы все увидели женщину, так заинтересовавшую Алана. Я заметил, как Даша с интересом начала детально рассматривать ее, пока та скидывала пальто в руки Алана. Оказавшись в темно зеленом платье с блестками, словно ёлка, она предстала перед нами, смущенно улыбаясь и взаимно рассматривая нас. Я понимал ее смущение, но у меня появились сомнения в искренности ее нахождения здесь. Я видел своими глазами ее знакомство с Аланом и не мог отрицать, что он не заинтересовался ею, но то, как она теперь была представлена нам, не выходило у меня из головы.

— Познакомьтесь, это Виктория! — Алан приобнял ее за плечи и чуть направил вперед, представил Дашу.

— Очень приятно познакомиться, — Даша наверняка устала улыбаться, но продолжала это делать и шагнула ко мне.

— Так, с Ромой ты знакома, а это мой друг, Олег, его отец.

Алан был настолько открытым, что я не мог поверить, действительно ли он так серьезно относится к Виктории? Она же, посмотрев на меня, перевела взгляд на отца. Очевидно, она волновалась.

— Вы Олег?

— Мы тоже виделись, — отец улыбнулся ей, — наверно, ты не помнишь?

— Так, интересно, — Алан вопросительно посмотрел на друга.

Виктория мотнула головой.

— Правда? Когда?

— Несколько лет назад я приезжал к твоему отцу.

— Нет, не помню, — она чуть шире распахнула глаза, — Неужели?

— Тогда нас не представили, но твой отец говорил о тебе.

— Говорил? — как и у папы, улыбка растворилась на лице Виктории. Алану этот разговор не понравился или он почувствовал себя в стороне.

— Отлично, все знакомы. Проходите, поговорим, познакомимся поближе, вы нам расскажете… — он посмотрел на отца, но тот будто отмахнулся.

— Как интересно, — я вдруг почувствовал тёплое дыхание на шее, — откуда ты ее знаешь?

Я обернулся. Дашины глаза, как начищенное зеркало, блестели озорством. Но вдруг она сделала шаг назад, не видя за собой огромную вазу.

— Ой!

Я успел схватить за локоть, оставляя ее в вертикальном положении. Ваза с цветами свалилась, разливая ровным слоем воду по паркету, как дешевый мед. Все обернулись на грохот.

— Что случилось? — папа первым подошел, осматривая нас. Я отпустил ее руку.

— Извините, я задела случайно, — Даша указала на пол. Цветы помялись и намокли.

— Ну что там? Если все в порядке, оставьте, — нетерпеливо крикнул Алан, уходя с Викторией вперед.

— Все нормально? — папа остановил свой взгляд на мне, а буквально минуту назад у него было беззаботное выражение лица.

Я спокойно ответил:

— А разве нет? Пойдем.

Я еще успел заметить, как возникшая мысль заставила его нахмуриться, но он ничего не сказал и последовал за мной.

Виктория осматривала огромную столовую, без смущения восхищаясь каждой деталью.

— Когда приедут остальные гости? — Даша присела рядом с Аланом на диван.

— Еще будут гости? — Виктория оторвалась от стены.

Из большого окна можно рассматривать плавно уходящую наверх дорогу, по которой то и дело перетаптывались машины, обмениваясь красными огнями. Из-за широкой улицы дома напротив казались очень далеко и теряли свои вершины на фоне темного неба.

— И что ты видишь?

Я не заметил, как ко мне подошел отец. Я оглянулся: Даша с Аланом о чем-то спорили, Виктория все также стояла недалеко от них, но уже с бокалом и тоже смотрела на меня.

— Дорогу. Папа, так ты знаком с теми, кого мы ждем? Ваши друзья?

— Какие-то знакомые по спортивной школе. Но я так и не вспомнил точно кто это, — папа указал на окно. — Красиво, но как замкнутый круг.

— Кажется ты не взял лекарства, — заметил я. — У тебя, наверное, болит рука?

— Да, видимо забыл, но все нормально. Может дело не в таблетках?

— Точно?

— Точно. Но тебя не только это беспокоит? — он встал, загородив вид из окна.

— Папа, ты снова начинаешь этот разговор.

— Да, а ты так же не хочешь ничего говорить мне. Я прекрасно вижу, что с тобой что-то происходит, пытаюсь поговорить с тобой, а ты только молчишь!

— Ничего со мной не происходит, а во-вторых, сейчас не время, — я обратил внимание, что в комнату вошли гости. Я даже не слышал звонка. Отец рассматривал их.

Мужчина, их ровесник, выглядел на свои годы, мягкого телосложения и чуть ниже Алана и отца. С ним женщина со свежим лицом, спокойная, в теплом пуловере с украшением на шее. Она не растерялась, и пока друзья обменивались рукопожатием, знакомилась с девушками. Наблюдая эту сцену, я понял, что отец вспомнил давних знакомых. Он подозвал меня.

— Это Сергей и Ирина, — отец представил мне пару. Мужчина протянул мне ладонь. Неуверенно, но я подал руку.

— Значит, это твой сын?! — восхищенно обратил Сергей к отцу.

— Роман, — я представился, почувствовав легкое рукопожатие.

— Молодец, — он отпустил мою руку и снова обратился к отцу, уводя его за стол. — Олег, как мы давно не виделись. Когда мне Алан позвонил и пригласил, сказав, что будешь ты, я тут согласился и даже обрадовался. Это же сколько лет! — снова повторил он, усаживаясь за стол. — Так, а что с рукой?

— Это боевая рана, — вмешался Алан, все это время наблюдая за ними.

— Да ты что?! — Сергей сделал удивленные глаза, на его широком лицо они стали огромными. — Я думал в наше время такого не может быть. Ты наверно дослужился до полковника? Генерала?

— Нет-нет, что ты, всего лишь капитан.

— Олег с тех пор не изменился, не удивляйся, — помотал головой Алан.

— Окей, это интересно, рассказывай тогда.

— Нет, это не интересно. Как-нибудь в другой раз.

— Ты уже нас огорчаешь, Олег. Но это мы пропустим мимо ушей, да? — он посмотрел на меня. — У тебя такой взрослый сын! Когда ты успел? И кого он мне напоминает? Подскажите.

Он стал пристально рассматривать меня. Я отвернулся к Даше. Она села по правую руку от меня, так, что я разделял её с отцом, наполняла его тарелку салатом, передала мне. Она все предусмотрела. Даша вдруг поймала мой взгляд.

— И сколько лет вы не виделись? — она задала вопрос, обратившись к отцу.

— Как раз, когда Олег познакомился с Машей, помнишь? — Алан загадочно обратился к гостю. Тот от удивления поднял руки.

— Точно! Вот что…Неужели? Ни за чтобы не поверил. Она же была такой…ледяной, даже удивительно.

— Она сейчас такая же, — добавила его супруга. — Рома, и чем ты занимаешься? Не пошел по стопам отца?

— Что вы имеете в виду? — я всего лишь уточнил, но женщина будто замерла.

Виктория что-то спрашивала у Алана и посматривала на отца и на меня.

— Он учится на программиста, — коротко ответил за меня отец.

— Интересным составом мы сегодня собрались, — начал Алан, — я рад, что могу вам представить Викторию, может мы не так давно знакомы, но со мной снова мой друг, с которым я хотел бы поделиться, ведь мы столько лет не виделись, надо наверстывать. Ты же снова не пропадешь надолго? — Алан кивнул на руку.

— Ладно, я понял, — папа улыбнулся.

— С Сергеем последнее время мы часто встречаемся по делам, а тебя, я надеюсь, смог удивить и преподнести сюрприз?

— Алан, ты любишь сюрпризы.

— Не только его ты смог удивить! — Сергей шутливо засмеялся. — Я, кстати, как-то спрашивал про тебя, он ничего мне не сказал! — он повел пальцем в воздухе. — А вы оказывается, тоже давно не виделись?!

— Удивительно, вы всегда старались быть вместе, — добавила Ирина.

— Да, все в жизни бывает…— вставил отец, — но мы отвлеклись, - Алан нам представил Викторию.

— Нет, мы заметили, — ответил Сергей и улыбнулся Виктория. — Это очень интересно на самом деле.

Она взаимно улыбнулась, посмотрела на отца:

— Я так поняла, что Рома тоже не видел отца много лет?

— Но теперь вы все вместе, — Ирина взялась за бокал, — даже мы увиделись через столько лет. Это очень приятно.

— Похоже у нас есть тост, — Алан встал.

— Кстати, об этом… — Сергей вспомнил какую-то историю с отцом. Все рассмеялись, припоминая это.

Только Даша все это время смотрела на меня, даже встретившись со мной взглядом, не опустила глаза. Ее будто не интересовали разговоры окружающих и их старые истории. Мне хотелось взять ее за руку или поправить вместо нее выбившийся волос. Но я не мог. Я не понимал, почему она на меня так смотрит, хотя я много чего не понимал, особенно себя. Почему все улыбались и смеялись, что привлекло Алана в этой женщине и что она тут делает? Кто эти люди? Где они все это время были? Зачем они сейчас здесь?

— У меня есть вопрос, — я попытался найти другую тему для разговора. — Чем вы занимаетесь? Извините за любопытство. — Нет, это нормальный вопрос, — Ирина оказалась первее. — У нас сейчас свой спортивный тв-канал, и мы спонсируем некоторые чемпионаты и команды. — Виктория, а ты чем занимаешься? — супруга Сергея если говорила или задавала вопросы, то мягко и вовремя.

Виктория поправила свою пышную копну волос и с энтузиазмом стала рассказывать о себе, но все перешло к моменту знакомства с Аланом и будто я этому способствовал. Я надеялся она не продолжит дальше рассказывать при каких обстоятельствах это произошло, но похоже для нее это было самым интересным приключением. Алан не успел ее прервать.

— Как оказалось, мой брат был рядом, он врач и оказал первую помощь Олегу.

— Честно сказать, когда я увидел…— вдруг добавил Алан, — наверное, я никогда так не боялся. Мне показалось, что все, поздно. Если бы не Валентин и Рома, они тут же среагировали, что я не смог сделать.

— Это ужасно, — Сергей изобразил печальную гримасу. — Так что же случилось? Раз мы снова пришли к этому…

Его перебила Ирина:

— Рома, ты, наверное, тоже испугался?

Почему-то о том, как отец чуть не лишился жизни и руки стало интересной застольной историей. Я поднял на нее глаза.

— Наверное.

Она смотрела на меня, будто прислушивалась, хотя я уже все сказал. Затем обратилась к Алану, вдруг проявив на лице улыбку:

— Страх — это нормально в такой ситуации, мы так защищаемся. Сережа какое-то время боялся Олега, помните? Вы его смогли напугать. Кстати, мы почти не встречали подобных людей как ты, Олег. Как ты с этим живешь? И твой сын перенял это у тебя? — она осторожно посмотрела на меня. Я не поверил своим ушам!

— Да, — коротко ответил отец.

Неужели все собрались здесь, чтобы поговорить лишь об одном? Это самая интересная тема разговора? Я вдруг раздраженно добавил:

— Как вы можете быть уверены, что не встречали подобных людей?

— Рома?! — отец пытался остановить меня.

— Вы не можете определить кто сидит рядом с вами, не говоря о десятки прохожих, что встречаете каждый день!

— Рома, не надо так.

Я вдруг посмотрел на Дашу, она прикусила губу и сидела, боясь пошевелиться. Но я видел ее глаза, устремленные снова на меня, и понял, что не ожидала таких слов.

— А он прав! — меня поддержала Виктория. — Только вы трое здесь обычные люди! — она светилась своей значимостью.

— Извините, — я встал из-за стола.

Не знаю в какой комнате я оказался, но здесь темно, только настольные лампы как новогодние шары отсвечивали на столе теплые размытые круги. Отсюда не слышно, о чем говорят за столом, хотя мне все равно хотелось закрыть уши. Я слышал все слова, о чем совсем недавно говорили и передо мной снова был отец весь в крови, кажется, я снова чувствовал её на своих руках и не мог отделаться от этого. И, кроме этого, я больше ничего не испытывал, все было черным, как эта темнота, даже этот свет настолько слаб, что все терялось вокруг.

Я скинул со стола светильники.

Как мне хотелось вернуться сейчас куда-нибудь в начало, действительно, когда я не знал, кто я такой! Я впервые пожалел о встречи с Дашей. Может это тоже часть ошибки? Почему же отец допустил это?! Теперь я не мог понять, как он мог так много лет пытаться и так провалить это дело?! Но он не мог предугадать мои действия и виноват я сам. Теперь только я не могу справиться с собой, с тем, что есть во мне, и оно во мне было всегда. Я не могу понять точно, что это - яд, которым я могу отравить любого, к кому прикоснусь или лекарство от страшной болезни, хуже рака. В любом случае избавиться от этого я не мог, оно убивало меня самого.

— Рома.

Я услышал голос Даши.

— Рома, ты здесь?

Она нашла меня у дивана.

— Почему ты здесь сидишь? Что случилось? — Даша опустилась рядом. — Я могу тебе помочь?

— Ты хорошо справляешься.

— А ты? Ты не хочешь слушать, что они говорят?

Она привыкла к темноте и теперь пыталась всмотреться в мое лицо, как и я.

— Не стоит меня трогать, — я остановил ее движение руки.

— Хорошо, извини, — прошептала она. — Не переживай, все уже прошло. Твоему отцу приятно встретить знакомых ему людей.

— Да, я знаю.

— Они не хотели ничего плохого, просто им есть что вспомнить. И я справляюсь.

— Я вижу.

— Тогда почему ты так расстроен?

— Я не должен был показывать этого.

— Рома, что ты говоришь?

— Ты была права, ты мне нравишься.

— Я знаю.

— Ты должна научиться справляться сама. Честно сказать, у меня была маленькая надежда, но это, правда, все зря.

— Рома, я справлюсь, и у меня всё получится! Неужели зря?! Почему ты так говоришь? — она приблизилась ко мне, положила руки на колени, а на её лице я различал лишь тень жалости сквозь туман в глазах.

— Я никогда не настаивала и не торопила тебя, почему же сейчас ты так категорически отказываешься? Это из-за стихотворения?

— Нет.

— Ты пришёл ко мне, даже принёс подарок, но потом…

— Нет, Даш, я не поэтому ушёл.

Комната начала кружиться перед глазами. Её голос доносился будто издалека.

— Ты был сам не свой. Ты даже не можешь контролировать себя… Как только у меня стало получаться… — она всхлипнула, так тихо, что я едва услышал.

Голова кружилась всё сильнее. Мне хотелось коснуться её лица, я потянулся к ней, но она меня остановила.

— Я тоже считаю, что не стоит.

Сквозь пелену я всё же уловил движение её щеки и стёр слезу.

— Я не отказываюсь, а всего лишь отвечаю на твой вопрос. Когда-то ты задала мне его, а я не ответил. Но я должен объяснить, и не только тебе, что у нас ничего не получится. Я знаю, о чём ты думаешь, точнее, я понимаю.

— Разве это не одно и то же?

— Нет.

— Но ты огорчён не только из-за этого?

Я ей не ответил.

— Расскажи мне, что с тобой происходит последнее время.

Вместо ответа я прошептал:

— Ты можешь для меня кое-что сделать? Скажи папе, чтобы не волновался за меня, я ему обязательно позвоню.

— Я не понимаю, зачем? — она провела ладонями по лицу, утирая последние слёзы.

— Обещаешь? — я пошатнулся, поднимаясь. — Нужно за ним присмотреть, у него болит рука, не верь, если он начнёт отрицать, и он пропускает таблетки и физиотерапию. Иначе он потеряет руку.

— Что? Рома?! — она вскочила, поднимая с пола настольную лампу. — А ты? Что ты делаешь?

Я механически двинулся к выходу, обходя столовую, но оттуда доносились спокойные голоса Алана и Сергея. Даша бросилась за мной, и в свете коридора я с трудом разглядел её: припухшие глаза грустно смотрели на меня, а руки не находили места.

— Ты уходишь?

Я натянул куртку.

— Ты обещаешь сделать, что я попросил?

Глава 9 Страшный сон

— Ты опять бежишь.

Мне было нехорошо, лучше бы я заснул в вагоне метро. Кажется глубокая ночь, за стеклом ничего не разобрать и свет моргал, поэтому я снова закрыл глаза, хотя слышал ее голос.

— Мне нужно подумать. Ты сказала, мы больше не увидимся.

Ответа не последовало. Приближалась следующая остановка и зазвонил телефон. Наверное, снова Алан. Наконец, телефон потерял свой заряд. Я убрал его в карман.

Открыл глаза. Перебирая фиолетовые концы волос, на меня смотрела девушка. Она не улыбалась, и не было никакой серьезности на ее лице. Она будто устала выражать эмоции и поэтому лицо ее, как внешнее отражение, было чистым, как новый лист. Это напомнило мне Алана, только наоборот. С ним происходила обратная картина: в нем настолько было много красок, что он, исчерпав их все, закрывался черным полотном, так чтобы невозможно было увидеть ни капли цвета. И только иногда он готов был позволить раскрыть один из оттенков, заготовленный на определенный случай. Конечно, я уже видел его разным, но уверен, что это не все. Я же ничего из этого не умел. Не задумываясь о своем выражении, я переживал. К чему думать о своей оболочке в момент, когда все разрывается на части? К чему сохранять лицо? И как определить, выбрать, что вот такое выражение для этого случая, а иное для другого? Как можно заботиться о таких вещах, в момент, когда теряешь все, на чем держалась твоя личность? Это как верить в будущее, разглядывая черно-белые фотографии.

— Тебе нужно кое-что сделать. Справишься?

— Зачем ты меня спрашиваешь, если не уверена в этом? Или я должен на чем-то поклясться?

Анисия улыбнулась. Улыбка у нее получилась слишком короткой, неправдоподобной.

— Ты испугаешься.

— Чего испугаюсь?

— Тебе не идет грозный, хмурый вид. У тебя приятное лицо. Наверное тебе уже кто-то говорил. Пойдем.

Она поднялась и встала у дверей, держась за поручень. Ее уверенность в том, что я последую за ней, меня отяжеляла, но делала свое дело - я следовал за ней и все бы отдал за глоток свежего воздуха.

Голос оповестил об остановке. Не торопясь, мы пошли к лестнице, затем наверх. Она заметила, что я пытаюсь всмотреться в нее.

— Я ненастоящая.

— Ну, теперь понятно, — с трудом ответил я.

— А может быть и нет. Спустится в метро было глупо.

Она говорила о моей выходке пойти в людное место, закрытое пространство, когда мне внезапно стало все остро ощутимо. Мне кажется, я чувствовал уже не только напряжение энерго положительных людей, в метро их почти не бывает, мне мешало что-то еще. Только сумасшедший, наделенный способностью аккумулировать или выделять ток, выберет этот способ передвижения.

Когда мы поднялись, я чуть не споткнулся и не упал. Вокруг бежал мир. Толпа людей слева, справа. Все шли по своим делам. Слишком много людей.

Я устал. Остановился и вдруг прокричал ей в спину :

— Так к чему я стремлюсь? Что я обязан сделать, но чего не могу и боюсь?

Анисия остановилась, посмотрела снова на меня и подошла ближе.

— Ты хочешь пожертвовать собой, чтобы спасти больных людей. Но проблема в том, что они не больны, как ты считаешь, всего лишь особенные. Во-вторых, ты не можешь этого сделать, не выдержишь. К тому же, если они не больные, то нет необходимости в изменении, правильно?

— Что ты несёшь? —тихо - тихо, почти про себя проговорил я, ужасно удивлённый её словам.

— Ты не хочешь, чтобы люди страдали, вот и все.

— Да что ты знаешь!

Во мне поднимался гнев, но стало сложно говорить. Сердце, которое давно давало о себе знать, теперь разрывалось во мне, возмущалось вместе со мной.

— Слишком хорошо знаю все, о чем ты думаешь на самом деле. Ты боишься говорить вслух, даже себе. А я тебе помогу.

Про себя я послал её к черту. Ещё чего! Какая-то девчонка говорит, что я думаю на самом деле, якобы, думаю.

— Я все понимаю, — продолжила она, глядя на меня, — я понимаю, что ты хочешь помочь дорогим тебе людям. Спасти отца и эту девушку. Но им не нужна эта помощь. Ты озлоблен, что встретил её, но не можешь ничего предпринять, даже обнять её. Я понимаю твою горечь.

А отец? Я подумал, а она вдруг ответила :

— Ты считаешь, что он много перенес. Но из двух зол ему приходится выбирать меньшее. Это нормально бояться за родных. Каждому выпадает своя доля. Радуйся сегодняшнему дню с ним. Если думать о прошлом, то не останется времени на жизнь сейчас. Пусть ты не знаешь, что будет дальше.

Я не знаю, что будет дальше.

Пытался всмотреться в её лицо, но в сумерках сложно. За это время ещё стемнело и начал капать ледяной дождь. Пришлось прислониться к фонарному столбу. Фонарь, кстати, не работал почему-то. Девушка стояла в паре шагах от меня, молчала, рассматривала, как я держал руки на груди, с трудом дышал. Это какая-то машинальная привычка тела. Зачем смотреть на меня? Это выглядело бы будто я самый слабый человек!

Надо мной вспыхнул тусклый жёлтый свет, заставил на миг зажмуриться.

— Значит ты считаешь, что я не смогу? Я слаб по-твоему?

— Забор энергии никто еще не делал, все только мечтают, точнее мечтают некоторые, кому особенно мешает в жизни, но мешает, потому что сами они не готовы принять это в себе и ищут другой способ - тебя. Но это все равно невозможно.

Я осел прямо на мокрый асфальт.

— Тебе даже не сказали, кто стрелял. И больницы тебе не очень нравятся. Но твои страхи оправданы, скажу тебе. Тебе еще не раз придется наблюдать это.

Как обычно все говорят загадками. Последнее время я все чаще и чаще сталкивался с этим. Притворство, недосказанность, даже от отца. Но что я делаю? О чем я думаю? Мой отец был жив, даже радовался старым друзьям! Но почему я не перестаю переживать за него? Это страх, боязнь, что это снова повторится, мне снова придется смотреть на отца в луже собственной крови, снова испытать страх! Но что самое опасное - испугаться за чью-то жизнь, так, что не различить дни, которые тянуться бесконечной тенью, или увидеть страх в глазах, в которых я отображаюсь чудовищем, способным безумно напасть на человека? Если я могу быть неуправляемым…А дети, которых я встретил?

— Почему бы тебе не рассказать мне все?

— Тебе надоела эта игра, я понимаю, — она так непринужденно произносила слова, — но ты не поэтому сейчас здесь сидишь рядом со мной. Поверь мне. Просто у тебя проблемы.

Почему-то я верю. Начинаю верить с каждым поворотом и с каждой молчаливой остановкой и думаю об отце. Мне хотелось доверять ему, поэтому я не задавал ему вопросов, а он не распространялся ни о чем, предполагая это, но из-за его недосказанности выходило плохое дело. Будь он со мной откровенным, я бы не искал его, он бы не получил пулю, я бы не испытывал этого ужасного чувства при столкновении с Валентином, Надей, может и с Дашей. А сидящей рядом мной девушке я верю - она не будет утаивать от меня горячие слова, боясь, что не утешит после них, напугает. В ее интересах рассказать мне все как есть, а я чувствую, что есть эта правда, которую скрывают от меня, в первую очередь мой отец.

— Олег сделал все, чтобы никто не узнал о тебе, не трогал тебя, но это невозможно. Твоя помощь необходима, — она повернулась и положила свою руку поверх моей. Теперь я смотрел в ее глаза, они были слишком взрослыми и болезненными. — Когда-нибудь наступит день и ты научишься себя сдерживать, сможешь прикоснуться к девушке, но чтобы что-то приобрести, нужно что-то и потерять. Если придется идти маленькими шажками, то надо довериться отцу.

— Довериться? В чем?

Она шла по улице и будто не услышала меня:

— Ты уверен, что он рос в ужасных условиях? Как же всё знали кто он такой, сами были без особенности, но он выжил среди них и даже служил?

— Ты сейчас о чем? Ты так перескакиваешь с темы на тему...— Я догнал ее, поравнялся и пытался отдышаться. Хотя она не так быстро шла. Но я пропускал прохожих. —Т о моем отце? Он говорил, что ни с кем не дружил и никому не доверяет.

— Ну да, — она повернула свое лицо ко мне. — Но кажется это и всё. Ведь могло быть и хуже. Намного.

— Допустим. И? Ты думаешь он не просто так там оказался? Его собственный отце за ручки привел туда. Что может быть ужаснее. Ты хочешь сказать, что он его так защитил? Но эту организацию создали, чтобы следить за людьми с особенностью. А он один такой был там. А для чего?

Она внимательно смотрела на меня.

— Тебе еще не раз будет больно, нужно привыкнуть к этому. Просто знать, что одно закончится, затем станет хорошо, всё нормально. Бывают ямы и прямые дороги. Но это не жизнь, это скучно. Жизнь она и есть такая с непредсказуемыми проблемами. Всё, через что человек проходит, оно и есть жизнь. Ты всё равно через это пройдешь, но ты сможешь.

— Ты странная. Может ты больна?

— А может ты?

То, что есть у меня - бесценно. Если я могу помочь людям избавиться от ...как угодно это можно называть...от чудовищной связи в их крови, от пульсирующей смертью энергии, заставившей поделиться мир на них и остальных, нормальных и ненормальных, отвергнутых и готовых на борьбу. Где я? Должен быть здесь или меня нет? Я как маленькая песчинка, способная растворить их боль, они выпьют лекарство и забудут его название, но наконец смогут очнуться и почувствовать природу существования.

Мне нужно отдать все что я могу, помочь людям. Я не вправе отказаться, иначе зачем мне это?

— А что я должен сделать?

— Мы можем поговорить об этом завтра, сейчас уже поздно. Может отдохнешь?

— Поэтому в отца стреляли?

— Знаю, что он отдал для этого дела жизнь. Теперь у нас есть ты. Надо выяснить как это работает - как ты забираешь энергию, насколько это безопасно.

Безопасно для кого?

Когда в молодом организме просыпается энергия, он не знает, что с ней делать и либо подстраивается, либо начинает уничтожать. В этом случае он прав и действует правильно, избавляясь от дефектов. Чаще одерживается победа, прежде чем начинается отступление, но победить, значит, проиграть. Человек, чаще подросток однажды осознает в себе изменения, о которых не пишут в учебниках. Не успев понять в чем дело, он сталкивается с результатом борьбы своего организма, звоночками, которые оказываются раком, аневризмой, и какая-нибудь аритмия или тахикардия будет наименьшим злом. Самое сложное состояло в том, что большинство людей невозможно было обследовать. Даже напичканные лекарствами, они реагировали на приборы, так что дорогостоящее оборудование не стоило этой попытки, у тех, кто мог взять себя в руки чаще всего, были размытые, еле уловимые, недостоверные данные.

Все они родились уязвимыми, ждали только определённой точки, с которой их привычная жизнь прокатиться вниз.

Передо мной тоже была молодая девушка, и я верил ей. Она продолжила объяснять, и я понял почему мне хочется слушать: впервые кто-то объяснял мне, а не пытался сохранить мое чувствительное сознание.

— Мы не ожидали такого успеха с Надей, что ты сделаешь это! Планировали, что, увидев детей, ты захочешь присоединиться к нам помогать. Но вмешался твой отец. Ольга не должна была стрелять, видимо это отчаяние. Она знала, что твой отец сделает все что угодно, чтобы защитить тебя. Хотя не думаю, что он отвернулся бы от ее дочери. Ведь так?

Вряд ли я мог говорить, она поняла все по моему лицу. Мне было нехорошо. Я столько раз пытался принять себя, кажется, с каждой попыткой у меня это получалось, но меня останавливало недоверие отца. Я видел только это, понимая, сколько всего он мне не рассказывает. Столько раз я хотел бы добраться до истины, и вот, сидя на диванчике в душной комнате с девушкой с фиолетовыми волосами, торчащими из-под шапки, я узнаю намного больше, чем хотелось бы за последние несколько месяцев, понимаю, как глубоко корнями проросли ошибки наших предков и какова моя роль. И все же мои мысли об отце. У меня в голове возникали мысли, где же он прожил 15 лет, теперь я думал, как он их провел.

Надо ему сообщить, где я, надо сказать, что я искал правду и хотел бы услышать ее от него! Нужно объяснить, что я здесь, потому что иначе никак, это правильный выбор, это мой выбор! Я не смогу стоять в стороне, хотя он знает это, поэтому сейчас его нет рядом, как и все эти годы.

Она еле заметно кивнула. Все-таки отдаться экспериментам - это серьезное дело, но оно стоит того.

— Ты уверен, что оно того стоит?

Я удивился. Она что читала мои мысли?

— Я всегда знаю, о чем ты думаешь. — Она вдруг наклонилась ко мне и коснулась плеча и прошептала на ухо: все, что ни владело бы тобой, отпусти.

Я открыл глаза. Первым увидел лицо Виктории. Я лежал на полу в комнате, рядом разбитый мною светильник. Только сообразил, что я всё еще в квартире Алана. Боже мой, мою голову будто раскололи пополам.

— Он очнулся! — услышал голос Даши. Кто очнулся?

— Давай, садись, — Виктория подала мне руку. — Это который раз?

— Что который раз? — пришлось переспросить. Я будто что-то пропустил.

— Приступ.

— Приступ? — поднимаясь и присаживаясь в кресло, осмотрелся. Алан стоял недалеко и хмуро наблюдал за мной. Это стоило бы запечатлеть. Мне хотелось снова переспросить, пока я не заметил входящего в комнату отца. Я что-то натворил? Он тут же кинулся ко мне с просьбой посмотреть на него и что-нибудь сказать. — Я не очень понимаю, что случилось?

Виктория наконец заговорила, обращаясь к моему отцу:

— Вы понимаете, что происходит? Я видела подобное.

Отец заглянул мне в лицо, спустился на пол рядом, сел, оперевшись спиной на мое кресло. Молча кивнул и опустил голову.

Виктория поднялась, объясняя мне, отвечая наконец прямо на мои вопросы:

— Ты сейчас здесь судорожно барахтался как рак в супе, но куда тебе помнить. Лучше вспомни, который раз ты отключаешься. Если ты скажешь, что эта фиолетовая девка привиделась тебе, то тебе кранты, дорогой мой.

— Боже мой! — отец вдруг снова заговорил, будто причитывая. — Это и произошло в доме, когда ты потерял сознание. Я так боялся подумать об этом!

Виктория хладнокровно поддержала его, в ее голосе будто были обвинения в мой адрес:

— Вот. Вы же прекрасно знаете, как это бывает: сначала без судорог и галлюцинаций, а потом пошло-поехало, фиолетовые косички. Так и умер мой отец, после того как его сдали. — Она гневно посмотрела на отца. Он не видел ее взгляда, только обернулся на слова и всё понял. И опустил голову. — Где у вас можно умыться?

Алан молча вышел с ней из комнаты, отец повернулся ко мне. Как говорил Алан: одной проблемой больше.

— Вспомни, пожалуйста, и скажи мне, сколько раз ты видел ее? — еле проговаривая слова,попросил папа.

— А она всем представляется такой - с фиолетовыми волосами? — зачем-то выпалил я.

— Значит, это правда.

Только в этот момент до меня дошла вся серьезность ситуации - что-то пошло не так, и я очень напугал отца. Вся эта история с девушкой мерещилась мне. Валентин предупреждал о галлюцинациях. Теперь я сам испугался. Понятно, почему рядом со мной оказалась Виктория - ее отец был врачом, ее брат врач, она либо тоже в этой области, либо сталкивалась с этим. Кажется, жизнь не стала легче. Почувствовав будто физическую боль, я постарался ответить честно:

— Прости меня, я не разобрался с этим. Раза три я...Но ты знаешь, однажды я видел ее...

— В действительности? — отец поспешил добавить, но когда я кивнул его глаза расширились. Эта информация напугала его больше.

— Алан! — крикнул он в пустоту. Затем обратился ко мне: — Но она с тобой не разговаривала?

Пока пересказывал ситуацию в супермаркете, подошел Алан и внимательно слушал.

— Ал, придется что-то делать.

Алан похлопал своего друга по плечу:

— Да, я понял. — Затем обратил внимание на мой вопросительный взгляд. — Тебя взяли в оборот, Рома. В управлении знают, что ты имеешь способности и даже знают, что не справляешься. Подсылая реальную "фею", они удостоверяются прогнозу. По твоей реакции они поняли - ты уже встретился с ней. Если физически ты не пострадал от своих новых качеств, то твой мозг с тобой категорически не согласен, пытается расщепиться. А зачастую это приводит к кровоизлиянию, или...

— Хватит, — встрял отец. — Достаточно. — Он уже начал ходить по комнате в раздумьях. — Надо звонить Маше, нужно сделать тебе скан.

— А вот это хорошая идея, — поддержал Алан, и обратился чуть тише ко мне: — Не думал, что до такого дошло. А она да, будто запрограммирована у вас, и все ее видят.

— Кто все? — хоть у меня безумно пересохло в рту, я все же смог произнести вслух.

Алан посмотрел мельком на отца и, видя, как тот отвлеченно раздумывает, добавил тише:

— Кто сходит с ума.

Мы прошли на кухню и уселись за островок на высокие стулья. Передо мной были выставлено блюдо с чем-то похожим на суп и ароматный чай. Даша сидела напротив, аккуратно положив только запястья на столешнице, сложив ладонь в ладонь, смотрела на меня. Ее платье было с коротким рукавом и высоким воротничком с узором. Если бы не зеленый цвет, она была похожа на школьницу в форме. Почему-то я подумал, что она отлично училась и была умницей. Если это так, то для чего? Для одобрения матери? Но я вспомнил, что благодаря моему отцу, если так можно говорить, она часто переезжала, поэтому вряд ли училась хорошо. Может и хорошо, но недостаточно для каждодневной радости матери пятерками. А ее отец? Ему было бы все равно. Ему не нужно ничего доказывать и не перед кем. Деньги как зеркало отражали его место в жизни других людей. Какая Даша была бы, если бы мой отец не влез? А почему только мой отец, ведь идея принадлежала Ольге? Как теперь Даша будет общаться с ней? А кем она считает своего отца- хорошим или плохим? Или для родителя невозможно применить такое категоричное деление? Я не могу сказать о своем отце, что он только плохой или только хороший. Кажется, само понятие мой отец подразумевает “хороший”, значит я не могу отнести его к противоположному. Но если же я плохой?

Я отдернул руку. Даша прикоснулась ко мне, хотя кроме ее тепла я ничего не почувствовал, но у меня уже инстинкт - я отдернул руку. От этого мне стало жутко неудобно перед ней. Я взял ложку, на которую она хотела обратить мое внимание. Теперь смотреть на Дашу было сложно, поэтому я взглядом размешивал содержимое тарелки.

— Ничего.

От ее голоса во мне все дрогнуло, я только хотел извиниться, а она меня опередила. Но лучше тоже сказать вслух, хотя для меня это очень трудно:

— Извини.

Это было больше похоже на еду из всего что я ел за последнее время, но я уговаривал себя. Это нехорошо. И мне нехорошо. Неужели если высказаться, то действительно полегчает? Но Даша ничего не спрашивала, только сообщила что Алан с папой скоро тоже подойдут, провожают гостей.

— Приготовила для тебя, помню, что тебе нравится.

Наконец снова посмотрел на нее и хотел сказать, что не стоило так, но вовремя одумался.

— Спасибо. Думаю, вкусно, — я отложил ложку, — И извини еще раз.

— За что ты извиняешься?

Я видел по ее глазам, что она поняла меня, но, как девушка, хотела подробных извинений.

— Я мог тебя обидеть некоторыми словами…

— А что же ты сейчас думаешь?

Я пожалел, что начал этот разговор, но уже поздно приклеивать оторванный кусок. И все же сейчас я никак не думал, я больше придерживался сказанных слов, чем своих желаний. Но как бы ей ответить, чтобы не обидеть и не оставить надежду? Я прекрасно знал, насколько она мне нравится, но только сейчас, а точнее в тот момент, понял, что это значит. Я будто увидел это со стороны, нет, до меня словно только дошло значение существования я и она — это еще одна трагедия, как минимум для меня всего лишь еще одна трагедия. Имел ли я право тратить ее время? Может это ребячество, но я был уверен, что первым увидел ее, она мне понравилась, а не я ей, я это начал и вправе закончить. Но фразу “останемся друзьями” я бы никогда не сказал, поэтому теперь молчал.

— А ты? — я вспомнил, что кроме ответов существуют вопросы. К тому же я не знал ее мнения, но совсем не ожидал того, что она скажет.

— Я думаю, ты в чем-то прав. Знаешь, иногда я боялась выйти на улицу, потому что однажды в магазине сломался компьютер, где я пыталась расплатиться, в такси загорелась проводка, в автобусе не открывались двери, дом был самым надежным местом. Я боялась, пока не поняла, что дома мне еще страшнее. Наконец, я взяла себя в руки, нашла работу, у меня получалось лучше, я заметила, что чем я спокойнее, тем тише проходит день. Старалась не думать, что боюсь, представляла, например, что если что-то ломается, то оно уже имело трещину до меня, немного было легче. Потом я встретила тебя. Сначала боялась еще больше, но потом стала переживать за тебя, о себе забыла, а когда ты мне показал, что это можно контролировать, у меня появилась надежда на то, что с этим можно жить, у меня стало получаться. А сейчас вижу, что ты боишься и даже не могу представить насколько! Поэтому, возможно ты прав, я не должна быть одной из твоих страхов. Ты не должен бояться, что же будет дальше или если я прикоснусь к тебе. Как только ты скажешь, я не притронусь к тебе. Но я буду всегда переживать за тебя. Я виновата перед тобой намного больше.

— Я просил тебя так не говорить и даже не думать!

— Это я прикоснулась к тебе и все это началось с тобой!

Между нами стала растекаться тишина, таким вязким пятном, поочередно захватывая нас своими краями, пока мне не надоело.

— Может ты и права, я боюсь, но как не бояться, если я не узнаю себя? Когда-то я знал кто я, чем занимаюсь, я знал и понимал людей рядом со мной, а сейчас только и могу ожидать, что вот внутри меня снова будто взорвется что-то и сделаю кому-то больно или нечаянное прикосновение изменит чью-то жизнь, как и мою!

— Об этом я и говорю! Ты должен понять меня.

— Нет, это другое, — я покачал головой, — ты не знала и не могла знать. Помнишь ту девочку, Надю? Пока я смотрел, как она играет, думал не о маленькой девочке, а о том, что она такая же, как ты, и мое любопытство одолело меня, я начал сравнивать ее, но не способен был контролировать себя, в итоге перенял ее энергию. Потому что знал, что могу это, но разве не должен был спросить ее, как и тебя или любого другого к кому я прикасаюсь? И что больше всего боюсь я - своих способностей или то, что могу так легко применить их, даже ударить человека током, если действительно захочу этого? Разве это не ужасное во мне? Я не знаю, что проявится завтра, что еще могу, разве тебе не страшно от этого? — я замолчал, заметив как Даша в ужасе открыла рот. И как подходит отец.

— Этим ты отличаешься - ты осознаешь это, Рома! Не нужно считать себя плохим или уродом! — Даша, не замечая отца позади себя, чуть наклонилась ко мне, пытаясь спорить со мной, — А с той девочкой - ты хотел помочь, хотя и сам пострадал. Разве не так? Было бы странно если бы ты не боялся того, что с тобой происходит, уж слишком быстро ты знакомишься со своей частью, но это не темная и не светлая часть тебя, это и есть ты, которого тебе всего лишь надо лучше узнать, но не в одиночку. Тебе нужна помощь, — тут Даша обернулась, заметив мой взгляд. Отец, оперевшись о стену, стоял и слушал наш разговор обхватив рукой плечо.

— Не хотел вас отвлекать, — с этими словами он оставил в покое стенку и, придвинув стул, присел рядом с Дашей, но был каким-то задумчивым, тихим и не смотрел на нас, оставаясь со своими мыслями наедине.

А я прокручивал в голове слова Даши: “...черное..белое..”, как поэтично она могла объяснить мое состояние. Действительно ли это так? Это всего лишь я, которого мне надо лучше узнать? Что она имела в виду, говоря “не в одиночку”? Это надежда на то, что она будет рядом? Как глупо с моей стороны так думать, когда я сам хотел отвернуться от нее. А как узнать и понять себя, точнее принять, если это не я уже? Разве я бы захотел сделать больно кому-либо? Или этот я, теперешний, может? А чья помощь мне может помочь?

— Ты же не поступишь так снова? — Даша серьезно посмотрела на меня, — Твой папа очень волновался. Скажите ему!

Он только покачал головой.

— Даша, я помню, ты говорила, что считала себя ненормальной среди остальных людей, не понимая кто ты. Получается, ты так себя воспринимала?

— Видимо да, — Даша сразу ответила.

— А сейчас?

— Это и правда было похоже на болезнь, хоть это со мной с рождения, но проявлялось активно намного позже. Большей частью я думала, что я, как и все, пока не поняла, что отличаюсь. Разве это может быть нормальным? А сейчас я просто знаю в чем дело и что я не одна такая. Хотя кого можно считать нормальным? Чем это измеряется?

— Я не знаю.

— Что за собрание? — появился Алан, перебил ее, мои мысли и остановившись рядом с нами, убрал руки в карманы брюк, затем, коротко взглянув на отца, установил:

— Пришел в себя?

Отцу было жаль меня. Я видел это. До этого все было не так: он всегда смотрел с теплой надеждой, но надеждой на что? Я не обращал внимания на это, а он успокаивал себя, что все хорошо и я все тот ребенок, которого он помнил. Но я уже не знал такого, не знал его и не знаю себя сегодняшнего. Было только до и после. Как эта дорога, когда я смотрел в окно, она была совершенно другой.

— Оказывается, человек может потерять столько крови, — я прервал возникшую тишину. — Она долго не смывается, наверное, ты знаешь. Вряд ли я мог думать, что ты можешь еще быть жив, — я обернулся.— Столько было крови. Что я должен был сделать?! Как я мог помочь тебе?! Или кому-нибудь еще тем, что я имею?! Ты понимаешь, что это?

— Ты испугался…любой бы…

— Знаешь, что я потом сделал?! — я перебил отца.

— Может не надо…

Я продолжил:

— Я не знаю, что это было. Я не знаю! Ты сказал, что многим помог, и я тоже смогу, но как?! Как, если это во мне… чудовище!

— Рома, что ты говоришь?!— он подошел ко мне.

— Папа, ты меня не слушаешь! — я оттолкнул его, — Может я сошел с ума?! Почему бы нет… То, что в моих руках не может никому помочь, это только вредит, я могу навредить! Стоило мне только подумать, прикоснуться даже к обычному человеку. А что такое обычный человек? Я не могу найти других слов, странно. Вроде все мы люди, но теперь поделены на…Как это назвать? Правильных и неправильных? Или …Неважно. Я не знаю к кому принадлежу! Я знаю только, что во мне есть нечто ужасное.

— Тебе достаточно было сказать мне…

— Сказать?! — кажется я повысил голос. — Папа, а те пару дней, до того, как в тебя стреляли, где ты был? Почему ты не мог рассказать мне о своих планах? Я поехал в поселок в поисках тебя, не знал, что с тобой что-то случилось! Всякие были мысли…а потом я нахожу тебя…

— Рома!

— Ты привел ее к нам в дом и продолжал играть в какую-то свою игру, разыгрывать свой план!

— Послушай, Ольга рассказала про тебя, я не знал точно кому, она видела в тебе выход, она знала адреса с детьми. Я обещал ей, что уеду с тобой, но ее это не устроило, мы не смогли договориться! Вот почему я получил от нее пулю! Она хорошо знала меня, мои привычки, и когда я поехал за тобой, то не успел ...

— Что значит, уехать?

— Чтобы она не трогала тебя, к тому же ей не нравится твое общение с Дашей. Но то, что ты можешь сделать ей вскружило голову.

— Наверно ты прав и насчет моего участия в стартапе - там я познакомился с братом Виктории, и... — я запнулся, по выражению отца, понял, что он всё знает. Всё, что я хотел рассказать ему и так боялся. Но я аккуратно продолжил: — Он показал мне кое-что. Мне кажется, он хочет помочь. Уж стоит всё рассказать. Это из-за него у меня проявились все качества, как ты помнишь, тогда, папа, я ударил тебя током. Валентин воспроизвел формулу и добавил мне, чтобы проявились качества. Он, правда, предполагал, что я вдруг научусь тому, что у меня уже было - чувствовать энергию на расстоянии, например.

— Поэтому ты пролежал несколько дней с температурой, я знаю. Дальше? — отец кивнул, спокойно добавляя к моему рассказу. Очевидно, ждет, что я выскажусь.

— Наверно такая реакция. Буду иметь в виду. Потом проверил, как я отношусь к детям, которые пострадали из-за особенности. Надеялся, что если я проявлю сочувствие, то соглашусь помочь разработать ему лекарство от этого. Но там я случайно забрал всю способность у маленькой девочки. Но из-за осторожности я не рассказал ему об этом сразу.

— Похоже у нас проблема серьезнее, чем ты предполагал, — Алан обошел стул, в котором сидела Даша. Я не понял, что он имел в виду обращаясь к отцу, но тот глубоко вздохнул и вместо того, чтобы посмотреть на друга, уставился в пол.

Алан снова обратил на себя внимание:

— Похоже, у тебя мозги прочистились. Мы слушаем внимательно. Ты только не мельтеши.

— Ладно. Я понял, что не могу ничего с этим поделать - если во мне теперь эта способность чувствовать, передавать и забирать энергию, то я хотел бы правильно воспользоваться и помочь, кому это необходимо. Но есть то, что меня пугает. И привыкнуть к этому тяжело, честно говоря.

Даша пришла мне на помощь, наверняка увидев мое замешательство:

— Из-за того, что ты можешь эту способность открыть в других, в ком она может еще спать?

— Верно. С этим я не знаю, что делать.

— Таких людей очень небольшое количество, — добавил отец.

— Но даже если я встречу за всю жизнь только одного человека, но пробужу эту особенность, он будет всю оставшуюся жизнь бороться с этим!

— Так же как ты? — аккуратно спросила Даша. Она снова обратила внимание на то, что послужила моим активатором.

— Да. Наверное я тебя понимаю, теперь понимаю, — я сел на одиноко стоящий стул чуть дальше у стола.

— Только таких как ты больше не существует, — вдруг констатировал Алан. Даша переглянулась со мной.

— Небольшая разница, если еще не хуже, — ответил я, представляя, как это бывало, что я случайно касаюсь человека, наутро он просыпается от чувства неподавляемого тока внутри себя и сходит с ума, в лучшем случае. — Я могу еще рассказать, как это сложно не жить с этим, а однажды прожив однообразную жизнь, столкнуться с этим и не понимать, как управлять. Я не преуменьшаю твоих трудностей, папа. Это просто разные вещи. Хочу сказать, что от этого не проще. Если я так поступлю с кем-то, не смогу простить себя.

— Мы подумаем, как решить эту проблему.

Рад был услышать это от отца, пусть не видел никакого выхода.

— Так вот, к чему это я. Мне хотелось бы попробовать то, что предлагает Валентин. Я помогу ему найти способ избавления от этого внутри нас. — Предупреждая взгляд Алана, который снова стал холодным, добавил: — Все же вам не понять меня, вы обычный человек среди нас, — я пожал плечами.

— Ты так говоришь, как будто это недостаток.

— Вам так кажется. Еще, конечно, у меня несколько вопросов, из-за недостатка информации есть то, что меня очень волнует. Я бы хотел, чтобы ты, папа, объяснил мне, какова твоя тактика или планы, потому что я считаю - никто бы тебя не отпустил просто так жить здесь, рядом со мной... Либо в твоем управлении дураки, что вряд ли, как мы понимаем, или у тебя какая-то договоренность снова, как тогда, ты рассказывал, когда тебя нашли и вернули на службу. Но даже в то время тебя оставили в другой стране на время без выезда. Пора как-то сообща все делать. Сейчас здесь никого, кому ты не смог бы довериться. А в худшем случае нам всем придется столкнуться с тем, отчего ты нас оберегаешь. Я хотел бы знать.

Алан покачал головой. Он уже знает всю историю, которую сейчас отец расскажет.

— Хорошо. Ты прав.Да и ты не ребенок. После того того случая с Димой 12 лет назад, меня нашли и восстановили на службе только из-за отца твоей матери. Он был руководителем разведывательного отдела, чтобы управлять твоим дедушкой, меня приняли. В таких вопросах как человеческая жизнь всегда находятся люди, которые за то чтобы решить конфликт мирным путем и те, кто способен на геноцид. Как ты знаешь, мой отец настолько ненавидел в себе эту особенность, и во мне и в тебе, что активно сотрудничал с управлением и не в нашу пользу. Другой же твой дед - отец матери, был готов найти выход, как Валентин, найти лекарство от этого, особенно когда твоя мама рассказала всё и о тебе, как ты знаешь, он после этого не долго жил. Он пытался помочь и мне, и тем, кто искал другие пути решения для людей таких как мы, но проще было убрать его. После этого мне позволили покинуть страну, мне давали задания найти людей и почему-то они оказывались в разных уголках мира. Тогда я понял, что меня проверяют и следят за каждым движением. но я выполнял свою работу, раз так надо. Я сделал так, чтобы руководство в моем отделе сменилось. Благодаря помощи Алана еще тогда, это далось нетрудно. Кого-то пришлось подговорить, но в основном мне нужно было вселить надежду и веру на получения места руководителя нескольким людям, которые считали себя лидерами, и пока они грызлись за место, мне удалось приехать сюда и купить квартиру в твоем доме, присмотреть за тобой. Новое руководство не знало о моем прошлом, из-за секретности каждого досье нужно было пройти пару кругов бюрократии, поэтому у нас верили на слово,с прашивали друг у друга об особенностях. если окружающие не особо знали обо мне, то вероятность, что за мной продолжат особо следить снизилась. Кроме куратора. Чтобы его поменять нужно было, чтобы он сам этого захотел. Но это самая ответственная работа, поэтому если кто не справлялся с ней, считался трусом, мягко говоря. Но быть осторожным перед одним человеком проще, чем перед всем управлением. Осталось ждать если только с ним что-то случилось бы. Вроде всё шло нормально, но Ольга подливала масло в огонь. Сначала она узнала, что я в городе, затем купил квартиру. Такое сочетание меня и ее дочери в одном городе ее не устраивало. Так как она знала про тебя изначально, то потом поняла, почему я остался там. Практически тут же куратор сообщил мне о Дмитрии и предложил доделать старое задание. Уже наблюдая за Дашей, узнал, что он часто бывает там. Затем твой друг оказался в его интернет-кафе. Он изучил, чем ты занимаешься и открыл это заведение в городе, надеясь, что ты как все поведешься и будешь играть там, но не учел твой характер, что ты не любишь общество. Но твой друг. Дима уже знал о тебе и сделал так, чтобы привлечь тебя. Юрий как его правая рука делал все, что тот скажет, не спрашивая. Мой куратор рассказал Диме о тебе, чтобы тот разобрался с тобой на свое усмотрение, главное, чтобы управление не было втянуто в это. А про тебя моему куратору рассказал мой отец. Единственное не было доказательств, что ты с особенностью. Задача Димы была выяснить это. Но ты ты познакомился с его дочерью, у тебя появились эти качества, а у него проблемы, ведь Даше ты понравился, а вряд ли дочь захочет общаться с отцом, который что-то сделал ее другу. Перед ним возникла делема.

— Это он вам сам рассказал? — Даша нарушила тишину.

— Почти, но это и так понятно. После нашего с ним столкновения, он сотрудничал с моим управлением и выдавал всех, кто имел способности, так его и остаивли в покое.

— И что потом? — снова встряла Даша.

— Потом я обнаружил, что Алан влез в это дело. Но Рома не стал слушать его, да?И к тому же слова Димы заинтересовали тебя.

Я отвернулся, вспоминая, как отец Даши с легкостью рассказывал мне о моих способностях. Сложно признаться себе, что будто его энергия притягивала меня к нему, лишь бы показал на что я способен. Он не прятался за страхами, а показывал силу во мне, чего долго время не хватало, чего я не ожидал в себе обнаружить, а он представлял это чем-то естественным и потрясающим. Я как наивный котенок.

— Хорошо, что мы это выяснили, — пробубнил я, надеясь на продолжение.

— На сегодняшний день у на осталась одна большая проблема, объединяющая нас - Диму выпустили, чтобы устроить ловушку мне, а меня оставили в живых, чтобы я уничтожил Диму. Кто-то все же вспомнил, что давнюю историю нужно заканчивать.

— Так поэтому мама стреляла в вас? — ахнула Даша.

— Да, она узнала об этом, когда ей пришлось встретиться с твоим отцом, чтобы забрать тебя у него. Она посчитала, что этого будет достаточно, будто тебя не тронут после этого. Но это совсем не так. На вас уже покушались, подстроив это под обыденный случай на дороге, Дима понял это, но не твоя мама. Я пытался ее вразумить.

— Рома, так ты все еще хочешь найти "таблетку" от всего этого?

Еще полный удивления, я кивнул и посмотрел на руки.

— Я все еще пытаюсь вспомнить лица тех ребят, которых подводили ко мне в больнице... Из меня сделали чудовище...Мне нужно все вернуть.

Папа вышел из комнаты. Ужасно болела голова.

— Роман, — ко мне подошел Алан так близко, что, кажется, я увидел, насколько глубоко его черные и в тот момент полны раздражения, негодования глаза, я надеялся, что именно этого, а не злости. Раньше я бы испугался. И как всегда он медленно произносил слова, — Ты сказал чудовище?

— Да, — уверенно ответил я.

— Ага. А знаешь сколько мои руки, кулаки, видели лиц? Мне тоже считать себя чудовищем?

— Я бы считал, — ответил я.

— Знаешь почему обычно детей ограждают от, скажем, одним словом, всего плохого?

— Это риторический вопрос? — после некоторого молчания уточнил я.

Алан отвернулся, но продолжил:

— Чтобы взрослым не было с чем сравнивать. Когда в первый раз делаешь больно, просыпается совесть, но несмотря на это, твой мозг уже создал шаблон, хочешь или нет, но ты уже знаешь, что можешь.

— Значит, шаблоны?

— Это не чудовище в тебе. Это все тот же ты, который не хочет прецедента.

— Можно называть, как угодно, лучше мы от этого не станем.

Меня окликнула Даша, но я уже вышел из комнаты. Из коридора я услышал странный стук и нашел отца сидящим в кресле, он теперь отстукивал теннисным мячиком об пол.

— Почему этой рукой? — я присел рядом.

Он удержал мяч в руке, но продолжал на него смотреть.

— Ты слышал легенду о девясиле?

— Все так плохо? Тебе нужно волшебное средство?

Волнение меня не покинуло, точно нет. Даже попытка отца улыбнуться не опровергла это.

— Ты был у врача?

Папа поднял голову и заинтересованно смотрел на меня, как будто следил за моими мыслями. Я вот-вот скажу…

Что мне ему сказать? Это я хочу его услышать. Мне нужно задать еще кое-то сказать ему.

— Это часть терапии? — я указал на мяч в его здоровой руке.

— Нужно делать какие-то процедуры, — он остановился, вспоминая их название, затем продолжил голосом без каких-либо красок, — …физиотерапию.

— Ты пропустил несколько дней? — я уже чувствовал вину за это. А папа почему-то начал меня разглядывать.

— Кажется, это мне не к чему, — он вложил мне в ладонь мяч, — я практически ничего не чувствую большим и указательными пальцами, что уж говорить о сгибании.

Мяч выпал из моих рук и поскакал по полу, обходя ножки стула, который почему-то стоял почти посреди комнаты.

— Рома, возьми это, — он указал на плеер на полке, — это мой тебе подарок.

Это был совершенно новый проигрыватель, круглый и блестящий как сам диск, даже кнопки располагались по бокам, не затмевая углубленную “W” на крышке. Еще один прибор, пожирающий энергию.

— Так ты был у врача, что сказал врач? Какой диагноз?

Папа молча наблюдал за мной.

— Ты не хочешь говорить? Все так серьезно? — я даже испугался своих слов.

— Ничего, все нормально. Не скажешь спасибо?

Он пытался приободрить меня или себя? Я должен был поблагодарить за подарок и уйти? Вместо этого я снова сел.

— Почему иногда так сложно просто поделиться?

— Не знаю, Рома, — отец вздохнул, — может не хочется огорчать.

— Кого? Себя?

— И себя. Сказанное вслух - до конца осознанное, а значит почти реальное. — выдержав паузу, он вдруг обратился ко мне, поддавшись вперед. — Тебе наверняка страшно?

Я понял, о чем он.

— Мне всегда страшно, когда это происходит, когда я сталкиваюсь с кем-то…и с чем-то…это превращается в петлю, которая постепенно затягивается и я уже не могу ничего сделать…

Мои слова произвели впечатление на отца, я видел в нем сожаление и тревогу. Не всегда мне удавалось поделиться чем-либо, особенно этим, особенно с ним, но до меня как будто дошло наконец, - я должен был сказать ему, должен произнести это вслух, если я хочу и дальше говорить все вслух.

Отец склонил голову, закрыв лицо рукой, а я продолжал, мне хотелось рассказать ему, я не мог остановиться и без устремленного взгляда на меня, рассказывать было легче. Я продолжил:

— …когда это происходит…я прикасаюсь и через меня просачивается энергия, которую я каким-то образом каким-то шестым чувством запоминаю и могу определить без труда, сравнить…но то, что я точно не могу понять, это как все это вдруг переходит в странный процесс, когда я перехватываю эту энергию, она как будто цепляется за меня…и я захлебываюсь…— отец поднял голову и уже смотрел на меня, как я продолжал, — ... цепляется за все внутри меня как тысяча невидимых волокон, она заполняет все, парализует и я не могу ничего сделать, парализует до тех пор, пока я не перестаю дышать…

Некоторое время отец молчал и смотрел на меня с такой же болью, с какой я рассказывал ему. Он все понимал. Его друг будет ругаться, бить посуду, пить, но не отец.

— Мой отец, твой дедушка, сам привел меня в подобное место за руку, когда я был еще маленьким. Вряд ли с того момента я мог изменить свою жизнь, — он коснулся больной руки. — А твоя мама...Мы не справились.

— Это мое решение, папа. Мне жаль.

— Тогда все это зря?

— Надеюсь нет, я хотел бы помочь.

— Кому, Рома?

— Даже если одному человеку, папа, — я не понимал почему вдруг мне захотелось утешить его. — Ты хотел все рассказать мне еще два года назад?

Он вздохнул и погладил меня по плечу.

— Скажи, тебе станет от этого лучше?

Я кивнул.

Для каждого, в ком есть заряженные частицы, кто хоть раз испытывал напряжение, тот, кто однажды разбудил в себе необъяснимую силу - для каждого я хотел бы стать проводником, способным забрать хоть каплю, хоть часть их мучений. Если я смогу хоть что-то исправить, я буду знать, что не напрасно намного лет был разлучен с отцом и не напрасно встретил Дашу, столкнулся с ней, не напрасно в моем геноме ошибка, а я притворяюсь нормальным, как и все. Вряд ли я выдержу еще столько, но самое главное, я видел в этом конец - когда люди перестанут быть заряженными частицами и станут людьми, а я сдержу обещание.

— Рома, тогда нам придется бороться против всех.

Почему-то теперь меня ничего не пугало. Я взял отца за руки.

— Папа, еще раз вспомни, где ты спрятал моего друга?

Он странно посмотрел на меня. Сел ровно в кресле.

— Напомни, сын, когда я тебе говорил об этом?

Пришлось перебирать в памяти, когда мы разговаривали об этом с отцом.

— Ты не помнишь, — медленно ответил за меня отец. — И я не помню.

Это всё фиолетовая девушка. Я поднялся. Не могу поверить! Она позволила мне обмануть себя! Забыть, перепутать всё, что Дэн не погиб, а был спасен моим отцом. Это всё галлюцинации! Я схватился за голову.

Тональный набор звучит по всему салону Майбаха. Прежде чем я понял, кому Алан звонит, услышал голос мамы.

Мягкий, четко поставленный тон взволновал меня.

— Слушаю.

— Маша, мы едем. Будем через 20 минут.

Она сообщила, что уже ждёт, на этом закончился разговор. Раньше я и представить не мог, что Алан так запросто может говорить с ней и называть по имени. И не подумал бы, что они знакомы, но они ведь знают друг друга давно. Только сейчас это уложилось в голове.

— И ты правда так считаешь? - послышался смех Алана. Вот к чему я никогда не привыкну. Они с отцом о чем-то разговаривали.

— Так почему же? — спрашивал отец своего друга.

— Выбирал среди того, что сложно выбрать, ты же меня знаешь. Одна из редких машин у нас в стране.

— Особенно, если не кататься по Москве?

Даша обратилась ко мне и заглушила очередной смех:

— Так у тебя получается?

Я отвлекся от ноутбука.

— Не скажешь, что задумал?

— Мама может помочь нам изнутри, понимаешь? Если только нужно будет открыть ссылку на одном из компьютеров в управлении, и тогда у меня будет доступ.

Она улыбнулась и добавила, перебив меня:

— Да, Дэн бы понял тебя и помог.

Не успел я огорчиться мыслями о друге, как она знаком указала быть тише посмотреть на панель с кнопками. По ее хитрой улыбке понял, что она что-то задумала. И действительно: Даша задержала указательный палец над кнопками и разом шторки на окне сзади и по бокам от нас начали отъезжать. Признаюсь, меня это позабавило. Главное, чтобы Алан не увидел, он и так осторожничает, сажая нас в эту машину.

— Теперь буду знать как заставить тебя улыбаться. Все-таки Москва меня удивляет. Посмотри-ка: почти полночь, а сколько света, сколько людей.

Я посмотрел на Дашу - на ее лице золотом отражалось новогоднее украшение города, состоящее из миллиона движущих частиц. На этом же лице, на губах встречалось с улыбкой и высвобождалось в глазах.

Мама выбрала обычную больницу в центре города, чтобы не привлекать внимания, да и всем удобно добраться. Поднявшись на второй этаж, мы увидели её выходящую из кабинета. Едва взглянув на нашу компанию, она просила пойти за ней. Мы с Дашей зашли в кабинет последними. Я остановился. В глубине кабинета мама стояла с отцом. Они что-то обсуждали, возможно спорили.

— Тебе нельзя делать МРТ. Решают как быть.

Алан сидел тут же на стуле, я его не заметил. Думал, мама все уже решила. Или папа.

— Тогда что они обсуждают?

Вместо Алана ответила Даша, стараясь говорить тихо, мне на ухо:

— Им есть о чем поговорить, они давно не виделись.

Она присела рядом на кушетку. Мне же казалось, если я прерву это некое состояние, что редко бывает в жизни, редко чувствуется, так, будто момент замирает, окутывается легким дымом, запечатывается в жидкий янтарь, еще жидкий, еле успевает захватить важные моменты, ведь вот-вот застынет, всё это прервется, тут же забудется. Разве кто-то из нас может повторить то же выражение, что было секунду назад? Даже фотография не может с этим справиться. Поэтому пока я смотрел, как родители общаются, и не мог пошевелиться.

Пока они сами не подошли к нам.

Не знаю, почему, мне вспомнилась Ольга. Мама только смотрела прямо на отца, но никак не касалась его, как Ольга. А когда подошла к нам вовсе отстранилась, попросила меня снять куртку. Я один до сих пор так и стоял в одежде. В углу стояла вешалка, но Даша перехватила у меня куртку.

— Так, Рома. Сделаем тебе узи головы, — начал папа. — Там мы увидим сосуды. Если будет недостаточно, можно попробовать гамма-излучение, но вряд ли это тоже хорошая идея. Вообще, я думаю, с тобой лучше не экспериментировать.

— Этот анализ может быть недостоверным.

Папа волнительно покачал головой. — Ты не видела, что с ним происходит. Он упал и пару минут валялся в судорогах! И это было не в первый раз. От такой прямоты я не заметил, как сделал шаг назад. Хоть я и понимал для чего мы приехали сюда, но услышать такие слова о себе со стороны оказалось непросто. Мама тут же поймала мой взгляд. Может за всю жизнь где-то между моментами она узнала меня?

— Узи так узи. Надеюсь голову мне брить не будут?

— Пойду узнаю, — мама вышла из кабинета, подвинула меня при этом, положив руки на мои плечи. Вернулась она с врачом. Он почему-то не был в халате,только в голубой рубашке. Пригласил лечь на другую кушетку, дальше у окна, рядом с прибором. Пока он просил подвинуть голову набок, предупредил о холодном геле, капнул на висок, салфеткой успел собрать лишнее, чтобы не убежало в ухо, я рассматривал его, чтобы занять себя хоть чем-то. Через узи же не увидеть мыслей? Врач напомнил мне Валентина. Ему также около тридцати лет, но слишком светлые короткие волосы. Когда он попросил снова повернуться, я заметил, что недалеко стоит мама и наблюдает за монитором, все остальные наверно остались на месте. В этой стороне был только шкаф и ярко светила лампа с потолка. Скучно. Поэтому я стал представлять, что может увидеть мама. Но тут услышал, что процедура закончена. Я поднялся. На экране изображались змеи разного размера. Сосуды. У мамы непонятное выражение лица, я успел испугаться, но вдруг она удивленно спросила: — Как ничего нет?

Подошел папа. Ему дали несколько небольших распечатанных листов. После того как они рассмотрели и выяснили, что у меня ничего нет, а я смог вытереть этот неприятный гель с лица, мама попросила у врача этот компьютер и начала удалять файлы. Мне стало интересно наблюдать за ней. Наверняка этому их учили на работе, она хотела скрыть следы обо мне, даже удалила из корзины программы эти файлы. Как только она хотела подняться, я наконец позволил себе влезть: — Ты же не думаешь, что это всё?

Мама посмотрела снова на монитор, потом на меня и молча поднялась, отодвинув для меня кресло. Пришлось покопаться в корневой папке установленной программы и проверить на жестком диске, а также не отправляются ли файлы в другие приложения. Но еще я отправил копию своих файлов себе.

Когда всё было готово, Алан тяжело поднялся и мы последовали за ним. Как мне казалось. Все же мама с папой шли позади нас, обсуждая что-то, а Даша, поняв идею Алана, подгоняла меня вперед.

В машине мы их ждали еще 15 минут, потому что Алан вышел и тоже подошел к ним. Они стояли под козырьком у крыльца, фонарь освещал лицо мамы, стену и пару ступенек. Майбах стоял так, что я через стекло всё видел. Даше же пришлось прогнуться через панель. Обернувшись к ней я сразу сталкивался с ее лицом, но она тянулась к стеклу, чтобы все разглядеть и будто не замечала меня.

— О чем они говорят? Как думаешь?

Я только пожал плечами. Не умею читать по губам, да и отсюда не разберешь. Но если присмотреться к позе мамы, которая убрала руки в карманы длинной шубы, но внимательно смотрела на отца, то можно подумать, что спор их продолжается. Алан стоял к нам полубоком, закрывая отца. Было заметно иногда как папа свободной правой рукой жестикулирует. Никогда в нем этого не замечал.

— Они говорят о тебе?

— Почему?

— О ком же им еще говорить? — прошептала Даша, будто нас бы услышали.

— Может о них? — выдал я, и она замолчала на время. Вдруг мне пришла идея спросить у нее, может она больше понимает в этом как девушка?

— Я представлял, что она обрадуется и обнимет его. Как думаешь, почему не обнимает? Столько лет не видеться, — чтобы услышать ответ, я повернулся к Даше. секунду она искала, что сказать.

— Да, ты прав. Может она из тех людей, которые не хотят бередить раны?

— В смысле?

— Тебе не приходило в голову, что за это время она смирилась, что его нет, а если сейчас отдастся хоть немного эмоциям, но дальше ничего не получится, ведь время прошло, они изменились, наверное, да и сейчас сложное время, кто знает, что с нами со всеми будет завтра, если она снова его потеряет, то не сможет даже казаться такой сильной? Всё или ничего.

Не приходило. Но я ничего не сказал. Всё или ничего?

Я вышел из машины и пошел к ним. То, что я составил этим вечером - ловушку для управления- необходимо передать маме, что вылетело умю меня из головы. Меня это немного напугало. Забывал ли я раньше серьёзные мелочи? Может это последствие расщепления моего мозга? Но почему тогда ничего не нашли на узи? Надо показать материалы Валентину. Не зря же сохранил для себя.

Ещё выйдя из машины, заметил неприятный ветер в лицо. Поэтому пока я подходил, слышал фразы, которые доносились до меня, особенно высокий голос мамы.

— Нет ничего достоверного. Мой сын не опытная игрушка. Теперь ему с этим жить, и лучше жить, а не пытаться. Любое вмешательство опасно. Ты мне дашь гарантию, что станет лучше?— последней фразой она обращалась к Алану, поэтому заметила меня и оглядела всех, прежде чем изменила выражение лица с возмущённого на волнующееся.

Листок с паролем я скомкал и убрал в карман. Верно - доктора она позвала из соседнего кабинета, по окончании процедуры он не сказал, что вероятность мала или что-то в процентах, а лишь одно слово. И за все время не комментировал. Значит, мама попросила его не говорить, если всё будет плохо, лишь сказать какое-то слово. Успела с ним договориться, чтобы я не знал, если у меня в мозгу....

— Так что у меня в мозгу?

Я смотрел на неё.

Мне кажется я долго стоял, чтобы услышать правду, чтобы они позволили себе сообщить мне. Поэтому я быстро вернулся в машину.

— Закрой все двери! — я крикнул Даше, которая сидела на своём месте и открыл ноутбук. Электронная почта. Я не помнил, где мой телефон потому взял трубку в машине и набрал Валентина. Он ответил не бодрым голосом, возможно спал. Пришлось ждать, пока он встанет и откроет свою почту. Затем посмотрит.

— Что случилось? — Даша положила на моё плечо руку, чтобы я обратил на нее внимание. Я показал ей знаком молчать, как раз начал вслушивался в разъяснения на конце трубки.

— Сложно сказать только по этим фото, больше похоже на ликвородинамические нарушения. Возможно нарушена циркуляция ликворы, причиной может быть тромбоз, потому что сосуды у этого человека не в порядке. Может присутствовать головная боль, головокружения, бессонница, нарушение сознания. Так что это снимки?

Я положил трубку. Надо отдышаться. В общем-то, кажется ничего нового. Все и так было понятно, что с головой у меня что-то не то. "Рома, просыпайся!"

Закрыв глаза, попытался выкинуть все мысли из головы. Даша тоже перестала задавать вопросы, возникла тишина. В грудной клетке сердце билось все чаще. Я понял, что обиднее всего было понять, что мне не готовы сказать правду будто я десятилетий ребёнок. Разве я не заслуживаю ее? Не могу правду хотя бы услышать? Почему она так со мной? И отец туда же. Разве мы не решили вместе и сообща все делать? Наверно только в моём воображении.

Что это вообще такое? Валентин дал понять, что только по узи сложно определить, что это. Как же они обсуждали с такими лицами, будто всё знают, будто они врачи? Если только мама за это время не научилась читать узи, что вряд ли. Я сел и закрыл глаза в ожидании, когда это закончится. Мы тронулись. Я помнил, мы договорились, что после встречи с мамой поедем домой к Алану, а в поселок за Дэном поедем утром, так как все равно уже очень поздно. но как мне хотелось сейчас, чтобы мы направились сразу туда! Но это четыре часа езды. Я смирился. Если был в неизвестности три месяца, подожду одну ночь, чтобы выяснить там ли Дэн. Я перебрал все адреса, которые были на конвертах отца. Поэтому это осталось единственно место, знакомое отцу, куда логично было бы отвезти моего друга, спасая от... Надо взять себя в руки. Мы в дорогущей машине, напичканной электроникой. Даша будто прочитала мои мысли, опустила перегородку и попросила остановить машину.

Просто шел вперед. Кажется, слышал отца. Но мне не до этого. Меня переполняли чувства. Хотелось плакать, кричать от злости и что-нибудь швырнуть, была возбуждена каждая клетка.

Это просто эмоции. Я могу это контролировать. Энергия берет верх. Мне нужно справиться с этим. Сбросить как ненужное одеяло. Если бы у меня было что-то под рукой, куда я бы мог передать лишнюю энергию в себе.

Шагал дальше по улице, не замечая ничего.

Я могу это контролировать. Просто выкинуть из головы. Надо расслабиться. Разжал кулаки и внезапно почувствовал как к пальцам приливает кровь мелкими мурашками. Затем небольшой разряд, будто я кому-то прикоснулся, и всё прошло. Мне даже стало легче дышать. Я стоял и смотрел на свои руки. Подошел отец.

— Что-то не так, — я показывал руки, но уже ничего не происходило. Но кажется я кое-что понял. Я могу выбрасывать лишнюю энергию.

Отец подошел ко мне ближе, придерживая края куртку, чтобы не свалилась с плеч. Надеюсь. он не бежал за мной.

— Уже ничего, — чувствовал,что уже пришел в себя, но не переставал удивляться этому. — Давай вернемся. Огляделся, вдалеке указатель станции метро "Фрунзенская", мы еще не доехали.

А может они не успели сказать, а я уже взорвался? Знаю, что это тяжело сдерживать. Будто ты не управляешь этим. Но как родителям им сложно принять, что моя особенность дала последствия на мозг. Наверное это эксперименты в больнице, где меня держали или влияние Дмитрия. Но это опасно. Возможно повышение внутричерепного давления. У меня может скапливаться жидкость в голове. Родители так боятся сами, что им страшно рассказать всё как есть мне.

Хоть я и успокоился, но все еще был зол на родителей. Поэтому рано утром мы поехали в поселок за Дэном молча. Если в столице снега почти не было, то в ста километрах от нее снег раскинулся по обочинам, засыпал когда-то ставшими сухими ветки поваленных деревьев. Для конца декабря достаточно тепло, всего минус три градуса. Даже необычно. Даже я такой погоды не помню. Утро выдалось чистым и светлым, но вид за окном долго был однообразным. Не слышно было, о чем говорил Алан со своим другом, Даша поддерживала меня, заметив мое волнение.

Майбах остановился напротив дома. Как я давно здесь не был! Домик старенький, небольшой. Алан вышел из машины, остался дышать свежим воздухом. Я прошелся по очищенной от снега дорожке. Она широкой полосой вела к калитке, а затем к крыльцу. В дом я уже вбежал. Бабушка сидела за столом. Даже не сняв ботинки, я пробежался по комнате, второй комнате. Никого нет. Бабушка уже что-то проворчала. Я вернулся к ней с расспросами, где мой друг. Кажется она меня узнала и осталась не очень довольна.

Вышел на улице. Откинутый снег по бокам тщательно узкой плохо очищенной дорожки. Я обошел дом. Дэн стоял спиной ко мне с лопатой и убирал снег. Из-за скрежета он не сразу услышал хруст снега под моими ногами.

— Вот, блин, напугал. Подкрадываться нехорошо. Чего ты замер-то.

Сначала, конечно, он чуть не задушил меня в объятьях, а затем я пытался окунуть его в твердый снег.

"Рома, просыпайся!"

— Жду тут тебя недели три. Ты знаешь, что с твоей бабкой свихнуться можно? У нее вечно кто-то бродит, подслушивает, подсовывает?

Я смотрел на друга и еще не мог поверить своим глазам. Его шапка-ушанка съехала, щеки покраснели, он широко улыбался. Мне. Но заметить можно только улыбку.Мне никак не удавалось всмотреться в лицо. Мне было очевидно, что это он, но в момент я засомневался.Почему сложно разобрать лицо? От отблеска снега? Дэн дал мне руку, я пожал её, но вдруг он потянул меня и я полетел вниз с огромной скоростью, чувствуя всю нашу с ним тяжесть.

"Рома, просыпайся!"

Я резко дернулся и открыл глаза. О, ужас, это был сон! Нет... Не может быть...

— Эй! Всё нормально, — отец оказался рядом на кушетке.

Пришлось собрать свою голову как пазл.

Из окна кухни этой большой квартиры Алана видно двор. Сегодня ночью начал падать снег и продолжал крупными хлопьями. Необычно для Москвы. Тонкое пуховое одеяло накрывало дорожки, скамейки, детские качели, крыши и капоты машин. Там, где обычно стоят майбах, тоже миллиарды снежинок. Я не хочу ничего чувствовать.

— Рома! Рома, ты говорил во сне. Ты здесь сидишь весь вечер и ночь. Что тебе снилось?

Я повернулся к отцу. Неужели на этой кушетке у окна я просидел всю ночь? Да уж, мне приснился кошмар. Всё это мне приснилось: как мы поехали проверять мне голову, и как я встретил Дэна. А он оказывается давно мертв, как я и думал вначале. Потом фиолетовая девушка перемешала мне мозги, вбила мне в голову будто мой отец его спас. Всего этого не было. Не было! Не было!

Мне нравится смотреть на дорогу, когда пешеходы оставляют следы на дороге. Это выглядит забавно. Будто рисунки. На подоконнике снежинки собрались в большую прослойку, но еще можно различить их отдельно красивые узоры.

Я всю ночь смотреть на двор, под утро все же уснул. Стал обдумывать свой сон. Значит отец хочет узнать, все ли в порядке у меня с головой. Обнаружит, что у меня большие проблемы. Вылетело из головы название. Что-то с жидкостью и давлением в мозге, из-за чего мне нельзя будет помочь Валентину. Удобно. Опять приколы этой фиолетовой девушки. Значит верить этому нельзя. Боже мой! Самое страшное - это дать надежду, которой нет.

— Я приготовил завтрак. Оставлю на столе.

Даже не заметил, как отец стоял на кухне, готовил. Кухня у Алана большая. Мы в квартире одни? В общем-то, без разницы. Наверняка Даша в одной из комнат, которых здесь много, или еще спит.

Когда же она втянула меня в свою подлую игру? Когда я не заметил, что думаю о своем друге иначе? Когда? Как я не заметил, как моя скорбь сменилась ложным ожиданием перед встречей? Как я так мог? Или я настолько не хотел верить в его смерть, что сам придумал всё? Но Алан четко мне сказал, что Дэн погиб, умер...Именно для этого - чтобы я понял. А я всё равно был рад обмануться.

— Тебе нехорошо?

Внезапно передо мной оказалась Даша. Не понял, что она имела в виду. Присмотрелся к ней, чего она хочет? Она потянула свои руки к моим. Не тот момент, чтобы касаться меня.

Убрал руки.

Через какое-то время отец снова подсел ко мне.

— Если тебе не хочется есть, это одно дело. Но хотя бы попей воды. Иначе ты плохо будешь себя чувствовать. Или ты это делаешь, только чтобы я еще больше волновался?

Я взял стакан воды из его рук.

Снег падал весь день.

Вечером из окна видел, как Алан пересек двор, пропал в подъезде, устало прошелся по кухне. Хоть он единственный человек не пытающий говорить со мной. Чаще всего он оказывается более понимающим. Я опустил голову на колени, закрыл глаза, отгоняя мысли.

— Да, так и сидит весь день, — послышался голос отца. Отлично. Он начал жаловаться своему лучшему другу. Что ответил тот, я не разобрал. Но когда поднял голову, отец был на кухне один.

— Рома, может прогуляешься, купишь хлеба?

Я поднялся, накинул куртку и ботинки.

Вышел из квартиры, посмотрел вверх, будто могу увидеть квартиру Дэна. Я даже не знаю там ли его родные. У меня все перемешалось в голове: информация от отца и от этой девушки с фиолетовыми волосами. Всего третий этаж, но на первом пришлось присесть на ступеньки , предчувствуя головокружение. Стало жарко. В животе словно закрутился узел Расстегнул куртку, при этом чувствовал слабость в руках.

Уже заметил: если темнеет перед глазами, то это что-то вроде предобморочного состояния. Но если успеть ухватить момент, то можно отпустить это состояние. Нужно спокойнее и глубже дышать. В этом месте темно. Обычно кто-то из жильцов выходит и включает свет. Выключатель на стене сразу слева у подъездной двери. Зимой рано темнеет, около четырех часов дня, после этого видимо, еще никто не выходил и не входил. Все будто уснули. Поэтому я не сразу увидел, что ко мне подошел отец.

— Рома? Ты тут? Что случилось? Ты долго не выходил из подъезда.

Отлично, он присматривал за мной из окна, как за пятилетним. Думаю, можно подняться.

На улице холоднее и светлее, чем казалось на вид из окна. Видимо быть ближе к свету удобнее, чем смотреть со стороны. Снег хрустел под ногами. Давно такого не было, последнее время он превращался в кашу. Как давно это было? Папа направлял меня в супермаркет. Немного я был доволен, что он шел рядом молча. Доволен - громко сказано. Мне так было спокойнее.

Хлеб располагался ближе к выходу. Но мы бродили между стеллажами.

— Это еще не старомодные игрушки? Как думаешь, это поможет мне разминать руку?

Один из длинных рядов заполнили различные джойстики. Неожиданно резко позади нас раздался звук. Как и некоторые покупатели мы обернулись. Несколько центров с радио включились и перекрикивали друг друга. Я стиснул зубы. Заткнитесь. Когда настала почти тишина, вернулась музыка супермаркета, я обратился к отцу:

— Да, стоит взять. Но лучше такие, — подал ему одну модель.

— У меня есть одна мысль, — он забрал коробку и заговорил чуть тише, направляя меня в глубь магазина. — Я долго думал, как избавить нас от постоянного контроля управления и сделать так, чтобы остальные такие как мы не боялись быть собой. Надо избавиться от самого управления. Понимаешь? И мне нужна будет твоя помощь. Если ты согласишься. Так как есть риск. Поэтому я долго думал. Ты можешь помочь влезть в программу, у меня есть некоторые кода, ну, и если нам придется влезть в управление, твоя особенность поможет. Я думал над тем, что ты хочешь помочь другим людям.

— Как часто меняется код программы?

— Через каждые четыре недели.

Значит это план отца, о котором он не хотел говорить. До сих пор.

Домой мы вернулись в спокойной тишине. Я остался в дальней небольшой.Темно. Может меня и не увидят? Я впервые был благодарен людям, которые находились в этой квартире - никто не доставал меня вечером и ночью. Может это просьба Алана или условия проживания в его стенах?

Всю ночь думал о предложении отца. Если что-то не получится, то его, как предателя, уничтожат. Достаточно серьезный шаг, чтобы уничтожить целую систему. Отцу всю жизнь приходилось вести двойную жизнь.Так он не сказал, для чего влезть в программу. В другой раз я бы занялся, ноутбук где-то лежал, я видел. Но сейчас мне не хотелось шевелиться, я лежал на кровати, разглядывая темноту. Не могу я собрать себя.

Расцвело сегодня в пол восьмого утра. Слышал как встал отец, Алан, затем Даша.

Послышался далекий звук дверного звонка, мелодичная песня. Отец постучался в открытую дверь. Я присел на кровати.

— Не спишь. — Он сел рядом и тоже слушал шум, доносящийся из глубины. — С Новым годом. Сегодня первое января. К нам приехал Валентин с сестрой. Ты не против, если он пообщается с тобой? Если нет, дай понять, никто…

— Всё нормально.

— Хорошо. Если захочешь со мной позавтракать, подходи, — он потрепал меня по плечу и вышел.

Через некоторое время вошёл Валентин.

— Ну, здравствуй. Давно не виделись. Выглядишь так, что впервые не буду спрашивать, что ты чувствуешь. Рад, что облегчил работу.

— Твой отец попросил меня проверить кое‑что. Как ты на это смотришь?

— Проверить мою голову?

— Может, она и в порядке, — задумчиво и удивлённо проговорил он себе под нос.

— Только если ты сначала объяснишь то, что увидишь, мне.

— Идёт.

— УЗИ?

Он снова удивлённо посмотрел на меня.

— Тебе Олег сказал уже?

— Нет. Это логично. Мне нельзя делать МРТ. Да и не принесёшь же ты его сюда.

Он принёс свою сумку, закрыл дверь и принялся делать УЗИ головы. Экран прибора слишком маленький, чтобы я смог что‑то разобрать. Но он долго смотрел в него.

— Видел такое. У отца. Помнишь, я говорил?

— Помню. Но для врача это не слишком обнадеживающе.

Он начал объяснять мне диагноз, но я его перебил:

— Так и что делать? Хотя бы с симптомами?

— Есть таблетки на первое время. Если понадобится дренирование… Но, может, первая процедура и поможет. Но сам понимаешь, когда тарелка переполнена, выливать из неё по капле, делая дыру в стенках, не особо‑то похоже на помощь. Больше на временное облегчение. И твой отец прав: у нас не получится с тобой поиграть в первооткрывателей лекарства от этого всего. Забор энергии теперь тебя точно может убить.

Всё это я уже знаю. Значит, с этим она не шутила. Так как понять, где её выдумки, а где правда? Впервые я боролся с тем, чтобы не послать куда подальше кого‑нибудь.

— И еще кое-что. Моя сестра лучше генетик, чем я. Мы пришли к выводу, что есть другой выход. Тебе рассказывали историю? Помнишь момент, где поставили заглушки первым, тем, кто оказался заражён вирусом? Ну, раз молчишь, продолжу. Сочту, что помнишь, знаешь. Если я смогу разработать такую же заглушку, то с ее помощью у тебя поубавится энергии. И у остальных, кому введён, применим. Как тебе идея?

Надеюсь, я не прослушал, о чем он.

— Ладно. Имей в виду. Я твоему отцу сообщу о продвижениях. — Может он и хотел в эту секунду встать и уйти, но вдруг усмехнулся, уронив голову на ладонь. — Ты меня огорчаешь. Всего-то не виделись пару недель, а ты уже угробил себя и без моего вмешательства. А мог бы потратить силы на более важное. — Он молча собрал свои инструменты, аппарат. — А ты можешь поужинать со всеми? Не очень мне хочется-то сидеть за одним столом с этим, с Аланом.

— Если там будет мой отец, то все будет нормально. Ты же уже уходишь?

— Эх, — он опустил странно сумку на пол.— А, потом заберу. Ты, я смотрю, не очень стремишься хорошо себя чувствовать.

Шум за дверью сливался в единый рой из голосов, который перерос для меня в тишину. В моём сознании рисовалась картина, как Дмитрий мог отключить моего друга также, как меня тогда, одним прикосновением, парализуя. Снова и снова образ появлялся и уходил. Дэн садится в машину к отцу Даши. Тот спрашивает, чем интересуется Дэн. Удивляется его вкусу. Затем качается и передаёт такое количество энергии, что...

— Эй, теперь днем спишь? — меня растормошил отец. Стоя рядом с кроватью, хмуро смотрел, как я соображаю, что он произнес. — Поэтому почти не спишь ночью? Снова кошмар приснился?

— С чего ты взял, — я поднялся, предвкушая головную боль.

— Ты снова бился током, когда я пытался тебя разбудить. Беспокойно спишь. Это не отдых, а мучение.

Что? Бился током?

— Ты в порядке? — уже успел отругать себя. Как такое снова произошло!

— Его было совсем немного. Я чего зашел. Дело есть. Нужно ехать. За городом. Туда и обратно.

Он воспринимает выброс энергии как нечто обычное.

— Поедем на электричке, а там возьмём такси. Алану нужна его машина, а рулить, боюсь, не смогу так долго.

Неужели он задумался о своём здоровье?

В дороге отец почти не разговаривал. Посчитал его уставшим. В моем же сознании витало, как обычно, слишком много мыслей. И от этого я тоже устал. Он спрашивал меня о кошмарах. Если раньше мне не спалось, то теперь я засыпал и просыпался от страшных снов.

Глава 10 Останется шрам

Через часа три мы, покинув такси, уже подходили к кладбищу рядом с храмом. Шли по узкой, плохо расчищенной дорожке. Снег слепил глаза, будто кто-то рассыпал кристаллы вместо ковра. По правую сторону прямо на сугробе валялись еловые ветки, еще не засохшие. Не везде можно было пройти. Местами виднелись следы прямо в снегу. Отец повёл меня дальше, только потом мы свернули влево. Могила оказалась на краю, будто кто-то умер относительно недавно и сюда еще приходили. Так и было. Черная ограда низкая, что легко можно перешагнуть. Зачем тогда калитка? Снег лежал ровной горкой, создавая видимость этой могилы, показывая, что она небольшая. Такой же черный металлический крест подпирали венки, утопая в снегу. Один конец атласной ленты погрузился под холодный ком снега, второй конец, не шевелясь, лежал. Казалось, ветра больше не существовало. Может больше ничего и не существовало в этот момент. Уж точно не существовало Дэна. И я долго смотрел и ждал, когда поднимется ветер, и затрясется конец атласной ленты, пусть и черной.

Я перешагнул через калитку. Сверху крест оставил овальную форму для фото, но фотографии не было. Сейчас я представил лицо, на котором всегда держалась озорная улыбка. Чуть ниже прямоугольная табличка: 13.05.1984-14.08.2004 г.

Еще стоял и пытался сдержать острое чувство в груди, которое поднималось резко, болезненными толчками, задерживаясь лишь на бездыханную секунду.

Где я был 14 августа? Искал ли его? Или уже оставил эту мысль и отвлёкся на свои проблемы? Столько похожих друга на друга дней, что мы не отличаем их, не запоминаем, пока что-то не произойдет выходящее за рамки привычного. Я наклонился протереть даты, и не заметил своих слез. Только когда сел на снег и стал ровнять это огромный сугроб, вытащил конец черной ленты, понял, что капают горячие слёзы, они оставляют эти невидимые пятна на ладони, на снегу. Что-то внутри меня долгое время лилось, как жидкое стекло, среди этих спящих холодных могил застыло в единый сосуд, также как мастер варил из железа эту ограду из разных деталей. А теперь всё разбилось. Сейчас бы Дэн пошутил надо мной, но самой доброй насмешкой. Позволил бы мне улыбнуться вместе со слезами. Но этого никогда больше не будет. Почему мы так много обретаем, теряя ни капли меньше? Есть несоизмеримые понятия. Это несоизмеримые понятия. Мне хотелось кричать.

Я лег на спину, рядом с крестом, и посмотрел на серое небо. От яркого света глазам больно смотреть.

Боже мой! Господи, если ты существуешь, верни всю назад! Один раз! Обещаю только помогать людям! Обещаю никогда не пользоваться своей особенностью во вред другим! Обещаю — заглушу её в себе! Никогда не буду забывать о людях, что рядом со мной! Не буду дорогу переходить в неположенном месте! Но сделай один раз, всего лишь один раз помоги, если ты есть! Никогда ничего не попрошу!

Тишина. Только снег, только холод, только чёрное железо креста. И ни звука в ответ.

Поднялся. Зачем‑то проверил крест на прочность. Даже не шатается.

— Прощай. Дэн. Виноват перед тобой. Знаю, что дурак. Я приду ещё к тебе. Скоро.

Отца я нашёл у входа в храм. Сколько же он ждал меня?

— Я отпустил машину. Может, пройдёмся до кафе? — он беззаботно обратился ко мне, проводив глазами сверху вниз.

— Да, давай.

— Я, может быть, и перекусил бы чего, — он ускорил шаг, но взглянул на меня. Как удивительно, никогда не представлял, как выглядит мой отец. А теперь он просто есть. Я шёл рядом с ним и только в тот момент понял, зачем он привез меня сюда.

— Конечно. Потом снова в Москву?

Когда я начинал говорить, папа поворачивался ко мне. Как удивительно люди ведут себя — с каждым человеком по‑разному. Начиная с кем‑либо общаться, настраиваемся на его волну. В эти минуты, пока мы шли, ко мне пришло понимание: отец с первой секунды был таким живым и внимательным, ещё тогда, при первой встрече, когда я принял его за незнакомца. Почему это было так давно?

— Сколько сил нужно, чтобы всё пережить? — вдруг вырвалось из меня. На этот раз папа прищурился, вероятно, обдумывал.

— Да, — протянул он. — Но всё дело в том, как. — Он выделил последнее слово. — Легче тем, кто сразу понял, что нельзя открывать душу. Таким, как ты, приходится несколько раз переживать, переживать. Иногда сердце черствеет. У некоторых. У остальных лишь покрывается шрамами. Бывает, они напоминают о себе. Кому‑то сейчас легко, кому‑то тяжело. Но у каждого своя ноша и для него она тяжела.

— А тебе напоминают?

— Мне? — он усмехнулся. Но я отметил для себя, что чёткого ответа он не дал. — Ты ещё начинаешь жить, пусть тебе и не верится. Всё кажется либо белым, либо серым. Потому тебе хочется всё сразу в одно время, а если что‑то теряешь, то жизнь теряет смысл. Подростки думают о себе. О том, как их лишают удобств, мир рушится. Взрослые отличаются тем, что, имея работу, не хотят её терять, положив молодость на то, чтоб её получить. А потеряют — надо заново искать. Имея детей — понимают, что больше нет только их, на свете теперь есть их частичка, разве есть что дороже? Это мотивация на всё про всё. Я знаю, для чего стараюсь. И для кого.

— Это же чувство заставляет стрелять в других людей?

Отец только покачал головой.

Мы ещё шли вперёд.

Тропинка лежала перед нами, как выцветшая чёрно‑белая фотография: снег, утрамбованный колёсами, серо‑белый наст по обочинам, тёмные силуэты голых деревьев, будто кто‑то небрежно набросал их углём на фоне акварельного неба. Когда начась улица города с ее небольшими домами, показалась очищенная дорога. Влажный, липкий воздух пропитался невысказанными словами. Мне стало жарко от быстрых шагов, а может из-за мыслей, которые всплывали в голове. Чувство, пронзающее грудь, будто стекло разбили в моих венах, еще в моей памяти. Я плохо помню людей, которых сажали передо мной, но прекрасно помнил слова, которые тот сумасшедший шептал мне, как он протягивал мою руку к женщинам и детям, как я не мог больше терпеть.

Вероятно отец тоже думал об этом. Он остановил меня касанием плеча. И не нужно объяснять, что он давно хотел со мной поговорить.

— Мне было страшно, — я произнес, не успев подумав. Слова сами слетели, как только я посмотрел в глаза отца. Он не говорит ни слова, но его глаза — как открытое письмо. В них читается всё: вина, страх, любовь, беспомощность. Это взгляд человека, который наконец перестал притворяться, что всё в порядке. — Я не хотел быть там и делать то, что он просил. Но я не мог отказаться. Он рассказал мне про историю, когда хотел забрать Дашу еще до рождения, потом ребенком. Он бы сделал это. А я не знаю, правильно ли поступил. И я не знаю, что сделала бы, если бы ты не пришел. Я бы сдался. Я уже сдался.

— Но я пришел. И пришел бы в любом случае. Только если ты простишь меня, за то, что задержался. За то, так долго. И страх - это нормально, а иногда правильно.

— Мне было страшно, что я испытываю, что делаю. Мне казалось, что я не выдержу той пытки и мое сердце остановится.

— Рома, это прошло и больше такого не будет. Я не могу найти слов, чтобы извиниться перед тобой. Я должен быть защищать тебя и не допустить этого.

— Нет. Не надо. Если ты сейчас рядом со мной, значит всё правильно. Всё в порядке.

— Сколько раз ты повторял это?

Его глаза заблестели, и он обнял меня. Так напоминал, кто он для меня и что я не один.

— Папа, прости меня.

Он продолжал крепко обнимать меня. А когда отпустил хватку, снова смотрел на меня влажными глазами, но улыбался:

— С Дашей тоже будет всё в порядке. Тебе не нужно переживать за всех. Мы разделим эту ответственность. Ты больше не один! Ты сильный! Я вижу это.

Пешком мы прошлись по всей главной улице и только к концу ее нашли кафе. Уже там, глядя как отец есть спагетти, я спросил:

— А ты сам видел эту фиолетовую?

— Нет, Рома. Мне было не дозволено. Я жил в таком месте, где меня контролировали. Это были нежелательные действия. Ты будешь есть или мне все одному? Хотя бы за компанию?

— Да, — я взял узорчатую вилку и зачем-то рассмотрел ее, глядя на бекон и тертый сыр. — Люблю сыр.

Отец приостановился и с улыбкой отпил чай.

— А когда мы сделаем то, что ты запланировал?

— Я ещё думаю. Дай мне время. У меня встреча с куратором, — он стал тише. — Но мне это не нравится. У нас не так часто встречи, и все они запланированы, а это.

— И когда? Ты меня удивляешь.

— Завтра.

— Завтра?! Ничего себе. И где встреча? — я удивлен, что он делился со мной.

— В дежурной части.

— Почему так?

У меня мелькнула мысль: не много ли я задаю вопросов отцу? Но ответ нашёлся сам: пока он отвечает, значит, я могу спрашивать. А он отвечал.

— Во‑первых, он там служит. Во‑вторых, кто только в дежурку не приходит. Это нормально. В любое время. Ничего подозрительного.

Осмелившись, спросил ещё, делая акцент на последнем слове:

— Пойти с тобой?

— Может быть, — он крутил вилкой, думал. Вдруг серьёзно спросил: — А ты как, а?

— Я… ужасно. — Слова будто лились из меня. — Мне будто не двадцать, а восемьдесят лет. Я так устал. И не знаю — больше физически или… Я будто развалился на кусочки, как и всё вокруг. А я наблюдаю за всем. Не скажу, что это круто.

Остановился, заметив, что отец кивает.

— Это самое прекрасное, что я слышал за последнее время.

Да уж. Он радовался, что я поделился с ним? Хоть что-то приятное из всей этой ситуации.

У отца зазвонил телефон, что спасло меня. Иначе с таким взглядом он наверняка продолжил бы свою трогательную речь.

— Да? Ладно. Мы проверим, — он продолжал смотреть на меня, а говорить в трубку. — Да. Большие продвижения. Нет, не надо. — Он захлопнул крышку телефона и быстро убрал его. — В квартире Даши сработал датчик движения. Раз мы тут, проверим. Быстро доедай.

Когда мы подходили к дому, я понял, что несколько дней, проведённых не здесь, не в этом городе, заставили посмотреть на знакомые мне таблички, знаки, ступеньки с каким‑то странным чувством, как будто прошло несколько лет. С трепетом, тревогой — я не мог понять. Постарался сосредоточиться на том, что я с отцом. Но все-таки странно идти по знакомым улицам, как чужой. Кто или что стал чужим?

— Это же может быть мама Даши? — предположил я, когда мы тихо поднимались на второй этаж.

— Это вряд ли. Поэтому встань к стене. Помоги мне снять куртку.

— А если это её отец? — прошептал я, глядя, как он остался на последней ступеньке рядом с дверью.

— Вот ты мне и скажешь. Первым увидишь, — он подмигнул мне, приоткрыл дверь, громко захлопнул и снова тихо открыл.

Через пару секунд кто‑то выглянул. Свет на лестничной площадке достаточно тусклый. Может быть, поэтому отец подставил подножку мужчине, сделавшему шаг из квартиры, и в тот же миг кинул в него свою куртку. Мужчина не успел упасть, отец его подхватил и махнул на стену, прижав локтем горло. Тот только барахтался руками, но не мог пошевелиться.

Отец первым задал вопрос:

— Ты кто?

Признаюсь, я опешил и только успел заметить, что мужчина одет в дорогой строгий костюм, немного полноват для него, и мой отец наступил на его блестящие ботинки. Пытаясь дышать, мужчина наконец заговорил, еле работая языком:

— Во внутреннем кармане.

Вместо того чтобы сделать то, что имел в виду незнакомец — достать документы из внутреннего кармана пиджака, — отец достал свою белую карточку. Мне не видно было, что читает мужчина, и непонятно, почему изменилось лицо. Но отец отпустил хватку и указал на ещё распахнутую дверь.

Мы вошли в давно знакомую мне прихожую, отец прошёлся по всей квартире, затем мы оказались в комнате с пианино. На нём не было фотографий, но он блестел своими белоснежными зубами. И снова всё странно.

Мужчина понимающе стоял и ждал. Видимо ему знакома такая форма осмотра помещения и предосторожность.

— Я, конечно, слышал об этом отделе. Нам рассказывали. Но впервые встречаю, — начал он, когда отец остановился.

— Теперь знаешь. И сам можешь достать своё удостоверение.

— И что, вы тоже её ищете? — он протянул отцу документы.

— Нет, — отец внимательно осматривал синюю корочку. — Её мы уже нашли. Сработал датчик движения, — он протянул ему документы. — Александр Александрович. Мне нужно будет отметить это.

— Ну что ж. Такое событие. Может нам объединить силы?

— Нет. Я сам по себе.

Александр Александрович покачал головой и посмотрел на меня. Я бы тоже в такой ситуации отцу не поверил.

В один момент, когда мне вдруг вздумалось протянуть руку в знак приветствия и, собственно, представиться, отец вложил в мою руку телефон и посмотрел на меня. Отлично. По каким‑то причинам он не хотел, чтобы я проверил его. Надеюсь, наш гость этого не заметил.

— Так чем ваш отдел занимается?

— А что ты слышал? — отцу удавалось сохранять беззаботный вид.

— Знаю, что никогда не угадаешь, кто из вас кто, где ваш сотрудник. Занимаетесь поиском самых, — он посмотрел на меня, — собачьих преступников, которых сложно поймать.

— Ну, так и думай. Нужно оставить эту квартиру.

— Сразу после вас.

— Отлично. Пошли, — он подтолкнул меня.

— Эй, — еще в коридоре нас остановил голос. Мужчина подошел к нам. — Зачем же датчики? Кого вы ждали?

— Хотели сэкономить время, если бы долгое время не смогли заглянуть в квартиру.

Тот кивнул, задумавшись, и мы вышли. Отец витал в задумчивости. Я вернул ему телефон, успев заметить сообщение от Алана. Он выслал за нами машину.

— Тебе не стоит проверять каждого встречного. Вдруг у него был аппарат с собой, он мог вычислить тебя? — отец остановился на улице. Не пойму почему, мне стало не по себе. Отец отчитывал меня как ребёнка. Глаза, суженные от солнца, делали его лицо хмурым. Я подошёл и поправил ему куртку, которая спадала с плеч, и вдруг понял, что он устал. С угасанием его особенности ушла регенерация. Рана давала о себе знать.

— Я тебя услышал. Но мне кажется, беспечно было показывать ему свои документы. Правильно ли я понял, что обычно ты не машешь ими перед лицом каждого встречного?

— Он из управления. Просто проверял его, и он себя выдал. Видел его там.

— Значит, не очень хорошо, что он нас видел?

— Да, может быть. Но дело не в этом. Что ты заметил первым делом? В квартире?

— Беспорядок?

— Вот именно. Но Даша знала заранее, что поедет с нами в Москву на Новый год, а значит не оставила бы такой квартиру.

— Да-а, — все это время я продолжал вспоминать обстановку. — Какие-то мелочи и бумаге на столе, на стульях.

— Да. Девушка, которая привыкла жить одна и заранее знала об отъезде, не будет оставлять квартиру неубранной. Да и бумаги, которые бы она перекладывала- это рукописи. Ты один из последних, кто заходил к ней. Что скажешь?

— Не замечал разбросанных вещей. Еще у нее кот, от которого она всё убирает обычно. Тогда что это значит?

— Он что‑то искал в её квартире. Может, письма от меня? Ольга, кажется, хранила их.

— Алан забрал все письма, когда Даша нам их показала.

— Это очень хорошо. Кстати, о нём. Вот и машина.

Майбах подъехал к нам так, что ручка задней двери готова была упасть мне в ладонь. Опустилось стекло водителя; уже знакомая девушка поздоровалась с нами.

— Он всё равно поймёт, что ты пришел не ради поиска Ольги.

— Ничего, — папа устраивался поудобнее на сиденье. — Но пусть лучше сам покопается, или за него всё разжёвывать и в рот класть?

По пути к Алану он предпочёл поспать в машине. На его месте я бы и без устали уснул — кресла располагали к этому, — но у меня в голове крутилось слишком много неприятных мыслей. Да. Алан прав: Дэна больше нет. Пока мы ехали, все чувства пролистывались. Мне казалось, что, вспоминая, как я себя чувствовал у могилы, мне не становится больнее, как я мог подумать. Об этом просто тяжело думать, но чувства уже пережиты. Впервые я мог понять и объяснить себе, что чувствую.

Отец спал, разложившись почти горизонтально. Я позвал его и потянулся к нему, но он даже не шелохнулся. Меня это удивило — настолько он устал? Пришлось растолкать его, когда мы приехали. Потом до меня дошло, что с ним.

Алан и Даша были дома. Отец уселся в кресло в большой комнате, где мы обычно все собирались. Его друг говорил по телефону, прохаживаясь туда‑сюда, и был везде. Я сел на огромный диван, ближе к отцу.

— Папа, я обработаю твои швы.

До меня вдруг дошло, что все эти дни, пока я был занят собой, отцу кто‑то должен был обрабатывать рану. И если это делал Алан — то я этого не представляю, а если Даша — то я теперь обеспокоен, ведь это должен делать я, а я позволил взвалить на нее лишнюю заботу.

— Ты уверен? — Надеюсь, что с этого момента вид у меня был уверенный, поэтому папа продолжил: — За тобой на столе.

Я помог расстегнуть рубашку. Швы ярко порозовели и припухли.

— Извини.

— Твой папа любит хлоргексидин из холодильника, — Даша подошла и вручила мне небольшой спрей. Заметив, что я не знаю, как приступить, она сначала наблюдала, залезая в это время на диван с ногами. Устроившись удобно, начала пояснять, что взять и что делать шаг за шагом. А я в голове прокручивал вопрос: всё же она обрабатывала рану отцу? Не будет же Алан этим заниматься.

— Я даже не подумал, слишком забылся, а тебе нужна моя помощь.

— Сын, всё нормально. Просто наклей эту штуку.

— Нет, ещё мазь!

— Что мы бы без тебя делали! — отец ответил Даше больным выражением лица.

Когда Даша как раз вышла, а я наклеивал повязку, то задал отцу вопрос, чтобы отвлечь его и поинтересоваться его мнением:

— Пап, как думаешь, если я приглашу её в театр… — Я не договорил, заметив, что на миг боль покинула отца и на лице осталась улыбка.

— Это отличная идея, Рома. Ещё лучше от того, что ты сам придумал это. Обязательно собирайтесь. Если будут проблемы — спроси у Алана, он может найти любые билеты.

— Ну а ты как? Я должен знать, что с тобой, прежде чем развлекаться.

— Всё просто. До этого дня мне помогали лекарства. Теперь организму приходится справляться самому. У меня болят все мышцы. Может, потому что они есть? — Он посмотрел прямо на меня, пока я застёгивал рубашку. Я замер.

— Но сердце тоже мышца. У тебя болит сердце?!

— Так, давай так. Я уже большой мальчик. Мне нужно отдохнуть без твоих причитаний и переживаний. И всё будет в порядке. В любом случае я остаюсь не один, ведь так? И всё станет легче, если буду знать, что ты с Дашей.

Он поднялся, но я так и стоял, замерев.

— Ладно. — Он вздохнул. — Да, у меня болит сердце последнее время. Вот я тебе сообщил. Живи с этим, а я пошёл спать.

Пришлось смириться: вид у него довольный. А где же Алан? То ходил кругами и верещал, как граммофон. Нашёл его на балконе.

— Я вас искал.

— Да? — Он уже давно убрал телефон и хмуро слушал меня. Будто ему было не до меня.

— Нам с Дашей нужно уйти, а отец плохо себя чувствует. Вы будете дома?

— Ты хочешь спросить, могу ли я побыть нянькой твоему отцу?

Он серьёзно?

— Рискну ответить «да».

Вдруг его лицо расслабилось.

— Ладно. Где Олег?

Ладно? Он смеётся надо мной?

Алан вернулся в квартиру. Быстрым шагом направился в комнату, я бежал за ним.

— Он пошёл спать, но я беспокоюсь, может, вызвать врача, осмотреть его? Вы сделаете это, если вдруг возникнет необходимость? Надеюсь, этого не понадобится, но вы понимаете, что это серьёзно. Я же не могу выкинуть из головы, что у него больное сердце.

Пока я говорил, он подошёл к двери комнаты, где уже спал отец, заглянул, затем прошёлся на кухню; там я уже заметил Дашу.

— Что случилось? — Она переводила взгляд на нас обоих. Я вопросительно смотрел на Алана: мне хотелось убедиться, что он будет внимателен к отцу. Это мой отец! А я собираюсь развлекаться. Особенно нехорошие мысли возникают при виде, как Алан спокойно берёт яблоко.

— Может, мне узнать — есть где‑нибудь и у меня такой сын, — пробубнил он себе под нос. Но громко и показательно выдал мне в лицо: — Твои сомнения оскорбляют меня! Иди куда ты там собрался, — и вышел.

— Куда ты собрался? — Рассмеялась Даша, расставляя тарелки из посудомоечной машины на полку.

— Разве это смешно?

— Он подтрунивает над тобой, не обращай внимания. Так что, куда ты идёшь?

Я выдохнул, ещё немного злясь, ведь я беспокоюсь об отце. Сердце — серьёзная вещь, а он так… Ладно.

— Не я, мы. Идём в театр. Извини, что так приглашаю.

— Серьёзно? — Даша выпрямилась. Дверца шкафчика медленно закрывалась. — Сегодня?

— Сейчас.

Она улыбнулась.

Через час мы вышли и направились к метро.

— Нам нужно на кольцевую в центр, а там немного пройдёмся. Ты думаешь, мы справимся? — я рискнул и взял Дашу за руку. Маленькая тёплая ладошка уверенно лежала в моей руке.

— Если вместе — конечно. А ты на Алана не обижайся. Твой папа так переживал за тебя, что ему нужно отдохнуть. Он не такой, как ты, но вы оба переживаете друг за друга. Каждый переживает по‑разному. Вот ты можешь сказать, кем сложнее быть — ребёнком или родителем?

— Наверное, ты права.

Частички сухого снега отлетали и скользили по асфальту, как жёлтые листья осенью. Девушка шла рядом, в ногу со мной. Из‑под пушистой шапки аккуратно выбивались светлые пряди, будто напоминая о своём великолепии. Щёки чуть розовели. И особенно выделялся блеск глаз, когда мы проходили вдоль магазинов, со всех сторон украшенных иллюминацией. Улыбка довольства или смущения всегда держалась на её губах. Я думал о том, как один день полностью изменил меня. Ещё утром пришлось найти силы, чтобы встать, а теперь я целеустремлённо направляюсь вперёд.

— А что же случилось там, куда вы ездили с ним?

— Почему сразу случилось? — крепче сжал её руку.

— Ты после этой поездки изменился. Теперь разговариваешь.

— Не уверен, что случилось. Объяснить это я не могу, но то, что я чувствую… Наверное, это изменилось.

— Что изменилось?

— А что, я был совсем немым? Разве совсем не разговаривал?

— Ну, не совсем... Я не о том...

— Раньше, когда я только слышал полфразы о чём‑то болезненном для меня — будь то Дэн, отец или что‑либо ещё, — я превращался в самую маленькую песчинку вселенной, и всё вокруг ужасало меня. А ржавая железная рука крепко хватала меня где‑то в области сердца, так что я не мог дышать.

— Поэтому ты не мог говорить.

— Наверное поэтому не мог говорить.

— А сейчас?

— Сейчас я чувствую, что внутри всё разорвано, будто котлован после бомбёжки, и ничего не будет больнее этого.

Она остановилась. Но я не отпустил ее руки, повел вперед. Мы спустились в метро, поэтому я не услышал последних слов, которые Даша произнесла в ответ. Так и вошли в переполненный вагон. Может, зря мы решили поехать на метро. По какой‑то интуиции я притянул к себе девушку и обнял — лишь бы она стояла ближе ко мне, а не к кому‑то ещё. Она сняла шапку, и волосы упали на моё плечо, затем прижалась ко мне. Треск. Ток по всему телу, но деваться некуда.

— Дай мне секунду, расслабься, — я тихо обратился к Даше и сам постарался успокоиться. Иногда не замечаешь, как начинаешь волноваться или тревожиться.

Одной рукой я держался за поручень, второй обнимал Дашу. Стоял, пытался найти ту точку спокойствия, которая помогла бы снять напряжение, но вдруг Даша чмокнула меня в щёку. Я совсем не ожидал этого. Свет в вагоне погас. Послышалось жужжание людей вокруг.

— Как, по‑твоему, я теперь исправлю это? — шепнул ей на ухо, немного опасаясь, что она снова что‑нибудь выкинет такое. А она хихикнула.

— Пойдём, мне нужна стена вагона.

Я взял её за руку. Свет моргал, мы продвинулись назад. Я положил руку на стену и представил, что передаю энергию. Мигнув несколько раз, свет заполнил всё вокруг.

— Нельзя так шутить, — обратился к ней, когда мы двинулись на выход.

— Ты сердишься? — когда мы поднялись, Даша потянула руки и остановила нас. — Да я и не шутила. — Голос стал холоднее. Глаза опустила, показывая пушистые ресницы. Здесь дул прохладный ветер — может, поэтому они дрожали.

— Не сержусь. Когда я сердился? Но никогда не ожидаешь подобного, верно? Да и хочется как можно реже пользоваться энергией.

Она подняла на меня чистые глаза. Рад, что она не плакала. Уже начал переживать. Мне вдруг захотелось ответить ей. Даша ещё не надела шапку, теребила её в руках. Так же аккуратно, как она меня в щёку, я поцеловал её в лоб.

— Сохраню это на память, — она надела шапку и задержала на мне взгляд. — Мне очень нравится, когда ты улыбаешься, правда. Понимаю, что ты много чего переживаешь, но улыбайся чаще, хотя бы ради меня.

— Ладно, пойдём. Я не знаю, который час, надеюсь, не опоздаем. Мне не удаётся сразу выдать эмоции, которые все ждут. Такой уж я. Не знаю, хорошо это или нет, а может, нет таких граней. У каждого своё. Мне бы хотелось хоть иногда реагировать, как ты. Смотрю на тебя — тебе удаётся сразу прочувствовать тревогу или боль, но такое для меня кажется невероятным. Как ты? Хочу спросить, как ты себя чувствуешь, как ты последнее время? Ведь я даже не мог быть с тобой рядом.

Она вздохнула, продолжала шагать рядом со мной. Мы больше не останавливались, поэтому иногда дыхание сбивалось, пока мы шли и говорили. Лишь иногда мне удавалось всмотреться в её лицо.

— Каково мне узнать, что мои родители только и пытались причинить кому‑то вред? Играли не за тех ребят? — Она улыбнулась своим словам. — Я бы тоже не хотела говорить об этом. Но я не могу сдержать эмоций, если мне говорят, что моя мама выстрелила в твоего отца, да неважно в кого… Может, я и хотела бы сдержать эмоции. А мой папа только и говорил о том, что ему придётся причинить тебе вред, иначе никак. Это страшно и обидно. И еще непонятно. Иногда я не знаю, кто я.

— Ладно, давай не будем говорить и спорить. Нет лучшего поведения и правильной реакции.

— Но хоть этим мы дополняем друг друга, — вдруг закончила она. — А ты мне нравишься именно поэтому. Ты проявляешь самые человечные качества. Если бы все чувствовали так же, как ты, так же переживали, то не было ни войн в мире, ни недопонимания.

Шёл и обдумывал её слова. Слишком много чего произошло, слишком много волнения и переживаний — как тут не будет болеть сердце? Снова подумал об отце: в порядке ли он там? Он мне тоже не давал покоя.

В театре мы не так долго, как хотелось, остались под впечатлением от первой части «Гамлета». Во время антракта мы прогуливались по театру, искали тихое место.

— Слышала о твоём великом желании. Ты хотел бы помочь другим людям с этой нашей способностью?

— Да, но мне вынесли приговор. Мой мозг испечётся быстрее, чем я перестану хотеть этого.

— А ты хотел так, как тогда показывал у меня дома? Перенимать энергию?

— Да.

— Но это правда тяжело. Я свидетель твоих попыток и также боюсь за тебя, как ты за своего отца. Ты уверен, что твои способности даны тебе для этого?

— Но я не знаю тогда, как иначе. Понимаешь? Зачем нам эта особенность? Чтобы возникли все эти проблемы?

— Может, ты и прав.

— И еще. Помнишь в магазине мы столкнулись с девушкой. Ты же видела её, помнишь?

— С шапкой и фиолетовыми концами? Что тебя так удивляет?

— Я тогда не понимаю. Мы видели её вместе из плоти, она была настоящей, а потом она осталась только у меня в голове.

— Это та, что в твоей голове? — ахнула Даша, а я понял, что совсем не к месту это сказал. Но слово не воробей. — И что же она тебе говорит? — Я уже чувствовал, как она пытается скрыть холодные нотки в голосе.

— Я хочу сказать, может, я не такой сумасшедший, ведь не только я её видел. Как это объяснить? А тебе она показывалась ещё? Я хочу понять…

— Нет, Рома. Но ты на мой вопрос не ответил.

Мы подходили к внутренней лестнице. Здесь почти никого не было, и звуки музыки и голосов отдавались будто издалека. Ещё здесь было прохладно. Я присел на третью ступеньку.

— Да, она часто у меня в голове. Бывает, перемешивает всё: что наяву, что во сне… Или это видение — иногда мне непонятно.

Вспомнив тот ужасный сон, когда я якобы нашёл Дэна, я закрыл глаза, чтобы смахнуть это наваждение. Может, я правда немного того?

— Рома, — вдруг Даша присела рядом и взяла мои руки, — она ненастоящая. Ты не сумасшедший. Когда ты видел её последний раз?

Сейчас Даша действительно интересовалась — без тени ревности или насмешки. Она правда хотела знать. Не зря я начал этот разговор?

— Не могу сказать — это было вчера или не так давно. Я был в каком‑то состоянии, потерялся во времени. Нет, вспомнил. Сначала мне будто приснилось, что меня отвезли в больницу, там сделали УЗИ и сообщили о диагнозе. Только потом отец сказал, что приехал Валентин. И вот… Я уже знал свой диагноз.

— Серьёзно? А девушка эта?

— Что — девушка?

— Где была? Она тебе сказала диагноз?

— А, нет, — я задумался. — Её самой в тот раз не было. Но я решил, что это её рук дело. А почему?

— Так значит, её не было?

— Нет, — я поднялся, стал вспоминать. — Нет, я решил, что она причастна, потому что никогда не случалось такого, чтобы я предвидел, что произойдёт со мной без нее. Сон не повторился точь‑в‑точь. Я даже ожидал другого результата, потому что до этого что‑то ещё произошло — то, что она подсказала мне. Но ничего не сбылось. Меня это разозлило.

— И что же это? Ты не помнишь?

— Сейчас вспомню, — мне всё не удавалось вспомнить цепочку мыслей, по которым я определил, что всё мои глюки связаны с фиолетовой. Может это и не так вовсе? Я всё придумал? Как я так связал?

— То, что она не раз пудрила тебе мозги, появлялась - уже признак того, что что-то не так. А вот сейчас ты что-то забыл. Такое уже случалось? Это признак?

Я ходил взад-вперед по маленький лестничной площадке, уже не замечая сидящую Дашу, так погрузился в свои размышления. Остановился и смотрел сквозь людей, сквозь образовавшуюся толпу в коридорах, у буфета. Я не видел разодетых людей, толкающихся локтями в очереди, нетерпеливо высматривающих время, я видел другое. Кто-то держался мирно и спокойно за руку, Даша сказала бы, что это выглядит элегантно. Я вернулся глазами к ней. Даша сидела передо мной на ступеньке, в ожидании слов от меня. Она рядом.

— Здесь жарко. Что случалось?

— Что ты начал забывать, Рома.

— Да. Я забыл. — О чем мы говорили? Я снова посмотрел на Дашу. А в коридорах стало еще больше людей. Свет казался ярче. Моргнул.

— Рэй.

Снова повернулся к Даше.

— Она всё перепутала в моей голове. Дала надежду, что Дэн жив. Что мне не было ясно, кого я видел там в больнице. Это не мог быть он. Он мог быть жив. И с этой надеждой я жил некоторое время, считая, что это мои знания, а не исковерканные ею. А когда я понял это, всё рухнуло. Я понял, что не могу доверять себе, а самое главное - мне еще раз пришлось пережить потерю. Думаю, больше я не смогу.

Даша молча подошла ко мне. Каким-то образом своей мягкой рукой она приложила мою голову на свою. Меня сковало током, я уже не мог разогнуть пальцы. Теплотой по спине ее рука разглаживала каждый нейрон моих сплетений из страха, боли и паники. Физическая боль редко напоминала о себе. Что-то снизу всегда поднималось, похожее на острые кинжалы, что начинали резать сначала по чуть-чуть, затем в области груди застревали. И откуда это бралось? Лучше бы мне отрезали руку, потому что снова пережить потерю я не смогу.

— И это снова.

— Что снова? — ее голос мурашками появился на моей спине.

Мы танцевали. Это не голова кружилась, это мы двигались в такт моему страху. А может нет?

— Дыши. Можно дышать, как обычно.

Я прижался к ней сильнее и окунулся в волосы. Можно дышать?

Дали первый звонок.

— Прости. Не могу пошевелиться. Я не могу туда пойти. Прости меня.

— Мы только танцуем и всё. Возьми меня за руку. Можем не говорить ни о чем.

— Я не уверен, — взять ее руку оказалось несложно. Пока я говорил, мог что-то делать, не думая об этом. Только потом понял, что она держит мою левую руку. Между пальцами просачивался слабый ток. Но вокруг нас постепенно образовалось поле энергии. Что-то не так. Даша сильнее обняла меня, отпустила руку. Она плакала.

— Пожалуйста, не надо. Я напугал тебя? Или...— я поднял ее голову и всмотрелся в заплаканное лицо. — Что?! Тебе больно?

Все это время нас сопровождал ток, он мог навредить и ей. Мелькнула мысль - проверял ли кто Дашу, почему только меня? Но мысль тут же стерлась, ведь здесь и сейчас кипела другая проблема. Сил говорить не было. Я прижал Дашу к себе. Мне хотелось обнять ее как можно больше и сильнее, затем открыть глаза и увидеть, что нет ничего, что могло бы мешать нам спокойно дышать, спокойно брать друг друга за руки и стоять рядом. Даже это иногда давалось с трудом. Сейчас каждая моя клетка чувствовала покалывание. И надвигающуюся волну энергии. Мне нужно успокоиться самому и успокоить ее. Я подобное делал не раз. Пожалуйста, перестань плакать. Успокойся. Иначе я не смогу всё это сдержать. И моя паника тоже пройдет. Пройдет. Это всего лишь толпа людей, к которой нам необязательно выходить. Мы стоим здесь, отделены от людей. Всё в порядке. Всё в порядке. Всё в порядке. Я смогу. Главное не смотреть на толпу. Дышать. Ничего страшного не происходит. Представить, что мы танцуем. Это не сложно.

Я повернулся спиной к проему двери, старался успокоить себя и Дашу, хотя возможно ли это поглаживанием по спине? Мне нужно куда-то день возникшую энергию. Одного телефона будет мало. Было бы куда отдать энергию. У меня же как-то получилось однажды! Представить, что в руках телефон и выкинуть всё? В этот момент Даша попыталась освободиться из моих объятий.

— Подожди. Не шевелись. Только не сейчас, — смог прошептать я.

— Извини. Я боюсь за тебя. У тебя столько проблем из‑за этого.

Ну вот, она успокаивается. Можно выдохнуть. Продолжая правой рукой поглаживать её по спине, я опустил левую, представляя, что освобождаюсь от энергии. Освобождаюсь от энергии. Через минуту мне стало легче дышать. Получилось!

Стоило поправить девушке волосы. Мелкие пряди разбросались по спине и лицу. Поднял её голову. Глаза раскраснелись. В этот момент Даша больше всего похожа на ребёнка — такого беззащитного. Её способность заплакать в любую секунду делала её не слабой, а совершенной. Будто этого иногда и не хватало ей — всегда собранной, готовой бороться, не отступать назад, ничего не бояться. После слёз она становится ещё сильнее, будто эти глаза наполняются силой. Она проживает сейчас свою боль — и больше её не покажет. Её голос уже сильный.

— Ты улыбаешься?

— А почему ты плакала? Я напугал тебя?

— Нет. Мне стало жаль тебя. И вообще нас… Таких. Столько мыслей в голове было. Из‑за особенности тебе часто больно. Представила, что тебе приходится переживать. Ты испугался толпы.

— Всё нормально, — я не сразу заметил, как выпустил её из рук.

— Это перешло в настоящие проблемы. Ты начал говорить о своём диагнозе, о… Знаешь, как это называется? Это галлюцинации или… И ты впал в панику. Большое количество людей тебя пугает.

Я впал в панику.

— Я не знаю, что сказать. Извини. Я напугал тебя.

Наконец почувствовал слабость в теле и снова сел на ступеньки. Теперь я мог смотреть на Дашу.

— Не в этом дело, — вдруг её голос смягчился. Если до этого момента я чувствовал себя виновато, то теперь понял: она хочет услышать от меня подробности. Как в подтверждение этого она села рядом, остановив на мне свой уверенный взгляд. Но в этом взгляде я продолжал видеть жалость — будто я действительно болен, болен физически. Может, я калека? Но я этого и хотел бы.

— Не знаю, что это было. Я не могу успеть за тем, что происходит. Наверное, ты права — я запаниковал.

— Так что именно привело тебя к этому? Подумай, — она погладила меня по руке.

Посмотрел в проём: давно был дан третий звонок, а в коридорах — только пара сотрудников.

— Ты права. Я понял, что не смогу пойти туда, где собралось так много людей. Это будто… Будто я оказался в маленькой комнате, как в лифте, и без воздуха. Только мне представилось, что я каждого могу заразить. А количество людей всё увеличивалось, понимаешь? И, наверно, когда я пытаюсь говорить о… — я запнулся. Язык не шевелился на словах «о девушке с фиолетовыми волосами». — О ней. Будто в этот момент возвращаюсь в ненормальное состояние, когда ничего не соображаю. Она будто управляет моей головой. Я боюсь что-то натворить.

— Надо найти решение этой проблеме. Ты так часто переживал, что теперь возникли проблемы. Надо что‑то делать, как избавиться от неё? Надо бороться!

— Это как бороться с собой — самое сложное занятие.

— Может, Валентин знает? Ты ему доверяешь?

— Я уже слишком запутался во всём. Но мне кажется, отец доверяет ему.

— Скажи, когда ты все эти дни отстранился от нас, — вдруг начала Даша, — она была в твоей голове?

Внимательно смотрел в её глаза. Из‑за того, что она расплакалась, я пришёл в себя. Мне пришлось. Не поступила ли она так специально? Вряд ли.

— Я не знала, что сделать и как помочь тебе. Казалось, оставить одного, как ты хочешь, — лучше. Теперь не уверена.

— Не знаю, правда. Я не вижу ситуации со стороны. Возможно, я не смог бы принять твою помощь в тот момент.

— Ты не мог контролировать себя. Тебе это тяжело даётся?

Не хочу снова об этом говорить.

— Поедем домой. Ты устал. Похоже, «Гамлет» нам не по зубам, — она поднялась, глубоко вздохнув.

— Извини, — мне оставалось только развести руками.

— Голова не болит?

— Нет, — вспомнил, как мне удалось выкинуть энергию. — Всё нормально. А у тебя?

— Хорошо. Даже рада, что у тебя хоть иногда расплетается язык и ты начинаешь говорить.

— Ты издеваешься надо мной?

Мы подходили к гардеробной. Я чуть не споткнулся, заметив, что Даша улыбается моим словам. Пока я обдумывал, что её заставило улыбаться, подал номерок работнице. Может, потому что та тоже улыбалась?

— Молодые люди, вы нашли не то место, чтобы поболтать и обниматься, — продолжая радоваться этому событию, работница подала мне наши куртки. Я придержал куртку для Даши. Она сдвинула улыбку. Понятно, её позабавило, что мы танцевали.

— Рома, — шёпотом начала Даша, поворачиваясь ко мне спиной, — ты ещё не можешь прикасаться ко мне безболезненно?

— Не могу, — понял, о чём она, вспомнив её поцелуй в щёку. — Над этим надо поработать.

Не успел развить мысль — на что она хотела обратить внимание? Сделав это, но без поддержки хотя бы друга, понять поведение девушки сложно.

Когда забирал свою одежду, женщина подозвала к себе. Наклонился к ней — она спросила о такси. Как предусмотрительно. Если бы не уровень культуры этих работников, что бы я делал?

Нужно постоять минут пять в ожидании такси.

— Не хотел испортить тебе вечер. Хотелось, наоборот, отвлечься, а получилось как обычно.

— Такая наша жизнь. Может, пойдём перекусить? Три часа гуляем. Здесь ветрено.

— Может, не стоит испытывать судьбу? Поедем домой. Если захочешь — закажем пиццу, в конце концов. Если это не противоречит фэн‑шую Алана.

— Как ты сказал?

Она рассмеялась, и я вслед за ней.

Пока мы ехали в машине, понял, что окончательно пришёл в себя, успокоился. Только сожалел, что в очередной раз наша слабость помешала — точнее, моя. Каждый раз, когда мы хотим посмотреть кино, съесть мороженое, посидеть рядом, даже прикоснуться — всё идёт не так, мягко говоря.

Но когда мы подъехали, я увидел, как отъезжает «скорая». Не успел добежать, чтобы узнать, к кому приезжали. Поэтому побежал в квартиру, чуть не забыв про девушку. А вот код на двери Алана всё‑таки вылетел из головы.

Когда я влетел в комнату, отец играл в карты с другом. Как я наехал на Алана, не сразу понял:

— Я просил вас присмотреть за ним! А что вышло?!

— Что же?

Преспокойный тон я тоже не уловил, но это привычное для него дело.

— «Скорая»! Что случилось?

— Рома, — начал отец. Но Алан поднял руку, перебил его:

— С чего ты взял, что я её вызывал?

Я разозлился.

— Ну так что произошло?!

Алан ухмыльнулся и повёл головой. Отец наблюдал за нами, затем продолжил — только я не понял: он рассказывал мне смешную историю или то, как ему стало плохо?

— Ты забыл, у меня встреча с куратором. Да, я неважно себя чувствовал, и Алан послушал тебя. Мы решили узнать, как помочь моему сердцу. Ты доволен?

Я сел в ближайшее кресло, чтобы отдышаться. Боже мой, как люди так спокойно могут говорить о том, что могло случиться самое плохое? Я только позволил себе отпустить всё.

— А у тебя что случилось?

Поднял голову на отца.

— У меня ничего. — Взял себя в руки и, повинуясь спокойной обстановке, продолжил: — И что же тебе дали? Лекарство какое‑нибудь или что?

— Да, витамины ещё какие‑то, — он сложил карты и поднялся. — Где‑то на столе записано. — Он обратился к Даше: — Быстро вы. Удалось отдохнуть?

Она всё это время стояла у окна, ближе к нему.

— Мы не досмотрели «Гамлета», — она широко улыбнулась. — Но выяснилось, что Рома даже смеяться умеет.

— Ты уверена, что он не принял лишнего?

— Вам бы только съехидничать, — Даша рассмеялась и вышла из комнаты сразу за Аланом.

Отец подошёл ко мне, я поднялся. Я научился чувствовать его: в данный момент он снова был немного далёк от происходящего, значит, погружён в важные мысли, с которыми собирался. Он так и стоял, что‑то обдумывал. Отец позволял себе делать это открыто. Сравнивать его с другом иногда было интересно — для практики. То, что отец сразу поделился со мной правдой, говорило о том, что он занят другим, более важным заданием или начал прямо говорить со мной? Говоря сразу всё как есть, экономишь время на объяснения.

— У тебя сейчас встреча?

Он обернулся на мой вопрос, выдохнул и сел на моё место. Так же задумчиво подтвердил мой интерес. Но, как уже свойственно ему, тут же отвлёкся и занялся мной:

— У вас что‑то случилось?

Некстати вернулась Даша. Она всегда всё рассказывает ему — при мне или без меня, неважно. Мне бы злиться на неё, но сам я порой объяснить ничего не могу; уж лучше она. Как в этот раз: я молчал пару секунд, и он уже обратился к ней.

— Рома запаниковал, когда увидел, что нужно пробираться сквозь пёструю толпу. Но ему удалось собраться. Всё нормально. Он очень беспокоился о вас.

— Я должен поехать с тобой, — вдруг вырвалось у меня вместо вопроса или просьбы.

Он кивнул головой. Без возражений? Меня это снова удивило. Он только сообщил, что выходим через три минуты. Я взглянул на часы: без четверти двенадцать ночи. Самое время, видимо. Но отец изначально не был против. Что бы это значило?

Звонок в дверь. В комнате показался Алан, решил уточнить, кто из нас ждёт гостей? поэтому удивлённые мы неторопливо двинулись к двери. Мне вздумалось найти Дашу, предполагая, что она на кухне или в своей комнате.

Наверное в своей задумчивости, пока я брел через широкую прихожую, не сразу заметил, когда открылась входная дверь, и я увидел Дмитрия. От неожиданности пропустил мимо ушей резкость Алана. Он явно не хотел позволить войти ему в свой дом. Мой мозг заработал, только когда отец посторонился его и разрешил Дмитрию войти. Я чувствовал, что папа зол, как никогда. Но я не чувствовал Дмитрия. Он устремил свой взгляд на меня, цепляясь этим взглядом, будто чувствуя, как внутри меня расплескалась боль. Всё потому что ему она тоже была знакома. Я понял в чем суть некой моей зависимости от него: мой отец, потеряв свою способность, не мог мне показать, что ждет меня. Но и не делился со мной теорией, потому что либо с ним всё проходило иначе, либо он боялся говорить об этом. А Дмитрий знал всё. Он не владел моими способностями, но мог ткнуть меня в точку боли. Но, когда я вспомнил, как он коснулся меня и отключил, мои руки похолодели. Отец толкнул меня. Я отстранился, чтобы дать им пройти. Даша показалась из кухни и прошла за ними. Отстранённый от всего, я не понял ее настроения. Внезапно обернулся. Алан остался здесь, не желая видеться с этим человеком, ругался вслух. Вдруг понял: отец один в комнате с Дмитрием и Дашей! Но я не мог сдвинуться с места. Вот так неожиданный гость.

Я все же подошёл ближе к проёму двери в комнату и прислушался. Слова не разобрать. Заглянул. Даша стояла в трёх шагах от меня в позе вопросительного знака, по своей привычке закрывая рот руками. Наши отцы, не замечая нас, стояли в комнате и разговаривали друг с другом. Отец почему-то внимательно прислушивался к тому, что ему сообщали. Но он слишком близко стоял к Дмитрию!

— С таким же не шутят. Пусть будет, как она скажет. Согласен с тобой. Но то, что я тебе сказал - правда. Ты и сам знаешь. Я бы не пришел сюда. Она моя дочь.

— А если у тебя тоже недостоверная информация? — Голос отца спокойный. Он не полностью разделял ненависть своего друга и добавил: — Дело в том, что мне это все известно.

— Если б ты знал! — я услышал угрожающий тон и прошёл в комнату. Но сделал я это, почувствовав распространяющуюся по комнате энергию. Кончики пальцев покалывало. Дмитрий выдавливал слова, чуть наклонившись на отца, стоял в пяти сантиметрах от него, на уровне дыхания. Мурашки по спине как в самой известной книге. Вскинув указательный палец, он твердил на пониженных тонах. — Ты бы не сидел здесь с моей дочерью! Тебя должен и след простыть, как ты обычно это делаешь! А не играть в счастливую семейку!

— Ты же по собственной инициативе пришел сюда. Не понял, что тебя проверяли - выполнишь ли ты по их указке?

— Ты слишком зазнался, Олег! Лучше бы занялся своим сыном и оставил мою дочь в покое!

— А есть что-нибудь по существу?

— Я могу помочь твоему сыну.

— Конечно.

— Ты не понимаешь его и не знаешь, он столько может, надо только...

— Ты же не за этим пришел, — голос отца стал еще тише, но строже. А лицо Дмитрия, до сих пор свободное и привычное мне, окаменело. Как только он дослушал фразу - закрыл рот, а за ним будто сжал зубы. Откуда-то я знал, что будет дальше и сделал шаг к ним, стараясь не привлечь внимания.

— Ты три года морочил мне голову. Украл мою дочь! Это ты всё испортил!

Я следил за каждым движением рук Дмитрия, тут же встрял между ними и оттолкнул его от отца.

— И свою жизнь тоже! — услышал я над ухом вместе со всплеском энергии.

Взглянул на отца: он даже не шевельнулся, хладнокровно смотрел на своего старого знакомого.

— Я знал, что у тебя отберут дочь и займутся тобой. После того случая в общежитии. На что ты надеялся, рассказывая толпе студентов кто они такие и на что способны?

— Понимаешь, насколько ты лживый? — выкрикивал Дмитрий. Мне приходилось его сдержать, чтобы он не накинулся на отца. В то мгновение я даже не подумал о возникшей опасности, что могу столкнуться с глыбой тока. Только взглянул на Дашу: стоит на том же месте и она в ужасе от этой картины.

— Ты не понял до сих - всё было бы намного хуже. В то время тебя бы закатали в ковер.

— Значит ты такой святой?!

— Ты сам сказал - я испортил и свою жизнь.

— А-а, ты всегда правильно поступаешь, да. Когда-нибудь ты пожалеешь, что забрал у меня ее. Я бы справился и без тебя. Надеюсь, совесть съела всё внутри тебя за те три года, когда ты был для меня больше, чем моя правая рука, если совесть тебя где-то там есть. Я доверял человеку, который сначала разрушил мою семью.

— Ты закончил? — отец остановил его. — Тогда можешь пока пообщаться с дочерью, раз ты здесь. А лучше попрощайся с ней. Ты им больше не будешь нужен, поэтому осторожнее езжай сегодня ночью домой. А я на минуту. Ал?! — отец крикнул, позвал друга и направился к выходу из комнаты. На его лице я заметил некий оттенок, что раньше не отражался на нем. Проходя мимо, отец даже не взглянул на меня.

Дмитрий поймал мой взгляд и коротко бросил уставшим голосом, дав понять, что стоять рядом с ним и защищать кого-либо нет необходимости:

— Все нормально?

Я опустил руки.

— Хоть ты понимаешь, что он неправильно поступает? — он вдруг снова обратился ко мне, в то время как я собирался уходить.

— Извините, а вы образец морали?

Он покачал головой и наконец обратился к дочери:

— Иди сюда.

Дмитрий проявил мягкое лицо для Даши, подозвав ее, что-то спросил и погладил по плечам. Она опустила голову.

Я тоже оставил их.

К своему удивлению, хозяина дома я нашёл в моей комнате — возможно, потому что это была самая дальняя?

— Так ты думаешь, он за этим пришёл? — услышал я, входя в комнату.

Алан удивил меня в этот момент. Это один из тех редких, редчайших случаев, когда можно было принять его за человека: эмоции явственно выражались на его лице. Он проследил за моим удивлённым взглядом и вернулся к отцу, сжав губы, словно сдерживая все слова для нежеланного гостя.

— Да. Это подтверждает мою версию, ведь так? А значит, наша стратегия верна. Будем её придерживаться.

— Тогда тебе пора идти, он невовремя пришёл, — злобно закончил Алан и отвернулся.

— Когда вы меня хотели посвятить в свою стратегию? — хоть они и заметили меня, но, видимо, нужно было обозначить своё существование.

Алан, сердито глядя на меня, достал листок — подобный тому, что держат на столе в блоке для бумаг. Ткнул пальцем:

— Запоминай сейчас. Без права на ошибку.

Я догадался: передо мной — пароль к чему‑то. Как запомнить это? Несколько букв — больших, маленьких, — цифры. Маленький «икс», остальные буквы: fQrjDcrbQ.

— Кто его придумал?

Я прикинул: на русской раскладке получалась фамилия композитора. Ещё были цифры между буквами. Можно вообразить, что это годы будущего, но написанные с конца: 0620. Ещё гласные — большие.

— Лучше запоминай! — тыкнул пальцем Алан.

— Успокойтесь. Уже запомнил. Что с этим делать?

Вступил отец, не обращая внимания на своего друга, который, вскинув руки, отошёл от нас:

— Только если потребуется, я попрошу достать и показать несколько документов с фамилиями. Тогда ты войдёшь на этот сайт, — отец написал короткий адрес ниже. — И там уже увидишь.

Когда он говорил серьёзно, то всегда — слишком спокойно.

— Я всё понял.

После моих слов он порвал записку на мелкие куски, затем взял у друга ключи от машины, и мы спустились на улицу. Вместе с отцом Даши.

На стоянке он обратился ко мне:

— Знаешь, Роман, мне ведь интересно наблюдать, как ты отнесся к новостям, которые я рассказал тебе тогда, что ты особенный, и вот сейчас, на сегодняшний день вижу перед собой человека, который принял себя таким. Хотя тогда в твоих глазах был только страх от неизвестности и непонимания.

— Да. Не могу не согласиться. Но я-то себя принял. А у вас до сих пор такой взгляд, когда вы смотрите на нее.— Подождал, оценивая, понял ли он, что я о его дочери.— Даже сейчас вы только пытаетесь сдерживать себя и только ради нее.

Я слышал, как отец остановился позади меня. Но Дмитрий не смотрел на него. Вместо этого подошёл ко мне ближе.

— Тебе не обязательно говорить с кем-либо и убеждать в своей правоте или гуманном отношении ко всем остальным людям, или ждать, когда к тебе станут так относиться. Ты можешь гораздо больше. Никто из них даже не посмеет подойти к тебе, если не не позволишь, они побоятся обвинить тебя в преступлении против рода человеческого, будто ты за всех отвечаешь. Помни, чему я тебя учил.

Я промолчал, к сожалению понимая, что я владею не всей информацией, как он. Он что-то имел в виду, что мне недоступно. Специально, чтобы позлить отца.

— Надеюсь, это не последняя встреча. До свидания.

Я шагнул в сторону к отцу, так мы бы и разошлись в разные стороны. Но Дмитрий крикнул мне в спину:

— Тебе не кажется, что повышать демографию с моей дочерью - плохая идея?

Спокойно. Он меня хочет разозлить. Я остановился и смотрел в глаза отцу. Он солидарен со мной- лучше уйти молча.

— Вы уверены, что можете продолжить детсадовскую дружбу?

Ничего. Я сжал кулаки. Кто бы из нас не хочет стать ближе друг к другу? В моём сознании всплыл момент, когда мы смогли обнять друг друга, когда я не сомневался нравится она мне или не стоит даже думать об этом.

Я молча направился в машину к отцу.

— Ты правильно всё сделал, — отец спокойно рулил, выезжая на освещённую проезжую часть. Москва отличается от любого другого города тем, что здесь нет сугробов, мало снега. И асфальт почти всегда мокрый, он в принципе есть, виднеется. Я промолчал, задумавшись. — Сейчас мы приедем к моему куратору. Но потом нам всем придётся уехать далеко. Дима неспроста приехал именно сейчас. Он узнал, кто со мной работает и договорился, что выдаст тебя, а может и расскажет каковы мои планы. Но не нужно злиться на него. Его прижали и отпустили, только для того чтобы он пришёл сюда, показал, где мы. Если бы он этого не сделал, то Дашу всю-таки забрали у нас. Или его посадили. Нашли бы за что , как та история с мошенничеством. Понимаешь?

— Пока не совсем, если честно. Ты так говоришь, будто уверен, что нас не тронут .

— У меня кое-что есть, после чего нас отпустят, но с определённом оговоркой - мы не будем больше на виду. Чтобы о нас не слышали нигде. Это и я бы с удовольствием уточнил бы. Поэтому мы уедем. Алан собрал сведения о некоторых людях. Если мы выложим это, то их карьере и статусу конец. Когда-то мы с Аланом начинали сбор данных для собственной защиты, на всякий случай. Поэтому не просто так он занимается частной охраной. Это один из способов узнать какие скелеты в шкафу у одного из миллиардеров нашей страны. Это к примеру. Теперь ему платят большие деньги, чтобы дом был полон охраны, чтобы любовница спокойно доехала домой, а жена задержалась в магазине. Здесь все так устроено. Но мы к этому и стремились, я говорил ему, кто из этих людей из управления, и тогда он или тщательнее собирал данные, или делала так, чтобы воспользовались услугами именно его фирмы.

— Теперь я понял.

— Хорошо. Ты, думаю, знаешь, что СМИ- вторая власть. На этом и сыграем. Поэтому нас не тронут. Дима не знает об этом, о наших планах и возможностях, поэтому позволил себе сотрудничество с управлением. Но они его не оставят никогда в покое, к сожалению. Может быть сейчас он едет домой, но не доедет. Я знаю, как работают эти люди.

— Что? Папа!?

Это все-таки отец Даши.

— Почему ты решил взять меня с собой?

— Потому что в крайнем случае, если что-то пойдет не так, ты сможешь уйти.

Так вот почему... из-за моей способности. Меня этот факт огорчил. Хотел бы услышать совсем другое. Например, что отец наконец захотел поделиться со мной, рассказать правду, что только я могу помочь ему.

— И почему я узнаю всё последним?

— Потому что это не шутки.

— Это риторический вопрос, папа.

— Ты что, шутить начал? — Он покачал головой. — Единственное, постарайся чтобы не дошло до этого. Пусть много кто сообщил о тебе, но ни у кого нет доказательств, что ты особенный. Они знают о тебе, но пока ты им не покажешь, они не могут с уверенностью говорить об этом, ясно? Не дай им то, чего они ждут. Это крайний случай, чтобы уйти.

— Да. Принято.

Несколько светофоров, несколько пересечений главных дорог, три- четыре поворота - всё это время в пути мы проехали молча. Внутри меня трепетало волнение и с каждым километром поднималось выше. Я много думал о том, что делал отец, что говорил. И понял, что практически не замечал ничего.

— Ещё, Рома, помнишь Сергея и Ирину?

— Твои друзья по спортшколе?

— Да. Спорт - дорогое удовольствие. Они знают, кто на какой машине катается, участвует в гонках и какие суммы закладывает. Есть редкие друзья, которые всегда на твоей стороне. Их можно по пальцам пересчитать. Слава Богу, они из таких.

— Почему-то у меня сложилось мнение, что ты никому не доверяешь.

— Только Алану. А так больше нет. Но хочется верить. Это проверенные люди.

Мы приехали в дежурную часть. Отец назвал свою фамилию, и нас попросили подняться на второй этаж.

Я увидел перед собой потрёпанное помещение. Узкий темный коридор, темный явно не из-за того, что за окном ночь. Я уверил себя, что здесь так в любое время суток. Наверное такая обстановка нагоняет волнение. Дверь в последний кабинет открыта, оттуда чёткий голос новостей по радио. Вдруг первая же дверь открылась, выпуская поток разных голосов, но вышел один мужчина в темной футболке, явно вызывающая выпирающий живот. Тяжелый пояс сопровождала кобура, как и у всех остальных. Он не поздоровался с нами, хотя мягко посмотрел на нас, только открыл дверь в кабинет напротив.

— Проходи, Олег, подожди. — В этот же момент он он шагнул ко мне, схватил за локоть и пихнул в тот кабинет, откуда изначально показался. Свет резко ударил в лицо. Когда я смог различить хоть кого-то, увидел перед собой длинный стол вдоль окна. Кабинет оказался настолько маленьким, что я стоял практически у стола, хотя позади была уже дверь. У меня мелькнула мысль, что нас с отцом специально разделили.

Передо мной сидели трое. Один в потёртом коричневом пиджаке, хотя было жарко, батареи работали на совесть, курил, поэтому в ярком свете комнаты толком не было никого видно. Второй с каким-то наглым выражением лица расположился на неудобном стуле, также в футболке неясного серовато цвета, может быть раньше можно было понять этот оттенок, но не сегодня. Третий стоял в углу стола, худой, высокий и молодой, если сравнивать с остальными. Да и костюмчик смог прикупить себе, видимо недавно - часто поправлял синие манжеты. Видимо, его зарплата это позволяет. Он прищурившись то ли от света, то ли от дыма, или быть может близорукости, высматривал что-то во мне, надеюсь запоминал.

— Присядь,— тот, что кинул меня в эту кабинку, придвинул стул и вышел, хлопнув дверью, но тоже только из-за того, что иначе она не закрывалась. Я сел. На столе заметил телефон.

— Значит это твой отец, — не спрашивая, а утверждая, произнёс мужчина в синем костюме. Я думал, стоит мне говорить и что можно говорить. Но эту информацию они явно и так знали. Отец сказал, что обо мне им все известно, кроме точных навыков особенности. И они явно хотели это подтвердить.

На моё молчание он рассмеялся.

— Неси, — он толкнул того, кто курил. Он потушил сигарету. Сгусток дыма и вони поднялся вверх. Сначала он убрал пепельницу на окно, затем поднялся. Обошёл стол у стены, где имелось совсем небольшое пространство для этого, и вышел, хлопнув дверью.

— Разговоры тут приветствуются, - продолжил долговязый.

— Вы и так всё знаете, — я пожал плечами.

Тут вернулся сотрудник с термосом и новой сигаретой, остановившись рядом со мной, и вдруг вылил мне на левую руку горячую воду! Не ожидал этого! Второй, предугадывая, что я отниму руку, стал удерживать запястье. А я действительно дёрнулся. Один держал меня, другой лил кипяток. Буквально ощущение, что тебя кинули в огонь... Я сжал зубы, чуть не прикусив язык, и чувствуя, что мое сердце сейчас выскочит, пытался держать себя в руках. Вспомнил случай с царапинами на плече, когда отец Даши тоже решил проверить меня. Если только свет моргнет, они всё поймут! На меня вылили последние капли, я выдохнул, когда они отошли от меня. Рука горела, покраснела. Я пытался дышать. С ума сойти, чем они тут занимаются! Боже мой! Надеюсь, с отцом не вытворяют ничего. Ко мне подошёл мужчина в костюме. Он ударил по стулу. Я охнул и разозлился. А этот кровопийца только попросил присмотреть за мной и хлопнул дверью. Мысленно я вспомнил все слова, что подходили ему. От напряжения у меня всё поплыло перед глазами. Я так пытался держать себя в руках, что теперь мог упустить эту грань. До чего же сложно казаться нормальным. Я не мог докоснуться до руки. Но это и держало меня в чувствах.

Всё нормально.

В такой маленькой комнате слишком много света. Больше воздуха!

— Ничего не хочешь сказать? — тот докуривал сигарету, неуклюже потянулся к окну за пепельницей. Он не заметил, как с неё на пиджак просыпался пепел.

— Сначала можно было поздороваться, — выдал я и пожалел об этом. Лучше бы я молчал и дальше.

— Ага, — он поднялся и протянул руку, — Василий Сергеевич. Орехов.

Понял, что протянутая рука обязывает меня подняться и пожать ее, и я повернул разговор так, что должен назваться.

Могу ли я это сделать?

Я медлил, поэтому тот усмехнулся и сел на место.

— Может еще храбрости наберешься? Или так страшно представиться?

Я не трус. Это предосторожность. Они пытаются вывести меня из себя. Надо было больше пить ромашкового чая.

— Можно позвонить?

Орехов со звоном поставил телефон ближе ко мне. Я поднялся, набрал свой номер, сделал вид, что жду ответа, а положив трубку, молча сел на место.

— Что, мамочка не отвечает? — усмехнулся второй.

Я прикусил язык. Каждый мог ответ может навести их на сведения обо мне. Молчать.

— Смотри, в партизаны собрался.

Мне не нужно их слушать, у них задание присмотреть за мной, значит просто тянут время.

Он продолжил:

— В июле прошлого года почему ты оказался в здании местной газеты?

Потому что меня друг попросили, идиоты. Как хочется сказать им в лицо, но скорее всего они хотят включить меня в разговор. В любом случае, они и так всё знают.

— Затем практически каждый день приходил туда. С того дня поддерживал связь. Смотри на меня, когда с тобой разговаривают.

Стал разглядывать его грязную футболку. Правее на груди синие черточки от ручки, на плече полоса, будто от ремешка. На стене старый выцветший постер гоночной машины.

— Кто тебе дал задание работать в городской больнице с главврачом?

Я промолчал. Все равно у меня нет ответа. Почему это выглядит как задание? Пытаются меня уверить в этом?

— Как давно вы с отцом встретились? Давно держите связь?

Хотелось, чтобы это было дольше, чем есть. Не знал, что попал на допрос.

— О чем вы общались с Дмитрием Новиковым ? Ты несколько раз был в его доме.

Понятно только одно: отвечу им или нет на все эти вопросы, но всё это они уже давно выяснили сами.

— Вы сейчас даете понять, что долгое время следили за мной? Правильно я понял?

— Мы знаем, что твоя кровь отличается от состава крови большинства нормальных людей. И это неправильно. Не задумывался?

— Помню, что благодаря мартышкам у нас появилось обозначение "резус-фактор". Знаете, такие макаки-резус?

Второй поднялся, я уже представил, что он сейчас выдаст, будто я смеюсь над ними. Они не продумали один момент - если делать больно до допроса, то уже ничего не страшного и знаешь чего ожидать. Единственное в кабинете слишком жарко для нас всех. Но тут открылась дверь и дала немного воздуха. Тот же сотрудник снова схватил меня за локоть и вывел из кабинета. Мы шли в комнату напротив! И действительно, когда вошли, там сидел отец и тот худощавый в костюмчике. Отец, увидев меня, тут же поднялся и выхватил у него пистолет, щелкнул, направляя ему в ногу, вероятно на такие же новенькие ботинки. Но это заставило его поднять руки.

— Это что еще такое?! — выкрикнул отец.

Теперь я точно испугался.

— Ты что псих, Олег?! Убери! Ты ненормальный?!

— Я повторяю один раз, что еще за?! Я сейчас просто так уберу тебе один палец на ноге!

— Черт возьми, Олег! Он в порядке. Посмотри на него! Его проверяли! Я не давал таких указаний! С ним всё нормально! Смотри!

— Я тебе сейчас лишнее отверстие устрою для красоты, идет?!

— Олег, верю тебе, давай обсудим, убери пистолет. Ты же нормальный мужик.

— Видимо сегодня не мой день!— Он вдруг скомандовал мне: — Сядь за компьютер!

В этом кабинете наоборот темнее, разные запахи то ли шоколада, то ли жженой бумаги распространялись вокруг меня, но передо мной один стол, за котором изначально сидел отец с этим костюмчиком. Поэтому пришлось подойти к отцу и подвинуть его стул. Монитор был виден ему, поэтому когда я дернул мышкой и показалось окно с паролем на фоне изображения мотоциклиста, он грубо поинтересовался у своего знакомого.

— Это не мой стол.

— Пароли для входа типичные и коллеги обычно знают, так же как ты прекрасно помнишь, как хорошо я попадаю в цель.

— Ты уберешь пистолет? — вместо ответа спросил тот.

— Конечно. Обязательно.

Тот вздохнул, затем продиктовал мне первые шесть букв верхней строчки на клавиатуре. Умно. Еще бы год своего рождения указал. Я начал вбивать в адресную строку то, что заучил наизусть. Вдруг послышался щелчок. Отец разрядил пистолет, на стол упала пуля из патронника, затем магазин. Он опустил пустой пистолет на стол. Выругавшись, его знакомый опустился на свой стул. Я тоже облегченно выдохнул про себя. Пока я вбивал пароль, отец подошел к двери и закрыл на ключ.

— Олег, что ты делаешь? — он пытался говорить мягче, стараясь не раздражать.

— С этого дня лучше забудь мое имя.

Отец включил воду в раковине, открыл шкафчик рядом и достал полотенце. Намочил и кинул мне. Я положил на разгорячённую руку.

Открылся сайт с логином. Я ввел пароль и попал во внутрисистемный сайт. "Уверены, что хотите отправить сообщение?"

Нажал "Да". Письмо улетело. Ради любопытства, нашел отправленные письма.

В получателях указано много фамилий. В самом письме обращение в виде новости: "Генеральная прокуратура объясняет нераскрытые до сих пор факты медицинского вмешательства в 1962 году, когда проводили эксперименты, но они вышли из под контроля, заразив самих медицинских работников. Достоверный источник, на котором отразилось это вмешательство, сообщает, что по сей день страдает не только от недуга, но и от преследования. Есть документ, в котором указаны фамилии руководителей проекта." Я поднял глаза на отца.

— Готово?

— Да.

Мне не верилось в то, что я сделал. Отец решил рассказать всему миру о нас? Хотя конкретно в чем заключался недуг не прописано, уже хорошо.

— После этого, Святослав Александрович, больше не обращайся ко мне. Иначе удивишься, как много за двадцать лет, за даже больше -за всю жизнь, я сохранил и узнал, сколько могу еще выложить. И будут звучать уже другие фамилии. Святослав Александрович побледнел, глядя то на монитор, то на отца.

— Олег, ты знаешь, все равно тебя не оставят в покое.

— Я тебе сказал, я буду далеко, и пусть ты будешь знать, когда и где я купил молоко, но не стоит подходит ко мне и спрашивать зачем и для чего. Понятно? Если кто-то не поймет этого, то услышит мой ответ во всех уголках страны, из каждого экрана и окна, и много чего узнает о себе. Если не веришь, вспомни случай с племянником председателя министерства. Он почему-то не очень обрадовался, узнав, что вы сделаете с ним, если я сдам вам его.

— Олег, это не от меня зависит, ты знаешь.

— Также как то дело в Пскове пару лет назад? Ты думаешь, что документ из твоего кабинета тогда случайно пропали.

Его куратор молчал. Тогда отец подошёл к столу, взял единств—енную пуля, которая не упала со стола.

— Возьму себе на память. Если почувствую, что кто-то рядом с моей семьёй - у меня опять будет плохой день, но похуже сегодняшнего, и я оставлю это в твоей глотке, не сомневайся. А лучше иногда переходи дорогу аккуратнее. По нечётным дням.

После этих слов отец подозвал меня, и мы вышли. В коридоре собрались все, но молча пропустили нас.

— Ты в порядке? — он обратился ко мне только когда мы подходили к машине, подал горсть снега.

— Да, всё нормально.

Отец отъехал, но в конце улицы свернул с проезжей части, остановившись у остановки.

— Роман. Звони Алу, пусть приедет. Узнай, где мы. Кажется, у меня сердечный приступ.

В квартиру Алана я вошел первый, уже зная, что мне нужно собрать вещи. Сейчас мы поедем домой, чтобы забрать необходимое. Новый год начнем в другом месте, иначе, всё по-новому.И Алану придется попрощаться с другом на неопределенное время.

Да, наверное у меня бледное лицо, как заметила Даша, увидев меня. В голове мне почему-то представилось, как придется ей рассказывать об этой странной поездке. Как я объясняю, что отец забыл про свое больное сердце и сжег весь адреналин, пытаясь нас защитить, угрожая своему куратору. А мы были там не одни. Только когда думаю об этом, чувствую мурашки. Тогда я держал в голове только пароль, сайт и понимание важности момента, главное не подвести отца и сделать всё как надо. Сдержать себя и не выдать эмоции, чтобы моя особенность не прорвалась наружу, как обычно бывает, очень сложно. Даша ахнула, увидев мою руку. Помню, что я был собран, позвонил Алану, затем Валентину,надеясь, что он в городе. Как и оказалось. Мне пришлось смотреть, как отец мучается от боли, переспрашивать, какая именно боль, оказывается, это имеет значение. Помню, что оказался у его двери, но не помню как выбежал из машин у открыл ее. Первым приехал Валентин и сделал укол. После этого отцу стало постепенно лучше. Даша вернулась с аптечкой, села передо мной и попыталась убрать руку, которой я закрылся. Я, оказывается, сел тут же в коридоре. Сейчас заметил, что Алан с отцом прошли в комнату. Алан как обычно слишком громкий.

— Рома! Ты здесь? Пойдем на кухне, я посмотрю, что у тебя. Что это такое? Где вы были?

Слишком много вопросов как и ее мелькающее лицо с большими глазами. Сейчас я приду в себя и пойдем. Я не сказал этого вслух.

— Да. Идем,— я поднялся и, вместо того чтобы пройти за ней, заглянул в комнату. Отец заметил меня, за ним и его друг обернулся в мою сторону.

— Всё нормально. Как ты? — проговорил отец на выходе. По мне снова пробежали мурашки. Я мог потерять его сегодня. А если бы что-то пошло не так и с ним что-нибудь сделали? Непонятно на что там эти идиоты способны. А потом...всего этого больное сердце отца, конечно, не могло выдержать, почему я не подумал об этом. — Рома, всё обошлось. Расслабься. Извини за это.

Нужно вернуться к Даше и ее аптечке.

— Что же там случилось?! — она негодовала, рассматривая мою красную руку, на который выделялась пару пузырей.

Рука горела.

Мне нужно всё рассказать и поделиться с ней. Потому что это нужно мне. Я собрался с мыслями, не обращая внимания на боль. Внутри меня, в душе болело сильнее.

— Пожалуйста, постарайся задавать мне вопросы. Помоги мне. Пожалуйста.

И я ей все рассказал. По дороге обратно, пока нас вез Алан, отец попросил поговорить с Дашей. Нам придется всё бросить и сейчас уехать куда подальше. Но у отца уже есть идея. Нужно только спросить Дашу. Оказалось, ее ничего не держало не в Москве, не в нашем городе.

— Останется шрам, — она положила на руку лед в полотенце.

— Должен остаться шрам.

Часть III. Глава 11 Новый год

Как вы представляете себе январскую зиму 2005 года? Накануне Рождества? Черно-белое? Если на крыше дома нет снега, она кажется чёрной. Если на капоте машины нет снега, капот кажется темным. Когда идет снег, чёрные точки - деревья, мусорные баки, пешеходы, мосты- выделяются сильнее. Всё чёрное. Всё белое. Только дорога то цвета мокрого асфальта, то раскрашенная коричневыми мелками детской рукой, а обочина завалена грязным снегом. Кусок неба, который за день можно увидеть только раз, остается пепельным, без тени надежды на тепло. Майбах долго вез нас, так что мы все поняли насколько удобной может быть машины на длинные расстояния. Мы почти все время молчали, потому что с нами был водитель, та же девушка. Даша устроилась на переднем сиденье, попросила посмотреть дорогу, а еще мы забрали ее кота у соседки, которая за ним присматривала. Я отметил, что отцу удобнее как раз рядом со мной. Здесь сиденья превращались почти в диванчики. Он видел, как я достал наушники из кармана в дверце, и тоже накинул. Я боялся засыпать, хотя мы ехали целый день, еду брали только с собой, пытаясь не испачкать обивку, но я предчувствовал, что мне стоит был аккуратным. Не потому что мы в машине Алана, напичканной электроникой, и я снова во сне могу потерять управление своими эмоциями, повлиять на мозги авто, а потому что именно так произойдет из-за очередного кошмара.

Так и случилось. Однообразный пейзаж за окном, монотонное движение по шоссе и музыка в ушах убаюкивали.

Остановка. Мы в очередной раз разминаем ноги и кормим машину. Заправка оказалась единственным зданием на дороге. Вдалеке виден крутой поворот. Темная полоса ломаной линией уходила вверх. Деревья в снегу сливались с обочиной. Густой лес надолго отрывал нас от мира. Снег также хрустел, как зеленое яблоко. Я прошел вдоль дороги, пока не увидел колодец, а когда оказался ближе и посмотрел вниз, в эту бездну, где в любую погоду царствует эхо, почувствовал холод, но который ветром дул мне в лицо. И я упал. Скорость нарастала. Падение ускорялось. Но всё это неслось на меня будто сверху, будто черная бездна меня поглощала. Чувствовалось давление в груди, затем свист, вот-вот я настигну конца. В ужасе я очнулся. Мне сложно сообразить, что я в машине. Отец взял меня за руку и что-то говорил. Кажется, я быстро сообразил, что это был кошмар, и тут же скинул его руку, и скорее собрался, понял, что мы еще в движении, а сейчас прикосновение опасно для отца.

Он покачал головой:

— С твоими кошмарами нужно что-то делать.

— Сразу после тебя. Посмотрю, как займешься своим здоровьем.

Из-за моих резких слов или из-за посторонних рядом, но отец промолчал, лишь лицо его немного побледнело.

Я уселся удобнее, стараясь ни о чем не думать. Мы едем так далеко, чтобы начать жить заново? Куратор прав - нас все равно не оставят в покое. Если мы с отцом единственные, кто с такой особенностью, у них нет права оставлять нас. Но что мы будем делать? Отец купит домик в отдаленной или заброшенной деревне, где мы будем жить втроем, присматривать друг за другом. Я найду работу по себе и смогу работать дома, Даша постарается закончить учебу, отец откроет в деревне магазин, и мы все будем ему помогать? А что будет дальше? Так ведь не будет той грани, когда я смогу коснуться Даши без сопротивления. И всё это время, пока я пытаюсь смириться с особенностью, она меня убивает. И теперь каждая попытка коснуться девушки приносит разрушение, как давным-давно разрушила сердце отца. Мы будем жить тише воды, чтобы никак не намекать на свою особенность? Но как это возможно?

— Что приснилось? — мягкий тон отца разрезает тишину. Мне не хочется говорить. Я хочу тут же забыть об этом! — Чего ты хмуришься? Что-то неприятное или не нравится, что я спрашиваю?

— И то, и то.

Когда остаешься наедине со своими мыслями, понимание мелочей или чувств других людей даются легче, чем когда мы живем в суматохе. Поэтому чуть позже я понял, что папе тяжело видеть, как я постоянно окунаюсь в кошмар. Как только пришла эта мысль, мне стало жутко неудобно перед ним. Он всего лишь хотел разговорить меня.

— Мы давно проехали заправку?

Папа посмотрел на меня, будто ему надо удостовериться, что я обращаюсь именно к нему:

— Проехали несколько. Давно.

— А мне приснилось, что мы остановились, и я там нашел колодец и долго падал в него.

— Крепко же ты заснул, — отец немного оживился. — Но еще столько же ехать. Всё нормально?

— Нормально.

Я перестал считать сколько дней и ночей мы ехали, но оказались в деревне.

Рождество мы встретили в маленьком домике, пытаясь разобраться в отоплении и укладывая в голове, что нам придётся оставшуюся жизнь вести примерно так: бросив всё, начав новую жизнь, но с теми же проблемами. На второй день пришла машина от Алана, и мы съездили за необходимым для проживания. Город в семи километрах. Не так плохо. Похоже нас забросило в ***скую область. Тише едешь дальше будешь. Отец объяснил, что этот дом купил еще тем летом, на крайнюю необходимость спрятать здесь Дашу. Это идеальное место, так как он не говорил об этом ее матери, и с этим местом никого ничто не связывает. Как говорится: тыкнул пальцем в карту.

Комнат в деревянном домике две. В одной поселились мы с отцом, в другой Даша. Хоть с дороги мы спали как убитые, я всё же ужасно себя чувствовал из-за двух кошмаров. Кажется, если я снова и уснул под утро, то всё повторилось. Отцу посчастливилось застать только один эпизод. Поэтому на третий день я проснулся последним и пошел на кухню на задорный смех Даши. Пока я умывался, прекрасно слышал их.

— Нет, вы бы видели своё лицо! Если бы они попросила вас о невозможном, все равно бы согласились!

— Да ладно тебе, тоже скажешь. И правда снега навалило. В любом случае надо знакомиться с соседями.

— О ком речь? — появившись на кухне, я удивился их лёгкости. Мне бы еще пару дней сна, но нормального, а они как ни в чем не бывало.

— Твой папа собрался помогать инвалидам. Одно соседка попросила отвезти свою сестру до фельдшера, дороги нет, а та инвалид. А ее коляска, кажется, поместится в наш джип.

—Да? — не знаю, что меня больше удивило: их способность находить знакомства или то, что Даша так обобщила предмет.

— Мы поспорили, я думаю, что теперь так и будут просить отвезти туда-сюда, в город, например.

Она поднялась, чтобы сделать мне чай, а до меня вдруг дошло: это мои родные люди, это теперь мои родные люди, которые дороги мне. Если с ними что-то случится, я не смогу пережить это. Я понял, почему Даша сказала "наша машина": теперь мы одна семья, пусть есть и одно "но", но об этом мне хотелось поговорить с отцом наедине.

— Нам нужно открыть магазин в деревне. Здесь нет его, просто нет, и мне найдется занятие, — отец посмотрел на нас, ожидая одобрения. Даша уверено отозвалась об этой идее, считая ее замечательной. Я обдумывал, как это будет сложно. Нужно будет вести бухгалтерию, иметь хороший склад, заниматься привозом, продавать в конце концов, да и не за огромные деньги, иначе никто ничего не купить. Хорошо, если вообще за деньги. Хотя, если я настрою систему на компьютере, всё будет проще намного. Отец все еще смотрел на меня.

— Я тебя помогу.

— Тогда решено, — он улыбнулся. — Видел здесь подходящее здание.

Все ясно, папа это давно уже решил. Как и всегда.

Через несколько дней папа отвлек меня от прослушивания музыки и предложил прогуляться. Ему не терпелось показать мне место для магазина? Мы и правда двинулись по дороге к середине деревни.

— Скоро ударят январские морозы.

— Да, сегодня уже прохладнее.

— Пригласил тебя прогуляться, чтобы поговорить наедине, потому что я устал слушать, как ты беспокойно спишь.

— Мне переселиться? — я не удивился его прямолинейности.

— Сын, я же не об этом.

— Да, извини. — Я постарался не смеяться.

Солнце в первой половине дня словно напоминало: оно ещё с нами, и день обещает быть чудесным — прямо как в школьных стихах.

— Как твоя рука? — отец остановился, а я понял его без слов и показал руку.

— Даша дала мне снова какой-то сироп, не особо болит. Кстати, сегодня я впервые спал, мне не снились кошмары, — я быстро добавил, заметив, что отец тянет руки к моей ладони.

— Серьёзно? — он опустил руки. — Ну хоть что-то. — Затем вернулся взглядом к моей руке, которую я уже убрал. Аккуратно взял за запястье, приподнял и повертел, тихо выругался. — Нужно надевать повязку, — скрывая злобу, добавил отец. Он знает, что я не могу до конца сжать ладонь. Когда мы двинулись дальше, он добавил, не глядя на меня: — Извини, что я взял тебя с собой довёл до этого.

— Ничего. Всего лишь рука.

— А взял тебя с собой для того, чтобы не сорваться и не сделать глупость. Не будь тебя, я бы выстрелил.

На улице на морозе руке приятнее, чем дома в тепле. По-моему, Даша напичкала мне ибупрофеном. И снег под ногами приятно хрустит. Представляю, как здесь летом: пушистой зеленой кроной, как на детских рисунках, деревья и кусты будут огибать тропинки, проселочные дороги, будут пушиться у домов. Одинокая береза стройной девушкой выстоит весенние холодные ветра, ожидая встречи молодой пары, чтобы почувствовать ту нежность, о которой она шелестит своими сережками, заманивая наши русские нежные души. И дышалось легко. В Москве забываешь, что среди пятнадцатиэтажных серых башен есть природный воздух, ради которого мы рождались в свое время. Но эту жизнь можно прервать одним движением пальца.

— Рома, можно что-то и сказать, — прервал мои мысли отец.

Точно.

— Рад услышать, что не был лишним грузом. Ты знал, что те люди не будут рады нашему приходу?

— Меня недолюбливали, даже когда я был среди них. А теперь я для них как красная тряпка. Для них я предатель. Если я никому не доверял, то никто мне соответственно.

— Да уж. Но моя рука, как мне кажется, это меньшее, что они сделали. Просто хотели напугать и оставить метку. Нас же разделили.

— Ты прав, — отец шагал, глядя под ноги.

— Я тоже хотел кое-что спросить, сказать. В общем, я думал. Вот подытожь мне: что получилось в результате твоего столкновения с отцом Даши?

— Ты опять о моем больном сердце?

Я поспешил убрать недовольный тон отца:

— Хотелось бы об этом поговорить, но нет. Я не о том. Ответь.

— Результат столкновения? — протянул он. — Я потерял свою способность.

— И?

— И не очень хорошо все закончилось.

— Когда нужно, ты ходишь кругами, а еще про меня говоришь. Понимаешь, я тут думал. После того случая в театре: я не вижу будущего с Дашей. Ведь мы ничего не можем сделать, чтобы нас не разорвало током. А уж поверь, я только пытался ее обнять. Мы не сможем…и у нас ничего не получится.

— Стой. Мне и за это извиниться? Из-за меня вам приходится жить в одном доме, а ничего не клеится? — он остановился и развел руками.

— Нет, — я вдохнул побольше воздуха. — Я не упрекаю тебя ни в чем, просто включи отца. Или друга. И выслушай меня. Иначе я не буду ничего говорить.

— Ладно. У тебя проблема. Я слушаю.

— Да, можно и так сказать. Понимаешь, уже есть твоя история с ее отцом, по которой можно судить, что мы можем к этому же прийти. Наверняка. То, какие они с отцом и то, что есть у нас - несовместимо. Но я не могу ее отпустить. Я не отношусь к ней как к сестре. Мне также страшно за нее, как и за тебя. Но если она уедет хотя бы куда-то учиться и однажды приедет на выходные, расскажет, что с кем-то познакомилась, это будет, — я не договорил, не найдя самых страшных слов. — В театре она сама попыталась обнять меня. Но я не могу. Она мне дорога и всё.

— Ты не знаешь, что делать? — он не то чтобы спрашивал, констатировал факт. И отвечать мне было необязательно, всё читалось в моем взгляде.

— А ты знаешь, сын, я тебе открою большой секрет. — Он вдруг приобнял меня, и мы двинусь вперед. — Даже без нашей с тобой особенности при настоящей искренней любви сердце бьется так, что страшно, и кажется, что больше ничего невозможно стерпеть. Ты так себя бы чувствовал в любом случае.

— Еще хуже. Если это так, то особенность только увеличивает чувства. От этого когда-нибудь будет такой же взрыв, который чуть не уничтожил тебя. А если Даша пострадает?

— Давай сделаем так. — Отец встал передо мной так, чтобы смотреть мне в лицо.— Не нужно торопиться и вообще что-то делать. Мы все сейчас пытаемся жить заново. Когда человек меняет образ жизни, когда всё идет иначе, то эти изменения вносят хаос в голове, и хочется всё бросить, вернуться к старому. Новое пугает из-за неизвестности, и думается, что конец будет плохой, ничего не получится, так проще думать, чем представить хороший конец. Он несет большую ответственность. Из-за этого страшно. Но дай себе пару месяцев. Не стоит бросаться такими словами, что у вас ничего не выйдет, может и не надо давать надежду в первую очередь себе. Но еще. Проще всего будет поговорить с Дашей. Скажи о своих страхах, наверняка она тоже об этом думает, но нужно сказать друг другу вслух. У тебя с этим туго, но попробуй. Даша совсем не кусается и очень внимательна к тебе, ведь так? Тебе лучше начать этот разговор.

— Я думал об этом. Боюсь, она скажет, что я прав. Что не стоило даже начинать.

— Даже если так, это будет честно. Но она не скажет.

— Ты меня удивляешь. Откуда ты знаешь?

— Она не была бы здесь с нами. Что угодно, но не была бы, — он медленно двинулся дальше.

— Может ее что-то другое держит здесь? Хотя бы то, что ты предложил уехать не ради забавы. Она пользуется защитой, которую ей предложили, при чем из этого состоит вся ее жизнь, она привыкла, что куда ты скажешь, туда она и поедет!

— Рома, я все вижу со стороны. Если бы ей было все равно на тебя, она нашла бы способ быть сама по себе. Я никогда не управлял ее жизнью, всё работало через ее мать. А сейчас Даша принимает решение сама. Да и я могу много привести примеров: она то спрашивает о тебе, то говорит со мной о тебе. Ты видел, как она обрадовалась твоему предложению в театр? В любом случае лучше вам поговорить. Разве ты чувствуешь, что ей на тебя все равно?

— Нет. Ну и что. Если я ей также дорог, как она мне, дальше этого ничего не получится.

— Ты помнишь, Валентин сказал, что узнает что-нибудь о заглушке, которой пользовались наши предки. Давай подождём результатов. Они же смогли заглушить особенность? Может и с тобой сработает, не вешай нос. Сейчас просто сложный период.

— Ты веришь, что он найдет способ? Найдёт из чего состояла заглушка? А может там мозг сверлить надо.

— Хм, надеюсь, нет. — Он остановился и смотрел на ту сторону, куда падали солнечные лучи. — Короткий день. Рома, видишь ту полоску леса вдалеке? Там, где кажется, что это горы.

Я подошел ближе к отцу. Он рукой указывал вперед, чуть наклонившись ко мне, чтобы точнее указать, будто то была какая точка, а не горизонт. При этом правую руку положил мне на плечи. Одна точка шевельнулась. Ею оказалась птица. Отдалённым эхом, но уже привычным фоном, раздавался лай собаки. Тут я понял, чего не хватает: давно не слышно постоянного шуршания колес множества машин, треск всевозможных звуков, издаваемых из соседних квартир, нет пищавших реклам и питающихся городским шумом людей. В 'том уголке всё иначе. Слышно ухание, но точно мне непонятно, что это. Дыхание отца рядом, стук калитки - я уже это знаю. А еще слышна сама тишина. Она уносится дальше, простирается по всему заснеженному пространству, что только видит мой глаз. Лес выстроился так, что кажется уходит вверх, будто через двести километров - горы. Но уверен - если идти и идти вперед, будет равнина, равнина, и так окажется на месте, с которого будет видна эта точка, на которой мы сейчас стоим. Лес кажется черным, прозрачным, как в стихотворении.

Я долго смотрел на горизонт, пока перестал что-либо чувствовать.

— Смотри. Поможем?

Он указал на женщину, выгребающую снег. Вот еще один резкий звук, звук лопаты, черпающей снег. Точнее эта женщина пыталась справится с лавиной. Даже в белой куртке, из-за которой я не сразу ее заметил, она казалась хрупкой. Особенно это качество ей придавала огромная лопата для снега.

— Мы еще поговорим об этом.

Прежде чем я ответил, отец поторопился к ней. Если бы он поднял голову, то тоже бы заметил, что это фельдшерский пункт. Удачно. Я неторопливо шел к ним, заметив оживленную беседу. Отец забрал у нее лопату. До меня доносился приятный голос женщины. Когда я подошел к ним, она улыбалась, а папа начал откидывать снег. Фельдшер обратилась ко мне, заметив еще красноватую кожу на руке, позвала с собой.

Не привык прятать больную руку. Отец с укором покачал головой.

— Молодёжь так и ищет повод не работать, — и посмеялся нам в спины.

Когда мы попали в маленький кабинет, фельдшер усадила меня, хотела помочь снять куртку, но в этом я не нуждался. Еще в маленьком предбаннике мы стряхнули веником снег с ботинок, и это я смог сделать сам, так почему же с верхней одеждой не мог справиться? Когда она усадила меня, достала разные баночки и шуршащие упаковки, поинтересовалась:

— Где же это ты так? Месяц назад? — она налила средство, затем нанесла деревянной лопаткой мазь, аккуратно, стараясь не тормошить рану. — Посмотри, красный рубец. Ты плохо отрабатывал. Или некому было? — Она улыбнулась. В целом казалась милой и приятной. Не знаю, почему мне было уютно в этой небольшой коморке. — Знаешь, на ожоговых ранах хорошо присаживаются инфекции, поэтому надо носить всегда чистую повязку. Даже странно, что еще обошлось. Но этого рубца не было бы. А мазь еще накладывай утром и на ночь дней пять, а там посмотрим. Неудачно прошел Новый год?

Хотелось уточнить, что дело было всего пару недель назад, но так я бы уделил внимание точной дате, связанной с нами, и представил, что это таит опасность, что даже эта милая женщина может собирать сведения о нас. Наверно я начитался детективов. А может она специально так спрашивает? Да и она как врач может задаться вопросом - почему так быстро зажило, если произошло две недели назад.

— А это твой отец?

— Он уже успел вам наболтать?

Мне опять представилось, что отец не мог успеть рассказать об этом и такой информацией она владела не от него. Только я расслабился на долю секунды! Но она ответила с добродушным вздохом, будто нечто личное промелькнуло в ее памяти:

— Да, захотел сразу похвастаться. Ну, смотри, лучше? Сразу бы пришел ко мне, картина была бы красивее.

Опять она настаивает на уточнении даты или мне кажется?

— А я Роман, спасибо. — Я смотрел на нее в ожидании, и она представилась. Села на стул напротив меня, когда убрала все баночки, и, оставляя на лице искреннюю улыбку, ответила:

— Да, не за что, Роман. Очень приятно. Я Евгения Михайловна. Ты, значит, Роман Олегович. Ты, давай, включи чайник, — она махнула рукой, имея в виду, что он у меня за спиной, — пойду звать нашего главного работника.

Когда она вышла, я поднялся, взял чайник, заглянул в него. Воды много. Я хорошо захлопнул крышку и, наблюдая в окно, даже не заметил, как включил чайник. Наблюдал я минут десять, не меньше. Долго же она звала его на чай. Но вдруг я сообразил, что не так: мне нужно было беспокоиться о нагрузке отца, с его-то сердцем! Но когда они вошли, не стал говорить этого вслух, чтобы не испортить всю картину. Хотя потом понял, что женщины обычно бегут к тем, кто ранен больше. Я присматривался к отцу: больно ли ему? Поэтому, когда мы уже сидели, пили чай, я поинтересовался у нее как у врача:

— Я слышал, есть такой термин в медицине "разбитое сердце ", как это понимать? Всегда хотел спросить.

Отец пока воодушевлённо слушал, не подозревая ничего.

— Интересный вопрос. Синдром разбитого сердца так называется, потому что чаще всего сердце начинает неправильно работать из-за стрессовой ситуации. Чаще всего страдает левый желудочек. Можно спутать с инфарктом, но синдром со временем уходит, чаще всего все возвращается в норму через какое-то время, пару недель, но потом может быстро вернуться из-за нагрузки.

Папа вдруг нахмурился, но принял вызов:

— А я тоже в фильме видел, как герой постоянно страдал от ночных кошмаров. Думаете, это действительно может быть? Каждый раз думаю об этом.

— В каком это фильме? — Евгения Михайловна прищурилась и чуть наклонилась к отцу. Он не успел ничего придумать, а я молчал, радуясь чему-то. Но она продолжила сыпать на нас бархатные слова: — Мало что могу сказать насчет этого. Наверно может... обычно один какой-то сон крутится в голове, он и пугает. Или какая-то ситуация произошла. Все связано с неразобранной проблемой. Мозг возвращается и возвращается к этому, пытаясь решить. В фильме так обращают внимание на то, что беспокоит героя, ведь так?

Папа активно закивал, поддерживая ее слова, и слишком явно уставился на меня.

Фельдшер рассмеялась.

— Ладно, мальчики, это всё немного другое направление, в фильмах еще не такое придумают. Здесь у нас обычные больные, к счастью или к сожалению.

— А что делать с болью? — папа отпил горячий чай. — Как вкусно. Что это?

— О, это чёрный чай с красным яблоком и мятой из моего сада. Кроме чая. А боль есть жизнь.

— А те же ночные кошмары - это выражение боли?

Отец специально избегал моего взгляда.

— Я не психолог, но предположила бы, что да.

— То есть эта область психологии?

Меня начала ужасать каждая их реплика. Отец сам виноват. Я влез в разговор:

— Папа, у тебя сердце-то не болит после такой нагрузки? — я кивнул на маленькое окно. Отец едва изменился в лице. Выдержал, чтобы ответить мне, потому что Евгения Михайловна уже оборвала свою речь на полуслове и смотрела то на него, то на меня, соображая, о чем я.

— Давно не беспокоит, ты же знаешь. — Но повышенный голос его выдавал. — Завтра начиню снова бегать, как раньше, — он выделил это как раньше. — И, конечно, с тобой. Сообщаю тебе. Запомни.

Евгения Михайловна рассмеялась. Мы еще поиграли с отцом в гляделки, но никто ничего не выиграл: аппарата ЭКГ у нее не было с собой, как я хотел: отцу пришлось снять рубашку, а я бы спросил: больно ли это, ловить пулю. Ему ещё и объясняться пришлось бы и отвечать на кучу вопросов. Но в итоге с меня Евгения Михайловна взяла обещание, чтобы я зашёл к ней послезавтра в 10 часов и перевела тему, поняв наше ребячество:

— Так это вы согласились отвезти сестру Раисы Сергеевны? У нас, сами понимаете, или машины нет, или она на вызове, или сломалась. А в ту, что дают, без дюжей силы не втащить Павлину Сергеевну.

Под предлогом занести лопаты я вышел.

Несколько минут я рассматривал вдохновляющий пейзаж, вспомнил, что Даша одна дома, и успел принять факт того, что здесь наш дом, после этого отец тоже вышел. Евгения Михайловна, только накинув куртку, без шапки, вышла проводить. Я заметил хмурое лицо отца и вспомнил, что кроме сердца у него еще болит плечо после пулевого ранения в ключицу. Вряд ли через месяц после этого можно орудовать лопатой. Вот я дурак! А я думал о сердце!

Когда мы попрощались с новой знакомой и некоторое время шли по той же дорожке в тишине, я все же позволил обратить внимание на это.

— Нет. Все нормально. Идем, — папа глухо отозвался на мой вопрос и прошел вперёд по колее.

— Хочешь вернемся? Я спрошу обезболивающее? — в груди уже резало, как ножом.

— Да что такое, я же сказал нет!

Он разозлился. Я замолчал, понимая, что оказался прав. Нужно присмотреть за ним.

К сожалению, вечером он не смог даже лечь спать. Никаких лекарств, кроме пары таблеток ибупрофена у нас не было. Даша предложила вызвать скорую, но я сначала посмотрел карманы куртки отца и действительно нашел там написанный от руки телефон "Е. М. "

На мобильный она не ответила, я уже огорчился и испугался, посчитав, что второй номер указан рабочий, а вряд ли в одиннадцать ночи она в фельдшерском пункте, но это оказался ее домашний. Она попросила встретить её, так как живёт на другом конце деревни, чуть дальше фельдшерского пункта, а фонари не горят.

Используя фонарик на телефоне, я вышел навстречу. Не доходя места ее работы, я заметил ее. А она быстро собралась. Всякая помощь была ба такой скорой. Там, где мы проходили, над нами зажигался фонарь, затем потухал и включался следующий, под которым мы шли. Я выключил телефон.

Женщина почувствовала и себя виноватой, потому что позволила чистить снег. На вопрос, что изначально произошло с плечом, я не дал ответа.

— Наверно, если не было серьёзно, вы бы меня не позвали.

Я подтвердил.

Мы были на кухне. Я попросил отца выйти сюда, на стуле и в холодном освещении лучше осматривать. В этот раз фельдшер познакомилась с моим отцом, который не улыбается и пытается скрыть боль, что тенью очертила его веки. Наверно она поэтому говорила с ним как с ребёнком.

— Мы снимем рубашку, чтобы я осмотрела.

Она согрела руки.

Пока я помогал, понимал, что она увидит небольшой шрам, и даже если не сразу понятно, что из этого тела вынимали пулю, то объяснить все-таки надо. Хотя шрам ровный. Но отец сам вступил в это болото, потому что Евгения Михайловна сразу догадалась и выдала предположение.

— Могли бы рассказать, что за рана, как давно? Честно говоря...

— Похоже, что я поймал пулю? Так и есть. Месяц назад. Но вы же не думаете.

— Что вы похожи на преступника! Нет. — Она уверенно закончила за ним фразу. Я переглянулся с Дашей, но она без тени паники. Но отец выдает личные сведения! — Вы слишком уверенно себя ведёте, смотрите, говорите. Какой бы преступник подошёл ко мне помочь? У вас нет снимков, случайно? И простите, это все из-за меня. Можно было подумать, что передо мной потенциальные пациенты.

— Рад, что хотя бы на вид не кажусь больным.

— Папа, уже нет, — я огорчил его и напомнил, что снимки есть. Даша пошла искать в комнате.

— Так вы на защите наших граждан? — осмотрев руку, плечо, она слушала сердце стетоскопом.

— Уже ни на чьей защите. Теперь я ваших руках.

— Да, ваше сердце мне не очень нравится. — Евгения Михайловна присела на табуретку рядом, продолжила слушать отца и теперь смотрела на него, будто оценивала бледен ли он, нет ли жара, а, быть может, его реакции? — Я вам еще дам аспирин. У вас не бывает отдышки, головокружения или слабости? Больше чем обычно, учитывая рану? — она складывала в руках стетоскоп.

— Вроде бы нет.

— Точно? — она взглянула на меня в поиске ответов. — Тогда вам крупно повезло. Я вам сделаю укол. А ты не переживай, — она улыбнулась мне. — Все устаканится.

— Слушайте, что бы вы не думали, заведите мне карточку, посмотрите, — когда Даша принесла документы, отец выбрал свои и придвинул ближе к врачу. Она молча пролистала. Даже я не видел его настоящий российский паспорт. Зачем он это делает? — Не люблю, когда должен.

— Считаете, что моя помощь дороже, чем ваша с лопатой? — Она шприцем набрала лекарство.

— Вас пришлось выдернуть из дома, а уже очень поздно.

— А мне кажется, — она потянулась за краем рубашки, закончив с уколом, — что ваше предложение помочь имеет большую ценность, вы же сами напросились. А я всего лишь выполняю свою работу.

— Спасать жизни людей для вас всего лишь работа?

— Вашему сердцу сложно качать кровь, поэтому с такими внезапными нагрузками заканчиваете. Бегать можно, а лучше, и правда, вдвоём, мало ли что. Я вам только ослабила болевое ощущение.

— По-моему, сейчас это оказалось самым важным. Может чай?

Я наблюдал, как отец оживился, встретившись взглядом с Дашей, которая тоже беззвучно смеялась. Я покачал головой. Кажется, я потерял отца.

— Нет, если Роман проводит меня домой, я бы хотела...

— А вы боится темноты, или у нас не очень безопасно?

Она уже поднялась, собрав свой чемоданчик, и направилась к вешалке за курткой.

— Знаете, никаких опасных случаев не слышала, но темноты боюсь, а может быть своего воображения наедине ночью, когда за домами лес.

— Я провожу, конечно, — мне хотелось скорее встрять в их диалог, иначе папа даже с больным плечом отправился бы на прогулку в мороз.

— А может все-таки стоит опасаться людей? — папа начал нести чушь. — Мало ли что. А вы оказались ночью у меня дома.

— Олег Федорович, я слушала ваша сердце. Поверьте, даже если вы преступник всех преступников, далеко вы не убежите. Лучше принимайте таблетки по расписанию.

Пару секунд подумав и поумерив пыл, он закончил:

— Можно просто Олег.

Я впервые уловил смущение на лице отца. Евгения Михайловна только закатила глаза, усмехаясь над ним.

Это была женщина достаточно уверенная в себе. Видимо понимавшая силу своих возможностей, точнее профессии. Ведь в этой небольшой деревни только она могла спасти бабульку от очередного скачка давления, прописать уколы и сделать их, и с такой уверенностью посмотреть на сыпь и сказать, что это аллергия, даже если всем двором спорили краснуха это или скарлатина. Она следила за собой: из-под шапки всегда аккуратно собранные волосы, что отличает ее от небольшого числа местных женщин, которые настолько незаметны, что я их не помню, хотя кого-то видел точно раз десять за эту прожитую здесь неделю. Думаю, она когда-то жила в городе. Конечно, она там долгое время училась, но, попробовав поработать в деревне, почему-то здесь осталась. Она не похожа на тех, кто всегда мечтал о домике в тишине. Но та, кто наслаждается этим, пока есть возможность. Но, как и Даша, готова упорхнуть в любой момент. Может до сих пор не было этого момента, вот она здесь и ждет его, хотя что тут можно найти?

Также ее уверенность можно было наблюдать в те моменты, когда она говорила с нами. Она не пыталась понравиться - она сама по себе была мягким человеком. К таким сам по себе испытываешь привычное чувство, будто вы готова стать друзьями в любой момент. Говорила четко, обдуманно и по делу, чаще всего оставляя правоту за собой, поэтому смела слегка закатить глаза и выдать беззвучный смех, похожий на смущенную широкую улыбку.

На обратном пути я уже не стал играть со светом. Мы дошли почти до конца деревни. Всю дорогу я думал, как избавиться от молчания.

— Давно вы работаете здесь?

— Четыре года. А вы, Рома, тот, кто страдает от кошмаров?

Пришлось остановиться, чтобы придумать, как перевести тему.

— Вы здесь живете? — я отвернулся в сторону домов. Ветер подул, холодно забираясь за воротник, будто разворачивая обратно к диалогу.

— Нет, еще пару домов. Тот, без света. Можешь уже идти. — Так как я еще разглядывал дом, она поинтересовалась: — У твоего отца что-то серьезнее, чем я услышала?

Да уж, если бы она знала о большой потери крови.

— Я же не спрашиваю, кто в него стрелял. И как это произошло.

Фонарь над нами не светился, как и большинство.

Теперь светится.

— Он вам сам расскажет, если захочет. Но ничего такого.

— Чего такого? — Она подняла брови. — Твой отец сам поднимает на поверхность слово "преступник", а ты всё умалчиваешь.

— А я всегда молчу. А дела отца - это дела отца. Если вы хотите что-то узнать, лучше спросить лично, не так ли?

— Да, ты прав. Выздоравливайте. Если что, телефон знаете.

Я проводил ее до ближайшей видимой точки напротив дома, зажег фонарь рядом и подождал, пока внутри вспыхнет свет. Так бы сделал или попросил бы отец.

Когда вернулся домой, он спал.

—Никто так и не выпил чай, — Даша убиралась на кухне.

Не знал, что ей ответить.

— Я не хочу. А ты как? Среди этого всего забываю спросить, как ты.

— Ты что, мне не привыкать переезжать и жить в другом месте. Только я, кажется, спалила одну розетку на кухне. Теперь чайник придется включать в ту же, где микроволновка. По очереди. Рука болит?

— Нет, — я машинально посмотрел на чайник, затем на руку.

— Зачем же они так с тобой? Теперь остался рубец на всю жизнь.

Я убрал руку, смахнул рукав рубашки, будто мог спрятать это уродство. В итоге нашел выход- остался стоять у стены, оставив руки за спиной. — Ничего. Наверно там всех так встречают, кто им не нравится. И теперь по этому шраму меня можно опознать.

— Вот сволочи! - Даша закончила протирать раковину и повернулась ко мне.

— Ты видела, что это сейчас было, как папа с ней разговаривал? — я вспомнил фельдшера на этой кухне и заговорил тише.

— Но это знакомство вызывает у тебя улыбку, значит, все хорошо?

Я пожал плечами, отодвинул стул и сел.

— Надо было мне подумать, что его плечо будет болеть. Это плохо. После операции он взялся чистить снег. А я даже не подумал, представляешь?

Даша неожиданно сзади обняла меня, скрестив руки на моей груди, и прижалась щекой к моему уху. По спине пробежали мурашки: так это волнующе для меня. Я осознал, что именно этого мне не хватало. Вот что имела в виду Евгения Михайловна.

— Рома, не переживай. Всё будет хорошо! Ты посмотри на него: ему стало лучше, когда врач ему вонзила иглу в тело! — Ее короткий смех будто энергетической волной прошелся по моему уху. — Я рада, что мы сейчас вместе! — Она сильнее обняла меня. — И всё у нас будет хорошо. И твоему папе станет лучше. Тут так дышится свободно! — с шумом она отодвинула соседний стул и села рядом. Я машинально повернулся к ней. Рассматривая меня, она поправила мне волосы. — Смотри, из-за шапки все в разные стороны. — Вдруг ее голос остался без жемчужных высоких нот с бархатной улыбкой и превратился в нежный и слишком спокойный оттенок: — Я знаю, что и твои кошмары прекратятся. — С этими словами она обняла ладошками мое лицо, заставляя чуть наклониться. Ее руки пахли мятой от средства для посуды и передавали ее внутреннее тепло. Свет падал на лицо так, что ее пушистые ресницы, подрагивая, проводили четкую черту блестящих серых глаз. Понятно почему их называют зеркалом души - только они и заметны в человеке. Но ее лицо слишком близко.

И всё было хорошо до этого момента.

— Может дело в том, что ты не говоришь об этом? Расскажи мне, что тебе снится, — проговорила она, еле шевеля губами.

— Даш, — я убрал ее руки и сел ровно. — Я...

... не очень хотел бы показывать внутренности и то, как по ним льется кровь.

— Знаю, что не можешь, — подхватила она, но может начать говорить? С целью просто произнести вслух? — На мое молчание она взяла в свои ладони мою неиспорченную руку.

Прислушался. Действительно - какая она спокойная. Поднял голову, чтобы еще раз рассмотреть ее лицо, оно будто изменилось за секунду.

— Может тебе сложно говорить мне?

— Нет, — я поспешил ответить, испугавшись, что могу ее обидеть. — Я плохо помню.

Может я слишком тихо произнес.

— Тебе снится что-то одно каждый раз?

Я подумал.

— Не совсем, нет.

— Если кошмар, значит ты чувствуешь страх?

Почему она меня понимает? Иногда мне кажется, ей не двадцать лет, она намного старше.

— Из-за этого просыпаешься или что-то во сне подталкивает к этому?

— Наверно и так, и так. Когда...Что-то происходит, я уже в кошмаре, а когда понимаю, что не могу...вынести этого, просыпаюсь, но бывает, я будто разбиваюсь. Не лечу. Как в детстве. Наоборот. Или мне. Не хватает воздуха.

Она сомкнула губы и нахмурилась.

— Что ещё кроме страха?

— Боль?

— Боль? — она отпустила мою руку.

— Волнение.

Она продолжила, но уже не смотрела на меня, будто старалась понять, из чего сделан стол, и разглядывала особенности своих рук:

— Кого ты видишь в своих снах?

— Бывает никого, только что‑то абстрактное и неожиданное.

— Я хочу помочь тебе. И мне очень жаль.

— Я понимаю, спасибо.

— Твой папа многое сделал и делает, — она обернулась ко мне, снова вглядывалась в мои глаза каким-то умоляющим взглядом, будто в одну секунду почувствовала всю боль, что где-то застряла во мне, между одной точкой и другой, а между ними огромная пропасть. — У нас всё получится! Может, хоть эта женщина сможет уговорить его лечиться?

— Да, было бы неплохо.

— Кстати, он сообщил, что за время службы накопил немало денег. Нам хватит открыть магазин и продавать с совсем небольшой накруткой. Ведь мы откроем магазин, чтобы и себя занять, и стать привычными жителями, и чтоб хоть какой‑то доход был — пока нам его хватает, тем более здесь. У меня тоже есть часть собранных денег, которые мне некуда было потратить. Он сказал, что купит ещё машину, чтобы научить нас.

— Значит, тебя всё устраивает? — у меня возникло желание положить руки на стол и взять её руки. А она снова была весела и полна энтузиазма.

— Конечно! Если я наконец-то буду жить не одна, со мной надежные и дорогие люди, и мне не надо думать, что скоро придется все равно переезжать. Даже если это произойдет, то сейчас я не думаю об этом, это не стоит у меня в планах. А если ты станешь лучше себя чувствовать, то я буду рада вдвойне.

Она снова неожиданно потянулась меня обнять и уже сцепила руки за моей шеей. Я аккуратно прижал, чувствуя ее тепло и дыхание у уха. Вдруг всё мое спокойствие нарушилось. Волнение из маленькой точки в груди разорвалось, как конфетти, и вот подступило к горлу. Я набрал побольше воздуха и прижал Дашу сильнее. В этот момент осознал, что она здесь, рядом со мной! Как бы я не пытался оттолкнуть ее и холодно держаться с ней, я не могу. Будто сама наша особенность притягивает нас, может оно так и было. Я не смогу без нее.

— Прости меня.

Не ответил на ее вопрос, за что прощу прощения. За то, что пытаюсь лишний раз не думать о ней, не касаться, не смотреть, не говорить. За то, что никак не могу хоть что-то изменить. За то, что душа разрывается, когда я так обнимаю ее и осознаю до конца, как она мне дорога и как я ее люблю.

— Все нормально? — она прошептала. Я отпустил ее, еще чувствуя тепло на себе, и отрицательно покачал головой.

— Как мне помочь тебе?

Я погладил ее нахмуренный лоб и убрал волосы с лица.

— Будь собой. Так ты помогаешь мне.

Она опустила глаза и начала ногтем большого пальца скользить по ногтю указательного и наоборот. Так она делала, когда думала над достаточно серьезным делом. Поэтому я уже ожидал не окончания разговора, как минуту назад, а серьезного его продолжения. Вероятно, это настолько серьезно, что впервые мы поменялись местами: она молчала, а я готов был толкнуть ее говорить.

— Пока я сижу здесь, могу выслушать и еще что-нибудь.

Моим словам она не улыбнулась, хотя бы в ответ, но теперь прямо смотрела, и я узнал решительность в этом взгляде, это отдаленно напомнило ее отца.

— Я подумала, что ты сам можешь помочь себе, если попробуешь, если сам хочешь. Действительно хочешь.

Интересно, в чем подвох? Она продолжила.

— Помнишь, ты просил меня поступиться моими правилами? Когда уговаривал меня пойти на то, что ты попробуешь забирать энергию? — она смущенно высокой нотой закончила этот вопрос, но не дала возможности отвечать. Ее речь еще не была закончена. — Я попрошу теперь мне поверить и послушать меня. Я много думала. Может ты понимаешь, что все твои кошмары и эти провалы, когда в твоей голове фиолетовые кудри морочат твою голову и мешают там всё, как ты сам сказал, — что это из-за того, что ты держишь всё внутри себя.

Сейчас она попросит всем делится с кем-нибудь.

— И чтобы тебе стало лучше, надо попробовать вот что: ты постарайся всё рассказывать мне. Если сложно мне - кому-то еще. Если уж совсем никак, то можно записывать. Но мне кажется...

— Хорошо.

— Хорошо? —от удивления ее спина выпрямилась.

— Я очень устал. Думаю, я хочу этого.

Пришлось глубоко вздохнуть, чтобы отогнать воспоминания о том, как я чувствовал себя на могиле друга. Но тогда мне стало немного легче.

— Вижу - ты уже начал делиться. Обычно от тебя таких слов не добьешься! — она рассмеялась, и это разрядило обстановку. В моей голове крутились картинки с венком на рыхлом снегу и вспоминалась ужасная, ядерная боль в груди, которую я могу себе представить. Не вспомнить точь-точь, а представить: настолько она была сильной и горькой, что мозг, по-видимому, как самое ужасное уже отогнал от памяти, оставив только поверхностное понятие о ней. И так работал человеческий организм, иначе, вспоминая каждую боль, мы давно бы погибли в луже собственной мозговой жидкости. Но пока Даша смеялась, я мог пройти мимо этих воспоминаний, будто посмотреть на них стороны и вернуться на эту кухню, глядеть на лицо любимой девушки, готовой мне помочь не сойти с ума с момента, как она прикоснулась ко мне. Она разбудила во мне генетику. Ей и утихомирить ее.

— Это будет сложно и болезненно, но если таким не было, то не помогало бы. Но это для того, чтобы больше не повторялось. Я каждую ночь прислушиваюсь, не закричишь ли ты, не встанешь ли внезапно, в тишине прислушиваюсь, слышно, как ты дышишь.

Это меня действительно удивило. До сих пор не понимал, насколько серьезно она отнеслась к моей проблеме.

— И я боялась за тебя, когда ты был у моего отца. Я знаю, что он раздумывал отвезти тебя в управление, отдать им. Я просила его... Но он всё равно поехал... Он приказал ничего не говорить тебе. Но я так боялась... Но я боялась всегда. С первой нашей встречи: меня так напугало, как моя энергия отозвалась в тебе. А потом я каждый раз присматривалась и боялась, что не увижу на следующий день, а ты всегда приходил. Потом тот случай на дороге, а в магазине.... Мне было страшно признаться тебе, какая я. Вдруг я неправильно поняла, что ты такой же, или ты бы оказался тем, о ком предупреждала моя мама? Да я не спала толком в ожидании следующего дня, когда ты придешь к редакции...

— Извини, я не знал, — выдохнул я и еле слышал свой голос. — Я правда готов. Постараюсь. Мне кажется только тебе я и могу сказать. Папа не всегда готов тут же ответить мне, потому что он родитель и ему сначала надо перестать представлять, что чувствовал я в ту минуту. Ты же хочешь видеть, что я буду чувствовать после. Думаю, с тобой мне легче говорить. Ты не представляешь, как я тебе благодарен, — Даша показала нежность на лице и хотела заговорить, подбодрить, но пока я объяснялся, кое-что еще понял. — Может еще потому что ты не можешь до точности, как он, представить мои чувства. В тебе только одна часть особенности, ты меня можешь понять со своей стороны, со своего представления. А он даже знает больше. От этого страшно.

— Так много ты говорил только с температурой, — она взяла мои руки.

— У меня нет температуры. Просто я уже начал. Ты сама сказала. А я говорил, что устал.

Это меня изводит. Ожидание кошмара как катастрофы, и что я снова не высплюсь, и внезапная боль, и невозможность касаться любимой девушки... Я сжал объятья наших рук.

Мы договорились, что начну рассказывать о своих пробелах в сознании, как только буду готов, и она предложила пойти отдыхать. На сегодня я достаточно исчерпал свой лимит.

Уже дома я прошел в комнату. Слишком тихо и темно. Лёг на кровать в одежде, раздумывая о сегодняшнем дне. Похоже Даша тоже легла. Вышла Луна, и на потолке образовалось светлое пятно, будто оставили разводы. По стене какие-то липкие руки выводи слова, но всё стекало вниз, ничего не разобрать. Я вышел из комнаты и шел по коридору. Стены старые, грязные, чувствуется сырость. Иногда висят светящиеся лампы между квадратами когда-то работающего освещения. Боль в ноге. Опускаю взгляд - стрела. На полу уже всё в крови. Я продолжаю идти, а куча стрел летит мне навстречу и задевает каждую живую клетку. Наконец дверь по левой стороне. Я падаю туда и оказываюсь прямо перед койкой. Холодное синее лицо мне знакомо. Не может этого быть, я уже похоронил друга! Тут я чувствую боль всех стрел и в ужасе просыпаюсь. Кошмар! Мне снова приснился кошмар! Я так разозлился на своё бессилие, что, не подумав, взял стакан с тумбы рядом и кинул в стену, забыв об отце. Я его напугал и разбудил. Он вскочил и подбежал ко мне.

Я так больше не могу!

— Мне приснился Дэн!

Я крикнул и тут же накрылся одеялом. Пока не уснул, еще слышал голос Даши. Она попросила лечь спать, и сама убрала осколки. Стоит принести извинения за это. Но потерплю до утра. Начинать всё говорить тяжелее, чем я думал.

Проснулся я почему-то в домашней одежде, даже в носках. Для утра слишком тихо. Все еще спали. На кухонном столе прозрачная кружка с недопитым чаем. Отец вставал рано утром или ночью? Потрогал чайник. Надеюсь, он не из-за меня вчера не смог уснуть. Налил воды и пошел умываться. Посидел на кухне, до конца проснулся. Заварил чай, как любит папа. Пока аромат бергамота раскрывался из горлышка абсолютно белого заварочного чайника, смотрел на такой же белый снег за окном. Пушистые крупные хлопья сыпались будто сахар с чайной ложки над горячей кружкой. Послышался шум в ванной. Стены в доме слишком тонкие, тоньше, чем в квартирах. Если вода не будет долго литься, значит это отец.

Он появился с полотенцем и дружественной родной улыбкой, пытался навесить на себя свежего человека.

— Добро утро. Вкусно пахнет.

Бодрости ему не хватает.

— Доброе. Я налью, садись. Извини меня за вчерашнее.

Он отпил горячий чай, я уже забеспокоился, что настолько огорчил его, а может разозлил?

— Прокатимся сегодня в город? — беззаботно спросил он.

Даше мы оставили записку.

Отец всегда водил аккуратно — не только из‑за боли в плече. Дорога тянулась пятнистой змеей.

Меня давно интересовал вопрос:

— Папа, ты всё время учился среди людей, готовивших тебя к службе против нас — таких, с «испорченным генотипом». И всю жизнь служил им. Как ты не остался на их стороне?

— Хм, ну знаешь, меня сразу готовили так: либо это моя работа, либо я буду мышкой, а не кошкой. Но я всегда был белой вороной. Зато мог дать отпор — к тому же с моей способностью меня немного побаивались.

— И ты ни с кем не сдружился?

— Нет. Когда доверяешь кому‑то одному, не растрачиваешь внимание на других. А во‑вторых, Алан слишком яркий, чтобы кто‑то внутри стен гимназии ко мне приблизился. Да и я не хотел — повторюсь, не доверяю никому. Может, этому я и научился ещё в те времена.

— Наверное, это странно или страшно.

— Другой жизни я не знал. Но считаю: это лучше, чем жить с моим отцом. Что думаешь?

— Я не так долго жил с ними, но с мамой было страннее.

— Отчего же?

— А ты не представляешь?

— Нет. У детей другое видение на родителей. К тому же, с твоей мамой я жил меньше, чем ты. Не имею представления, о чем ты. Ты жалеешь об этом?

Я подумал.

— Нет. Мне хотелось больше общаться с ней, а она говорила со мной будто всегда осторожничала, но это я сейчас так думаю. А тогда - будто ей на меня все равно. Узнав это чувство еще при дедушке, я разглядел это с мамой. Она никогда не позволяла себе поехать со мной куда-то, приготовить вместе, посмеяться вместе. Я будто жил с соседкой.

Папа бросил взгляд на меня и молчал, пока перестраивался.

— А что-то она делала как мать, по-твоему?

— Также боялась за меня.

— Также боялась за тебя, - он повторил и дальше не продолжил. Сорок секунд мы стояли на перекрёстке перед переездом, с шумом проехал поезд. После этой точки начинался районный центр. В шести- семи километрах он деревне. Хотя тоже представлял из себя несколько улиц со смешением многоэтажных и частных домов. Вокзал занимал центральное место, а может мне так показалось. Рядом с ним по одной стороне расставился рынок, чего тут только не было. От мороженого до банных принадлежностей.

— Что мы ищем?

— Пока просто смотрим.

Мы прошли вдоль ряда с мясом. Зимой можно было выложить все на лоток и ждать покупателей, мясо само себя рекламировало, демонстрируя яркость среза.

— А ты хотел бы с общаться с мамой?

— Думаю, я уже потерял то время, предназначенное для меня.

— Что ты имеешь в виду? У нее кто-то есть?

— Я не знаю, тебя виднее.

— Ты ее плохо знаешь. Считаешь, что она изменилась.

— Я думаю, что жестоко теребить старые раны. А я плохо поступил по отношению к ней, за все время, не сообщив о себе.

В моей голове не складывалась до конца картинка. Я понял, о чем он, но тут же запутался, когда стал разбирать ситуацию на кусочки. Мы направлялись обратно к машине. Мама не смогла смириться с потерей отца? Он заметил все мысли на моем лице:

— Ты очень испугался, пока я был в больнице, услышал все эти странные слова о диагнозе? Может твоя мама совсем не бессердечная?

Меня бросило в жар. Я так привык видеть ее холодность, что никогда не задумывался, что за ней она прячет чувства, иначе они разорвали бы ее, стоило бы только дать чуточку слабины. Ни намека на то, что она переживает и что-то чувствует. Даже Алан выплескивал поток ярость вдвойне, мама всегда держала себя в руках, иначе не собрала бы себя обратно. Всю мою жизнь ей приходилось терпеть чувства.

Теперь я понимал ее и чувствовал виноватым перед ней.

Еще походил вокруг машины, чтобы остыть.

Мы съездили в банк, отец открыл несколько вкладов, пояснив, что когда мы придем в администрацию за разрешением на открытие магазина, то такую информацию можно проверить, и там увидят, что он способен осуществить свои планы. После мы купили мяса и посмотрели стройматериалы.

Отец указал на чернослив в шоколаде в красивой красной упаковке:

— Не хочешь купить?

Я подумал о Даше, и мы купили по упаковке. О ком думал отец?

Когда мы отъезжали от вокзала, отец заметил Евгению Михайловну, которая шла по направлению к нам, в руках что-то несла. Прежде чем я успел что-то сказать или ответить, машина остановилась, а водитель вышел. Я наблюдал, как он забрал у нее пакет, затем открыл заднюю дверь.

Она поздоровалась со мной.

— Евгения Михайловна тоже домой, мы же можем подвезти? — отец с несдерживаемой улыбкой зачем-то спрашивал меня, уже пристегиваясь. Я ему так и сказал. Не преступление помочь доехать домой, особенно если транспортное сообщение никакое. Отец опередил меня с вопросом:

— Так к нам вообще ходят какие-то автобусы?

— Да. Два раза в день, мимо проезжают. А вас не волновал этот факт, когда вы планировали здесь жить?

— К машине привыкаешь, — пояснил отец. — Получается, если опоздаешь - иди пешком?

— В общем-то, да. Но почти всегда подвозят. А я не маленькая девочка, чтобы бояться. Да и меня многие знают, — она опередила вопросы отца, и он замолчал. Я пришел ему на помощь:

— Вы не подскажете, где телефонная компания?

— Вы хотите провести домашний телефон? Разве не удобнее иметь мобильный?

— Это для интернета, — встрял отец. — У кого‑нибудь в деревне он есть?

— Никто не знает, что это такое.

— Но вы знаете?

— Я же не в дебрях родилась и жила, не всё время здесь.

— А где же?

— В Екатеринбурге, там и училась.

Почему‑то, как она оказалась в деревне, отец не стал спрашивать.

— Телефонная компания в центре города. Повернуть не направо, а налево — и туда доедете.

— Спасибо, — я слегка повернулся, сколько позволял ремень.

— Планируем открыть магазин в деревне, как вам такая идея? — папа оживился, будто только вспомнил об этом.

— Вы серьёзно?

Наверняка в зеркале заднего вида можно было увидеть улыбку.

— А что, хорошая идея?

— Да вы посмотрите на меня: чтобы купить новые туфли, мне нужно встать в 6 утра и успеть на обратный рейс. А это значит, что, кроме рынка у вокзала, у меня нет возможности объехать пару салонов. Или купить картошки, если я не сажала её по весне. Не будут же соседи делиться всю зиму.

— О‑о, даже так. Тогда насчёт ассортимента я как‑нибудь посоветуюсь с вами.

— Конечно. Значит, вы планируете здесь остаться надолго?

— Почему вы думали, что нет?

— Кто же в деревне останется жить, особенно молодые люди? Да и многие приезжают отдохнуть только на новогодние каникулы.

— А, главное — занять детей. Мне здесь нравится. Рома поможет мне с магазином, да и интернет в помощь. Там, оказывается, даже фильм можно найти. Вы знали? Не обязательно покупать DVD.

— До чего техника дошла, как говорится.

— Рома говорит, что в недалёком будущем мы будем всё это делать в телефоне, представляете?

— Мир не стоит на месте. Ноутбуки тоже сложно было представить — или безламповые телевизоры.

— Да, может, вы и правы.

Дорога к деревне убегала по возвышенности, затем спускалась заснеженной дорогой мимо кладбища. Через 2-3 километра показывались редкие дома по обе стороны, затем только по правой стороне, после невысокого леса слева, дома встречались по обе стороны и уже слишком по-зимнему уютные. Представляю, как там внутри: маленькие бабушки с больной спиной, под восемьдесят лет, скрюченные, редко встают, чтобы достать конфеты к чаю гостям или покормить кошку. У них дома пахнет лекарствами, корвалолом, мятой и ромашкой.

К каждому двору тянулся снежный проход, кем-то расчищенный вчера или пару дней назад.

Мы проехали наш дом, затем медпункт. Я по-новому взглянул на дом Евгении Михайловны, ночью не разглядел. Она не позволила отцу занести пакеты в дом, но взяла конфеты, поэтому он немного хмурился, когда сел обратно за руль. Я попытался пошутить:

— В следующий раз. Ты знаешь ее дом.

— О чем ты?

— Она спрашивала про тебя. Вчера.

— И ты ничего не рассказал?

— Откуда ты знаешь? Мне не понравилось, что она задает много вопросов. А ты о ней ничего не знаешь.

— Ты бы мне нотации начал читать еще с утра, значит ничего не рассказал. Кузнецова Евгения Михайловна, 35 лет, живет здесь четыре года, есть водительские права, была замужем, здесь куплен дом.

Я перебил его, чувствуя малое раздражение. Мне пришлось немало потрудиться, чтобы держать себя в руках, обдумывая каждое сказанное слово, боясь, как бы посторонний человек не узнал о нас личное и не использовал во вред, а он не мог сказать, что она проверенный человек? Да мне вообще везде мерещатся лишние уши стен.

— Так ты всё знал о ней? Когда же ты... — До меня дошло. Еще пару лет назад при покупке дома он проверил некоторых жителей, в том числе и ее. — Молодец.

— Я всего лишь не успел тебе сказать. Да и нечего говорить. А женщины просто очень любопытны.

Эмоции взбудоражили мой мозг, и мне пришла идея задать вопрос:

— Ты когда-нибудь стрелял? У тебя был пистолет.

— Что? — он секундно нахмурился. — В людей? — Сам же ответил: — Нет. В людей нет. Пару раз в воздух, по колесам. Как-то удавалось договориться. Может быть при его наличии, даже не в руках, люди были сговорчивее.

— А как ты работал, если потерял свою способность определять кто есть, кто?

— Во-первых, я мог понять их. Таким образом мог уговорить, как раз на этой почве можно было объяснить людям, что я пришел помочь и понимаю их. Последнее время я занимался поиском тех, кто своей способностью раскрывал нас, то есть показывал на виду, хвастался, демонстрировал как бог, и тех, кто терроризировал людей, страдающих от этой способности. Помнишь, не все могут этим управлять. Задача управления в том, чтобы никто не знал о способности, об экспериментах. А любые вспышки могли повести за собой подозрения на правду - эксперименты над людьми, которые шли от имени Минздрава и еще хуже - военной медицины, обороны. Но. И еще. В управлении разработали браслеты, чтобы определять, кто с энергией и какой.

— И что же делали с теми, кого ты находил? Ведь посадить в тюрьму за это не могли?

— Да, верно. Если присутствовали преступные действия - находили способ посадить. Если люди нуждались в помощи, лечении, то...

Машина остановилась во дворе дома.

— Ты не уверен, что с ними делали?

Отец расстегнул ремень, и мы встретились взглядами. Наш спокойный диалог закончился негодованием. Это стало заметно.

— Пойдем в дом. Прохладно.

Снова в город мы поехали через неделю, чтобы оформить документы, сделать всё необходимое, чтобы проживать здесь постоянно. Отец читал газету, взятую здесь же в коридоре на столе, я старался не рассматривать людей, Даша читала книгу, взяв ее предусмотрительно с собой. Кто-то получал паспорт, кто-то просил штамп, мы подавали документы, поэтому ждали дольше. До этого сделали фото и нам их сразу же распечатали. Газетой отец был недоволен. Может потому что она оказалась прошлогодняя? Но когда нас пригласили, он ее сложил и убрал в карман. В кабинет нас попросили войти по одному. И когда я зашел и сидел заполнял разборчивым шрифтом бланк, почувствовал знакомое несильное энергетическое поле. В кабинете за большим столом трое сотрудниц. Левее кабинет уходил вглубь и расширялся и по той зоне постоянно ходила сотрудница. Ей нужно было то к принтеру, то к телефону, то к другому столу, где девушки также с головой окунулись в бумаги и фотографии с бланками. Может мне показалось? Здесь где-то рядом подстанция или хотя бы какая-то сеть? Точно, здесь в кабинете вероятно точка интернета, хотя ее не слышно. И поэтому она такой небольшой силы.

Мы обедали в маленьком кафе в центре городка. Как и подсказала фельдшер, мы нашли телефонную компанию и заказали себе линию и номер, ждать минимум пару недель. Кто в деревне проводит интернет? Телефон-то есть только в медпункте и в клубе. И то - там только потому, что в клубе остался кабинет участкового, который потом занимал староста деревни, а сейчас там проживает только телефон, который иногда звонит.

Папа заметил стойку с газетами у входа, взял ее и долго рассматривал за столом. Даша рассказывала о впечатлениях от города, зимы, что ей даже дышать легче, она так восхищалась, что иногда издавала мерцание. Старался не касаться ее, но она слишком красочно размахивала руками. Она слишком долго сидит в деревне без дела.

Кружка вкусного чая с бергамотом еще стояла еще нетронутой отцом. Позвал его. Он, наконец, сложил газету и снова убрал ее в карман куртки, что висела рядом. Но что-то было не так. Он почти не смотрел на нас, мало разговаривал и казался слишком серьезным. На обратном пути мы слушали радио в машине. Я сидел на заднем сидении с Дашей. Мы купили несколько дисков с фильмами и пару книг. И договаривались, что сначала посмотрим.

Мы сидели по позднего вечера, фильм длился три часа. Сначала мы увлеклись просмотром втроем, потом не заметили, как отец ушел в комнату Даши.

Утром он оставил записку, что уехал в город, скоро будет.

Ближе к обеду я пытался настроить антенну телевизора, поэтому в окно увидел, как паркуется машина отца, но разглядел за рулем Евгению Михайловну. Сердце мое упало. Не дыша, я выскочил на улицу, еле успев нацепить ботинки. Если за рулем фельдшер, значит отцу стало плохо. А привезла она его сюда, потому что в больницу уже поздно. Когда я подбежал, она уже вышла из машины. Платок. Платок упал с головы, волосы растрепанные. Она улыбается. Тут я заметил отца, который доставал что-то с заднего сиденья. Боже мой! Я все придумал.

Тут же развернулся и побежал в дом.

Даша поймала меня в своей комнате. Я ходил туда‑сюда, чтобы скинуть с себя тревогу. Это потом понял. Даша поймала мои руки.

— Лучше рассказать сейчас, сам знаешь. Будет легче. Не нужно будет вертеть всё это в своей голове. Говори. Что случилось?

— Я… Я всё придумал у себя в голове. Мне показалось… — Я увидел ее лицо перед собой, и мне стало страшно от того, что стало тяжелее дышать.

— Ничего. Дыши.

После этих слов я начал задыхаться. Мне стало ужасно жарко, и вся комната сжалась в комок, сердце уже давно стучало как бешенное, я и не замечал.

Она была за рулём, и я подумал, что… Что папе понадобилась помощь? А потом ещё хуже.

Посмотрел Даше в глаза, но не мог говорить. Опустился на колени. У меня не было сил. И закрыл лицо руками, как будто это облегчило бы моё состояние.

Я ничего не слышу. Ничего не слышу. Ничего не слышу. Ничего не произошло.

Почувствовал, как Даша обняла меня крепко-крепко. В один миг мне стало невыносимо страшно, что сейчас всё закончится, но вместо этого я ощутил вдох, и с каждым разом, чувствуя притеснение, мои легкие будто соглашались с этим и начинали работать, как и сердце. Я еще чувствовал каждые его стук во всей груди, но в голове вдруг испарилось удушающее чувство последнего мгновения жизни, будто снялась пелена, и я снова был здесь и мог всё осознавать. Я открыл глаза и понял, что весь дрожу. Я тоже обнял Дашу и никак не хотел, чтобы она отпускала меня, хотя видел мерцание тока на кончиках пальцев, но не чувствовал боли - ее затмила другая боль. Какое-то время я еще мог сидеть вот так с девушкой в ее спасательном круге.

— Спасибо. Спасибо. Спасибо, — только я смог сказать.

— Всё хорошо, — она погладила меня по голове и аккуратно спросила: — Рома, всё хорошо. Ты меня напугал. Но уже всё. Всё. Ты что-то увидел?

— Я... Я думал, что врач за рулем. Отцу плохо. Поэтому ей пришлось. Я все придумал.

— Боже мой, Рома. Это всего лишь воображение. Ты же видел папу? Всё хорошо. Я с тобой.

Какой я дурак! Но я не смог ничего с собой сделать. Даже не успел. Это нечто другое.

Я отодвинулся от девушки, почувствовал, что привычный ток заполняет мою грудь. Даша смотрела на меня испуганными глазами, но при этом пыталась говорить со мной как с ребенком или каким-то больным, которому нужно принять лекарство, а он не хочет, зная, что оно горькое.

— Ты испугался. Ты в порядке?

Я придвинулся к кровати и попытался расслабиться. Это было сложно. Я не знаю, что это было. Дашу я тоже напугал.

— Уже все прошло, — я сжал руки в кулак, чтобы скрыть дрожь и тут вошел отец. Увидев нас на полу, он изменился в лице. Даша тут же поднялась.

— Олег Федорович, уже всё нормально! Он испугался! Что-то нашло на него, но уже отпустило.

Он продолжал смотреть на меня, я кивнул.

— Может мне не стоило её приглашать, но… — он заговорил, а Даша перебила:

— Нет, дело не в этом, всё уже в порядке, идите к гостье, мы подойдем. Лучше перестаньте переживать, иначе никто не успокоится. Я присмотрю за ним.

Папа еще раз задержал на мне взгляд и вышел.

— Ты видел, что он в порядке, — Даша подвинулась ко мне. — (Я кивнул.) — Тебя лучше сейчас не трогать? Я посижу с тобой.

И она сидела. Не знаю сколько.

— Что ты чувствуешь в такие моменты?

Мне не хотелось думать об этом, но понял, что надо говорить:

— Будто мне был дан последний вдох, и он действительно закончился. Мне кажется, что я уже не дышу и не могу. И мне нечем дышать. Может мои легкие вырвали и там ничего нет, только что-то пульсирует.

Даша еще подвинулась ко мне и тихонечко приобняла. Щекой я почувствовал ее тепло, губами она прикоснулась к моей щеке. Я повернулся, ощущая ее дыхание, и потянулся поцеловать, увлекаемый ее теплотой, но ток тут же отразился на наших губах так, что даже Даша почувствовала и отпрянула.

— Извини, — только и мог я сказать. Ощущать ток для меня привычнее, чем для нее.

Она потерла губы.

— Ничего. И ты это чувствуешь всегда?

— Нет, — не говорить же ей, что если я чувствую, то не в такой дозе, а намного сильнее. Не стоило этого делать сейчас, надо было подумать. Хотя обычно в такие моменты голова не работает.

— Ладно. Пойдём. Посмотрим страху сразу в глаза, — Даша вдруг подмигнула мне и поднялась.

Мы вошли на кухню. Они стояли за столом. Евгения Михайловна подняла голову, передала отцу крышку от коробки торта. На столе десерт, покрытый кокосовой стружкой.

— Рома, всё нормально?

— Извините, — я выдохнул. Даша аккуратно сжала мою руку. Мы стояли как дети перед родителями.

— Ты испугался за отца? Не надо же извиняться за беспокойство о родных.

— Я дал порулить, — встрял отец.

— В голове у меня сложилась другая картинка, — тихо проговорил я.

— Хорошо, что всё не так. Сегодня утром с твоим отцом всё было хорошо, насколько я могла наблюдать. Могу осмотреть, послушать, если хочешь. — Я отказался, она продолжила чуть тише и спокойнее: — И часто ты впадаешь в панику?

Я сжал руку. В панику?

— Не уверен.

Она решит, что я чувствительный, как девчонка.

Евгения Михайловна присела за стол, тогда и отец тоже отодвинул стул. Пока мы говорили, он стоял к нам спиной.

— Так ты выражаешь свои чувства, — гостья продолжала смотреть прямо на меня. Да, её мягкий взгляд позволил мне принять её для себя, и ничуть не отталкивал с первой секунды.

— Это у него от матери, — отец то ли себя хотел украсить мужественностью, то ли меня оправдать, но афишировать это именно ему было не на руку. Он снова отвернулся, чтобы включить чайник. Фельдшер замялась, переложила тарелки для торта с места на место. Даша потянула меня сесть за стол.

— Я заметила, что твоё беспокойство об отце слишком явное, — добавила врач.

Даша помогла мне, посмотрела на отца:

— Это Рома нашёл его с раной.

— А потом следующие две недели, — я решил дальше пояснить сам. Даша права. После сказанного легче всё воспринимать. — Он не приходил в себя. И всё это…

— Тебе было страшно всё это время?

Я вздохнул. Паника?

— Чего именно ты боялся?

Остальные молчали. На себе я чувствовал поддерживающий взгляд Даши. Отец иногда наблюдал за фельдшером, иногда его интересовал и я.

— Что снова кого‑то потеряю.

Она кивнула. Передо мной квадратная тарелка молочного цвета с золотой каймой, подобные чайные кружки, только высокие, с узорчатой ручкой, рядом чайная ложка.

— У меня был друг, — когда я вернулся взглядом, то тут же нашёл глаза гостьи. Она внимательно слушала, что мне стало неудобно, но спокойно. — Который… Которого… Который. Умер недавно.

— Тогда ясно. Я понимаю. Он был тебе дорог. И тебе снятся кошмары.

— И мне снятся кошмары.

— Это все прошло, — Евгения Михайловна остановила меня касанием руки. Как с Аланом, с ней я не ожидал никакого сопротивления, энергии и любых других сюрпризов. Всё прошло. — Твой отец будет стараться. Знаешь, что? Я попросила купить ему необходимые лекарства. Я не видела карту, но пока могу сказать, какие поддерживающие лекарства можно принимать. Их придется пить постоянно. И купили такую таблетницу, смотри.

Объясняя всё это, она потянула руку к отцу, будто просила что-то передать, и он, потянувшись к столешнице, куда, видимо, всё выложил, подал ей предмет. Она вложила мне в руку. Я держал в руке прозрачный небольшой пенал с семи отсеками для таблеток. На крышечке каждой цифра от одного до семи. На неделю. Я глазами вернулся к столешнице, снова газета.

— Только попробуйте пропустить среду, пятницу или какой день! — Даша пригрозила пальцем. Отец улыбнулся, забирая таблетницу. Затем зазвонил телефон, и он вышел в комнату, а стены тонкие:

— Шли их куда подальше! Ты знаешь мое мнение. Я буду действовать.

Вернулся он, скрывая негодование.

— Может вы не очень любите медиков? Раз никак не хотите лечиться? — Евгения Михайловна нашла чем отвлечь отца.

— Не привык болеть. — Он сел за стол. — Кстати, наши предки, мой прадедушка, например, был медиком, ученым и что там еще.

Я удивился, зачем отец это рассказывает? Переглянулся с Дашей, она тоже перестала жевать.

— Но никто не пошел по стопам? А Даша чем занимается?

— Я работала помощником редактора, мне нравятся книги. Хочется закончить учебу в этом направлении. А вы всегда хотели работать участковым терапевтом?

— Нет, я мечтала стать эндокринологом. Но. Не сложилось. Я тоже потеряла родного человека.

— Извините.

— А что там с чаем?

В розетку была воткнута серая вилка микроволновки, а не черная чайника, но индикатор на нем горел. Вода не кипела. Кто последним включал чайник. Отец?

Даша встала и включила чайник как надо, взглянула на меня. Но может быть это ничего не значит? Случайность. Однако, я думал об этом и после чая с тортом, и потом, когда папа отвез фельдшера. А когда он вернулся, мне пришлось настоять, чтобы объяснил мои подозрения насчет звонка. Затем я бы поделился сомнениями насчет возникшего тока. Но новостей после звонка оказалось достаточно.

— Звонил Алан? Что‑то случилось? Ты как просмотришь газету, то потом не в духе.

— А ты смотрел эти газеты?! — папа стоял посреди комнаты, уперевшись руками в пояс, немного нахмурившись, что редко с ним бывало.

— Там много чего, — я развёл руками. Эх, можно было бы и просмотреть.

— Через Ала просили передать мне кое‑что.

— Из управления? — я удивился. — Быстро.

Папа отмахнулся.

— В нескольких районах Ленинградской области замечены вспышки энергии. В общественном месте играли со светом. Подозревают…

— Людей с особенностью.

— Да.

— И в чём дело? Просят тебя помочь? Как ты поможешь? У них не хватает сотрудников?!

Отец присел на диван. Кот тут же, откуда ни возьмись, прыгнул к нему, поднимая хвост так, будто только человек его и интересовал. Папа погладил кота; тот извивался, подавая то мордочку, то один бок, то другой. Я подсел к ним, напоминая, что жду ответов.

— Да, просят помочь. Но я не буду этим заниматься.

— А если людям нужна помощь?

— Мне хотелось бы не думать об этом.

— Но это же ничего не меняет! — я поднялся.

— Рома! Вот поэтому я не говорил ничего и не хочу этим заниматься — никаких поисков несчастных людей! Никакой работы! Так только пытаются и тебя привлечь! Вот как я бы помог! Так и знал, что так отреагируешь.

Кот давно убежал, испугавшись резкого тона и подъёма. Всё это папа вдруг выкрикнул мне в лицо. Я отступил.

— Что случилось?

Мы посмотрели на вошедшую Дашу и отвернулись. Мне не хотелось сейчас повторяться и спорить; отцу, видимо, тоже. Так… Не хочется, но нужно.

— Ладно, давай спокойно обсудим, — я присел, ожидая этого же от отца. Он взглянул на Дашу, будто успокоившись, и снова сел рядом. Я положил руку на плечо почти машинально.

— Понимаю, почему ты разозлился… — По моей руке проходил электрический ток, который я ощущал, как поток воды. Он проходил снова и снова, образуя замкнутый круг вокруг отца. И это было совсем нетипично. — Ты энергоположительный, — выдал я, не успев опомниться и наконец смог отпустить руку! И не поверил собственному голосу.

— Что ты имеешь в виду, Рома? — своим возгласом Даша не дала отцу ответить, но привела нас в чувства. Мы все были удивлены. — К вам вернулась способность?!

— Ты это почувствовал? — утвердительно спросил отец и подал мне руку, на его лице не было удивления.

— И ты знаешь, что это немного иначе, — ответил я, всё ещё удивляясь.

— У твоего дедушки хоть и были приглушены способности, но я у него мог почувствовать.

— Удивительно, — протянул я.

— У тебя также, — шепнул мне отец, потому что Даша уже снова была готова восторгаться.

— Значит, ваша регенерация вернулась! Ваше сердце, плечо — всё восстановится! Но как так произошло? И всё равно вы не перестанете принимать лекарства!

— Ты заметил кого‑то в кабинете, где мы подавали документы, и в кафе? Ведь так? Ты почувствовал! — я вспомнил.

— Да‑а, — теперь удивился отец, хотя это было очевидно. Раз он чувствовал, значит, и я. Если я, то и он.

— Дашу ты практически не чувствуешь.

— Верно.

— Так как давно?

— Я заметил пару дней назад.

— Тогда, в больнице, ты вытаскивал из нас обоих энергию. Думаю, это помогло тебе прийти в себя.

— С такими повреждениями, как у вас… — пояснила Даша. — У вас отказали все органы, вы потеряли слишком много крови. Рома нашёл вас почти спустя два часа, а пока Юрий Юрьевич зажимал рану, пока Валентин помогал… Да, Рома?

— Похоже, так. Полностью особенность не исчезла — она заложен у нас в генах. Поэтому ты смог выжить.

— Потому что вы были рядом всё время, — едва произнёс отец. Затем его голос приобрёл привычную живость. — Ты прав, это в генах. Ты повлияла на Рому, вероятно, и на меня — ведь один генотип.

— Точно, — наконец Даша была рада такой своей способности активировать.

Я взял её руку и через пару секунд объяснил:

— Поэтому у тебя последнее время немного энергии, и ты не фонишь, и можешь сдерживать её.

— Можно? — отец тоже протянул руку. Даша подала её. Лицо отца осветилось едва заметной улыбкой. Ему было приятно вспомнить знакомые ощущения.

— Тогда у тебя есть возможность найти людей. Теперь.

— Нет, — отрезал отец. — Нет! Никто ничего не будет делать.

— Но… — начал я, но он меня резко прервал:

— Ты не понимаешь! Сделали всё, чтобы заинтересовать меня, вынудить влезть. Заинтриговали тебя. Как только я начну искать концы, они нас обнаружат. Сейчас, ещё сегодня, они не знают конкретного места, номера дома. Но как только мы вылезем…

— Но вдруг кого‑то надо найти, чтобы спасти? Ты не знаешь наверняка.

— Рома! Я всё равно не буду этим заниматься. Придётся общаться с управлением. А что они ещё выкинут?

— Папа, давай только узнаем, что там произошло, тем более с твоей…

— Ты уже думаешь об этом. Но все эти газеты, новости подстроены. Всего лишь способ выкурить нас. Кто ещё, по‑твоему, пойдёт первым спасать от этих животных наших людей? Ты хочешь всё это выкинуть? — он поднялся и обвёл рукой, имея в виду дом и всё, что нас окружает.

— Ты уверен? С чего ты взял? Ты боишься за нас! Но я уже не ребёнок. Мы вместе можем аккуратно разузнать! — я тоже встал, и мы не заметили, как повысили голоса друг на друга, а отец при этом приблизился ко мне.

— Да, я боюсь. А ты прекрасно знаешь, что это такое. Рома, ты слышишь себя? Ты уже купился. Да что же это такое! Нет никаких людей и происшествий! Страх родителя за детей похуже, чем то, что ты пережил в своей жизни!

Пока мы стояли и смотрели друг на друга, между нами втиснулась Даша. Передо мной она махнула волосами, встала ко мне спиной. Мне пришла мысль, что не так часто отец кричит на меня. Хотя сложно сказать, если таких моментов было мало.

— Да перестаньте же! Вы что! Присядьте! — Она повернулась ко мне, убедившись, что отец отошёл к дивану. — И ты. Иди. Вы что? Когда вы начали ругаться и из‑за чего! Подумайте!

Мы молчали.

— Ладно. Давайте так, — она обратилась к отцу, посматривая на меня. — Вы читали статьи в газете, так?

— Так, — сухо ответил он.

— Каждая статья подписана. Не обращали внимания, кто автор?

— Иванов В. В. Других не помню.

— И вы считаете, что у журналиста может быть фамилия Иванов? Кто же его запомнит?

Отец развёл руками.

— Я только спрошу — мы можем как‑нибудь узнать о редакторах, о газетах, кто подал статьи об этих происшествиях? Так, чтобы не выдать нас?

— Только это? — он смотрел только на Дашу. — Можно.

— Отлично. Мы должны договориться, что никто не будет ничего делать самостоятельно. Придётся обсуждать план действий. Вы привыкли работать одни, но ваша секретность и молчание подталкивает Рому действовать, чаще необдуманно. Поэтому вы правы, никто не будет ничего делать! — твёрдо заключила Даша, оглядывая нас. — Вы сказали, можно. Что имеете в виду?

— Попрошу Алана узнать об издательствах и журналистах. Владея газетой, где ты работала, для него это будет неподозрительно.

— Согласен, Рома?

Я уже давно не злился, только наблюдал за ними. Какая Даша умница. А отец как раз с возникновением особенности стал проявлять строгость, с каплями ярости. Перед глазами всплыла картина с пистолетом. Поспешил ответить:

— Согласен.

— Принесите газеты, пожалуйста.

Мы просмотрели их. Большинство газет областные и для распространения по всей России.

— Это говорит о том, что они не знают точно, где мы, — заключил отец.

— Отлично. Звоните своему другу.

— Самовозгорание человека? — Я ткнул в одну из страниц. — Такое возможно?

— Нет, сын. За всю историю ничего подобного не слышал. А вот ты уже испугался за всё человечество.

С неоднозначными чувствами я отложил газету. Надо пару секунд, чтобы перемешать всё в голове и оставить правильный вариант и ему придерживаться. Еще бы несколько фактов для укладки в голове. Может сообщить маме? Но мы не можем с ней связываться, чтобы не обращать на себя внимание. Иначе ей предъявят, что она всегда работала против управления.

Папа не очень поддерживал наш энтузиазм. Пока мы читали, он ходил из одной комнаты в другую, вокруг нас и обратно. Когда Даша переглянулась со мной, а отец задержался перед окном, я подошел к нему.

— Что-то еще? Что ты должен нам рассказать? — вдруг понял, что папа до сих пор обеспокоен, отсюда такая резкость.

Даша обратилась к нам, закрывая очередную газету. Шуршание уже рещадо уши, и в то же время с этим звуком мы савулись:

— Вы попробуйте поделиться с нами.

— Может быть твой отец причастен к этому, — он посмотрел на нее, ожидая внимания.

— Что вы хотите этим сказать? — Все это время она тоже прямо смотрела на него. Люди чувствуют каким-то шестым чувством состояние человека, который разговаривает с тобой. И часто люди подстраиваются друг под друга, чем это можно объяснить? Если морщится лоб - мы предчувствуем грусть, то собеседник, не замечая, делает страдальческий вид.

— Можно сказать, мы поддерживали связь некоторое время, но он уже давно не отвечает, — отец поспешил ответить. Даша поднялась. — Может это специально или я был слишком резок.

— Все это время вы общались?

— Не то что бы…

— И где он был? — будто на автомате уточнила Даша.

— Он не говорил мне. Мы не об этом говорили.

У меня возник вопрос:

— Почему ты думаешь, что он причастен? Он что-то упоминал?

Тут отец присел.

— Я уже звонил Алану. Кое-что действительно было. В Одинцово на митинге совершенно по другой теме несколько человек выкрикивали, что способны сами ударить током, стоит только их разозлить. На следующий день в Приозерске умер один человек, и он предупреждал меня об этом. Он сказал, что это один из потомков тех, чья фамилия есть в списке. Его представили, как защитника таких, как мы.

Я тоже присел к Даше и обнял ее, переваривая информацию. Я видел эту фамилию в газете. Новиков. Интересно найти список и проверить. Там должна быть и наша фамилия. Поэтому отец против, чтобы браться за это. Поэтому его пытаются вынудить выйти из укрытия.

— Что же нам делать?

— Есть пару идей, о которых я думал давно. Либо этот список выдать на всеобщее обозрение. Либо как-то иначе помешать работе управления. Но показать список всем - значит рассказать всему миру о нашей особенности, тогда все мы будем не только под защитой общественного мнения и осуждения, но и в таком же опасности, потому что, почувствовав угрозу, большинство перейдет на сторону собственной, личной защиты против нас. Но сложность в том, что у нас этого списка нет.

— Согласен, — я поглаживал девушку по спине. Прислушиваясь, не плачет ли она. — А если запустить вирус в систему? Список мы не найдем, но все эти истории оттуда, мы им помешаем. У меня есть номер телефона того кабинета, куда мы ходили в дежурной части. Я могу подключиться к их сети, запустить вирус. Можно не уничтожать данные и не вытаскивать их, а просто запутать так, что им придется долго разбираться что к чему.

— И это можно сделать без следа?

— Если постараться, да. Поэтому не стоит вытаскивать данные, тогда заметят. Мы не будем видеть файлы, но перемешаем их.

— Идея мне нравится. Надо поработать с архивом. Надеюсь, вы понимаете, как это серьезно, и почему нам не стоит заниматься поиском кого-либо? Но подожди, я дам указания, если нужно будет заняться этим. Пока ничего не будем делать.

Уже позже вечером с этими мыслями я пытался уснуть. Но как быстро течет время. Только вчера, просыпаясь, осознавал, что настал понедельник. Сегодня же вспоминаю об этом, будто это было совсем недавно, но уже суббота. Как это можно объяснить? Когда мы ждем чего-то, то каждая минут тянется по своей спирали, как будто ее крутит циркач, шут, в разноцветной одежде. А когда мы проживаем день в занятиях, даже обыденных, таких как поездка в магазин, завтрак, обед, ужин, сбор документов, поездка в город, осмотр помещения для магазина, уборка в нем, привоз витрин, подключение интернета для дома, сбор компьютера, разные другие домашние мелочи, то в конце концов приходишь в себя, понимая, что очередная неделя пролетела и очень быстро, незаметно.

Резко открыл глаза и тут же забыл, что мне снилось. Снова что-то нехорошее, но в этот раз это нечто не позволило мне проснуться в ужасе. Но осадок остался. Не было необходимости прислушиваться - уже привычную тишину дома разбивал шум ветра. Ночью бушевала метель, а также ритмичный ход часов на кухне. Я приподнялся на постели и пытался всмотреться в ту сторону, где должен спать отец. Постель даже не разостлана. Уже на кухне нашел от него записку, понятно, он остался с Евгенией Михайловной. Недопитая кружка чая. Я убрал ее в раковину. Может тоже поставить чайник? Спать не хотелось. Дашу бы не разбудить.

Фонарь стоял все там же на другой стороне дороги и еле доставал до меня, но снежинки, что ложились ковром под ним, выделялись в светлом треугольнике, будто пушинки, падающие с неба. Если выйти на улице, то не почувствуешь холода, а пух вокруг так мягок, как перина. Метель вдруг осядет, солнце вытянет свои лучи, пусть они еще не греют, но так еще нежнее и слаще. И с каждым днем лучи будут длиннее, и станет теплее.

Шорканье Дашиных пушистых тапок. Это заставило меня улыбнуться, но я не оборачивался, ждал пока она что-то скажет. Зевая, она выдала что-то вроде вопроса, почему я не сплю. Тогда я обернулся.

— Что ты улыбаешься? — она подходила ко мне, внимательно разглядывая в сумерках. — Где твой папа?

Она остановилась напротив меня, поправляя махровый халат серо-буро-малинового цвета, ведь оттенки зеленого, желтого, белого вперемешку могли означать только это, и повторяла мое настроение. Ее светлые длинные волосы, обычно собранные в хвост или косу, теперь волнистыми локонами разбросались по плечам.

— Иди сюда, — обнял ее. Она тут же крепко обхватила меня руками.

— Ты не оставишь меня? Никогда?

Ее волосы пахли уютом, домом.

— Только ты у меня есть. Мои родители, мама, папа, в бегах. Мама вообще стреляла в человека. Папа издевался над людьми. И кто знает, живы они? Я никогда не говорила тебе, боялась, но ты мне понравился в тот же день, когда я увидела тебя в редакции. И потом ты только закреплял мой интерес. Но я так боялась, что вынуждаю тебя общаться со мной, потом сомневалась - вдруг ты общаешься со мной только из-за особенности. Но потом ты сказал...Я правда тебе нравлюсь?

Только теперь она отодвинулась, чтобы посмотрел, как я отвечу. Я вытер одинокую теплую слезу на ее щеке и убрал волосы.

— Ты понимаешь, что нас ждет?

Если я отвечу.

Даша снова прижалась.

— Еще два года...три уже...три года назад, когда я случайно увидел тебя в поселке, на почте, ты понравилась мне, и с тех пор я о тебе думаю. Наверное, так суждено, раз папа всю жизнь оберегал тебя, не оставшись со мной, так оберегал и меня. И это правда, ты мне дорога. Не знаю, как дальше мы будем жить, что нам предстоит. Придумает ли Валентин, как создать заглушку? Понимаешь, мы не можем просто так даже обнять друг друга, верно? Но я готов стараться, слышишь? Мы что-нибудь придумаем, мы сможем. Я никогда тебя не оставлю. Ты меня знаешь и понимаешь лучше всех. Разве я могу говорить с кем-либо, как с тобой? Но не плач. Ладно? Я буду стараться, потому что не только очень дорожу тобой и, конечно, боюсь, если что случиться, но и очень тебя люблю.

— Что-что ты сказал? — она подняла голову.

— Что я тебя очень люблю и не могу больше скрывать.

Я давно это понял, но никак не разрешал себя оформить это в три слова, даже в уме. Это бы несло некую ответственность за каждое действие, за каждое слово.

Прижал ее хрупкие плечи.

— Рома, а я так устала делать тебе больно, устала от этой ситуации. У меня мелькнула мысль, что ты ненавидишь меня, иногда возникала мысль, редко, очень редко. Но я думала, если я тебя люблю, точнее, если чувствую это, то и ты тоже.

Боже мой, что она говорит!?

— Больше такого не думай, пожалуйста.

— Рома, но вчера…

— Что вчера...значит нам нужно преодолеть некоторые трудности, хотя не представляю, что будет дальше.

— Это наш новый год, Рома. Новый в прямом смысле.

Глава 12 Секрет

Как перевернутые листы книги, так же один день сменяется днем. Тишина в этом уголке, наполненном теплотой от печных труб, невысоких узорчатых и серых от дождя деревянных заборчиков, морщинистых лиц жительниц, которые чаще сидят дома, чем появляются на улице, от привычной своеобразной песни, что слышится всегда и повсюду и на фоне всего перестала выделяться, - эта тишина превратилась в клетки под нашей кожей, в кусочки в наших сердцах. Уж точно моего. Трудно обживать место, когда внутри тебя, как иголка, сидит сомнение в том, ты вообще на своем месте, что ты рожден для того, чтобы тебя испытали. Все эти мысли - способен ли я ужиться с собой или нет - доставляют неудобство и мешают уюту, который пытается заполнить пространство вокруг меня. Пробежки каждое утро (почти каждое утро, в понедельник отец дает иногда мне отдохнуть) помогают ему восстановиться. Думаю, если его сердцу не стало лучше, то как минимум три месяца не было приступов. Физиотерапия, какую он мог выполнять, находясь здесь, все-таки помогла ему, плечо восстановилось и не приносило боли. Это можно увидеть по тому, как он таскает коробки из машины в магазин. Но чувствительность в указательном пальце так и не вернулась, но хотя бы сгибать пальцами он может, в отличие от меня. Весна пришла сюда постепенно, она не любительница рано выпускать из деревни зиму. Я уже давно перестал сравнивать мелочи и воспоминания с Москвой. Или другим городом.

В начале апреля папа раздумывал: закупать ли мороженое. Из-за старой проводки, которую мы починили частично, не сразу могли позволить себе еще одну морозильную камеру. Один местный житель попросил продать его мясо, трое жительниц продают через наш магазин молоко. Думаю, отец теперь раздумывал над количеством лакомства.

Даша в этот день расставляла на складе магазина товары так, чтобы было удобно и понятно, но и правильно. Оказывается, чай нельзя хранить с моющими средствами. Я помогал ей, потом вернулся домой, потому что погода наконец радовала теплыми деньками, только-только обочина стала привычно сухой, и поэтому папа предложил пообедать в магазине. Взяв бутерброды и пару кружек, я выходил из дома, когда увидел уверенно свернувшую в наш двор белую машину. Нужно взять еще чайный набор.

Из машины вышла мама. В кроссовках. Что-то новенькое.

Мама вышла из машины и что-то сказала, но я рассматривал ее: в черном коротком свитере и темных брюках выглядела для меня непривычно, хотя я так и не мог понять все-таки с чем конкретно это связано. Я только услышал, что нужно ждать на месте. После этого она села в машину и заехала за дом. Когда она вернулась ко мне, а я остался стоять на месте, то обняла меня, быстро, коротко, мне показалось - почти не касаясь.

— Здравствуй, сынок. Хорошо выглядишь, только похудел немного, — мама погладила мои волосы и задержала руку у лица, задела ухо пальцами. Она никогда не задерживала улыбку на лице.

Я решил хоть что‑нибудь сказать:

— Я иду в магазин. Дома никого нет.

— Тогда пройдёмся? Куда идти?

— Идти минут десять-пятнадцать.

Мне хотелось убедиться, что она умеет ходить пешком. Когда я обернулся посмотреть на дом, машины с дороги не было видно. Я указал вперед и пошел по обочине, чтобы у нее была возможность идти по асфальту.

— У вас всё нормально? Хотя бы в общем.

— Да, всё хорошо.

У неё волосы уложены иначе. Вот в чём дело. Даша бы заметила сразу, но сейчас ее короткие волосы не лежали прямо, а каким-то причудливым образом концами приподнимались вверх, словно хотели поймать последние лучи уходящего дня.

— А что с твоей рукой?

Я видимо, забылся — и мама заметила. Пока я разглядывал ее, она разглядывала меня. И вот, вместо того чтобы спрятать кисть, я показал её и повертел, чтобы было лучше видно. Мама остановилась.

— Это ничего. Случайно.

— Это ожог. И давно. Как это случилось?

— Горячая вода. Это уже прошло. Пойдём.

— Если не хочешь говорить об этом, скажи, как дела с девушкой. Вы живете вместе.

Как мне объяснить ей, что живем мы вместе, нравимся друг другу, но это всё.

— Так безопаснее.

— И всё? Есть проблемы?

— Да.

Очень хорошо, что мама тоже не любила много говорить.

Когда мы зашли в магазин, Евгения Михайловна стояла в зале и разговаривала с отцом. Он не был за кассой, а разговаривал с ней, стоял, скрестив руки, лицом к выходу — так и заметил, как мы входим. Фельдшер стояла к нам боком и тут же развернулась, заметив движение отца. Он только изменил позу и не сразу отошёл от места, будто ожидая, когда мы подойдём к ним сами. Или принимал факт, который приближался к нему.

Я решил помочь ему и сам представить его знакомую — после того как мама поздоровалась с папой:

— Познакомься - Евгения Михайловна. Местный врач.

Мама деловито протянула руку и приветливо улыбнулась:

— Очень приятно. Можно просто Мария.

— Вы мама Ромы? — Евгения Михайловна тут же высказала свои мысли, но мягко, как врач, без тени удивления, будто это не могло её повергнуть в шок. Нет, она тоже констатировала факт, при этом продолжая светиться. Похоже, ей непривычно рукопожатие — или, как врач, она так не поступает, не знаю. Но она накрыла мамину руку своими ладошками и потрясла на пару секунд.

— Так похож? — удивилась мама, поднимая тонкие брови.

Отец напряжённо переглянулся со мной.

— О‑о! Есть немного. Хотя бы когда вы стоите рядом, — она будто рассмеялась, а мама кивнула. — Ладненько. Хорошего дня, мне, к сожалению, пора.

Она ушла, не оборачиваясь. Тогда отец подошёл к маме:

— Как доехала? Всё в норме? Или что‑то случилось?

— Нет‑нет, всё нормально. Наоборот, пока спокойно. Я решила вас навестить. И к тому же я добилась перевода в посольство, где раньше работала.

— Отлично, поздравляю! — папа нашёл повод обнять маму. Я подумал: «Кто бы меня спас? Может быть, Даша зашла бы сейчас?»

После того как они обсудили магазин, мы прошли внутрь — за столик, где можно было выпить чай. Здесь не было окна, поэтому под искусственным освещением лицо отца казалось ярче, с румянцем.

Папа включил звук на датчике движения, поэтому вскоре я вышел в зал, записал заказ пришедшей бабушки, а потом прошёл мимо родителей — найти Дашу. Она подметала небольшой участок пола. Всё остальное было заставлено.

— Крупа просыпалась?

— А, да. Вот. Пакет дырявый оказался. Надеюсь это не крысы. Ты уже вернулся, — она остановилась с веником в руках и локтем попыталась убрать волосы, которые пристали ко лбу. — А что это ты какой-то взбудораженный? Давно тебя таким не видела. Ты так радовался только интернету.

— Нет, — на что-то заранее ответил я. — Моя мама решила нас навестить.

— Ты знаешь, что такие вещи не так докладывают девушкам? — Она остановилась. И округлила глаза.— Чего-чего!? Ты сейчас серьезно? Ну конечно, когда ты бы шутил. —Как я выгляжу? Она что, тут?

Она отставила веник и пригладила распушенные во все стороны волосы, отчего они не перестали торчать, только стали гуще. Потом она попыталась стряхнуть пятно от муки на зелёной футболке и темно-синих спортивных штанах, а на кроссовках наверно сама не заметила.

— Ты хорошо выглядишь. Правда.

Мне захотелось подойти и убрать волосы. Я давно обещал себе прислушиваться и делай то, что думаю, прокручиваю в голове. Обычно это всем шло на пользу. Надо подойти к ней и сделать.

Я снял резинку с волос, постарался собрать волосы снова "в хвост " и закрепить. По рукам пробежалась искра и сухое щёлканье. Даша волнуется перед встречей с моей мамой?

— Представляешься, мы встретились у дома, и она со мной дошла пешком сюда. Она в кроссовках!

— И что она говорит?

В двух словах я поведал ей, а когда мы подошли к ним, папа с мамой о чем-то разговаривали и не сразу прервались.

— Нет. Он не смог больше участвовать, его сняли. Но ты понимаешь, кто его подставил? Он же с тобой с тех пор не связывался? — мама переключилась, увидев нас. — Здравствуйте, Даша! Как ты? Все нормально?

— Ой, мы не знали, что вы приедете. — Даша еще раз пригладила волосы. — Всё хорошо, как видите. Как вам здесь?

— Да, мне нравится. Я приехала, кстати, чтобы передать Роме материалы для учебы. Ему разрешили продолжить. Рома единственный у них с такими достижениями и прорывом в учебе. — Мама достала из сумочки пластиковую папку и передала Даше, так как я стоял у стены, а она была ближе. — Хотя если бы присутствовал, то дали бы шанс исправить пару четвёрок. Но я звонила, объяснила, что некоторое время ты не можешь посещать. А твой преподаватель уговорил меня, что договорится с тобой и ты ничего не пропустишь.

— Это очень хорошо! — отец с благодарностью взглянул на маму.

Я стал разливать чай, хотя не представлял, будет ли мама пить его в небольшой комнатке за своеобразным столом, который только сегодня наконец не завален чем-попало, но от барахла желтое въевшееся пятно. Мама провела рукой, будто смахивая крошки и повернула кружку, ухватившись указательным пальцем за ручку.

Отец продолжил начатый разговор с мамой:

— Я все же надеялся, что он нам поможет. А теперь, выходит, у него нет возможности работать? Ты с ним не связывалась?

— Вы о ком? Извините, — Даша помогла утолить мое любопытство. Папа пояснил:

— Тот молодой врач, которому я помог, а потом, вроде как, и нам. Валентин.

Он объяснил, что кто-то сделал так, что коллегии стартапа предоставили документы, где Валентин предстал в не очень хорошем свете. Якобы при медицинской практике он совершил ошибку, и пациент остался инвалидом. Его сняли с конкурса.

— А это точно выдуманная история?

Я поспешил ответить на вопрос Даши:

— Я уверен.

Папа с мамой переглянулись и еле заметно покачали головами.

Значит заглушку он не изготовил, и не стоит больше надеяться на это. А это значит, что я по-прежнему не могу обнять Дашу больше чем на пару минут.

— Я с ним не говорила. Кстати, если мы заговорили о медицине. Мне Алан объяснил, как Валентин должен был помочь. Это касается Ромы. Правильно? Вы хотите попробовать заглушить ген? Всё так плохо? Мне кажется это опасно!

Объяснять сейчас и раскладывать по полочкам, когда рядом Даша, а выясняет моя мама, не хотелось. Но если она начала.

— Маша, нам в своё время было проще, — очевидно папа понял, что мне не нравится этот разговор. Но от того, что он говорит, легче не стало. — У Ромы слишком много проблем. Я попросил Валентина, когда мы еще были у Алана, сделать узи головы Ромы. Единственное, что смогли придумать. И картина показалась не очень хорошая. Нужно как-то помочь мягче все воспринимать.

— Я уже не уверена, что всё, что сказали о нем, ложь. Может все же это истина? И он врач с опытом?

— Нет. Я знал его отца. Он с пеленок в медицине. Он скорее ошибется при написании своего имени, чем делая укол или проводя анализ крови.

— На стартапе была выдвинута теория, что с помощью очищенной от вируса клетки можно найти лечение от редкой болезни. Он имел в виду нашу особенность. Вирус- единственная частица, которая проникает быстро и глубоко в каждую клетку. Вспомните, известные болезни, от которых мы делаем прививки. Мы их делаем, потому что полмира погибло от этого, но вакцину мы до сих пор используем и вводим себе внутрь. Эти вирусы проникают в любой среде и очень качественно.

— И как он хотел использовать? Безопасно ли тормошить вирус чумы, например? — папа выдал глубокие сомнения.

— Я и говорю про вакцины. Видимо убрать там что-то активное. Не разбираюсь в этом. Но вакцины же мы используем?

— Ладно, Рома. Убедил. Это объясняет, почему ему помешали. Но так что у тебя еще?

Вместо меня отец продолжил:

— Маша, у него было несколько приступов. Валентин сказал, что сосуды в плохом состоянии и перенимать энергию, как он это делал, нельзя. Ты же слышала о фантоме - девушке в фиолетовом? Она ему являлась чаще, чем это можно прочитать в энциклопедии. И его долго преследовали кошмары. От которых он сам не свой.

— Это всё так? Рома, ответь мне.

Я почувствовал Дашину руку.

— Да.

— Почему ты мне раньше не рассказал? — мама давно нахмурилась.

— Не нужно было поднимать шумиху, особенно в тот момент. Мы приехали сюда и здесь более-менее Рома приходит в порядок, как и все мы. Ты бы ничего не сделала.

Я знаю, что мама много пропустила мыслей в голове.

— Если проблему не считать проблемой, она не исчезнет никуда. Олег, я тебя слишком хорошо знаю, и вряд ли что-то изменилось. Ты слишком консервативен в своих привычках. Ты что-то опять придумал со своим другом. Это ведь так?

— С чего ты взяла? — осторожно уточнил папа, ведь она могла обладать какой-то информацией, и папа это знал, но не был уверен.

— Могу поверить тебе, что вы уехали сюда, чтобы Роме стало лучше, и твоей мечтой было открыть магазин в деревне, но ты не из тех людей, кто будет открыто вести борьбу, угрожать, и ты не из тех, кто подастся после такого в бега. — Папа внимательно выслушал и откинулся на спинку, а я рассуждал, насколько мама хорошо его знает и изменился ли он? Тогда что это значит? Папа не всем поделился со мной? Снова? Он готовил ответ и провел взглядом по всем, остановившись на мне. Наверняка на моем лице можно увидеть, как я уже жду разъяснений. Мама добавила недовольно: — В этот раз снова ты Алана на что-то подбил? Просто расскажи какой план ты построил у себя в голове и не с кем не поделился.

— Я так понимаю, ты не поверишь, если скажу, что никакого плана нет? —безнадежным тоном спросил он, почему-то обращаясь только к маме. Неужели только она может вытащить из него сведения, или он не хочет снова лгать ей? Еще я почувствовал себя уязвленно, раз папа так и не смог довериться мне и посвятить в свои дела. — Я хочу выйти на того, кто ищет информацию. Мне только известно, что на Рому не просто так напали в его квартире. Поступив так в управлении, потом уехав сюда, я сделал шаг к тому, чтобы посмотреть над их действиями. Если будут искать у тебя дома, в моих домах и квартирах, заявятся к Алану — я буду знать чьих это рук дело и еще. Я точно не знаю, но какие-то старые документы, которые подтверждают ту ошибку при создании гена. Теперь скажи, просили ли тебя осмотреть квартиру?

Мама слушала отца и похоже понимала, о чем он говорит, поэтому последний вопрос оказался риторическим. Папа посмотрел на меня:

— Это подтверждает, что что-то есть у Ромы. Это могут быть какие-то программы, ключи, фотографии, имена, счета.

— Я не понимаю. Ничего чужого я не храню, — пробежавшись мысленно по своей деятельности: электронные медкарты больницы, защита данных, написанная программа для сбора больших списков для техникума. Вспомнил, что мы делали с Дэном. Картиной в голове сменилась моя квартира, комната, компьютер. Последнее могло бы подтвердить слова отца, но больше я ничего не нашел.

—Тогда наша задача понять, что они ищут, — стараясь говорить спокойно, подытожил отец. Мне показалось, что рядом с мамой отец пытается держаться как обычно, но выходит наоборот. Я не чувствовал изменение в его энергии, так как все же он с рождения с ней и привык сохранять при себе, но, если бы как Даша не был опытен в скрытности, уверен, вокруг него образовалось бы поле. Пока он выдавал себя в чуть повышенном тоне голоса, частой сменой выражения лица и невозможностью долго смотреть маме в глаза. Он впервые казался неуверенным в себе. — Если ничего не найдут, то придут сюда.

Мама внимательно выслушала и вдруг сообщила, что знает, что нужно искать. Не рассказать, как мы все удивились, хотя чего можно было ожидать, если мама работала в верхушке управления, и пусть старалась никаким образом не обращать на себя и меня внимание, да и на отца тем более, старалась не лезть в дела, где упоминалось его имя, она все равно оказалась в кругу людей, владеющих информацией о людях с особенностью и всяческой деятельно за или против них. Вряд ли она, работая там, не имела друзей.

— Олег, это список ученных, которые участвовали при разработке гена, со всеми подробностями: их должность, кто за что отвечал, кто у кого был помощником, поменялся ли кто сменами, кто болел в тот день и чем, всё о их родных. Там вероятно записано, кто тогда лишний раз чихнул. Это значит, что записаны данные первых людей с особенностью, с кого всё началось. Понимаешь?

Отец вдруг наклонился вперед и опустил голову, сложив руки и сжимая их в кулаки. С него улетучилась всякая показательная неуверенность. Непонятно только - он огорчился, что не догадался сам, или быть может, подозревал, что это за список и зачем его ищут, не отбрасывал, надеясь, что только бы не это, иначе у тех, кто завладеет им, будет в руках сила - знание каждого имени среди людей с особенностью. Тогда мы все вряд ли окажемся в безопасности, тогда создание управления оправдается.

— Как он вообще может оказаться у меня? Кто-то из вас оставил его мне еще в детстве? — я посмотрел на родителей. Мама как и прежде сидела ровно и спокойно.

— Нет, — хором ответили они. Затем папа, договорившись с мамой глазами, что он продолжит, сообщил: — Тогда об этом никто не говорил. Либо списка не было, либо о нем знал очень узкий круг людей. Но я в то время не слышал. Об этом заговорили как раз в то время, когда я занимался твоим отцом,— он смотрел на Дашу. — Тогда он и всплыл. А я только-только услышал одним ухом. Но не до этого было. Рома, ты же помнишь, как вломились к тебе в квартиру? Неспроста же.

— Но ничего не нашли. Так Алан предположил. Я посчитал, что это какая-то угроза.

— Это он тебе так сказал? — Мама прищурила глаза.

Мне об этом рассказал Дэн.

— Почти.

— Мне он рассказал, что тебе разбили компьютер.

— Да. И голову, — я оценивал, как мама отреагирует. Она неторопливыми движениями руки смахивала с брюк крошки.

Я понимал, что впервые, когда появилась такая возможность - увидеть рядом маму и папу, идеальным было бы сидеть и пить чай, вспоминая детские фотографии и то, как кто-то меня учил кататься на велосипеде, как мы кормили уток, как гостили у Алана, как уезжали из одного города в другой, как я пошел в школу, как мне подарили компьютер. Но этого ничего нет. Моя мама сидит холодная, скрывая глубоко, слишком глубоко в себе, что скучала по отцу все эти долгие пятнадцать лет. Помню, как она приехала в больницу к нему - всю же она беспокоится о нем. Не знаю, насколько она любит его, как она любила его раньше, но уверен, что даже сейчас он не безразличен ей. Любой человек, встав рядом с незнакомцем, может понять, как тот относится к нему. необязательно нам, людям, выдавать выражение своего лица, необязательно произносит вслух слова - мы чувствуем это отношение, как я чувствую ток вокруг Даши, когда она волнуется и он ее переполняет, а она перестает его контролировать. Поэтому по реакции отца, по тому, как он скрывал как смущен, можно было судить, что отражает чувства женщины, появление которой застало его врасплох. Они не казались чужими людьми, сколько бы они не хотели показать это всем, особенно друг к другу. Но вряд ли кто-то из них двоих готов изменить себе: мама слишком привыкла к одиночеству и самостоятельности, думаю, она до сих пор обижена, что отец долгое время заставил считать себя погибшим. Это никак не могло послужить первому шагу к хоть какому-то сближению. Отца мне было сложно понять: что его удерживало раскрыть истинные чувства? Хотя бы не пытаться так заменить их? Неожиданное появление мамы без предупреждения? Либо он не хочет ничего начинать заново из-за всей этой истории с особенностью, но это не мешало здесь, среди своих быть самим собой. Либо же он не хотел дать маме ложную надежду, так как уже заинтересовался другой. Таким образом, я посчитал, что межличностные отношения мы настраивать здесь и сейчас не собираемся, тогда надо перейти к тому, чтобы выяснить план отца и уговорить его заканчивать с недосказанностью. При чем Даша уже просила его об этом.

Я отпустил Дашину руку и прошел к единственной свободной стене и оперся на нее, встал так, чтобы хорошо были видны их лица. Пока я размышлял, папа переговаривался с мамой о том, что она даже не в курсе, что ко мне вломились, что она узнала об этом намного позже от Алана. Мама сдержано отвечала ему, не желая продолжать об этом.

— Прекратите, пожалуйста. — Я подождал пару секунд и обратился к маме. — Как нам выяснить, где этот список? Он же также может быть не у меня, а у тебя, верно? Может в твоей квартире тоже смотрели, но аккуратно. Как он вообще мог оказаться у кого-то из нас?

— Как-то, но он оказался у тебя. Мне дали понять, что был человек, который нам помог. Возможно это он выкрал эти данные, наверняка и передал тебе, — первым ответила мама.

— И кто же это?

— Напиши список людей, с кем общался, здоровался, познакомился с тех пор, как... — Мама вдруг посмотрела на меня широкими глазами и запнулась.

Ей сложно сказать два слова, потому что она всегда - то есть всю мою жизнь- знала какой у меня отец, что он носитель гена, а значит и я тоже. От этого никуда не деться. Или она надеялась, что особенность никогда не проявится? Есть ли вообще такие люди? Пока я слышал только о том, что у кого-то сильнее или наоборот едва проявился ток. Если учесть, что чаще всего изменения происходят в сложный подростковый период, если не показались сразу, то мама обрекла меня на сложности, прекрасно зная это. Сохраняла мне жизнь таким образом? Она не лгала, а всего лишь не говорила мне? Всё это её слова. Я понял, что так и не принял их до конца. А сейчас ей сложно сказать, что с тех пор как во мне проснулась энергия, изменился и я. Сказать вслух? А принять? Или у нее достаточно было времени для этого? У меня нет. "С тех пор, как..." мы мало общались, чтобы вникнуть в наше новое положение, когда правду знаю не только я, но и она... Только что я понял, что и она была обманута отцом, как и я ею. Вот это открытие. Вроде всё очевидно, но осознание как обычно дается нелегко. Но есть то, что я понял сразу, как только она вышла из машины: как и с Аланом мне комфортно с ней. Она редкий человек в моем кругу общения без особенности. А значит я не напрягаюсь при каждом прикосновении или даже стоя рядом. Или не боюсь разбудить энергию как это возможно в незнакомых людях.

— Валентин? — я сделал вид, что ничего не было: ни ее случайного намека, ни моих мыслей в голове.

— Вряд ли, — встрял папа, тоже заметив мамину запинку.

— Я напишу. Начну прямо сейчас. — Мне удалось потушить бурю мыслей в своей голове, поэтому говорил я достаточно спокойно. Мама поворачивала в руках чайную ложку, обдумывая мои слова. А может быть занята своими мыслями. Папа осмотрел меня снизу вверх, не останавливаясь на моем лице. Он понял, что я мог сказать куда больше. А мои размышления продолжились не только над именами, из которых составлю этот список, понял, кстати, что он будет достаточно большой, но и о том, что вместе с мыслями в свой голове, я потушил легкое негодование, которое чувствую к матери. И вот слова ушли, а чувства не совсем.

Мама перекинулась с папой несколькими фразами, выражения их лиц не давали беспокоится о важности речи. Когда я включился, до меня донеслось:

— Я могу остаться у вас на одну ночь? Завтра мне нужно ехать.

— Конечно. Без проблем. Мы с Ромой только рады, да, Рома?

— Это так, — подтвердил я, и было правдой, что говорить.

— Да что вы спрашиваете? — Даша с улыбкой стояла на своём месте. Оттуда всех нас легко можно было разглядывать, что она и делала.

Мама ответила ей на улыбку и чуть развернулась, сложив руки. Заговорила, будто мы не обсуждали только что‑то серьёзное:

— Спасибо. Я тоже очень рада. Как твои дела? Ты помогаешь здесь в магазине?

Прежде чем услышать ответ Даши, мы вспомнили, что магазин ещё открыт. Мелодичное клацанье напомнило нам.

— Да, и мне нужно идти.

Я пошёл за ней. Даша обернулась и продолжила идти вперёд. В зале нас ждал молодой парень, которого я никогда здесь не видел. Очевидно, ученик старшей школы, а сейчас каникулы.

От удивления я не поздоровался — а этот момент папа считал самым важным — и не услышал, что он спрашивал у Даши. Она всегда всем улыбалась. Парень протягивал ей паспорт. Понятно: хочет сигарет или пива.

— Мне уже есть восемнадцать. Вчера исполнилось, — он облокотился, почти лёг на витрину, таким образом приблизившись к Даше. Но она отошла в сторону, показывая рукой пиво на полке. Разнообразия у нас не было.

— Спасибо за приглашение, но либо покупайте, либо нет. Другого здесь нет.

Я что, пропустил, как он ей предложил отметить его день рождения? Я стоял за её спиной. Даша должна была знать, что я недалеко, но не видела моего лица. Парень же мог меня не заметить из‑за холодильника. Да и я остановился в проёме.

Но оставаться тут больше незачем. Быстро прикидывал, что бы сделать. Стараясь говорить спокойно и будто ненарочно, но так, чтобы меня было хорошо слышно, я подошёл к Даше, чуть приобнял её, чтобы пройти вперёд к кассе, и при этом выдал предположение, что ожидал бабу Тоню.

Конечно, никакой бабы Тони у нас среди покупателей не было, но Даша сразу сообразила, продолжая смотреть на бутылку воды и снова на покупателя, лишь кинув на меня растерянный взгляд:

— Нет, это не она.

Парень медленно выпрямился, поглядывая на меня, сообщил что хочет, а я попросил Дашу принести со склада, и она ушла.

— Что-то еще? — я обратил на себя всё его внимание. Смотреть в общем-то ему некуда. Сам был одет в черную кожаную куртку, из-под которой выглядывала надпись известной группы. Черные волосы тоже странным образом взъерошены и торчали острыми пиками.

— А у вас только наличкой оплата? —парень взял паспорт и убрал в карман, оставив на лице слишком довольное выражение, будто хотел застать меня врасплох.

— Нет, можно и картой, если карта есть, — спокойно ответил я, ожидая дальнейшей реакции как бумеранга. Но он уже нащупывал в кармане джинс деньги. Может не успел еще картой обзавестись, раз восемнадцать лет исполнилось только-только? Но опускаться до такого я не стал, хотя очень хотелось поязвить. Тут еще вернулась Даша, поставила бутылку.

— А можно еще шоколадку? — тут он со своей дурацкой улыбкой обратился к нам обоим, но закончил на Даше: — На твое усмотрение.

Когда она положила на стол шоколадку, я озвучил сумму, дал сдачу, парень подмигнул ей и подвинул сладость ближе к ней. Воспользовавшись тем, что я за прилавком, а магазин небольшой, быстро удалился. Я отвернулся, утоляя злобу. Пара минут, а он меня взбесил. Слишком часто твержу себе, что я могу слишком быстро вспыхнуть, поэтому сдержать ярость в себе -это моя первая задача. Особенно в подобных ситуациях. Я уперся в морозильную камеру, рассматривая полку витрины перед собой: макароны, рис, гречка. Слишком аккуратно расставлены.

— Рома? — Даша погладила по плечу. Треск проскочил по рубашке, это заставило меня резко вздохнуть, прогоняя боль вглубь. Медленно она опустила свои руки. — Ой, прости. Ты что?— Ничего, голова немного болит. — я протянул к ней руку, не хотелось, чтобы она отстранилась. Слишком много между нами препятствий, из-за которых мы даже обняться не можем. Может правда всё дело в голове? Когда Даша шагнула ко мне, взяв мою руку, я так и сделал - обнял ее. И говорить мне не хотелось. В возникшей тишине до нас доносились очертания разговора между моими родителями, но не разобрать о чем они спорят. Тогда точно лучше будет постоять здесь, поглаживая по спине девушку, чувствуя ее тепло, аромат волос и как она сложила руки на моей груди, как она спокойно дышала, создавая тепло между нами, будто создавала маленький клубок из трепета и волнения, поддерживаемый стуком сердце, только не знаю кого из нас. В порядке ли ее сердце? Мы так и не обследовали ее. Я снова почувствовал сожаления от этой мысли, который раз. А вдруг все ее попытки в течение жизни привели к сердечным проблемам или как у меня к проблемам с сосудами головы, а может всего понемногу? Я аккуратно поцеловал ее макушку, едва касаясь волос. Представил на долю секунды, что можно было бы попробовать поцеловать ее. Но не вспыхнет ли всё вокруг как в том магазине... Когда это было?

— О чем ты думаешь? Свет моргает. Рома?

Что бы ответить ей?

— Рома, твое сердце бьется часто. Есть возможность его успокоить?

Сейчас я успокоюсь... Только подожди.

Я прижал ее сильнее, пытаясь спокойнее дышать. Приятно щекой ощущать гладкость ее волос.

—Надо не забывать что-то говорить вслух?

— Ага.

— Немного беспокоюсь о тебе. Вот и всё.

Сколько прошло времени с тех пор, как я увидел тебя? А с того момента, как ты коснулась, столкнулась, а это было лишь для того, чтобы отдать мне сломанный планшет. Но с того момента ты не только включила мой ген, привела в готовность, хотя он спал во мне двадцать лет, но и наполнила мою жизнь хоть каким-то смыслом. Пусть столько раз было больно, страшно и тяжело, но я не представляю существование без тебя. Каждый день я обдумываю мысль о том, как преодолеть наше сопротивление, в воображении приходят такие картинки, что могут обмануть действительность. Мне кажется, что вот-вот я смогу сдержать и свою и твою энергии и взять тебя не только за руку, поцеловать не только твой аккуратный лоб (я поцеловал ее лоб), но дать что-то больше. Но к сожалению, чувствую, что только от мысли тебя поцеловать во мне собирается огромная энергия, и она не позволяет сдержать ее, она выплеснется наружу и столкнется с такой же твоей мощной энергией, которую ты также чувствуешь. Я не в состоянии преодолеть это, я не могу и чувствовать и в то же время стать холодным, быть ближе к нулю, к той отметки чувств, когда можно найти баланс между сердцем и головой. Моё смелое действие приведет ко взрыву. Как тогда наши отцы из-за противоположных чувств, из-за ярости и злости, ненависти и силы чуть не уничтожили друг друга. К сожалению, видимо, для нашей особенности неважно какое чувство мы испытываем друг к другу, главное, что оно такое же яркое. И два таких наэлектризованных чувства уничтожают всё на своем пути. А там где-то за столиком сидят мои родители, которые не могут теперь стать ближе. чем когда-то были. То столкновение между нашими отцами оставило после себя слишком большие следы, слишком большую воронку из обидных слов, неосторожных действий, боли, страха, а любовь родителей к детям и любовь между взрослыми людьми разлетелась на слишком мелкие кусочки, которые никто не смог собрать. Поэтому все, что я могу сейчас, это успокоить свое сердце, но даже это дается мне с трудом. Надо что-то придумать, чтобы мы могли быть ближе.

— Извини, что я такой,— только это я смог произнести вслух.

— Что, Рома? — она хотела отстраниться, но я погладил ее по голове и она замерла.

Мне так хотелось сказать ей. И так было страшно.

— Рома, а ты любишь меня?

Я так опешил, что выпустил ее, и она оказалась передо мной так близко, как назло, прямо перед глазами и смотрела на меня, просто загнала меня в угол, как кошка мышку. По ее взгляду я должен был понять, что она ждет ответа. И на этот раз мне придется отвечать. Продолжал смотреть на нее. Как она угадала мои мысли? Все же может попробовать ответить, как оно есть. Переступить черту и будь что будет?

— Я очень люблю тебя!

Произнести эти слова оказалось легче всего, а состояние после сказанного вслух - самым волшебным и счастливым за последнее время. Не могу поверить, что счастье еще не рассеялось, я могу это чувствовать! Я счастлив, что произнес вслух, что люблю ее!

Я уже почувствовал ее руки на своей шее. Она крепко обняла, повиснув на мне. —Я очень тебя люблю, тебя! — Кажется она даже подпрыгнула на месте, в то же время обнимая меня, чмокнув в правую щеку. А все это время я изо всех сил пытался сдержать энергию. По пальцам то и дело пробегал ток, оставляя покалывания. В груди поселилось знакомое чувство боли, мне казалось вот-вот при вдохе почувствую ее осколками. Остановить ли мне сейчас ее? В очередной раз, когда она не душила меня в объятьях, а смотрела своими серыми большими глазами, не пряча счастливую улыбку, я успеть подумать, что не имею права возвращаться в такой момент к мысли о нашей несостоятельности, о том, что кроме счастья мы имеем боль от от нашей особенности, которая никуда не ушла. Но вдруг Даша сама остановилась и перестала касаться меня. Все еще стояла рядом, но закончила всякие движения. Она сказала, что очень рада, продолжала улыбаться, делая вид, что эта остановка чувств не имеет отношения к нашей проблеме. Но я понимаю: не будь это так, не испытывая я боли при взрыве своих либо ее чувств, она бы не перестала меня обнимать, и я могу представить, что делают пары в подобной сцене. А нам приходится бороться даже за дружеское объятие, как за жизнь. Сердце не должно быть таким горячим? Тем не менее я приходил в себя.

— Я тоже рад сказать тебе это.

— Верю! — Она сложила ладони перед лицом. — И прекрасно понимаю. Да уж, ты если говоришь, то как скажешь так скажешь!

—Я? — Я подыграл ее смеху. — Кто это осмелился спросить первой? — Минутная передышка дала мне возможность прийти в себя, поэтому я взял ее руки. Смущаясь, она отвернулась, но, когда снова смотрела, я видел светящиеся глаза. Как меняется взгляд, стоит только вдохнуть в них свежего ветра. Пару слов - и она как цветок, что в холоде стоял, свернув каждый лепесток, а теперь почувствовала луч солнца. Не может быть, чтобы все девушки были такими отзывчивыми на ласковые слова. Ах, да, доброе слово и цветку приятно. Мне вспомнилось, как однажды Даша заинтересовала меня небольшим рассказом про неизвестный цветок, который выжил только благодаря девочке Даше. Ей очень нравилось это произведение. В голове я отложил мысль купить ей красивую книгу, прежде вспомнить или найти, либо осторожно узнать у нее автора. Она оценит. И я тогда снова увижу эти огоньки в ее глазах, они так украшают ее.

— Я знаю, как тебе сложно иногда говорить. А сказать что-то важное тем более.

— Извини.

— Это мне и нравится в тебе, ты не обесцениваешь самое важное, человеческое. Понимаешь?

Не подумал бы, чтоб она так вывернет.

Она погладила меня по щеке, заметив улыбку.

— Ох, еще кое-что, — Даша вдруг заговорила серьезно, опустила руки и горестью снова их подняла к лицу. — Твоя мама! Я даже не знаю, что приготовить. Она все равно оставит впечатление за мной, понимаешь? А что ей нравится? Боюсь она привередливая. Ох, почему-то мне так кажется! — она сделала горестное лицо и упала мне на плечо. И еще пробубнила: — Что мне делать? Что-то да будет не так!

Приговаривая, что все будет нормально, я снова поглаживал ее по спине, уже прикидывая в уме, как ей помочь. Даша не могла видеть, как входили родители. Мама же в кроссовках, обычно ее слышно. Я одной рукой приобнял Дашу, чтобы привстать, и повернул ее к себе. По моему взгляду она догадалась и резко отстранилась, поправляя волосы, как будто мы какие-то школьники. Но ее можно понять.

Мама осталась стоять в проеме, но смотрела прямо на нас. Лицо серьезное. Хочет сделать вид, что ей все равно. Папа подошел к нам. Он хоть выглядит немного довольным, совсем слегка, но больше на его лице можно различить тревогу или некое сосредоточение, какое я наблюдал в нем в тот день, когда она пришел за мной в больницу и спас. Сначала совсем тихо он поинтересовался, не помешал ли нам. А он тактичен.

— Ну ладно. Мы поедем домой, а вам нужно будет дождаться закрытия. Понятно? За вами приехать или сами дойдете? — Погода хорошая. Даша, сходи посмотри: ключи от магазина столике. — Она взглянула на меня сначала с непониманием, потом вроде сообразила или сделала вид. Когда она ушла, я продолжил тоже чуть тише. — Вы поедете домой?

— Да. Пока что-то приготовил к ужину, думаю. Да и обсудить дела надо.

Я посмотрел на него внимательно.

— Что‑то не так?

— Да всё не так, Рома, — потом он спохватился и собрался, — но всё нормально. Я тут подумал. Мама раньше любила рыбу. У неё вкусы не изменились?

— Нет, — я скорее ответил: мама наконец двинулась к нам.

— Отлично. Мы что‑то приготовим к вашему приходу. Точно сами дойдёте? — (Я кивнул.) — А ты пока список пиши. Договорились?

— Да, вы готовите, а мы пишем список. Всё понятно.

— Да‑да, — папа взглянул на маму.

— Рома, что‑нибудь вспомнил?

— Может быть, — я снова кивнул, наблюдая за её лицом. Чего она сдерживается? Можно улыбнуться, сказать что‑нибудь. Вдруг я вспомнил себя пару минут назад. — Хорошо выглядишь, мама. Согласен? — Я перевёл взгляд на отца и застал его врасплох. Ему пришлось её рассмотреть, будто увидел только что.

— Она всегда отличалась вкусом. Ладно, пойдём. Список!

Над этим списком я старался все оставшиеся два часа. Вместе с Дашей мы постарались вспомнить всех, с кем я познакомился и виделся. Мы сидели в зале. Точнее я вытащил стул и записывал имена в столбик на листе, прикрепленном к планшету. Так я мог видеть Дашу, наблюдать за ее работой. Отец разделил обязанности над магазином: он с Дашей (при чем полностью посвятил ее в это дело) занимался всей финансовой частью и закупкой товаров, мне необходимо было следить за технической частью. Мы даже смогли установить оплату картой, а это было редкостью, но все же это позволило нескольким жителям покупать у нас с удобствами, а также бывали и мимо проезжающие гости. Аренда оборудования выглядела дорого относительно частоты прохождения операций по пин-паду, а в банке еще тестировали этот способ, тогда я предложил, что разберусь сам. К этому устройству нужно было написать только промежуточную программу, которая только указывала на то, какая сумма уходит в банк через нашу кассу. Так как я создал кассу, чтобы не было необходимости считать все на калькуляторе и внес склад, тогда мы видели сколько чего пробиваем и сколько этого продукта осталось. Пока я не довел до ума, чтобы на чеке было расписано каждое название товара. Даша же вычитала, что некоторые продукты не могут хранится рядом, а для чего-то нужен отдельный склад. Что-то должно хранится только на определенной полке. Конечно, мне тоже сообщали данные по нашим финансам, но я не забивал этими сведениями свою голову, если все сходилось с цифрой на счете, а папа за этим следил. Хотя думаю, не только по необходимости: в нем всегда соревновались осторожность и следование нуждам определенного дела. Замечание мелочей везде и во всем в него въелось с таблицей умножения. За эти несколько месяцев я достаточно узнал его. Он оказался человек привычек. Как я заметил еще в том году (рад, что уже могу так говорить, это означает, что мы с отцом общаемся уже длительное время), он любит выкладывать ключи и телефон на кухне на видном месте. Он ни разу не встал позже 7 утра, ни разу не пропустил пробежку по утрам, только один раз пропустил, когда пришлось рано ехать в город. Всегда всё подсчитывает: время на сон. на приготовление пищи, на разбор товаров, на уборку, на отдых, на разговор, на просмотр телевизора и на чтение книг. Последнее он тоже делит с Дашей. Я становился участником их бесед о прочитанной повести. Даша или брала книгу в районной библиотеке или ей кто-то давал, также могла заметить у бабушки, к которой мы относили покупки и попросить взять почитать и ей иногда даже рекомендовали что-то, при этом смотрели на нее будто она повышает уровень читаемости всей деревни и района, такие бабушки обожали ее, затем, когда она заканчивала книгу, ее брал отец. Либо она ему рассказывала о прочитанном, находила, он читал, и они обсуждали пару дней, иногда за каким-либо делом, иногда отдыхая вечером дома. пока не ушел жить к Евгении Михайловне. Но он часто оставался у нас, также общался с Дашей или мы обсуждали магазин, иногда были мысли, которые пришли ему ближе к вечеру. Магазин работал у нас до двух часов дня, так как в деревне все дела делались с утра. В девять мы открывались. Я с Дашей разносил покупки тем, кто домой до магазина не может, особенно зимой. Мы собирали заказы, они всегда были небольшие. Часто было так, особенно первое время, что папа ездил за этим в город. Потом мы уже закупали несколько штук. Просили и нитки, и часы, батарейки, расчески, какой-то шампунь для волос, который использовал весь мир, как сообщалось в рекламе, фотопленку, рамки для фото, цепи на пилы, удочки, снасти, последнее мы тоже оставили себе в магазине. Бананы мы тоже привозили на заказ, небольшое количество мороженного всегда держали в морозилке. Сейчас Даша очередной заказ, при этом смотрела не закончилось ли что и что еще надо будет прикупить. Мы с ней обычно ходили к бабушкам после открытия или до обеда, если не было важных и срочных дел. Хлеб привозили и продавали всегда самостоятельно из хлебозавода, и отец принял решение не препятствовать этому. Даже оставил место для продажи, так как привозили только два раза в неделю и люди, готовые уже приобрести, раскупали всё за полчаса. Отец предложил привозить чуть больше и разнообразить ассортимент, если это возможно, взамен он будет скупать остатки, если вдруг они будут, и не повышать цены полтора года на печенье и другой ассортимент завода, который мы у них закупаем. Потом мы добились, чтобы к нам привозили хлеб каждый третий день. Через раз нам приходилось открывать магазин в воскресенье, это был единственный наш выходной, но неудобств нам это не приносило. В общем-то, чем еще заняться в деревне? Поэтому и в субботу мы работали. Несмотря на то, как были поделены обязанности, мы все равно почти всегда все втроем находились здесь. Еще папа хотел, чтобы Даша продолжила учебу, поэтому настаивал не сильно загружать себя магазином.

— Иногда я ревную тебя к отцу, — сам не заметил, как проговорил вслух, наблюдая как девушка протирает стекло витрин и так приближалась ко мне. Она заканчивала свою работу на сегодня. А я понял, что проговорился, слишком углубившись в раздумья. Но мне было хорошо. — Он относится к тебе как к дочери.

— У тебя какой-то мечтательный взгляд, — с широкой улыбкой она натирала стекло. Видимо с последней уборки, то есть со вчера, там возникло въевшееся пятно, которое не оттереть даже спиртовым раствором. — Ты также выглядишь, когда сидишь за компьютером. Или ты так доволен, что смог написать список всех своих знакомых?

Я покачал головой, отрицая последнее. А Даша сняла рабочую жилетку и зашла за стойку, затем пропала под ней, убирая средство и тряпочку, проверила кассу, она давно всё подсчитала, но делает это на всякий случай. Ключ остается торчать в ящике, давая понять, что закрывать там нечего, пусто. Она оставляет только мелочь, подписывая на листочке сумму и кладет прям на нее в этот же отсек. Папа нашел это очень удобным. Кстати, продавец в основном у нас он. Для этого оказалось несколько причин: не зная контингента страшно было оставлять девушку. Во-вторых, в магазине много тяжелых коробок. особенно первое время приходилось разбирать, переставлять. В-третьих, он чувствовал себя виноватым, будто заставил нас заниматься магазином и вообще уехать куда-подальше, поэтому мы должны были только помогать, а он всегда говорит, что мы даем ему очень многое. Еще пункт: Даша все равно оставалась на кассе, когда отец уезжал за товаром или развозил товар бабушкам на машине. Так было в мороз и когда одна бабушка заказала ковер.

— Эй!

Я поднял глаза. Она подходила ко мне.

— Ты что, уснул? Как список?

— Задумался. Отлично. Ты что-то говорила?

—Да: твой папа очень любит тебя, поэтому так относится ко мне. Ведь если это так, то принимаешь в родном человеке всё и еще стараешься ему помочь.

— В родном человеке? — я переспросил, укладывая ее ответ на полочках в своей голове.

— В родном человеке, — она продолжала улыбаться, но как-то иначе. Намного теплее, как...родной человек. Завела руку к моим волосам, но когда попыталась потрепать, то ток сухим зубчатым треском дал мне по ушам. Она этого не чувствует, только я. Но всегда замечает по моей реакции и в редких случаях разряд заметен и его слышно, как сейчас. Она тут же отбросила улыбку, заметила, как я дернулся и скривил лицо. — Извини. Ты так задумался. Она спрятала руки за спиной.

— Да. Немного. Все нормально. Я думал о тебе. Ты закончила? Есть что отнести?

— Да.

Я отнес стул, вырвал из блокнота лист и положил в карман джинс. После того как мы отнесли коробку в один дом, где жила старушка со своей такой же немолодой дочерью, пришли домой. Я еще обдумывал как вести себя дальше с Дашей, как мне хочется чаще иметь возможность просто так обнять ее, и вспоминал сегодняшнее чувство, когда сердце дало о себе знать, все-таки прошло несколько месяцев с тех пор как мне приходилось постоянно ощущать эту боль. И для меня стало очевидно только сейчас как это серьезно, что и отец, и Даша были правы, много раз читая мне нравоучения, чтобы я берег себя и не пытался всякий раз отнимать энергию или кого-то считывать. Также я думал о том, что испытал отец, насколько сильным был выброс энергии отца Даши, что чувствовал мой отец? Может поэтому в этот день я казался более задумчивым, чем обычно. Конечно, я думал и о маме, и о признании в любви. Ведь как странно: мы уже четыре месяца живем вместе, давно знаем, что нравимся друг другу, нет никаких препятствий, никто не против, но мы не можем быть вместе. И только потому что каждый из нас родился таким, каждый немного с испорченным геном. нет, нет: в каком мере испорчен ген у каждого из нас? Увидев маму у нас дома, думал о ней с отцом, об отце и Евгении Михайловне. Думал о том, что сегодня мама здесь, но завтра уедет и никто из нас не будет знать, когда мы увидимся снова. Никто не знает, как проживет свою жизнь. Только надеется, что сможет осуществить свои планы. Но удавалось ли это кому-то? Думал о списке. Я перечитывал его и вспоминал мелочи, связанные с этим человеком, так получилось, что рядом с некоторыми я поставил "минус", будучи уверенным, что он никакого отношения ко мне не имеет.

— Что-нибудь надумал? — Мама сидела рядом со мной, уже переоделась в шелковый домашний халат, мы ужинали. Они с отцом приготовили запеченную рыбу с морковью и рыбой. Папа нам пару раз готовил подобное, но сегодня был еще соус. Задавая вопрос, мама положила на плечо руку. Да, она частенько так делал, когда я был младше. Сейчас этот жест оказался приятным, опять же из-за того, что она не носитель гена. Но это шло в сравнение с Дашей: мне так хочется обнять, положить хотя бы руку, но я не могу. Откуда такая несправедливость? Почему человеку дано то, что взять он не может? Почему человеческой натуре необходимо страдать? Нет стеклянного колпака, защищающего его от всяких чувств и переживаний. Если люди не умели бы нравится друг другу или им не знакомо было бы чувство ненависти, то никогда не было бы войн, ссор, обид. Но возможно не было бы и любых других чувств, потому что во главе всех них стоит любовь.

— Может зачитаешь? — я услышал отца.

— Нет, я так. Ничего не приходит на ум. И все еще не уверен, что я вообще при чем. В каком виде это может быть и кто сообщил тебе?

— Это может быть зашифровано, может быть и вырезкой из газеты. Представь, как бы ты спрятал свой этот список? Может фото или картинка где-то, в компьютере любой файл, который ты не сам создавал или сохранял.

— Это я посмотрю.

Мама ела аккуратно и бесшумно, как обычно, это для меня было не ново. Но сидя за столом со всеми своими родными, я находил в себе новое удивительное чувство, смешанное с волнением, беспокойством, в то же время мне было понятно это время, время данной минуты, этого часа, когда мы вместе. Неторопливое, текучее, безопасное. Мое постоянное состояние - душевная борьба с тем, что я хочу и то, что могу. И то, что должен. Энергия ни от кого не излучилась, поэтому можно было судить, что никто не волнуется до такой степени, чтобы не контролировать себя. Даша сидела напротив меня и часто поднимала глаза и останавливалась на мне. Вероятно, стесняюсь лишний раз посмотреть на мою маму, поэтому находила во мне визуальную опору. Понял, что доволен тем, как обстоят дела: она смогла понравиться моим родителям. Если маме уж совсем она не нравилась, то точно не стала держать это в себе, что-нибудь да сказала, намекнула. Отец всю жизнь оберегал ее. От этих мыслей становилось тепло, я частенько возвращался к ним. Все же несмотря на окружающий меня уют, я боролся с собой. Кошмары оставляют тень на мое самочувствие на весь день. Легкая головная боль, как бывает в тяжелый пасмурный день, преследует меня. Картинки сна всплывают, как только я отвлекаюсь от хороших или дельных мыслей. Но больше всего мне мешало сейчас сердцебиение после того скачка напряжения с Дашей. И потому что я все дальше размышлял, как быть с этим.

Я повернул голову к маме. Ее глаза улыбались.

— Ты задумался? — Даша открыто смеялась, но тепло, без издевок. Иначе она не умеет.

Я оглядел всех. Только папа немного отстраненный, копается в тарелке.

— Да, извините.

Взялся за вилку.

— Мы говорили о том, что летом во дворе можно поставить бассейн.

— У вас много фруктовых деревьев, — мама поддержала Дашу. — Но площадь позволяет поставить даже беседку. У вас и баня есть!

— А ты что думаешь? — я обратился к отцу.

— Это хорошая идея, — он тут же ответил, но голос его без тени энтузиазма.

Я подумал о Евгении Михайловне. Может он беспокоится о ней? С его стороны некрасиво получается. Он хочет как обычно пойти к ней, но не знает, как это объяснить маме? Она и не думает наверняка, что он с нами не живет уже некоторое время.

После ужина, пока девушки убирались, я поймал его, чтобы задать этот вопрос и помочь с этим. Но мне не показалось, что я угадал. От помощи он отказался. Хотя его удивило мое обращение. Тогда что его беспокоит? И он не хочет ничего говорить. Убедившись, что он хорошо себя чувствует, отстал от него. Он говорит в чем дело, когда это нужно. Позже, когда мы все вместе сидели в большой комнате и отдыхали, отец вспомнил момент в магазине игрушек со мной маленьким, Даше нравились эти истории. Но заметил, что у папы, у мамы - у каждого своя история, будто вместе, втроем, мы никогда не гуляли, даже когда я был ребенком. Легли мы рано, так как все устали. В комнате Даши еще раскладывалось кресло, поэтому я лег там, а на моем кровати - мама. Некоторое время мы прислушивались к тишине большой комнаты, затем Даша позвала меня.

— Нет, не сплю, — я ответил ей также шепотом.

— Рома, твоя мама явно подготовилась к этому приезду, — тихо-тихо вешала она, а я представил, как она чуть смеясь закрывает рот ладонями. — Но ты видел какая она?! На ней и пылинки нет. А ее волосы? Ты хоть замечал? Это, наверное, невидимый нано-лак, иначе так прямо они не лежали бы, — она вздохнула.

— У тебя тоже красивые волосы, — вставил я и повернулся на бок, предчувствуя усталость и желаемый сон.

— Боже! Что она обо мне думает! Ты не говорил с ней?!

Я приподнялся. По шороху и изменению голоса я решил, что она тоже села на кровати. Так и есть. Свет из окна еле выделял ее светлые волосы и блеск глаз.

— Я аккуратно спрошу завтра.

— Только аккуратно! — вероятно она погрозила кулаком. — Твои родители очень хорошие. И они любят тебя. Я лег.

— Знаю.

Снова шорох со стороны ее кровати.

— Я так боялась, что она скажет что то не так, это не так. Если она передаст тебе - лучше не рассказывай мне.

— Ладно.

— Нет, лучше расскажи.

— Расскажу, конечно.

— А может не стоит.

Единиц! Единиц - людей. Иногда они называют людей элементами, — передо мной стоял Евгений, осматривая меня, жадно и быстро говорил. — Таких как ты, твой отец и остальных - они не называют людьми. Пойдем, не надо останавливаться. Сделай лицо попроще. Цель этой структуры - ликвидировать, уничтожить ошибки, так же как они были созданы. Понимаешь? Твой отец был один в своем роде и его использовали. Но ты знаешь, сколько людей, которые оказались не нужны, погибли? Они нашли способ находить нужные им элементы. Делали так, что организм сам убивал себя. Представляешь, что они смогут с тобой?

Кровь на снегу и его искореженное лицо. Я вскочил на своей постели. Успокаивая себя, что я дома. Боже мой! Я закрыл лицо руками, будто боясь посмотреть вокруг. Дыши, дурак!

Чтобы окончательно сбросить с себя этот кошмар, который оказался один из самых тяжелых для меня, я прошел на кухню. Идти нужно было через комнату, где спали родители, но никто не шевельнулся. Это хорошо, значит я не кричал во сне. Я закрыл дверь и включил свет, сел за стол. Боже мой! Я смотрел на мелкую дрожь в руках, хотя она так и чувствовалась. Поднялся, налил воды, сел. Может умыться холодной водой? Нет, я всех разбужу, трубы и воду хорошо слышно, да и к тому же это отобьет маленький процент возможности того, что я снова усну сегодня. Сердце еще стучало. Закрыл повторяя про себя, что все нормально, это сон. Нашел кто присниться! Но он есть в моем списке. Почему он мне приснился? Сейчас не хочу даже думать об этом. Отпил воду мелкими глотками. Евгения Михайловна подсказала пару способов при критических ситуациях, пить мелкими глотками один из них. Да хоть что-нибудь делать, лишь бы помогло, пусть и не буквально, пусть и ненадолго. Да хоть веревку перегрызть! В груди стоял ком, тяжело дышать, но к этому я привык: ничего серьезного, но будет еще весь день меня сопровождать.

— И что ты тут сидишь, схватившись за голову? — мама прикрывала за собой дверь. Он ее голоса я резко выпрямился. В ее голосе не было испуга, как у меня, но она умеет оставаться спокойной. Я вспомнил Алана.

— Проснулся, — вертел стакан с водой, а мама присела рядом.

— Папа говорил, что тебе может приснится кошмар, — теперь на ее лице отразилось сочувствие. Она взяла мои руки. И мне стало легче. Я выдохнул. Как и Алан - она нормальная. — Ну что тебе приснилось?

— Евгений. Ты, кстати, знаешь его? Не знаю, настоящее имя, — я задумался. Она могла знать его.

— Кто он такой? Он есть в списке?

Я оглядел кухню. где-то здесь оставлял его. Мама заметила и потянулась к подоконнику.

— Большой список, а этих ты указал как маловероятных?

— Да, — я подтвердил ее мысли насчет минусов рядом с некоторыми именами. — Он сказал, что работает тоже в вашей структуре и его задачей было сообщать обо мне. Кто-то уже знал, что я окажусь с Дашей в редакции, а он как раз был устроен помощником редактора, где Даша работала. Потом он перестал отдавать сведения.

— Как так получилось, что он рассказал это тебе?

— Он позвонил. Мы встретились. Он хотел предупредить, что о нас все знают, что он был тем, кто все знал уже о нас, что знали обо мне, и папе нужно действовать, он знал, что у него был план. Евгений сказал. что кто-то нас свел с Дашей, столкнул. Он перестал подавать сведения. Потом его на мотоцикле переехали.

Пару секунд мама молчала, а я обдумывал, все ли рассказал. Показалось, что говорю бессвязно.

— И это при тебе случилось? — с осторожностью спросила мама, положив руку на мое плечо, я впервые почувствовал ее поддержку. Смотря ей в глаза, я все же не ответил или не успел. Она все поняла. погладила по спине и стала поправлять мои волосы. — Это тебе приснилось.

Она не спрашивала.

Я никогда не чувствовал себя так облегченно, как в этот момент, когда мама не просто была рядом, но и передавала свое тепло. Всего лишь гладила меня по голове.

— Я знаю, что тебе сложно сказать вслух это. Ты молодец.

— Ты не такая, — она подняла брови на мои слова. Я продолжил, не знаю, почему был способен столько говорить, возможно из-за адреналина после кошмара. — Мне тяжело постоянно чувствовать энергию в других, сдерживать себя и кого-то еще. В тебе этого нет и. Мне легче.

Она оставила руку на моем плече.

— Тебе нужен такой человек рядом с тобой.

Мой друг был таким.

— Наверное поэтому Олег всегда окружал себя такими людьми. Ладно, все будет хорошо. У меня есть идея, подожди секунду.

Из коридора она вернулась со своей сумочкой и достала странный телефон. В нем не было кнопок, только экран. Достаточно объемный. С задней крышки она вытащила металлический карандаш или можно сказать маленькую указку. Включила, ввела пароль прямо на экране, выбирая цифры этим карандашом. Затем внизу на экране появился рисунок отпечатка пальца, она приложила большой палец левой руки опять к самому экрану. Я видел, как она перелистывала цветные страницы совсем как на компьютере. А отец мне не верил, что будут такие телефоны.

— Безопасно было привозить его с собой? — все-таки я решил уточнить. Ответ меня совсем удивил и вдохновил.

— Да. В нём есть интернет, а с помощью настроек я указываю любое местоположение. Она показывает, что сейчас я во Владивостоке или около 30 километров вокруг. Посмотри, — она подвинула телефон ко мне, перелистывая фотографии. — Это сотрудники, которых заметили в передаче секретных данных либо в сомнительных действиях и прочее. Есть он среди них?

Я просмотрел десять фотографий. Его не оказалось. Затем мама показала общие фотографии сотрудников, какие у неё были, — но тоже ничего.

— Тогда сделаем так, последняя надежда. Есть несколько таких же общих фотографий во время выборов — принеси свой ноутбук. Думаю, ты прав: не нужно лишний раз пользоваться особенно интернетом на нём. А сайты, которые мы посмотрим, общедоступные.

Мы продолжали рассматривать фотографии на сайте некоторых СМИ, на сайте общественной палаты, которая только‑только начинала образовываться.

— А это кто? — я указал на невзрачного молодого человека, который явно кого‑то сопровождал.

Мама удивлённо придвинула телефон к себе.

— Ты уверен? Это брат помощника моего отца, твоего дедушки. После его смерти он ушёл в органы и пригласил брата. Это его младший брат — Александр Александрович. Он нас познакомил однажды. Нам приходилось разбираться с одними иностранными гостями, а Александр тоже был приглашён как переводчик.

— Думаешь, совпадение, что его старший брат работал с дедушкой?

Она убрала телефон.

— Это он мне и сказал, что этот список, скорее всего, у тебя.

Она задумчиво потирала подбородок.

— Как я не подумала раньше. Значит, мы нашли человека. А как он мог оставить у тебя список? Он тебе что‑нибудь передавал?

Евгений (теперь он же Александр) ассоциировался у меня только со знакомством с Дашей и той картиной, когда я от удивления упал перед ней на пол. Я рассказал маме, как мы с ней встретились в редакции, и она передала мне планшет.

— В планшете, значит. И где он?

— Дэн должен был с ним разобраться. Если починил, то отвёз обратно в редакцию. Если нет, то, наверно, оставил тоже в редакции — с описанием работ. Диагностика‑то всё равно была проведена, а там уже руководство решает, что делать с испорченной техникой.

— А если не передал туда?

— В любом случае я его забрал, когда мне его Даша передала, принёс к себе домой. Сообщил Дэну. Он сказал, что заберёт. Больше я его не видел.

— Планшет или друга?

— И то, и то, — ответил я в сторону.

Во мне поднялась злоба — скорее всего, из‑за этого списка забрались ко мне домой, а потом поймали Дэна, а врач и больница были всего лишь способом. Я поднялся: невозможно сидеть спокойно от негодования. Теперь я всё понял!

Посмотрел на часы над дверью: четыре часа. И как это могло случиться?!

Я понял, что сегодня точно больше не усну. Во мне бушевала буря, и хорошо, что рядом была мама, а не кто‑то другой.

— Я пойду, — я прошёл в коридор за ботинками.

— Ты куда? — мама ещё старалась шёпотом говорить со мной.

— Мне нужно пробежаться. Я туда и обратно.

Один ботинок уже был на мне.

— Ты уверен? Если хочешь, вместе пройдёмся.

— Нет‑нет. Я быстро. Иначе потом тяжело будет весь день. Папа только через пару часов побежит, тогда я с ним не смогу — будет мешать. Может, ещё и поспать удастся. А ты иди ложись.

— Ты так себя приводишь в порядок, физически изнашиваешь?

— Знаешь, — я взял куртку чуть легче, которую всегда надевал для пробежки, — это редко бывает, правда. Но так лучше. Ты мне очень помогла.

— Нам всё равно нужно будет поговорить, когда Олег проснётся.

Олег.

— Да. Вот поэтому и побежал.

— Но там темно, — мама выдала последний довод.

Но я знал все дорожки, и на улице всё светлее, чем кажется, глядя в окно. Можно, конечно, бегать с лампочкой.

Я бежал то спокойно, равномерно, то пытался выжать из себя всё, на что способен, потом шёл, восстанавливая дыхание, и снова бежал по очищенным дорожкам. Только в этот час я был чист и свеж головой, снова и снова нагружая ноги.

Очевидно я проспал еще пару часов, суд по оживленным голосам за закрытой дверью. Кровать Даши застелена покрывалом нежного сиреневого оттенка, шторы задернуты. Я заглянул в окно: солнце покрывало первыми лучами каждый еще голый куст, каждую острую ветку, готовую к новому рождению. голова еще туманная, иногда сон после пробуждения делает только хуже. А может не в моем случае - кошмар дает такое же ощущение, так хотя бы поспал еще немного. За дверью слышен повышенный тон голоса мамы. Редкость.

"Как мне это объяснить?"

Я поспешил появиться: папа сидел в кресле, не смотрел ни на кого-то, мама стояла напротив меня у противоположной стены, Даша за ней, прикрывая рот рукой. На ковре посреди комнаты телефон мамы, который я видел утром, но теперь он состоял из нескольких частей. Молча подошел и поднял. Всего лишь отлетела крышка. Отец не заметил меня. — Сколько раз говорили тебе: нельзя верить тому, что тебе вешают! Они всегда тебя подозревают! Тебе никто не доверяет! И не доверял бы, даже без отношения ко мне! Там никто не верит никому! И все следят друг за другом! А ты принесла телефон, который дали тебе как игрушку, они сами! Спроси меня еще раз - почему я не дал знать о себе! Столько лет! Спроси. Ты принесла в дом, где твой сын! Когда ты стала такой непредусмотрительной?! Тебе просто-напросто тоже запудрили мозги!

Мама молчала. Она не станет оправдываться права она или нет. А папа выплескивал гнев. Что-то произошло за пару часов моего сна. Не думал, что придется видеть ссору родителей и пытаться их успокоить.

— Давайте спокойно обсудим?

— Ты не имел права, — вдруг мама обратилась к нему, не показывая своей обиды или злости. На меня родители смотрели, но еще слишком много хотели высказать друг другу.

— Даша, уведи ее. Мама, если ты хочешь мне помочь, подожди на кухне. Потом мы поговорим все вместе. поговорить придется. — Наконец она обратила внимание на мои слова. Я добавил, удерживая ее взгляд: — Пожалуйста. Она посмотрела на телефон в моих руках и развернулась, чтобы скрыться на кухне. Я собирался подсесть к отцу, но он поднялся, продолжая причитывать себе под нос о высокой небрежности ее поступка, бездумных шагов и о ответственности за меня.

Размышлял как его заставить все выложить и подробно. Сейчас, заботясь о безопасности всех нас, он мог закрыться. Он доверился бы только своему другу, но здесь только мы с ним.

— Папа, — насколько можно уверенно и достаточно громко постарался позвать его, обратить на себя внимание, добавляя тону важность нашего разговора. Когда он обернулся ко мне, я подошел к нему вплотную. Он выглядел очень обеспокоенным. Когда я удостоверился, что он заметил меня, постарался продолжить тем же напором: — Ты сейчас твердишь, что важно защитить нас, так? Я же твой сын. Я же сын тебе.

— Да, Рома, — отец остановился и поднял голову. Готов слушать.

— Верно. Говори. Что случилось? По существу, — я предупредил его причитания, и он теперь обдумывал, что первым произнести. По существу. Поняв, что он может успокоиться, я предложил присесть.

— Значит, ты считаешь, что это устройство небезопасно было приносить сюда?

— Да что его! Да! Она будто не знает!

— Папа, по делу говори. Иначе я не пойму.

Он вздохнул, провёл по лицу и вдруг начал всматриваться в меня, даже сощурил глаза. Неожиданно задал вопрос, не относящийся к теме нашего разговора, чем удивил меня. Не менее мы вместе оказались удивлены его завершением:

— У тебя был ноутбук же?

— При чём тут он? — я ещё не понимал, к чему он.

— Твой?

— Да.

— Нам рассказывали про фото, что нашли фото со мной и Димой. Ты его показывал Алану?

— Да.

Я отвечал, чувствуя, что это приведёт к чему‑то важному. Вид отца показывал, что его осенило и он проверял эту мысль.

— Но тебе всю аппаратуру разбили, когда вломились, — и это до фото?

Хотел сказать, что ноутбук я одолжил Дэну и он долгое время им пользовался, а сразу после нападения принёс ко мне, так как присматривать за мной, пока я болел, было бы скучно без игр. Но не успел сказать этого вслух: для меня тоже всё стало очевидно. Дэн работал на этом ноуте, и могли остаться следы работы над планшетом или какие‑либо данные — в любом случае! Мурашки побежали по спине.

Где же я оставил ноутбук? Стал озираться по комнате. Сейчас я работал на том, который подарили мне Алан с отцом, так как он был новее и мощнее. В комнате Даши. Я направился туда, папа — за мной.

Острой нужды в старом аппарате не было, и Даша начинала им пользоваться, но сказала, что ноутбук работает только от сети, что ей неудобно. Я не придал этому значения. У Даши нет дел, для которых ей пришлось бы посвятить своё время кнопкам с монитором. Значит, он где‑то лежит у неё.

Мы рассматривали её стол, открыли ящики, шкаф. Отец нашёл его на шкафу. Там же — провод. Мы сели на кровать в ожидании, когда он включится.

Тогда я обратился к отцу:

— Что у вас с мамой случилось?

Пароль остался мой прежний — Даша его знала.

— Твоя мама работает в верхушке, в офисе, как белый воротничок. Ей говорят только то, что хотят, чтобы она знала. В управлении и раньше и сейчас работают люди, которые не доверяют никому, они могут подозревать друг друга даже бездоказательно, и различные способы следить за сослуживцами обычно дело. А подобное я видел. Рассказывал же тебе, как меня смогли найти и мне пришлось вернуться. Никто не позволит допустить такую ситуацию, когда они не знали бы, где находится их сотрудник, понимаешь? Твою маму только и держат из-за того, что можно присмотреть за ней. Отслеживают каждую страницу и запрос с ее рабочего места. Ее отца убили, кто-то да знал о нашей с ней связи, потом ребенок - не все поверили в ту легенду, только закрыли глаза, посчитав, что на глазах легче присматривать, чем потом искать. Ей не поручают ничего связанного с особенностью или не поручают по делам, которые могут быть затронуты с кем-то известным тебе. Она больше как секретарь или помощница, переводчику начальства. Ее часто берут с собой за границу, чтобы не была долго на одном месте и не знала, где окажется завтра. Только из-за своей репутации она заслужила это отношение. С ней еще кто-то обсуждает дела, дружит и помогает. Только потому что она не выдала себя: общалась с тобой не так тепло, как положено матери, не так часто, не контактировала со мной, даже если кто-то мог сомневаться жив я или нет, она никак не была связанна с какой-нибудь историей с особенностью, не шла не в ту сторону, если не приказывали. Понимаешь? Каждый ее шаг здесь!

Я давно кинул телефон на кровать и рылся в папках. Всё только мои данные, я их узнавал. Стал вспоминать период, когда Даша толкнула меня и передала планшет.

— Я посмотрю по дате, — пояснил я и оторвал глаза от экрана: вошли мама с Дашей. Они удивленно поинтересовались, чем мы заняты. Конечно ожидали, что мы вовсю обсуждаем. Тут отец поднес палец к губам, взял мамин телефон. Достал радио также со шкафа, включил в сеть, хотя последний раз, когда мы его включали, оно работало от батареек, и положил рядом телефон. Я продолжил рассматривать файлы, надеясь, что папа просто мнительный и это лишняя предосторожность.

— Мы кое-что вспомнили и сейчас проверяем. Возможно это то, что нам нужно, — завуалировано пояснил папа.

— Извини, может ты и прав, — мама развела руками, после того как стала свидетелем такого поведения отца.

— В любом случае исправлять придётся вместе.

— Что мы будем делать с… — начала Даша, — с памятными нам вещами, которые вы вспомнили?

Даша‑конспираторша.

— Надо сначала убедиться, — мама присела в кресло, которое я не успел убрать, и взяла в руки подушку, обняла её. — Это может занять время. Вы уверены?

— Да, — мы хором кивнули.

Я поднялся с ноутом.

— Папа, дай мне, пожалуйста, провод. Пока я умоюсь, папа, — я говорил на ходу, направляясь к кухне, — просмотри файлы. Здесь некоторые фотографии, скрины — думаю, это не то. Дальше будут документы — тоже не то, но просмотри. Если это окажется тем, что ищем, ты поймёшь.

Когда я вернулся, подключили ещё и мышку — иначе было неудобно раскрывать каждый файл, каждую папку.

— Папа, разве после той твоей угрозы они посмеют что‑нибудь сделать нам? Как думаешь?

— Думаю, что я сделал только хуже. Теперь, зная, что они ищут список, я думаю, что они могут решить, что я именно этим и угрожал. Тогда дело плохо. Я дал понять, что знаком с ним и могу раскрыть.

— А на самом деле, чем ты угрожал? Только собранной информацией от Алана?

— Не только. Что‑то я сам сохранил, пока работал и сталкивался то с одним, то с другим. Что‑то только в моей голове — но, если сказать вслух, кому нужно, поймёт. Но это связано с конкретными лицами, не со списком учёных. Даже не уверен, что могут быть совпадения.

— Но те, кто его ищут, тоже могли не видеть его? Так? — предположил я.

— Верно, на этом можно и сыграть, если что.

После часа поисков мне хотелось сдаться.

— Может, он не работал над планшетом или не на этом ноутбуке, или вообще не ремонтировал его. Или мы ошиблись. Это же только предположение.

Мы уже основательно позавтракали.

Проблема в том, что я не знал, как работал Дэн. Он никогда не занимался работой у меня дома. Мне нужно подумать. Я отодвинул от себя комп. Если предположить, что Дэн не ремонтировал планшет или для этого не понадобился компьютер, то мы ничего не найдем. Раз. Если он отремонтировал, сохранил на всякий случай всю информацию с жесткого диска, то куда бы сохранил? А если Евгений и правда поместил список на планшет...так...еще вариант - Евгений ничего не помещал в планшете. Итак, если поместил, но Дэн не знал об этом, он бы все равно сохранил жесткий диск. Куда? В одну из папок, очевидно. Но если бы он знал о важных данных, то наоборот не стал сохранять на видном месте. Я посмотрел на папу, мой друг действовал не так, не как отец - оставить на видном месте. Дэн мог зашифровать, оставить закодированным, спрятать, поместить на сайт. Тогда нечего искать в папках, там ничего не будет. Как бы он спрятал важные данные? Если он принес и оставил ноутбук у меня, значит хотел, чтобы я нашел. Он считал, что я буду пользоваться им.

Отец поднялся, подошел к окну. Теребя коротко стриженную голову, раздосадовано еле слышно выругался.

— Лучше бы у нас и не было этого, — он начал ходить туда-сюда, хотя свободного места было на два шага. — Но в этом и наше преимущество. Возможно мы может это использовать, если многие считают, что данные, список у нас? А тебе нужно уезжать, — он обратился к маме, которая, как и я, наблюдала за ним. Даша только-только отвлеклась от экрана. Папа взял с холодильника карандаш и блок бумаг на магните. — Собирайся, я тебя отвезу. Позвони нам, — он написал два номера. — На домашний звони только в крайнем случае. Запомни и порви. — Он вырвал и передал маме лист. Она молча слушала его, иногда опуская глаза на свои руки. Затем поднялась и вышла собирать вещи. Они уехали в спешке.

Пару часов мы с Дашей еще рассматривали папки, документы. Пока мы не приняли решения, бросить это дело. Здесь ничего нет. Мы ошиблись. А возможно мне хотелось вернуть время вспять, до того, как мы узнали о списке. Даша смотрела телевизор, но не была погружена в то, что там происходило не потому, что в воскресенье не было ничего стоящего, а потому что ее тоже отвлекали собственные размышления. Я уже спрашивал себя, когда отец вернется, как он вдруг позвонил и сообщил, что придет Евгения Михайловна за ключами, чтобы забрать его из города. Скорее всего они приедут поздно. Я его понял. Он сообщил, что всё в порядке, дело сделано.

В течение получаса я ожидал фельдшера и думал об отце.

— Даша, — мне снова понадобилась ее помощь как женщины. Я нашел ее в кресле перед телевизор, но она будто стену рассматривала. — Ты могла бы мне помочь. Как думаешь, Евгения Михайловна может быть обижена на папу?

— Евгения Михайловна? — повторила она, обдумывая. — В смысле, ревнует ли к твоей маме? — Ее глаза округлились.

Она даже не задумывалась какая картина вышла с тех пор, как я вчера вошел с мамой в магазин. Может тогда всё в порядке?

— Ну, понимаешь, со стороны как это выглядит. Она же не знает ничего: что они не виделись всё это время.

Я не договорил, заметив, как изменилось лицо Даши. Она вероятно представила себя на месте нашей знакомой.

— Да я бы волосы выдрала бы! — Она тоже резко остановила себя, сообразив, что перед ней я. Продолжила спокойно: — Так ты думаешь, мамин приезд всё усложнил?

Я объяснил ей, что Евгения Михайловна скоро зайдет за ключами, и что-то нужно ей сказать...

— Да, некрасиво все-таки. Давай так. Когда она придет, задай ей пару вопрос про папу, а я посмотрю, пойму. Если обиделась, дам тебе понять. Тогда... Тогда ты что собрался делать?

Об этом я еще думаю. Придется разговаривать о личном, а у меня в принципе это не вяжется, хотя, думая о Евгении Михайловне, кажется, что о себе сложно говорить, а вот решать проблемы других намного легче. Поэтому, когда она пришла, я попросил ее пройти на кухню. В любом случае, как только дневное солнце уходило, на улице становилось прохладно. Пусть согреется.

— Вы не против того, что он попросил вас?

— Да что ты. У меня свободный вечер, — она не выглядела грустной. Вообще часто улыбалась даже в не очень комфортной обстановке. Вряд ли она старалась держать лицо задорной женщины, ее мягкие черты лица, мелодичный голос и интонация, с которой она всегда обращалась ко всем, говорили о волевом характере, умением смотреть на всё с положительном стороны и не бояться огорчений. А самое важное, наслаждаться жизнью, знакомством, временем, моментами. Наверное, это правильно. Жизнь не поделить на куски - мы продолжаем жить, что бы ни случилось, и тащим за собой и смех и грех.

— Вы вернетесь сюда к вам?

—Ох, этого я не знаю. Наверное, не ко мне вопросы. Он же звонил сюда - надо было спросить.

Я посмотрел на Дашу. Та кивнула.

— Пойдемте, машина во дворе под навесом.

Я не знал, что сказать ей и воспользовался временем пока одевался неспеша, пока мы шли до машины. Зимой папа успел только установить крышу, чтобы машину не заносило снегом. Пристроил к стене сарая, который стоял во дворе и прилагался к дому. Он еще не решил, что с ним делать, может будет разводить кур. Но от стены отходили две лампы. Как оказалось, провода уходили в глубину стены, затем голыми обрывками показывались изнутри. Он их изолировал и на этом всё. Но мы и так могли пользоваться лампами. В общем-то для кого-то это могло выглядеть так, будто здесь датчик движения. Я протянул Евгении Михайловне ключи и над нами вспыхнули огоньки, смотрел как она открывает дверь, а обернувшись на меня, показала улыбку. Какие они разные с мамой. Была ли мама такой же веселой и открытой, хоть когда-нибудь? До моего рождения? Только с папой?

— Евгения Михайловна, можно поговорить, пока машине будет греться? — выкрикнул я, когда она села в машину, боясь, что сейчас заведет и тут же уедет. Женщина кивнула и вышла ко мне. Мы перед машиной стояли, лениво рассматривали капот, будто кто-то из нас продавец, кто-то покупатель.

— Вам отец что-нибудь рассказал о себе за это время?

Отвернувшись от ветра, она дала себе возможность не стараться улыбаться для меня и подумать над ответом.

— Кое-что, да. Если бы он мог поступить иначе много лет назад, может быть его единственный сын был бы чуточку веселее.

Легкий платок, который был на ее голове, спустился. Она потянулась поправлять и осталась придерживать руками на шее. Она шагнула ко мне поближе.

— Твой отец рассказал, что служил в некой секретной государственной организации, которой официально даже нет. Она где-то между структурами или внутри них, — проговаривая, она старалась по моем лицу понять, понимаю ли я о чем она. — Неужели это правда? Ох, даже не знаю, что сказать, Рома. Больше пока ничего не может рассказать. Сказал, что хотел бы тебе помочь. Вот и всё.

— Да, это так. И он доверяет вам. Понимаете? Есть только его друг, которому он доверяет больше, чем себе. И всё. Он попросил вас забрать его, потому что лучше не пользоваться услугами такси на всякий случай. Он доверился вам.

Теперь она посмотрела на меня другими глазами.

— Я могу кое-что теперь спросить у тебя? Но если я что-то расскажу, то, наверное, поделишься с ним?

— Да, скорее всего.

— Ладно. Только не рассказывай сразу. Я постараюсь сама. Дай мне три дня. Я хотела спросить у тебя, рассказать ли ему о своем прошлом. Раз он доверился мне хоть немного. Да, наверное, я замечаю в нем некоторую предосторожность. Ты знаешь, Роман, я переехала сюда четыре года назад, потому что мой бывший муж отобрал у меня ребенка. Добивался этого разными способами: отобрал машину, дом, работу. Много чего придумал, чтобы меня скомпрометировать даже как врача. Уехать куда-то подальше оказалось маленькой возможностью жить дальше. Ей шесть лет.

Она закончила рассказ, сжимая улыбку.

— Я удивлен. Как вашу дочь зовут?

— Света.

Евгения Михайловна отвернулась от меня.

— А кто ваш муж?

— Губернатор области.

Ее глаза блестели, а нос порозовел.

— Этой области?

— Да, — она шмыгнула носом и вдруг голос снова приобрел твердость. — Поэтому я выбрала деревню здесь, чтобы хоть как-то быть ближе.

— Да, стоит рассказать. Есть шанс, что папа и сможет помочь, — я подумал о его друге и влияние того на кого-нибудь в Москве. А если среди лиц, которые способствовали препятствиями Евгении Михайловны, есть с особенностью, то есть чем их прижать. Хотя в моей голове созрел некрасивый план, и он мне не нравился, мне показалось, что как раз отец тот, кто мог бы попытаться.

— На это я не надеюсь, — она смотрела вперед перед собой, — но хочется быть честной с твоим отцом. Надо ехать, поздно уже.

Она уже двинулась в сторону машины, но мои слова ее остановили:

— Я его не видел всю жизнь. Не то чтобы не видел - даже не знал, что мой отец жив. Я знаю его не дольше вас. И ему пришлось так поступить, только чтобы мы были в безопасности. — Заметил ее удивленный молчаливый прямой взгляд, я продолжил. — И мама не могла мне рассказать о нем, так как не знала, что он остался жив. Двенадцать лет назад кое-что случилось. — Мне сложно было говорить. Впервые мне пришлось прокрутить всю жизнь в голове и выдать коротко, обдумывая каждое слово, но так, чтобы сообщить самое важное, а оно самое больное. Фельдшер приблизилась ко мне. — Только вчера они впервые за долгое время смогли пообщаться. Но до сих это небезопасно. Поэтому мне особо было страшно, когда его подстрелили, и я мог потерять его, только-только познакомившись с ним. Даже с мамой я прожил только треть своей жизни. Вы не должны сдаваться!

Только по истечении какого-то времени в тишине, я заметил, что Евгения Михайловна стояла с приоткрытым ртом, все еще глядя на меня широко распахнутыми глазами. Правда - это сильное оружие. Я пришел в себя.

— Папа вчера вечером переживал.

Она тоже опомнилась, убрала руки в карманы пальто.

— Я попрошу его позвонить вам, если он задержится у меня. Ты сильный молодой человек, — она снова улыбнулась, вернула свое веселое беззаботное лицо. Казалось этот весенний ветер вмиг омолодил ее. И с этой легкостью она попросила обнять ее и тут же приняла это в исполнение. Она оказалась тактильным человеком, причем которого я мог допустить к себе. И это казалось невероятным. Она прижала меня как ребенка. Я ощутил ее мокрую щеку и тепло. Она меня окутала как платок, который защищал от ветра. И не отпустила, а приобнимая за плечи, заглянула мне в лицо. Я не обладал такой смелостью смотреть в глаза, когда меня растрогали, застали врасплох. Даже и не заметил, как мы отошли от серьезной темы и уже напрягали щеки. — Ну а самое страшное в вашей истории ты оставил на потом?

— Ох, я продолжаю принимать это. Даже сейчас вы не поймете.

— И еще та осторожность, с которой Олег не расстается?

—Да. — Я вспомнил слова Алана о том, что иногда неизвестность помогает сохранить жизнь близким. — Раньше я этого не понимал. Знаете, он не врет. Не замечал этого в нем. Он не говорит, не делится тем, что знает. Папа не все может рассказать.

— Из-за своей работы?

— Да. Но это лучше, чем придумывать сказки и вешать лапшу на уши.

— Верно. Наверное, это тяжело на столько лет потерять друг друга и не знать, будет ли возможность увидеться. Теперь я больше понимаю тебя и почему ты так переживаешь. Как у тебя дела? Твой отец также беспокоится и о тебе. А ты, как и он, не все говоришь вслух.

— Здесь мне легче. Стало спокойнее. Не скажу, что каждую ночь я сплю спокойно. Но это еще зависит от людей, которые меня окружают. Вот с вами мне легко. А это бывает очень редко.

Она рассмеялась и из-за этого слегка толкнула меня, похлопала по плечу:

— Серьезно? Это как же?

— А это секрет.

Я пытался сдержать смех. Страх, хоть как-то связанный с моей особенностью, лопнул как воздушный шар. И тут же меня не оставила горькая мысль: с Дашей я не могу так вести себя. Вместо подобной легкости, я бы получил пару ударов тока. Осталось только раненое сердце.

Глава 13 Я всё расскажу

Следующую неделю ужасно себя чувствовал и уже ждал, когда разразится буря. Но все равно не думал, к чему-то это может привести.

В пятницу утром мы как обычно вместе с Дашей вышли из дома. Сегодня должны привезти хлеб, поэтому она хотела прийти первой и открыть магазин. Мне кажется, она все-таки увлеклась. И действительно: мы пришли первые, отец появился только через минут двадцать. Через час приехала машина. Четыре большие белые буквы знакомо расположились на боку зеленого кузова. Уже знакомые лица: водитель Вадим, как он просил его называть, лет пятидесяти, но выглядел намного старше. В любой день на нем те же зеленовато-грязного цвета штаны, покрытые по бокам маслом. Однажды он ремонтировал машину прямо здесь у магазина, от чего могу представить, что он часто подолгу проводит с ней время. А по клетчатой рубашке и серой жилетке его можно было узнавать издалека. Вадим был невысоким и худым, но с сильными руками. Он никому не разрешал помогать вынимать хлеб из машины и сегодня также резкими движения вынимал деревянные поддоны с еще теплыми пышными буханками хлеба. Только когда он, выругавшись, подозвал, чтобы "хоть кто-то сегодня занялся хлебом", можно было подойти помочь. От него всегда резко пахло табаком и иногда следами вчерашнего отдыха с алкоголем. Продавец, которая приезжала вместе с ним, была наоборот полной женщиной, возраст которой определить обычно сложно. Я решил для себя, что она наверняка ровесница ему, но каждый раз, когда наблюдал за ней, сомневался. Еще мне казалось, что за это она меня недолюбливала. Часто, стоя у кассы, задумавшись, я смотрел за тем, как люди подходили к прилавку, выстраивалась очередь, Даша выносила пару стульев для бабушек, затем Нина (продавец), и ее просила помочь, ведь все пришла за хлебом. В итоге Даша суетилась, а Нина только давала сдачу, подсчитывая на большом калькуляторе. Потом иногда кто-то после покупки хлеба подходил ко мне, купить продукты. Выдав какие-нибудь консервы или сигареты, я снова оставался наблюдать. Больше всего этой большой женщине не нравилось, когда появлялся отец, и большинство жителей его благодарили. Например, одна и та же бабушка, совсем маленькая, совсем морщинистая, но шустрая, держала его за руки и говорила много теплых слов. Я в очередной раз разглядывал очередь и заметил молодых людей: девушка и ее друг разглядывали стойку с приправами. Меня отвлекли жалобы Нины, которые в очередной раз доносились с ее стороны:

— Как будто до этого вам не привозили.

Кажется, сегодня вырисовывалась привычная картина. Как только бабушка отпустила отца, к нему обратился Вадим, который уже стоял и ждал рядом с ним. Обращаясь к кому-либо, водитель всегда приближался как можно ближе к собеседнику, будто был подслеповат или так давал понять свою значимость. Пока он говорил, отец моргал, пытаясь немного отстраниться.

— Ты бы, Олежа Федорович, посодействовал. Машинку-то надо заменить. А они мне: "Бюджета нет!" Слышал? Ну.— Вадим ярко жестикулировал пальцами и выдавал на лице разные мины.

Папа одним движение опустил его руки, также, как избавляются от мошек перед лицом.

— Так что я могу? Есть конкретные предложения?

— Так ты вот и предложи! — настаивал Вадим. — Ты ж согласен, что израсходовалась она? Израсходовалась! Руки он теперь не поднимал, но всем телом обращался к отцу.

— Согласен.

— Поди к ним, так и скажи. Иначе зимой я сюда не поеду. Готовь сани.

— Куда пойти? — отец перебил его.

— Так на завод! — мужчина удивился, что его не сразу поняли.

— На завод. Хорошо.

— О! — Он снова поднял руки. — Сходишь!?

— Схожу, но я ничего не обещаю.

Вадим уже ничего не слышал последних слов и по-дружески обнял отца, хлопнув по спине, затем пожал руку.

— Вот говорил - мужик! Нинка! — и он бросился к продавщице, которая видела всю эту картину и уже ожидала с недовольным лицом.

Когда все всё раскупили и уже собирались, я решил пройтись. Отец всегда сам расплачивался с Ниной, возможно предугадывая, что она не будет распространять свою напористость на него, в отличии от нас с Дашей. Мне нужно было побыть хоть некоторое время подальше от отца и Даши, в которых энергия била через край. Вот в этом дело моего плохого самочувствия? Но я знал, что это не так. Каждую ночь мне продолжал снится один и тот же кошмар с Евгением. Снова и снова. Сегодня с открыл глаза и тут же смахнул из головы этот ужас, понимая, что ужасно устал и хочу всего лишь на всего выспаться. В два дома нужно было отнести хлеб, поэтому я подошел к Даше, сообщил, что отнесу сейчас и возможно задержусь, пройдусь по деревне. Она не стала спрашивать, почему без нее или почему не буду ждать закрытия, но тень от этих мыслей я уловил на ее лице. Сегодня утром я пропустил пробежку, но хотя бы пройдусь. Может и сказать ей? Но не решился что-либо объяснять и ушел.

Это первая весна здесь. Почти всю зиму можно было наблюдать за поднимающейся будто в гору дорогой и домиками с белыми пушистыми шапками вдоль нее. Теперь же дорога казалась шире, дома дальше, немного грустные от серости недавних дождей и ушедшей зимы. Они будто или тоже только-только проснулись или стояли невыспавшиеся, как и я. Неспеша блуждая по дороге, думал о Даше, о маме, о хлебе. Открыв бумажный пакет, вдохнул аромат: горькая корка хлеба явно пробудила эндорфины. Такой терпкий запах я нигде не встречал. Помню, как впервые почувствовал, когда застал машину у магазина. Поднявшийся хлеб упругими боками смотрел на меня и казалось, никой больше еды на свете не нужно.

Когда отнес бабушкам хлеб, прошелся в сторону дома и, почувствовав, что более-менее пришел в себя, повернул обратно. Оказалось, за моей спиной собралась туча. До этого же я наблюдал едва показавшуюся голубизну неба с длинными облаками, которые только-только стягивались и создавали разрыв на небесном полотне. От чего казалось, что день стремиться к чистоте и ясности, которая редко встречалась на этой неделе, но погода обманчива. Сегодня снова будет дождь, а может быть и первая гроза. Дождю радовалась только сама природа: пушистые почки вербы соревновались у какого дома они смотрятся гуще и стройнее. У забора одного дома я видел ландыши, точнее сказать, сначала почувствовал, будто отголосок духов, но, если бы я не видел, что на дороге нет людей, решил бы, что тут кто-то недавно прошелся. И после сомнений - сорвать или не сорвать - все же не стал трогать. И тут я вспомнил молодых людей в очереди: я не заметил, чтобы они что-либо покупали, ко мне не подходили. Так я не сразу заметил, что меня окликает Евгения Михайловна. На ней был белый халат поверх темного свитера. На вопрос, чем я занимаюсь, хотелось бы ответить, что иногда мне нужно побыть подальше от людей с энергией или хотя бы близкое к правде.

— Дышу весенним воздухом. Сегодня вместо пробежки - гуляю.

Эта женщина внесла новую традицию - при встрече обнимать, и мне это нравилось, она каждый раз убирала, выдавливала таким образом всякое уныние.

В этот раз она пригласила попить чай, раз я не занят. Всем видом она показывала, что рада меня видеть, но надо было понимать, что как врач она рассматривала меня и заметила усталость от этой жизни. Или быть может она переняла привычки от отца?

Пробираясь к фельдшерскому пункту по узкой дорожке, где местами разлились лужи и стоило идти аккуратнее, если не хочешь испачкать ботинки свежей землей, еще не обросшей травой, как всякий вид деревенского мужика, которого можно было встретить у нас, если кто и брился раз в полгода, то все равно быстро зарастал щетиной, и невозможно было представить лицо иначе (отец еще не считался деревенским мужиком, поэтому к этому числу не относился), Евгения Михайловна часто оборачивалась в мою сторону.

— Хорошо выглядите, — я решил не ждать, пока она начнёт делиться замечаниями.

Она дружелюбно усмехнулась и покачала головой:

— С тобой не соскучишься. Ты улыбаешься, когда сам весь бледный. Ты не похудел? Наверно, похудел.

Когда она усадила меня на стул рядом с собой, разлила чай и убрала бумаги со стола на кушетку, пока аромат разливался по комнатке, выразительными глазами ещё раз рассмотрела моё лицо, ласково выдала диагноз:

— Опять твои кошмары?

В этот момент я понял: как сильно бы мне ни хотелось поговорить об этом именно с ней, желание пропало. Вся радость улетучилась. Но это говорило о том, что наконец могу быть самим собой. По моему глубокому обессиленному вздоху она поняла, что попала в точку.

Я улёгся на стуле так, чтобы было удобно рассматривать потолок и расслабиться.

— Евгения Михайловна, вы почувствовали, какой аромат стоит на улице? В Москве такого не бывает.

— А ты всё сравниваешь с Москвой? — разговаривая, она чем‑то шуршала.

— Нет.

— Тебе здесь не скучно после такого большого города?

— Нет. В городе ещё тяжелее. И последние годы, пока учился, я жил в городе поменьше. В соседней области.

— Один?

Шея заболела, и я сел прямо. Врач надкусывала вафлю. Махнула рукой на стол, приглашая присоединиться. Я только отпил чай. Чай — как папа любит, с бергамотом.

— Да, один.

— Значит, ты достаточно самостоятельный.

Сделал вид, что рассматриваю её кабинет. Хотя, в общем‑то, этим и занимался. Дело в том, что я был здесь уже не раз и всё давно изучил.

Обстановка уютная, но этот шкаф, где хранятся карты и другие документы, маленький холодильник и шкаф с замком — всё старая утварь, доставшаяся ей вместе с этим местом. Новым здесь была ваза на подоконнике, которую подарил отец. Я видел её в нашем магазине. В вазе торчали ветки вербы.

— Знаешь, твой папа несколько дней как тоже более беспокойный, чем обычно, — (я тут же повернулся к ней, готовый внимательно слушать). — Да‑да. Вчера разговаривал по телефону и ругался.

— С другом?

— Больше он ни с кем не общается, — она пожала плечами. — Попросил меня не пользоваться мобильным телефоном, если это возможно. Но если только здесь, — она обвела комнатку рукой. — Обычно звонят сюда, если что. Но вечером, как помнишь, ты в первый раз попросил помочь — мне могут позвонить лично. Не все пациенты знают мой домашний номер. Это я потом стала писать и его. Хотя твой отец и от этого не в восторге. Но это моя работа. Сам понимаешь. Да и иногда домашнюю трубку не ровно положишь — и всё, тебя нет.

— Конечно. Но я думаю, это лишнее. Вы тут ни при чём.

Надо попросить его не перестраховываться так, особенно с Евгенией Михайловной.

— Твои, кстати, знают, где ты? Не потеряешься? А то с твоим отцом… — Она снова разливала кипяток по кружкам.

Я потянулся в карман за телефоном. Носить с собой, особенно когда кто‑то уходит, — ещё одно требование отца.

— Да, включу на всякий случай. А вы рассказали ему о дочери?

Положил мобильник на стол. Женщина присела и взяла кружку в руки.

— Да. Рассказала.

— И? — я тоже взялся за чай, ожидая подробностей.

— Ну, — она подняла брови и глянула в окно на секунду, — сказал, что сможет всё разузнать по‑тихому. Не знаю, что это значит. И не знаю, Рома, не будет ли проблем у вас из‑за меня. Может, и не стоило говорить. Он теперь не оставит это, учитывая, что рассказал ты. Он объяснил, что если бы у него был шанс вернуться к тебе раньше, то он бы воспользовался.

Я не знал, что сказать, потому что она быстро изменилась в лице и закончила дрожащим голосом. Буквально минуту назад её глаза были самым живым пятном в этой комнате, а теперь она начала часто моргать. Но я должен говорить. Говорить.

— Если сказал «по‑тихому», значит, учтёт всё. Думаю, ему и не с таким приходилось сталкиваться. Он вроде занимался тем, что искал информацию и людей.

— Да? — сквозь скрываемые слёзы она выдавила улыбку. — Ну отлично. Я же рассказала ему и о том, чем поделился ты. Он был недоволен, — и вот она уже смеялась. Я удивлялся такой быстрой перемене и собранности. Так может вести себя только женщина, давно выплакавшая слёзы.

— А‑а, поэтому он со мной почти не разговаривает, — постарался тоже посмеяться над ситуацией. — А я‑то думал, что просто некогда было.

— Ну да, — Евгения Михайловна неловко рассмеялась. В этом я не успел её поддержать, поэтому так вышло. Но она умела продолжить как ни в чём не бывало. — Мне показалось, между прочим, что ты холоден с Дашей. Олег сказал, что вы работаете над отношениями, но этого совсем не заметно.

— Евгения Михайловна, ну вы и мастер перескакивать с темы.

— Ты знаешь, что наши бабушки говорят? — её глаза лукаво загорелись. — О‑о, о чём только не сплетничают, им же заняться нечем. То говорили, что я молодец — отхватила самого нормального, то заявили, что наверняка вы моя семья и наконец приехали, а я им ничего не рассказываю. Что вы мои дети и тому подобное!

Такое заявление меня насмешило.

— Ну это интересно, я не против.

— Но до этого бабушка, которой девяносто восемь лет, та, что ближе к вам живёт, Тамара Кузьминична, радовалась новой молодой паре в нашей деревне. Вы же единственные молодые люди. Даже к ней родственники приезжают только один раз на день рождения — не узнать ли случайно, жива ли ещё. А кто‑то, — она завела руку к голове, вспоминая, — кто же был с ней… Неважно. Предположили, что вы брат с сестрой. Но, Рома, так и есть: вы выглядите так — или, по крайней мере, похожи на мужа и жену, которые двадцать лет вместе прожили и надоели друг другу.

— Что вы, всё не так. Или Даша вам что‑то говорила? — Меня обдало мурашками.

— Нет, но, может, мне надо поговорить с ней?

— Нет, не нужно.

Разговор приобрёл для меня серьёзный поворот. Неужели возникают вопросы? Хотя что нам какие‑то бабушки, пусть сидят и продолжают сплетничать, если это последнее их занятие.

— Что‑то с ней случилось? Вы вроде живёте вместе, ты считаешься её парнем, так ведь? Но со стороны вы холодны друг к другу, будто ничего физического быть не может. Так, может, что‑то случилось? Знаешь, бывают с девушками всякие истории…

Когда я понял, о чём она, поторопился возразить:

— Нет‑нет, ничего подобного. Что вы!

— Ладно. Я просто по‑дружески, — она отпила чай и смотрела на меня. Снова что‑то вспомнила, пока мы молчали. Я поставил кружку на стол.

— Олег как‑то сказал, что Даша всегда слушалась его — и в детстве, и так он смог помочь ей. Так как же так получилось, что Даша знала твоего отца, но ты и твоя мама — нет? Может, она его дочь, отсюда сложности?

— Евгения Михайловна, — я не мог скрыть своего негодования. Впервые при ней почувствовал, что нужно сдерживать свою энергию. На эти полчаса я совершенно забылся и был обычным человеком.

Вы хуже, чем эти старушки девяностовосьмилетние! Несете чушь за чушью, глупость за глупостью! Самое ужасное предположение, какое я слышал! Вам надо поменьше болтать с пациентками! Но вслух я сказал, что мне нужна минутка и чтобы она за мной не шла. На улицу я вышел без куртки и только там понял, что уж слишком взвинтился. Скорее всего тому виной моя сдержанность, а потом я забылся и слишком расслабился. Как теперь объяснить свое поведение? Я вернулся и спокойно сел на прежнее место.

— Извините.

— И ты меня прости. Я не то сказала. Совсем не то. Мир? — она протянула руки ладонями вверх. Когда я подал ей свои, она сжала их. Совсем как ребенок.

Я, наверное, должен как‑то объяснить. Она так доверчиво смотрела на меня. Я подумал об отце. Что‑то привлекло его к ней. Он не стал бы знакомить меня с ней, если это было неважно и несерьёзно, хотя, мне кажется, он из тех, для кого иначе и быть не может. Значит, я тоже могу ей доверять.

— Э‑м, бывает… когда… бывает, что мне сложно сдержать эмоции. Сам не понимаю, как это… — В попытке подобрать слова мне стало жарко. В комнате пахло свежезаваренным чаем с бергамотом — терпким, чуть цитрусовым ароматом, который смешивался с лёгким запахом старых книг из шкафа за её спиной.

В этот момент Евгения Михайловна внимательно следила за моими глазами и продолжала держать за руки. Где‑то монотонно тикали часы, отсчитывая секунды.

— Я поняла, поняла. Но знаешь что? Что такого, если ты разозлишься и позволишь высказать всё, что думаешь? Что если не пытаться сдерживаться, а выплескивать лишние эмоции, которые ты здесь чувствуешь? — Тут она отпустила мои руки и ткнула своим кулачком мне в грудь. А я впервые от чужого прикосновения не дёрнулся и не испугался. — Почему ты не позволяешь себе улыбаться лишний раз? Смеяться, чувствуя, как приближается весна? Кто мне говорил об ароматах с улицы? Кто бы ещё заметил это? Что такого, если я увижу, как ты разозлился? Ну?

Её голос звучал мягко, но настойчиво — будто она не просто говорила, а осторожно прощупывала что‑то внутри меня. Я сглотнул. В горле пересохло, но не от жары — от непривычного ощущения, что меня действительно слушают. Не ждут, когда я закончу, чтобы вставить своё, не оценивают, не осуждают. Просто слушают.

— Я… просто привык, что эмоции — это… риск, — наконец выдавил я. — Если позволю себе разозлиться, или обрадоваться слишком сильно, или… — Я запнулся, подыскивая пример, но она кивнула, будто уже знала, что я хочу сказать.

— Или расплакаться? — тихо добавила она. — Или закричать? Или захотеть обнять кого‑то без причины?

Я замер. Как она…

— Рома, — она снова взяла мои руки, но теперь её пальцы были не требовательными, а тёплыми, почти материнскими. — Эмоции — это не взрывчатка. Это просто ты. И если ты боишься, что они разрушат что‑то важное, возможно, стоит спросить себя: а что именно ты боишься разрушить?

За окном, где‑то вдалеке лаяла собака. Обычные звуки, но сейчас они казались частью какого‑то огромного, живого механизма, в котором у каждого есть своё место. Даже у меня. Даже у моих страхов. В приоткрытую форточку проникал свежий весенний воздух — с нотками талой земли, молодой травы и едва уловимым ароматом цветущих вишен из соседского сада.

— Я боюсь, что если дам волю… всему этому, — я махнул рукой, пытаясь охватить невысказанное, — то потеряю контроль. Над собой. Над ситуацией. Над тем, что происходит вокруг.

— А ты уверен, что сейчас ты его не теряешь? — мягко спросила она. — Потому что, знаешь, настоящий контроль — это не когда ты зажимаешь чувства в кулак, а когда можешь их чувствовать, не позволяя им управлять тобой.

Я закрыл глаза. В голове крутились обрывки воспоминаний: отец, всегда собранный, всегда на шаг впереди; Даша, которая улыбается, но смотрит куда‑то сквозь меня; тот момент, когда я чуть не сорвался на Алана, но вовремя прикусил язык. Сколько раз я останавливал себя? Сколько раз говорил «нельзя»? В тишине я услышал собственное дыхание — сначала рваное, напряжённое, а потом всё более ровное, спокойное.

— Попробуй, — сказала она, словно уловив мой внутренний диалог. — Хотя бы раз. Позволь себе злиться. Или смеяться. Или плакать. Не потому, что так надо, а потому, что ты так хочешь.

Ветер за окном усилился, заставив форточку дребезжать. Я глубоко вдохнул. Запах весны — той самой, о которой я говорил, — вдруг стал острее. И впервые за долгое время я почувствовал, что, возможно, не всё во мне нужно держать под замком. В этот миг мне показалось, что даже воздух в комнате изменился — стал легче, прозрачнее, будто освободился от невидимой тяжести.

Я смотрел на нее с большим удивлением. Как такое возможно? Я. Могу. Разозлиться при ней?

Так удивился, что язык проглотил. Даша тоже просила меня говорить всё, что думаю. А что, если хотя бы не с ней, но с другими людьми можно показывать свои эмоции?

— Это необычно для меня и не всегда возможно, да и уже переделать себя…

— А вообще: легче станет, если, когда тебе хочется кричать, крикнуть? Если ты не согласен, то громко об этом сказать?! — повышая голос, она поднялась.

Я смотрел на неё снизу вверх.

— Я не знаю. Выглядит логично. Наверное, я очень похож на маму не только внешне, а от отца у меня, наоборот, — буря эмоций.

— А‑а, так значит, это мама у меня закрытый человек? Но Олег достаточно сдержанный, или я его ещё плохо знаю.

— У папы было время научиться этому. А я столкнулся с этим недавно, — проговорился я или почти проговорился, не заметив.

Евгения Михайловна убрала чашки и снова присела.

— С чем ты столкнулся недавно? С бурей?

— Можно и так сказать, — тут я понял, что даже не слежу за языком, и испугался.

— Это как‑то связано с секретом?

Я совсем растерялся, но тут зазвонил мой телефон. Алан. Я с облегчением выдохнул.

После того как он спросил, как мои дела, продолжил без остановки:

— Не дозвонился до твоих, хорошо, что ты включил трубку.

— Здравствуйте, — наконец я смог вставить слово. — У вас есть новости?

— Я хотел приехать в следующем месяце, но теперь не стоит. У меня провели обыск в одной конторе. Там едва упоминается моё имя, поэтому это всё для вида. Поэтому скажи Олегу — пусть ничего не предпринимает.

— Но вы же не оставите всё так?

— Я — нет, а он пусть не смеет ничего делать. Он обещал, поэтому теперь пытаются подловить на мелочах. И ещё: нашёл нашего рыжего врача (это он о Валентине).

— И где же он? — я даже встал и только тогда вспомнил о враче рядом со мной. Она спокойно ждала.

— В Чехии. Его так прижали, что поставили ультиматум. Вряд ли он вернётся сюда.

— Но там у него вроде бы осталась лаборатория его отца?

— Да‑да. Поэтому я ему помогу с тем, чтобы он начал что‑то делать для тебя. Таблетку вряд ли состряпает в ближайшее время, но что‑нибудь сделает. Хотя… Всё может быть.

— Если вы его поддержите. Но вы можете его и спугнуть.

— Я же не такой страшный? — он выдал в трубку с усмешкой.

— Вы его успели напугать хорошенько. А отцу я всё передам.

— И, кстати, о его просьбе. Скажи, я аккуратно, как он просил, занимаюсь. Как будут новости, позвоню снова. Стало ли тебе лучше?

— Конечно, — соврал я. Хотя до приезда мамы, до того дня, считал, что так и было. Но последняя неделя напомнила о том, что не стоит забывать, что у тебя в крови.

— А как отец?

— С ним всё хорошо, — я посмотрел на Евгению Михайловну. — А из‑за чего вы вчера спорили?

— Я не верю тебе, что у тебя всё прекрасно. Наверняка был какой‑нибудь приступ и…

— Не было ничего. А вы уходите от ответа. Это всё?

— Не учи меня жизни. Отцу передать не забудь!

Он отключился.

— Извините, — когда я посмотрел на хозяйку фельдшерского пункта, понял, что она почти всё слышала. Было достаточно тихо в комнатке, а доносившиеся из трубки слова были доступны сидящему рядом человеку.

— И ты меня извини, — тихим голосом проговорила она, наверняка заметив, как я недоволен. — У тебя бывали приступы? Что за приступы?

— Евгения Михайловна, мне пора. Надо… Вы… — Я боялся обидеть её резким словом, что у меня крутилось на языке.

— Говори, что думаешь, — она поднялась, но говорила со мной мягко. Хотя в ту секунду я не обратил на это внимания.

— Вы! Я подбираю слова, чтобы случайно не обидеть вас! Мне хочется, чтобы мы остались друзьями! А вы слишком много просите для первого раза! И…

— И?

— И… И мне тяжело говорить о некоторых вещах прямо! — выкрикнул я, пытаясь дышать спокойно, невольно наблюдая за лицом женщины. — Не привык к этому! И я не холоден с Дашей! Вы не можете представить, что я чувствую! Не все способны сказать об этом другому человеку. И не потому что… что вы тут бы сказали со своей стороны, а потому что… Потому что нужно сдерживать не только себя. А если сорвусь я, то будет плохо не только мне. Мне это тяжело даётся. А вы слишком надавили на меня! Если бы вы всё знали! Вы бы не говорили так! Но я не могу вам ничего рассказать! — Я предупредил её жест и понял, что кричал до сих пор. — Не спрашивайте меня, пожалуйста. Придёт время, может быть, мы расскажем. Это не то, что можно рассказывать друзьям. Не знаю, как папе, я только учусь с этим жить. Вы слишком прямолинейная! — Я опустился на стул. Жарко.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

— Вот это речь! Ну, успокойся, — она снова взяла мои руки. — Ты не хочешь, чтобы я лезла к тебе с вопросами?

Что я чувствовал сейчас? Сердце клокотало, но пульс уже успокаивался, мне было жарко и хотелось пить. Я чувствовал себя неудобно, некомфортно, даже стыдно - выкрикивая объяснения, наткнулся на острую мысль о том, что уже пережил, имея способность, и в этот миг едва удержал слезу. Но в этом я не нуждался, мне нужно было другое, что я распробовал и при этом чувствовал себя свободнее, готовый продолжать бороться за это чувство и дальше, потому что мне не было больно, голова моя осталась ясной, и самое главное - я чувствовал, как по пальцем ускользает тяжесть энергии. Нечто похожее я чувствовал в театре, но тогда мне удалось выкинуть - резко, принудительно, но не всегда у меня это получалось. Я еще не научился этим управлять.

— Хочу.

— Хорошо. Значит, ты сейчас кричал не для того, чтобы этими словами закончить разговор, а потому что ты захотел, чтобы я знала о твоих чувствах, о твоей боли.

— Можно еще чаю?

Когда она поднялась и стала наливать в кружку, я добавил, глядя на ее руки, придерживающие белый, в красную крапинку электрический чайник. Мне так захотелось всё рассказать.

— Я люблю Дашу, и мне тяжело от того, что ничего не получается. Но я стараюсь не думать об этом. Моего отца она не знала, он тайно помогал ей, через ее маму, но тоже не контактировал с ней. Вы видели наверняка, что он и гражданин Чехии. И все мы нашли друг друга лишь в том году. — Мне так хотелось сказать, что она всего лишь девушка с такой же особенностью. Но я не имею права делить такую опасную тайну с кем-либо. — Да, у меня было пару раз состояние, не знаю, почему говорят приступ, но из-за моей внутренней борьбы, скажем так, мой мозг оказывается перегружен и после частых галлюцинаций просто отключается. Я не понимал, где правда, где ложь. Кошмар на яву. Это происходило так, будто... А вы? скучаете по Свете?

Она поставила чайник на подставку и осталась стоять у шкафа, заведя руки за спину, и снова смотрела в окно. Когда заговорила, опустила голову, сложила руки у груди, обнимая себя, и только потом медленно заговорила, иногда посматривая на меня.

— Да, скучаю. Но тоже гоню это от себя. Сначала было тяжело. Было невозможно. Было никак. А когда смерилась, поняла, что она может меня даже не помнить, не узнать. Я даже не могу на нее посмотреть. Согласилась сама с собой, что не видеть и не знать совсем - лучше, чем иногда видеть на пять минут.

— Это ужасно. Сочувствую.

— Кошмар наяву, — она улыбнулась.

— Вы хотите плакать, но сдерживаетесь?

— Это другое, Рома. Ты впервые проходит через ситуации, когда нужно проживать чувства и эмоции, я же их пережила сполна и больше неоткуда их брать. Иначе я бы мужественно стояла перед тобой, как твоя мама. Но ты знаешь, что внутри нее буря еще больше?

— Все-таки мне пора. Дайте мне понять, что не оставляю вас одну грустить.

Она улыбнулась.

— Но все-таки странные вещи ты рассказал. У тебя бывают галлюцинации? Это же не может возникнуть просто так.

— Были в какой-то момент. Иногда это дополнение к кошмарам. Я не хочу...Может как-нибудь вы всё узнаете и поймете. А может и нет. Мне нужно идти.

— Я понимаю твоего отца, почему он переживает за тебя, — добавила она, останавливая меня этими словами, когда я уже поднялся.

— Но, если бы он не переживал, мне было бы легче.

— Родители не умеют этого, Рома, — она покачала головой.

Я опустился на стул.

— Твой страх за него не просто так. Он обоснован, — почти шепотом констатировала она. Я кивнул. — Чем я могу помочь?

Я поднял голову. Что она может сделать?

— Того, что вы делаете сейчас, достаточно, если не больше.

— Что же я делаю?

— Поддерживаете. Верите. Не только ему, — я снова поднялся, — мне нужно идти, помочь в магазине, а то подумают, что я отлыниваю.

Евгения Михайловна подошла обнять меня на прощание, будто понимала меня.

В воскресенье она уговорила отца посидеть у нас. Все почему-то суетились, готовили салат и решали: посмотреть нам фильм или просто посидеть. Тут папа предложил поиграть в карты, что унесло нас на весь вечер. Евгения Михайловна много смеялась и шутила, а я вспомнил, как может радоваться отец. Мы все смеялись, когда она била по рукам, если кто-то вне очереди влезал в колоду или неправильно покрывал карту, хотя она притворилась, что не умеет играть, и отец подробно объяснял правила игры, но Даша ехидно смотрела на меня, похоже догадываясь о ее уловке. Может папа даже знал, что играть она умеет, но по ее желанию разыгрывал спектакль. Затем, когда с вводом правил было покончено, она в процессе игры нас поправляла, иногда даже со словами: "Так в карты не играют!"

Евгения Михайловна сидела напротив меня, по правую руку от меня сидел папа, слева - Даша. Отец внимательно разглядывал свои карты, пытаясь что-то сообразить.

— Сдавайтесь, Олег Фёдорович! — азартно командовала Даша, уперевшись ладонями в стол и чуть приподнявшись. Карт она бы не увидела, но папа машинально прикрыл их и засмеялся.

— Нет-нет, тебе снова не обыграть, я все вижу, — он, наконец, кинул карты, Даша вмиг подкинула еще одну и перевела снова на отца. Они рассмеялись, такая ситуация уже не первый раз.

— Извини, игра есть игра, — Евгения Михайловна подкинула еще карту.

— Ладно-ладно, — отец продолжал рассматривать свои карты с улыбкой, — Рома, надеюсь, хотя бы ты меня пожалеешь?

Он уже отбивался, когда Даша снова подкинула ему короля, Евгения Михайловна смеялась. Отец отбился и снова ходил. Я должен отбиваться. Мне пришлось взять все карты, и очередь перешла к Даше. Я смотрел на их лица, и мне до боли было хорошо. Казалось, я никогда до сегодняшнего дня не слышал, как они смеются. Даша всячески отвлекала всех нас от игры, пыталась схитрить, и ей это удавалось. Я заметил, как она якобы перепутала карту, но не обратил внимание других.

— Так-так-так, — она в очередной раз отбивалась, — скажите пять раз "облако". Ну, Евгения Михайловна! Пожа-а-алуста! —Когда сквозь смех та повторила, Даша оживилась: — А теперь ответьте, что пьют коровы?

— Молоко?

Все засмеялись.

Позже я заметил, что она вместе с Дашей мыла посуду и они о чем-то разговаривали, и еще тогда насторожился. А отец, присев рядом со мной, обратил внимание, и мысль улетучилась.

— Вы очень сдружились с Евгенией Михайловной.

Все называли ее именно так.

— Она хорошая,— я говорил правду. Брови его приподнялись. — Знаю, что она рассказала кое-что о себе. Как идут дела? — Папа тут же нахмурился, и его лицо отразило полное недовольство, так же, если бы он наступил на собачье дерьмо. — Там такая темная история. Но. Он уже не действующий губернатор, — чуть тише продолжил папа. — Как раз в том году сложил полномочия. Но был первым этой области. Так что это кое-что меняет. Как раз семь лет назад начал свою деятельность, понимаешь? Ему для вида была нужна семья. Сейчас он уже не под пристальным вниманием, на этом можно сыграть.

— Что ты предлагаешь? Если редкие воскресные встречи, то это того не стоит. Представь, что тебе бы разрешили видеться со мной только каждый третий четверг. Думаю, это также как в високосный год.

— Нет, я думал о том, чтобы на время обучения в школе ребенок жил с матерью. А там уже не далеко будет совершеннолетие.

— А если ей придется уехать куда-то далеко в большой город для этого? В хорошую школу?

— Так далеко не заглядывал. Если надо, значит надо.

Я увидел, что ему не всё равно, и от этой мысли он огорчился.

— Алан как-то может помочь?

— Он кое-что узнал, но тут надо что-то посерьезнее. Пока нет возможно попробовать.

Мне показалось, он хочет заняться лично. Меня это немного напугало. А если он возьмет и поедет в Москву с кем-то встречаться? В управление? К куратору? Обменяет помощь в этом деле снова на свои услуги? Нет, на это он не пойдет.

— Я могу чем-то помочь?

Он тепло посмотрел на меня и сел удобнее, ближе ко мне.

— Когда будет необходимость, я скажу.

Чуть позже, когда отец с Евгенией Михайловной уехали, мы решили с Дашей посмотреть фильм. Пару недель назад вышла вторая часть ужастика "Звонок 2". Даша очень хотела его посмотреть. Потом еще одна новинка с Вин Дизелем. Но было уже поздно. Говорят, человеку сложно учиться на чужих ошибках. Лучше и точнее доходит, когда свои же ошибки бьют по дну. Люди - тонкие существа. То ли мозг устроен слишком сложно, то ли наказание за первых людей - не быть как роботы, чувствовать всё. Есть ли на свете тот, хоть один счастливчик, который не испытал за свою жизнь горя, да просто огорчений? Не знаю: сбалансировано ли счастье и несчастье, ведь так часто слышим, как Бог неблагосклонен к одним, и как одаривает других, но каждый в той или иной мере пропускает через своё сердце и любовь, и боль.

Мы снова уснули рядом, слишком близко. Смотрели фильм, и так, с попкорном в руках, который теперь рассыпался по ковру, заснули. Я только отмахнулся от сна про Евгения. Сон проскочил быстро, не так пугая меня, но затем перед моими руками лежала фиолетовая перчатка. Проснулся я от того, что задыхаюсь, а Даша кричит. Знакомая боль разрывала всё в груди. В памяти проскочил момент с мотоциклистом на дороге - также было больно и страшно. От каждой попытки вздохнуть в груди резали. Я лежал на полу, даже не пытаясь что-то сделать, просто не мог. Возможно отключился. Я слышал плач Даши и знал, что она не может ко мне подойти, будет только хуже. Она не может ко мне прикоснуться.

Я снова забирал ее энергию и похоже никто из нас не мог это закончить сам. Она понимает: произошло случайно. Но ничего не может сделать. Жарко и кружилась голова, если открывать глаза. Когда появился отец и бросился ко мне, я тут же сообразил, что во мне куда больше энергии. И отвернулся от него. Он мне тоже мало чем поможет. Только не он.

— Женя! — где-то кричали надо мной, и тут же Евгения Михайловна оказалась рядом. — Так, положи руки ему на грудь и дыши спокойно. Даша, тебе нужно успокоиться, иначе ему сложно. Что случилось!?

Сначала до меня доносились лишь всхлипывания.

— Я... Он...Как тогда у Алана. Как тогда... Мы уснули перед телевизором и... Он всё тянул из меня. Мы не сразу заметили. И... Простите!

— Даша! Иди на кухню и соберись. Иди! Мы тебя позовем!

Увидел отца перед собой. Они спорили. Евгения Михайловна и отец. Мне казалось это вечностью:

— Олег, да что ты даже не шевелишься. Помоги, пожалуйста.

— Нет! — я испугался, что отец дотронется до меня. Но он, вероятно, даже не пошевелился. Пытаясь хоть как-то наладить дыхание, я наблюдал, как фельдшер нахмурилась, помогла мне приподняться, опереться о диван, снова сдвигала брови, пока слушала стетоскопом. Ее мягкие черты лица немного отвлекали от моего страха перед следующем вздохом: удастся ли он мне и не будет ли еще больнее при этом.

Всё слишком быстро происходило: потолок, лица, голоса.

— Рома, ты меня слышишь? Сожми мою руку.

— Олег, это стенокардия?

— Женя! Я не знаю, как это называется! Я только знаю, что он чувствует, а не...

— И что же?!

— Острая боль в груди. Помоги ему! Ему больно, Женя!

Евгения Михайловна повернула мою голову к себе. Я сжал ее ладонь, как только она положила ее на меня и с трудом был готов отпустить, когда ей нужна была вторая рука.

— Это похоже на спазм? — она обращалась к нам обоим. Затем сделала укол и дала таблетку. Я слышал своё сердце: оно еще бешено стучало, но с каждым разом я чувствовал кончики пальцев, будто тело, наконец, принадлежало мне, отвечало мне. Мне стало жарко. Я могу дышать!

— По-видимому, Рома, лягушками, которые будут барахтался в кувшине с маслом, будем мы с тобой.

Растянуть на секунду улыбку она все же меня заставила. Когда вошла Даша, я понял, что она взяла себя в руки, но начала громко говорить. Она остановилась посередине комнаты и конечно не могла подойти. Ее слова путались, лицо блестело от слез, руки то и дело прикрывали рот, она хваталась ими за лоб, будто приглаживая волосы, иногда бессильно опускала:

— Как он? Рома, прости меня. Всё это из-за меня! Если бы я не...Если бы не я. Вы простите меня! И я, моя мама, мой папа постоянно! Столько сделали плохого! Не надо было ничего делать! Зря я тогда стала спрашивать тебя! Всё зря! Мы такие какие есть и ничего в этом хорошего нет, нам не стать нормальными и не жить нормально! Ты всегда тормозил и это было правильно, а я!

Тут она закрыла рот ладонями и убежала в комнату. Я попытался подняться.

— Посиди, Рома, — Евгения Михайловна взяла меня за руку. Отец сидел в кресле, опустив голову. Но я с трудом поднялся и пошел за Дашей. Ее дверь не закрывается на замок. Мы всегда все понимали, когда она была плотно прикрыта и когда нараспашку. Я вошел и закрыл за собой дверь. Даша обернулась ко мне. Ее глаза раскрасневшиеся, мутные, болезненные.

— Что ты сказала? Почему зря? Ты меня пугаешь.

— Мне не нужно было заставлять тебя говорить, что ты меня любишь. Я знаю тебя, ты ответственно относишься ко всему, но заставлять тебя остаться со мной, когда каждый раз я могу остановить твое сердце - совсем неправильно!

— Нет! Я тормозил, как ты сказала, только потому что...

— Почему же?

Она неожиданно встала передо мной, до этого вертелась на месте, искала куда сбежать, теперь держала руки на боках и остановила на мне взгляд. Что же я отвечу? Что не торопился говорить о любви, потому что боялся того, что не смогу сделать следующего шага, никаких шагов?

— Я не хотел вселять в тебя надежду раньше времени. Вдруг ты встретишь кого-нибудь. Конечно я этого не хочу, не зависимо задавала ли ты мне вопрос, люблю ли я тебя. Ты бы не спросила, если бы не чувствовала этого, ведь так? Может я вселял надежду в себя, боялся, что ты скажешь эти слова. — Она опустила руки. Увидел позади меня кресло и присел, ноги меня не держали, кровь отступила от головы. Говорить, когда сердце только-только перестает безумно стучать, нелегко. — Мне нужно больше времени, чтобы понять и разобраться, как с этим жить. Я никогда не говорил, что это легко. Разве я жаловался или говорил, что мне тяжело обнять тебя? Что я не знаю, как быть? Разве я не могу думать об этом? Мое молчание разве доказывает, что я этого не хочу? Никто меня не заставлял быть здесь, как и тебя. Я нашел компромисс со своей мамой и не стал учиться в Москве и только потому что захотел. Разве ты не знаешь меня - разве я не скажу, если в чем-то не уверен и этого не хочу? Почему ты сейчас сожалеешь, что задала мне тогда тот вопрос? Я бы и сам сказал тебе это, но позже, может быть поговорив с Валентином, может быть когда всё улеглось немного. Может, когда потерял бы надежду и понял, что больше терять нечего. Но я сказал бы. Но эти слова, надеюсь, уже давно отражались в моих поступках. Разве не так? — (Она молчала). — Знаешь почему я не сказал, что люблю тебя, намного раньше?

— Почему же? — тихо-тихо, почти прошептала она.

— Потому что после этого я уже точно не поверну назад, как ты сейчас. — Мне даже стало обидно из-за того, что она пошла на попятную. А еще я понял какой дурак, если позволял думать об этом.

Даша продолжала стоять.

— Но, если бы ты не познакомился со мной, этого не было бы и тебе легче жилось бы. Даже твоего папу не подстрелила бы моя мама, а отец не стал бы...

Пока она говорила, я подошел к ней и поцеловал.

— Ты этого хочешь?

Она смотрела на меня удивлённо, огромными глазами, будто я какой‑то безумец, но и сама боялась пошевелиться, словно держала хрупкий цветок.

— Как же ты… Это, наверное, лекарства действуют, — протянула она.

А я был собой доволен, но, когда услышал о лекарствах, понял, что она, скорее всего, права. Очень жаль. Я надеялся, что смог справиться с собой. Значит, в другой раз поцеловаться будет сложнее. Ещё ноги стали ватными.

— Даша, и, кажется, действие их заканчивается.

Голова закружилась, я почувствовал слабость. Показалось, успел схватиться за шкаф и по дверце опуститься на пол. Или я упал.

Дверь комнаты аккуратно открылась, и я уже снова видел отца с Евгенией Михайловной.

— Голова кружится.

— Конечно, — впервые она была недовольна, — ты совсем бледный, зачем же ты встал и побежал? — Фельдшер знала своё дело, но доброжелательным тоном, привычным ей, она всё же выругала меня, помогая приподняться.

Сумел убедить, что мне стало лучше, а если останусь сидеть на полу, то всё будет супер. Она села на кресло.

Я поднял глаза на отца: тихий, он стоял у стены, сжимал челюсти и напоминал бездомного потерянного аиста. Я напугал его.

— Дорогие мои, — вдруг начала Евгения Михайловна, оглядывая нас. Мы все посмотрели на неё. — Знаете, что я вам скажу: вы слишком заигрались. Ваш большой секрет, недосказанность не приведут ни к чему хорошему. Посмотрите‑ка на себя. Если сейчас кто‑то войдёт сюда, то вряд ли поверит, что я не знаю ничего. Я понимаю, Олег, почему ты не можешь рассказать, но оберегать меня не нужно. Что случится? Мне придётся, как и вам, прятаться в какой‑нибудь глухой деревне? Так я и так уже здесь — и побольше вашего.

Мы переглянулись с Дашей, затем все посмотрели на папу. Он тоже смотрел то на нас, то на Женю, но молчал.

— Простите, — Даша села на кровать.

— Олег, ты говорил так, будто с Ромой это произошло не впервые, и ты знаешь, что он чувствовал, — отец промолчал, поэтому она продолжила. — И это может произойти снова? Для этого есть несколько причин, о которых мне известно, как врачу. Что в этом случае, не подскажешь? Ты сказал, что достаточно, чтобы я сняла симптомы. Может, всё же показать Рому врачу? Я тоже могу с этим помочь, у меня даже есть знакомый кардиолог.

Она знала, как включить его в разговор.

— Нет, обычный врач ему не поможет.

— А если снова случится подобное, а меня рядом не будет? — Она обратилась ко мне: — А как ты справился прошлый раз?

Я только хотел открыть рот, папа меня опередил:

— С нами был знакомый врач. Иногда Рома справлялся сам.

— И с каждым разом ему даётся это сложнее? Вы понимаете, что подобные симптомы я наблюдаю у наших соседей, а вспомните, сколько им лет. Явно не у двадцатилетнего парня.

Дашин плач резко привлек наше внимание. Врач встала и села рядом с ней, привлекла к себе и поглаживала по спине, давая возможность девушке промочить ей плечо. Отец убрал руки и завел их за спину, как будто пряча от нас свои страхи. Вздохнул, уже не глядя ни на кого, как человек потерявший надежду в бездне отчаяния. Евгения Михайловна настойчивая, но сейчас слишком много вопросов за один раз, но ответ на них был один.

— Трудно не заметить, как вы все отстраняетесь от Ромы в такой момент. С тобой тоже такое случалось, Олег!? — вдруг удивилась она, будто только сейчас до конца осознала. В этот раз она была убедительнее, поэтому папа ответил.

— Да. Почти. Было похуже.

— Что же может быть хуже? А если снова? Что же мне делать? Тебе не кажется, что мне можно и сказать об этом, хотя бы как-то иначе предупредить? Я, в общем-то, не прощу вас раскрыть вашу страшную тайну, и совсем не обижаюсь, если вдруг есть такие мысли, я не маленькая девочка со двора, но из-за молчания получаются опасные ситуации, как мины на поле. А если ты позволил, чтобы я была рядом, так скажем, то можно и обозначить проблему. Не так ли?

Думаю, отцу удобно было слушать ее длинную речь, для того чтобы всё обдумать хорошенько.

— Со мной такого не случится. Надеюсь, и с Ромой тоже. Ты права, что с каждым разом это дается тяжело.

— И это всё больше и больше травмирует его сердце. Это началось год назад?

— Да, верно.

— Ваш врач не говорил вам о последствиях, а вдруг что-то, да вероятно что-то не так, раз...

— Да, Женя, — он перебил ее, будто прерывая поток тревожных мыслей. — Это одна из причин, почему мы здесь. Иногда тихое место способствует улучшению, но это не лечение, я не говорю.

— Но?

Даша подняла голову, вытирая ладонями лицо. Хотел бы я, чтобы это помогло стереть груз переживаний. И Даша не смотрела на меня.

Евгения Михайловна продолжала ласково придерживать её за плечи, но всё внимание направила на отца.

— И проблема есть. Но не в сердце. Надеюсь, ещё нет. У Ромы что‑то с сосудами. У нас где‑то есть результаты узи сосудов головы.

— Так. Хорошо. Но это не исключает, что проблема сердца есть.

— Возможно.

— Так. Но проблемы с сердцем и у тебя?

— Да.

— Я чувствую себя дурочкой. Не могу сообразить. Если с сердцем у тебя, но ты хочешь убедить меня, что с тобой такого не может быть.

— Я не знаю, как тебе обозначить проблему, пока что не знаю, — он вздохнул и присел на пустующее кресло, как будто искал опору в этом разговоре.

По его лицу можно было понять, что он весь в раздумьях и сомнений, как бывает сидишь и раздумываешь над правильным вариантом в тесте, при этом тебе сказали, что ты не можешь ошибиться. И ты смотришь на две клетки, и каждый ответ кажется тебе верным. Но где‑то или у кого‑то есть таблица правильных ответов, но ты не знаешь, что там указано. На написание теста по жизни даётся только один шанс.

— Я не говорю, что не может быть. Может. Но я стараюсь, чтобы этого не случилось. Иначе, как Рома, я вряд ли справлюсь с бурей внутри себя ещё раз.

— Так. — Она пыталась переваривать это и принять с трезвой головой. — Но ты же не хочешь, чтобы такие слова стали относиться и к Роме.

— Нет, конечно. Никто не хочет.

Даша снова всхлипывала, затем вышла, оставив в комнате холодную тишину на некоторое время:

— Я сейчас.

— Значит, ты себя бережёшь? А что же Рома? Рома не может себя беречь?

— Вы это назвали холодным отношением к Даше, — тут я уже пояснил.

— Ладно, — она осторожно кивнула, словно боясь нарушить лёгкий баланс между всеми нами.

— Вы, наверное, никогда не замечали, чтобы она сидела рядом с ним, передавала что‑либо ему? Вы замечали, только когда я иногда ограничивал себя в отношении с ней.

— Наверно, да. Что это значит? Не понимаю взаимосвязи между всеми вами. Хочу обратить внимание, что то, что вы мне рассказали до сих пор, относится к медицинской тайне, а вы все равно мои пациенты, значит, я имела право знать, при этом хранить как врачебную тайну.

— Да, Женя, но не всё остальное. Именно что, до сих пор.

Она посмотрела на нас обоих, пытаясь понять, как связать все эти разрозненные кусочки информации, а пока Даша не вернулась, я так и чувствовал напряжение в воздухе. Впервые это не было связано с ней, а лишь с тем, что каждый задержал в своих мыслях и на кончике языка.

Мы все ждали, когда отец продолжит. Похоже, что у Евгении Михайловны кончились доводы и аргументы или она не хотела больше давить на отца. Слова, уже сказанные ею, достаточно весомые и убедительные. Всё было в руках отца.

— Уже, наверное, три часа ночи, если не четыре. Нам завтра работать. Предлагаю всем лечь спать, если ты не против, — он обратился к Жене, — думаю, утром мы можем заехать к тебе домой за вещами и тому подобное. Ты сможешь остаться с Дашей в этой комнате.

— Я не против, — смиренно, но возвращая свою прежнюю лёгкость и светлую улыбку в глазах, ответила Евгения Михайловна.

— А завтра, — спокойнее продолжил папа, — я решу, что сказать. И, Рома, ты останешься дома. Надеюсь, ты сделаешь, как я прошу.

Евгении Михайловне пришлось увидеть, как папа поднялся и подал мне руку. Вероятно, она не понимала, почему в кризисный момент на его лице можно было заметить страх за меня, и при этом он никак не мог прикоснуться ко мне, чтобы помочь, — а сейчас подаёт руку. Он молча вышел из комнаты первым.

Вся эта история заставила его волноваться, хотя он старался держаться. Но по его молчаливому лицу я видел знакомые чувства. Этот допрос со стороны нашей знакомой был лишним: папа не в состоянии сейчас объясняться, да и история длинная. С чего начать? Со списка учёных, которые разработали ген и провели пару экспериментов, а заразились сами? Или этой историей закончить?

Пока все эти мысли пробегали молнией в моей голове, я вдруг вспомнил, что у отца больное сердце. Мы даже говорили сейчас об этом, но не придали этому значения. Я обратился к нашему фельдшеру — она ещё успокаивала девушку:

— Евгения Михайловна, мне кажется, надо узнать, как папа себя чувствует. Больное сердце‑то у него.

С беспокойным лицом она поднялась и вышла за ним, больше не тратя ни секунды на разговоры. А я присел к Даше. Сколько раз меня обвинят в том, что я холоден с ней?

Она первой заговорила:

— А ты как себя чувствуешь?

— Это так быстро не проходит, но намного лучше. Вряд ли ещё завтра соберусь бегать. А ты?

— Просто меня это всё пугает, сам понимаешь. Ты не знаешь, как это страшно — видеть тебя, когда ты мучаешься, и думать, что вот‑вот ты не сможешь сделать и вздоха. А может, твоё сердце остановится. Кто знает? Наверное, тебе тоже кажется, что снова и снова всё повторяется. Но винить себя я не могу перестать.

— Да, наверное. Мне знаком страх с другой стороны, — я постарался переключить разговор, хотя в этом была необходимость. — Ну а как насчёт слов — ты берёшь их обратно?

— Каких слов?

Тут мне хотелось напомнить ей, но я понял, что попал под женские чары: столкнулся с коварством или женской мудростью. Надеюсь, с последним.

— Каких? Заставляешь меня напомнить? — Я наблюдал на её лице смущённую улыбку. Мне нравилось, как я смотрю на неё и как она смотрит на меня. — Тебе удалось вытащить из меня слова, которые уже давно были у меня здесь. Раньше той встречи в редакции. Я увидел тебя раньше. И я полюбил тебя раньше. Все эти разы, когда мы виделись, - я только убеждался в этом. Встречи, когда мы ели мороженое, когда я взял тебя за руку и пропустил через себя столько энергии, — каждый раз это чувство только укреплялось, правда. Я также боялся за тебя, когда мы были с твоим отцом; я также беспокоился, как ты, когда твоя мама выстрелила... Но ты всегда была для меня важна, каждую минуту. — Она приоткрыла рот, пока я говорил. — А если бы это было не так...

— То что? — прошептала Даша.

Я думал, что бы ответить, как бы свои чувства перевести в слова на русском языке. Ясное и понятное чувство рождалось теплотой внутри меня, какой-то теплой и болезненной ватой, заполняющей всё моё основание. И такое болезненное, что подступали слезы, особенно глядя в глаза девушки. Мне ответить ей, что я бы не испытывал такие острые чувства, если бы все было не так? Что меня здесь и не было бы? Или ее. Моё сердце было бы в покое, сохраняя безразличие.

— Это говорит в тебе лекарство, — она произнесла так же тихо, почти беззвучно, и слеза скатилась по ее щеке.

Я вытер её слёзы и понял, что она права: я слишком много говорил. Поэтому ещё раз поцеловал её. Надо было сделать это сразу, а не болтать. Язык развязывается у меня явно не вовремя.

Почувствовав покалывание на губах, я отстранился.

— Ты видела новое мороженое со взрывной карамелью? — я начал объяснять своё резкое движение. — В следующий раз заставлю тебя его есть. И снова обязательно поцелую.

Она не успела сменить выражение лица: вошла наша гостья.

— Простите. Вас оставить наедине?

— Вам не кажется, что это даже звучит неприлично? — В этот момент я поднялся и демонстративно поцеловал Дашу в макушку. — Как папа?

— Да, ты был прав, — проговорила она, прослеживая глазами за моими движениями. Если бы не серьёзные думы в её голове, её лицо светилось бы ехидством. — Я ему дала таблетку. Но всё не так страшно. Он уже лёг. Завтра Даша присмотрит за ним? И я загляну.

— Вы не очень‑то старайтесь всё выведать у неё. Даша не проболтается, как я, — я непринуждённо улыбнулся и вышел.

В отличие от папы, мне совсем не хотелось спать, хотя в каждой части тела разливалась слабость. Я присел на кровать и понял, что отец ещё не уснул.

— Папа, ты сердишься на меня?

Послышался шорох и сонный голос со стороны его кровати:

— Ох, Рома, что?

— Ты недоволен мной?

— Что? Нет. Не понимаю, о чём ты. Но я и не могу быть недовольным тобой.

— А если я слишком много говорил с Евгенией Михайловной о прошлом? — прошептал я.

Снова шорох и уже уверенный голос:

— Сын, я очень рад, что она тебе по душе. Что ты откровенен с ней. Ты хоть с кем‑то начал говорить, и это большой прогресс. И думаю, ты не глупый.

— Ты её любишь?

Он сделал вид, что не расслышал.

— А недовольным я буду, если ты не дашь мне поспать.

— Извини.

Снова послышался шорох:

— Вы правда смотрели фильм?

— Да, папа, всего лишь фильм.

— Ты в норме?

— Как будто меня переехал грузовик, но уже лучше. У Евгении Михайловны отличные лекарства.

— Ладно, постарайся поспать. Должно стать лучше.

Я лег, но сил накрыться одеялом не нашел. С каждым резким движением сердце еще побаливало, отдавала в груди то слева, то в глубине. Я вспомнил отца и не мог представить, как он столкнулся с отцом Даши, сколько же это энергии!

— Я не представляю, как ты пережил.

Он ответил почти сразу, но намного уверенее:

— А я не знаю, как ты переживаешь раз за разом. Сильно болит?

— Терпимо. Особенно если не шевелиться.

— Рома, может я могу что-то сделать? Помочь тебе?

— Я же говорю - с лекарствами легче.

Я лежал и не слышал его дыхание, похожее на сопение, значит, он тоже лежит и смотрит на черную дыру, наполняя ее мыслями и вопросами. Что же нам делать?

Мне обещали, что утром меня не станут будить. Вместо этого я проснулся от увеличения громкости. Телевизор ведь стоял в большой комнате, при чем ближе к моей кровати. Но то, что я услышал...

"В Москве на заводе флоат-стекла был проведенный обыск, который теперь расценивается как шаг против себя же. Завод много лет сотрудничает с Минобороны. Такое действие расценивается неоднозначно. Завод является дочерней компанией другой более крупной. Не называем эти организации, но мы смогли взять комментарий у одного из владельцев. Будет ли завод требовать штраф за простой?"

Я поднялся на кровати. Внизу вылезла надпись белым на синем: "Адамов Алан Робертович, руководитель объединенных московских компаний (ОМК), группы компаний "Безопасность", бизнесмен".

На весь экран его беззаботное лицо, но это выражение мне знакомо: так он смотрит, так говорит и держится при разговорах с женщинами. Вероятно, сейчас он хотел понравится сразу всему миру с другой стороны экрана. И действительно: если посмотреть на нашего фельдшера, она стояла с широко открытыми глазами. Его обаяние растекалось через энергию телевизора.

" Конечно, это дел рук монополистов. Я уверен. Возможно мы не будем требовать возмещения убытков. Иногда достаточно человеческого извинения." — он уклончиво произнес речь и пожал руку человеку рядом. Он мне тоже был знаком и без подписи. Мэр Москвы.

— Рома, дай-ка мне телефон,— отец смотрел на экран, где мелькали лица, бегала полоса со словами, и удивленно улыбался. Он был очень удивлен и доволен, как бывает родители гордятся своими детьми, внезапно увидев их на пьедестале, где не ожидали увидеть.

— Ал! Мне приятно тебя слышать, но еще убедился, что ты отлично выглядишь, — отец набрал ему и начал выплескивать свой восторг и изумление. — Удивил, что я могу еще сказать. Только что это всё значит, друг мой? Он долго слушал, часто выдавая улыбку. Затем дал нам понять, что нужно поговорить наедине, и вышел. Его Женя только хлопала глазами, стояла как рыба, открыв рот.

— Вот этот напыщенный любитель микрофона — его друг?

Понял, что поспать до обеда сегодня не получится.

— Да, Евгения Михайловна. Но ничего, все так удивляются.

— Да, на нём точно сказалось долгое отсутствие друга.

— Не думаю, что он был бы другим.

— Да? Интересно, что это они придумали.

— Мне показалось, что папа сам удивлён.

Послышался знакомый нам звук входной двери — щелчок язычка замка. Отец вернулся. Но я ожидал увидеть его в том же расположении духа, а он, больше, чем обычно, показался серьёзным и задумчивым. Как бывает, когда человеку задали задачку на миллион и решить её — твоя великая цель.

Поэтому, когда он заговорил, мне стало понятно: он снова не хочет всё выкладывать. Либо вместе с хорошими новостями были плохие, и он не хотел тревожить меня — как это тоже бывало, — либо всех сразу. Либо это насчёт дочери Евгении Михайловны — ведь именно Алан начал копаться в этой истории. Либо что ещё хуже.

Но я знал своего отца. Сейчас он расскажет только то, что пожелает нужным. Остальное придётся опять вытягивать из него. Нельзя быть таким осторожным — да и я не ребёнок.

Буду надеяться, что он просто не хочет пока говорить новости о маленькой девочке. Но я чувствовал, что обманываю себя: это было что‑то серьёзнее.

Отец начал говорить, налепив на себя искусственную улыбку:

— Представляете, мой друг решил пробиться в Думу. Он считает, что это нам поможет с нашими проблемами.

— Мне не показалось, что это решение далось ему с мучительным трудом, — проговорила Евгения Михайловна.

— Да‑да, это на него похоже. Он говорит, что сможет от государства потребовать огромного штрафа за незаконный обыск и простой одного рабочего дня, потому что это нарушило договор между военной промышленностью и этим заводом. Не было заведено дела, чтобы что‑то указывало на необходимость этого обыска. И он попросил публичного извинения вместо штрафа. И встречи с президентом. Но он знал, что на это уже не согласятся, но предложат ужин с другими важными лицами — поэтому он в репортаже с мэром Москвы.

— Да уж, можно задуматься, не сам ли он провёл обыск, — рассмеялась врач. — Ему только и нужен был повод, видимо.

— Решил пойти напролом, похоже. Понял, в каких кругах стоит вращаться, если хочешь хоть на кого‑то подействовать, — пояснил папа. — Думаю, на нём держится экономика большей части Москвы и области, поэтому его не могут игнорировать.

— Хорошо. Что это даёт? На что это повлияет? — осторожно спросила женщина, вероятно, имея в виду, что её бывший муж относится к этому политическому кругу. Папа это понял.

— Да, он познакомится поближе с твоим мужем и позже даст понять, что можно сделать. Пока такие планы.

— Бывшего мужа, — она поправила его.

— Верно. Чтобы всё прошло аккуратно, нужно время.

— Ладно. Хорошо, — преодолевая что‑то внутри, закончила Евгения Михайловна.

— Нам пора. Даша, откроешь магазин, а я пока отвезу Евгению Михайловну домой — ей, наверное, нужно собраться до рабочего дня. А ты, — он обратился ко мне, — отдыхай сегодня дома, как мы договорились.

Даша всё это время спокойно сидела и слушала. Для неё уже ничего не могло быть удивительным. Она всего лишь ждала, когда они поедут открывать магазин.

Надо сказать, что, переделав некоторые дела, я не мог найти себе места. Просто так сидеть дома — не по мне. Папа как‑то просил посмотреть вакансии: вдруг для меня найдётся что‑то интересное, чтобы совсем не сидеть дома, а мои навыки сейчас много где нужны.

Это я уже сделал: много кто хотел бы иметь системного администратора, информационного специалиста или специалиста по управлению информацией. Я решил: покажу отцу несколько объявлений, потом решу.

В большинстве случаев работа предлагала интересный график без необходимого каждодневного присутствия — что мне понравилось. Мне не надо будет каждый день уезжать из дома.

Мысль о том, что мы с Дашей можем быть разлучены из‑за её предстоящей учёбы, теперь пробегала мурашками по телу. Думать об этом лишний раз не хотелось. Она‑то не будет каждый день мотаться отсюда к месту учёбы.

Оставить меня наедине со своими мыслями была плохая идея, поэтому я решил пойти в фельдшерский пункт. В любом случае с Евгенией Михайловной мне комфортно, и она заканчивает свою работу раньше, чем закрывается магазин. Сегодня они все уехали на машине, поэтому уже привычный двор казался пустым. Такие чувства бывает возникают, когда оказываешься дома в то время, когда обычно тебя здесь не бывает.

Когда я вошел к Евгении Михайловне, рядом с ней на столике лежал ручной тонометр, на кушетке сидела женщина, ее лицо было знакомо, но не знал, как ее зовут. Она слушала, что врач записывала ей на листочке. Мне же предложили зайти и пока сесть, что я и сделал. Видимо заканчивался прием. Пациентка улыбнулась мне и кивнула, боясь перебить врача. Я же озвучил свое приветствие, на что Евгения Михайловна подняла голову и тоже улыбнулась, затем передала листок пациентке.

Когда дверь только-только хлопнула после ушедшей пациентки, а фельдшер подняла глаза и в окне заметила подъезжающую машину, обратилась ко мне с настороженностью:

— Что это за машина?

Потянувшись к окну, я увидел, как бампер подтянулся, и машина остановила прямо у здания. И понял настороженность моей знакомой: номер московские. Пока мы удивленно и с небольшим страхом, который холодом опустился по всем внутренностям, как минимум у меня, из машины вышел мужчина в милицейской форме и уже заходил сюда.

— Здравствуйте.

Перед нами оказался мужчина средних лет. вероятно чуть старше отца, чуть выше меня, немного полноват, вообще-то был похож на осла, но слишком уверенный в том , что говорит и делает. Мы почему-то встали и секунду стояли молча, пока Евгения Михайловна не спросила, чем ему помочь. Он в это время уже успел рассмотреть не только нас.

— Да вот, может давление измерите. А ты Роман, значит. Просили пожать тебе руку, — он обратился ко мне и протянул левую руку... Я понял, что не могу отказать ему, это будет выглядеть подозрительно. Пожимая мою руку, он с таким удовлетворением взглянул на наше рукопожатие, будто сам проливал на меня кипяток. Вот для чего на мне эта отметка. — Доктор, похоже не только мне надо проверить пульс. Молодой человек с чего-то побледнел. — Он опустил мою руку и протянул мне сложенный втрое лист бумаги. И обратился к нам обоим: — Так как Олег Федорович вставил сам себе палки в колеса и решил, что он вправе отойти от дел, чтобы при этом его никто не трогал, я передаю вам письмо. Там все сказано.

Я надеялся, что Евгения Михайловна ничего не скажет, что бы подтвердило, что она поняла о ком речь. Хотя это уже только остатки надежды, что всё было хорошо до этого момента. Мы всегда предполагали, что в управлении и так знают где мы, и что там воспримут угрозу всерьез и никто не подойдет к нам ни на шаг. Но мы ошибались. Когда пришло время, пришел и человек оттуда.

Мужчина еще что-то сказал и вышел. Я вылетел за ним. Мне нужно лишь посмотреть в каком направлении он уедет, но я наткнулся на него.

— О, а я вас ждал. Чаще всего срабатывает. Я вам, молодой человек, хотел напомнить, что обычно тот, кто отказывается от службы, несет наказание. Официально это тоже можно устроить, главное захотеть, — намекнул он. Тут вышла Евгения Михайловна. Мы проследили за тем, как он сел в машину. Только тогда я облегчением выдохнул, поняв, что он уехал не в сторону магазина. А до этого я кажется и дышать перестал. И размышлял. Может угрозу пусть не всерьез, но воспринимали, поэтому письмо вручили не отцу, а мне? Я вспомнил о бумаге тут же раскрыл.

— Наверное надо Олегу сначала показать? — она заглянула из-за моего плеча и положила при этом руку.

— Хватит с меня секретов.

В письме говорилось, что отца просят связаться для получения задания. Ему необходимо его выполнить, так как его отец заключил пожизненный контракт, и он не может по своему желанию заканчивать службу и тем более угрожать коллегам и всему управлению. Тут обращают внимание, что его сын (то есть я) первый в списке лиц, за которым необходимо присматривать, и пока никто не требует, чтобы я сотрудничал с управлением, но обращают внимание, как легко прийти и пожать мне руку. В течение трех дней отец должен любым способом связаться.

Меня бросило в жар, затем в холод. Наверняка что-то случилось, раз им все равно, что папа может сделать в ответ, как он угрожал.

— Мне пойти с тобой? — Евгения Михайловна взяла меня за плечи и снова говорила, как с ребенком, как тогда, в то время, когда всё еще казалось хорошо.

— Вам придется пойти со мной. Я не знаю, как сказать папе, — я подумал о его сердце. Он так старался оградить нас, а теперь все потеряно. Представил, как рассказываю ему, что приехал тот мужчина, спокойно вошел сюда и пожал мне руку. Он испугается за нас, он так испугается! Я растерялся, что делать. Нельзя не показывать ему это письмо. Если бы можно было все вернуть, как я бы поступил? В письме заранее было написано, что он передаст письмо, сможет пожать мне руку, сможет найти нас.

— Идем, Рома. Пошли в магазин, — Евгения Михайловна оказывается уже закрыла дверь на ключ и стояла передо мной с сумочкой.

— Евгения Михайловна. У отца генетическое отклонение, которое было создано некоторыми учеными. Они создавали способ улучшить качества человека и вот хотели повысить регенерацию клеток. Но им не удалось. Они сами заразились. Его дедушка был в их числе. Этот ген дает человеку создавать в себе ток, передавать его и чувствовать в других. Чтобы эту энергию сдержать, они придумали заглушить ее в организме. Позже оказалось, сначала этого никто не знал, что ген с ошибкой передается, а заглушка перестает действовать.

— Я не понимаю тебя, Рома. Слишком всё...— угасающим голос проговорила она. — Ничего не понимаю.

— Пойдемте. По дороге все расскажу.

Глава 14 Дом надежды

Отец разговаривал с покупателем, поэтому пришлось подождать. Он нас заметил, но его никак не мог отпустить пожилой мужчина, до нас доносились восклицания о хлебе. Мы прошли внутрь, я нигде не увидел Дашу, но когда мы зашли в комнатку с маленьким столиком, то увидели, как она что-то записывала. Даша Подняла голову и что-то спросила у меня, но я почти не слышал, увидел, как заходит отец, он еще улыбается приветливой улыбкой, увидев меня и Евгению Михайловну, но даже у нее встревоженный вид. Но она не настолько удивлена, как могло быть, потому как поверить в мой рассказ невозможно, поэтому пока вид у нее был только встревоженный.

Отец встретился взглядом сначала с ней, затем со мной и заразился беспокойством.

Первый свой вопрос он уже задавал нахмурившись:

— И кто начнет рассказывать?

— Папа, — я посмотрел на женщину, давая понять, что начну сам. Краем глаза заметил, что Даша поднялась и приблизилась ко мне. — Мне нужно, что мы смогли поговорить о нашей ситуации, и я должен знать что…— сказать «твое сердце выдержит» то же самое, что пустить пулю. Еще подумал. Единственный раз в жизни я был рад, что меня привыкли воспринимать немного задумчивым и не гнали лошадей, давали возможность обдумать слова. — Мне нужно знать, что ты более-менее спокойно сможешь это сделать. — Я постарался серьёзно смотреть на него, что редко бывает со мной, а с ним редко бывают моменты, когда он смотрит, как ястреб, или когда эти глаза направлены на меня. Папа уже чувствует, о чем я хочу поговорить. — Спокойно поговорить.

Все-таки прежде чем ответить, папа взглянул и на Евгению Михайловну. Даже не стал гадать, о чем он подумал.

— Раз тебе нужно. Я более или менее постараюсь говорить спокойно о нашей ситуации.

Но я слышал напряженный голос и набрался сил:

— Ты видишь меня сейчас перед собой, значит все нормально. Сегодня к нам приезжал, я зашел к Евгении Михайловне, так как мне тяжело много бывать рядом с Дашей и тобой, поэтому я мог рассчитывать на нее, потому что она такая же, как Алан, она не как мы. И к нам вошел офицер, хотя я не знаю званий, он передал вот это и тут же уехал. — Я быстро договорил, протягивая сложенный лист.

Отец резко выхватил его из моих рук. Пока он читал, я не мог представить, что он тоже побледнел, мне кажется он таким и был, поэтому сравнить не с чем. Дочитывая, он прошел и сел на освободившийся Дашей стул. А она тихо спросила у меня, что случилось. Но я смог только покачать головой. Тут отец поднял глаза, но взгляд был возмущенным. Он снова перевел взгляд с одного на другого. Я должен рассказать ему, что поведал всю историю Евгении Михайловне. Но никак не мог найти слова. Я утешал себя тем, что он сам ее выбрал. Он хоть сколько-то доверился этой женщине, не планирует же он закрыть на всё глаза и не говорить ей ничего? Он все же имел привычку продумывать всё далеко.

— Папа, что думаешь делать? Связаться и узнать, что за задание и потом решить, что делать или сначала подумать?

— Он не представился? — папа прищурил взгляд так, как иногда делал, когда злился.

— Нет.

— Ты пожал ему руку?

— Да, папа. Потом он быстро ушел. И пожав мне руку, сказал, что его попросили это сделать. Обратил внимание на это. И он мне подал под эту руку, — я протянул левую руку. Отец отвернулся. Я знал, что он не хочет показывать злобу.

О руке я не успел рассказать Евгении Михайловне, не только не успел, но и это не было необходимостью.

— Что случилось? — тихо с волнением наконец спросила Даша. В секундной тишине ее голос прозвучал немного разбито, будто она, как снайпер, ждала момента. Тогда я вспомнил, что пластырь лучше срывать быстро и не тянуть кота за хвост. К тому же отец вроде бы выглядит нормально.

— Папа, я всё рассказал Евгении Михайловне. О наших ошибочных генах, объяснил, почему я не могу лишний раз дотронуться до Даши, как ты бережешь себя, как ты можешь чувствовать энергию в некоторых людях, как и я.

Я выпалил всё на ходу.

Он поднялся.

— Но кажется она не всё поняла, потому что я рассказал ей только что на ходу.

— Да, это так, Олег. Рома прав. Я ничего не поняла, но я тоже здесь, — Евгения Михайловна заявила это бодро.

Отец был очень удивлен и обескуражен. Но тут же взял себя в руки и вернулся к более важному, будто проглотил всё услышанное.

— Ладно. Хотя бы один день мне нужно обдумать.

— У нас все-таки проблемы? — Даша обратила на себя внимание.

— Может быть. Надо понять для чего это и почему именно сейчас, — размышлял вслух отец.

— Может это связано с Валентином? Почему условием было вернуться именно в Чехию? Там его проще контролировать?

— Если это связано с ним, Рома, то это плохо. Он много чего знает о тебе.

— Либо мои родители, — добавила Даша.

— Нет, если бы Ольга что-то рассказала, мы давно бы это ощутили, — папа взглянул на нее. — А твой отец… Неделю назад я узнал, что он подстроил аварию и исчез таким образом. — Папа перешел на спокойный тон, особенно после беспокойного взгляда Даши, но говорить этим тоном ему было нелегко. Он будто говорил и перерезал тупыми ножницами канатную веревку. — Когда мы работали вместе, была одна ситуация. Мы условились: если кому-то нужно будет исчезнуть, то с ним якобы произойдет авария именно на белой машине. И недавно его машину нашли в одной реке Подмосковья. Вылетела за ограждение.

— И вы думаете, что это всего лишь знак, что он скрылся куда-то? — срывая голос, Даша запищала, как мышка. — У него и так была белая машина, почему вы думаете, что это так как…как так… как вы решили?!

Я уверен, что она не хотела верить и принимать правду.

— Да, Даша. Ты тоже поняла, каков твой отец. Неужели ты думаешь, что он мог не справиться с управлением? И к тому же, это может объяснить появление письма. Приезд этого мужчины может говорить о том, что нужно найти или Валентина, или твоего отца снова, или еще кого. Понимаешь? Могу себе представить, что он еще свяжется с тобой.

Даша не плакала, нет. Но я видел ее лицо таким ранимым, отражающим горечь любви ребенка к родителю, которого она сначала благотворила, за всю жизнь создала слишком идеальный образ, который если не разбился, то точно подорвался. Но только сейчас я понял насколько она любила своего отца… Хотя почему я должен быть предан своему, а она своему нет? Что у меня за мысли.

Тем временем папа попросил сесть Евгению Михайловну. Отец остался стоять, продолжал держать в руках письмо и иногда поглядывал в него. На нем не остался задумчивый вид, в его глазах всё больше искрилась злоба. Таким отца странно было видеть. Он не поднимал ни на кого глаза, пока говорили Евгения Михайловна и Даша.

— Почему мужчина, который пришел и принес это письмо, был в форме милиционера?

— Скорее всего, Евгения Михайловна, — вступила Даша, уже понимая этот мир, — чтобы больше напугать Рому, а может быть и вас. Наверное он относится к коллегам Олега Федоровича. Как он объяснял: они внутри структуры и иногда никто не занет кто с ними работает.

— Да, наверно. Меня немного напугал. Все же с твоим отцом всё нормально, если Олег так считает.

— Да, скорее всего это так, — Даша присела, будто смирилась.

— Ты волнуешься за него, это понятно. Но как ты бы его охарактеризовала одним словом: он слабый или сильный?

Даша с теплотой посмотрела на Евгению Михайловну, потом опустила голову.

— Значит он хочет показать, что исчез куда-то, но жив. Он сильный, — на ее лице заметили улыбку.

Вдруг отец, ударив кулаком в стену, вышел из комнатки. Я только двинулся, но Евгения Михайловна остановила меня.

— Давай, попробую я.

— Как думаешь, у нас всё будет нормально? — Даша обратилась ко мне, когда мы остались одни. Ее глаза, всегда такие живые и яркие, теперь выглядели так же как у всех людей, которым я когда-либо смотрел в глаза. Как бывает камешек, который долгое время омывали морские волны, вдруг из-за засухи, оказывается долго на сухом холодном песке, и затем тусклым пятном теряется среди мелких песчинок.

Я подошел к ней и аккуратно обнял. Видел, что как только она заметила мои намерения, тоже сосредоточилась. Как я устал от этого! Мне так хочется быть с ней обычным, с легкостью убирать со лба ее выбившиеся волосы. За всё время она научилась сдерживать свою энергию в себе и не распространять ее, но ей приходится сдерживать только себя. Но иногда этого недостаточно. Как только в том году она открыла во мне возможность чувствовать энергию — это преследовало меня постоянно. Моей привычкой с тех пор стало контролировать её, поэтому сейчас, когда она умела сдерживаться, все же я по этой привычке напрягал каждый нерв и каждую свою мысль. Её сдержанность больше нужна была для отца. Я рад и благодарен ей за это. Каждый день она следила за своими движениями: на кухне, в коридоре, за столом, в магазине, проходя мимо отца. Следить за своими движениями и за тем, что делает отец, стало ее привычкой. И это тоже оказалось необходимостью из-за нашей особенности.

В голове я прокручивал слова высеченные в письме: дедушка заключил пожизненный контракт с управлением. Он не просто привел своего сына в обмен на жизнь, но отдал его на пожизненное служение. Папа об этом не говорил. Знал ли он сам? А может это уловка его куратора? Надо будет спросить.

— Каждый раз удивительно слушать твое сердце. — Даша крепче обняла меня. Эту крепость ее аккуратных рук я ощутил на спине. Она прижалась щекой к моей груди. — Мне это нравится и беспокоит. О чем ты думаешь?

— Об этом письме.

— Знаешь, твой папа всё решит. Я уверена. Он найдет решение, которое всех устроит.

— Думаешь?

Она отодвинулась и протянула руки, захватив мои ладони.

— Уверена. Сказала же. Твой папа не такой. Ему очень не нравится, что так вышло: кто-то посмел подойти к его сыну, которого он должен защищать, и вручил какую-то бумагу. Наверно всё это должно выглядеть как угроза. Но он знает, что делать. Просто сейчас злится, что допустил это, что это вообще произошло. Но если так посмотреть -с нами ничего не сделали, хотя знают, где мы.

— Да, наверное мы только-только привыкли к этому месту и к той жизни.

— Может этим и воспользовались? Поэтому именно сейчас?

— Надеюсь, люди не настолько чудовищны. — Хотя что я говорю? Я посмотрел на свою левую руку. Стянутая кожа о чем-то напомнила мне, но тут же влетело из головы. Но осталось беспокойство.

До нас донесся повышенный голос отца. Я хотел отпустить руки, но Даша остановила меня.

— Зря ты всё рассказал ей. Мне не хотелось бы, чтобы обо мне хоть кто-то знал, может быть особенно она. У нее изменится отношение к нам. Евгения Михайловна всегда прямолинейная, а в этот раз промолчала. У нее изменится отношение. Папа возможно готов был к этому и сам мечтал рассказать, но ей не просто это понять.

— Ты так думаешь? — постарался не показывать сильного возмущения. — Извини меня. Может ты и права. Извини. Но очень сложно. Было очень сложно и…было сложно, Даш. Она бы задавала вопросы, когда нам бы пришлось всё обсудить. Я виноват только в том, что не предупредил вас или не посоветовался.

— Наверно нам нужно время на это, как и Евгении Михайловне. Вспомни себя. Как думаешь, что там происходит?

Мы снова слышали папу. Я прошел в зал и остановился. Никогда не видел, чтобы папа так яростно разговаривал или что-то доказывал. Он вскидывал руки, шагал втуда-сюда вдоль деревянный полок для хлеба. Его глаза казались больше, чем обычно, а лицо менялось каждую секунду.

Евгения Михайловна стояла ближе к морозильной камере с мороженым и говорила слишком спокойно для себя. Я, наверное, дар речи потерял, поэтому Даша опередила меня:

— Не ругайтесь! Или что-то случилось? — она подошла совсем близко к отцу, а он будто очнулся и встал спокойно, оглядывая теперь нас всех. Рассчитывала ли она на это?

— Мы спорим, а не ругаемся, — проговорил папа, успокаиваясь на словах. — Я не знаю, как ей объяснить.

— Что объяснить? — спросил я и подошел ближе. Когда Даша подошла к отцу, я будто застыл.

— Ты рассказал не очень убедительно, — недовольно пробубнил папа.

— Вы не верите в то, что я рассказал? — посмотрел на Евгению Михайловну. — Вы считаете в ту минуту мне было дело до выдумок?

Меня это возмутило. Вот в чем дело - Евгения Михайловна не верит в ток!

— Твой отец говорит, что двенадцать лет назад у него случился такой удар, что как раз после этого проблемы с сердцем. И это может повториться, если он дотронется до Даши? — она с укором посмотрела на меня и вопросительно на Дашу.

— И что здесь не так? — я развел руками, а Евгения Михайловна перешла с одного места на другое.

— Это не может быть. Может вы это придумали или сами что-то не поняли. И это управление… Вы мне что-то не договариваете. Я понимаю, что мы знакомы четвертый месяц. И вы мне ничего не должны.

Я поднял глаза на часы. Надо что-то делать.

— Папа, пора закрывать магазин, если мы не хотим, чтобы кто-то нас услышал. Пожалуйста, иди закрой. Я подал ему ключи, и обратился к нашей знакомой:

— Евгения Михайловна, сейчас папа переживает, как выйти из этого положения. Завтра надо что-то решить. Я удивлен, что мы не верите в нашу историю, хотя должен вас понять как никто. Мы же можем с вами договориться как друзья? Примите или сразу, или дайте себе время, но не будьте такой прямой с папой. Не сегодня. Может быть вы в шоке, поэтому так реагируете? Мы наверное все в шоке, — я закончил, когда папа подходил к нам.

Даша вдруг выдвинула идею:

— Вы же согласны, что нам нужно всем подумать и отдохнуть. Мы с Ромой приготовим обед. Приглашаем завтра к нам. Вы отдохнете и спокойно поговорите. А на обеде надеемся услышать какое-то решение или повод обсудить вместе. Да, Рома? — она подошла ко мне и взяла за руку.

— Вы сможете не довести папу до очередного инфаркта?

Мой вопрос отрезвил врача.

— А ты, папа, сможешь обдумать наши дела насколько это возможно? Мне хотелось бы, чтобы ты смог потом поделиться с нами. Не нужно ругаться в Евгенией Михайловной. Мне тоже было непросто. Я еще помню, что точно в такой же день того года я спокойно сидел в своей комнате со своим другом за компом, и даже не мог подумать об энергии и наших предках. А еще сможешь успокоиться?

— Я спокоен, — отец поднял голову, давая понять мне, что очень хочет это показать. — Если она не будет переворачивать всё с ног на голову. Поедем домой, — он потряс ключами.

Отец с Евгенией Михайловной ушли. Я ждал, пока Даша сведет кассу. Стоял у задней дверь и смотрел на сухое поле и далекий лес за ним. Ветер качал верхушки крон, а рядом со мной выл резкими порывами. Застегнул куртку и только в этот момент почувствовал мелкую дрожь сначала в руках, затем во всем теле. Присел на ступеньку и надеялся, что в кассе сегодня много мелочи.

Утром я всё же вышел на пробежку, хотя Даша напомнила, что в ветреную погоду можно этого не делать. С папой мы всегда встречались у пятнадцатого или тринадцатого — посередине деревенской улицы, но сегодня я его так и не встретил. Когда вернулся домой, Даша сообщила, что он звонил: из-за плохого самочувствия пропустил, но на обед будет.

— Он сам звонил? Он бы не признался, даже если весь день чихал на виду у всех.

— Да, звонила его Женя, — Даша смеялась тому, что могла так назвать ее наедине со мной. — Но она убедила меня, что у него всего лишь давление. Она справится с этим. Если вдруг ты забыл, что она медик и на таких внезапных случаях специализируется.

— Так что-то серьезнее, чем давление? — я умывался и Даша в ожидании меня стояла рядом с полотенцем.

— Нет, Рома. Именно то, что я сказала. У нас полдеревни — бабушки с давлением. Это 70 процентов случаев, за чем к ней обращаются. Я об этом. И на обед они приедут. Машина осталась у магазина.

Весь день мы готовили. Даша решила устроить что-то вроде праздничного стола, хотя праздновать нам было нечего, но мы никогда не собирались за одним столом. Я считал, что сегодняшняя ситуация наоборот не позволяет нам расслабиться и сидеть спокойно, есть все эти красивые нарезки и вкусные салаты. Но с Дашей иногда лучше не спорить. Но когда стол был готов, я понял, что весь день был занят и думал только о том, какую тарелку подать девушке, чтобы она не заставила меня ее перемывать или искать другую, поменьше, и не думал о теме разговора, который ждал нас при встрече с отцом.

— Не трожь! — Даша ударила меня по рукам, когда я потянул резной кусочек сыра с тарелки. И рассмеялась. — Тебе надо переодеться. Посмотри на свою футболку.

— А у тебя вот здесь испачкано.

— Где? — она потянула руки к лицу.

Я подошёл к ней поближе, будто мне нужно лучше приглядеться.

— А вот тут, — я прикоснулся к щеке, будто показывал эту точку. Она хотела убрать полотенцем, но я опустил её руки. Чмокнул в щёчку, намереваясь потом поцеловать. Я будто готовился, если вдруг что, но тут нам помешал сильный стук в дверь.

Она тут же отворилась, и мы услышали голос Алана.

— А я вовремя! — похоже, он успел заглянуть из коридора на кухню, прежде чем мы подошли к нему. — Надеялся, что изменения хоть какие‑то возникли у вас тут в деревне.

— Как я рада вас видеть! Вы приехали! Как же? Ничего себе! Проходите же, вы так вовремя! - Даша естественно обрадовалась.

— Надеюсь на это.

— Да уж, вы точно вовремя, - я протянул ему руку.

Мы провели его в большую комнату.

— И где твой отец? Что это за кошмар? — он рассматривал вокруг себя и аккуратно сел в кресло. — Кофе есть?

— Если вы забыли, он живёт у Евгении Михайловны, но они сейчас уже придут. Мы с Дашей решили отвлечься и приготовили вкусный обед. Вам повезло приехать вовремя,- Даша тоже присела.

— Ну, тогда точно.

— Он не очень себя чувствует сегодня. Вроде давление, но в целом ничего, — я решил обратить на это внимание, понимая, что он будет обсуждать с отцом нашу проблему. И лишнее волнение отцу ни к чему.

— Да? Очень интересно, он ещё не выглядит как старик?

— Да вы что, — вступила Даша. — Но мы видели вас по телевизору. Смотритесь даже лучше, чем обычно. Евгения Михайловна была удивлена.

— Но вы с папой ровесники, не так ли?

— Кстати, об этой женщине. Как она тебе? — Алан расположился в кресле, будто уже не обращал внимания, что комната не в его стиле и не так мала для него. На его лице чуть показывалась улыбка, оставляя мысли для сарказма и игнора нелюбимых вопросов.

— Да я думаю, ничего.

— И мне нравится. Рома, иди надень, — Даша в это время уже залезла в шкаф и протянула мне рубашку.

Алан сощурил глаза и покачал головой. Что‑то ещё выдал бы.

Как только я успел справиться с кучей пуговиц, поторопился к двери, услышав, как она открылась.

Папа казался мрачным. Я обратил внимание, что ключи от машины позвякивали в руках Евгении Михайловны. Вдруг отец прямо посмотрел на меня. Он уже повесил своё пальто и пальто Евгении Михайловны, думаю, заметил ещё одно чёрное и теперь обратил внимание на шлейф парфюма, что всегда сопровождает его друга. Молча он прошёл вперёд, чуть не расталкивая всех. Гостья озадаченно уставилась на меня.

— Да. Алан из телевизора уже здесь.

Я пригласил её пройти в комнату, но, заглянув туда, она повернула на кухню, попросила показать, что мы там приготовили. К нам подошла Даша и успела обрадоваться приходу гостей, а мне ехидно шепнуть на ухо, схватив за руку:

— У него в гардеробе есть одежда светлее чёрного?

— Да, бывало. Ты вроде видела однажды. Может, тем летом у редакции, — я присел за стол. — Я хочу есть.

Евгения Михайловна восхищалась столом и помогла разложить ложки и вилки.

— Вы часто общались в Москве?

— Да, и не только в Москве. Он как раз первый, кто познакомился с Ромой, — с улыбкой ответила Даша.

— Зачем же? — фельдшер села напротив меня. Кухня у нас небольшая.

Мы все слышали, как в комнате общаются друзья, и ждали их к столу.

— Так присматривал за мной. Потому что… — я осёкся. Потому что отец Даши со своим компаньоном хотел сдать меня одному психованному врачу. Что, в общем‑то, и сделал. И способствовал тому, чтобы погиб мой друг. — А вы не потратили вечер или сегодняшний день на обсуждение с папой всяких деталей о нашей особенности?

— В том‑то и дело. Слишком много о чём говорили. До некоторых мелочей не дошли, или я не всё пока могу сопоставить. Наверное стол придется перенести в комнату.

— Алан присматривал за Ромой, потому что мой папа затеял не очень хорошую игру, — начала Даша, уже легче преодолевая себя. Я чувствовал, что она неохотно говорит об этом, но только она знала, что говорить нужно. — И это он рассказал ему всё. Как вам теперь рассказываем мы. Конечно, папа ещё мог и доказать. И он...

Она замолчала, рассматривая салат с гранатом перед собой. А я почувствовал, что Евгения Михайловна ещё колеблется — верить в нашу историю или в её искренность и точность, или нет.

Я поднялся:

— Принесу ещё стул.

Я прошёл в комнату. Алан и папа стояли в комнате и о чём‑то очень серьёзно разговаривали. Это я понял по лицу Алана: он не спорил с папой, а внимательно слушал, что тот докладывал ему. И его глаза показывали эту внимательность к другу. Даже не припомню, чтобы я видел его таким. Может, он устал с дороги? Рот его плотно сжат, без привычной расслабленной ухмылки, которую едва заметно. Её видят только те, кто хорошо знают этого человека. Кажется, что и зубы сжимает, но не для того, чтобы не выдать эмоции, а потому что папа доносит до него серьёзные слова.

— Думаю, это нужно сделать. Мне самому от этой мысли противно, — наконец ответил Алан отцу, когда я подходил, и тут же коснулся плеча папы, заметив меня, давая понять, что я у него за спиной.

— О, посмотри, а твой сын даром времени не терял! Выглядит намного лучше. Что ты с ним тут сделал? — папин друг перешёл ко мне и подтолкнул к выходу из комнаты. Его лицо, голос — всё тут же изменилось и наиграно заискрилось. — Я тебе завидую, Олег.

Обернувшись, я только заметил, как папа улыбнулся.

Но когда мы вошли на кухню, Алан выдал свою театральную улыбку. Глаза его заблестели. Представляясь Евгении Михайловне и беря её руку, он мгновенно поменял лицо, тон голоса, что придавало ему особый шарм.

— Повторю свои слова, которые сказал секунду назад. Значит, это вы — та женщина, которая заставила его отойти от сына на полкилометра.

— Ал! — отец, заняв место рядом с ней, одёрнул друга. — Не слушай его.

Алан сел по другую сторону женщины, оказавшись рядом с Дашей.

— Что же вы сказали? Этого я не слышала, — Евгения Михайловна не убирала улыбку с лица.

— Что завидую своему другу. Могу сказать, что ты первая женщина, которая так серьёзно схватилась за него. А он за тебя.

— Он вам это сказал или заметили сами? — она взглянула на папу, который придвинул стул. А Алан вдруг встрепенулся:

— Так не пойдёт. Мы вроде познакомились, а я слышу, как мне кто‑то «выкает». Мне повториться? Меня можешь называть по имени, и все меня так называют, напомню сразу, если кто‑то забыл случайно за пару месяцев.

— Тогда просто Женя, Алан. Приятно увидеть человека, которому Олег доверяет.

— Взаимно.

— Ты так считаешь?

— Жизнь уж точно доверил. О, Даша, Даша, беги, в коридоре там, принеси! Я забыл.

Он отправил Дашу, и она вернулась с бутылкой вина.

— Это всё, что ты привёз с собой? — папа скептически посмотрел на друга. Они ещё поспорили, кому можно пить.

— Во‑первых, такого вы точно не пробовали, во‑вторых, Даше можно. Дима при мне, знаете, сколько выпил? Один бокал можно, — он наливал ей. — Ничего страшного. Рома, только попробуешь. Придётся нам с Женей распробовать. Неужели Олег не рассказал такую мелочь, что у него непереносимость алкоголя? — Алан отвечал на вопросительный взгляд Евгении Михайловны. — Это из‑за того подпорченного гена. Испортили всё удовольствие.

— И у Ромы?

— С тобой и правда приятно разговаривать. Так почему же возникли сложности понять эту особенность? Ладно, Рома — у него всё пошло наперекосяк. Но, Женя, неужели никогда не встречала пациентов, у которых, может быть, намного быстрее всё заживало, или свет моргал, как с привидением, во время процедур, они боялись некоторых аппаратов? А? За всю практику… — Алан остановился, протягивая улыбку, замечая ответную реакцию на лице женщины. Словно сделав для себя открытие, она оглядела нас, остановилась на глазах отца.

— Был один ребёнок, — начала она, вернувшись к Алану. — Давно это было. На одной из практик. Мы приехали на два дня в одну маленькую больницу. И мальчик поступил на скорой. Но родители просили не делать рентген. Было похоже, что мальчик упал с велосипеда, или они так сказали, уже не помню. Странные были родители и вся ситуация. Думаете, он тоже с этим геном?

— Похоже на то. Не бойтесь, это не так страшно.

— Всё равно это сложно понять. Но пусть это не так страшно, но как друг тут же приехал сюда. Мы только вчера получили ту записку.

— У меня как раз было свободное время.

— И как так быстро примчался? Из Москвы сюда ехать весь день. Ты не похож на человека, который будет всю ночь трястись по нашим дорогам.

Я переглянулся с отцом. Было немного смешно следить, как Женя и Алан спорят. Я вдруг понял, что они чем‑то похожи: обе — достаточно сильные личности, готовые отстоять своё мнение, а может, просто поспорить, лишь бы за ними осталось последнее слово. Открытые и жизнерадостные. И без особенности.

Случайно отец окружает себя такими людьми? Но я могу его понять. У каждого из них свои проблемы, но они готовы друг друга поддержать. Очевидно, папин выбор не случайный. Я даже по‑другому взглянул на Евгению Михайловну.

— На вертолёте добрался.

— Вы что, шутите? — Даша не смогла сдержаться.

Он обратился к ней:

— Ты не знаешь, как нуждается МЧС в новом оборудовании. За это они готовы устроить экскурсию. Но обратно это не прокатит.

— Уж точно шутит, — выдал я.

— Почему ты мне не веришь?

— Верю. Просто удивил.

— А, — Алан снова посмотрел на меня тем взглядом, которым начал приглядываться, как только пришёл.

— Так какие у вас мысли об этой ситуации? Папа, ты принял какое‑нибудь решение? Наверное, стоит позвонить в управление, чтобы узнать, чего от тебя хотят, и потом думать.

Папа молчал. Я внимательно смотрел на него.

— Что такое?

— Я позвонил ещё вчера.

Я наверно был удивлен, потому что всякие слова испарились из головы. Только чувствовал, что разозлился. Через какое-то время ко мне вернулись всякие мысли: папа снова обошелся без меня, даже не посоветовался. Но пока заговорил Алан:

— Конечно, Рома, ты прав. Зачем обдумывать пустое. Его куратор догадался, что Олег угрожал раскрыть список имен, но этого не сделает, потому что он знает твоего отца и тот не станет идти против людей, ведь это значит натравить всех против людей с особенностью. Все будут тыкать пальцем на эти фамилии, никто не будет разбираться, кто кого заразил геном и что вы чувствуете при этом. Если ты чем-то особенным отличаешься от человека, то это страшно, согласны? — Алан остановился на лице Евгении Михайловны. — Но то решение, которое он предлагает, я считаю единственным верным, хотя оно будет самым сложным и долгосрочным. Мы вытащим список на всеобщее обозрение, но с целью создания места для помощи людей с особенностью. Так сказать что-то против управления. А эту организацию заставим расформироваться. Если правильно донести до людей, то они же и сделают нужное нам дело. Сила управления только в том, что о ней никто не занет, о ее деятельности. Но то, что случилось с твоим другом, говорит о том, что любой человек может быть неправильно понят.

— Особенно после выпуска списка фамилий, — еще в неосознанном шоке добавил я.

— Именно. Но целью этого разоблачения будет создание нового места, куда такие, как ты, как Даша, могут прийти и научиться жить с энергией или найти помощь.

— Вы не думаете, что собрание людей с энергией выглядит опасно для всех остальных? Я к тому что многие могут так увидеть это сборище. И как это будет организовано? — Даша спрашивала спокойно и заинтересовано. Этому я тоже удивлялся.

— Я помогу продвинуть эту идею официально сверху. Можно предложить наказание за использование энергии как нечто опасное, этого будут ждать обычные люди. Но и деятельность управления надо прекратить.

— Как вы это провернете? — я посмотрел на папу.

— Да, это будет сложно, и потребуется ни один год. Это как паутина, в которой сложно понять у кого какая роль. Но это единственное решение, как сказал Алан. — Папа говорил уставшим голосом, как будто обдумывал это всю ночь. Наверно это так и было. — Не жду, что люди примут нас, точно не в этом поколении. Но это письмо дало мне понять, что если я этого не сделаю, то в чем мое отличие от твоего деда? Предлагаю построить что-то вроде школы, или санатория, не знаю, как это назвать, где мы пригласим специалистов, многим нужна или психологическая помощь, или место в жизни, где их поймут и примут. Со временем есть возможность разработать заглушку для особенности, и тогда даже у вас будет шанс создать семью.

Злость от того, что он сразу не рассказал мне и не дал возможность участвовать в его принятии решения, обсудить вместе с ним, сменилась удивлением и попытками обдумать эту новость. Но тут папа продолжил, и почему-то следующие слова принять оказалось сложнее:

— Я уеду сегодня вечером на пару дней.

— Сегодня? Зачем?

— Рома, надо встретиться с некоторыми людьми. Например, с Ириной и Сергеем — помнишь, я говорил? Надо решить всё сразу, раз дали три дня. Надо оказаться первее.

— Да, поедем сегодня в Москву, — добавил Алан. — Остаётесь за старших. Роман, тебе не очень нравится эта идея?

— Да, не нравится.

— Обещаю, ничего не случится, — Алан поднял бокал.

Мне расхотелось есть. Но Алана добавил:

— Я уже хотел спросить, что вы сделали с этим мальчиком — иногда его не узнать. Но нет, уже вижу знакомую реакцию на внезапное изменение его планов. Рома, не хмурься и не расстраивайся. Просто прими как факт: с появлением того человека, что передал тебе письмо, всё изменится. Вы тут слишком быстро пустили корни — так нельзя, нельзя расслабляться.

— Думаю, на эти пару дней мы можем объединиться — вы можете пожить у меня. Как вам идея? — Евгения Михайловна поймала мой взгляд и только тогда растянула добродетельную улыбку. Но теперь она казалась не моим другом, с которым я мог делиться тем, что думаю, а какой‑то отдалённой женщиной, знакомой. — И магазин ближе от меня. Кстати, Рома не всегда такой. К нему нужно найти подход.

— И как успехи? — Алан лишь попробовал вино на вкус и поставил на стол. Также сделала и Евгения Михайловна.

— Рома, — я снова поднял голову на зов Евгении Михайловны, — тебе не хочется отпускать отца в Москву?

Я отодвинул свой стакан.

— Да, меня это не очень радует.

Папа следил за моими движениями и заговорил со мной уже без своего задумчивого угрюмого вида:

— Я помню, что ты сказал мне, что если не сможешь хоть кому-то помочь, то не видишь смысла в особенности, которую носишь в себе. Если мы создадим место, куда все смогут обращаться, мне твоя помощь очень нужна будет, понимаешь, сын? — Он продолжил, заметив, что пока мне сказать нечего. Честно говоря, я пока всё переваривал. Весь этот разговор казался слишком серьезным. Было предчувствие, что всё надвигается с огромной скоростью: только вчера всё казалось привычным и обыденным (уже обыденным!), как одним человеком в один момент время поделилось на до и после. Снова. Больше не будет спокойных дней, когда самым тревожным было — лишь тревожное сновидение. Еще тогда я знал, что проснувшись, встречусь с дорогими людьми, и это поможет мне забыть кошмар и идти дальше по мелочам этого дня. Теперь и этого ничего не будет. Мы вступаем в борьбу слишком крупную, будто готовились к ней, собираясь с силами. — На создание такого места, приюта, как бы это не назвать — уйдет несколько лет. Мы можем на этом месте, вместо этого дома построить здание побольше и в течение двух-трех месяцев очень активно помогать им: даже если нужно прийти в себя и понять, что это за энергия в них, или помочь сосредоточить ее в их руках, может подсказать кем им быть, найти дорогу в жизни, или обрести ее, если они уже сошли с нее. Я думаю, мы не будет закрывать глаза на тех, кто перешел черту, но если определить причину этого — мы можем помочь даже им. Я столько встречал людей, которые боялись себя и остались затворниками или решили, что сошли с ума, а их друзья отвернулись от них. Одни потеряли работу, другие семью, кто-то потерял себя. Но все они — люди. И завтра их вдруг в два раза меньше не станет. — Папа уже обращался ко всем. — Мы живем в ХХI веке, когда можно другими силами постоять за себя. Я уверен, если донести до людей, что управление для борьбы против нас не нужно, его надо уничтожить, они поймут, пусть и не сразу.

Заговорил Алан, но папа, закончив свою речь, ждал моего ответа или хоть какого-то комментария. Я знал, что сказать, но мне опять нужно было время. Хотя бы пока его друг говорит:

— Завтра я встречусь с некоторыми людьми, которые помогут в этом. Мы знаем не все лица сверху, которые состоят в управлении, но начнем с этого. Машу многие знают в Москве, она часто выступала как секретарь или переводчик, хоть какое-то знакомое имя. Она нам тоже поможет.

— С кем конкретно вы хотите встретиться? Кто заинтересован закрыть эту организацию? — к Алану обратилась Евгения Михайловна. Она тоже чувствовала важность разговора.

— Может и президент. Не думаю, что ему нравится, когда есть неподотчетная никому организация. Если выйти на международный уровень — так может показаться, что наша страна не вылезла из средневековья.

— Ну, на международный уровень точно показываться не нужно. А ты что думаешь? — Папа покачал головой и снова смотрел на меня.

Говорить то, что думаю. Что в голове.

— Я понимаю. Да. Это хорошая идея в очень сложном исполнении. Мне бы хотелось встретить людей, которым нужна помощь. Но с чем мы столкнемся, если будем стоять за то, чтобы организацию, которая осталась незаметной столько лет, просить закрыться? Как окажемся в безопасности мы и люди, которые обратятся к нам, или люди с фамилиями из списка, если мы его раздадим СМИ, как ты планировал, там могут оказаться люди не при чем? К тому же много тех, у кого испорчен ген, побоятся прийти к нам.

— С последним ты как раз способен помочь. Возможно нам буквально придется искать тех, кто носит в себе особенность. Другие со временем придут, услышат о нас. А об остальном стоит подумать. И желательно до того, как мы хоть к кому-то решим обратиться и выдать наше предложение, у нас должен быть план на всё, ответ на каждый вопрос. — Может все-таки есть человек, у которого список лиц, что в составе управления? Не может же быть всё у кого-то в голове. Всегда есть следы на бумаге, — Алан вдруг загорелся какой-то идеей.

— И, Даша, нам нужен твой отец. К сожалению, без него мы не сможем продвинуться.

— Вы имеете в виду, что у него есть информация о людях с особенностью?

— И это тоже. Но я хочу предложить ему участвовать в нашем деле.

Я внимательно посмотрел на папу: он серьезно?

Даша замялась.

— Его порадует тот факт, что он может быть рядом с тобой. А через тебя мы, думаю, сможем с ним договориться о продуктивном сотрудничестве. У него есть связи, которые нам понадобятся. И наша идея ему тоже понравится, потому будешь ты, потому что против тебя он не пойдет, и потому что заданием, о котором шла речь в письме — это снова он. Но я не буду снова сдавать его. Позвони ему. Ты не дозвонишься, но скорее всего он с тобой свяжется в скором времени. Объясни ему и скажи, пусть свяжется со мной, желательно поскорее. — Даша кивнула. Отец отпил чай. — Женя, ты понимаешь, что всё действительно так, как я пытался тебе объяснить. Ты можешь на все закрыть глаза и забыть. Если тебе не хочется встревать в это всё… В общем-то, скоро могут наступить тяжелые времена. Может пока меня не будет, ты подумаешь.

— Честно говоря, думаю мне сложно было поверить, потому что я увидела насколько эта история тяжела, страшна, и мне не хотелось представлять, что всё это вы уже пережили. И сейчас я вас слушаю и не могу найти слов. Вам практически сломали жизнь, а вы собираетесь помогать другим? Мне сложно представить, что есть такие люди, кто чувствует боль прикасаясь к другому и всё это из-за ошибки предков. И кто их будет винить, если они сами оказались жертвами.Но я обязательно пойму вас и постараюсь помочь, если моя помощь нужна.

— Конечно нужна, — зачем-то выпалил я. Мне понравились ее откровенные слова.

— Только сейчас я могу представить, что ты чувствуешь, Рома. И то едва.

Алан сидел не очень довольный и наконец выдал:

— Олег, я не согласен с тобой. Диме здесь не место. Извини, Даша. Но люди не придут к тебе, пока он будет рядом.

— Давай еще подумаем об этом.

— Почему же это плохая идея? — Евгения Михайловна обратилась ко всем.

— Я никогда не смогу ему доверять! — Алан вспыхнул, будто вспомнил что-то.

Все посмотрели на Дашу.

— Не давите на нее, — вступился папа. — Стоит еще подумать над этим. Но поговорить с ним придется.

Алан что-то прошипел себе под нос и потянулся за салатом.

— Значит, вы планируете на этом месте, на месте этого дома построить убежище для подобным вам людей? — Евгения Михайловна осторожно пояснила, оглядывая нас.

— Пока это всего лишь мысль, даже не планы, — наконец спокойно заговорил папа. — А где еще? Здесь тихо. Или это плохая идея?

— Нет, вроде ничего, — она улыбнулась, отвечая. Я бы на ее месте боялся, если бы папа захотел куда-то уехать и там строить приют для беспомощных. Она определенно не хотела, чтобы папа оставлял ее, или боялась остаться одна. Она привыкла к нему. Я поймал ее взгляд. — Здесь земли много, она ничья. Можно построить рядом, этот домик милый. К тому же у Ромы с Дашей тоже должен быть свой уголок.

Мне очень хотелось посмотреть на Дашу в этот момент, но не стал.

Чуть позже, когда мы вышли из-за стола, Алан устало уселся в кресло в большой комнате, что-то спросил у Даши. Папа остался на кухне с Женей, но после нашел меня и попросил пройтись с ним до магазина. Я поспешил за ним.

Папа казался мужественным, спокойный, в отличие от своего друга, всегда рассудительным, но не готовым делиться со мной мыслями, что иногда глубоко тонут в его голове, и часто это тоже отражается на его лице. Может это наша с ним привычка? Но он всегда откликается и всегда все слышит, хотя вид у него, будто всегда занят какими-то расчётами.

Мы шли медленно, пока молчали, и я догадался, что он вывел меня поговорить, и не скрою, был рад, если это действительно так. Я чувствовал, что мне это необходимо.

Решил начать первым, раз папа не может. Молчать всю дорогу мне не хотелось.

— Кажется Евгения Михайловна просто очень переживает за тебя.

— Да, наверное, — отрешённо ответил он.

— Думаешь, хватит двух дней?

— Надо будет всё обдумать, прежде чем сделать следующий шаг. Да и Дима всё же может появиться, надо пообщаться. Поэтому не переживай, я быстро вернусь.

— Хорошо. Давно ты его задумал?

— Наверно полгода назад, — он улыбнулся. — Задумался после твоих слов. Ты даже не до конца осознал, как жить с этим, что делать дальше, но понимал, что чувствуешь.Тебе хотелось направить особенность на полезное дело. Мы можем помогать таким как мы, верно? Ты же тоже хочешь этого? И если всё получится, нам возможно придется работать с Димой.

— Тебя это беспокоит?

— Немного. Алан прав, мы не можем на него положиться. Он будет как дыра в заборе. Мы будем знать об этом, но не будем браться чинить, потому что иногда это удобно, но чаще всего мы не будем замечать, а в то же время черти-что будет вылезать оттуда.

— Может не всё так плохо. Он тоже загнан в угол.

— Может и так, Рома. Никто не согласиться, чтобы мы открыли такое место, если один из сильнейших людей с энергией непонятно чем и где занимается. Если он будет с нами, то не только все будут спокойны, но он еще поможет нам. И ты правильно сказал, ради Даши он согласится.

— Да, скорее всего согласится. Вряд ли ему понравится эта идея. Но быть ближе к Даше он захочет.

— Я тоже так думаю. Хотя...

О чем же ты еще думаешь?

— Что же еще, папа?

— Рома, этого ничего может и не получиться, понимаешь? — он и так медленно шел, но тут остановился. Что он имеет в виду? Если сейчас поедет в Москву, то не вернется? Если попытается предложить кому-то идею, то не будут даже слушать? Есть процент того, что сегодняшний день может быть последним? Всё будто повторяется: он снова уедет и когда появится — сам не знает. Это всё мечты. Воздушные или песочные замки, но только не четкий план действий, который можно реализовать. От этих мыслей по спине побежали мурашки.

— Но у тебя есть план?

— Да, есть, — мимолетно бросил он. — Я хотел бы тебя попросить продолжать работать над собой. У тебя лучше получается. Женя сказала, что ты смог ей рассказать, а я знаю, как тебе сложно дается. Продолжай стараться говорить, что у тебя на душе. Нам нужно разобраться с твоими снами. Ты не отдыхаешь, и это не мелкая проблема. Если ты не справляешься сам, мы подумаем, что можно сделать, хорошо?

— Да, я знаю. Если ты тоже будешь беречь себя, мне будет спокойнее. И вернешься через два дня.

Папа рассматривал мое лицо. Затем в уголках его глазах рассыпались морщинки.

— Договорились. Я стараюсь ради тебя. — Он протянул мне руку, чтобы пожать, и обнял. — Ты очень сильный духом, если хочешь знать. Я не знаю, что делал бы на твоем месте. Ты правильно как-то сказал, что родиться с энергией и всегда знать о ней и вдруг проснуться однажды с этой силой — совсем разные вещи. Но ты всегда правильно размышляешь и поступаешь правильно. Мы найдем Валентина и продолжим работу. Найдем способ, чтобы ты чувствовал себя лучше. Выветрим фиолетовую девчонку из твоей головы и уменьшим энергию.Мне хочется, чтобы ты не боролся с собой постоянно, чтобы смог полноценно жить, радоваться жизни, чтобы получилось с Дашей. Она хорошая девушка.

— Спасибо.

— И в ноутбуке в магазине есть видео. Это на всякий случай. Имей в виду.

— На какой случай?

— Надеюсь, он не возникнет. А если понадобиться, ты поймешь. Просто на всякий случай. Запомни.

Мы прошли дальше. Сегодня ветер стих, но небо закрылось сплошным серым полотном. Сложно сказать, собирался ли дождь, но впервые стояла духота. Так странно, что погода утихомирилась. Еще вчера нагоняла тревогу. Трава на полях, во дворах и на обочине еще даже не показывалась, но земля подсохла, теперь серым песком сыпалась от ботинок.

— Думаю, надо придумать какое-то название нашей затее, — теперь уже с воодушевлением предложил отец, будто сейчас мы не говорили о более странных вещах. Но стоит ли давать имя мечте — если ничего не получится, падать будет больно. Я понял, что отношусь к тем людям, которые не хотели бы попусту мечтать, чтобы потом столкнуться с разочарованием. Мне проще думать так, если бы ничего не вышло: я вроде хочу и жду прекрасного события, но в большей степени не очень-то надеюсь на исполнение задуманного, я жду худшего варианта и морально готовлюсь к нему, мне на это нужно больше времени, чем остальным, которые задумываются о провале лишь после принятия неудачи, даже не вовремя. Но я знаю, что лучше думать о плохом, тогда не так больно будет принять неудачу, я смогу пережить очередной удар. Но, а если всё задуманное воплотится — я буду ярче чувствовать радость и счастье! — Как думаешь? Эй? Это будет не школа все-таки, может потом. Оздоровительный лагерь тоже не подходит. Реабилитационный центр — слишком страшно и болезненно. — Отец смотрел то на меня, то в пелену неба. И мечтал.

Прервал его:

— Думаешь, эта деревня — подходящее место?

— Теперь думаю, да, ты не против?

— Нет. Совсем нет. Может что-то вроде «Дома надежды»?

— Слишком банально, но что-то в этом есть. Надо узнать, как можно это оформить юридически, отсюда будем плясать. Да, это что-то вроде дома помощи. Это будет домик в три этажа…— И он мне начал расписывать картинки, которые оказывается уже видел в своей голове.

Спросил его о дочери Евгении Михайловны, и оказалось, что Алан смог договориться: по окончании учебного года она сможет забрать дочь. Если позволит видеться с отцом и в целом всё будет нормально, то к концу лета он официально позволит оставить у себя. Но я понял, что Алану это дорого обошлось, и расплачиваться папе с ним всю оставшуюся жизнь. К тому же пришлось обратиться за просьбой к людям, которые нужны были нам в нашем деле, и станут ли они снова помогать — вопрос. Но это мелочи. Папа еще не рассказал Евгении Михайловне, боясь, что ей придется еще два месяца сидеть в ожидании дочери, а это тяжело.

— Когда знаешь примерное время, когда знаешь, что ожиданию точно придет конец — ждать легче. Она должна знать.— Так я убедил его всё рассказать ей.

Я думал о том, как много друг делает для него. Кто посмотрит на Алана — никогда не подумает, что он способен даже не сочувствие. Наверное это делает его поступки ценнее.

— Может это будет благотворительный фонд? Тогда мы сможем найти желающих нам помочь, а их имена пусть светятся в газетах? — я аккуратно предложил отцу, когда мы шли обратно. — Если домик будет рассчитан на поддержание людей с энергией, которым придется и учиться, и жить, и работать там, то так будет и нам проще.

— Возможно, — согласился папа. — Но опять же, как назвать фонд?

— У меня всегда в голове мысль — что при нашей сущности, с нашими генами, особенностью, нам нужно всегда оставаться в здравом уме, что бывает сложно. Но для того чтобы не навредить ни себе, ни кому-то еще, надо сконцентрироваться и всегда быть на чеку. Быть ближе к точке уравновешенного эмоционального состояния. Я не говорю, быть как Алан с его невозмутимым видом. Наверно он родился с лицом, скрывающим эмоции и готовым их выдержать, но сложность в таких людях, как мы, в том, что мы наоборот слишком чувствительные, и нам приходится закрывать их далеко в себе, ведь мы не можем, как все, их выплеснуть, когда захотим — это чревато выбросом энергии.

— Ох, Рома, длинная речь. Но всё так.

Я вспомнил, что всему виной вино, которое я попробовал, и вот я уже болтаю. Попытался вернуться к мыслям и продолжил:

— Ладно. Я к тому, что выбросить энергию возможно. У меня получалось пару раз, кстати. Наверное у тебя не было таких острых ситуация и не было надобности в этом, но я попробовал. Но в некоторый момент не получилось, например, потому что я не смог сосредоточиться, эмоции взяли вверх. Я согласен с тем, что надо быть ближе к нулевой точке эмоционального состояния. Быть ближе к нулю. Так можно и назвать. Люди потом это поймут, название объяснит деятельность нашего фонда.

— Удивительно, как ты всё обдумал. Мне это нравится, знаешь.

Сегодня он разговаривает со мной слишком мягко, будто перед ним маленький ласковый мальчик, сын. Я знаю, что это значит. Меня это огорчает и радует, но больше огорчает: так папа скрывает волнение.

— Папа, знаешь, о чем о хочу тебя попросить?

— Что же?

— Ты сам мне напомнил, что я должен говорить, стараться говорить, что думаю, и в том числе это поможет мне справиться с кошмарами. Но есть кое-что, что мне мешает. Наверное только за последние месяцы у нас получилось узнать друг друга. Жаль, что не было возможности много лет, хотя ты меня помнишь ребенком, я, к сожалению, нет. Я рад, что у тебя есть в памяти мои первые пять лет, но я не об этом. Лучше поздно, чем никогда. Встреча с тобой — самое важное событие в моей жизни. Я бы как-то выразил иначе, с большим блеском, но не умею. Но иногда мне не хватает от тебя …— я хотел сказать «правды», но побоялся обидеть его, — того, что на уме у тебя. Ты сам не делишься своими намерениями. А мне так хотелось бы почувствовать еще и то, что ты доверяешь мне.

Папа сдвинул брови, в глазах уже не было блеска, они казались меньше, будто луч солнца сверкнул по лицу; уголки губ опустились, как бывает у маленьких детей, выражающих недовольство, но папа вероятно огорчился моим словам и не ожидал их услышать от меня. Глаза его бегали по моему лицу, пытаясь понять услышанное, а мне интересно наблюдать за ним, за некоторыми его чертами, которые редко удавалось застать. Мне еще многое стоило узнать о нем, еще недостаточно тех нескольких месяцев, которые я наблюдаю за ним, чтобы поспеть за целой жизнью и понять отца до конца. А это значит, что многое интересное впереди. Мне вспомнились чувства в машине, когда он спас меня из старой больницы. Мы оба мокрые насквозь после бассейна чувствовали неловкость, вероятно. Он дал мне сухую рубашку и пытался рассказать, что он мой папа, а я сразу выдал, что всё знаю. Тогда он много говорил, а я был рад ему, но все же не чувствовал к нему привязанности, какая есть у любого ребенка к отцу. А сейчас…

Я понял, что слишком сурово выложил свои мысли. Значит делиться мыслями получается, но в каком формате? Поймав мою улыбку, он расслабился. Но и не знал, что сказать.

— Тогда прости меня за это, — он развел руками, тем самым стараясь придать голосу твердость. Тогда я понял, что уж слишком надавил на него, точнее моя речь показалась обвинительной. Вот почему я никогда не прихожу к тому, чтобы говорить прямо и откровенно — мне тяжело видеть как человек, стоящий передо мной, которому я это говорю, переживает. Вот почему человечество научилось лгать. Одна половина человечества. Вторая делает это по привычке.

— Я не хотел обидеть тебя или… Я увлекся. Вот видишь, я поэтому… Поэтому я не люблю всего этого, — я отошел от него, поняв, что разозлился сам на себя, и во мне всё кипело. — Я хотел по-другому. Да что ж такое! Я не обвиняю тебя! Я только хотел поделиться с тобой! Поделиться! А вышло!

— Да всё в порядке! — папа вдруг подошел ко мне и придержал за плечи, чтобы я смотрел на него. — Я понял. Всё нормально. И мне хочется снова что-то подобное услышать. Понял? — Он широко улыбался, и мне казалось, что разговаривал со мной как с маленьким ребенком. — Я только не знаю, что ответить. Наверно я привык работать один и надеяться только на себя. Да, Алан просто умеет вытащить из меня слова, поэтому получается, что иногда ему я всё выкладываю. Но я не нарочно, понимаешь? Мне хочется делиться с тобой. Значит нам вместе надо работать над собой, да? Это еще лучше — если мы будем это знать и уметь в виду. Надо не бояться говорить или…— он подбирал слова.

— Задавать вопросы?

— Да-да. — Он вдруг хлопнул меня оп плечу, рассмеявшись при этом. — Вино тебе, знаешь ли, лучше даже не пробовать.

Я тоже рассмеялся.

— Уж как-нибудь справлюсь. Это не у меня печень отказывала!

Через два дня папа действительно вернулся. Затем наступили неопределенные месяцы, когда мы начали разбираться, как открыть фонд и начать стройку - ведь получится или нет, дом должен стоять, а время шло. Поэтому папа начал строить его сразу, тем временем мы разбирались во всех мелочах. Но сложнее всего нам пришлось с тем, как объяснить всей стране, что это такое управление специальной группой по обнаружению и ликвидации критически опасных единиц, и кто мы такие — потомки ученых, которые совершили ошибку. И почему мы важны, а странная структура опасна и уже не нужна. Мы — люди! Во-первых, мы такие же люди, которые хотят жить, которым это дается сложнее из-за общественного мнения и страха, но мы тоже боимся. Мы с отцом выложили интервью с нами в интернет, разместили в газетах, на телевидении подхватили (не без помощи Алана). Никто из нас не знал, как оградить себя от потока вопросов и не только со стороны граждан, ведь необходимо было обозначить источник этой информации, иначе она воспринималось бы как нечто выдуманное. И в этом нам помог Валентин. Его даже пригласили на одну передачу, где он кратко рассказал обо всем. На встречи же с министрами здравоохранения, обороны и другими ходили отец с Аланом. Всю эту историю приняли холодно, объяснив, что наш поступок выглядит некрасиво: если бы по-тихому пришли и объяснили хотя бы министру здравоохранения, что была такая история, он бы всё это уладил. Но его слова только подтверждали, что такого бы точно не случилось. Открыли несколько уголовных дел, в том числе в деле Дэна. Я понимал, что это нужно, чтобы подтвердить причастность врача и Юрия Юрьевича, а также отца Даши, на которого дело было заведено давно, и он уже выплачивал огромную сумму, пусть это было еще заведено управлением. Дело пересматривали. Распутывая огромный странный клубок между министерствами и управлением, мы не смогли найти никакой информации об Ольге, что тяжело переживала Даша. Но нас отвлекало то, что мы строили дом и растили в себе надежду на лучшее. У нам был огромный проект трехэтажного дома из бревна, как задумал отец. Нам помогала не только Евгения Михайловна, но и двое мужчин и одна девушка, которые пришли к нам на зов из газет. Они были энергоположительные и не могли найти место в жизни, и теперь помогали нам. Девушка двадцати семи лет, которая хорошо знала несколько языков, так как занималась самостоятельно, в дальнейшем могла этими же знаниями делиться с кем-то еще и таким образом помогать людям найти себе занятие. Двое мужчин оказались братьями и были строителями, поэтому поспешили приехать к нам. Один из них пытался построить семью, но очередная попытка разваливалась, так как очень непрочным оказывался фундамент у необычного человека. При откровенностях все боялись связываться с сумасшедшим, как обычно принимали таких людей, как мы.

Оказалось, большинство людей не знало своих родственников, которые участвовали в этой затее при разработке гена, настолько всё было засекречено. Были сменены фамилии, даже без записей об этом, или были потеряны сами люди и связи с родственниками. Поэтому выброшенная нами информация в интернет не очень напугала сотрудников управления. Получится ли искоренить структуру? Никто не говорил в лицо, что вот, это я — сотрудник из управления. Но нам нужны были факты существеннее, чем интервью с нами. У нас не было самого важного - хоть каких-то документов.

Мы добивались, чтобы в медкартах людей с энергией делали пометки, и многие из них хотели этого.

За те пару дней, пока отец был в Москве, он еще успел обдумать и обговорить один момент: созвонившись с Валентином, он выяснил, что есть маленькая вероятность мне помочь. Поэтому постарался договориться, чтобы открыть лабораторию его отца и начать работать над заглушкой. Валентин считал, что сможет разработать ее, тогда я смогу жить без кошмаров и фиолетовой девушки в голове. Смогу ли я помогать людям забирать у них лишнюю энергию, смогу ли безболезненно прикасаться к Даше было непонятно. Но отключив этот побочный эффект, можно было бы подумать и над этими вопросами. Я с нетерпением ждал результатов. До того как к нам обратились первые энергоположительные люди, но уже после публикаций о нас, Валентин смог выехать из Чехии и приехать к нам. У него были новости.

Когда по улице сладко разносился аромат жасмина, а солнце, будто поняв, что уже наступило даже календарное лето, не щадило никого, когда мы все привыкли к этому сухому знойному лету, в эти последние дни июня нас снова навестил Алан и привез Валентина. Если папа готов был понять меня и согласился на своего рода эксперимент с этой заглушкой, то его друг категорически сопротивлялся. Но не стоит его винить — он не испытывает каждодневные трудности, прикасаясь к людям, не у него генетическая ошибка. Думаю, он не доверял Валентину или боялся, что станет только хуже. Может он реально смотрел на вещи, а не как я — с большой надеждой.

Пока не увидел рыжего врача, не понимал, как рад ему, и как мне тяжело его видеть — он будто один из людей из прошлой жизни, из того периода, когда я был кем-то другим, но не тем, кто я есть сейчас. Сложно это объяснить даже себе. Вспоминая, что познакомился с ним на презентации стартапа, о котором мечтал мой друг, мысленно пробежался по уголкам памяти, захватывая моменты с Валентином — всё связанно с энергией, с тем, кем я уже был при встрече с ним. Он один из тех людей, которые сразу знали о моей особенности, один из нас, и это оставляло волнительный оттенок от встречи с ним, в целом от его приезда. Мне вдруг захотелось вспомнить мелочи тех поездок, которые мы совершили вместе, но в то же время меня напугали всплывшие ощущения. Какая-то дрожь поднималась внутри при его появлении, при каждом его слове или шаге, пока мы ходили на стройку, где отец рассказывал Алану и всем нам, насколько он продвинулся в работе, не только над домом. Алан задавал ему вопросы, которые в моей голове никогда не родились бы. Папа оживился и с глубоким воодушевлением объяснял другу. В такой момент Валентин наконец заговорил со мной:

— Вы тут неплохо устроились. У вас правда получиться помогать всем таким, как мы?

— Если приложить усилия. Кто-то должен. Папа считает, что наше дело — положить начало этому.

— А ты что думаешь?

Он прищурился на солнце. Его рыжие волосы коротко подстрижены, теперь он не походил на свою сестру, отличался от того Валентина, которого я помним. Даже в поведении он казался спокойнее, хотя это могло быть от усталости с дороги. Но, присмотревшись в его глаза под прозрачным стеклом очков, все же мог поспорить с последним.

— Мне нравится эта идея. Сложнее выдержать мнение большинства людей, которых пугает то, что мы отличаемся от них, а они ничего не могут с этим сделать. Если мы можем помочь хоть кому-то, то можно считать нашу жизнь не бесполезной. Думаю, это важно. Плохо проживать ради того, чтобы стараться всю жизнь жить только для себя и умереть впустую.

— Тебе надо проповедовать перед потенциальными донорами! — он еле сдержал улыбку. — Ну ладно. У тебя есть успехи в прогрессе твоих способностей?

Я настолько же боялся, насколько и хотел, чтобы он начал разговор об этом, для чего собственно он здесь.

— Сразу к делу? — я рассказал ему о попытках скинуть энергию, как это получилось в театре с Дашей.

— Ну это уже интересно, это нам поможет. Вижу, ты уже готов делиться со мной. Олег рассказал мне о твоих кошмарах, что становится только хуже. Хотелось бы услышать от тебя.

На этой неделе мне не удалось поспать две ночи подряд.

— Возможно он преувеличил. Что могу сказать? Готов делиться с тобой, потому что понимаю — мне это нужно не меньше. А может это стремление не сойти с ума.

— Не думаю, что тут кто-то преувеличивает. Не понимаю только, почему друг твоего отца так против, но при этом помогает мне?

— Он имеет право на свое мнение, а помогает именно потому что друг.

— Ясно. Мне б таких друзей. Нам, кстати, придётся сразу же сегодня уехать. Он сказал, что сможет отвезти. Но всего лишь в область. Там есть подходящее оборудование, которое мы арендовали на неделю. А срочно, потому что один компонент привезут завтра утром и над надо сразу приступить. Но не думай, что это будет так легко. Вытеснение этой девицы — это как вывести яд из твоего организма. В один момент он накопится в тебе, это будет критический момент. Вероятно последние пару дней. Мне удалось сократить процедуры до недели за счет этого компонента, тебе повезло: для того чтобы разработать заглушку, мне нужен твой изначальный неиспорченный ген, хотя бы половину, и он у нас есть — твоя мама. Я уже с ней договорился, она не против. И отправит нам немного своей крови, поэтому надо торопиться. Как бы в дороге ничего не случилось. — Пока он наблюдал, как я удивился, продолжал: — В общем, я вытащу этот ген и присоединю к активному веществу, это некоторые гормоны и еще по мелочи. Но, Рома, это будет как перезагрузка твоего организма, а такое дело просто так не проходит. Каждый раз при подобном вмешательстве у тебя поднималась температура на пару дней, но в этот раз, как я уже сказал, скопление отравляющей крови приведет к…плохому самочувствию, мягко говоря. Поэтому нужно будет наблюдать тебя постоянно. Я буду с тобой. В последние пару дней ты может и не будешь осознавать ничего. Готов к подобному?

Мне нужно было время принять эту информацию.

Валентин быстро договорил, заметив приближающихся друзей. Отец и Алан подошли к нам. Мне стоило отвернуться, чтобы папа не заметил моего обеспокоенного вида и это не передалось ему, как родитель он преувеличивает всё многократно. Но я поздно спохватился. Отец уже понял мое настроение и не проронил ни слова, пока мы не доехали до дома, где нас ждали Даша и Евгения Михайловна. Даже за обедом он старался задавать отвлеченные вопросы, не желая приближать больную тему. Но это сделали женщины.

— Значит, ты тоже врач, — Евгения Михайловна умеет задавать вопросы так, что они кажутся естественными. В ее голосе всегда присутствует некая мягкость, отчего чувствуется дружелюбие, которое распространяется на всю обстановку, а этого не хватает, когда с нами Алан. Он только что шутил, что ему нужно будет купить здесь домик, но сегодня его темный взгляд не отпускал нашего гостя.

— Да. Я, как Даша, имею ген. А мой отец, думаю, можно сказать, спас Олегу жизнь, — он посмотрел на Алана, давая понять, что нет причин его ненавидеть. Но, если Алан кого-то не взлюбил, то…

— Вот это интересно. Олег, потом поделится этой историей? — не найдя отклика в отце, она продолжила. — И ты продолжаешь их дело?

— Выходит, что так. Мой дед тоже участвовал в эксперименте, только был не таким важным специалистом.

— Но задело всех, — она подытожила, после чего ее напор подхватила Даша:

— Так как это будет?

Но слишком быстро начала размазывать меня по стенке. Это теперь в ее привычке не давать мне закрыться в себе и решать вопрос сразу. Отрывать пластырь на «раз».

Валентин также кратко пересказал то, что уже говорил мне.

— Я бы могла помочь, как думаешь? — Евгения Михайловна настойчиво обратилась к отцу. Он все слышал, мы знали, пусть он делал вид, что не участвует в разговоре, но слушает внимательно.

— Или я, — оживилась Даша.

Только не она.

— Нет. Ты не сможешь ему помочь. У тебя слишком много энергии, а он будет не способен контролировать себя в какой-то период, от слова совсем. Даже мне будет сложно работать, так что если Евгения Михайловна не против, это будет просто выходом из ситуации, который я и не мечтал найти, — Валентин даже оживился.

— Мне это не нравится. Лучше оставить всё как есть. Чем плохо сейчас? — Алан не унимался.

— Его доведут или бессонные ночи из-за кошмаров или само сознание, я вам уже объяснял, — аккуратно вставил Валентин. Только к нему он обращался «на вы». А Алан в свою очередь только его готов был принизить лишний раз. Не знаю, как они доехали вместе. Загадка.

Отец молчал. Мне было понятно его состояние. Он не хотел этих экспериментов, и согласился, только потому что готов поддержать мое желание. Потому что он мой отец. Он боялся за меня. Нас обоих страшит мысль, когда кому-то из нас приходится отлучиться, будто что-то может произойти, что-то страшное, будто мы можем потерять друг друга. Это чувство тоже было заложено в нас. Но мне не ясно, как подбодрить его, если внутри меня самого готов взорвать вулкан. Можно только радоваться, что уехать придется сегодня же, не придется долго ждать и мучаться от разрывающих тебя мыслей. Но все равно я не догадывался, о чем еще думает отец.

Он заговорил со мной только когда все вещи были уложены, все попрощались, а я уже расположился в майбахе, жалея, что так и не удалось вытащить из отца ни слова. Он вдруг открыл заднюю дверь, сел на соседнее кресло. Очевидно он готов теперь поговорить.

— Ну как ты?

Пусть это и дежурный вопрос, но я вдруг понял, что должен говорить всё как есть.

— Страшновато. Выдержу ли я.

— Понимаю. Валентин сам не знает, что будет, — голос у него все же ободряющий. Он не хочет показать свои переживания, но их не скроешь даже за красивыми словами и попытками сдержать себя. Слишком серьезные у него глаза. Они не такие яркие, как у остальных, с кем мне удается общаться. Иногда кажется, что они пепельно- серые и видели больше, чем отец живет на свете, от этого потеряли цвет. И лишь присмотревшись, можно было заметить зеленоватые и желтые вкрапинки. — Мне тоже неприятно от этой мысли.

— Знаю. Но мы попробуем. Может это еще кому-то пригодиться?

— Точно. Согласен. Раз мы занялись этим делом, то надо иметь и такой метод. Медицина тоже должна нам помогать.

— С нее всё и началось, — подхватил я.

— Вот-вот. — Он помолчал. — Извини меня за это всё.

— Тебе не нужно извиняться. Я даже не думаю об этом. Ты меня удивил. Никто не говорит о твоей вине.

— Знаю. Но должен был сказать.

— Ладно.

Он вдруг улыбнулся как ни в чем не бывало.

— Думаю, всё нормально пройдет. Женя будет рядом, поможет. И я буду спокоен.

— Тебе не о чем переживать. Мне будет легче, если ты не будешь терзать себя.

— Хорошо. Договорились. И не слушай Ала.

— Я привык. Он просто не любит быть как все. Хочет выделиться.

Отец почти рассмеялся.

— Обещаешь сильно не волноваться за меня? Папа?

— Хорошо, сын, — он пожал мне руку. — Уверен, что не будет повода, всё пройдет хорошо.

Он еще минуту посидел и вышел из машины.

Глава 15 Я знаю, что ты гордишься мной

Когда мы с Евгенией Михайловной и Валентином приехали в лабораторию при областной больнице, меня ждало еще одно необычное явление - мама. Она решила, что привезти кровь еще теплую в своих венах лучше, чем отправить в холодильнике. Меня это обрадовало, пока не понял, что и с ней предстоит серьезный разговор. Чтобы быстрее расправиться с этим, начал первым, и сразу, как только мы осмотрели палату. Никто из нас не ожидал этого, поэтому еще одна причина начать разговор сразу — чтобы был повод попросить мою сопровождающую выйти, сбросив таким образом нарастающую неловкость.

— Не знала, что вы тоже здесь, — мама еще стояла в проеме, хотя Валентин дал понять, что здесь ей рады. Он уже слишком быстро бормотал что-то про возможность, про кровь, про часы, дни, но его никто не слушал. Мама смотрела то на меня, то окидывала взглядом Евгению Михайловну. Может быть не только я хотел оттянуть всю процедуру насколько это возможно секунд и минут, если уже этот день настал.

— Мама, ты помнишь, что Евгения Михайловна тоже врач, а Валентин, как Даша, с особенностью, мне нужен такой человек, рядом с которым мне не придется контролировать энергию, при этом этому человеку придется делать некоторые медицинские процедуры, да? — Я посмотрел на врачей. Мне показалось, что сказать правду будет лучше. Валентин закивал. — К тому же папа слишком беспокоится, поэтому если рядом будет кто-то свой, он будет спокойнее, от этого и я спокойнее. — Я начал заговариваться. А мама на словах о своем человеке едва заметно подняла брови. Дальше я ляпнул лишнее. — Ты бы тоже мне помогла. Если ты это планировала. Помочь. — Так как она продолжала стоять и невольно рассматривать нас всех, не зная, как ответить, я перешел к делу, оглядываясь на всех присутствующих. — Хорошо, что ты приехала. Надо поговорить, раз ты тут.

Только тогда мама сделала шаг, вошла, а остальные засуетись и вышли. Валентин сразу вспомнил, что ему нужно всё показать своей помощнице, а при создании лекарства ему нужны будут глаза и руки.

Он и Евгения Михайловна ушли.

— Так ты хочешь со мной поговорить? — мама подошла ко мне совсем близко, ее каблуки заглушил ковер. Я мог рассмотреть ее четко подкрашенные глаза, точно такие же полностью зеленые, как у меня, напоминающие кристальный шар планеты Земля, состоявший только из зелени. Может быть эта планета цветущая и пахнущая, в которой вечно весна.

—Так ты поддерживаешь мое решение?

— Решение стать подопытной мышью? — она кинула сумочку на кресло.

Я удивился, думал, она совсем не против. Сел на кровать. Слишком мягкая.

— Почему тебе не нравится эта идея? Валентин долгое время подбирал необходимые компоненты, и я доверяю ему. Может он и не конкретно обо мне думает, но он хочет найти способ убрать из нас то, что мешает жить нормально. А я хочу прекратить свои мучения.

Мама подошла к окну, подергала шторы.

— Я понимаю только, почему ты это делаешь. Но мне это не нравится. Я считаю, это может иметь плохие последствия. Попытаться заглушить ген — значит затронуть его. У тебя каждый раз была температура, когда твой организм реагировал на контакт. Когда ты встретил Дашу, как ты говорил, потом этот же человек, который хочет тебя вылечить - в автобусе произвел реакцию, только чтобы удостовериться получился ли его опыт! Ты слышишь, как это выглядит? — от волнения и возмущения она начала поднимать голос.

— Этот тебе папа рассказал?

— Нет. Твой отец не любит такие истории. Считает, если о проблеме не говорить, она сама исчезнет. Хоть друг у него адекватный и понимает, что я должна знать, если с тобой что-то произошло.

Да. Это похоже на Алана.

— Ясно. Так почему я это делаю?

— Потому что ты не уверен, что сам справишься, поэтому хочешь прибегнуть к этим манипуляциям!

— А говоришь, понимаешь. Но нет.

Мама подошла ко мне и присела рядом. Заговорила чуть тише и спокойнее:

— Ты сильнее, чем думаешь. Ты сильнее даже своего отца. Это не значит, что этот ген преобладает, это значит, что ты имеешь столько энергии, сколько можешь выплеснуть, сколько можешь дать. Это всё внутри тебя, а не какого-то мальчишки, которой залез в твою кожу. Это ты. Ты единственный, кто способен контролировать то, что было дано тебе. Я не знаю, о чем говорю, ты прав, если так думаешь, но я знаю, что значит чувствовать подобное, понимаю, что значит сдерживать себя, контролировать каждую мысль, не говоря уже о словах. Вот что я имею в виду, Рома.

Я молчал, глядя в ее глаза. Вот что она имеет в виду. А я не знаю, что делать. Вот он я здесь.

Может быть человек и способен контролировать себя, даже свои мысли, не говоря уже о словах, но я ли тот самый человек? Применимо ли это ко мне? Не каждый же может решить математические уравнения, верно? Да, конечно, если обучить, но всегда из трех двое поймут, а один еще долго будет запоминать что к чему. Не каждый может сочинить красивое письмо, а все те, что сочиняют стихи — они у всех разнообразные, неповторимые. Но не каждый может сочинить шедевр. Так почему же мама утверждает, что есть другой путь, и я могу по нему идти? Знает ли она, как я пытался самостоятельно контролировать каждое чувство? Знает ли, как я морально устал, измотан? Я просто не в состоянии сейчас даже пытаться преодолеть что-либо. Я устал. Вот бы существовала таблетка: выпил и на утро проснулся обычным человеком, вся боль и кошмары забыты. Знает ли мама, как это страшно прикоснуться к кому-то и бояться при этом разбудить в человеке этот испорченный ген? Речь уже не об улыбке или слезах, не о случайно сказанном слове. Как я могу жить с этим?

Мама аккуратно взяла мои руки. Видя, как я подавлен, добавила намного мягче:

— Я буду с тобой, сколько будет нужно. Сколько нужно. Я твоя мама. Это не выключить. Правда же, — она улыбнулась, а когда я посмотрел на нее, слегка притянула к себе. — Тебе объяснили, как это будет? — Она заговорила бодрящим голосом. — Валентин сказал, что давал тебе сыворотку однажды. И он пояснил, что уговорил отца Даши дать тебе её, иначе тебе было бы еще хуже. — Она говорила с осторожностью, то ли, чтобы не задеть меня, то ли себя. — И он держал тебя взаперти!

— Да, — с сожалением отвечал я. Сам же хотел поговорить. Отступать поздно.

Вдруг она сжала мои руки:

— Расскажи мне.

Я только открыл рот. Может я и лучше стал понимать ее, но всё равно для меня непривычно обсуждать с ней что-либо о себе, достаточно личное, для меня очень личное. Болезненное и тяжелое. Но видя моё замешательство, она начала сама:

— Я тогда чуть с ума не сошла, когда мне пришлось отдать тебя твоему отцу. Сразу через несколько дней после твоего рождения. Мы сначала хотели через пару месяцев, а лучше полгода, но я поняла, что не смогу даже через месяц. Тогда всё раскроется, узнают не только о тебе, но и твоем отце. Он умел спрятаться и спрятать тебя, я так боялась. Как раз в те времена это казалось страшнее, я слышала, как нашли семью, которая зарабатывала своими способностями, а потом она исчезла. Даже буквы в фамилии не осталось в базе данных. Понимаешь? Это на сегодняшний день всё кажется не таким серьезным. Хотя даже сегодня я опасаюсь лишних глаз и ушей и боюсь, найдутся люди, которые захотел отомстить Олегу за то, что он всё раскрыл. Ты знаешь, больнее, чем привязанность одного человека к другому нет ничего. Будь то родитель или кто-то другой, кто становится родным. Рома, ты можешь представить материнские чувства?

Понял, что она права, я не способен представить ее переживания. Родитель и ребенок не одно и то же. Может быть похожи эти чувства, но это другое. Если было бы то же самое, то я бы знал и не задумывался, что это такое -бояться потерять своего ребенка или ждать его появления и тут же отказаться от него, ради него же. Само появление ребенка становится новой целью взрослого человека, но она вроде бы выполнена, а вроде бы оборвана. То же самое, что сказать жаждущему о колодце, у которого можно остановиться лишь на минуту, а если остаться — есть вероятность, что в него провалишься в конце концов.

Посмотрел на маму: она не плакала, лишь моргала, не допуская слез, и сильнее сжимала губы.

— Прости, — мне захотелось ее обнять, но я не смог даже пошевелиться. Это для меня непривычно.

— Я не обвиняю тебя ни в чем, — она улыбнулась. — Только говорю, что каждому по-своему пришлось тяжело. Мы уж не будем говорить о твоем отце. Но надо найти силы внутри себя. Если ты сейчас не справишься сам, то никакие процедуры не помогут тебе потом. Но ладно, раз ты хочешь. Мы попробуем.

Из коридора доносился шум. Мы поняли, что пора заканчивать разговор. Я всё думал, что ожидал другого, примерно, как с отцом, а вышло иначе. Теперь я был не так уверен в себе и даже растерян. Отец поддерживал меня и мне казалось, что я прав в том, что захотел помощи - я же сам не справлялся! Но разговор с мамой поставил под сомнения мое решение и все мои доводы. А как же мое желание помогать другим? Я бы хотел воспользоваться тем, что способен забирать лишнюю энергию и облегчать людям жизнь, если я не починюсь сам, то и никому не смогу помочь. Не может же такая способность оставаться не при деле, когда она нужна людям. Конечно, это не основная моя цель прихода сюда, но об этом я думаю с тех пор, как отец Даши показал мне это и объяснил. Главное, чтобы закончились эти кошмары, и я мог прикасаться к Даше безболезненно. Если я к этому не приду, то придется признаться и себе, и ей, что мы просто не способны быть вместе как пара. Но я даже не могу представить ее с другим!

— Эй, ты что, я тебя расстроила?

— Что? Нет. Точнее… Немного. Оказывается, даже жить тяжело.

Она снова улыбнулась и потрепала меня по голове.

В комнату вернулся Валентин. Я, глядя на него, подумал: последняя ли это моя борьба?

Обращаясь и ко мне, и к маме, он начал объяснять, как всё будет: мы начнем сегодня из-за ночных кошмаров, не стоит оставлять лишнюю ночь на растерзание. Дать какое-либо снотворное не получится — надо чтобы я понимал, что делаю, и к тому же не стоит приучать меня к подобным лекарствам. Он введет мне минимальную дозу гена, смешанного с кровью моей мамы. Из-за этого произойдет всплеск энергии, но еще контролируемой мной.

— Смотри, я изобрел этот браслет. Мы наденем его тебе на руку. Помнишь, ты говорил, что у тебя получилось выбросить энергию? Так вот, твоей задачей будет передать энергию сюда. Тебе нужна конкретная вещь или точка, чтобы отдавать энергию, с этим проще, ведь так? — он передал браслет маме, чтобы та надела на мое запястье. Это был широкий пластиковый браслет, похожий на ремешок для наручных часов (может быть из него же переделанный) хотя шире, чем обычно это бывает. На нем располагались три ряда маленьких лампочек. Сначала мне показалось, что это какие-то камушки или датчики, но как только мама обвила вокруг моей руки, один ряд засветился теплым не ярким светом. — Так я пойму, что ты свою энергию передал. После этого тебе станет легче. Как ты считаешь, сможешь снова так сделать?

Я думал: не маловато одного такого браслета?

— Должен.

— А если не сможет? — мама скептически отнеслась к плану Валентина.

— Тогда успокою медикаментозно, — Валентин выдал осторожно.

— А потом начнете всё сначала?

Я видел, что ему нечего ответить.

— Мама, ты помнишь, я этого сам захотел.

Она только подняла брови и сложила руки.

Для контрольных измерений подошла Евгения Михайловна, она измерила мой пульс, давление, вес, настроение. И маме, и ей неловко было находиться рядом. Мама отошла к окну, наблюдая то за нашими манипуляциями, то за тем, как день готовится к ночи. А когда поймала взгляд врача, зачем-то сказала вслух, что скорее всего будет дождь. Валентин отходил, снова вернулся теперь с черным кожаным блокнотом, что-то молча записал туда, затем пролистал его. Я старался наблюдать за ним, лишь бы мысли не унесли меня глубже. Евгения Михайловна закончила записывать и ждала следующих указаний. Валентин наконец добавил, что даст мне лекарство, которое позволит защитить мои мышцы, а значит и сердце. Ту сыворотку, которую он мне изготовил прошлый раз, давать не хочет, много побочных эффектов, и прошлый раз вмешательство было серьезнее. Пока что в этом нет необходимости, так как повышать энергию мне будут постепенно, а затем вовсе уменьшать.

— Еще мой отец в своих работал отметил, что стоит поместить в ванну с солью. Я думаю, мы так поступим, когда второй или третий раз увеличим энергию, — стараясь аккуратно объяснить всем, Валентин чаще смотрел на меня. По в своей привычке часто поправлял очки.

— А что-то увереннее вы можете сказать, кто вашего «думаю»? — мама явно не была настроена доброжелательно. — Почему не сразу его положить в такую ванну? Ваш отец пробовал это уже на ком-то?

— Да. — Уверенность к Валентину не вернулась. Он снял очки, затем специальную салфетку из заднего кармана брюк, протер. Под напором моей мамы молчала и Евгения Михайловна. — Но он не успел протестировать разные варианты и там проблема была другая.

— Мы знаемо ком речь?

— Нет-нет.

Мама вдруг холодно посмотрела и медленно пошла на него:

— Интересно знать, что случилось с тем подопытным, если мы знаем, что Рома такой единственный.

Мой рыжий доктор все же смог собраться.

— Я хочу сказать, что это не имеет к Роману никакого отношения. И не создавайте негативную обстановку. Пожалуйста.

— Рома, я отойду на пару минут, — мама поспешно вышла, только кинув взгляд в мою сторону.

— И какая муха ее укусила? — он протер лоб и снова открыл блокнот. — Кажется гром начинает греметь внутри, а не снаружи.

— Волнуешься? — Евгения Михайловна тепло посмотрела на меня. Кажется оставшись наедине со мной, она расслабилась.

Ничего не вышло. Вечером мне дали всё необходимое, решили действовать, как наметил Валентин. Мама включила телевизор и осталась со мной, иногда заходила Евгения Михайловна. Я понимал, что она планировала быть рядом и смотреть за мной ежесекундно, но так как присутствовала мама, то ей пришлось поменять тактику, хоть она и намекнула, что разбирается в записях отца Валентина да и в его самих, поэтому всё как никак удобно. Может оно и так, может она меня успокаивала, заметив, что я обратил внимание на это. «Ты думаешь оо всех, кроме себя!» — шепнула она тогда. Пока мама сидела в кресле, я решил попробовать уснуть. Сначала мне показалось, что это мама нервничает и я чувствую это волнение, которое будто наполняло комнату, только потом сообразил, что это мое сердце бьется чаще. Мне всего лишь надо успокоиться и всё придет в норму. Вероятно, я все-таки заснул, и мне приснился кошмар. Мне показалось, что заснуть снова удалось. Но когда я открыл глаза, то увидел перед собой лицо незнакомой девушки, и чувствовал ужасную усталость. Вспомнил, что Валентин просил при ощущении энергии скинуть ее, но сейчас будто не только жизненные силы, но и энергия покинули меня. Смог только приглядеться: свет в комнате был погашен, только телевизор работает еле слышно, поэтому я не сразу заметил бледное лицо, зеленую шапочку с фиолетовыми концами. Ох… Я зарылся в подушку.

— Мама? — приподнялся и огляделся, но никого не было, даже девушки. Попытался подняться. Чувствовал себя странно: голова тяжелая, дышать трудно, словно я в душной комнате и мои легкие не хотели наполняться воздухом. Когда вышел из комнаты, то тут же оказался в другой. На секунду растерялся. Здесь всё иначе: достаточно светло, много людей. они сидели на диванчиках, за столиками, некоторые играли в шахматы, кто-то просто болтал, где-то из магнитофона или радио доносился Шопен. Стал приглядываться к лицам людей, и с пониманием, что они мне знакомы, по коже стал пробираться ледяной холод. Все эти люди из старой больницы, куда меня привез Дмитрий, где Алексей Сергеевич подводил ко мне этих людей, а я прикосновением определял, есть ли в них энергия, а в некоторых активировал ее. Нет, не может быть, я же в комнате, в одной из комнат лаборатории! Мелодия! Это должен быть телевизор, который смотрела мама. Мама! Она же здесь, со мной!

Стал искать выход. Ущипните меня. Я упал на пол, закрыл глаза руками. Этот кошмар будет продолжаться до тех пор, пока я буду верить в него. Здесь ничего нет. Не может быть. Надо слушать мелодию. Надо слушать... На секунду показалась тишина. Я открыл глаза и увидел перед собой маму. Ее глаза широко открыты, и она что-то хочет сказать, но меня тошнит. Евгения Михайловна оказывается рядом и помогает мне. После чего мама грубо просит ее выйти. В комнате светло, свежо, и пахнет мамиными духами. Штора обо что-то стучит - открыто окно. Пока осматривался, пришел в себя более-менее. У мамы такой взгляд... Стеклянный взгляд. В комнату вернулась Евгения Михайловна, остановилась подальше от моей кровати. Мама быстро взглянула нее, будто зашел кто-то неважный.

— Мы сейчас же прекращаем всё, Рома. Уже прекратили.

Евгения Михайловна молчит. Смотрю на нее, на маму - иногда человек предчувствует, что что-то не так. Иногда как маленькие бусинки нанизываются маленькие тени чувств. И когда тонкая леска наполняется - рвутся.

— И что пошло не так?

— У тебя был приступ. Олег говорил мне. Теперь я понимаю! — мама начала отвечать спокойно, но во уже повысила голос. Она возмущалась, но выглядела спокойнее, чем кто бы то ни был. — Мы сейчас же уедем!

— Куда? — я скинул одеяло, готовый подняться. — Мама, что ты придумала!?

— Собирайся! Можешь подняться? Где твой паспорт!

Посмотрел на Евгению Михайловна, она была обеспокоена, но не решалась противостоять моей маме и с надеждой в глазах обратилась ко мне.

— Мама, а папе сообщишь? Он будет волноваться, — даже мне приходится аккуратно задавать вопросы, глядя как быстро она собирает мои вещи.

— Я говорила с ним о таком варианте. Мы позвоним ему в дороге.

Удивлен, что мама не только планировала такое развитие событий, но и уже обсуждала с папой. Мне пришлось собраться, но еще хотелось поговорить с Валентином. Нашел минуту, чтобы отлучиться, и пошел его искать среди тысяч дверей. Он спал за столом в лаборатории, вид у него был похуже моего. Я не знал, как его разбудить и стоит ли, но мне хотелось поговорить с ним, прежде чем мы уйдет отсюда. Так как мне еще было не очень хорошо, то будить прикосновением казалось опасно. Что же делать? Может и не стоить этого делать и поговорить потом по телефону? Но в этот момент вошла Евгения Михайловна, сообщила, что мама ждет меня.

— Вы думаете, мне стоит закончить это попытку?

— Я не знаю, Рома, не могу решать за тебя. Но ты меня тоже напугал. Слишком много негативных последствий возникает, пока ты пробуешь заглушить этот ген, я понимаю твою маму. Валентин считает, что когда тебе дали то, из-за чего потом появилась твоя галлюцинация с этой фиолетовой девушкой...Ох, Рома, я ничего не понимаю, — она опустилась на кресло рядом со столиком.

— Да, это сделал отец Даши, когда я был у него. Так что же?

— То...то это только укрепило твою особенность. У тебя тот случай, когда ген практически полностью раскрылся. Ты же знаешь, у Олега даже не было некоторых качеств, что есть сейчас у тебя.

Я опустился перед ней и взял ее за руки. Она переживала за меня.

— Значит, поэтому ничего не вышло и не выйдет?

— Валентин сказал, ему нужно больше времени. А у тебя его нет, тебе становится хуже. Может твоя мама и права, она знает как тебе помочь.

Что она может сделать? Но вслух я сказал:

— Значит всё будет нормально. Езжайте домой и передайте папе, что всё хорошо. Вы должны убедить его, что мои дела не так плохи, хорошо? А Валентин,если хочет, может заниматься пока. Но скажите папе, что я буду стараться держать себя в руках. И у мамы есть какой-то план.

— Ладно. Ладно, — она погладила меня по голове. Затем я поднялся обнять ее.

— Не знаю, что затеяла моя мама, но у меня нет сил спорить. Папа вроде бы знает что-то, что она там задумала.

Когда вернулся в комнату, мама уже вызвала такси до аэропорта. Я чувствовал ужасную усталость, поэтому не нашел сил говорить. Чувствовал себя бессильным, беспомощным. Может всё дело в том, что ранее утро только-только захватывало незнакомый мне город. Если бы была возможность выключить мысли. Размышлял о Даше, что она делает? Спит, конечно. Вдруг она проснулась? Как они с отцом там? Как бы мне перестать думать о ней? Наверное это какое-то наказание: и думать о девушке, и решать продолжать ли с ней близкое общение. В любом случае думать, думать, думать, а я не могу думать. Но и не могу не думать о ней. Мысли о Даше всегда где-то в подсознании, даже если я решаю другой вопрос, в глубине сердца таят мысли о ней. Невозможность прикоснуться к ней и обнять, когда и как я хочу, этот ток, боль при каждом вздохе, когда касаюсь её - это невыносимо. Это не дает будущего. При этом просто невозможно думать о будущем, о нашем будущем. Так не лучше отказаться? Тем более, что сейчас ничего не вышло. Но я не смогу, я знаю, что не смогу. И с ней тяжело, а без нее еще хуже. Столько об этом думаю, до сих пор не омгу решить этот вопрос. Не могу окончательно даже решить думать мне об этом или бросить спорить с самим собой.

— Надеюсь, ты нормально перенесешь перелет, лететь всего три часа. — Мама взяла билеты в Сочи. Теперь когда она разговаривала со мной, часто гладила меня по голове. — Хочешь спать?

— Немного. Можно спросить? Почему Сочи?

— Спрашивай что угодно. Давай договоримся, хочу пояснить тебе, что мы улетаем подальше от всех, чтобы отвлечься, чтобы не думать ни о ком, ни о чем. Поэтому спрашивай, говори, что думаешь, давай попробуем расслабиться и посмотрим, как пойдет. После этих всех попыток...Я думаю тебе надо отстраниться и отдохнуть.

— Это твой план? Мне нравится, — я действительно улыбнулся. Может быть я шел по потоку, который двигает меня вперед, но меня это устраивало. Иначе я бы упал в пропасть.

— Там живут родители Алана, давно хотела привезти тебя к ним. Они очень любили тебя, когда ты маленьким был у них. Они для тебя как бабушка с дедушкой.

— Серьезно? — Меня это очень удивило. — Ты с ними общаешься?

— Как-то приезжала к ним много лет назад. Там очень хорошо, ты поймешь. У нас еще два часа. Давай сходим посмотрим памятники перед аэропортом. Это памятники авиаторам.

Мы оставили свои пусть и небольшие чемоданы на хранение и вышли через центральный вход. Только-только начинало расцветать. По дорожке спешил мужчина, справа от нас также не спеша, как мы, прогуливались две женщины. Мы подошли к памятному знаку. На камне высечена надпись. Мама прочитала вслух разборчивым тоном, будто рядом с ней дошкольник:

— Смотри. Аэродром Терновка. Здесь в 1942-1946 годах Ордена Отечественной войны первой степени учебно-тренировочный центр истребительной авиации Красной Армии. Интересно. Ты знал?

В самолете мы смотрели фильм, мама много обращалась ко мне, шутила, осуждая героев. Мне казалось, что она ведет себя чуть наиграно, но и пусть, решил я. Моментами я чувствовал будто сижу рядом с незнакомым мне человеком, мне было неловко слышать ее смех, а иногда казалось, что она моя подруга, которая сейчас перейдет на молодежный жаргон, но потом я поднимал на нее взгляд и замечал влажные глаза, или как она долго наблюдала за мной. Когда мы готовились приземлиться, она салфеткой промакивала глаза, глядя в зеркальце, я сделал вид, что внимательно читаю буклет.

В аэропорту Сочи светло и непривычно. Огромный шумный зал, который вмешал в себя, казалось, миллион людей со всей страны и даже мира. После самолета, где я не чувствовал эту толпу, здесь было некомфортно. Все направлялись в одном направлении. В разной одежде, с разными чемоданами, я даже не мог заметить конкретных деталей, рассмотреть кого-нибудь человека. Они неслись мимо меня. Кто-то схватил меня за плечи, меня обдало холодом, только потом я понял, что это мама. Я что-то сказал ей, не помню и не понимаю что. Понимал по губам, что она что-то говорит мне в ответ. Она обняла меня, почувствовал как она крепко обняла меня и просила сделать также. В маминой хватке тяжело дышать. Закрыл глаза и толпа исчезла, я еще слышал рой голосов, неразборчивый вой оповещения, но миг - и это всё слилось в дыхание. Мы стояли, пока я не почувствовал, что мама сжимает меня. Наверное это нелегко. Когда я открыл глаза, вокруг ходили обычные люди. Не смотря на напряжение, я чувствовал себя расслабленным, спокойным.

— Уже всё, — я вылез из ее объятий.

— Ты испугался?

Раньше она бы сделала вид, что ничего не произошло, сгладила бы ситуацию. А теперь мы говорим откровенно?

— Я увидела в твоих глазах, что ты запаниковал. Пойдем, возьмем твой чемодан, — она взяла меня за руку.

— Не знаю, наверно. Это впервые, я не понимаю этого и как это называется.

Хотел спросить, как она догадалась, что нужно делать и что это сработает, но не стал. Этим я бы отпугнул свое спокойствие.

— Надо позвонить, предупредить, что мы приедем. Пойдем ловить такси, это может оказаться непростым делом.

— А ты не договорилась? Мы просто так приедем к незнакомым людям!?

— Рома, — она протянула мое имя. — Нет-нет, это совсем другие люди. К ним можно приехать в любой момент, вот увидишь. Но я позвоню сейчас. Они очень обрадуются тебе.

Мы нашли машину, и пока ехали, мама часто обращалась к водителю, чтобы узнать о здании, которое увидела, о доме, который отличался своими малыми размерами среди широкой улицы, или о белокаменной церкви у площади. Было около девяти утра, но уже ужасно душно и жарко. Улицы казались выше, чем дорога. Она извивалась, то поднималась, то уходила немного вниз, повороты, повороты. Заборы казались высокими, то каменной, то металлической стеной сменяли друг друга. Через полчаса мы остановились у узорчатых металлических ворот, которые соединяли забор из камня, который скрывал двор, но мансарда дома виднелась отсюда с улицы. Таксист посигналил, но под этот звук уже вышел хозяин дома. Мы уже расплатились и доставали вещи из багажника, когда он с улыбкой воскликнул, узнав маму. Он обнял ее, поцеловал в щеку. Я тоже заразился его улыбкой и почувствовал, что от него будто исходила радость. К тому же я узнавал в нем черты его сына. Этот мужчина был абсолютно седой, с зачесанными назад волосами, большим лицом, множеством морщин на лице и теплой улыбкой.

— Это Рома, Роберт Георгиевич. Помните его?

— Неужели это Ромка? Да ты тут гонял на трехколесном велосипеде! — он обнял меня.

— Я не помню этого, — не мог скрыть улыбку.

— Проходите, сейчас всё вспомнишь. Мы уже и не надеялись снова увидеть тебя. Когда ты гостил у нас- это было самое прекрасное время.

— Да вы что?

Так меня никто еще не встречал.

Он спрашивал, как мы долетели, доехали, и это было так приятно слышать! Когда вошли в дом, нас встретила бабушка Роза, как она сама сразу напомнила мне, схватив в объятья, потрепала меня за щеки, за уши и за волосы. Бабушка Роза крупная сильная женщина, с крупными чертами лица, яркими черными глазами, ее копну волос будто кисточкой местами раскрасили в седину. Как странно увидеть черты Алана еще в ком-либо. Нас посадили за стол. Хоть мама и сказала, что заранее не звонила, но стол был полон пирожков, странных блюд, пирогов и салатов. Роза посадила меня рядом с собой на софу, дала указание мужу налить нам чай, что удивило меня, затем она принялась расспрашивать о дороге, обо мне. И все ее жесты показались мне знакомыми.

— Ну что ж, ты не узнал меня, Ромашка? — она уже накладывала мне пирожки на тарелку.

— Вас немного. Вот сейчас наверное вспомнил кольца на пальцах и что-то еще.

— Ну вы посмотрите -"Вас"! — Она рассмеялась, а у меня уже болели щеки от улыбки. — Когда ты бегал тут голышом и кричал "Баба Роза!"

— Не говорите такого.

— Вы застали самое прекрасное время, — вставила мама.

Когда расспросы дошли и о папе, Роберт Георгиевич поделился:

— А я никогда не верил, что с Олегом что-то случилось. Этому должно было быть объяснение и оно нашлось, я оказался прав.

— Но а ваш сын? Ему оказалось тяжело потерять друга?

— Да-а, — он вздохнул, но держал лицо. — Они же с детства как братья. Твой дорогой отец остался один, сирота при живых родителях, а Алан ничего и слушать не хотел без Олега, да он стал нам как сын. Понимаешь, почему ты еще один наш ребенок? — Он с восторгом повысил голос, растянув улыбку.

Бабушка Роза взяла мою руку:

— Алёнок еле пережил случай с сестрой, Ромочка. Если бы не Олежек. Поэтому мы считали, что не может быть, чтобы в нашу семью горе постучалось два раза. Не может быть такого.

Сначала даже не понял, про кого он говорит. Алёнок.

— Жаль, что мы не общались с вами всё это время. Но вы, думаю, знаете почему.

— Слышал, слышал, конечно. Знаешь, мне кажется, что всё так и должно было быть. Это твоя судьба - иметь частицу того, чего нет в остальных, понимаешь? И это значит, что только ты способен нести это бремя.

— Вы думаете? Такая мысль никогда не посещала меня.

— И это правильно. Ты боишься такой ответственности. Считаешь, что от тебя ждут чего-то особенного. Но от тебя ведь никто не требует заменить солнце?

— Нет, — подтвердил я.

— Я так и говорю. Человек хочет быть не похожим на других, но когда выделяется, боится большой разницы, не знает, что с ней делать и что делать с реакцией остальных. Но посмотри на себя - ты такой же как мы. Ты тоже мужчина, как и я, ты можешь представить, что я чувствую, но никогда не поймешь до конца, не можешь влезть в мою голову, ты можешь основываться только на своих чувствах. Даже если я сейчас отрежу палец, тебе стает страшно, ты будешь знать, что я испытываю боль, даже если я никак не покажу на своем лице, если ты по лицу не сможешь понять, но испытать так как буду чувствовать я ты не сможешь. Все мы с одинаковым числом костей, пальцами, конечностями, ушами, поэтому врачи знают с какой стороны у любого пациента сердце, но в то же время мы чувствуем все по-своему, по-разному. Никто не можешь стать нашей тенью. Поэтому ты такой же как и все, но со своей особенностью. Каждый из нас уникален, и все мы похожи.

Как он точно всё говорит, мудро и успокаивающе. Я почувствовал усталость, но боялся ложиться спать, особенно здесь. Мы еще поели, поговорили. Я так понял из разговора, что мама пару раз была здесь, последний раз почти десять лет назад. Все так искренне рады, что я совершенно не чувствовал себя скованным или чужим. Наоборот, отношение родителей Алана передавалось мне. Вероятно где-то всплыли воспоминания из моего детства, мне так было тепло за этим столом, даже мама была ближе ко мне. Последнее время я лучше стал понимать ее, за всю жизнь я так не и сблизился с ней, не знал,не представлял и не думал, что она чувствует, только сейчас она предстала передо мной совсем другой, в полном понимании значении этого слова - мама. И я понял, что всегда любил ее, и поэтому злился и обижался. Сейчас я благодарен, что она со мной. Я вдруг понял ее план. Как бы сильно я не любил отца и Дашу, но мне нужно было остаться с мамой и в то же время отдалиться от людей, несущих энергию. Мне нужно было это, и мама это знала. Мне так хотелось обнять ее, что я и сделал, когда мы поднялись из-за стола.

Ужасно устал и хотел спать. Бабушка Роза отвела меня в небольшую комнату в мансарде.

— Когда ты был маленький, ты столько бегал, гулял во дворе, что валился с ног и спал там, где упадешь. То у деда на диване, то просто на одеялах, которые я оставляла во двое, и мы никогда не тревожили тебя, только смотрели, как мило ты спишь, как котенок.

В комнате работал кондиционер, отчего легче дышалось. Здесь большая кровать с двумя огромными подушками, как перины, зашторенное окно и шкаф до потолка, заполненный книгами. Что еще нужно, чтобы спать как младенец. Бабушка потрепала меня по щеке и оставила. Я сел на кровать. Мягкая. Если мне даже удастся заснуть, получится ли без кошмара? Мне стало страшно от одной мысли, что перед глазами снова будет эта девушка или что-то еще. Не нашел силы раздеться и так упал на подушку. Окна зашторены, надвигался день, но или солнце отходило в сторону или возрастала тень, в комнате потемнело. Еще доносились еле различимые голоса, лай собак, крики птиц, откуда-то доносилась музыка, еле-еле высокие ноты. Я рассматривал корешки книг. В основном это старые книги в коричневых, похожих на кожаные, обложках. Все они аккуратно бережно расставлены. Подошел к окну, отсюда хорошо просматривался двор. У забора колодец. Почему-то бревна казались старыми, серыми, не крашенными. Заглянул вниз: поверхность воды едва поблескивала и совсем далеко. Я задел цепь на бревне и она со звоном стала быстро опускаться вниз и я, будто задетый ею, тоже полетел вместе с ней. И открыл глаза. Передо мной снова книги: коричневые корешки, темно-зеленые, белые, коричневые, фиолетовые. Снова это! Закрыл глаза. Не может быть. Не здесь. Не думать об этом! Я хотел подняться, но на моей кровати сидела она. Всё во мне похолодело, ведь когда она появляется, это означает, что у лежу где-то в судорогах. Всё дело в голове, значит мне нужно всего лишь... Значит я еще сплю, наверное сплю. Она молчала. Обычно что-то да говорит. Может мне еще не так плохо? Но она снова смотрела на меня. Сама же с бледным лицом и в зеленой шапочке с фиолетовыми косами. Если это мой сон, то хочу, чтоб на столе оказался мой ноутбук! На секунду закрыл глаза, когда открыл - он был на том месте, где я представил. Отлично! Она только наблюдала, как я сидел и писал программу. Может я закончу с этим? Собрал программу так, что нажатием одной кнопки я удалю всё, что тут есть, всё, что связано с фиолетовым цветом. И вот когда я нажал кнопку и захлопнул крышку ноутбука, стал ждать, но девушка не исчезала. Что не так? Мне не страшно, давно не боюсь снов с ней, они мне причиняют только физическую боль, что тоже стало проблемой. Но что не так? Пришлось вытащить книги с фиолетовой обложкой и сжечь прямо на полу, но она не исчезала, поворачивала голову вслед за мной, наблюдала. Только потом я заметил, что индикатор на ноутбук светится фиолетовой точкой. Я задержал палец на кнопке и девушка растворилась на глазах. Открыв глаза, понял, что теперь правда очнулся: я лежал на кровати. Но приступ похоже был... Эта боль в руках и ногах была мне знакома и характерный привкус во рту. Говорить ли об этом маме?

Умылся и спустился вниз. На террасе нашел только Роберта Георгиевича. Он красил скамейку во дворе. Я оглянулся - конечно нигде не было колодца.

— Что-то не похоже, что ты выспался, — он положил кисточку на банку с краской.

— Со мной всегда так. Который час? Маму не видели?

— Около шести вечера. Уже комары вылезли, как пчелы кусаются. Всё у тебя перемешалось. Ну, бывает после самолета. А Маша пошла за абрикосами, скоро вернется.

Я взял кисточку и попробовал красить.

— Тебе нравится здесь? — он взглядом дал понять, что я делаю все правильно.

— Да, нравится. А ваш сын часто приезжает к вам?

— Нет, не так часто. Все любят это место, кроме него. Но хоть звонит.

— Согласен, удивительно. Мне впервые комфортно. Что ему здесь не нравится?

— Да это всё та же история.

— С сестрой? Он рассказывал мне.

— Что правда? Да-а-а, — протянул он и сел на ступеньку крыльца. Но он не огорчился упоминанием трагедии. Наверное это уже много раз пережито за столько лет.

— Вкратце рассказал. Вы удивлены?

Он с улыбкой покачал головой. Его движения и темп были такими спокойными, медленными, взгляд радостным, что он казался давно знакомым мне и надежным человеком, даже если бы я не знал его сына.

— Ты - сын его друга, поэтому он рассказал. Так-то никому ничего не говорит о себе. Роза уже смирилась с тем, что он не женился до сих пор. Он боится привязаться и был зависимым хоть от кого-то, особенно после сестры и истории с твоим отцом. Родители умирают и это естественно, но близкие... Это слишком больно и тяжело.

Я красил спинку скамейки. Следы от кисточки появлялись из-под моей руки и тут же исчезали, разглаживаясь. Я будто что-то создавал своими руками, что-то новое и неповторимое.

— Вот его братья не такие, — после паузы добавил Роберт Георгиевич.

Я выронил кисточку на кроссовки, теперь они белее белого.

— Серьезно? У него есть братья? — Мне казалось я отупел от удивления. Не мог представить, что у него есть братья. Пришлось стряхнуть пыль с кисточки.

— Да, три старших брата.

Было неловко, что мне так смешно.

— И еще у него много приемных братьев и сестер.

— У вас есть приемные дети? — от удивления я встал.

— Да. После того как твой отец пропал, Роза вычитала о семье, в которой родителей лишили прав, дети были уже взрослые, по пятнадцать лет, и они жили здесь. Сейчас у них свои семьи. Потом опять где-то что-то, так и пошло. Пару раз Маша привозила, однажды Алан привез девочку. И все здесь находили покой. Кроме него, наверное. Вместо того чтобы переживать Алан стал жестче, упорнее, стремился в эту свою Москву. Он всегда был взрывным, но тогда затих.

Я закончил и подсел к нему на крыльцо.

— Мне кажется ваш сын - хороший человек. И я заметил, что он все же добрый, пусть и скрывает это.

— Да, Рома? — он рассмеялся моей серьезности, с которой я говорил это.

— Значит внуки у вас все же есть, и их много.

— Да, Рома, да. Но знаешь, и в твоих глазах я вижу то же, как у своего сына. Ты боишься кого-то потерять, потому что уже терял близких. И я не про отца говорю, ты наоборот - его ты приобрел.

— А как вы пережили потерю дочери?

— Я? Тоже тяжело. Конечно тяжело. Кто может вообще думать об этом? Но я глава семьи, я должен жить дальше для моих детей, которые остались. Наедине с собой я могу рвать на себе волосы, но утром, утром я должен встать и пойти заниматься своими делами. Я могу не спать ночами и даже плакать, но рядом с детьми, рядом с Розой мне нужно показать, что мы еще держимся, держимся ради тех, кто остался. Потом эти дети - свою любовь можно подарить, и наверное от этого легче пережить боль, обратить ее в любовь и помощь.

— Я тоже этого хочу, помогать другим, но пока не получается.

— Иногда стремление важнее возможности.

— Вы знали папу еще ребенком? Он бывал здесь?

— Часто бывал. Они так сдружились с Аланом, что их невозможно было разделить. Алан просто не мог ничем заниматься, без Олега. Они обменивались книгами, писали письма друг другу. А что делал твой отец, чтобы его отпустили к нам!

— Что же!? Никогда не слышал об этом.

— О-о! Он донимал там своих учителей, что отправить его к нам, было облегчением для них. Помню им было по лет двенадцать, они договорились на Новый год встретиться здесь, у нас уже был летний домик там в поселке. И Олег в кабинете директора в уголке складывал крошки хлеба. Появились мыши, он где-то достал тараканов, в общем житья не было. Он сказал, что если его не отпустят, то так и будет плодить их. Или еще что придумает.

— Папа? Вы серьезно?

— Да-да. Его закрыли в комнате. И что он сделал, как думаешь? Устроил короткое замыкание. А на кухне плита была тогда электрическая. Все выходные пришлось ждать ремонтника. В общем, позвонили мне, мы его забрали. Тогда преподаватель мне и рассказал это, директор даже не стал разговаривать. Его отцу, твоему дедушке не всегда сообщали, он не очень хотел о нем знать и решать чьи-то проблемы, поэтому пошли на то, чтобы мы участвовали в его жизни. Хотя это было запрещено. Сейчас даже я не могу сказать, почему те люди пошли на это. Директор школы не мог сам решать такие вопросы. Но, похоже, так было лучше для всех. Олег для нас и так особенный ребенок, понимаешь? Без всякого этого вашего тока.

— Понимаю.

До меня дошло, что он из тех людей, кто не только давно знал моего отца, но и знал о нашей особенности.

— Потом все с радостью отпускали его на каникулы. Вот так.

— Удивительно. Мне сложно это представить. Я не такой. Но... — Я вспомнил и мне захотелось поделиться. — Папу мне тоже было страшно потерять, когда его подстрелили, и он две недели лежал там. — Он внимательно слушал меня. — Но ужаснее оказалось потерять друга. Потому что его я действительно потерял и возможно по своей вине. Наверное от неизвестности, от нервозности это оказалось страшно.

— Те две недели самые страшные? Жизнь оказалась слишком сложной, а казалась такой скучной и простой. Так и бывает. В понедельник тихо, а вторник сгорел огнем. В среду ты смотришь на пепелище и оставшееся время думаешь, как это разгрести и надеешься, что такого понедельника больше не будет, но ты никогда не можешь быть уверен в этом. Есть будешь?

Мы убрали кисть и краску в маленький сарай. Заметил, что там всё было расставлено по полочкам, слишком аккуратно. Были даже подписи на коробках, видимо размер саморезов или гвоздей. На двух крючках виселы деревянные рамы. Одна, овальной формы, уже покрыта лаком.

Не совсем это и сарай.

— Мы это все делали с ребятами, которые тут жили, — он заметил, как я рассматривал стены. — Подойди сюда, смотри. — Он указал мне на тумбу. Она единственная была покрыта лаком, уж точно не для этого места. Ее закругленные края дополняли узоры на фасаде и фигурные ножки. — Это сделал твой отец, помнится, был чуть моложе, чем ты сейчас. Да,к ак раз в то время. Он тогда пытался отвлечь Алана.

— Вы сказали, что он не очень любил этим заниматься? — я открыл ящик: там аккуратно лежали толстые простые карандаши, заточенные ножом, чистая бумага, ножницы, какие-то ключи. Столешница была уставлена деревянными ящиками с инструментами.

— Да. Но ему нравилось резать по дереву, это он сделал, вот еще несколько фигурок, — он указал на на брелки на ключах, которые я увидел в выдвижном ящике. — Олег вложил всю душу в эту тумбу и увлек своего друга. Но после этого Алан уехал и никогда не брал в руки брусок.

— Красиво. — Я еще некоторое время разглядывал комод.

Мы прошли в дом на кухню. Пока он расставлял тарелки, а мне поручил нарезать хлеб, рассказал, что раньше работал столяром, кузнецом, а сейчас иногда пишет картины. Я этому так удивился. Никогда бы не подумал, что отец Алана художник. Какое-то время они с бабушкой Розой выращивали кроликов и держали торговую лавку. Один из сыновей держит химчистку в городе. В свое время ее открывала их дочь. Алан хотел сам заняться, но еще учился. Уговорил не продавать это дело, сначала Роберт сам пытался заняться, Алан помогал с бумагами и оформлением, потом передали старшему брату. Я заметил, что о нем он говорил не с таким восторгом, как об Алане. Но когда кто-то из родных живет далеко от семьи, и его видят редко, то замечают самое лучшее, а у тех, кто живет на одной улице - постоянно замечают плохие качества и проблемы, с которыми каждодневно приходится сталкиваться.

— Только Алан не хочет ничего знать о столярном деле. Он, конечно, попробовал, освоил, я могу даже сказать, что это дело ему далось легче, чем остальным, но он всегда стремился к чему-то лучшему. А ты вот был самым тихим и спокойным. Тебе нравилось сидеть в саду или на крыльце и играть с кубиками. Ты мог часами сидеть один и играть.

С таким интересом я слушал его, и это было удивительно. Для меня ничего не существовало кроме этого человека. Роберт Георгиевич напоминал мне моего отца: также непринужденно сидел, разливая чай, с теплотой смотрел на меня и рассказывал, вспоминая и счастливые, и горестные моменты. От него исходило знакомое трепетное чувство, действительное то, что чувствуешь по возвращении к бабушки и дедушки, к людям, которые искренне рады тебе и показывают буквально всем видом. В глазах, при каждом движении и неявном желании в чем-либо, улыбкой на лице заметно это отношение. И это не любезность в связи с приездом гостя или тем, что я сын своего отца. Здесь меня помнили, были рады именно мне, принимали меня как личность и не пугались моей особенности, для них она как нечто естественное, как цвет глаз. Наверное ко всем здесь относились также, похоже в этом изюминка данной семьи. Рад, что мама привезла меня сюда. Отец Алана рассказал, что возможность моего папы видеться со своим другом помогала ему видеться с моей мамой, когда они были еще молоды, но редкая возможность этого не позволила им создать семью во всем ее понимании. В моей голове зарождалась мысль, но я ее скорее отверг.

— Вы изначально знали, что у папы ген с ошибкой, вас это не пугало?

— Сначала мы не очень поняли, что под этим имеется в виду, потом привыкли, мы видели перед собой только ребенка. Со временем это стало обычным делом. Это же не проявлялось так явно, чтобы мы видели, замечали и чтобы это мешало нам, пугало нас. Ну вот. А ты? Он объяснил, что тебе это дается нелегко, — он давно сидел просто так за столом, увлекшись разговором, а стол каким-то образом был накрыт.

— А вы виделись с ним? — я удивился. Как-то даже не подумал об этом, не представил, что у него была такая возможность. Почему-то эта новость меня встревожила.

— Конечно! Рома! — он тоже этому удивился. — Как только Алан позвонил и сообщил, мы только и просили его привезти сюда к нам, желательно с тобой. Он собирался, но потом куда-то срочно пришлось уехать, потом он приехал один. В октябре что ли, еще тепло было. — Он вспоминал. — Да, вот. Он побыл тут да дня, сказал, что проездом. Я не спрашивал. Мы никогда не спрашивали его. Он всегда следил за тем, что может говорить, что нет. Мы не спрашивали. Но оставил твою фотографию. Он много говорил о тебе. Может он приедет в этот раз, пока ты здесь?

— Может, — я пожал плечами.

Он замолчал, а я переваривал. Затем он поинтересовался, как я живу, где учусь.

Когда я уже и о себе успел рассказать, когда мы поужинали, вернулись мама с бабушкой Розой. Меня поразил мамин вид: на ней легкое воздушное летнее платье молочного цвета, на голове белый ободок. Лицо ее открылось, светилось так, что такое выражение лица было мне незнакомо. Оно обычно выделялось строгостью, а сегодня...

У бабушки Розы голос звонкий, высокий. Снова увидев меня, она воскликнула - да, не просто говорила, а будто восклицала, обращаясь ко мне. Поинтересовалась всеми будничными мелочами: поел ли я, наелся, как спал, хочу ли чего еще, а затем поцеловала меня в макушку, когда уже освободила руки от корзинок, которые я не успел забрать у нее. Тогда мне стало понятно, почему мама волнующе-радостная. Конечно такое настроение передается как вирус, оно просто витает в воздухе.

Мама тоже подошла ко мне и погладила. Рассказала, что купила мне что-то из одежды. Она была другой. Мама другая. Вдали от папы, Даши и Евгении Михайловны это чувствовалось острее. Папа, Даша.

Мои мысли прервали гости. Мама уже готовила на стол чай. Конечно на этот аромат прибегут все соседи. Но Роберт Георгиевич представил мне вошедших мужчину с женщиной - это один из его сыновей со своей супругой. Мне стало интересно, я присмотрелся к нему, но едва узнал черты Алана. Константин, как мне его представили, был типичным представителем мужчин, которые работают много и также много отдыхают, чуть полноватый, невысокого роста он сразу выбрал мягкое кресло и особо не обратил внимание на слова своего отца, который рассказывал обо мне и моей маме. Его жена наоборот очень худая, но с крупными чертами лица, была похожа на рыбу, наоборот задала несколько вопросов обо мне, но шепотом обращалась к бабушке Розе. Та, не любившая секретничать, отвечала вслух:

— Не придумывай себе, Ниночка. Это мальчик Олежки. А мы его знаем...ох, даже не вспомню. Наверное с семи лет,а кажется с младенчества. Роберт, так?

— Если ты говоришь, то всё так, — Роберт Георгиевич отодвинул ей высокий стул, чтобы она наконец села за стол и перестала суетиться. Мама занялась чаем.

Только с приходом этого брата Алана с его супругой я снова почувствовал, что во мне видят странного человека. Но среди бабушки Розы, Роберта Георгиевича, моей мамы это чувство рассеивалось.

— Нина, может отвезешь завтра Машу с Ромой? Зачем им брать машину? — продолжила бабушка. Но за свою жену ответил ее сын:

— Завтра? Помнишь, нам пришлось сократить число работников в химчистке, завтра придется работать самим. А ты знаешь, как это. У нас много заказов, а еще эта доставка. Отец, ты видел машину? На той неделе мы еле развезли ковры, а потом еще...А спина? Моя спина? Ты знаешь, что Ниночкина рука...

— Хорошо, что ты справляешься, и это ваше семейное дело, — Роберт Георгиевич вставил слово и посмотрел на меня, сдерживая усмешку. Очевидно его сын ожидал помощи, желательно финансовой и без каких-либо обязательств, но Роберт хорошо знал своего сына. Как он не похож на Алана.

Пока остальные вели беседу, я тихонько поинтересовался о самом старшем. Глава семейства рассказал о нем тоже с гордостью. Александр, как и Алан, успешно занимался бизнесом, но здесь. Он не только владел ресторанами, но открыл и поддерживал школу. И я так понял, братья помогали друг другу и родителям.

А когда я вслушался в разговор мамы и бабушки с гостями, понял, что мы куда-то уезжаем завтра.

— Нет, бабушка Роза, мы возьмем машину. До Пикета лучше добираться так, тем более у нас вещи: палатка, одежда, в горах же холодно, верно? Придется взять теплую одежду. — Когда она поймала мой взгляд, полный недоумения, а я очень удивился, ведь только освоился, нашел спокойное место, как уже нужно покинуть его, мама округлила глаза и поторопилась мне объяснить наконец-то. — Рома, мы поедем в горы завтра утром. Там красивый вид, тебе понравится. Несколько дней проведем там, походим. Я хотела тебе рассказать свой план утром, но ты лег спать, а я забыла. Но тебе понравится. Всё хорошо? — Я кивнул. — Ты хотя бы что-нибудь скажи. Ты не сердишься на меня?

— Да. Нет. Я не сержусь, правда. Всё хорошо. Мне интересно. — Подумав, я решился добавить. — Спокойнее, когда знаешь заранее, что тебя ждет завтра, а не так с бухты-барахты.

Вечером мы с мамой собрали рюкзаки. Она рассказывала мне про Пикет, про ущелья, про Красную Поляну. Она рассказывала так, будто уже была там. Я уже представил роскошный вид, какой откроется передо мной, какой воздух наполнит мои легкие. Как удивлюсь закату, рассвету. Ночью я не смог уснуть. В пять утра поднялась бабушка Роза и нашла меня на крыльце. Позвала за собой во двор и показала цыплят. Меня так удивили эти маленькие желтые существа. Она щекотно передвигались на моих ладонях и постоянно пищали. Я притянул их к щеке.

Когда мама проснулась, мы позавтракали вместе. Позже спустился брат Алана. Роза планировала поговорить со мной или с мамой, я это чувствовал, но он долго сидел на кухне с нами и как и вчера был чем-то недоволен. Или этакое выражение на его лице всегда держится? Обычное дело?

— Мама, как можно бутерброды с рыбой с утра пораньше? — он откусил тост, не замечая крошек. Он не знал, что сегодняшний завтрак готовила моя мама, а у меня была возможность ей помочь.

— Всё полезное надо есть с утра, — Роза выдала как ни в чем не бывало. После того, как он прожевал еще, добавила, как раз когда мама встала, чтобы убрать кружки со стола: — Но это Машенька готовила сегодня.

— Неплохо. Очень вкусно, — вдруг даже на его лице отобразился аппетит. — И часто ты так делаешь?

Мама открыла дверцу посудомойки, развернулась к нему и ласково обратилась:

— Нет. Я не люблю готовить.

Роза переглянулась со мной и чтуь не засмеялась, поняв сарказм.

Он поднял бровь и закинул кусок рыбки с бутерброда в рот, а затем кусочек помидора.

— А ты чего, тоже можешь делать такие штуки, как твой отец?

— Которые из? — слетело у меня с языка.

— Как тебя зовут?

В этот момент мама захлопнула дверцу ящика, и Константин изменился в лице, как бывает забываются люди и неожиданно вспоминают, что они не одни и нужно было следить за тем, что говоришь, или хотя бы за тоном своего голоса.

— Могу показать, — я протянул ладонь. Мама задержалась на кухне, встала, собрав перед собой руки. Роза все это время спокойно наблюдала, будто любовалась нами.

— Чего? — он проговорил с набитым ртом? — Этим твоим током?

— Вы боитесь попробовать?

Он вытер тыльной стороной ладони рот.

— Как это проходит?

— Вы почувствуете совсем немного,— я протянул руку. — Если не боитесь.

Он положил руку на стол, задевая хлеб. Я отодвинул немного в сторону и потом взял руку Константина. Не могу сказать, откуда я знал, что делать, но я знал. Обычный человек не чувствует ток, который мы можем передать, только если мы этого не захотим сами, как в случае с Юрием. Я представил, как передаю ему частицы своей энергии и каким-то образом я чувствовал, как эти частички обволокли его ладонь.

Я разжал ладонь.

— Константин презрительно посмотрел на меня, потом отряхнул руку.

— И где же это может быть полезным?

Я пожал плечами:

— Если только сердце остановится. Можно заново запустить.

Емц это тоже не понравилось.

— Просто так вы не можете почувствовать. Мне потребовалось сейчас много труда, чтобы показать вам.

Тут показалась Нина, и моя мама внезапно вышла, бросив на ходу, что ждет меня в комнате.

— А-а, ты Роман, — она заговорила, вздернув подбородок. Затем прошла и стала искать кружку, коснулась чайника. Ей явно не понравилось, что он уже остыл. Роза начала подниматься. Мне тоже показалось, что пора идти. На наши движения Нина пробормотала:

— И что, Роман, тоже здесь жить собираетесь? И ты, и твоя мама?

— А что? Может и Олежка приедет? — добавила Роза. У Нины округлились глаза. Она яростно посмотрела на мужа. Тот сделал вид, что занят растаявшем маслом на тарелке.

— Пойду подумаю над этим, — я поднялся и вышел с Розой, оставив их одних.

Бабушка Роза поймала меня в зале и обняла, а Роберт Георгиевич пожелал найти свой путь и сообщил, что пора выходить, и я поднялся за вещами. Еще мне хотелось проститься с этим местом.

— Рома. Ты собрался. — Мама стояла в комнате, где я спал эти два дня. Я давно собрался, она мне сама помогала. Ей явно хотелось поговорить со мной. — Рома. Я знаю, как ты относишься, как ты любишь...

— Мама, мне легче если ты будешь говорить прямо. Если ты считаешь, что подбор слов что-то смягчит, то нет. Если только тебе облегчает жизнь.

— Мне нет, — быстро вставила мама.

— Секреты внушают мне ужас. Можно говорить прямо. Это проще. Мне так кажется, — я присел на заправленную кровать.

— Наверно. Так вот. Мы неизвестно сколько дней будем в турпоходе, и нужно будет два раза в сутки связываться с инструктор, потому что мы пойдем туда только вдвоем и не по туристическим тропам. Да и только сообщить, что всё в порядке. Ты возможно слышал, что Олег несколько раз звонил, спрашивал, конечно, о тебе. Сейчас самое время позвонить.

Иначе не скоро появится такая возможно - не договорила она.

— Да, надо.

— Он сказал, что если ты сам не звонишь, то не надо приставать к тебе. И предположил, что ты не звонишь, потому что скучаешь, и тебе тяжело, — мама подошла ближе. — Я внезапно вырвала тебя из привычного круга. Понимаю, как ты к нему привязан.

Он обратил ее внимание, что сам я не звонил. Посмотрел на маму, она с ровной спиной присела в кресло и ждала от меня ответа. Зачем врать самому себе? Всё так, как она сказала.

— Да, мама. Я позвоню.

Пока искал свой телефон, она вышла. Я всё думал: позвонить отцу или Евгении Михайловне, или Даше? Папа прав: понимая, что какое-то время мы не увидимся, я понял, что такое расставание мне дастся тяжело. По отношению к отцу и Даше я испытывал разные сильные чувства, которые бурлили во мне, я их успокаивал и почти утихомирил. Я знал, что услышав голос, пробужу все чувства. Без Даши мне было тоскливо, а без отца страшно. Мне постоянно кажется, с самого дня как я увидел его, что могу его потерять, снова. И еще пятнадцать лет потрачу в поисках и в ожидании его.

— Да. Рома, ты? — в трубке услышал его голос.

— Да, папа. Это я. Мама тут придумала турпоход, и несколько дней нас не будет, потом...потом...

— Да, слышал. Тебе нравится эта идея? Мне кажется неплохо.

— Я тоже так думаю. — Я раздумывал, что спросить. Голос у него бодрый, значит всё в порядке. Только я держался. — У вас всё хорошо? Как...как Даша? Ты ей передашь, что я звонил, спрашивал? — Мне вдруг стало страшно услышать Дашу. Хоть бы ее не было рядом!

— Конечно я передам ей, у нас всё хорошо. После твоего звонка стало еще лучше. Я сейчас не дома, но передам ей.

Я с облегчением выдохнул.

— Рома, извини, если я оказался не прав. Твоя мама решила, что будет лучше прекратить попытки Валентина.

— Папа, я так не считаю. Именно в тот момент мне нужна была твоя поддержка, слышишь? Я должен был сам понять, что ничего не получится.

— Всё было так плохо? Рома?

— Наверно.

— Тогда я буду думать, что мама поступила правильно и буду ждать новостей. Давно надо было тебя отвезти к Роберту и Розе. А у нас все хорошо, знаешь, еще одна семья попросила у нас помощи. Работы много. И, Рома, я верю, что ты справишься со всем. Кто-то справляется постепенно, кто-то сразу, в любом случае справляется. Ты же знаешь, что я горжусь тобой и всегда тебя поддержу.

— Знаю. Я знаю, даже если бы ты не сказал этого.

Глава 16 Я буду не я

Мы прошли около двадцати километром. Я так вымотался, устал, что готов был сдаться. Но глядя на маму, не мог позволить себе этого. Она говорила, что устала, но продолжала идти тем же неторопливым шагом, рассматривая то кроны деревьев, которые местами создавали вроде туннеля, или листья, что казались непривычно широкими, необычными. Когда где-то кричала птица, она останавливалась и ждала еще одного звука, чтобы узнать наверняка. Иногда днем мы доходили до площадок, откуда можно было рассмотреть живописные равнины, за ними горы, холмы. Мама предлагала тыкнуть пальцем в даль, чтобы потом спуститься и пойти туда. Или заходили в кафе, которые устроили для туристов. Мне страшно было засыпать в палатке рядом с мамой, потому что я знал, что от себя не убежишь. Я не ждал, что тут же сольюсь с природой, и все тяжести и преграды отскочат от меня. Конечно мы надеялись, что усталость сломит меня. Но я лежал, чувствовал, как всё тело будто обложено кирпичами. Мама засыпала, она устала, но продолжала рассказывать о горе Батарейке и ее историю. Мне сложно было заснуть, помню под утро мне снилось, что я стою в толпе и меня окружают люди, которые сначала проходят мимо, потом оборачиваются, кто-то указывает пальцем, все замедляют ход, останавливаются и смотрят на меня. И я чувствую их страх и злобу. В этом страхе я просыпаюсь. Когда закрываю глаза, они уже окружают меня снова, хватают за руки, за края рубашки.

Каждую ночь, что мы проводили в палатке.Я пытался думать о Даше, но как только проваливался в сон, чьи-то руки хватали меня, шепот, словно гадюка обвившая меня, говорил, как я ужасен, как опасен своими прикосновениями.

Мы уже полторы недели шли вдоль реки Сочи и мама выбирала самые тернистые пути. Я только удивлялся ее отважности и желанию продолжать путь. Но несмотря на всё мне казалось, что я в безопасности. Когда вокруг природа, когда рядом родной человек, от которого я чувствую только заботу и любовь, которую не чувствовал никогда, мне становится легче дышать, я не задумываюсь, что сказать, что сделать. Мама в любой момент обнимает меня, ерошит волосы, поправляет кепку, а я не думаю над каждым движением и понимаю себя. Я отчетливо понимаю, что мне предстоит завтра, что будет утром, у меня ограниченный вариант того, что мне придется делать днем. Мне кажется, что я это я, такой как есть. Возможность на время отдалиться от людей с энергией дала мне облегчение. На десятый день я понял, что некоторое время не думаю о том, что в моей крови, что внутри меня, что с моим геном что-то не так. Я начал думать об отце и Даше только как о родных людях, с которыми предстоит встреча после этого похода. Мама говорила, что на дорогу у нас уйдет еще пара недель. Даже не представлял, что еще нас ждет.

Рано утром мы спустились к ущелью, но не такому, где стремятся водопады, на этот раз это название улицы. Задумано это было мамой или нет, но мы присоединились к небольшой группе людей для восхождения на гору. Может и хорошо, что она не предупредила меня, не знаю, готов ли я к скалолазанию. Но сейчас поздно куда-либо сворачивать. Я видел блеск в глазах мамы, воодушевление всех этих людей, рядом с которыми оказался. Усталость и так отяжеляла меня. Наверное поэтому я просто следовал за мамой как за путеводной звездой. Мне было приятно, что она рядом. Пусть тревожная точка внутри меня еще пульсировала.

Нам выдали снаряжение. Инструктор объяснил, как правильно себя вести в горах, на скалах, для чего каждый карабин, петли, зажимы и веревки.

— Ты первый раз поднимаешься? — ко мне обратилась девушка немного младше меня с веснушками по всему лицу. Нас было пятеро, она стояла ближе всех ко мне. — Не бойся. Я в том году поднималась, мне очень понравилось. Это ни на что не похоже. Потом я сорвалась и сломала руку. — Вдруг она так громко рассмеялась, что все обернулись на нас. Шепотом добавила, что последнее было шуткой.

Неужели это смешно? Инстинктивно я отошел от нее. Но когда мы поднялись, понял, что она имела в виду. Мы поднимались по отвесу горы, но по этому пути проходили уже много раз, инструктор уверенно командовал нам, но я и так видел выступы, куда можно было поставить ногу и зацепиться рукой. Когда мы поднялись выше, то достали до троса, который уходил далеко вправо, а под ногами появились скобы. Я старался слушать инструктора и занимать голову только мыслями о том, что делать руками и ногам, лишь бы не смотреть вниз. Мы проходили участок, цеплялись за трос, и так по-очереди. Я особо не мог разглядывать маму, но понимал, что она не особо боится или не показывает этого, как всегда, но скалолазание дается ей без особого труда. Она ловко находила опору и перемешалась правее и выше. Смотреть вверх тоже оказалось не из легких, если знаешь, что эту неровность, уходящую высоко в небо, надо преодолеть. Нам рекомендовали немного пить воды, пока поднимаемся. Из-за напряжения и жары теряется много жидкости, что может привести даже к обмороку. Вот этого не хотелось.

И вот, наконец, когда мы выползли наверх, смогли отдышаться и почувствовать землю. Меня изумил вид, который открылся перед нами, который теперь можно было спокойно рассмотреть: из бескрайней пасти Земли в нашу сторону заворачивала река, блестящими изгибами касалась темных пушков деревьев, но была так слепа, не зная, что от ее берегов отходит волна - цепочка леса, а их раздела нить дороги, она повторяла движения реки и пропадала в бескрайнем просторе. А всё это, всё, что я видел, мыльным пузырем укрывало небо невероятной голубизны. Как можно поверить, что я забрался сюда, на такую высоту? Не знаю, что случилось, но эта высота одурманивала. Смотреть, смотреть на эти верхушки деревьев, которые казались далекими пушистыми кисточками... Только сейчас страх овладел мной, догнал меня. Все сидели на траве, пили воду и делились впечатлениями. Мама сидела рядом со мной по правую руку, держала бутылку воды. Улыбнулась светящимися глазами. Вот чего она хотела - чтобы я начал бояться за свою жизнь? Мы ищем настоящую жизнь. Кто-то хочет и ищет большего, а кто-то благодарит за то, что уже имеет. Мы ищем настоящую жизнь. И в ее поисках можно остаться ни с чем. Когда-нибудь захочется большего. Иногда приходится чем-то жертвовать. Чтобы что-то получить, нужно что-нибудь отдать взамен. Как в мультике.

Мама не сказала ни слова. Что же она делает? Что она сделала со мной за эти несколько дней, за эти несколько часов? Минуту назад мир перевернулся для меня. Но я ей благодарен. Теперь я не только думаю о том, что надо жить дальше, но и знаю это. Вокруг слишком много прекрасного, чтобы оставаться на месте и скрываться в своей скорлупе.

Вечером я вышел из палатки и остался сидел с фонарём на склоне. (Костры здесь жечь запрещено.) Мы проводили последние дни у подножья гор. Днем с этого места открывался вид на весь простор, сейчас я видел лишь огоньки вдали, мерцающие, словно звезды, упавшие на землю и теперь обреченные. А если это слезы великана? Вспомнил, что, когда последний раз мы спускались в кафе, мама искала телефон, кому-то звонила. Думал и об этом, и вспоминал, как мы гуляли с Дашей, как приходил за ней на работу, и это согревало мое сердце всё это время, в разлуке с ней. Сейчас даже ее нахождение рядом было бы многим для меня. Понял, что я скучаю не по объятьям, мне достаточно того, что она находилась рядом. Магазин папы. Все эти моменты, лица, каждое мгновение, хранившееся в моей памяти, будто каплей обмакнули в ностальгию. Всё так странно. Почему я здесь? Почему сейчас я здесь, а не рядом с отцом, не борюсь за его права? Почему не рядом с Дашей, не пытаюсь наладить наши отношения, взять себя в руки, отогнать страх? Мне вдруг всё ощутилось таким странным. Этот горный чистый воздух до невозможности беспокоит, задевает каждую клетку. Мне тревожно, страшно, холодно.

Обернулся на шум: мама вышла из палатки и присела ко мне.

— Наверное все из-за этой Луны.

— Что-что? — я подвинулся, чтобы мама села рядом на примятую траву.

Она закуталась в кофту, затем бережно взяла мои руки, но еще ежилась от вечерней прохлады.

— Мама, я боюсь... — я начал говорить, и она повернулась ко мне с нежностью в глазах.

— Я тоже иногда боюсь, — призналась она. Этот момент стал для меня откровением: мы были не просто сыном и матерью, но двумя людьми, которые учились понимать друг друга заново.

Какое чистое небо над нами! Если поднять голову и долго смотреть, то всё отсеивается, и в этой темноте ночи начинаешь замечать только огоньки небес. Мне захотелось плакать. Внутри столько боли - а вокруг столько жизни! А во мне будто оставили острые ножи, с которыми мне приходится жить. Но я хочу этого! Я хочу жить, радоваться девушке, которая может быть рядом со мной. Но каждый раз я будто бьюсь об стену. Будто весь этот мир за стеной. Я в пузыре и только смотрю со стороны.

Мне стало тяжело дышать.

— Рома, — мама притянула меня к себе. — Это нормально. Скажи, что бы тебе хотелось?

На секунду я отставил нахлынувшие чувства.

— Чтобы всё стало намного легче и проще, — я посмотрел на маму. Ее глаза блестели.

— Как я хотела бы прочувствовать всё за тебя. И в то же время нет. Я довольна, что ты это можешь.

Я прислушался к звукам ночи. Где-то вдалеке будто трепетали крылья птицы, впереди в траве стрекотали кузнечики и сверчки. Трава зеленым бархатом простиралась вширь и уходила вниз, затем, насколько можно было увидеть, упиралась в гравий и мелкие серые камни. Далее виднелась копна высоких деревьев. Их кроны развивались на ветру.

— Тебе очень тяжело? Что я могу для тебя сделать?

Сначала я только смог покачать головой.

— Всё нормально. Здесь хорошо, — я взял ее холодные руки. — Спасибо, что вытащила меня. Ты замерзла.

— Немного. Надо идти спать.

— Да. Мама, а ты думала о том, чтобы быть с папой? Иногда думаю над этим. Я не о себе, и не претендую на создание семьи, которая должна быть, мне лишь любопытно, как ты видишь это. Ты не ожидала, что он вернется? И мне ты не стала рассказывать. — У меня вышло быстро проговорить всё.

— Конечно, я не ждала его. Как можно поверить в то, что через десять или пятнадцать лет он может вернуться, если такое случилось... Как можно было поверить? Мне было известно, что у него какое-то очередное задание, и мы опять не могли видеться какое-то время, но когда мне пришлось забрать тебя, я поняла... Он бы никогда не оставил тебя. Если бы только его не стало... И я... — Я чувствовал, как она сжимала мои руки. — Рома, это не так просто. Нельзя просто так прийти в себя, когда только утром встала как обычно, выпила кофе и пошла на работу, а потом тебе позвонил его друг... Невозможно. Такими вещами не шутят. Но я взяла себя в руки. Мне нужно было. Благодаря тебе, я не потерялась среди горя. Мне нужно было давать не только заботу тебе, но и защиту. Понять, как устроить тебя, чтобы никто не узнал, что ты один из тех детей, у которых может быть энергия. Этим всегда занимался твой отец, и я оказалась..я была как слепец в поле. Позже я рассказала твоему дедушки. Но мне всегда было страшно. Постоянно всплывали истории о энергоположительных людях, всё это проходило через меня в связи с работой отца и я уже начинала у него. Чтобы я делала, если бы у тебя обнаружили энергию? Я не смогла бы, Рома. Я тебя так люблю. — Она уже тяжело и надрывно заканчивала, что я обнял ее. А она, будто держась за меня в страхе отпустить, продолжила: — Мы с твоим отцом теперь разные люди, слишком любили друг друга.

— Ты всё поняла...— Мне хотелось спросить ее о Евгении Михайловне, неужели она сразу поняла, что у них с папой отношения. Я не был против, она мне очень нравилась, и сказал бы, что подходила отцу. Но мне не хотелось бы, чтобы мама переживала, и, как любой ребенок своих родителей, я представлял себе, что раз есть результат их любви, значит они не могут быть чужими людьми, есть нечто особенное в их отношениях. Но годы, время... Я помнил, прекрасно помнил, что папы долго не было, и не просто не было.

Она отпустила меня, подвинулась,чтобы удобнее сесть, и снова взяла мои руки.

— Он мне сам сказал. Конечно мы говорили об этом, все же взрослые люди, ведь так? Твой папа очень хороший человек, и он мне все объяснил сам. А мне хочется, чтобы он был счастлив. Пусть эти слова слишком банальны. Олег сказал, что и ты нашел с ней общий язык.

Мне захотелось оправдать себя и отца:

— Она обычная. К тому же врач, поэтому с Евгенией Михайловной мне легче. Чем с папой или Дашей, например.

— Жизнь одна и нельзя ее тратить на попытки, надо жить, поэтому я старалась дать тебе все и смирилась еще тогда, что осталась одна. Никто не может сказать, что было бы, будь Олег рядом с нами. Может всё стало хуже: обнаружили бы нашу связь и ее результат, а Олега наказали бы... Как-то... А с тобой что было бы? Да как только появился этот человек, с которым он тогда столкнулся, то сразу отдал тебя этому безумному врачу, чтобы узнать о гене и о наличии твоих способностей, проделывая с тобой страшные вещи. - Она вдруг взяла меня за плечи, будто хотела встряхнуть, но всего лишь впилась в них тонкими пальцами, и остановила свой взгляд на мне, стойкий, чистый, что я его даже испугался. Но потом понял, что не его: пока она заканчивала фразу, на кончиках моих пальцев уже пробуждались знакомые нервные окончания, будто из самого страшного сна. — Как он мог, Рома? Он правда может сделать так, что ты не чувствуешь ничего, пока он держит тебя в оцепенении? Он может так!? У меня нет слов, как это называется! — Она негодовала как типичная мама, а на ее лице отразились ярость.

А я замечал, как свет фонаря прерывался из-за светлячков или других насекомых, которые налетали на плафон, считая, что это их дом, это тепло. Но это всего лишь кусок пластика. А это моя мама. Я знаю ее всю жизнь! Пусть не понимал ее, пусть не знал, какая она есть, но никого у меня ближе не было. Мама - это больше, чем человек, который заботился о тебе. Заботится. В маме собраны все чувства и качества, всё в одном человеке, всё то, что я встречу в других людях, но по щепотке. А в маме совмещено всё и иногда с избытком: слишком много любви, контроля, той же заботы, не до конца закрытых дверей в личную жизнь и во многое другое, во всё. Но только ей дано это право. Потому что только мама может это вынести. Я вспомнил Дмитрия и как он, коснулся меня, после чего я не владел собой. Пребывание в его доме - один кошмаров в моей жизни, который я хочу забыть.

— Нет. Наоборот. Всё чувствуешь. Он парализует, но всё чувствуешь. Эта боль и парализует, — я аккуратно убрал ее руки с плеч.

Она приоткрыла рот и отпустила меня, сама не заметив этого.

— Я не представляю... Что пытались выяснить у тебя, зачем они так с тобой...

— Сложно сказать. Я плохо помню. Может быть благодаря сыворотке Валентина. Но он сказал, что это Дмитрий попросил мне ее дать и только после этого оставил меня в той больнице у врача. А он наверное пытался понять, как работает моя способность пробуждать ген в других людях. У них был какой-то аппарат, чтобы проверять людей, являются ли они энергоположительными. Это похоже, когда тебя бьют током, оголённым проводом, и если в тебе ген есть, то ты не почувствуешь силу тока или почувствуешь, но совсем слабо. Иногда этого достаточно, иногда нет. Но папа Даши... не уверен, что он хотел причинить мне боль.

Некоторое время мама молчала, будто удерживала язык за зубами, чтобы не сказать лишнего. Наверное впервые это с ней. Она впервые пыталась сдержаться всё время, а затем вышла из себя.

— Это же ужасно, Рома, — наконец она произнесла чуть тише, будто внутри себя успела прокричать и успокоиться. Поймал себя на мысли, что понимаю ее, могу понять.

— Не то слово. Знаешь, чтобы кого-то проверить, сначала надо его найти, не думаю, что все там добровольно находились. Плохо помню, что со мной делали. Но эти люди, понимаешь, они...знали ли они, что их подвергают опасности?

— Но что тебя больше всего беспокоит? — ее голос укрепился. Она умеет быстро взять себя в руки.

— Что прикасаясь ко всем подряд, я могу пробудить ген, если он еще не проявился. А может и не проявиться всю жизнь, долгое время, а я всего лишь прикоснулся специально, понимаешь!? И эти люди... кто-то из них такой же, с энергией, а что делать с ней, не знает! Почему многие думают, что это так просто, как новая родинка? Или, я не знаю, как покрасить волосы. Ты слышала, сколько проблем может принести этот испорченный ген!? — Я остановился, мама потирала мое плечо. Наконец-то я сказал это вслух.

— Ты считаешь, что мог кому-то навредить там? Но тебя заставили, ведь так?

Мне вспомнились слова Алексея Сергеевича. Он дал понять, что либо на мне будут пробовать найти людей с геном, либо на Даше.

— Я мог навредить. Не могу смирится с такой ответственностью. Почему именно я это могу? Почему на мне кто-то решил отыграться? Почему всю жизнь мне удалось прожить нормально, а потом будто что-то сломалось и вылезло наружу? И это не Даша виновата, что коснулась меня. Может это должно было случиться? Есть вероятность, что это подстроили, ты слышала? Только чтобы обнаружили то, на что способна эта энергия. Ты понимаешь, мама, я так привык к тому, что рядом со мной всегда присутствует одиночество, мне кажется, я всегда был не такой. Мне нужна была твою любовь тогда, когда я пошел в школу, когда болел, когда моя неуверенность росла во мне, я этого не чувствовал. Мне так казалось. Ты для меня всегда была холодной, почти не проявляющей материнских чувств. Но потом...Наверное сейчас, сегодня, постепенно до меня дошло - это и была твоя любовь, которую ты прятала от меня, но она была и есть. И вижу и чувствую не только в данный момент, когда ты сидишь рядом, но я это понял по отношению папы ко мне, по его словам, по рассказам его друга. Это не только доброжелательные слова в адрес моих родителей. Я понял это сегодня. То, что чувствую - это не только страх, это любовь. А это значит, что испытываю то, что принимаю от вас. Благодарю тебя, что дала мне всю жизнь, которую я прожил без этой особенности внутри меня. Пришлось много думать, мысли никак не отпускают, как в круговороте... Посмотри на папу: у него проявилось с рождения. И что же? Нашелся человек, который отдал его людям, чтобы они его контролировали всю жизнь. И это его отец! Теперь ваша попытка оградить меня от этого кажется героической и невероятной. Но теперь папа с больным сердцем. И мне страшно говорить с ним. Ты не он. Ты всё принимаешь близко к сердцу, но можешь каким-то образом взять себя в руки, что бы ни было. А с ним: он переживает тут же, здесь и сейчас, и какая будет у него реакция, мне неизвестно, от этого страшно. Не понимаю, как можно причинить боль близкому человеку, от этого еще больнее, чем ему, мне так кажется. Мне хочется сказать ему всё это, но почему-то кажется, что он тяжело это воспримет.

— Тебе было страшно? — тихо спросила мама. Всё это время она смотрела на меня, я чувствовал. Мне не всегда было легко говорить, особенно говорить ей в лицо, но в какой-то момент всё показалось невозможным: невозможно держать в себе слова горечи, которые рыли в моем мозгу острые норы, тяжело оставаться с болью, когда смотришь на бескрайний простор. Ты представляешься маленьким, крошечным среди этого пространства. Оно может тебя задавить. Поэтому не заметил, как выговорил всё на одном дыхании. — Рома. Знаешь ли ты человека, которому не было бы страшно хоть по какой-либо причине? С этим можно справиться. И ты справляешься. Ты чувствуешь тепло? Мог ли ты представить сегодняшний вечер полгода назад? Это говорит о том, что ты пережил всё. Там у тебя заложено самое драгоценное, что есть у человека - чувства. И не борись с ними, бери и переживай. Не глотай от страха и не давись, как от рыбной косточки. принимай, бери, это твоё, принадлежит тебе и переживай. Принимай. Да, страшно сейчас. Это страх. Ты это понимаешь, знаешь. Но ничего необычного. Он проходит. Он даёт возможность вырасти той мужественности, которая есть у каждого из нас. Ты любишь отца. Пусть страх помог тебе понять это. Он очистил путь для этого чувства. Иначе ты был бы в замешательстве. Ты сильнее, чем думаешь. Поэтому в тебе эта энергия. Каждому по силам. Надеюсь, ты простишь меня за мою черствость. Может у меня не вышло быть лучшей матерью, но мне тоже всегда было страшно, что внезапно появятся люди из управления и заберут тебя. Твоему отцу не легко далось. Никто не может поставить себя на его место, да и на твое тоже. Но сейчас он с нами, его сердце медленно, но восстанавливается, как и его особенность. Все-таки кроме тока она дает регенерацию, что неплохо, согласись? Помнишь свои детские раны, как они так быстро заживали? Это всегда было у тебя. Ты даже никогда не болел простудой, о каких болезнях шла речь? — она широко улыбнулась.

— Наверное ты права.

— Я думаю, пусть постепенно, но ты со всем справишься. Мы вместе всё обдумаем. И с отцом надо поговорить, он поможет. Ваша проблема в том, что вы не можете прямо говорить друг другу, не даете возможность понять, что вас беспокоит. Он беспокоится за тебя, а ты за него.

— Да, подобное мне и Даша говорила.

— Тебе с ней тяжело? Ты сказал, что с людьми без энергии тебе легче. Но она тебе нравится?

— Да. Из-за этого вся проблема. — Подумал, что сейчас самое время посоветоваться с ней: она знакома с Дашей и к тому же может что-то подсказать. Еще пару минут назад мне было тяжело сказать маме о Даше. — Понимаешь, я чувствую энергию, которая есть в ней, но ты знаешь, когда прикасаюсь к кому-либо с энергией, то это не больно. Я могу понять уровень энергии, в принципе есть ли она, могу забрать часть энергии, но это уже тоже болезненно. Как случилось с Надей. Но с Дашей я чувствую болезненность тока постоянно, всегда, как прикасаюсь, понимаешь? Я смотрю, как любой другой человек может подойти к ней и пожать руку, обнять, подать руку, помочь, но не я! Мне нужно столько усилий приложить, чтобы держать ее за руку! Ты не представляешь!

— Рома. Я не представляю. У Олега этого не было. — Она задумалась на секунду. — Что она говорит по этому поводу? Надо это обсудить вместе с ней. Попробуй обсудить это.

— Я не говорил. Не могу. Это может и обидеть ее или отдалить от меня.

— У вас большие сложности. Ты не думал о том, чтобы обратиться к специалисту? Я, честно говоря, думала об этом, каждый раз вспоминая о твоих кошмарах. Может быть тебе бы и с этим помогли бы?

— Когда-то я думал, что могу просто отказаться от нее, но, боюсь, что я ужасно привязался к ней, особенно последнее время. И мне всё тяжелее думать, что и завтра я не смогу даже обнять ее. Это очень тяжело смотреть на нее и понимать, что между нами стена. Можно было бы поговорить с ней и объяснить, что у нас не может ничего быть, но от этой мысли мне еще больнее. Так хотя бы у меня есть надежда и попытки. Кажется, уже очень поздно сдавать назад, я очень люблю ее. Она всегда так внимательна ко мне, мне страшно огорчить ее и сделать больно, страшно оставить одну. Когда мы познакомились, думаю, я ей тоже понравился. Я... Понимаешь...

— Ты можешь сказать мне. Ничего страшного.

Я почувствовал поддержку мамы и продолжил:

— Мне кажется, я люблю её больше, чем признаюсь сам себе. Мне приходилось очень долгое время стараться даже не думать о ней. Не думать об отношениях с ней. Потом вроде бы всё стало улучшаться. Но я боялся сказать даже себе.

— Тебя что-то беспокоит?

— Представляешь, ничто и никто по сути не препятствует нам, мы даже живем в одном доме, вместе, ничто не мешает кроме этой энергии. Как это несправедливо! Как это несправедливо, мама!

— Ты не должен отказываться от нее, только потому что сам так решил. Это уже несправедливо к ней и к вам обоим. Ты поэтому хотел попытаться всё исправить с Валентином? Надеялся, он найдет способ?

— Да. Больше я ни на что не надеялся. Я устал и больше не могу. Не могу больше всё чувствовать! Я устал от этого! — На меня вдруг что-то нашло, впервые мне захотелось кричать, но я только повысил голос. — Вот бы стать бесчувственным! Мне кажется, лучше ничего не чувствовать, чем эта...! Мама, и это не физическая боль. Наоборот: всё, с чем я сталкиваюсь, потом вот здесь у меня, на кончиках пальцев!

— Олег борется со всем миром, а ты сам с собой.

Она крепко обняла меня, почти так же, как в тот раз в толпе в аэропорту. От нее не пахло ее резкими духами. Я тоже обнял ее.

— Рома, но ты сам говоришь, что наступили улучшения. Может быть нужно еще время? Ты не уверен, как она относится к тебе? — Мама со вздохом отстранилась.

— Хорошо. Скажи, сколько она будет еще ждать, пока мы сможем общаться как обычные люди? Никто этого не знает, а если это еще пару месяцев, а если пару лет? А если пару десятков?

— Мне кажется, ты горячишься.

— Я не могу. — Я опустил руки. — Я не хочу ни с кем говорить. Никакое лечение не поможет, пока я болезненно чувствую ее ток. Мне не нужны никакие специалисты, потому что это бесполезно. Дело не в этом.

— Рома. Ты уверен? Все же от твоего внутреннего состояния зависит способность контролировать энергию. И есть вероятность, что...

— Я не буду говорить с кем-то, с посторонним обо всем этом.

Мне захотелось закончить этот разговор, но мама смягчила тон:

— Я понимаю. Вам надо вместе обсудить вашу ситуацию, вот что тогда можно сделать. Ты не знаешь, что она думает. Посмотри на нас с твоим отцом: даже если мы сейчас не вместе, мы можем сказать, что прошли через многое, чтобы быть вместе, и у нас есть ты, прямое доказательство. А против нас были не только люди вокруг и управление, но даже наши родные, а тебя и Дашу мы все готовы поддержать. Даже ее отец, кажется, не только не против, но считает, что ты ей способен помочь.

— Если не считать ее маму, то да, — я задумался, проговорив эти слова, которые слетели с языка слишком быстро и необдуманно. Мне они напомнили о папином ранении. Ольга осталась для меня не очень понятной персоной. Я не заметил, как мысли привели меня к Валентину и затем к моим последним попыткам стать нормальным человеком. — Мама. Всё хотел спросить, что именно случилось в больнице. — Она вздохнула. Стоило убедить ее, что я готов услышать. — Я понимаю, что просто так ты бы не решила вывезти меня в горы. Но! — я поспешил продолжить, заметив, что она готова была перебить. — Но здесь я почувствовал себя лучше, чем за все последнее время! За весь год!

— Это правда? — она будто отодвинулась, дав себе возможность окинуть меня взглядом, будто это стоило тут же проверить, сию же секунду. И она осталась приятно удивлена. А я?

— Думаю, да. И я понимаю, что всё, что мы планировали с Валентином, не вышло. Но я плохо помню. Скорее всего у меня был приступ? И ты решила всё прекратить?

Она прикусила губу.

— Ладно. Да. Всё так, сынок. Да это было...так странно. Но я предчувствовала это. Какой матери покажется правильным, чтобы ее ребенка чем- то пичкали, чтобы ему было некомфортно, неизвестно как могло всё обернуться, при этом без гарантии, что всё получится? Валентин сказал, что ген в тебе полностью раскрыт и невозможно обернуть всё назад. Только ты можешь сдерживать свою энергию, и всё прочее. — Я понял, что под прочим она имела в виду девушку с фиолетовыми волосами. Она не хотела говорить вслух, но у меня будто строчка пробежала в голове. Она продолжала тем временем: — Все эти манипуляции с тобой не работают как надо. Или необходимо подобрать дозу точнее, а каждый раз пытаться выяснить это - пытка. Быстрый темп развития энергии разрушил твои сосуды. И всё, что причиняет тебе боль, разрушает их дальше. Даже если бы ты обиделся на меня, я не могла дальше на это смотреть, поэтому решилась прекратить это.

— Не беспокойся. Ты правильно сделала.

— И мне было страшно за тебя. Тебе становилось только хуже и ты не соображал, не узнавал меня. Был не в себе. Он второй раз, третий раз вводил тебе начальную сыворотку, говорил, что пройдет кризисный момент и станет лучше, но было слишком страшно. Но Валентин все равно будет работать над этим. Но без твоего участия. Но ты даже не соображал, не откликался.

— Значит, ты предполагала такой исход событий? — (Она закивала.) — Видишь, материнское чутье в действии. — Я решил разрядить обстановку и прогнать возникшую горечь, улыбнулся маме.

Она снова обняла меня. А я вдруг понял, что в момент, когда на меня обрушилась энергия, я не смог овладеть ею. Вышло всё наоборот. Теперь мне стало даже интересно: если бы мама не настояла прекратить, что вышло бы? Справился бы я? Пришел в себя?

— Я просила Женю не говорить папе. Хотя бы без подробностей. Когда ты не рядом, он переживает сильнее. Я это поняла.

— Она расскажет.

В ответ мама пожала плечами. Пусть будет как будет.

— А с твоей Дашей мы что-нибудь придумаем. Ее отец научился сдерживать себя, может быть не только ты должен управлять током, но и она, и всё получится?

Я знал, что мы это с ней уже проходили, но сейчас не хотел размышлять над этим:

— Конечно, мама.

Но это говорило о том, что нет способа, чтобы мы были вместе. Если только всё не перевернется сверх на голову или что-то случится.

— Рома, давно тебе снятся кошмары?

Мама всё-таки решила поговорить обо всем, что беспокоит меня, без права фильтровать хотя бы часть моих мыслей и чувств.

— После смерти Дэна.

— Все-таки я уверена, что это после того, что с тобой сделал Дима, — она проговорила со злобой и снова запахнула кофту. — Он залез тебе в голову.

Возможно. Я подумал, но не стал отвечать. Мама положила голову мне на плечо.

Когда мы приняли решение вернуться, спустились в город, то взяли машину, сдали снаряжение и приехал к родителям Алана. Конечно снова попали в объятия бабушки Розы. Нас снова окружили заботой, улыбкой и радушием. Я обещал себе, что обязательно буду навешать их время от времени. Надо уговорить отца приехать сюда. Вдруг вечером того же дня Роберт сообщил, что папа прилетит через два дня. Я удивился, но сам не понял почему. Что в этом такого, если Роберт говорил, что хотел бы его видеть, и мое нахождение здесь - отличный предлог. Но все же? Вероятно мне хотелось бы видеть отца не через два дня, а, ну, может быть, к вечеру, утром. Почему через два дня?

Позже выяснилось, что он сейчас в Москве с Аланом.

В ожидании мама предложила вспомнить цивилизацию и долго заняла ванну (наша с ней мечта последние пару недель), а мы сидели в гостиной, бабушка Роза смотрела телевизор. "В новгородских лесах пропал московский ученый..." — читала она с экрана. А я смог выяснить, что Алан с отцом улетели в столицу по делу, и я гадал, что опять случилось, ведь похоже, что дело связано с управлением. Чтобы тоже чем-то занять себя, я выпросил какое-нибудь занятие. Роберт Георгиевич сообщил, что для меня у него есть спецзадание. Мне это понравилось.

Весь следующий день мы сажали яблони, точнее я. Сначала мы поехали в парикмахерскую подстричься, так настояла мама. Затем купили саженцы, Роберт подобно рассказывал о сортах, будто продавец он, а не та милая женщина, которая махнула на анс рукой и ушла к другим покупателям, а когда вернулась спросила лишь как мы будем оплачивать.

— Алан тоже завтра приедет. Вы давно не виделись с сыном? — я засыпал землей уже пятое деревце. Солнце пекло. Несмотря на это, мне было приятно работать. Роберт только наблюдал и объяснял, что делать. Помогал придерживать яблоньку, как сейчас.

— А! Мать вот скучает. Роза каким-то образом всех любит, очень любит.

— Но его по-особенному?

— Не хочу признаваться, но есть такое. И это из-за твоего отца.

— Только не говорите ему.

Он улыбнулся мне в ответ.

В назначенный Алан просил не забирать их: они будут на машине и планируют заехать в одно место, поэтому мы все дружно ждали их дома. Я обратил внимание, что всегда звонил Алан, а не папа. Но счел это его привычкой - он звонил домой, своим родителям. Мне хотелось позвонить папе, но я не знал, когда прилетает самолет. Но вечером во вдоре парковался майбах. Не мог поверить: они ехали на машине? Все эти два дня? Я даже не сразу вышел к ним, смотрел в окно, как мама обняла Алана и отца одинаково, по-дружески. Отец коротко обнял Роберта, бабушка Роза осталась на кухне. Мне показалось, она надела платье другого фасоне, чем обычно ходила дома. Роберт остался стоять разговаривать с сыном, а мои родители направились в дом. Дверь всегда была распахнута, особенно в эти жаркие дни. Бабушка Роза, сдерживая волнующую улыбку, не замечая меня в гостиной, прошла мимо ко входу. Своим звонким голосом она ярко поприветствовала папу, он наклонился, поцеловал ее в щеку, задержался на минуту. Роза долго держала его в объятьях. Только после этого он направился в мою сторону. Я так и остался стоять на месте. Папа выглядел уставшим.

— Здравствуй сын, — он еле улыбнулся, сравнялся со мной и обернулся на возгласы Розы. — Нет, я ничего не буду. Оставь мне это через пару часов. Я иду спать. — И вдруг тихо обратился ко мне: — Идём. — И направился к лестнице. Когда мы оказались в той же комнате, где спал я, он снял рубашку и лег на кровать. Он уже закрывал глаза, но обратился ко мне и снова взглянул:

— Ну, присядь. Не стой там. Я пару часов посплю, ты меня разбуди, пожалуйста. Я знаю тетушку Розу, она будет ворчать, но ты все равно разбуди. Лучше выглядишь.

— Хорошо. Разбужу. А ты не очень. Почему вы ехали на машине? Я думал, прилетите. Дорога заняла два дня?

Он вздохнул, заложил руку за голову и поправил подушку, обдумывал, что сказать. Я подсел к нему, он открыл заспанные глаза.

— Папа, говори как есть! И мама туда же! Мне хочется, чтобы вы могли делиться со мной. Мне тяжело от твоей недосказанности.

Пока я говорил, он все больше раскрывал глаза и потом вовсе сел ровно на кровати.

— Ну... — Папа сжал мое плечо, и уголки его губ повиновались улыбке. Я разглядывал его лицо: как же он устал. Мне кажется, у него появились новые морщинки, или я не замечал их, может быть подзабыл за эти три недели. В эту секунду почувствовал как долго мы не виделись. Снова. Наша жизнь состоит из встреч. — Сердце болело, и мы решили, что не стоит лететь на самолете, поехали на машине. А я очень хотел тебя увидеть.

Сердце? Волнение пронзило меня. Но чего я хотел? Сам просил говорить прямо и делиться со мной. Но если пришлось ехать два дня на машине...

— Насколько серьёзно?

Папа снова опустился на подушку.

— Ты видишь, всё в порядке. А теперь дай я посплю. — Он отвернулся.

Я еще пять минут посидел, прислушивался к его дыханию и пытаясь принять тот факт, что если у него больное сердце, то когда-нибудь мне придется услышать слова пострашнее. Но я буквально отряхнул эти мысли. Сейчас он здесь. Он приехал. Могу сказать, что сегодня будто что-то изменилось, я отметил про себя. Будто стало светлее. С этой легкостью я спустился вниз. Мама сидела с Робертом на диване, что-то обсуждая. Он рассказывал ей о своей Розе. Её я нашел на кухне с сыном. Меня сразу привлек ее задорный смех, а смешил ее Алан: он стоял у плиты, небрежно засучив рукава белоснежной рубашки. Вдруг махнул сковородой и перевернул блин! Роза сидела на стуле и смотрела на него такими глазами, будто перед ней её сокровище.

— Надеюсь, девушкам ты такое не говоришь? — Она смеялась. И заметила меня. — О, Ромашка! Олежек чего, я не поняла, спать ушел?

— Да. Долгая дорога.

Она слегка подавила улыбку, оставляя лицо сиять, и показала на свободное место.

— Ну пусть отдыхает.

Алан быстро смахнул блин на тарелку, где уже образовалась небольшая горка. Тут же налил сверху сгущенку из стеклянной банки и облизнул палец, моргнул мне, передавая тарелку.

— Ну-у, а ты как, герой? Нашел новые приключения или еще чего-то поинтереснее? Зови остальных. — Он выключил конфорку и сел за стол. Пока я, наблюдая за ним, поставил блинчики на стол, поэтому он крикнул в сторону гостиной: — Эй, там, вас ждать, или я всё съем?

— Приключения? Если только немного, — я поторопился ответить до прихода мамы и Роберта. — А вы не устали с дороги?

— Конечно устал. Видишь, я отдыхаю. А ты чем тут занимался без нас?

Мне снова почудилось, будто на меня нашло наваждение: мама села рядом, Алан смеялся, заражая этим бабушку Розу, его отец сидел и с удовольствием смотрел на всех нас, а мой - я знал, что он в порядке и находится теперь рядом со мной, здесь, в этом доме. Это всё в совокупности выглядело как награда. Только за что?

Среда сегодня или суббота? Этот вопрос бился в голове, а в душе рождалось что-то новое, не похожее на те робкие чувства, что я знал прежде. Что-то уверенное, взращенное внутри, не требующее защиты, как мимолетное счастье, боящееся повторения. Нет. В груди разливалось тепло, подобно ласковому июльскому солнцу. И пусть часы показывали пять, я знал – после моей улыбки не будет боли, после света не наступит тьма. Главное – когда же я научился принимать все как есть, чувствовать любовь и тепло, стремясь дарить их в ответ, даже если рядом нет Даши? Чувства к ней будто собирались в моей ладони и убегали под кожу.

— О, Боже мой, ты маленьким был таким милым! — воскликнула Роза, прикладываясь к плечу сына и разрушая мои мысли. — Ты был самым упрямым ребенком на всем белом свете! Рома, ты можешь подумать? — Она протянула мое имя. А я отрицательно качал головой. Алан широко улыбался, всё его лицо озарялось счастьем. Вот с чем я не сталкивался до сих пор. — Он мог прийти со школы весь в синяках, с рванной курткой, я его даже не ругала, он обозленный уходил в свою комнату, но потом вечером, подходил ко мне и вот так прижимался, говорил: "Мамочка, какая ты теплая. Правда, только я тебе нужен?".

— И что же вы отвечали? — Мама даже поддалась вперед, поддерживая ее настроение.

— Машенька… Я его вот так по головке гладила, — она нежно коснулась волос сына. А он смотрел на нее. — И отвечала: "Люблю я тебя, сорванец ты этакий! Потому сегодня карман зашьешь, а нитка уже ждет, вдетая!"

Все расхохотались. Даже Алан. Даже я. Алан поцеловал маму в висок, а она приобняла его.

— А помнишь, как в школу вызвали? — подразнил отец. Но Роза тут же уговорила его рассказать в подробностях. — Ну так вот. Звонок из школы. А телефон тогда один на всю округу. Ну, думаю, что опять натворил. Мать занята, пришлось мне идти. И вот стою я и думаю, сразу коньяк брать или после. Ладно, думаю, возьму. Тогда ведь порядки такие – за все плати, если хочешь, чтоб дело хоть немного сдвинулось с места. Захожу. Секретарша. Минут пятнадцать просидел, пока дошла моя очередь. Вызывают. Смотрю… Станислав Анферов, мой одноклассник! В этой же школе учились! Ну, обнялись, да как дела. Я тут же коньяк достаю. Он секретарше: "Никого не впускать! Не принимать! Меня нет! Все записывай на потом!" Сидим, вспоминаем: и первую учительницу, и как дверь в кабинет биологии на перемене снесли, и как очки у Галины Анатольевны прятали. А она была пожилая, и так видела плохо, что с очками, что без. Тут все, выпили, он там, конечно, свое достал. Посидели душевно. Думаю, домой пора, мать придет, а у нас там козы, дети со школы нагрянут, надо как-то их опередить. А он и спрашивает меня, чего я, собственно, к нему пришел. Я объясняю, что вызвали к директору, опять, наверное, подрался. Он давай хохотать, удивляется, что это мой сынок-то.

— А вызывали-то зачем? — снова вступила мама. Алан уже пытался изо всех сил не смеяться. Роберт Георгиевич, еле сдерживая себя, лицо его раскраснелось:

— Да кто его знает!

Снова все рассмеялись.

После еще одной истории, я вышел побродить по саду, который зеленым ковром окружал дом почти со всех сторон. Дом, словно сошедший с картинки, манил уютом и спокойствием. У входа, словно надменный страж, развалился "Майбах", заняв почти все пространство двора. В глубине, возле гаража, скромно приютился старенький "форд" Роберта – на нём мы выбирались за покупками в город. Вернувшись в дом, я застал их все еще за оживленной беседой. Поднявшись наверх, я заглянул к отцу – он по-прежнему спал. Часы показывали около шести, и я колебался: разбудить его или дать еще немного отдохнуть. Любой другой давно бы махнул рукой на его слова, но мне казалось, что это я сам жажду побыстрее с ним поговорить, и готов разбудить его, движимый лишь эгоистичным желанием, хотя ему, было бы лучше выспаться. Но он вдруг закашлял и, видимо, заметил меня у стеллажа с книгами.

— Рома? Два часа прошло?

— Да, уже шесть. Хоть немного отдохнул?

Папа пару секунд смотрел в потолок, затем поднялся.

— Может немного. Сделаешь чай? А сейчас подойду.

Мне не хотелось уходить отсюда, тем более когда он проснулся.

— Сейчас схожу, — я прислонился к шкафу, наблюдая за отцом. Он сидел на краешке кровати, словно собирался с духом. — Здесь и правда хорошо, — решил произнести хоть что-то. Отец медленно повернул ко мне голову, и на его лице промелькнула слабая, натянутая улыбка.

— В верхнем ящике футболка. Подай, пожалуйста.

Я посмотрел на комод, на который он указал таким уверенным взглядом, будто точно знал, что там его вещи. Когда я открыл ящик, действительно обнаружил там одежду, подходящую ему.

— Это твоя комната? — решил спросить, подавая футболку ему в руки.

— Нет, всего лишь ящик в комоде. Помоги.

Я с удивлением раздумывал о Роберте и Розе, как они относятся к нему, ведь вещи явно не были собраны вчера или сегодня, а будто всегда ждали его возвращения, как если бы он желал вернуться к себе домой, в свою комнату, в родные стены. Это слишком много значило. Один ящик комода предстал частью потерянного дома. И тут я заметил, как сильно он нуждается в помощи, чтобы переодеться. Раньше я просто этого не видел.

Отец еще не поднялся с кровати. Я присмотрелся к его лицу, вспомнил, что таким же уставшим я его и встретил. Но мне не хотелось донимать его сейчас вопросами о самочувствии. Возможно сердце еще болело. Может он принял таблетку, а ее действие закончилось? Я помог надеть футболку, и собрался выйти из комнаты.

— Как тебе горы? Мама тебя не очень утомила?

— Я не знал, что она любительница скал и гор.

— Да, она облазила все горы в нашей стране.

— Интересно. Я бы не стал этим заниматься по выходным, но приключение в целом помогло мне. Я даже кое-что понял. А ты тоже любитель?

— Не сказал бы. Я только два раза обходил горы, больше не пришлось.

Улыбнувшись, он пошел умываться, а я сделать ему чай.

На кухне остались только мама и бабушка Роза.

— Мне нужно сделать папе чай, он проснулся, — я обращался сразу к обеим. Бабушка первая прервала их беседу и вдруг таинственно заговорила, будто перед ней ребенок:

— Ромашка, знаю-знаю, какой чай любит Олежек. Достать за той дверкой слева зеленую баночку, завари прям в кружке.

Я достал, открыл и понюхал: вкусно пахло корицей с апельсином, чем-то еще, что-то вроде жасмина.

Когда он присоединился, то сел на мое место, то есть рядом с мамой. Бабушка Роза спросила его, как он поспал. Папа не успел ответить, пробовал чай, глядя на нее, и вдруг тут же бросил кружку на блюдце. Она с глухим стуком упала на блюдце. По лицу бабушки текли тихие слезы. Мама сделала попытку подняться, но папа опередил ее и, уже оказавшись рядом, приобнял бабушку, и стал утирать слезы.

— Ну что ты опять. Моя дорогая Роза, — своей сильной рукой он прижал ее к себе, как маленькую.

— Олежек, просто смотрю на тебя, — захлебнувшись слезами она не договорила.

— Не надо.

Он говорил с ней, будто не видя нас, будто нас не существовала. Мы с мамой обменялись взглядами, в ее глазах я прочел понимание. В груди разлилась тоска от этой сцены. Я ощутил всю остроту потери отца, всю тяжесть его отсутствия, ведь эти слезы напоминали об их причине. Возможно, будь я на ее месте, также плакал. Но мои слезы оставались болью внутри.

— Олежек, ты всегда, даже в детстве был ласковым. — Она тоже его погладила. — А смотри теперь. И сын у тебя большой, такой же как ты был, когда часто бывал у нас, помнишь.

— Я всё помню. И Рома приехал, как ты, познакомилась с ним?

Они посмотрели на меня. Он всё еще вытирал ее редкие, но крупные слезы и приобнимал. А бабушка сжимала его руку. Мама показала мне на стул и я присел.

— Да. Рома, Ромашка. — (Мне нравилось, как она меня называла. От нее это исходила слишком тепло). — Но больше на маму похож. Но у него твой подбородок, — с этими словами она улыбнулась.

— Ну, всё. Всё хорошо. Обещаю звонить каждый день. Да, это моё упущение. Но больше такого не будет, хорошо?— Он продолжал ее успокаивать и голос его стал еще тише: — Ну что ты каждый раз в слезы.

Какие они разные с Аланом!

— Если бы ты хоть как-то дал о себе знать, — она выдала порцию слез.

Папа потянулся за чаем, я помог подвинуть к нему.

— А где Ал? — он сменил тему.

— Пойду найду его, вспомнила, что мне срочно надо кое-что спросить у него. — Бабушка тяжело поднялась, смахнула последнюю слезу. Папа успел взять ее за руку и обратился как преданный сын:

— Роза, ты знаешь, как я тебя люблю.

Она мягко улыбнулась ему, поцеловала в макушку. Она его тоже любила как родного. Была ли для нее разница? Мне этого не понять. Могу сказать только, что каждый для нее особенный, как и говорил Роберт.

— Она всегда плачет от счастья при встречи с тобой, — мама наконец обратилась к нему.

—Да-а. А вы как отдохнули?

Мама всё это время тоже наблюдала на отцом, волосы у него светлее, хотя по кроткой стрижке трудно судить. Мама расслаблено сидела на стуле, в то время как отец с напряженными плечами пил чай, даже казалось распробовал каждую тонкость. Иногда он поднимал глаза и прямо смотрел то на меня, то на маму. Не люблю такие сцены. Мне тоже было бы тяжело от того, сколько печали я принес людям. Я тоже постарался скинуть эту горечь.

— Эй, Рома, как ты считаешь?

— Мне понравилось. А зачем вы ездили в Москву?

— Подавали встречный икс. Считают, что я неправомерен был вытащить всё наружу о медицинской и военной тайнах. Но между мной и управлением не заключалось письменного договора, поэтому, думаю, всё будет в порядке. В управлении не вели никаких бумаг, потому что и управления не существует. На бумаге.

— Тогда кто же на тебя подал в суд? И как закрыть организацию, которой нет?

— Вот, хороший вопрос. Мы и правда можем выяснить, кто отвечает за работу управления. Я считаю, пока нам показали не то, что есть на самом деле, не то лицо, что управляет всеми. Потому что у меня сведения, кто это с большой вероятностью.

— Что ты думаешь делать? Найти этого человека?

— Может быть, может быть, — ответ прозвучал загадочно.

— Папа, ты знаешь, кто это?

— Это так, Олег?

Мама умеет настоять на своем. Ее голос тверд как никогда. В этом она не я - не будет смягчать вопросы. Она уже всё поняла и ей нужно подтверждение. Папа и не мог смотреть прямо ей в глаза и спорить с ней тоже не мог.

— Маш, это ерунда, мне нужно только удостовериться. Я же говорю: есть вероятность.

— Что ты придумал, чтобы удостовериться в этом? — Либо папа не изменился, либо мама все же хорошо его знает, хотя утверждает, что прошло слишком много времени и они совершенно другие люди. Она продолжила: — Ты понимаешь, что это небезопасно? Ты всегда так поступаешь, — она упрекала его, а папа впервые выглядел растерянным. Прежде чем он открыл рот в попытке оправдать себя или сменить тему, замять она осекла его: — Так что? Олег.

— Да. Я встречусь с ним. Но! — Он с нажимом в голосе посмотрел на нее. — Я всегда всё обдумываю и не раз, не надо говорить таких вещей перед нашим сыном. Я закончу это! Встречусь с ним, и это необходимость. У меня предложение к нему: он сдаст всех сотрудников, а ему смягчение условий.

Мне понравилось, что он сказал. Но у мамы округлились глаза.

— Когда это случится?

На мой вопрос отец поднял глаза и посмотрел как на предателя:

— Я еще не договаривался и не разговаривал с ним. — Он вздохнул и отодвинул от себя чай: — При просмотре документов, которые мы нашли, чаще всего мелькала одна фамилия. И я вспомнил, что у нас был учитель с такой фамилией, но недолгое время. Потом я его лишь иногда видел. Он преподавал математику. Думаю, это он.

Стоило сменить тему. Но удивительно, как папа выглядел безоружным перед мамой. Но она все же слишком напориста с ним, ведь папа не привык выдавать всё и сразу, здесь и сейчас. Мне тоже хочется, чтобы он всеми своими планами делился с нами. Но надо придумать другую тактику. Мы заговорили о обратном пути, и меня очень интересовало, когда мы вернемся. Уже было слышно входящую в дом Розу, а потом и Алана с Робертом, поэтому я уверил, что здесь мне очень нравится, и это было правдой, но мне нужно срочно домой.

Отец отправил меня к Алану, и я снова уловил сарказм в его словах. Когда попросил номер телефона агентства, чтобы заказать билеты, Алан посмотрел на меня и почему-то усмехнулся:

— Если счастливый человек воткнет сухую палку в землю, она листьями покроется.

За меня вступился Роберт:

— Пусть он закажет билеты. Он и так долго пробыл здесь. Он молод, посмотри на него, и наконец готов к бою. Вспомните себя, — в гостиную подошли мои родители и подхватили милую улыбку Роберта.

Алан дал мне свой телефон и я искал в контактах агентство. Как оно записано у него? "Екатерина - Агентство - город" - это оно?

— Я останусь здесь еще на некоторое время, — мама села в кресло. За ней последовали все остальные, закончив рассматривать друг друга. Я хотел отойти на кухню, но меня остановили ее слова и вернувшаяся бабушка Роза, она-то появлялась, то пропадала среди уюта этой комнаты и всего дома. Новость от мамы ее обрадовала.

— Мне тоже нужно недели три отдохнуть, так что, мама, приготовься немного и меня потерпеть, — Алан приобнял Розу, которая от счастья присела на край дивана, где он и устроился.

Стоя под кухонной аркой, точнее между кухней и гостиной, я уже набирал номер агентства, слушал гудки и речь Роберта:

— А как же ваше дело в Москве?

— Как раз недели три ожидается тишина. В крайней случае вылечу на пару дней.

В телефоне я услышал слащавый женский голос. Кажется она ожидала услышать самого Алана, и расстроилась после моего объяснения, почему я звоню. Но билеты для нас мне удалось заказать.

Уже позже, после ужина и недолгих посиделок ( до тех пор, пока не приехал Константин с Ниной), я застал папу с Розой в нашей комнате. Я не слышал, о чем она спрашивала папу, но она сидела перед ним серьёзная, огорченная, придерживая в левой руке платочек и шмыгая носом. Папа был тоже серьезен, но с виноватым лицом, будто должен сделать то, чего не хотел бы.

— Да, это так, — отвечал он, заметив меня в дверях. Он взял Розу за руку. — Ты же видишь меня перед собой. Всё хорошо. Ты же меня знаешь. Мне нужно ехать.

Я тихо прошел и сел на стул. Розу посмотрела то на меня, то на папу. Снова заплакала, утерла лицо. Отец терпеливо смотрел на нее.

— Видите, какие вы у меня красавцы, какие вы, мальчики мои, — она поманила меня рукой и я подошел к ней, обнял. От нее пахло пирогами. Папа опустил глаза и выпустил ее руку. Роза показала сесть по другую сторону от нее и погладила моё лицо, будто смахивала что-то. Когда она взяла руки отца, ее голос уже стал тверже, увереннее: — Ты же будешь себя беречь? Ну, Олежка? Что же ты.

— Я буду себя беречь. Выкини из головы всё это. О тебе я тоже всегда думаю. Ты это знаешь.

— Алан так переживал тогда. И отец.

Папа тяжело вздохнул:

— Я знаю, что нет мне прощения.

— Так же нельзя, родной. Столько лет. И ты был один. Мы бы помогли тебе, — протянула она.

От виноватого вида у отца чуть не скривило лицо.

— Ну что мне для тебя сделать?

— И ты только сейчас показался нам! — не унималась и даже разошлась, всё больше показывая обиду.

— Я не могу сейчас остаться, но еще прилечу, обещаю. И каждый день буду звонить тебе. Да, Рома? — он взглянул на меня, в поисках поддержки.

— Я только за, — честно ответил я.

— Ладно, — она обняла нас.

Следующим вечером я и отец полетели домой. Мои опасения насчет состояния папы оказались напрасными, в самолете он хорошо себя чувствовал, даже не казался притворщиком. Перед глазами у нас еще оставалось печальное лицо бабушки Розы, которая не хотела нас отпускать, но я обещал привезти к ним Дашу. О ней были мои мысли, пусть я и думал о многом, и о своих родителях, и о родителях Алана, но что-то все же изменилось, теперь чувствовал уверенность в том, чего именно хочу, что могу, что должен сделать. Если раньше сомнения одолевали меня, то теперь мне так не казалось.

Дома мы оказались только поздно ночью, в городе взяли такси, чтобы не беспокоить Евгению Михайловну. Но каково было мое удивление, когда оказалось, что Даши нет - она в городе. Евгения Михайловна объясняла мне, что она остановилась у ее хороших знакомых, чтобы подать документы в институт, и еще ждала ответа от вуза, где училась раньше, поэтому осталась в городе.

— Я пойду домой, — направился к двери, в расстроенных чувствах. Зачем мне оставаться в этом доме и мешать им, они соскучились. Теперь могу понять отца. Но Евгения Михайловна как всегда успела всё заметить. Она отвела меня в сторонку, пытаясь выяснить моё недовольство, конечно поняла всё правильно и дала ключи от машины, чтобы я подождал, пока она поговорит с отцом, вдруг ему что-то нужно. Да и к тому же у нас выработалась привычка сообщать друг другу куда мы собираемся, где будем и насколько уходим.

Пока ждал в машине, обдумывал, как приеду к Даше, что мне делать, просто сказать, что соскучился? А вдруг не смогу собраться и не получится даже обнять её, а пустые разговоры мне и самому надоели. Нет, нет. Всё получится, я смогу. Я уверен. Еще не понимаю до конца откуда эта уверенность, но я будто наконец-то нащупал что-то, понял вдруг для себя, разобрался, как должен действовать и за что держаться, что именно поможет мне, точнее нам, стать буквально ближе друг к другу! Ужасно устал от этой невидимой стены между нами, она с первых дней как встала, так и ощущалась постоянно, и как только мы сближались, энергия мешала нам, как колючая проволока на заборе.

— Папа не против, чтобы я тебя отвезла, но просил узнать, когда вы вернетесь, — Евгения Михайловна с неподдельной улыбкой обратилась ко мне, в этом взгляде я уловил всё, о чем сейчас думал. Она же сама мне сообщила, что Даша сейчас одна, пусть и в чужой квартире.

— А он не просил не торопиться? — и вот я уязвлен, хотя причин этому не было.

— О таком мы не говорили, может ему и не нужно было упоминать такое? — на ее лице осталась смешанная улыбка.

Когда в темноте машина плавно прощалась с деревней, она добавила:

— Ладно, Рома. Всё нормально. Ты как, настроен на что-то? Скучал наверняка по ней. Это обычное дело, разве ты думаешь, я не могу понять тебя? Да и Олег... Ты не привык говорить о личном. Видишь, я немножко знаю тебя.

— Евгения Михайловна, я не обижаюсь, не маленький ребенок. Правильно сказали - всё нормально. Вы меня просили говорить вслух всё, как есть. Вы знаете, Даша мне тоже такое рекомендовала. Знаете, что я понял, и хотел бы услышать? Что думаете об этом. Мне кажется, что вся эта сильная энергия в Даше должна как-то помочь нам. Если она меня заставила проявить свою энергию, значит мы всё же как-то взаимосвязаны. И вы не представляете, как тяжело сопротивляться, но может пора перестать?

— Ты сам пришел к этому? Знаешь, даже если это выглядит логично, то как на самом деле, то что ты должен делать и как себя вести, думал уже?

— Тут сложнее. Поэтому мне надо как можно быстрее увидеться с Дашей. Папа с самого начала говорил мне, что всё дело в голове. Я вроде и представляю, как действовать, но знаю, что на самом деле всё намного сложнее. Когда чувствуешь, как ток проскакивает по телу, ничего не можешь сделать. Во мне каждая клетка сходит с ума, а я должен пересилить это и представить, что ничего не чувствую. Это как тыкать тысячью иголками и пытаться делать вид, что вы загораете в шезлонге.

— Так у тебя есть какой-то план? Если ты хочешь испытать себя, надо все делать осторожно, без всяких приступов потом... Что я скажу Олегу...

— Нет, всё будет нормально. Правда. Даже обещать не буду - Даша не допустит. Точнее я. Она дала понять, что если я позволю навредить себе из-за нее, она не захочет меня знать. Она и так винит себя из-за нашей первой встречи.

— Ладно, успокоил. Думаю, к тебе правильная мысль пришла: если всё дело в энергии, она и должна помочь вам. Но а как ты отдохнул с мамой?

— Она мне очень помогла. Долго рассказывать. Но вы всё правильно сделали тогда, с Валентином. Он сильно расстроился, что ничего не вышло?

— Сначала да, потом решил, что лучше тебя мама заберет, чем с тобой что-то случится.

— Вы рассказали папе, вы всё ему рассказали?

— Хочешь спросить, сильно он переживал?

На этот вопрос я знаю ответ.

— Твоя мама правильно всё сделала. Ты даже не приходил в себя. Ты хотя бы что-нибудь помнишь?

— Не очень, — меня огорчили ее слова, хотя это были факты.

Мы подъехали к двухэтажному кирпичному дому. Я отказался искать цветочный магазин, не хочу терять времени, всё завтра. Еще раз уточнив, точно ли хозяева приедут только завтра днем, одна ли сейчас Даша, еще раз какая квартира, я побежал к подъезду. На лестнице еще первого этажа столкнулся с жильцом, но он быстро проскочил мимо меня. Поднявшись на второй этаж, я заметил, что лестничная площадка усыпана голубиным пометом и перьями. По лестнице рядом, ведущей на крышу, догадался, что чердак открывали, поэтому мусор и грязь оттуда оказались на полу. Мне пришли на ум только сантехники, ведь замок был на своем месте, видимо как это и должно быть. Но когда я звонил в шестую квартиру, понял что так и думаю о парне, что встретился мне, откуда он спустился? Конечно со второго этажа. Из какой квартиры? Во мне уже кипела кровь. Мой мозг давно обработал увиденное: только рядом с квартирой, открытия двери которой я сейчас ожидал, был сбит мусор. Надо успокоиться. Я всего лишь додумываю. Всё нормально.

— Рома!? — полная удивления Даша открыла дверь. На ней шорты и майка, волосы распущены.

— Ты собиралась спать?

— Рома! Это первое, что ты спрашиваешь? — она распахнула дверь, впуская меня, этот жест немного успокоил меня. Как только дверь закрылась, я снова ощутил волнение, которое было со мной всё время. Я обнял её, теплую, нежную, родную. Мы так долго были вместе, рядом, но врозь. От счастья и ощущения близости я приподнял её, и она оглушила меня:

— Поставь на место! Рома! Да что с тобой! Здесь мало места!

Я поставил Дашу на место. Волосы ее совсем растрепались, едва прикрывали плечи. Перед глазами у меня снова возник тот парень, он явно был нашего возраста. В этом районе проживают в основном пожилые люди. Наверняка. Даже машин во дворе не было.

— Как ты здесь оказался? Ты сегодня приехал?

Почему она спрашивает об этом? Но надо взять себя в руки.

— Я скучал. Уговорил теть Женю привезти меня сюда. Или ты против?

— Нет, ты что! — Она улыбнулась еще шире и поддалась обнять меня. — Я очень скучала! Ты не представляешь, как рада тебя видеть! Так и боялась, что уеду, а вы вернетесь. Как ты и как папа? Мама?

— Рад слышать. Всё хорошо, действительно хорошо. А мама...— Я прошел за ней в комнату. На диване разобрана постель, две подушки, одно большое одеяло.

— Так она приехала?

— Кто? — я вернулся взглядом к Даше, она выглядела слишком жизнерадостной и вдруг рассмеялась:

— Мама! Ты начал говорить.

— А. Мама. Мама не приехала, осталась там. Ты здесь одна?

— А что тебе сказала Женя? Конечно одна.

Конечно одна. Почему не ответить коротко "Да"?

— Хорошая квартира. Есть еще комнаты? — Я огляделся.

— Ты хочешь остаться? — она приподняла брови и стала похожа на непонимающего ребенка.

— Нет. То есть да. Нет.

— Что-то не пойму тебя. Комната есть, но там ремонт. Голые стены, поэтому дверь прикрыта. Ты можешь и здесь остаться. Почему ты приехал вечером? Вы вернулись недавно? Присаживайся. Может чай?

— Нет. Я. Мы сегодня прилетели, и я сразу сюда. Планировал погулять по городу, если ты не против. Но если ты занята...

— Совсем нет. Я не против. Я очень рада тебя видеть. Рома.

— Правда? — От этих слов исходило тепло, я расслабился. — Мне так хотелось увидеть тебя скорее, поэтому я не предупредил, и раз ты одна. Мы и чай можем попить где-нибудь. Если найдем...Не знаю, что тут есть. Мне кажется, меня так долго не было. Мы очень долго не виделись. И сейчас это чувствуется сильнее. Я ужасно соскучился.

Она как и я удивилась моей откровенности, но мы уже снова приблизились и я обнял ее крепче прежнего. Представляя, что в этой девушке куча энергии, я обнял ее, будто укутывая собой. Если её энергия такая сильная, то вместе с моей она всего лишь увеличится, преумножится. Больше не буду отталкивать ее от себя, а сольюсь с ее чувством. И действительно ничего не произошло между нами в наших объятьях. Я только чувствовал тепло и мягкость девушки, и ее дыхание. Неужели всё получилось и мне не нужно больше испытывать боль... Только хотел поцеловать ее, как вздрогнул от свистка чайника. Зачем ей ставить чайник, если она была в постели? Даша выпорхнула, как птичка из клетки, из моих объятий. Прошел за ней на кухню, на плите дымилась кастрюля супа. Зачем ей столько готовить в чужой квартире для себя одной? У меня просто голова кругом пошла. Присел на стул.

— Что-то не так? Рома?

Девушка стояла напротив меня, оперевшись одной рукой о кухонный стол, что стоял впритык с плитой, другой она поправила тонкую лямку шелковой майки. Лимонного цвета шорты и верх переливались под искусственным освещением. Даша аккуратными ножками переступала на месте в ожидании ответа от меня.

— Ты готова сейчас прогуляться?

Мне нужно на воздух.

К счастью она тут же согласилась, попросив лишь остаться здесь. Я осматривал кухню: на столе пустой стакан, один. Боже мой, что я ищу? Заметил балконную дверь, но когда поднялся, увидел в раковине второй такой же стакан, три чайные ложки и кружку. Схватился за голову! Нет, выкинь эти мысли! Всё только стало нормально! Да за что мне это! Скорее бы оказаться на улице. Но не успел выйти на балкон, Даша позвала меня.

Я стоял в комнате, наблюдал, как она аккуратно застилает одеяло. На ней уже джинсы и черная футболка, понимаю, что одежда не знакома мне. Меня злит это. Я представлял себе встречу совсем по-другому и из-за несбывшихся ожиданий во мне разгорается всё сильнее негодование, которое я еле сдерживаю. Почему каждый раз что-тогда мешает? Или кто-то? А если она несколько раз приезжала сюда и познакомилась с ним? А он обычный парень, не как я с проблемами, от которого целый год пришлось ждать простых объятий. Почему же все так?

— Ты уже была здесь?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты давно живешь в этой квартире?

— Нет. А что? — она поднялась и поправила волосы. Закинула руки назад, чтобы собрать хвост, затем глазами нашла что-то. Я заметил на полу резинку для волос с какими-то висячими разноцветными бусинками, детский сад, она такого не носила. Я первым поднял и подошел к ней подать ей. Мне так хотелось поцеловать ее в этот момент. Но я стоял совсем рядом и смотрел на резинку для волос.

— Что-то не так? Ты какой-то...

Собранные волосы снова открыли ее красивое лицо и шею. На футболке надпись белым по черному: " Читай книги, а не надписи на одежде!" Ей её кто-то подарил?

— Хочешь, мы тут останемся, — она отвлекла меня касанием руки.

— Нет. Пойду обуваться.

В коридоре я снова прошу себя успокоиться. Да что со мной!

На улице я взял за руку, но думал о перьях голубей у двери, которые снова оказались передо мной, когда мы входили.

— Ты можешь держать меня за руку? — Даша спросила больше с восхищением, чем с удивлением. Фонари во дворе освещали нам путь, отражаясь на ярко-зеленой траве.

— Да. Могу.

— А что же произошло? Твой папа рассказывал, что с Валентином ничего не вышло. Но тебе удалось... ты даже какой-то другой.

— Другой? А, нет. Просто я наверно отдохнул. Наверное. Мама помогла мне. Да всё как-то само собой...Я кое- что понял. А ты когда в эту квартиру приехала?

— Рома, мне кажется ты всегда был последовательный, а сейчас кидаешься из одной темы на другую. Тебе же наверняка Женя объяснила, что я приехала сегодня днем, завтра утром зайду на почту, если документы пришли, то отнесу в институт, и днем уеду. Или уедем, да? Мне бы хотелось тебя послушать, как именно мама помогла, чем ты занимался? Мне интересно было бы послушать.

— Днем.. А кто же тебе ключи передал?

— Сама Людмила Матвеевна. Я приехала специально к их выходу. Кто же оставит квартиру, даже не взглянув на человека. Ты хорошо себя чувствуешь? Я пойму, ты же знаешь. Ты же знаешь?

Мы остановились, и она неожиданно перехватила мою вторую руку и оказалась прямо передо мной.

— Значит я и обнять тебя теперь могу в любой момент?

Мне всё это надоело, и я поцеловал её. Вспомнил, как это было страшно и сложно впервые в ее комнате, после очередной неприятности, когда мы случайно уснули рядом. Теперь всё не так. Теперь вокруг нас тихий городок, свежий воздух, освещенная дорожка и редкий звук пролетающих машин.

Я чувствовал, как она сжимает мои руки, и как тепло охватывает меня, будто я погружаюсь в горячее облако. Мне становится тяжело дышать, и в то же время мне хочется дышать, а может быть еще и петь одновременно! И чувствовать рядом эту девушку, чтобы всегда ощущать ее присутствие. Пусть мы уже достаточно времени жили вместе, но для меня всё началось только сейчас, как нечто важное, самое чудесное волшебное время. Надо запомнить...

— Какой сегодня день? — мой голос показался мне слишком тихим. Огромные серые глаза смотрели только на меня. Это самое важное на свете?

— Двадцать пятое августа, кажется. Может уже двадцать шестое.

— Пусть будет двадцать пятое. Мне нравится. Запомним этот день.

Она смущенно улыбнулась и положила голову мне на грудь.

Все-таки она уговорила меня поделиться с ней историей моих приключений с мамой. Так, постепенно рассказывая, вспоминая, поправляя себя и удивляясь своим ощущениям, мы обошли почти весь город. Прошли мимо кино, убедились, что закончился даже последний сеанс. Но погода была за нами, и эта теплая ночь позволила продлить счастье, которого мы так долго ждали. Я не заметил, как с легкостью смог объяснить свои внутренние изменения, мне казалось, что я сделал великое открытие. Но только в себе. Это казалось удивительным: почему раньше я не мог найти в себе эту уверенность и собранность, которую чувствовал сейчас?

Мы впервые долго говорили о Дэне. Все же она тоже была с ним знакома, а я обязан ему. Ведь он постоянно помогал мне в отношении с ней. Кто знает, но если он был бы сейчас жив, то давно бы нашел способ, как нам преодолеть препятствие и сблизить нас.

— Думаю, именно его смерть тебя и подкосила. Если бы этого не произошло, то ты бы быстро освоил этот ток в себе, в нас. И Дэн не боялся бы твоей энергии, не боялся бы тебя.

— Да, теперь я это понимаю. Но что рассуждать о невозможном. — Мы возвращались. Начинало светать. Я достал телефон, взглянуть который час. 4:36. — Я не дал тебе отдохнуть. Днем будешь клевать носом.

— Ну что ж... Ты тоже. Главное не выглядеть завтра как зомби и с мешками под глазами!

—Уверен, тебе это не грозит. И я люблю тебя любой.

Она смущено улыбнулась моим словам и опустила глаза.

— Я тоже тебя.

И всё?

— Рома. Знаешь, что я думаю. Мы еще успеем немного отдохнуть. Потом вместе пойдем на почту, часов в 9. А когда днем приедут за ключами, я могу сказать, что только встретила тебя или ты приехал за мной, что думаешь?

— Неплохо. Хотя все равно могут подумать всякое. Наши соседки консервативных взглядов, вряд ли здесь иначе. После почты или института я могу где-то подождать тебя, может на вокзале?

— Может ты и прав. Но нет. У меня предложение. Только давай сразу обговорим: мы можем спать на одном диване, но не больше. Ты понимаешь, к определенному этапу нужно подготовиться морально. Да и кто знает, как...

Я удивился, что даже остановился. Она проговорила всё быстро, но без смущения. Потому меня это меня немного оскорбило.

— О чем ты? Разве ты меня не знаешь? Разве я как-то дал понять тебе что-то? Да ты знаешь как мне сложно было решится обнять тебя! Ты видимо все-таки не понимаешь, о чем говоришь!

— Извини, на всякий случай я должна была это сказать. Нам не по пятнадцать лет, но у нас непростая ситуация, согласись. И к тому же...

Я чувствовал, что снова раздражаюсь. Как она могла подумать, что я пришел к ней ради одного? Это можно было бы подразумевать с кем-то другим, но не со мной. Девушки и правда решительнее в том вопросе, а всё потом сваливают на мужчин. Но больше всего меня страшило и было неприятно, что я вспомнил всё, что чувствовал ранее в квартире. Особенно после следующих ее слов.

— Даша, как ты могла подумать так обо мне? Я не говорю, что это невозможно между нами, но я приехал к тебе не за этим. Ты сама сказала, что у нас непростая ситуация, и я бы прежде обсудил с тобой, я думаю о нас, а не только о себе! Мне страшно подумать, чем это может обернуться для меня. Значит ты не понимаешь меня!

— Извини.

— Тем более в чужой квартире...

— Вот видишь, а теперь ты рассуждаешь, как большинство мужчин. "Чужая квартира".

Эти её слова напомнили мне парня, с которым я столкнулась на лестнице.

— Кто это большинство? Ты еще с кем-то говорила об этом?

Её глаза округлились, но я посчитал в тот момент, что она смеётся надо мной. И я сорвался.

— Кого ты еще приводила туда!?

— Что? — она проговорила дрожащим голосом, но этого я тоже не сразу заметил.

— Ты кого ждала? Зачем вообще оставаться в квартире, разве нельзя собраться и первым рейсом приехать сюда? Обязательно оставаться в какой-то квартире на ночь? Зачем готовить, если ты одна и хозяева уехали? Я понял всё прекрасно. И эта постель... Ты в таком виде! С тобой кто-то был там! Мне лучше сейчас уйти на вокзал!

Она только молча стояла напротив меня, и я развернулся и пошел в обратную сторону, даже не понимая куда иду и в какой стороне вокзал. Она не произнесла ни слова. Она ничего не возразила! Она не возразила. Перед глазами ее лицо, от этого мне так больно, я вспомнил, как всё превратилось в прекрасное, когда мы прогуливались по городу. Почему всё полетело к чертям? Кто всё испортил? Я испортил. Мне страшно. Что со мной, почему я так поступил? Зачем обвинил её? Я обернулся, она еще стояла на месте. Мне больно и страшно. Я всё испортил. Побежал к ней. Она стояла и плакала. Что я наделал! Я придурок!

Обнял её, она не сопротивлялась, только закрыла лицо руками, содрогаясь в моих объятьях. Но как только я коснулся её, знакомая искра молниеносно промчалась по всему моему телу. Я сжал кулаки, но это не помогло. Ну так мне и надо!

— Прости меня, я дурак, забудь, что я сказал. Я когда поднимался к тебе, столкнулся с каким-то парнем, и мне голову снесло. Забудь, всё что я тут наговорил. Прости меня, если сможешь. Я боюсь тебя потерять, и мне в голову лезут ужасные вещи. Посмотри на меня. — Воспользовавшись моментом, я отпустил ее, чтобы хоть на секунду не касаться ее и прийти в норму, пока боль не превысила болевой порог. Но энергия между нами предательски щелкнула статическим током между моими пальцами, когда я опускал руки. Только тогда Даша подняла на меня заплаканные глаза. — Ты забудешь, что я тут наговорил? Пожалуйста. Я тебя люблю. Помни это. Пожалуйста. Люблю тебя с первой секунды как, и это не год назад.

Волнение сжимало все мои внутренности. Страшно от того что она молчит, страшно, что я не могу контролировать энергию. Хотя страшнее всего, что она прогонит меня. Но нет. Даша достала ключи из кармана спортивной кофты, которую я накинул на нее во время прогулки, когда стало прохладно. Этот жест ассоциировался у меня с чем-то романтическим, а теперь со страхом быть изгнанным.

— Идём.

Молча последовал за ней. У меня нет сил оставить её и как виноватый исчезнуть с ее глаз. Мне хочется быть рядом с ней. Пусть так. Пока она открывала дверь, я понял, что тот парень мог лазить на крышу. Может у него были ключи? А дверь шестой квартиры ближе к люку.

Уже в квартире Даша предложила чай, но я отказался. Действительно в теплоте дома сон начал оседать на веки. Я взял подушку и кинул ее на пол рядом с диваном. Она ничего не сказала. Только взяла вещи и ушла в ванну переодеться, а дальше я кажется так и уснул на полу. Проснулся я внезапно, будто от какого-то толчка. Потом понял, что снился кошмар. Диван был убрал. Я быстро поднялся и только на кухне нашел записку от Даши. Она ушла в институт одна, потому что хозяйка позвонила и сообщила, что раньше двух не приедет. Даша не стала меня будить. На часах было пол одиннадцатого. Ну и поспал я. Внизу на записке просьба позавтракать, но не трогать суп - он для бабушки, которую вечером привезут из деревни. Ну и дурак я. Я вспомнил вчерашний день, точнее ночь. Было ужасно стыдно, как я так мог вести себя с Дашей? Что я не в силах контролировать, так это свою раздражительность. Что на меня нашло вчера?

Когда я умылся и выпил чай, выглянул на балкон и увидел как она возвращается. Уверенным шагом она зашла в подъезд. Почему-то я начал волноваться, будто Даша впервые идет ко мне в мой дом, в мою комнату. Заметив подушку на полу, скорее поднял ее, аккуратно положил на диван. Нет, а где всё остальное? Приподнял сиденье и бросил туда подушку, затем собрал и придвинул диван, поправил ковер рядом с диваном, на котором я, похоже, спал. Так-то лучше.

Даша вошла, обратила внимание, что я уже проснулся. Объяснила, что сделала все свои дела и мы можем ехать домой, потому что ключи можно оставить в почтовом ящике, если я не против. После вчерашнего я не против даже если бы она сказала, чтобы я перемыл здесь всё. Что угодно. Говорила она как обычно, будто ничего не произошло. А я только об этом и думал. Простила ли она меня? Хотя бы немного? Через двадцать минут будет наш автобус до деревни, но он останавливается на ближайшей остановке, поэтому нам не надо идти к вокзалу. Я позвонил отцу, сообщить о нашем приезде. У Даши оказалась одна сумочка, в которой поместилась пижама, после того как она ее аккуратно сложила. Когда мы вышли, я взял Дашу за руку, она была не против, но каждую минуту я ожидал хоть слова о вчерашнем. И уже в автобусе решился завести об этом разговор. Мы стояли в конце автобуса. За окнами мелькали поля, деревья. Ветерок из открытого люка трепетал шторы и выбившиеся волосы на голове девушки. Я обнял ее одной рукой, будто придерживаю ее, потом почувствовал, как она всем телом оперлась на меня, и успокоился. Мне не хотелось портить такой приятный момент своими вопросами, но потом некогда будет. Отец отвлечет или Евгения Михайловна, или другие дела. И я знаю себя: потом я не решусь вовсе.

— Нам нужно поговорить о вчерашнем, — я проговорил ей на ухо и едва губами коснулся его. Заметил, что она улыбнулась.

— Щекотно! И на нас смотрят. Я тебя еще не прощаю: посмотрю на твое поведение.

Я хотел уже возмутиться, но одернул себя. К тому же неясно было: она говорит серьезно или играет со мной? Но лучше не искушать судьбу.

— Сделаю всё, что скажешь!

— Хочу сказать, что я очень хорошо отношусь к твоему отцу, точнее сказать...— (Неужели она хочет сказать, что терпит меня только из-за него?) — ...тоже относится ко мне, поэтому если еще раз выкинешь что-то подобное, я ему пожалуюсь, и он будет на моей стороне. А про Женю я вообще молчу. Пусть она тебя любит, но женская солидарность, Рома!

Что? Я рассмеялся! Она серьезно?

— И ты удивляешь меня. Откуда в тебе такая ревность? Разве я дала повод?

А, вот как это называется - ревность. Я считал, что это злость. Одно и то же это?

— Нет, — согласился с ней. Но мне надо как-то оправдать себя. — Наверное это отрицательная сторона моей сдержанности с энергией. Понимаешь, там взять, там отнять.

— Ты жутко ревнив. Имей в виду. Всё, что ты вообразил, только в твоей голове.

— Я понял, — от такого заявления мне стало грустно, мне это не понравилось. Я расстроился. "Жутко ревнив". Не просто ревновал ее, а я жутко ревнив! Вот оно как. Но она права: мне слишком много чего пришло в голову и казалось, что никак иначе быть не может, никак! Представил, что если бы вчера я вовремя не опомнился и ушел, то она не стала бы со мной разговаривать и не впустила бы, если бы я стучался к ней. От ужаса представленной картины, от осознания и полного понимания того, что вчера мог потерять ее, у меня закружилась голова. Дернулся и отпустил Дашу, потому что сам не ожидал, как ток молнией проскочил по моим рукам. Но я тут же сконцентрировался и хотел объяснить, что всё в порядке, ведь такие моменты Даша всегда замечает, но она опередила меня:

— Я знаю, почему так происходит. — (Непонимающе смотрю на нее.) — Ты переживаешь и теряешь контроль. То, что ты всё принимаешь близко к сердцу, мы давно все поняли. Но это мне в тебе и нравится, — она протянула руки и крепко обняла меня.

Я остался с вопросом: кто это мы?

— Иногда мне кажется, что ты меня знаешь лучше, чем я сам.

— Конечно. А о чем же ты подумал?

Мне не хотелось говорить, пожалел уже, что обещал даже самому себе не уходить от ответов и разговоров. Я должен стараться говорить, когда меня спрашивают, и произносит вслух, если хочу этого. Очевидно, что говорить больно, но если не сказать, то подобно кошмару это будет преследовать потом долго. В этом я отлично разобрался. Осталось перебороть себя, когда это необходимо. Настроения не было, чувствовал себя уставшим и обескрыленным что ли. Какое-то волнение закопалось, спряталось внутри. И из-за всей этой истории, из-за моего поведения мне было плохо. Наверное я чувствовал, что Даша скрывает свою обиду, приукрашает ее улыбкой, но прекрасно помнит все мои высказывания в ее адрес. Я ее не просто обидел, а оскорбил. От этого просто противно и жутко. Я всё порчу, к чему прикасаюсь.

— Боюсь тебя потерять.

— О-о, это еще один признак ненормальной ревности, — констатировала Даша, а будто соль сыпала на рану. Может специально. Так мне и надо. Но к этому моменту освободилось место, она присела, а я с небольшим облегчением стоял рядом и мог молча просто смотреть на нее. Она разглядывала мелькающие посадки и домики за окном, не поднимая на меня головы.

Интересно, а через лет десять мы будем вместе? Будем ли ссориться? Она будет также с пониманием относиться ко мне или с раздражением? Ведь я вечно всё делаю не так. Если я не продолжу работать над собой, то очевидно от меня можно только устать. Невозможно совсем измениться, и это ни к чему, ведь сейчас она любит меня (любит ли?) за то, какой я есть. Изменись я совсем - я буду не я.

Глава 17 Последняя борьба

Дома мы не застали ни отца, ни Евгению Михайловну. Она была на работе, а отец на стройке. Поэтому Даша ушла в магазин, ведь там едва справлялся нанятый нами продавец. А я решил взглянуть на будущий дом помощи и как-то помочь. Папа сразу обрадовался мне, дал понять, что я толком не рассказал ему, как отдохнул у родителей Алана, и умчался к девушке. К счастью, он не заметил моего расстройства. Он подвел меня к новичкам и познакомил с главой семьи, о котором говорил по телефону. Мужчина выглядел старше отца, скептически отнесся к мои способностям, не веря в них. Может папе и не стоило всем рассказать, но потом я понял, что так он даёт понять, что ему пришлось защищать меня, и он готов защищать и других, кто нуждается в этом. В такой момент мне вспомнилось, где я получил ожог кисти, но не стал этим хвастаться. А может отец успел поделиться и этим? Мужчина же косился на мою руку. Я заметил, что дело продвигается и предложил свою помощь, но, когда мы остались одни, отец поделился своими сомнениями. Оказывается, людям с энергией, которые никогда не слышали и не встречали таких, как мы, было странно находиться рядом с человеком, который способен не только прочитать его энергию, но и почувствовать на расстоянии. К тому же не все они могут управлять ею. И в этот момент до меня до шло, что отец постоянно в опасности - он окружен энергоположительными людьми! А если кто-то из них коснется его и воздействует, выдержит ли его сердце!? Я решил поговорить с ним.

— Я не афишировал это, — отец говорил тихо. — По этой причине. Пока всё нормально.

— Пока? И ты мне это говоришь так просто? Это же то же самое, что сидеть на мине! — я снова оказался в раздраженных чувствах. А папа шикнул на меня, и я постарался говорить тише. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Может лучше мне этим заняться? Ты оставишь поручения и будешь меньше находиться здесь.

— Я не могу, сын, — он повернул меня в сторону нашего маленького домика. — Эти люди доверились мне и только мне. Поэтому нахождение еще одного считывателя их смутит и даже напугает. Они пришли сюда за надеждой, а я буду подавать им пример сомнений, уйду? Так что ли? Покажу свою трусость?

Я не хотел слышать ее. Мой страх за него был превыше спокойствия остальных, хотя само создание Дома надежды подразумевало помощь огромному количеству людей.

— Это не трусость, папа, если ты не понимаешь, это твоя безопасность. Мотоциклисты надевают шлемы, ты пристегиваешься в машине, и ты должен ограничивать контакт с такими, как Даша, мы это прекрасно выучили за столько месяцев, за столько дней и часов, и именно здесь в этом доме! Да что ж такое! Что же я должен думать, что каждую секунду ты подвергаешь себя опасности больше чем когда-либо!? Да с тобой невозможно просто!

Мы уже зашли в дом, и теперь я из окна наблюдал, как на крыше укладывают бревна.

— Ты успокоился? Может водички? — он присел в кресло, в котором последний раз - и кажется давно - сидел его друг, когда был у нас в гостях. Почему время несется со скоростью света?

— Да какая!... Отстань со своей водичкой. — В моей груди клокотало негодование. Боже мой, почему он такой беспечный!? Кто из нас ребенок?

— Роман.

— Извини.

Надо успокоиться и поговорить здраво. Отец прав, я опять взорвался.

Вдохнул поглубже. Ладно, он считает, что сделал шаг к этому - не стал говорить об опасности прикосновения. Но об этом кто-то может знать. Это не тайна. Отец Даши знает, Валентин, куратор, кто-то из управления наверняка. И отец указал это при допросе.

— Как там дело с управлением? Тебя в чем-то все-таки обвиняют? — Я повернулся к нему. Он устало, немного расслабленно сидел и наблюдал за мной.

— Да, не очень веселая история. Раскопали всякие дела против меня: подмена и подделка документов, злоупотребление должностными полномочиями, незаконное проникновение в жилище и что-то еще...использование оружия.

От удивления я присел на кровать, не замечая его спокойствия. Открыл было рот, но не нашелся что сказать первым. Всё это слишком серьезно. Отец продолжил неторопливо:

— Это всё было, но по необходимости, мой куратор был в курсе всего. Но никаких бумаг нет, а подтвердить он не хочет. Даже факт того, что он мой куратор. Но ты не пугайся так, я же это предусмотрел. Мне же нужно было докладывать о выполнении задания. У меня есть несколько видео и фотографий наших встреч. И мы их уже запустили в процесс.

Облегчение спустилось с моих плеч и легких, как мешки с песком.

— Может с этого надо было начинать? Это сработает?

— Конечно, — уверил меня отец, — но будет суд, и просят тебя тоже присутствовать.

— Я не против.

Отец сел ровно на кресле.

— Ты знаешь, я же не хотел, чтобы это как-то коснулось тебя. Да и Даши. Ни к чему, чтобы ваши имена были на слуху у тех, кому мы не по душе. Не надо забывать, что такие люди есть. Но не могу обещать, что могу оградить вас от этого. Пока что, как ты заметил, вас не допрашивают и никуда не вызывают, но...

— Нет-нет, — я перебил его, — если я могу помочь что-то выяснить и расставить точки, то проблем нет, правда. Не знаю, как насчет Даши, но обо мне тебе не нужно беспокоиться. Может, так бы и дело быстрее сдвинулось?

— Может потребоваться несколько заседаний, чтобы всё это размотать и найти концы. Будем надеяться, что ты прав. Уже не знаю, как лучше. Правда.

— Это ладно, — я отмахнулся от этого, поняв, что судится мы будем еще долго, и сама история окажется без конца. Да для меня сейчас не это важно, — я тут подумал, знаешь, что тебе сейчас нужно сделать? Меня все-таки это беспокоит. Я считаю, что ты должен рассказать им о своей слабости, я имею в виду, что им нельзя лишний раз прикасаться к тебе, — я указал на окно, за которым работали люди, — думаю, они поймут. Я уверен. Но это не главное. Они поймут, что ты честен с ними и станут доверять нам. Ты же этого хочешь? Тот мужчина: по телефону ты сказал мне, что к тебе он сначала только обратился, теперь я вижу его здесь, но одного. Он не сказал тебе, где живет, где его дети, семья, ведь так?

По лицу папы понял, что оказался прав:

— Это будет правильно - поделиться со всеми чем-то особенным из своей жизни. И они поймут. А кто нет... Тут мы сразу поймем, за кем глаз да глаз. Если хочешь, я помогу тебе рассказать им.

Говорят, что правда и есть самое мощное оружие против всех и всего. И кто владеет ею, тот сильнее.

Отец поднялся и посмотрел в окно. Знаю этот его задумчивый вид.

Мы вышли во двор, он подозвал мужчин, которые были ближе, и стали ждать остальных. Один из них сразу начал советоваться об использовании материалов, другой напомнил, что как раз скоро обед, пора всем слезать. Когда же перед нами предстало шестеро мужчин, отец обратил их внимание на меня. Мужчина, который разговаривал с отцом, протянул мне руку.

— Это мой сын, Роман. Кто-то из вас уже слышал нашу историю, но сейчас не об этом. Он, как вы понимаете, тоже носитель гена, как и я. И хочет кое-что уточнить для вас. И я, может быть, не видел в этом ничего важного, но с его точки зрения это выглядит серьезнее.

Я оглядел всех и мне стало неловко, язык будто затвердел во рту. На что я там соглашался? Да, я предлагал помочь, но это слишком быстро понадобилось. Они все такие разные, как им объяснить, как донести правильно? Разве может быть что-то правильное? Все эти люди с разных точек страны...

— Очень приятно вас всех здесь видеть и познакомиться с вами, потому что для отца это важно. На самом деле. И все мы по-разному ощущаем особенность, которая нас объединяет, — говорить тяжело. Они не знают меня, я не знаю этих людей. Надо покороче. Я продолжил, побоявшись, что голос будет дрожать и я не смогу говорить, — но я хочу вас и попросить, и хочу проинформировать. Поэтому... Наша особенность - это все-таки ток, а когда-то, несколько лет назад, отец перенес через себя слишком большую массу энергии и с тех пор ... — я старался не смотреть на отца. Так легче. — Ему сложно переносить ее. Не в курсе: все ли из вас знают, что мы можем почувствовать в вас ток. Так вот, можно сказать он потерял частично эту возможность. Точнее - и это я хочу донести - любая энергия может плохо сказаться на нем, он может ее не перенести. Поэтому мы стараемся не касаться его. И я прошу вас быть осторожными.

Тишина.

— И он не касается вас лишний раз.

— Так чего ты хотел попросить и проинформировать нас? — заговорил один мужчина, ничего не понял из моей речи, как я представил.

Второй ответил ему более дружелюбно:

— Чтоб ты лишний раз не дотрагивался до Олега Федоровича, дурак.

—Так бы и сказал. Но в чем дело?

Они начали спорить и объяснять друг другу. Я же почувствовал себя глупо, но отец подошел ко мне ближе и похлопал по плечу, а я наблюдал, как мужчина, тот, чья семья еще не знакома с нами, который не готов довериться нам, подходил ближе. Все время, пока я объяснял, он стоял дальше всех с серьезным лицом и внимательно слушал, почти не отводя взгляда от нас с отцом, и сразу обратился к нему:

— Это касается только тебя?

— Да. Я рассказывал про тот случай.

— И что случится? Ведь и я подавал тебе руку, но и ты никогда не намекал, что этого делать нельзя, — уточняя, мужчина больше смотрел на меня, чем на папу, но не терял зрительного контроля.

И я решил влезть:

— У него больное сердце. Вы же понимаете - мышца, а тот случай, если папа рассказал вам, сильно навредил. Недавно появились улучшения, да и регенерация спасает нас. Но папа долгое время опасался подобных контактов, и, возможно, благодаря этому сейчас стоит здесь. Думаю, он немного забылся и не хотел обращать внимание на эту мелочь, как он это видит. Но я уверен, что это еще опасно для него.

Я обратил внимание, что остальные слышали нас.

— Ты так считаешь? — он всё смотрел на меня, а я чувствовал, какой тяжелый у него взгляд. Он вдруг опустил глаза и закивал. — Это хорошо. Хорошо. Спасибо, что рассказал. Олег, это хорошо, что ты рассказал. Тебе тоже непросто. Тут мне надо кое-что сказать тебе. Идём туда.

Он указал в сторону, и отец, бросив мне непонимающий, но удовлетворенный взгляд, ушел с ним. Может этот мужчина, наконец, решился поделиться своей тайной?

Я осмотрелся вокруг. Привычки. У каждого из нас возникла привычка опасаться чего-то. Но ведь я не параноик? Все стали расходиться. Я остался стоять на траве, которая частично выгорела на солнце, или ее вытоптали, пока строили дом, местами раскопали или завалили камнями. Двор опустел. Август уже близился к своему завершению. Это ощущалось не только по листам календаря, по знойному аромату высохшей травы, но и по наполняющему воздуху вокруг. Запах ботвы с полей, куколок кукурузы и звон молодого картофеля, когда его собирают в жестяное ведро, создают атмосферу, которая уже не напоминает лето. Август приносит с собой ностальгию и грусть. Всё вокруг увядает и желтеет, создавая иллюзию конца. Но на самом деле это лишь переход к новому этапу жизни. И почему-то мне кажется, что мы все уже втянуты в этот процесс. Когда я смотрю на уставшего отца, замечаю не только это, но и блеск в глазах, осмысление жизни. Мама оказалась не права: папа наоборот готов выращивать и помидоры, и кабачки, и картофель, ему только и надо было найти место, где он осядет, перестанет колесить по всему миру, успокоится. Ему нужно было спокойствие. Он не выбирал эту жизнь, в вертеле которой оказался. Только сейчас он строит, буквально строит жизнь.

Я ещё поговорил с отцом, когда он освободился. Воспользовавшись тем, что у всех обед, он выведал у меня, как прошли все эти мои 4 недели: три недели отдыха с мамой и ещё несколько дней у родителей Алана. И он пообещал, что мы обязательно к ним поедем.

После мне нужно было добраться до магазина. Я видел, что отец уставший, но он не согласился пойти со мной, сказал, что придёт через пару часов. Работа над домом, работа на стройке не заканчивается, если ещё светит солнце, если день, ещё день. Мне казалось, что он слишком уж озабоченный этим домом. И я так понял, что магазин остался у него на втором месте. Поэтому я поспешил туда. К тому же там была Даша, с которой мне хотелось мне хотелось бы закончить разговор и выяснить, как она относится ко мне.

Пришёл в магазин как раз, когда уже пора было закрываться, но почему-то в зале стояло много покупателей. Я прошёл мимо, поздоровавшись с некоторыми знакомыми соседками, и когда оказался за прилавком, только тогда разглядел, что продавцом у нас работает тот самый парень, который когда-то своим появлением в роли покупателя чуть не выбесил меня. Вдруг я осознал, что всё то время, пока меня не было, весь месяц Даша работала с ним. Ведь кто помогал в магазине? Конечно, она! Может быть ещё Евгения Михайловна. Наверняка отец с того самого момента увлёкся стройкой. Но в любом случае она, моя Даша, бок о бок работала с этим парнем! Я видел, что он краем глаза заметил меня, но был занят, поэтому не успел со мной поздороваться. Когда я прошел в комнатку, то заметил, что Даша сидит за столом и что-то записывает. Она тоже не сразу заметила меня, а когда подняла голову на её лице возникло удивление. Хотя чему удивляться: я что, не мог прийти сюда? Но я помнил, как вёл себя несколько дней назад, поэтому прикусил язык. Я уже достаточно показал свою ревность и обидел девушку. Хотя этот парень меня ещё больше дразнил своим существованием. Может, это все как специально, будто гром и молнии сходились в одном месте? Я спросил у нее, как дела, заметил, что пора закрывать магазин, и взял ключи и замок со стола, хотя обычно они висели на крючке, на стене, в условном для нас всех вместе. Не стоило обращать на это внимание хотя бы вслух. Наверное, я понимал, что хотел ещё раз разглядеть этого работника месяца, поэтому стремился вернуться в зал. Мне пришлось подождать несколько минут, пока последний покупатель не ушел, и я закрыл магазин. Тогда парень кивнул мне.

— Здорова! Я Никита, — он хмыкнул, я ему лишь кивнул в ответ. Он опередил меня: вздохнул с облегчением, взял ключи из кассы и направился вглубь. Мысли о том, что он сейчас идёт к ней, мурашками прибежала у меня по спине. Ну конечно.

Я увидел такую картину, которая мне совсем не понравилась. Совсем. Он сидел рядом на стуле, и они о чем-то разговаривали. Зачем он наклонился? Рома, держи себя в руках. Когда я подошёл ближе, понял, что он расписывался, а Даша отчитывала ему деньги. Он поднял голову, снова показал мне кривую улыбку, кивнул, поблагодарил её. Моё облегчение наступило только, когда я убедился, что он ушел. Но внутри всё кипело.

— Ты же еще будешь здесь какое-то время? — не стал подходить к ней. Если я посмотрю ей в лицо, представлю, как он смотрел на нее... Тогда я не выдержу и что-нибудь да скажу!

— Ох, да, Ром, конечно, — устало протянула она.

— Мне нужно к теть Жене зайти, я ненадолго, если ты не против.

— Конечно, знаешь, давай у них перекусим? Я так устала, — она потянулась, уводя руки вверх, — ты тогда там оставайся, а я приду. Договорились?

Тяжело не подходить к ней близко, не обнять, но сейчас мне нужна дистанция. Как только вышел из магазина, всё пытался отогнать от себя мысли, но, кажется, лишь больше накручивал себя. Евгения Михайловна встретила меня с присущей ей приветливостью. Я же негодовал еще больше. Мне хотелось прийти сюда спокойным и только обсудить, быть может, с ней, а может только успокоиться и не распространяться о том, какой я придурок. Но всё стало выходить из под моего контроля. Чувствуя, что с ней мне необязательно сдерживаться, я полностью отдался ревности. Всё, что кипело во мне, вылезло наружу с паром. Свет в коридоре, на кухне уже мигал.

Евгения Михайловна вертелась на кухне, сначала не замечая моего настроя, а я не замечал ее некой суетливости. Она обратила на меня внимание, когда я разбил стакан, пытаясь налить себе воды.

— И что это ты, Рома? — она наконец остановилась.

— Да вы не представляете, Евгения Михайловна! — я говорил уже с какой-то мольбой, так как картинки в голове больно рубили сердце, но что я мог думать, если был еще так глуп? Я бросился убирать осколки. А глядя на них, мне хотелось сжать их в ладони, чтобы чувствовать что-нибудь другое, лишь бы не то, что скручивало меня изнутри. Наконец, когда я порезался, Евгения Михайловна отогнала меня, и я отошел к окну, наблюдая, как она ловко смахнула всё веником. Тут же включился электрический чайник и через пару секунд начал кипеть. Надеюсь, лишь потому что недавно его уже подогревали. Женщина вздрогнула.

— Это ты делаешь? Да что случилось? Давай держи себя в руках, — она быстро вытерла руки о полотенце и накрыла мои руки своими теплыми ладонями.

— Простите! — я попытался набрать побольше воздуха, чтобы дышать, — сейчас всё будет нормально. Вы знаете, какой я дурак? — сбивчиво и торопливо я рассказал ей про свои обвинения в адрес Даши и объяснил сегодняшнее состояние. Евгения Михайловна усадила меня.

— Она так и сказала? Что ты ужасно ревнив?

— Вы смеетесь надо мной? — я видел ее улыбку.

— Нет, конечно. Но это забавно, не подумала бы. Хотя... Но все же ты не прав. Ты, действительно, все это выдумал. Даша ни в чем не виновата. Ничего такого не было, я уверена. Ты только не уверен в себе, поэтому так относишься ко всему. Я могу поговорить с Дашей и выясню, как она видит ситуацию. А этот парень работает пару дней, заменял тетю и заодно подработал перед учебой. И подобного поведения за ним не замечено. Ты когда-нибудь видел, чтобы отец ревновал? В нем достаточно уверенности в себе, чтобы даже не думать об этом, а лишь доверять. И дарить обратное чувство. Ты не замечаешь, но Даша привыкла осторожничать. И с тобой, и с Олегом. Иногда мне кажется, ее мысли полностью заняты тобой. Она не торопит тебя, но таким поведением ты отделяешь ваши отношения назад.

Я схватился за голову.

— Не знаю. Не понимаю себя. Проще удержать энергию в себе, чем это какое-то резкое, ужасное чувство. А вы правда можете поговорить с ней?

— Ты сначала успокойся. Посмотри, сам на себя не похож. Ну? Могу тебе сказать, что она разговаривала с Олегом о тебе, — как-то загадочно заговорила Евгения Михайловна, — я не слышала, была занята, но твой отец потом сказал, что тебе повезло с девушкой. Это хороший знак. Ведь так? — Она присела, — ты постараешься не ревновать? Слишком много в тебе эмоций. Но ничего. Если ты научился управлять энергией, то и чувства сможешь контролировать. Это так работает? Главное не выдумывать лишнего. В жизни всякое бывает, но если уж вы нашли друг друга, то надо беречь.

— Мне стало немного легче, — я действительно так себя чувствовал, — Даша всегда такая правильная, вежливая, но она очень красивая и понимающая. И это оказалось сложнее, чем я себе представлял.

— Ну что ж. Она понимает тебя, да. А ты ее? Как считаешь?

Внимательно посмотрел на нее и впервые задумался. Она заметила мои сомнения.

— Это нормально, Рома. Но будь внимательнее к ней.

— Что вы имеете в виду?

— Так ты успокоился? — она махнула рукой и улыбнулась.

— Так вы с ней поговорите? А она с вами что-то обсуждала?

— Конечно обсуждала. Я с ней поговорю. Но и ты тоже должен сам поговорить с ней. Набраться смелости. Ты же сможешь? Думаю, ты не глупый. Тебе нужно только время, чтобы собраться. Но даже за то время, сколько мы с тобой знакомы, ты изменился, я вижу прогресс, — она говорила всё это, то оборачиваясь ко мне, то убирая со стола, затем повернулась, жуя кусочек огурца, придерживая левой рукой. — Рома, еще папа просил напомнить, что ваш адвокат звонил, просил встретиться сразу во всеми.

— Что? Когда?

— Не знаю, уточни у него. Или я спрошу. Мне нужно будет все равно напомнить ему. Он так занят последнее время, много информации в голове.

— Но как у вас дела?

Она отодвинула стул и присела напротив. В этот момент я представил почему папа привязался к этой женщине. Она олицетворяла уют.

— У нас всё хорошо, Рома. Твой папа иногда бывает упрямым, но, как и тебе, ему нужно подумать, и он отстает. Он много работает.

Мы с ней еще долго сидели на кухне, затем пришла Даша.

Звонил будильник, когда я пытался проснуться уже который раз. Пару дней назад я случайно заснул рядом с Дашей, а она осталась со мной, боясь меня разбудить, а на следующий день предложила попробовать уснуть рядом. Как ни странно, но это помогло мне уснуть быстрее обычного. Не могу сказать, хорошие это изменения или нет, ведь что такое просто наблюдать за тем, как рядом спит любимый человек, но я всё же рад этому. Даша засыпает рядом со мной.

Мы пытались привыкнуть быть ближе и заметить, сможем ли заснуть рядом так, чтобы я не тянул случайным образом энергию из Даши. Пока это получалось. Единственное, что мешало - мои сны. Она всегда просыпалась от моих кошмаров. А я долго мог не сделать этого, цепляясь за сон. Но это она мне расскажет позже. Я настолько устал от этого, что перестал физически выносить недосып, и мой мозг пытался спать каждую свободную секунду, когда находился в кровати в горизонтальном положении с закрытыми глазами. Поэтому я с трудом открывал их, когда услышал заезженную мелодию на телефоне. Мы не спали в маленькой комнате, потому что она была маленькой, потому что там была дверь, потому что, если бы пришлось бежать, оказалось бы слишком много препятствий. Кажется, это было не моей идеей. Но выглядело слишком логично и правильно в нашей ситуации.

Но в этот день я проснулся первым и увидел рядом спящую девушку. Неужели мне не снились кошмары? Может я не помню этого? Но нет, не чувствую ужасной усталости во всем теле. Мне хотелось подняться и внимательно прислушаться к своему телу, но желание наблюдать, как спит Даша, взяло верх. Я лишь боялся прикоснуться к ней, чтобы не разбудить. Но все равно уткнулся носом в ее плечо, прислушиваясь к пульсу и каплям дождя. Наконец-то дождь. Его не было несколько долгих дней. Как сказала бы Евгения Михайловна: прибьет пыль.

Если ночь впервые оказалась легкой, то день выдал нам по полной. Отец обещал помочь в магазине, так как к нам должны были приехать обе машины с товаром и хлебом. Но он не пришел, а позвонить ему у нас не было даже времени. В конце концов у него столько же дел на стройке. Наверняка. Когда я взял телефон, увидел пропущенные вызовы от Алана, но дозвониться я никому не смог. Сначала я разнес заказы, затем заглянул к Евгении Михайловне домой и не нашел ее, тогда пошел домой, но еще во дворе заметил, что нет никого, никто не занимается стройкой. Заметил только сломанное крыльцо. На еще не покрашенных досках виднелись четкие зарубы от топора. И что же случилось? Во мне зародилось беспокойство. Укорял себя, что не послушал Дашу и не пошел сюда сразу, как она советовала. Мы провозились в магазине вдвоем весь день, и она говорила, что сразу нужно идти домой, проверить.

Когда я зашел в дом, меня сразу остановила Евгения Михайловна. Всё в ней говорило, что что-то не так: заплаканные глаза, которые она постоянно пыталась утереть, ее голос, который она пыталась сдержать. Она не дала мне пройти в комнату:

— Нет! Рома, он только успокоился, уснул!

Когда осознал, что она буквально держит меня в проходе, опустил руки и отошел на шаг назад. Если показать людям, что ты спокоен, то они окажутся сговорчивее.

— Объясните, что случилось!?

— Он узнал, что все его счета и карты заблокированы. И те, которые он открывал на страховой случай. Сообщили, что стройматериалы задерживаются. Но еще ранее утром звонил его друг и рассказал, что кто-то начал всё сначала: нашли формулу и будут тестировать на людях, хотят довести до конца то, что изначально планировали. Что снова ищут людей. Олег только это еле смог переваривать. Он пытается противостоять целой системе, а тут заново запускают процесс. Алан предположил, что сделают так, что обвинять его в этом, чтобы никто не пошел за ним. Чтобы никто не верил, будто Олег пытается помочь всем! Этот дом был... — она умолкла.

В шоке от услышанного я присел, пока она объясняла, и некоторое время только пытался представить, как отец расстроился. Да что расстроился...

— Может это только слухи, чтобы разозлить его? Алан уверен?

— Не понимаю ничего, Рома, но он так расстроился, — она всхлипывала, проговаривая это.

— Можно его увидеть?

Мы договорились, что я не буду говорить с ним об этих ужасных новостях. Когда мы вошли в комнату, он спал на своей кровати. Лицо казалось бледным. Мне вспомнилась больница, и от этого воспоминания стало страшно.

— Что еще Алан сказал? — шепотом спросил у Евгении Михайловны, продолжая смотреть на отца.

— Быть осторожнее.

— И всё?

— Это то, что я слышала. Но ничего хорошего, если твоему отцу стало плохо, — она снова всхлипнула. Я повел ее из комнаты, обдумывая, что теперь делать. Может мне связаться с управлением и договориться? Вообще, чего они хотят? Чтобы мы не придавали огласке всю эту ситуацию или согласились, чтобы нас и всех подобных нам уничтожили?

— А люди? Все ушли? Рабочие.

— Не знаю, Рома. Мне не до этого было. Кто-то еще оставался и видел, как огорчился Олег, но потом и их след простыл. Да я и не обращала внимания...

Вдруг раздался хлопок и звон битого стекла. Сначала послышался крик, наверное, тети Жени, затем я почувствовал острую боль в груди, как будто один осколок влетел мне между ребрами. В моей голове промелькнули моменты случая на дороге с Дашей, когда я сильно ударился об асфальт, но в этот раз больнее и теперь я чувствовал боль всем не телом, не только нервами.

В комнате запахло горелыми шинами, всё поплыло перед глазами и через секунду только туман рассеивался повсюду, и я отключился, пытаясь сделать вдох.

Когда мое сознание постепенно стало возвращаться ко мне, я понял, что лежу там же, где упал, в большой комнате. Только я ощутил знакомую боль: каждый вдох отдавался болью, будто я забрал чью-то энергию и переборщил, но вместе с этим была какая-то острая физическая боль. Когда попытался поднялся, эта боль десятикратно достучалась до моего мозга. Я прижал руку к ребрам и ощутил боль, кровь и то, что торчало в боку. Теперь мне точно стало страшно. Я не мог разобрать что это. Возможно нож. Торчала только короткая рукоятка и, как я мог разглядеть, пока пытался сесть на полу, точка на ней пульсировала красным светом. Это еще что? Послышались тяжелые шаги, и рядом со мной опустился куратор. Можно было догадаться, чья это работа. Мир перевернулся, и я в другой вселенной?

— Ну что, как самочувствие? — он наклонился, чтобы я лучше разглядел его наглую ухмылку.

Не стал ему отвечать. Я не мог повернуться, чтобы увидеть, где Евгения Михайловна.

— Паршивые вы овцы, — куратор достал браслет и наклонился, чтобы надеть мне на руку. Я попытался отползти, но он нажал на небольшой пульт, что висел у него на ремне, и я почувствовал удар тока на месте раны. Как же это больно! С какой же силой это было, если учитывать, что я могу много переносить! Сердце бешено застучало, будто пытаясь перескочить себя же. Куратор успел надеть на меня браслет, и он засветился ярким светом. — Посмотри на себя, разве это нормально? Разве ты человек?

— Разве я виноват, что таким родился? — еле проговорил я, а хотелось высказаться грубее. Ему все равно это не понравилось. Он поднялся и кому-то показал подойти. Со стороны входной двери вели Дашу, затем толкнули так, что она упала рядом со мной. Я не мог понять выражение ее лица. Она ничего не говорила, не плакала, не кричала. Или это я ничего не соображал. Куратор приказал мне показать, как я забираю энергию, а когда я отказался, снова ударил по кнопке, что я ясно прочувствовал в своей груди.

— Перестаньте! Хватит! — Даша вдруг закричала, и этот крик резал уши.

Мне нужно собраться. Всё будет хорошо. Только не отключаться. Надо дышать, тогда сердце не будет так колотиться в груди. Уже и мысли сложно собрать.

— Это я буду решать, когда хватит, — он подошел к Даше и посмотрел ей в глаза. — Ага, всё понятно. Наденьте ей тоже браслет.

Она стала сопротивляться, Святослав ударил ее по лицу. А я даже не мог подняться - от каждого движения боль распространялась до кончиков пальцев ног.

— Да зачем она вам! — я выкрикнул, а мне показалось, будто мой голос переходил на безнадежный плач.

Святослав крепко держал запястье Даши, на нем светились огоньки прибора.

— Если он не заберет у тебя часть тока, я передам всё, что есть у меня вот здесь, — он положил руку на кнопку, — а потом добавлю еще. Хотя можно начать с тебя, а он посмотрит. Как тебе? — Он ухмыльнулся. Даша всхлипнула и подползла ко мне. — Отлично. Позволь забрать свою энергию.

Ее нижняя губа подрагивала. Я не понимал, что сейчас будет, но протянул к ней руку. Она смотрела на меня размытыми глазами.

— Нет-нет. Не надо. Не стоит, — Даша продолжала смотреть на меня. Слезы скатывались по ее щекам.

Святослав снова наклонился перед нами и, обращаясь к Даше, иногда смотрел на меня:

— Ты знаешь, девочка, у меня, к сожалению, на моей шкале нет ограничений. Как тут понять, где 220, 250? Да и рука у меня нетвердая. Куда здесь нажимать, — он снова положил руку на пульт, и меня затрясло от мысли, что он нажал ее. Даша крепко схватила мою руку.

— Рома, — прошептала она, — прости меня. Ты сможешь.

Я начал забирать ее энергию. Чувствовал, что она сопротивляется. Но это ни к чему. На браслете лампочки стали еще ярче. Заметил, что на ее руке тусклым они не становились. Когда я не мог больше дышать без боли и хотел остановиться, куратор навел руку на кнопку:

— Этого недостаточно. Продолжай. Или я вытащу считыватель из тебя и тут же всажу этой прекрасной девушке!

Энергия - это вода. Она может заполнить каждую мою клетку, всё пространство и каждый сосуд. Если я родился таким, значит способен чувствовать эту боль и забирать ее. Что может быть естественнее для меня, чем эта энергия? Сколько в человеке костей? Двести шесть? Пусть будет так. А площадь кожи? Около двух квадратных метров. Где я это слышал? Если каждая частичка заполнит это пространство, то всё будет в порядке.

У меня заложило уши, поэтому я не различал, что говорили. Но голос Евгении Михайловны тоже доносился до меня.

В зажатом кулаке я чувствовал, как ток будто бьется, пульсирует, ему нужно было куда-то высвободиться. Я вдруг снова четко услышал голоса. Куратор грозно смотрел в сторону, угрожающе произнося каждое слово и сохраняя палец на кнопке:

— Еще шаг и я ему мозги поджарю!

Я только понял, что в комнате был отец, но я не мог повернуться и посмотреть на него. Он умолял отпустить меня. Меня пронзил страх, слушая его голос.

Может быть в этот момент я снова способен был размышлять. Мне нужно что-то делать с этой энергией, еще пару секунд - и я не смогу ее переносить. Я просто не смогу переносить ее. Возможно устройство задело легкое, поэтому тяжело дышать, не только из-за тока. Вдруг на браслете загорелся зеленый индикатор. Только тогда я увидел три небольшие точки с краю. Значит нужно еще две, тогда мы закончим. На браслете Даши всё также ярко светились огоньки. Я поднял на нее глаза: ее мучительный взгляд сверлил меня, поэтому я отвернулся. Через слово я слышал, как Святослав говорил о засекреченном списке. Но мы его так и не нашли. Значит даже если он не поверит отцу, тот все равно не сможет ему его дать. Оказывается, вместе со списком там должна быть формула начальной сыворотки преобразования гена. Мне бы тоже хотелось, чтобы эти данные были у нас.

Каждый следующий вдох невозможно было сделать, будто я оказался в вакууме. Боль распространялась по всему телу. Я уже не понимал, что именно болит: сердце, место укола устройства. Я не мог сдерживать энергию в себе. Напряжение в голове казалось разорвет ее. Возможно, если я найду, как и куда передать энергию, я смогу всё перенести. Но чего он добивается? Чтобы я забрал всю энергию Даши? Способен ли я на это? Я упирался рукой в пол и вдруг понял, что ответ передо мной. Осталось только... Я лишь подумал, как ток проскользнул сквозь пальцы, побежал невидимыми нитями по полу, устремился к проводам в стене. Дом заполнил жужжащий звук. Я понял, что энергия уходит слишком быстро, увеличилась скорость забора энергии у Даши. Она схватила мою руку, пыталась сбросить. Но Святослав напомнил ей о кнопке. В такой момент это точно было бы лишним. Пока они спорили, я унял скорость и уже с нужным мне потоком продолжал забирать и отдавать ток. Все лампы мерцали. А гул еще стоял даже в ушах.

На браслете Даши не горело ни одного огонька. На моем больше не светился зеленый огонёк, но также в три ряда светился свет. В какой-то из этих моментов куратор оттолкнул Дашу, она оказалась далеко на полу от меня. Я смог дышать ровнее, но всё еще сердце отдавало острой болью, а в месте раны капала кровь, оказывается намочила всю мою футболку и брюки, оставив на полу разводы.

— Встань! — куратор крикнул мне. Я попытался подняться, но с раной это очень сложно. Кружилась голова. Мне казалось, что я вот-вот отключусь. — Поднимите его, — он снова крикнул кому-то. Мужчина со знакомым лицом резко дернул меня и поставил на ноги. Это позволило мне обернуться, и я увидел отца. Он стоял на коленях. Его взгляд был полон мольбы, и этот взгляд ранил сильнее тока, пронзавшего мое тело. Если бы не крепкая хватка, я бы упал. Евгения Михайловна стояла чуть дальше от отца и ее тоже держал мужчина. Я вспомнил их. Этот тот, кто вылил мне кипяток на руку. — Твой отец утверждает, что у вас списка нет.

— Это так. Мы слышали об этом. И сами хотели бы найти, — еле проговорил я.

— Как мне верить вам? Может вы уже нашли?

— Меня бы тут не было. Я бы использовал это.

— Святослав! — отец обратился к нему. — Говори со мной и убери эту штуку из него! Я сделаю, что ты хотел! Зачем ты это делаешь! Убери и дай ему помочь!

— Ах, Олег, сколько раз ты делал вид, что ничего не понимаешь, о чем речь, и сейчас ты пожалеешь, что когда-то у тебя были мысли создать семью. Это вот этого своего сына ты прятал от меня двадцать лет? Может ты считаешь себя героем? Ты думаешь, я ничего не знаю? Я не понял, что играешь со мной? Нет. А вот ты даже не представляешь кто за этим всем стоит, хотя мог бы догадаться, почувствовать. Зря ты начал игру за моей спиной: собирал сведения, подал иск, будто жертва ты. Это неправильно, — он иногда смеялся, произнося эти слова, но остался стоять рядом со мной, будто готовый в любой момент нажать на кнопку.

— Послушай меня, — папа снова умолял его, — ты можешь говорить со мной, а их отпустить. И ты прав. Я могу все рассказать тебе. Ты прав. Но прекрати! Слышишь!?

— Не будет этого, Олег. А ты бы давно все понял, если был бы общительнее и немного внимательнее.

— Прекрати! Прекрати это! Слышишь!

Вместо ответа куратор нажал на кнопку, и я снова почувствовал резкий удар тока, и он почему-то был выше, чем я мог испытать. Крики отца еле доносились до меня, когда я рухнул на пол. Это было внезапно, поэтому твердая рука, которая все это время держала меня, выпустила. Но куратор проигнорировал отца, приказал снова меня поднять и подошел близко-близко. Я не понимал: дышу ли я.

— Может ты сам вытащишь эту штуку? — говоря это, он положил руку на устройство. Боль проскочила стрелой. — Я ее давно изобрел, но всё никак не мог протестировать, представляешь. А теперь прекрасно всё прошло, как по мне. Не находишь? отвечай!

Отец снова попытался обратиться к нему, но я не разобрал ничего.

Я едва мог говорить. Я не мог говорить. Вместо слов я потянулся рукой, когда куратор убрал свою ладонь. Я резко вытащил устройство и ударил им в куратора, вероятно, попав в живот, и рухнул на него. Мы вместе упали. Пытаясь отползти, чтобы увидеть кнопку и нажать, я зажал рукоятку устройства и так передал как можно больше энергии. Тело куратора начало извиваться, он открыл рот, но не выдал ни звука. Я держал руку, пока кто-то не оттащил меня. Помню только сухой треск.

Проснулся я в своей кровати со слабостью во всем теле и болью в груди. Но я дышал. С болью, которую теперь можно было терпеть, я дышал! Боже мой, что же было! Я не мечтал проснуться, думал, что уже умер. Но я пытался сесть, огляделся, заметил приклеенную пластырем повязку. Отец тоже лежал на своем диване, и мне пришлось затаить дыхание, чтобы убедиться, что он дышит. Осторожно поднявшись, я подошел к нему и проверил энергию. Ее почему-то было немного больше, чем обычно. Это хорошо. Значит силы справиться с сердцем у него есть. А сердце наверняка вчера дало о себе знать. Я вдохнул поглубже, пытаясь понять, как бы вообще дышать с раной. Я удивлен, что жив, но вспомнил о Даше и испугался: где она? Что с ней? Прежде чем пойти на кухню, еще немного посидел, собираясь силами, кружилась голова. Одно окно забито пленкой. Точно… Не хочется даже вспоминать, что произошло вчера. Пока что я гнал от себя эти воспоминания, но они будто сочились как из рванного мешка.

Всё нормально. Всё нормально. Всё нормально.

Я прошел к ванне, но вдруг всё поплыло перед глазами, я не успел даже закрыть дверь.

— Зачем ты встал? — Евгения Михайловна стояла передо мной. Я не сразу сообразил, что сижу на полу. Она помогла мне подняться. — Ну как ты? — Пытаясь скрыть печаль в голосе, она хмурила лоб. Прежде чем я открыл рот, она продолжила недовольно: — Надо аккуратнее, не всем же летать. Позвал бы меня. Тебе нужно поесть. Я сделаю сладкий чай. Идем на кухню.

Я посмотрел на повязку. Наверняка это ее работа.

— Спасибо. Как папа?

Она не стала обращаться в больницу, сделала всё сама?

— Думаю, неплохо. Его сердце было в лучшем состоянии, чем год назад. Так думаю. К тому же он уже принял лекарства, когда это все случилось, — она закончила, прикусив губу.

Когда передо мной оказалась кружка ароматного чая, Евгения Михайловна сложила руки на столе, и я понял, что дальше она не хотела продолжать разговор. Впервые я желал говорить, а мой собеседник ускользнуть от ответа. Мне знакома подобная ситуация, поэтому я задал вопрос, облегчающий ответ, раздумывая, что Евгения Михайловна в шоке от вчерашней встречи с куратором.

— Даша в магазине?

— Да. Надо сменить повязку. Если хочешь, не смотри. Ты и так бледный, — на столе уже стояла ее аптечка. Я наблюдал, как она выложила всё необходимое, как надела перчатки, чем-то обработала руки, обтерла, затем приблизилась ко мне. Предупредила, что нанесет обезболивающее и антисептическое. Я действительно отвернулся, когда она отклеила повязку, что-то холодное пшикнула на кожу и еще что-то нанесла ватным тампоном. Когда Евгения Михайловна слегка надавила ватным тампоном рядом со швом, почувствовал тупую, распирающую боль — не резкую, а будто изнутри, как если бы под кожей натянули туго перетянутую струну, и жжение.

Она заметила мой взгляд и пояснила, не отрываясь от работы:

— Заживление пойдёт быстрее, если не будешь дёргаться.

Не мог удержаться и посмотрел на рану. Сам шов — тёмно-красный, с лёгким багровым отливом по краям. Кожа вокруг слегка припухла, но не хаотично, а симметрично, словно тело само старается стянуть края раны. Вдоль линии шва — тонкие розовые бугорки на месте каждого стежка, будто кожа восстаёт против инородной нити, но уже смиряется. Всё это кажется чужим.

— Болит? — она задала вопрос, когда уже приклеивала повязку.

— Да, — я честно признался. — Но не очень. Мне казалось, что он проткнул мне легкое.

— Нет, это не так. Но быстро заживет. Края раны были обожжены. Инфекции не должно быть, но будет шрам. — Помедлив, она добавила: — Тебе сложно было дышать?

— Так всегда, когда я перенимаю слишком большое количество энергии.

— Так оно и было?

Я кивнул.

— Сколько бы вы ни рассказывали, не могу осознать до конца и поверить. Как же ты это сделал? Олег объяснил в двух словах. Но у меня ничего не собралось в голове, как пазл. Хотя нет, не рассказывай, — она коснулась щек и затем махнула рукой, как наверняка, бывает, делают мамы, не готовые выслушать страшные подробности. — Подобное впервые произошло?

— Да. Впервые. Точнее попытки перенять энергию были, но чтобы так, нет. Вы очень испугались?

— Конечно, когда к тебе врываются и причиняют вред близким, это не просто страшно, это сложно принять. Ты тоже испугался? — она посмотрела прямо в глаза.

Теперь я кивнул.

— Пойдем, проверим отца.

Мы вернулись в комнату. Я убедился, что лучше себя чувствую, чем несколько минут назад и чем мне это казалось. Папа еще спал. Я накинул рубашку и залез на кровать, а Евгения Михайловна осталась стоять и заговорила тихо:

— Он уснул только под утро, и то, думаю, из-за таблеток.

— А вы? — очевидно она даже не ложилась. По ее лицу я понял, что она хотела бы поговорить о чем-нибудь другом. Но она вдруг заговорила уверенно:

— Мы с Олегом успели обсудить, что случилось.

— И что он сказал? — я перевел взгляд на спящего отца. Он лежал на боку лицом к нам и казалось беззаботно спал.

— Ему нужно будет уехать в Москву, он решил подождать, когда ты проснешься. Я так поняла, с Аланом пропала связь.

— Наверное ничего страшного, — я вспомнил, что сам не мог дозвониться до него, но мне хотелось обнадежить и себя, может быть, во-первых, себя. Да и сложно было представить, чтобы он попал в такую передрягу наподобие той, что вчера произошла здесь. А вот Даша... Я вспомнил, что она все это время сидела рядом со мной и меня заставили вытянуть практически всю ее энергию. Я аккуратно спросил, аккуратно - наверное больше старался не испугать самого себя, чем услышать что-то ужасное: — А как она?

Евгения Михайловна поджала губы и опустилась на стул у окна и стала разглаживать складки на брюках. Только тогда я заметил отсутствие небольшого ковра, который всегда лежал на этом месте.

— Даша тоже так и не легла, и не сказала ни слова. Только убрала здесь всё. Ведь рыскали везде, всё перевернули и у меня дома.

— Извините, — я присел перед ней, мне почему-то захотелось попросить прощения за всё. Вот о чем говорили Алан с отцом - каждый близкий человек будет под ударом.

— Это не твоя вина. Но я беспокоюсь за Дашу. Мне показалось, что она ушла в магазин, лишь бы остаться одной. Не надо сейчас так... Но у меня не было сил спорить с ней.

— Вы беспокоитесь за нее? — мне показалось, что она что-то еще имеет в виду, что-то кроме нашей явной проблемы. Который раз она уточняет, что к Даше стоит быть внимательнее.

— Рома, она, как и ты не умеет переживать. А может быть и совсем не умеет.

— Что вы имеете в виду?

— Думаю, она не в порядке. Подумай: у нее не осталось родных. Все люди, которые ее окружают, с кучей своих проблем. Ей некому рассказать или по-девичьи поболтать о том, о сем, о тебе. И это кажется мелочью, но ей тяжело, и она пытается разобраться в себе. А одной это не удается.

— Что-что? А как же я? Я всегда готов ее выслушать! Но разве…— меня это возмутило. Как же так? Или это мнение Евгении Михайловны? — Стойте. Что конкретно вы хотите сказать?

— Тебе надо поговорить с ней о том, как она справляется с трудностями.

— Не понимаю. Вы что-то знаете, но не можете мне сказать?

— Нет, от этого больше вопросов.

Какое-то время мы еще сидели в тишине. Я обдумывал ее слова и пришел к мысли, что действительно мало думал о том, что именно переживает Даша. В боку ужасно болело. Я раздумывал прилечь, но вскоре отец проснулся. Его лицо уже не казалось таким беззаботным. Вся тревога, как маска, собралась на нем.

— Иди сюда, — он поднялся и обнял меня. Я тоже был рад, что история с больницей и проведенными в ней двумя неделями не повторяется, и сейчас я могу его обнять. Даже испытал облегчение. Отец тоже разглядывал меня, даже когда мы присели. Уточнил у Жени, как моя рана, и она поведала ему тот же рассказ. Не скажу, что он остался доволен. — Ну что, сынок, это был и глупый и очень смелый поступок.

Это я не хотел слушать. Но отец понимал, что произошло лучше, чем Евгения Михайловна.

— Я его ранил?

— Да, он уполз на своих четвереньках, но подозреваю, житья нам не даст. Надо подумать, как поступить. Но то, что ты сделал…Я думал, всё кончится плохо. Ты нас спас.

— Да, у меня тоже были такие мысли. Зачем он вообще пошел на такое? Зачем врываться? — я возмутился, потому что только сейчас осознал весь страх ситуации, в которой мы оказались. Он нас мог убить, уничтожить… Вдруг меня посетила ужасающая мысль: куратор хотел, чтобы я сделал это – забрал всю энергию. Ему будто важно было, что я справлюсь, и он знал, что получится, не важно какой ценой!

Отец включил новости, затем пошел умываться. Надел рубашку, начал пить чай - а мне среди всего этого хотелось говорить с ним о том, что произошло, но тут же я одергивал себя, страх накалялся во мне, и я отступал. Я боялся услышать что-то страшное о вчерашнем вечере, и с такой же силой хотел поговорить.

Евгения Михайловна не говорила ни слова. Ее сопровождали только обыденные повторяющиеся дела.

Я тоже пытался всмотреться в телевизор, но никак не мог уловить сути. Боль в боку заставляла меня сидеть в кресле, в котором я пристроился, ровно, и это тоже было жутко неудобно. Я задумался, когда отец вдруг наклонился надо мной.

—Как ты себя чувствуешь? У тебя температура?

— Отстань. Нормально.

Я скинул его руку со лба, но он перехватил меня и крепко сжал запястье. Когда я взглянул ему в лицо, его глаза яростно горели. Впервые видел, как его взгляд собрал в себе всю мощь энергии. На секунду показалось, что он пустит молнии. Вероятно, его одолевали воспоминания и мысли о случившемся, и я застал его врасплох. Все мы думали об одном, прокручивали в голове и злились, но не хотели говорить об этом, но от этого никуда не деться.

— Я принесу тебе воды, — он выпустил мою руку, а по мне пробежали мурашки.

— Извини. И не нужно воды, — я удивился своей реакции. Похоже все мы на взводе. — Извини. Слушай... — начал я неуверенно и посмотрел на место рядом со мной, отец присел на диван напротив меня, будто понял, чувствовал, что нужно обсудить вчерашнее.

— Рома, я даже не знаю, что сказать. То, что произошло... У меня не выходит из головы, что он сделал это с тобой. И...— он не произнес тяжелых слов, опустил голову, — ты прости меня.

Я вздохнул, это больно слушать.

— Папа, пожалуйста. Давай... — А стоит говорить об этом? Что я хочу - чтобы он забыл вчерашний вечер? Реагировал спокойнее? — Я испугался за тебя. Как ты?

— Кажется, это не меня потрепало. Я разберусь с этим. Болит? Нормально? — он поднял мою рубашку.

— Болит. Как Даша? Ты говорил с ней?

Он нахмурился.

— Наверное она всегда боялась, что подобное произойдет. А тут тебя просто заставили. Мне очень жаль. Ну ладно, жить будешь.

К черту всё. Лучше прямо задавать вопросы:

— Да....Ты не знаешь, я отобрал всю ее энергию или нет?

— Рома, — отец проговорил мое имя, будто я провинился, — я могу представить, через что ты прошел. К сожалению, это то, чего мы боялись. Даже не только Даша. Это повторение той истории с ее отцом. Я даже не мог представить, что с тобой случится! Ты практически всё отобрал у нее. Вряд ли возможно забрать абсолютно всё. У нее, как у ее отца, слишком сильная энергия, но и поэтому ее невозможно переносить. Даже сами носители страдают. А ты… Мне сложно поверить, что с тобой относительно всё в норме. Я уже думал всё.

— Нет. Всё более-менее нормально. Ужаснее было то устройство, которое он ко мне присобачил, — я вспомнил то ощущение. Кошмар.

— Да, это интересно. Такого я не встречал. Похоже, придумали способ контролировать носителей энергии. Это опасно для нас. Но у тебя сейчас ее примерно также, как и было. Даже если ты передал ее, то не столько... Я не совсем понял, как ты смог, — он развел руками. Евгения Михайловна смотрела на меня несчастными глазами. Ей это представить было просто невозможно.

Я постарался вкратце рассказать ему, как увел энергию в наши розетки. И в тот момент осознал, что все мои попытки приблизиться к Даше помогли вчера понять, как действовать, на что я способен. Отец же в свое время не пробовал подобное, поэтому не использовал при вспышке с Дмитрием.

— Это подтверждает, что твоя особенность слишком сильная. И теперь они об этом знают, удостоверились в этом. Возможно это было одной из задач. И это ради того, чтобы кому-то показать, а значит - доказать твою особенность.

— Почему ты так решил? — наивно уточнил я.

— Они снимали на камеру. На Святославе висела. Надеюсь, ее замкнуло, как и его. Такие использовали иногда. И второй вопрос - почему сейчас? Зачем врываться?

Отец предположил, что Алана могли тоже застать врасплох. Нам нужно найти этот список участников той первичной работы, тогда есть возможность доказать всем людям, что существование управления недопустимо и небезопасно. Но если его найдет Святослав... Отец замечал, что что-то не так. Но даже когда закрыли счета, не ожидал такого вторжения. Хотя это всему виной потеря бдительности. Мы столько времени спокойно жили, начали мечтать о жизни, как у всех, что отец расслабился. Но теперь он хочет еще раз переговорить с мамой, узнать подробности, кто ей передал информацию о списке. И найти концы. Мы же должны подумать еще раз, где он может быть. Почему многие уверены, что он у нас?

— Я хотел бы найти Диму и поговорить с ним. Вдруг он что-то передал Даше, но она не была в курсе.

— Ужасная идея. Нельзя спросить её саму: давал ли он что-нибудь? — я возмущенно выдохнул и решил спросить и заодно немного сменить тему: — А всё-таки ты как?

— Благодаря Жене, — он посмотрел на нее, — нормально. Но это было непросто. Но если мы столкнусь с ним, он просто так не уйдет, — его голос окрасился яростью.

— Нет, ты же не будешь это делать? Ты же видел! — я поднялся, — если бы на моем месте был ты, мы бы сейчас не разговаривали.

Он изменился в лице, стал серьезнее. До этого он пытался сохранять радость на лице или хотя бы ее оттенки.

— Тебе лучше отдохнуть. Почитай книгу, — он, поднявшись, кинул рукой на несколько книг, которые еще вчера скинули с полки, и теперь они лежали неаккуратной стопкой.

— А Алан? Ты звонил Розе и Роберту, вдруг он у них?

— Нет еще. Не знаю, как аккуратно спросить. Придется всё объяснять, и они будут волноваться за всех нас.

— И что ты будешь делать? — я имел в виду в целом. Я помнил, что отец что-то задумал с Аланом.

—Теперь ты мне в этом поможешь. Нам нужно подумать, где искать список. И придумать, как лучше рассказать о нас. Но ты должен отдохнуть. У нас много дел.

Весь день отец куда-то звонил, что-то выяснял и часто спрашивал, как мои дела. Он также обзванивал людей, которые еще вчера были тут, и надеялись найти помощь, достроить дом. Отец звонит и обещал им, что всё исправит, но как это возможно? Вероятно люди испугались ненадежности и ушли? Но как же так...

Я же действительно почувствовал усталость и даже заснул на какое-то время. Проснувшись, все прокручивал в голове вчерашний вечер. От того, что я еще не поговорил с Дашей, чувствовал себя странно. Она казалась такой напуганной. А я ничего не смог сделать. Мне пришлось сделать то, чего она требовала никогда не делать, а я обещал. Что если бы я вчера отказался? Мог ли я это устройство вынуть из себя раньше и выкинуть, или попытался также ударить в него? Я боялся боли, другой, непривычной мне. Нет, я боялся другого. Я знал, что где-то в уголках своего сознания прячется страх за отца. Если бы я вынул, то он бы использовал отца, и тот бы точно не выдержал. А если Дашу? Даже если она способно пережить такой ток, я бы не хотел этого. Не хотел бы, чтобы она испытала его. Она не способна передавать ток. Но она могла выбросить энергию в какой-нибудь электроприбор. А что было бы тогда с таким количеством? Но все же осознание того, что в первую очередь я боялся за отца, поэтому позволил себе согласиться и забирать ток из нее, терзало меня. Может быть это выглядит безобидным - всего лишь лишить ее большей части энергии, но это значит, что я страдал именно из-за нее, чего она перенести не может. Поэтому она в магазине, а не здесь. Наверно в ближайшее время не будет работать безналичная оплата, знает ли она?

После обеда она пришла. Впервые мы сидели за столом в тишине. Она иногда смотрела на меня и почти не говорила ни с кем. Евгения Михайловна, которая всегда поддерживала в нас дух борьбы, тоже умолкла. Я вспомнил, что они не спали ночью. Папа постоянно что-то прикидывал в голове, поэтому оставался задумчивым. Какая-то холодность осталась в Даше, поэтому я не нашел смелости поговорить с ней, затем она закрылась в комнате. Возможно она хотела поспать.

Когда через несколько часов я услышал шум, подошел к ее двери и постучал. Даша резко открыла дверь и затем отошла, не глядя на меня, но давая пройти. Я огляделся. Похоже она тоже перебирала свои вещи. На кровати сложена одежда и повсюду на столике, на окне, на стуле, на напольном зеркале, коробки на полу у шкафа. Я не знал куда деть себя. Наблюдая, как она перебирает каждую вещь, я присел на кровать. Она снова закрыла дверь, так как она занимала место, и на этой стороне на крючках висела отобранная одежду.

Я чувствовал, что она сама не своя, но как об этом говорить?

— Евгения Михайловна оставила нам перекусить. Поедим вместе?

— Да, можно, — она только подняла на меня глаза и снова разглядывала одежду.

Со мной бы она говорила прямо в подобной ситуации? Я бы хотел этого.

— Ты еще переживаешь, что случилось вчера, — я говорил, но она не перестала возиться, — прости меня, что я сделал это. Я обещал тебе... — она остановилась и посмотрела прямо мне в глаза. Я продолжил медленнее: — Помню, ты не хотела бы, чтобы я забирал у тебя энергию. Но я нашел выход, смог передать в то, что оказалось под рукой. В эти стены, точнее, посмотри - на стенах провода. Разве не идеально? — сначала она ничего не ответила. — Считаешь, я мог что-то сделать? Поступить иначе?

— Да, наверное, лучше сейчас поговорить, — она кинула кроссовок на один из пакетов на стуле и осталась стоять посреди комнаты с опущенными руками. В основном смотрела в пол и лишь иногда на меня. — Думаю, мне стоит какое-то время пожить отдельно. Как раз пока буду учиться, поживу в городе.

— Что? — я никак не мог сообразить, что она собирает свои вещи.

— Я собираю вещи и поживу какое-то время у Людмилы Матвеевны, присмотрю за бабушкой после учебы.

В тот момент я не до конца понимал, что она доносит до меня.

— Рома. Я беру передышку. Нам нужно немного...мне нужно немного прийти в себя и обдумать.

— Нет... — я поднялся, а она сделала шаг назад, хотя я выдал свое "нет" очень тихо. Страх за неосознанное и не до конца обдуманное сжал узелок в горле.

Она сложила руки перед собой.

— Мне нужно какое-то время побыть одной, подальше от всего, и от тебя. Но это не из-за тебя. Из-за всего. Я не знаю, как это объяснить, чтобы ты не обиделся, не принял на свой счет.

Я слышал ее и не слышал. Голос ее уже ломался, или мне казалось, что заплачу я.

— Что ты говоришь. Не может быть. Ты оставляешь меня? — произнесся эти слова, я почувствовал, как рухнул мой мир. Окончательно рухнул. — Ты не любишь меня?

Я произносил первое, что возникало в голове.

— В тот-то и дело, Рома! Я тебя слишком люблю и мне надо всё обдумать! И нельзя удерживать такими словами.

Я смотрел на нее и уже думал, как буду скучать, как не смогу без нее. Дикая привязанность сильнее всего ощутилась в этот момент. Из-за нашего постоянного ограниченного физического контакта всё давалось больнее и как приближение, так и отторжение, а любое чувство, подобное этому, резало как ножами по лицу.

Она не может смириться с тем, что я отобрал у нее энергию. Она испугалась за меня больше, чем мне думалось - могла повториться ситуация с нашими родителями. Наверно вчера они успели обсудить это, пока я спал! И всё это из-за папиного куратора!

Разозлившись, я скинул всё, что было на столике, и что-то грохнулось о зеркало и раскололо его на огромные части, которые рухнули на пол. Свалилась ночная лампа и ноутбук. Крышка его открылась и вылетела одна кнопка.

Я схватился за голову.

— Не может быть такого! Зачем это делать! Именно сейчас!? Я готов подождать, сколько надо! — я подошел к ней и упал на колени, обхватив ее ноги. — Пожалуйста! Не поступай так! — она что-то говорила мне и взяла меня за руки. Только когда я услышал, что ей это напоминает тот вечер, я поднялся. — Пожалуйста, не надо так! Пожалуйста!

Она тоже плакала.

— Ты это переживешь. Ты сильнее, чем думаешь! И я не отказываюсь от тебя, мне просто нужно время. Может пару недель, месяцев, я не знаю! Но именно сейчас, пока не зашло все слишком далеко! Я не могу... Я не знаю, как объяснить тебе. Это мое чувство, и я чувствую, что мне надо немного отстраниться, ты должен понять. И перестань! Пожалуйста, Рома!

— Почему сейчас? Посмотри, — я сжал наши руки. Никогда еще не было такого, чтобы мы держались, не напрягая ни одного чувства, и ток не бежал по нервной дорожке из наших рук.

— Ты ничего не видишь! Живешь в своем мирке и никогда не задумываешься, что кто-то настолько боится и переживает за тебя, что проще отойти подальше! — она вдруг громко проговорила, почти кричала. Она отпустила мои руки, чтобы вытереть слезы. — Даже в будущем мы даже вряд ли способны завести детей! Этого либо нельзя, потому что таким уродам, как мы, запрещено размножаться, либо мы сами не решимся, понимая, что может ждать дальше! Или это может быть и невозможно! Что там с этим геном! Я не хочу пробовать, я хочу быть уверена, что мы не причиним другу боли еще больше, а может еще кому-то.

Я обнял ее, прижал ее к себе и начал целовать в слезы, в глаза, ее щеки, уши, руки, хотя она пыталась оттолкнуть меня, но просил только одного - не делать этого, не уходить, не оставлять меня. Я говорил, как люблю её и всегда любил, и мне кажется, люблю всю жизнь, сколько себя знаю! Остановил меня только стук в дверь. Евгения Михайловна спрашивала, всё ли нормально.

Мы ответили вместе. Но в этот момент Даше удалось выскользнуть из объятий.

— Ты можешь помочь мне собраться, если хочешь, — в ее руках уже оказался свитер.

Я подошел к кровати, на которой кучей лежала одежда, но сил помогать, чтобы Даша смогла быстрее уехать от меня, не было. Я поднял ноутбук и закинул его на кровать, сел на пол. И наблюдал, как моя любимая девушка приближает скорый отъезд. Я не знал, что еще сделать. Меня заполнял холод.

— Как твоя рана?

— Нормально, — после того, как она что-то положила в пакет, затем убрала его в шкаф, я добавил: — Тебе было страшно.

— Конечно страшно, — после беззвучного плача ее голос еще не окреп. Может они, слезы, еще лились, поэтому она старалась не показывать своё лицо. — Но это не твоя вина. Это не из-за тебя. Так всё сложилось.

— А ты как...после этого, — я не знал, какие слова подобрать, чтобы описать тот кошмар.

— Сложно сказать, — она открыла и закрыла дверцу шкафа, — я же не ухожу насовсем. Ты можешь мне звонить, писать, спрашивать, как дела. Понимаешь?

Я кивнул, не следя за тем, видела ли она.

— Что мне сделать, чтобы ты осталась? Всё что угодно!

— Постарайся понять меня.

Она собирала один пакет за другим и складывала вещи в шкаф. Убирала одну коробку за другой. Какие-то под шкаф, какие-то на него, используя при этом стул. Ее движения отражались в кусочках зеркала, которые валялись недалеко от меня. Даша аккуратно брала вещи с пола, отряхивала от осколков и ставила обратно на столик. Она приближалась ко мне, обходила мои ноги, чтобы поставить часы, зеркальце, книги и другие мелочи. Затем собрала вещи на кровати и сложила в небольшую дорожную сумку. Всё было собрано, кроме осколков.

— Я за веником.

Она открыла наконец-то дверь, впустив в комнату прежнюю жизнь, которая как обычно продолжалась, время шло.

Я остался один.

— Рома? Ты здесь? — отец уже вошел в комнату. Увидев меня сидящим на полу, тоже присел рядом, растянув ноги. Глубоко вздохнул и рукой стряхнул капли дождя с головы. — Ты долго будешь здесь сидеть?

Я оглядел комнату, которая еще принадлежала ей. Она и осталась её, здесь ее вещи, уложенные в коробки, но она уехала.

На секунду он нахмурился, будто от яркого света.

— Да. Алан. Он был на встрече. Он предупреждал, а я забыл, — проговорил он медленно, будто растягивал слова, что-то рассматривая, — нам с тобой придется поехать в Москву на несколько дней, поговорить с людьми. Придется всё объяснять на словах и может быть показывать. Как ты на это смотришь?

Я взглянул на отца. Он действительно рассматривал меня.

Он сощурил глаза.

— Как посплю немного, так и поедем, хорошо?

Я кивнул.

— Встретимся с несколькими людьми. Я звонил Сергею и Ирине, мы решали, как быть. С Аланом созванивались. Я узнал, что Святослав обратился в больницу. Не знаю, хорошо ли это для нас. Думаю, хорошо, что он остался жив. Алан советует нам тоже выдвигать обвинения. И лучше было бы, чтобы тебя забрали в больницу, но там мы не можем полагаться на незнакомых врачей, Женя вызвала вчера скорую, но она посчитала, что имеет достаточно навыков и медикаментов, чтобы зашить тебя, иначе, пока мы бы ждали, стало бы хуже. И мы отказались от помощи. Ты спал, приходил в себя, поэтому не слышал, но и участковый был. Потом приехали какие-то следователи. Но быстро всё осмотрели и ушли. Ладно, Рома, — он положил руку на моё плечо. — Всё уже прошло. Нам нужно с тобой использовать это. Мы съездим и подадим заявление. Потом пообщаемся с людьми, которые способны повлиять на управление. Алан нашел таких людей. И, кажется, тебе тоже надо поспать. — Он немного расшевелил меня и вдруг заговорил серьезно. — Я слышал, что случилось. Ты в норме?

Я потер глаза и мысленно уже ответил ему, что всё хорошо, а если бы ответил, что всё плохо, ничего бы не изменилось. На сердце все также было тяжело.

И все-таки я отрицательно повел головой.

Какое-то время мы сидели в тишине. Стало слышно, как дождь с силой забарабанил по крыше и по подоконнику. Затем отец аккуратно вставил:

— Может мы разберемся здесь и постараемся исправить вашу проблему?

— Конечно, — я с трудом поддержал его.

— Тогда пойдем, у нас много дел намечается. Иначе мы останемся без средств к существованию, и нас так и будут считать за недолюдей. Но мы имеем права на спокойствие, — но я даже не двинулся, и он продолжил как ни в чем не бывало: — Я думаю, надо достучаться до нужных людей, что мы не опасны, и не хотели, чтобы с нашими предками сделали такое. Это была их работа - найти новый ген или что там еще, но не жертвовать же собой, а это произошло. Разве нас стоит бояться? Ладно, что я тебе тут говорю... — он похлопал меня по плечу, предложил лечь, немного поспать, чтобы к моменту, когда он меня разбудит, я был готов. Я посмотрел на кровать: может быть лучше завернуться в это одеяло, которое еще пахнет ею, лечь на подушку, которую она наверняка обнимала каждую ночь, остаться дольше в этой комнате. Но слишком больно.— Рома? Хочешь, я поговорю с ней?

Через какое-то время отец снова заговорил:

— Не думаю, что всё настолько плохо, как ты видишь сейчас.

Как же мне думать? Ей сложно решить проблему вместе со мной, и вообще возникла проблема в наших отношениях, и все из-за наших генов, нашей особенности, из-за наших страхов. Она сказала, что любит меня сильнее, чем думала, и именно сейчас ей нужен перерыв. Да что это вообще такое? Люди либо любят друг друга, любо нет.

Я покачал головой. Сейчас в этом нет смысла. Она ушла. Ей нужен перерыв. Насильно мил не будешь. А может она права - надо хорошенько всё обдумать? Значит ли это, что этот уход - это подготовка к важному и серьезному шагу? Как разгон перед длинной дистанцией.

Или нет.

Мне хотелось раствориться в этой комнате. В этой воздухе, которым она дышала, и остаться чем-то призрачным, несущественным, неосязаемым.

— Может все-таки ляжешь немного поспать?

Я не хочу спать. Но иначе отец не уйдет, а ему нужно отдохнуть.

— Ты можешь идти, поспи. Когда нужно ехать, я буду готов.

На это он молча отвернулся, сделала вид, будто разглядывал комнату, и сложил руки. И так просидел со мной много часов. Несколько раз к нам заглядывала Евгения Михайловна. Затем отец попросил помочь ему встать. Мне пришлось подняться, тогда я осознал, что невольно заставил его сидеть со мной. Я лег на кровать, обняв подушку, в надежде, что папа уйдет и сможет отдохнуть. И он действительно ушел. А я всё это я понял, лежа на кровати, осмысливая день. Зачем же я так с отцом? Для меня эти часы пролетели как пара минут, а папа просидел со мной всё это время. Почему же так всё...почему всё так ужасно? Если бы не эта поездка завтра, я бы даже не лег бы на кровать. Я не понимаю, почему всё так сложилось...Она ушла... Быть не может. Я даже не замечал, как у меня болит рана. Ко мне зашла Евгения Михайловна. Наверное, я не замечал ее подавленного вида. Только когда она заговорила, услышал ее уставший голос. Она обработала шов и отчитала меня за беспечность.

Дождь лил и на следующее утро. Какими-то необъяснимыми порывами бил по стеклам автомобиля, пока мы добирались до аэропорта. В Москве нас должен был встретить Алан. Даже здесь небо, как старый плащ, натянулось над нами. Может ничего не выйдет из нашей затеи?

— Ничего? — услышал я голос Алана и легкое похлопывание по спине. Поняв, что я его не слушал всё это время, он повторил: — Я говорю, что придется сейчас встретиться с Ирой и Сергеем, потом поедем ко мне. У них плотный график. Вы устали с дороги.

— Ничего, — закончил я. Мы пересекали аэропорт и двигались к выходу. В этот раз я просто не обращал внимания на остальных людей.

С Ириной и Сергеем мы встретились в ресторане, но в закрытом зале. Кажется, они это объяснили тем, что многие знают, что они журналисты, и при виде их с нами люди не дадут нам пообщаться спокойно. И действительно: иногда я замечал взгляды официантов.

В зале не было окон, но я представлял, что и здесь наверняка начался ливень, будто мы его привезли с собой. Я поднялся, чтобы пройтись, и нашел балкончик.

— Это вид на Москву-реку, — рядом со мной появился Алан, — не хочешь спросить, как у меня дела? Давно не виделись.

Зачем мне спрашивать, как дела? Я и так всё знаю о нем. Чего он хочет?

— Придется показать себя для всей страны и иногда не только на словах объяснить то, чем ты владеешь. Те люди, с которыми придется встречаться, любят шоу, им скучно, могут попросить что-то показать.

— Я понял. Сделаю что надо, если это поможет нам. Я же здесь. Или вы думали, что я испугаюсь?

— Нет, я думал о другом. Нельзя себя так вести, Олег переживает за тебя, потом это выльется снова в не очень приятную картину. Ты видел себя со стороны? Ты подавлен больше, чем когда-то.

— Не надо лезть ко мне.

— Роман, — толкнув в плечо, он развернул меня к себе. Боль на месте раны раскатилась по телу. Я еле сдержался,— ты можешь игнорировать себя и не говорить своему отцу, но хоть с кем-то тебе стоит поговорить. А я должен быть уверен, что проблем не будет. Из-за женщин всегда так, — он выругался и всмотрелся в линию дождя. — Когда вернетесь, — он заговорил серьезным голосом, — несмотря на то, что ушла она, пригласи ее куда-нибудь. Она же вроде не отказывалась от тебя, от общения с тобой? Пользуйся этим, не дай ей привыкнуть, что тебя рядом нет.

— Это совет? Тогда почему вы один, без семьи?

— Может я не нашел такую же красивую, умную и добрую. Это другое дело.

— Когда найдете и удержите, тогда и давайте советы.

— Я вообще-то прожил побольше твоего. Ты думаешь, что твоим родителям легко пришлось? Думаешь, Олегу было легко всё бросить? Были сплошные опасения в том, чтобы даже попытаться создать семью. Или, например, почему твоя мать одна до сих пор?

— Вот именно. Даже у них не получилось остаться вместе.

— Да с тобой бесполезно разговаривать. Такой же упрямый.

— Я и не прошу говорить со мной.

Он вздохнул и что-то пробормотал.

Почти две недели мы занимались тем, что встречались с людьми и рассказывали свою историю. Иногда я показывал фокус с лампочкой и с каждым разом всё больше чувствовал себя продажной вещью. Особенно когда перед нами оказывались какие-то депутаты, губернаторы или другие люди, способные повлиять и не всегда с помощью своих полномочий, иногда кошелька. Каждый, абсолютно каждый из них прикидывал, что поимеет с нас, и в чем может заключатся его выгода.

Те, кого папа представлял мне друзьями или знакомыми Алана, сразу давали ответ. Его знакомого бизнесмена, намного старше него, можно было бы назвать другом отца Алана, чем его самого, тот задал нам всего пару вопросов, после чего сказал, что ему не нравится, когда справедливость не в тех руках, и обещал помочь. Будто те, кто пойдут против нас, никогда не смогут спокойно заниматься своими делами. Тогда я сделал замечание: справедливо ли это - принуждать людей? На что получил объяснение: мы пришли к нему и всё объяснили, он принял решение, встать на нашу сторону. Если кто-то будет думать не так как он, значит они не только идут по другому пути, но и думают не так, а с такими людьми он не готов работать. Сегодня мы, завтра они. Неизвестно, кто окажется с протянутой рукой.

В одно утро мы приехали на съёмки программы. Накануне Ирина мне что-то объясняли, после чего мне стало всё понятно - от предполагаемых вопросов и ответов до названия передачи, но когда мы оказались в студии, в голове будто все выветрилось, и в то же время она отяжелела.

Нас провели по светлому, но узкому коридору с множеством дверей, откуда часто выходили и заходили работники, отчего приходилось притормаживать и пропускать выходящих. Все они бегали туда-сюда, торопливо выбегали из кабинета и бегло выбирали следующую дверь и пропадали там. Наверно с этого бесконечного хлопания дверьми и началась моя головная боль. Затем яркий свет, зеркала в комнатке, где нас причесывали и мы ждали своего выхода.

Отец сидел на софе, листал неинтересный журнал. Он быстро листал его уже в четвертый раз и не задержался ни на одной странице. "Теленеделя" снова шуршала в его руках. Я посмотрел на себя в зеркало: мои волосы умудрились причесать и вместо моей рубашки надели какой-то свитер с узором, к тому же колючий.

— Рома, ты видел помощника? Он сказал, что позовет нас за минуту?

Я с недоумением посмотрел на него. Какой еще помощник? Отец раздраженно покачал головой и кинул журнал. Вошла девушка с маленьким подносом и тремя чашечками кофе. В них едва поместилась чайная ложка кипятка. За девушкой вошла Ирина. Отец выпрямился. Женщина улыбнулась ему, бросила взгляд на меня и присела на софу.

— Волнуетесь? Впервые на телевидении всегда так. Не думайте о тех людях, кто будет задавать вопросы. Как только выключится камера, они потеряют интерес. Мы это делаем с другой целью, ведь так? Рассказать о вас и показать, что вы есть среди нас. Ты беспокоишься, Рома?

Я только вздохнул. На тот момент я ничего не чувствовал. Ответил отец:

— Он справится.

— Хорошо, — Ирина обратилась к нам обоим, — это не прямой эфир. Если что - мы можем взять паузу и что-то вырезать. Сначала мы позовем тебя, потом Рому.

Улыбнувшись нам, она удалилась.

Через минут пять нас пригласили за ширму. Отсюда через несколько мониторов я мог наблюдать, как отец прошел в студию и присел на диванчик. В наушниках услышал, как в зале вырос гул, многие захотели задать вопросы. Ведущий дал слово кому-то из сидящих напротив гостей, и зал притих. Вопрос заключался в том, как папа может доказать, что он носитель гена, как в это можно поверить обычным людям? Как это можно проверить? Правее от меня Ирина тоже смотрела на монитор и говорила, что показывать следующим.

Папа объяснил, что есть документы, в которых говорится, что проводилась операция по изменению гена человека, и если бы они нашлись, было бы проще. Но сейчас доказать наличие особенности может только какой-нибудь электроприбор или любые токоизмерительные пробники, тестеры. Не уверен, что ему поверили, якобы мы может прочувствовать ток на два уровня больше, чем кто-либо. Здесь и сейчас доказать мы не можем, как минимум без последствий. Тут нашлась помощница и коротко бросила мне, что у меня пять секунд и пальцами начала отчитывать перед моим лицом. Затем мягко толкнула за занавес. Прищурившись от яркого света, я прошел и сел к отцу. На меня тоже посыпались вопросы. Я чувствовал себя яичницей на сковороде. Чтобы мы не говорили, у нас не было подтверждения. Никто не мог представить, что я чувствовал, прикасаясь к человеку с энергией. А что пережил мой отец... Я растерялся... Как объяснить это всё людям? А главное - зачем?

Нужно собраться, чтобы пережить эти съемки. Как можно оставаться спокойным, если нам необходимо доказать, что мы это мы? Каждую секунду мне всё больше и больше хотелось подняться и уйти.

Очередной вопрос задал мужчина в строгом костюме. Я уже не помнил точно, кто он. Вероятно адвокат.

— Вы хотите к себе такого же отношения, как и к другим простым людям? Но вы здесь перед нами, а как можно нести ответственность за других носителей гена? Может быть сейчас кто-то совершает преступление с помощью этого вашего тока.

Я видел, как отец снова собрался с силами, чтобы ответить.

— Я хочу сказать, что пришел сюда не для того, чтобы кого-то покрывать. Я хочу честности, наконец. И прошу, чтобы к нам относились одинаково: если совершенно преступление, то действовать как и с любым другим человеком, но если есть подозрения на то, что данный предполагаемый преступник с геном, то конечно провести расследование, и его особенность никак не может быть смягчающим обстоятельством. Возможно наоборот. Целесообразно было бы где-то отметить, зафиксировать это, чтобы необходимые органы знали о нем, если он перешел черту. И у меня предложение: можно принять ряд мер, которые обезопасили бы всех. Как носителей гена, так и других людей. Возможно начать с добровольного занесения отметки о генах. Я не могу взять на себя ответственность за всех. Я тот же человек, у которого не спрашивали, кем я хочу быть и как жить. И я не могу вырвать это из себя, но сейчас заявляю, что готов помочь тем людям, в которых есть особенность, и тем, кто не поминает о чем я говорю, может боятся нас. Но если бы и мы не нуждались в защите, меня бы здесь не было.

— Да, я вас понял, Олег Федорович, но не могу не отметить, что вы на всю страну сообщаете, что служили в засекреченной организации, тем самым открываете нам глаза, это и хорошо, но не несете ли вы уголовную ответственность за разглашение тайны? А это возможно государственная тайна? И почему именно сейчас?— с последними словами юрист обратился к зрителям и снова раздался гул. Отцу пришлось подождать, пока ему дадут возможность ответить.

— Это не было моим выбором, как вы услышали из моей истории в начале программы, и никак бумаг я не подписывал. Прежде чем прийти на передачу я переговорил с некоторыми лицами, поэтому могу вам ответить точно: нет, я не несу такой ответственности. И хочу добавить от себя, что я считаю необходимым раскрыть эту организацию, так как в ней нет необходимости. А почему сейчас? Самый важный вопрос. Служение в этой организации не было моим выбором, но я служил и делал, что необходимо, потому что я не видел ничего другого. Возможно я приспособился, понял, что это позволит моим родным жить спокойно и вообще жить. Конкретно - моему сыну, его матери, моим друзьям. Но в ответ управление защищало меня. До некоторого времени. После вторжения в мой дом и нападения на моего сына я считаю я обязан рассказать.

— То есть вы ставите свою семью в приоритете?

— Может быть и так. Но я вижу дальше: это может случиться с каждым человеком. Вы сами сказали, что сложно определить носителя гена. Так где уверенность в том, что вас завтра не посчитают за такого как я? Не ворвутся к вам? Понимаете чего я хочу от сегодняшнего эфира?

Наконец настала тишина.

Отец все время говорил спокойным тоном. Мне же не удавалось так легко отвечать на вопросы. Я искал эту жесткость, которая проскальзывала в нем, когда он говорил об управлении, о своей прошлой жизни, но не мог найти в себе ни капли. Он иногда сжимал кулаки или растирал пальцы, пока слушал вопрос, и если бы гость сидел бы напротив него, он бы смотрел на него в упор, пока тот задавал каверзные вопросы. Папа не говорил ничего лишнего, но и старался действительно быть честным. Меня же обволакивал яркий свет прожекторов, лиц зрителей в зале, которые казались то тревожными, то слишком серьезными, но никогда доброжелательными. Их глаза, губы и руки постоянно шевелились, они говорили друг другу что-то, перешептываясь после каждого слова ведущего, или гостя, или отца, и это сводило меня с ума. В какой-то момент всё начало мелькать в единой желтизне. Тогда отец сжал мою руку. Всё закончилось. Тошнота подкатила к горлу. Но всё хорошо. Я посмотрел на отца: от тоже казался бледным.

Все начали подниматься и продвигаться к выходам, как бывает в кинотеатре по окончании фильма. Только мы с отцом остались сидеть, тогда к нас подошел тот адвокат.

— Олег Федорович, — он протянул ладонь, — знаете почему нас не познакомили до записи? — он присел справа от отца.

— Чтобы вы не встали на чью-то сторону? — в ответ он пожал ему руку.

Тот рассмеялся.

— Да. Точно. У вас уже есть адвокат?

— Я еще ни на кого не подавал в суд. А вы хотите прославиться на этой истории?

— С вами так прямо и разговаривать? — он снова улыбался, почти смеялся. — Хорошо. Тогда я оставляю выбор за вами. Меня, кстати, зовут Торганов Вильнус Антонович, и я вам верю.

В этот момент к нам подошла помощница и указала на микрофоны, затем отключила их. После этого Вильнус продолжил:

— Я хотел бы только одно спросить у вас.

Он наклонился к отцу и что-то проговорил на ухо. Отец изменился в лице и кивнул. Затем новый знакомый снова что-то сказал на ухо. Затем он попрощался с нами и ушел.

Непонятно который был час, когда мы вернулись к Алану. Его самого еще не было. Мы взяли билеты на самолет на утро. Помня об этом, я еще с большей усталостью лег на диван. Наконец все закончилось. Возможно я немного задремал, потому что не заметил, как в комнату вошел папа с предложением перекусить. Я понял, что если откажусь, то он начнет волноваться. Себе дороже. Последнее время он начал доставать меня.

Папа протянул мне тарелку с картошкой, рядом лежали небольшие аккуратные кусочки шашлыка. Я с недоумением посмотрел на отца. Откуда же это?

— Я знаю как минимум двух людей, которые поколотили бы тебя сейчас. Вот теть Жени нет рядом, и ты этим пользуешься.

С его сердцем она запретила ему есть жареное.

— Да-да. А Ал увидит - выкинет нас обоих, — папа улыбнулся, — я нашел у него гриль, решил воспользоваться, а то его кухня забудет для чего она здесь стоит. Ты же не будешь докладывать Жене? Тогда я не буду настаивать, чтобы ты съел всё. Как захочешь. Главное, дай поесть мне.

— Ты собираешься есть прямо здесь? — пока я спрашивал, отец демонстративно начал жевать.

— Так как следы этого преступления нельзя оставлять, мне придется и это съесть, если ты не будешь, — он указал на тарелку в моих руках.— Рома, я еще хотел поговорить с тобой, — он переложил тарелку в другую руку и стал серьезным, каким мне не нравился, — я тут вспомнил. Алан рассказал мне, что вы с ним были на квартире, где нашли тех двоих, кто напал на тебя. И я считаю, что он не имел право брать тебя с собой, — он совсем убрал тарелку подальше от себя на диван и заметно сдержался, чтобы не высказаться, — я понимаю, что время прошло, но что ты помнишь?

— Кроме выстрела? — вырвалось у меня. Отец сжал губы и сосредоточил взгляд. Я продолжил, пытаясь вспомнить: — Квартира не была обжитой. Обстановка старая. Окна выходят во двор. Старый маленький холодильник, работал, — я еще думал. Отец подсказал:

— Звуки, запахи, что-то напомнило о чем-то?

— Не помню. Было пыльно. Первое, что было слышно, это вода из крана в ванной. Тогда Алан сразу закрыл дверь, но как потом оказалось, там уже был мертвый человек. В комнате лежал ковер на полу. Квартира однокомнатная. Да, кстати, в раковине были три ложки, на столе куча мусора, а само мусорное ведро уже было вывернуто. Телефон я нашел на холодильнике, он заряжался. Там был только один номер, Алан его записал. И сообщение с адресом самой квартиры. И было два выстрела.

— Я знаю.

— Ты был там? — я чуть не выронил тарелку.

— Конечно. Я знал, что Алан нашел видео с регистраторов машин у твоего дома, Лев передал мне, но там мало что можно было разобрать, если не знаешь конкретных людей. Я их уже встречал, поэтому узнал. Их вообще было трое, один караулил. Оставалось найти того, кто руководил ими. У меня было два варианта. Я проследил за ними и наконец нашел ту квартиру, но тут появились вы.

— Кто-то подкинул Алану адрес.

— Да. Но это было специально. Второй выстрел был мой, чтобы спугнуть. Я не мог видеть, что вы зашли в подъезд. Я шел за ним, но тут мне сообщил Лев, что Алан решил сам проверить адрес, взял тебя. Не понимаю его беспечность...—последнее он проговорил в сторону.

Я сидел переваривал не еду, а факт того, что тогда там был отец и стрелял. Да и третий...

— И я хотел поговорить о том, что надо быть осторожнее, так как этот третий еще ходит по земле, и Станислав может нам мстить, к тому же теперь мы показали свои лица по телевизору. Теперь нас знают в лицо. Понимаешь, почему я не стал привлекать Дашу? Если можно обойтись без этого и защитить хотя бы ее, так и будем поступать.

— Да, это я понял. Но тот, второй, который забежал в квартиру, а потом лежал в коридоре, он был ранен. Я подумал тогда, что он уже мертв...— я мысленно уже оставался в воспоминаниях.

— Было страшно? — папа проговорил с какой-то смешинкой в голосе.

— По-твоему трупы должны каждый день в подъезда встречаться? — я постарался всем своим выражением лица передать свое негодование.

— Нечего лезть куда не следует, — он взялся за вилку, но не стал есть, — но он его только ранил тогда.

— И что случилось? — я заметил, что отец раздосадован и не просто так он вспомнил об этом сегодня. — Пап?

Он рассказал мне, что тот все это время лежал в больнице и не мог говорить, а когда стало лучше - скончался. Пару дней назад. А он хотел рассказать, кем был третий и на кого они работали. Хотя он подозревает, что на управление и куратор имеет к этому отношение.

— Ладно, не бери в голову. Давай есть, — он взглянул на наручные часы. Он не хотел расстраивать друга или действительно боялся его гнева? Насколько Алан взбесится, если увидит, как мы едим в комнате. Расстрел?

Пока я доедал, думал, как долго отец прокручивал эту ситуацию, все эти дни? Поэтому только сейчас решил спросить меня? А все ли я вспомнил и рассказал? Мне вспомнился адвокат на студии.

— А что тебе сказал тот, как его, Вильнус, правильно я запомнил?

— Да. Есть вероятность, что он сможет нам помочь. Оказывается, его брат служил со мной, и исчез пять лет назад. Он занимался его поисками, так и узнал об управлении.

— Ты с ним не общался?

— Общался по мелочи, но это было давно. Могу подтвердить, что сотрудник с таким именем, как его брат, был. Но тоже не надо бросаться наперед - надо быть уверенным, что он его брат. Но если это так - нам это пригодится, — отец приподнял пустую тарелку, — если ты тоже доел, пойдем уничтожать следы. И тебе надо обработать рану.

Где-то я это уже слышал.

Всю ночь я пытался уснуть, но так и не привык к огромной кровати в такой же огромной квартире Алана. А может еще по другой причине. Вероятно когда хочется уснуть, это удаётся меньше всего. Если я не высплюсь, то усну в самолете, чего совсем не хочу: мне может присниться кошмар, и я боюсь, что это повлияет на его управление. Но в эту ночь, как специально, не удавалось. Я знал, что отец смотрит телевизор, и предполагал, что он уснул, но затем послышался голос Алана, который затем потонул в стенах. Продолжая лежать и смотреть в темноту, я наделся, что друзья смогут поговорить, наговориться вдоволь.

Что же делать или что думать, чтобы уснуть? У меня же получалось с мамой. Да, я тогда ужасно уставал, но и сегодня я измотан. Но сон не шел. Не хочу думать, что это из-за неё. Но я знаю, что как только мы приедем домой, ее отсутствие почувствуется еще ярче, чем сейчас. Мне придется вернуться в тот дом, где мы жили в с ней, ели за одним столом. Даже если я пойду в магазин, я буду представлять, что она вот-вот выйдет из комнатки с улыбкой и смущением, застав меня врасплох - я снова загляделся на нее. Мысли о ней царапают меня изнутри, медленно и болезненно, пока я дышу. Поэтому я не могу уснуть. Я все прекрасно знаю. Нет, я не знаю, надолго ли она ушла. Надолго ли она ушла. Надолго ли она ушла. Надолго ли...

— Эй, Рома.

Я тут же открыл глаза. Алан присел на кровать.

— Хочешь прокатиться?

— Что? — я не до конца понимал его.

Он поднялся и накинул пиджак, затем быстро глянул в зеркало на дверце шкафа, хотя из-за ночника было еле видно.

— Придется составить тебе компанию.

— А как же папа? — теперь-то я очнулся окончательно.

— Его не будет пару дней. Не больше, — добавил он, будто почувствовал взорвавшуюся волну моего беспокойства. — Ему пришлось уехать ночью. Даже не спрашивай. Он мне толком ничего не рассказал. Потом всё выяснишь у него. Поехали?

Неужели я уснул? Который час? Мне казалось, что время тянется, и я только жду, когда сон прикоснется ко мне.

— Ему можно позвонить?

На секунду он задумался, но сделал вид, что этого не было.

— Конечно.

В этот раз он привез меня на спецтрассу, где можно было погонять на различных спортивных автомобилях или на любом другом - если выбрать дальний путь. Мы попробовали пару машин, но я даже не запомнил их, а когда Алан спросил, когда лучше отвезти меня в аэропорт, я был рад сделать это скорее. Не хотелось оставлять отца, но раз у него дела, нужно доверится ему и его другу. Хотя я много раз думал над этим - в другой раз и в другом настроении я бы не захотел его оставить и остался бы ждать у Алана. Но сам не знаю, почему мне проще было идти по инерции.

Отец действительно вернулся домой через пару дней. Стройка дома продолжалась, даже появились новые лица. Люди приезжали из разных областей, чтобы обрести здесь защиту и надежду. Но я не помню, чем именно мы занимались с отцом, когда он вернулся. Я не помню, как пролетел месяц, второй, третий. Но в среду пошел дождь. Летом почему-то влага будто и не пытается остаться на ветках, на асфальте, на крышах домов, на лепестках и листьях, а только смачивает поверхность, а кто-то волшебной салфеткой проходит и убирает излишки. Осенью же дождь заливает, не оставляя надежды на теплое прикосновение. Когда льёт целый день, кажется, что земля уже не может впитать больше положенного, и влажность витает в виде прохлады. Она заполняет мысли, и они становятся как дубовые листья - такие же плотные, витиеватые, но знакомые и узнаваемые.

В этот день отец планировал ехать в город, но из-за дождя не стал. Он хотел сначала отвезти машину в ремонт, поэтому перенес поездку, и я занялся своей работой и хотел продолжать весь день. Точнее сказать, я делал то, что привык. Но ничего не получалось. Я взглянул в окно, откуда уже хорошо был виден строящийся дом. Отец с остальными помощниками занимался работами внутри. Оттуда постоянно доносились стуки и жужжащие звуки, а иногда крики работников. Отец прерывался только на обед со мной. Несмотря на то, что теперь я жил в этом доме один, днем мы были вместе. Иногда обед нам приносила Евгения Михайловна. Мне нравилось, что мы так живем. Я помнил, что нам необходимо быть ближе друг к другу, поэтому очень удобно, что мы с отцом днем всегда видимся. Но и Даша тоже должна быть здесь. Мы не можем делиться, не можем. Зачем же она так? Нам нужно держаться вместе, но который месяц мы живем раздельно, слишком далеко друг от друга.

Я снова сел за работу, но глядя на все программы, решил, что на следующий день нужно поехать на места, для которых разрабатывал программы. Отец познакомился с другими владельцами магазинов, которые находились в городе, и предложил им мои разработки, благодаря которым они смогут работать также удобно, как мы. Думаю, таким образом он не только нашел мне работу и дополнительный доход, но и нашел себе сторонников. Также Алан нашел мне одного крупного владельца фирмы, который захотел создать свою базу, отчего работа у меня была.

Убедив отца, что я смогу воспользоваться автобусом, так как выезжаю в первой половине дня, я отправился в город на следующий день. Дождь то заканчивался, то начинался заново. Что-то мне это напоминало. Но я с улыбкой наблюдал за игрой природы и в автобусе, и по городским дорогам.

Когда я познакомился с владельцами магазинов и способом работы, определил для себя над чем мне нужно будет подумать, то решил доехать до университета, где она училась. Не знаю, чего я хотел: только посмотреть на нее, одним глазом взглянуть со стороны, или быть может, поговорить, или задать вопрос - когда она вернется? Но это слишком наивно. Она бы не уехала, если бы готова была бы через пару недель вернуться, через пару месяцев. Но я все же нашел Дашу в библиотечном зале. Мне пришлось соврать, чтобы пройти, и это не из приятных занятий, но я уверил себя, что ничего страшного не совершил. Я же могу сотрудничать с образовательным учреждением и искать кого-то в читальном зале.

Мне только посмотреть.

Меня только попросили показать документы, и я прошел. За одним из дальних столов сидела Даша, а рядом с ней девушка и слева парень. Она держала книгу, в которую они все окунулись с головой. Парень указывал рукой в строчки и склонился ближе. Даша начала что-то объяснять, обращаясь то к нему, то к ней.

Я вышел.

Рад, что у нее все хорошо. Но так ужасно я себя давно не чувствовал. Меня разрывало между тем, чтобы взорваться и что-то сделать с этим парнем. Но я впервые пересилил себя и ушел. Я двигался по той же дороге, по которой шел сюда, но ничего не различал. В какой-то момент мне пришлось остановится, чтобы сообразить куда идти.

В этот вечер Евгения Михайловна почему-то решила поужинать вместе и позвала к себе. И она задала тему вечера:

— Вы слышали о авиакатастрофе в Индонезии? Какой ужас, — она проговорила это, передавая нам хлеб. Возмутительная невозмутимость. Я сидел за столом и мне кусок в горло не лез.

— Тебя же это не коснется?

— Где и, и где Медан, — на вопрос папы она наиграно вскинула руки, но продолжила серьезнее, будто только вспомнила о чем говорила: — Но это печально, мальчики. Все погибли. А пару дней назад разбился истребитель.

— Ты к чему это клонишь? — отец на секунду поднял голову и продолжил есть суп.

— Что слишком пасмурно у нас в сентябре, на вас посмотришь - только такие разговоры с вами вести? — она повернула голову к окну. Я не сказал ни слова. Евгения Михайловна поправила тарелки на столе, — Даша снова звонила, спрашивала о симптомах бабушки, у которой живет. И... Она тебе не звонит, Рома?

Что мне ей сказать? Что никто из нас не может написать даже смс? Что я не хочу этого слушать сейчас?

— От вас я всегда знаю, что у нее все хорошо.

— А вдруг она рассказывает тебе что-то интересное.

— Нет.

— Извини. По твоему тону можно подумать, что тебе не очень хочется об этом говорить. А мне казалось, ты скучаешь. Но мы все...

Во мне взорвалось негодование. Я не успел даже успокоиться:

— Перестаньте! Мне это не интересно! Заканчивайте!

Я даже не мог понять, когда это внутри меня вспыхнула буря. Я будто терпел и больше не смог. Не хочу ничего слушать о ней! Это слишком больно и тяжело, чтобы говорить просто так, будто она в магазине и вот-вот вернется.

Я встал из-за стола, но не знал куда идти. Даже если пойду в соседнюю комнату - эта комната принадлежала ей. Я не могу...

Глава 18 Мне этого не хватало

Когда уже первый снег выпал и снова растаял, мы с Евгенией Михайловной поехали в город. Она взяла меня с собой, чтобы забрать новую аппаратуру для фельдшерского пункта. После того как мы забрали необходимое, она сказала, что нужно заехать в аптеку на вокзале. Зачем-то я пошел за ней и, еще не подходя к большому зеленому кресту, заметил ее. Евгения Михайловна взяла меня под руку и подвела ближе. Даша почему-то стояла на месте и ждала, пока мы подойдем.

— Привет...

Это приветствие было как в первый раз. Будто мы знали друг о друге всё, но никогда не разговаривали.

— Привет, — она улыбнулась мне.

— Ты кого-то встречаешь или провожаешь? — тетя Женя отпустила мою руку.

— Да, — она вынула руки из карманов, — провожала. Бабушку, с которой я живу и за которой ухаживаю, положили в стационар. До пятницы.

— Может ты предложишь зайти в кафе, а я бы смогла поболтать с подругой? — Евгения Михайловна немного пнула меня локтем.

Взглянул на её довольное лицо.

Даша тоже ждала. А я не мог дышать. А если делал вдох, то воздух казался обжигающе ледяным.

— Пойдем в кафе? — я обратился к Даше, не слыша себя. Мне хотелось хоть что-нибудь сказать, лишь бы не стоять прямо перед ней.

— Конечно, — с ответом она расслабилась.

Я развернулся, но успел заметить, что она пошла за мной. Мы поравнялись у дверей. Я пропустил ее вперед и вновь поймал ускользающую улыбку. Она довольна? но что мне делать и как себя вести? Эта встреча слишком желанна, чтобы быть реальностью.

Мы шли вдоль улицы, я не знал, где здесь кафе или что-то подобие этого, куда можно пригласить девушку. Спрашивать у нее, знает ли она, мне не хотелось. Если бы это оказалось так, я бы вообразил, что она с кем-то была там, сидела за столиком. Как, например, в этом кафе - мы дошли до соседней улицы, и я заметил "Вкусные штучки". На дверях изображение кофе и тортов. И вот я уже сложил картинку в голове, от которой у меня голова кругом.

— Зайдем сюда? — я уже взялся за ручку двери, и Даша кивнула.

— Ты все же будешь кофе или чай? — я взял ее пальто, и мне было легче говорить ей в спину. Пока она не повернулась и огоньки блеснули в ее глазах.

— Попробую чай. Посмотри, здесь подают в интересных кружках.

Я проследил за ее взглядом: за столиком сидели мужчина с молодой девушкой, на столиках прозрачные кружки с изогнутыми ручками и ножкой, чаинки распустились большим зеленым цветком. В воздухе плавал аромат корицы и свежеиспечённого теста — наверное, из кухни выносили новый противень с булочками.

Здесь нужно было купить и заказать необходимое, а затем сесть за столик. Я увидел в крутящейся витрине готовые кусочки тортиков. Пока я рассматривал, Даша подошла ко мне слишком близко. Еще несколько месяцев назад здесь был бы взрыв и мерцание света, а пока я отгонял волнение, которое почему-то сгущалось в моем животе еще с момента, как я увидел ее.

— Можно тирамису? — она ткнула своим аккуратным пальчиком в стекло.

Когда мы сидели за столиком, я осознал, что не понимаю, о чем говорить. Нет, мысли были, но все об одном. Мне не хотелось спрашивать ее, как она жила всё это время, думала ли хоть иногда обо мне, не пыталась ли заглушить мысли о единственном человеке на свете, которого нет рядом по его же желанию, не пыталась ли унять надвигающуюся боль, которая совсем не утихала.

— Я слышала, что недавно все наши счета вернули.

— Да, это так, — я заказал себе только чай и теперь смотрел на него. Но лучше этого не делать.

— Наверное это стоило больших усилий.

— Да.

— А как же вы жили все это время без доступа к деньгам?

— Магазин не прикрыли. И моя работа. И теть Жени. А ты? — я так волновался, будто впервые в жизни разговаривал с ней, будто впервые сидел с девушкой в кафе, а мое сердце при этом отбивало болезненный ритм, что лампа над нами начала мелькать. Но, к моему счастью, Даша сделала вид, что не заметила.

— Мне немного платят за то, что я ухаживаю за старушкой. Мне этого хватает.

Разговор не шел. Я разглядывал пару, их столик был перед моими глазами. Они рассматривали какой-то буклет. Лица счастливые.

— А Свету не получилось вернуть?

— Пока нет.

Мне не хотелось объяснять и представлять горечь Евгении Михайловны. Может немного эгоистично, но я ее больше всех понимал последнее время. Чем больше мы боролись за свои права, тем меньше прав оставалось у нее на дочь. Отец девочки заявил, что жить с матерью, которая имеет отношение к людям с энергией, нельзя, как и доверять ей заботу о ребенке. Ее бывший муж оказался по ту сторону и имел много единомышленников. Вероятно, куратор и тут постарался.

— Ты не знаешь, как дела у Нади, Влады, Ники? — Даша аккуратно положила чайную ложку на блюдце, будто боялась шуметь. Затем поправила волосы, убрала за ухо. Мне хотелось взять ее за руку.

— Нет, ничего не слышал. А ты?

Я спросил, хотя это было очевидно, раз она меня спрашивала.

— Твой папа сказал, что не было момента узнать, так что нет.

Я ждал продолжения, но его не последовало, тогда добавил.

— Я даже не спрашивал. Но и не слышал ничего о них.

Действительно: мы построили дом для энергоположительных людей, но этих девочек не было среди гостей или первых жильцов. Надо спросить отца.

Зазвонил ее телефон. Она ответила и кому-то обещала, что занесет книгу. Из слов "ты не слышал" я понял, что это явно не подруга. Пока она разговаривал апо телефону, я мог разглядывать ее. Как же я скучал! Но с кем она говорит?

— Кто звонил? — я постарался смягчить свой голос, но это сложно, когда мысли только о том, кто сейчас говорил с ней и к кому она позже зайдет.

— Однокурсник. У нас совместная пара только завтра, тогда и принесу книгу, он мне давал ее, а я давно уже прочитала, никак не принесу.

Мне казалось, что я несколько слов пропустил, пытаясь дышать ровно.

Когда чай был выпит, когда мы еще посидели, рассматривая зал, она предложила проводить ее. Также молча мы шли, теперь рассматривая дома и витрины. Я просто не знал, что сказать. Мне ужасно не хотелось оставлять всё так, но и начать говорить о нас я не мог. Язык не поворачивался. Или я не имел права на это. Мы встретились случайно, а она не подавала никакого знака, что время вышло и она готова что-то пояснить. Почти три месяца назад она собрала свои вещи и сказала, что ей надо подумать. Но с каждым днем мне казалось, что решение было принято еще в то утро. Я столько думал и гадал, в чем я провинился и что сделал не так, что сейчас рядом с ней не мог ни о чем говорить. Она почему-то тоже шла рядом со мной, на очень близком расстоянии, но молча. Лишь когда мы подходили к дому, я вспомнил, как прошлый раз ревновал ее. Сейчас я ревновал ее сильнее. К этому дому, стенам, людям, с которыми она виделась каждый день. Мне этого больше не дано. Какое-то время назад мы с легкостью и смущением преодолевали ступеньки подъезда, а теперь разделявшая нас тишина казалась такой пустой, что ее можно было потрогать.

— Наверное тебе надо позвонить теть Жене, ты можешь подождать у меня. Здесь холодно. Еще выпьем чаю.

Согласился, и мы поднялись в квартиру. Изменилось бы всё, если бы она не предложила или я не решился зайти к ней? Но мы зашли. И все изменилось.

В коридоре вспыхнул неяркий свет. Даша быстро сняла куртку, затем ботинки и оказалась совсем рядом, в невероятной досягаемости. Я уловил тот самый запах ее мятного шампуня, которым она пользовалась еще когда мы жили в одном доме. Этот аромат показался слишком родным и знакомым, от чего внутри всё сжалось. А когда она собрала волосы, которые секунду назад пушистыми концами лежали на плечах, ещё держала в кулаке пучок, открывая шею, я перехватил её руку, провёл по гладким прядям. Они рассыпались. Её глаза — в мои. Я погладил её по голове, о чём‑то сожалея, и поцеловал. Она завела руки под мою куртку, стянула её с меня. Не размыкая объятий, я сбросил ботинки и, ведомый её губами, двинулся в комнату. Мне хотелось утонуть в ней. Всего было мало. Я впервые мог касаться её кожи, и от этого я был сам не свой. Я не думал ни о чем, ни о каких месяцах врозь. Сейчас их не было. Как и в следующие минуты. И часы.

Я понял, что заснул рядом с ней, но проснулся от толчка, который меня напугал и разбудил. Даша лежала рядом и открыла глаза, одеяло не прикрывало ее, но она не смутилась меня, а только прижалась. Я поцеловал в макушку, отбрасывая кошмар. Будто какая-то горечь и тяжесть оседали на мою душу, на моё сознание. Стоило прижать любимое тельце сильнее и заснуть, но, может, не стоило этого делать?

— Ромочка, тебе еще снятся кошмары.

— Иногда, — я поцеловал ее плечо. — Непривычное место.

Я вздохнул: она не представляет, как мне было тяжело без нее все эти месяцы. Даже не помню, как пережил. Это время будто стерлось из моей памяти.

Она потянула ко мне руку и оставила тепло на щеке, затем провела по ребрам, делая щекотно.

— Остался шрам.

И не один. Я перехватил ее руку и поцеловал. Но и моя рука, что придерживала ее ладонь, была в шрамах. Она тоже остановила на ней свой взгляд. Она будто забыла, как выглядят мои руки.

— Ну да. А ты как спала?

Ее лицо расцвело улыбкой:

— Я не спала. Просто грелась, нежилась, — она потянулась ко мне. Неужели она просто лежала рядом, позволила мне уснуть и следила за мной? Мне, вероятно, приснился какой-то неприятный сон. Я всегда не любил такие моменты, когда она заставала меня врасплох. — Но ты быстро уснул. Можно подумать, что плохо спал несколько дней подряд. Не стала тебя будить. Это ничего?

Промолчал. Что об этом говорить? Что было, то было.

— Который час?

— Не знаю, — он отодвинулась от меня, а я не противился рассмотреть ее. — Я сделаю чай. Пока найди свой телефон. Что-то брякало, кстати, — она спустила ноги и взялась за футболку, но еще не успела надеть. Я притянул Дашу к себе, и она снова оказалась в моих объятьях и запищала, пытаясь вырваться. Я снова утонул в ее волосах, коснулся губами мочки ее уха, и она замерла. Я снова поцеловал ее. А когда всмотрелся в лицо, в ее глазах отразился блеск вечернего тепла, будто мы находились не на диване в маленькой квартирке, а среди высокой травы, где в конце широкого поля растут молодые березы, осины и дубы, а теплый ветер еле-еле касается кожи.

— А...— вдруг начала она, а я успел заметить, как лицо нахмурилось. Даша с глубокой серьезностью посмотрела в мои глаза, а я готов был ожидать от нее важных слов, на долю секунды даже испугался. Но тут и ее взгляд погас так же внезапно. — Рома, Рома, а как же чай?

Она выскользнула из-под моей руки и поднялась, пытаясь быстро влезть в футболку. С неохотой я тоже поднялся.

Телефон нашел в кармане брюк. Девять вечера.

— Евгения Михайловна, наверно, уехала, — ее голос уже доносился из кухни, перекрикивая шум воды. А я нашел сообщение, что теть Женя уехала домой, но написала она мне его, когда мы были еще в кафе.

— Я возьму такси, — я крикнул в ответ.

— Ты уходишь? — она появилась в комнате. —— Точно? Может увидимся на выходных?

— Конечно. Но могу приехать в пятницу, — меня порадовали ее слова, но я не стал слишком этого показывать. Где-то в глубине души боялся, что всё сорвется, что она это предложила из вежливости, пусть ее глаза говорили об обратном. Сейчас она не хотела, чтобы я уходил. Но ещё больше боялся, что это «всё» — лишь пауза перед чем‑то необратимым. Очередная пауза.

— Твой папа разве разрешает брать такси?

Она была права. Мне не хотелось его расстраивать и брать машину, ведь за рулем мог оказаться кто угодно. Отец в последнее время вернул себе свою предусмотрительность.

— Мне нужно, но да... — я наблюдал, как она подходила ко мне. Она перебила меня поглаживанием по руке. Я только закончил застегивать рубашку:

— Предлагаю позвонить и попросить тебя забрать, раз так, а пока будем ждать - может ты посмотришь ноутбук? Он иногда мне нужен, но не работает.

Мне очень хотелось обнять ее, вдохнуть аромат ее волос. Что я и сделал. Я притянул ее к себе, чувствуя, что скоро лишусь этого, а когда снова смогу обнять ее? Снова знакомая боль заняла место в груди. Как же я скучал по ней все это время! Если мы больше не повторим этот вечер, я не смогу спокойно дышать и думать о ней. Но она позволила... Вдруг я осознал всё: она бы не допустила нашей близости, если бы сама не хотела продолжить. Она не такая. Маленькая надежда проснулась во мне, и даже стало легче. Как говорят: камень свалился с груди.

— А что с ним? — Я поглаживал ее по спине, уткнувшись в волосы и целуя шею. А когда она объяснила, что он не включается, даже с проводом, и на вид экран не разбит, я снова поцеловал ее и мне пришлось бороться с собой, чтобы не передумать и не остаться здесь еще на миллион таких поцелуев. И она дарила мне ответ девушки, который я был далеко не безразличен. Я это и чувствовал, и знал. И я снова удостоверился в этом. Но и этого мне было мало. Когда я открыл глаза и оглядел смятую постель, вспомнил, как я любил ее здесь и сейчас, и понял - теперь мне нужны доказательства того, что я ей нужен, что она меня любит, что мне стоит продолжать бороться и целовать ее. Пусть это было неправильно и нечестно по отношению к ней, но мне нужно что-то большее. Возможно сегодняшний вечер одно из доказательств этого: мне нужно уйти, чтобы понять, что следующая встреча может быть, будет.

Как я ее люблю!

На этот раз нас прервал свисток чайника. Я подошел выключить, тем временем Даша принесла ноутбук. Попытался включить его. Действительно - как будто кнопку зажало. Осмотрел его и зачем-то вытащил батарею, хотя знал, что она не работает, но что я там увидел!

Внутри лежала карта памяти, а в отсеке с батареей неаккуратно изуродован выступ, чтобы она поместилась. И я узнал ее! Не может быть! Я не верил своим глазам! Мы с Дэном пользовались ею, в основном он. Здесь были многие программы для работы. Если мама права, и Дэн нашел всё и сохранил, то конечно он спрятал в том, что было под рукой.

Я объяснил всё Даше и тут же позвонил отцу, рассказал, что скорее всего то, что мы ищем, здесь, вот оно! Зачем тогда бы ее прятать? Он сообщил, что приедет через сорок минут.

Как назло, ноутбук не работал. Я же его и сломал! Всё не кстати! Хотя, как Даша предположила: если бы не сломал, то и не нашли бы флешку, не полезли сюда.

— Ты был спокоен, и вот - ты снова волнуешься, — Даша присела рядом и провела по моим волосам. Я повернулся к ней, понимая, что я увлекся чем-то помимо девушки.

— Извини, так заметно? Да я и не волновался.

Моим словам она беззвучно рассмеялась.

— Нет-нет, ты такой милый и совершенно не слышишь, если думаешь о другом. Расслабься, — она снова погладила меня по голове. Я приобнял ее, и родное тепло снова вернулось ко мне.

— Ты права. И у нас есть полчаса, пока не приедет папа.

Действительно, через полчаса отец привез мой ноутбук и поднялся к нам. Я обратил внимание, что он знал какая квартира. Ну конечно, он должен был контролировать, где находилась Даша, почему меня это так удивило? А Евгения Михайловна могла рассказать об этой своей знакомой. Конечно, они всем делятся. А еще папа бледный.

Я вставил карту памяти в ноутбук: три зашифрованных папки. И я узнал этот способ шифровки: так делал только он. Папка весила достаточно много, но оказалась пуста. Я взял из рук отца ноутбук и проверил пароль на флешке. Дэн скрыл файлы знакомым для меня паролем. Я открыл файлы! На фотографиях – пожелтевшие от времени листы, исписанные витиеватым почерком перьевой ручки, местами – отпечатанные на старенькой машинке. Большинство файлов носило сухое название "Протокол заседания". Судебные документы, медицинские отчеты…Никто не проронил ни слова, но по их лицам я понял, что каждый из нас не только удивлен, но и обеспокоен. Что дальше делать с этими данными и что могут сделать другие? Папа первым обратился к Даше:

— Посмотри. Твой дедушка сменил фамилию. На второй строчке о его отце.

"Старший научный сотрудник Илларионов Тихон Дмитриевич. Участник ЭНР-11\62, вину не признает"

— ЭНР - экспериментальная научная работа, — пояснил папа. — Одиннадцатая сессия. Предыдущие были провальными, — папа поднял голову.

Даша молчала.

Следующий рукописный документ сообщал:

"Вакцина третьего поколения не сработала. Испытуемый не реагирует на свет.XI/1960. А. Флакерин разрешения не дает. Наблюдение."

Наконец мы нашли список:

"В лице директора Научной лаборатории Семена Черкасова, научного руководителя ЭНР профессора Карело-Финского государственного университета Константина Химичева..."

И далее огромный список, где обозначены были абсолютно все: и лаборанты, и ассистенты, и научные сотрудники, всего пятьдесят три человека. Родственную нам с отцом фамилию мы нашли рядом с подписью "кандидат химических наук А.В. Флакерин"

Ниже были строчки:

биологический агент;

маркер изменений в организме испытуемых;

далее неразборчиво.

Возвратились к первым скриншотам. Среди протоколов — обрывки переписки:

«Образец № 7 показал аномальную проводимость. Повторить с усиленной дозой». «Испытуемый К. потерял речь, но сохранил двигательные функции. Рекомендовано изолировать».

«Образец № 15 показал аномальную проводимость. Повторить дозу». «Испытуемый И. потерял речь и слух, но сохранил двигательные функции. Рекомендовано изолировать».

Нам долго нечего было сказать.

— Надо как-то показать эти документы Валентину. Возможно здесь и первоначальная сыворотка есть. Нам нужна безопасная территория.

— Эти файлы можно открыть только с определённого устройства, — произнес я, потому что не знал, что еще сказать. Всё, что здесь сказано, ужасно. — Либо я могу попробовать зашифровать другим способом, чтобы открыл только тот, у кого будет ключ.

— Аккуратно, — отрезал отец. — Тебе нужно заранее связаться с Валентином, а эти данные нужно перенести. Если бы я узнал, то всего лишь подгадал момент, когда человек возьмет это устройство. Во-вторых, и дешифровальщик тебе придется также передать ему, опять возникает связь, которую легко прервать, она небезопасна.

— А в-третьих?

— Ты сказал, что попробуешь. Значит такого еще не делал. В нашем случае нельзя положиться на вероятность.

— Нет, я могу, — убедительно добавил я. — Но ты прав - если не лично, другим способом передать ключ небезопасно. Но если кто-то узнает, что мы встречаемся с Валентином, тоже опасно. Как нам быть?

Папа дальше рассматривал список. И вдруг остановился, будто пришел к чему-то.

— Думаю, есть способ, когда мала вероятность контроля: Валентину нужно сесть на поезд. Даже если кто-то узнает - надо успеть на поезд и знать на какой, и где он останавливается. Кто-то из нас сядет на той платформе, где много людей, но короткая остановка.

На лице Даши тоже читалось удивление ходу его мысли.

— Ты еще не пользовался такой схемой? — я вспомнил, что его многому научили в управлении и могли знать о методах, которые он может применить.

— Мне это только что пришло в голову, — он поднялся.

— Но, папа, то, о чем здесь говорится... Они знали об ошибках, это был не первый их промах. Похоже были серьезные проблемы, на которые они закрывали глаза. Люди становились инвалидами, даже непонятно, остались ли живы?

— Те, кто остался: это мы и наши родственники, предки, — еле-еле проговорила Даша и подняла глаза на отца. — И этот Илларионов - это мой родственник, прадедушка, - чем он провинился?

Я тоже посмотрел на отца. Об этом здесь не говорилось.

— Только слышал, не знаю, правда ли: он скрыл первую ошибку, и все остальные данные оказались ложными, основанными на первом опыте. Из-за неверных сведений всё пошло не так и пострадали люди, как и мы в последствии. Он не сообщил, что произошли негативные изменения, и подставил своего руководителя.

— Вы уверены, что именно он виноват?

— Нет, не уверен. Может Дима тебе что-то говорил?

— Мы с ним почти не говорили об этом. Его больше интересовало мое будущее, — на лице Даше резко показалось огорчение. Я угадывал это в ее глазах: они будто становились меньше, не такие яркие, линии губ опускались, да и она вся осунулась, будто молодая осинка встретилась с ветром, который оказался для нее бедой.

— И фамилию он мог сменить, чтобы защитить родных, — я решил хоть как-то подбодрить ее.

Отец оглядел нас и обратился ко мне:

— Так ты точно едешь домой? — после моего ответа добавил: — Нам нужно быть аккуратными с этой информацией. Вряд ли можно найти человека, который расскажет правду. Если представится возможность, надо спросить у Димы. Он может знать, как было на самом деле. А пока что ни слова о том, что мы нашли. Я буду внизу. — Он уже стоял одетый в коридоре, держал в руках мой ноутбук и найденную флешку.

Мы Дашей смогли попрощаться. Она дала понять, что в пятницу у нее всего две пары и можно встретиться раньше - днем, а не вечером. А мне уже хотелось, чтобы эти пять дней пролетели сейчас же.

— Тогда приглашаю тебя в кино, — я проговорил ей в губы между поцелуем. Наверное, она спросила, что будут показывать, но я не совсем разобрал. Но вдруг сообразил: она все-таки подавлена, но говорит о следующей нашей встрече. Чтобы отвлечься? — Я могу остаться, если хочешь.

Она выдавила улыбку, а мне так хотелось сказать, что я ее так сильно люблю, но что-то заставило меня остановиться. Я обнял ее, чтобы крепко прижать к себе.

— У меня завтра много дел. Надо выспаться. Давай не будем заставлять твоего папу долго ждать. И мы же встретимся в пятницу?

— Договорились.

Папа стоял у машины, когда я спустился. Мне казалось, он давно завел и ждет. А нет. Вроде бы я не сильно задержался, но он не двинулся с места, когда я подошел и готов был сесть, он только захлопнул телефон. Мне понадобилось пару точных вопросов, чтобы обнаружить, что ему нехорошо, но в этот раз он всего лишь переволновался. Я забрал у него ключи, телефон и открыл пассажирскую дверь, которая была ближе, и помог сесть.

— Может надо было взять с собой Евгению Михайловну? Что ты чувствуешь? Мне позвонить ей? Что ж ты...

— Не надо, просто сердце ужасно бьется, — он еще пытался смеяться. Но всё же было в порядке!?

— Ладно. И что же случилось за эти пять минут моего отсутствия? — я чувствовал себя взрослым, который спрашивал ребенка. Пока он старался успокоиться, я на секунду открыл его телефон: последний звонок от Алана.

— Я не был уверен. Утром привезут Свету.

— Это отличная новость! — я старался говорить спокойнее, но тоже заволновался и обрадовался, — и ты так переживаешь? Послушай, Евгения Михайловна обрадуется, и отреагирует, явно не как ты, а спокойнее. Или дело в чем-то другом?

Он покачал отрицательно головой и произнес на выдохе:

— Почему ты думаешь, что она будет спокойнее? Ты не понимаешь каково это.

— А чего ты хочешь тогда? Пережить всё за вас обоих? Давай, я помогу тебе, — я протянул руку.

— Только аккуратно, — он прошептал и протянул руку в ответ, а я забрал у него совсем немного энергии.

— Так лучше?

Он минуту сидел, спокойно дышал, при этом улыбался мне, только после этого ответил на мой вопрос:

— Кажется да, всё равно это кажется странным.

— Нисколько.

Я помог ему выйти, чтобы он пересел за руль.

— Ты уже так думаешь? Раньше ты рассуждал по-другому.

— Что-что? — я сделал вид, что не расслышал, пока садился в машину. Отец рассмеялся.

Мы договорились не рассказывать о Свете, пока ее не привезут, хотя это не было хорошей идеей. Я видел, как напрягался отец, возвращаясь к мыслям о Евгении Михайловне и ее дочери. Еще оставались сомнения, что всё пойдет не так, хотя новость ему преподнёс сам Алан.

— Я могу остаться сегодня у вас.

Отцу понравилось мое предложение, иначе Евгения Михайловна догадалась бы по его настроению, что что-то случилось. Но она рано легла, поняв, что мы уселись надолго в шахматы. Но папа был задумчив, что даже свою ладью пустил на белую клетку.

— Папа, ты точно беспокоишься только из-за девочки?

— О чем ты?

— Куда ты ездил?

Он поднял голову, его лицо тут же разгладилось, будто вопрос удивил его или застал врасплох.

— Рома, — он опустил руки.

— Папа, ты можешь сказать мне, — я постарался смягчить мое упорство. — Чего ты боишься? Наверняка не довериться, а что я куда-нибудь влипну? По-моему твои тайны на это не влияют.

Папа стиснул челюсти.

Я представил, как бы мама стала разговаривать с ним. И решить действовать прямо:

— Ты над чем-то работаешь?

На его лбу собралась морщинка. Папа разглядывал шахматы, будто искал слова с чего можно начать.

— Ты знаешь, что я ищу концы. Тем более сейчас, когда мы обнаружили документы. Всё равно в них нет полной информации об экспериментах.

— Значит для этого ты остался в Москве на пару дней. Что нашел? Ты же не искал куратора? Мне кажется это бесполезно.

— В этом согласен с тобой. Но у меня было чувство, что за нами наблюдают. И я искал других преподавателей, либо тех, кто учился со мной. Но мне это не удалось.

— За два дня сложно уложиться. — Он промолчал. — Значит ты давно ищешь? Ладно. Ты ничего не нашел. Я понял. Значит ты занимался поисками.

— Да-а, но похоже управление - это не то, что я представлял себе, или точнее говоря, не то, что выдавали за него.

— Что ты хочешь сказать? — я даже забыл об игре и чей ход. — Это далеко не Святослав?

— И совсем не лица внутри систем, которые считают себя его представителями. Ал подал мне идею, что кто-тог намеренно использует меня и контролирует, представляя мне задания. Значит, кому-то важно, чтобы я не делал лишних движений, но, зная, что я энергоположительный, не только не убирают меня, но и дают возможность существовать в Управлении. Мои коллеги не в восторге служить со мной, но никогда не покушались на меня. Значит, это им запрещено. Думаю, это не только субординация.

— Это тебе всё Алан выложил? Сам ты никогда не подозревал? — осторожно уточнил я, стараясь не обидеть его. Но он и не думал.

— Это вся моя жизнь. Мне бы и не хотелось верить.

— Наводит на мысль, что ты знаком с этим человеком. Ты уверен, что это не куратор?

— Уверен.

— Как тебе помочь?

Папа улыбнулся:

— Быть осторожным. Все эти попытки покушения на твою жизнь неспроста. Впереди еще суд.

Мы легли спать только к утру, а когда нас разбудил телефонный звонок, Алан сообщил, что через пару часов Свету привезут.

Я постучался в их комнату, услышав разговоры. Евгения Михайловна открыла мне. Папа только рассказал ей, и на ее лице читалось множество эмоций. В том числе и страх. Она проскочила мимо меня в домашнем платье.

— Господи, Олег! Сказал бы мне. Я же не готова! Ничего не приготовила! Не купила! — прокричала она вслед.

— Уверен, ей ничего не надо, — предположил я, глядя как она остановилась и смотрела на нас обоих. Отец вышел из комнаты, немного виноватый.

— Действительно, — вставил он.

—Ты тоже знал? — она сверкнула глазами на меня, затем вернулась к отцу. — Когда ты сказал?

— Через пару часов, — папа развел руками. — Но всё в порядке. Я уверен, что ей нужна только ты.

— Но она меня не знает...

Я видел, что папа не знает, что делать в таком случае. Он даже не подошел к ней. Тогда я обнял Евгению Михайловну, представляя, что она так же сделала бы для меня.

— Всё будет хорошо. Остановитесь на минутку. Значит будет на что потратить время, вы узнаете друг друга. В таком возрасте детям всё интересно. Присмотритесь к ее настроению. Если она весела с дороги, то дела идут хорошо.

Не уверен, что мне удалось отвести от отца гнев и подготовить нашу знакомую.

Света оказалась худенькой высокой девочкой, очень похожей на свою маму — особенно глазами и волосами. Возможно, не зная её отца, мне легче было так говорить.

Она приехала со своей учительницей. Держалась за её руку, когда мы вышли встретить машину. Брендовая серебристая куртка на Свете была расстегнута, и под ней виднелся тёплый свитер с оленями — будто кусочек зимнего праздника посреди хмурого дня.

Водитель — человек Алана — вытащил из багажника небольшой чемодан. Я подошёл забрать его: отец стоял растерянный, словно забыл, как двигаться. Чемодан оказался неожиданно лёгким. «Всё необходимое», — коротко пояснила учительница, натягивая перчатки. Её взгляд скользнул по нашему дому.

Света молчала. Только крепче сжала руку учительницы, когда Евгения Михайловна подошла к ним. В её глазах — тех самых, маминых глазах — читалась не детская настороженность, будто она уже знала: здесь всё будет иначе.

Учительница доброжелательно напомнила Свете, что им пора прощаться, и та теперь будет жить с мамой. И напомнила о каком-то их уговоре. Света кивнула и отпустила руку женщины, но та только осталась смотреть, как Евгения Михайловна обняла девочку, та тоже протянула к ней руки. Когда наша тетя Женя обернулась, я увидел, что она не удержала слезы. Мне стало жаль ее за то больное и тупое чувство горечи пропущенных лет с дочерью. Но я знал, прекрасно знал, что лучшее впереди.

Это событие послужило поводом позвонить Даше, а для нее - звонить мне каждый вечер, чтобы услышать, как двое взрослых людей пытаются стать идеальными родителями. На отца это было не похоже. Он хотел помочь Евгении Михайловне и понравиться Свете. Иногда на них было смешно смотреть, например, как они тревожно переглядываются или суетятся.

Слышать голос Даши каждый день было каким-то подарком, это придало мне уверенности, что все идет как надо. И только я раздумывал о том, как снова устроить нашу встречу, Даша сообщила мне, что приедет на выходных к нам, чтобы познакомиться со Светой. С тех пор я не находил себе места. Она действительно приедет посмотреть только на девочку или это лишь предлог? А вдруг она не хочет меня видеть?

В субботу утром я встречал Дашу на остановке. Я снова чувствовал себя тем неуверенным человеком, который год назад встречал ее с цветами у редакции. Но тогда я не мог себе представить, что смогу не видеться с ней несколько дней. А теперь все не так, всё стало намного сложнее и больнее.

Она вышла из автобуса и оказалась в моих объятьях. Холодной щекой прижалась ко мне, и я понял в этот момент, что она моя. Я поцеловал ее, несмотря на выходящих пассажиров, в основном пожилых соседок, и уже не слышал ничего вокруг себя.

— Соскучился? — она прижалась к моему плечу.

— Конечно, — я не стал спорить и взял ее за руку. Все же она была в том же настроении как при последней нашей встрече. Мне даже полегчало. Я забрал у нее рюкзак.

Нас ждали дома, поэтому мы поторопились. Мне не терпелось остаться ней наедине, но нужно познакомить со Светой, посидеть с родными. А когда же будет шанс уединиться и поговорить с девушкой? Интересно, хочет ли она этого? Мне кажется, я считал дни, в ожидании встречи. И сейчас я держу ее руку, а чувствую себя на седьмом небе, будто я опьянен чем-то. Не помню, чтобы я испытывал подобное.

Когда мы вошли, отец и Света играли в лотто на полу, а Евгения Михайловна делала салат. Громко играл телевизор, шел какой-то детский сериал про собак.

Мне нужно представить как-то Дашу Свете. Но эта девочка не из робких.

— А-а! Тили-тили тесто — она вдруг выпалила, как только мы появились в комнате, и указала на наши руки. — Я слышала о тебе, — обратилась она к Даше, а та засмущалась, не ожидая такого напора. Я опустил ее рюкзак.

— Да, это Даша, Светочка.

Папа только поднял голову, но не улыбнулся, хотя тут стоило бы посмеяться. Света вдруг взяла Дашу за руку и усадила на пол на ковер и чуть тише спросила:

— Ты тоже хранишь его сердце? — вероятно она заметила мое удивленное лицо, поэтому, подпрыгнув, обошла Дашу и пояснила, загадочно улыбаясь: — Мама сказала, что она потому с дядей Олегом, потому что хранит его сердце.

Она снова подпрыгнула.

Даша подняла на меня голову, смущаясь таких фраз от девочки. Светочка тем временем разбирала бочонки и снова выдала своим детским голосом, ни к кому не обращаясь:

— Только одно сердце можно поддерживать.

Я тоже присел на диван.

— Почему одно?

— У нас два глаза же, да? — девочка сделала очки ручками. — Но смотреть можем только на одного, — она указала пальцем на маму, которая приближалась.

Даша переглянулась со мной. Пока Евгения Михайловна спрашивала про обед, обняла нас по-очереди, я успел заметить, что она тоже бледная и сама не своя, как отец. Она волнуется, как ее дочь привыкает жить среди нас, как привыкает к ней?

— Где же ты услышала эти умные слова? — я постарался показать всё свое удивление. Девочка рассмеялась и улеглась на ковре, сбила бочонки и тут же поднялась их поправлять. Мы все улыбнулись.

— Нигде. Просто, знаю.

За обедом она продолжала свой интересный рассказ. Сообщила нам, что у нее есть секрет: она приготовила нам подарки на Новый год и загадала, что хочет себе. Я отметил ее практичность. Сейчас Евгении Михайловне эта информация поможет. Света глядела на Дашу, а потом о чем-то спросила на ушко.

Я смотрел на свою девушку другими глазами. Невероятно: я и раньше ее любил, так же любил, но только сейчас я был свободен в своих чувствах, и мыслях и мне не было больно от того, что она рядом со мной. Я знал, что она моя. Мы с ней ни о чем не договаривались, ничего не обещали друг другу, но я уверен, что у нас есть будущее.

Но поговорить нам стоило. Так как этот день мы должны были провести все вместе, то уйти домой было бы неудобно. Но когда мы остались в комнате одни, я подсел к Даше, которая листала каналы по телевизору. Аккуратно убрал из ее рук пульт и поцеловал. Мне будто этого ужасно не хватало. Мне каждую секунду хотелось чувствовать ее тепло, ее запах и щекой чувствовать ее кожу.

— Стой-стой! Рома, мы не одни! — Даша прервала наш поцелуй и выпрямилась, давая понять, что в комнату может кто-нибудь войти.

— Я очень скучал, и...— я вспомнил, что она приехала только на выходные. — Слушай, я...— Да как же это сказать? Я смотрел в ее серые глаза и понял, что не смогу больше ждать следующей встречи. Это как держать в руках свое сердце, затем отрывать его от себя и выкидывать в помойку. — Я тебя очень люблю, — только и смог сказать я. Её глаза расширились. — Ты же знаешь, что я всегда любил тебя? Я люблю тебя, ты же знаешь? Пожалуйста, скажи!

— Послушай, Рома, — она произнесла моё имя шепотом, взяла мои руки и притянула к себе, — мне кажется, я всегда это знала.

Но она не успела договорить, дверь открылась, появилась Евгения Михайловна. Ее лицо было обеспокоено, будто где-то прогремел гром. Она с волнением посмотрела на меня:

— Рома, пойдем со мной. Нужно, чтобы ты помог.

Даже не стал ее спрашивать - куда и зачем - только последовал за ней, обдумывая тон ее голоса... Она провела меня в маленькую комнату. Папа сидел в кресле и держался за сердце.

Евгения Михайловна проговорила, еле сдерживаясь, будто отчитывала непослушного ребенка:

— Твой отец! Я позвала тебя, потому что не могу справится с твоим отцом. У него снова сердце, ему стоит поставить капельницу, а он не хочет! Упрямый! До чего же это доведет!? Не было б меня, лежал бы в больнице!

— Что? Папа? — присел на диванчик рядом с ним. — Папа, это правда? Что за упрямство? — (Он улыбнулся сквозь боль.) — Ты позволишь поставить капельницу? А я буду здесь, с тобой.

Он кивнул и отвел взгляд. Я понял, что дело плохо, надо торопиться.

— Евгения Михайловна, делайте, что нужно. У вас всё есть? Он весь день такой? — теперь я понял, о чем она беспокоилась: он снова решил, что всё пройдет само и ему не надо беспокоить других.

Она выдала такое выражение лица, пока отец не смотрел на нас, что я даже усмехнулся. Теть Женя злилась на него из-за упорства. Я наблюдал, как она молча вколола ему катетер и повесила пакет. Надеюсь с отцом это в первый раз.

— Сильно болит? — я спросил его, когда Евгения Михайловна всё сделала и вышла.

— Терпимо, — тихо проговорил он.

Я протянул руку и спросил, можно ли. Он медленно подал свою ладонь. Энергии было чуть больше, чем обычно.

— Что-то случилось? Снова плохие новости? Или звонок от кого-то? Вы поругались? — он отрицательно качнул головой. Я видел, как тяжело ему дышать, тем более говорить. — Ладно. Я облегчу немного, но у тебя нет переизбытка, чтобы это приносило боль. В чем же тогда дело, интересно? — Я постепенно забирал у него энергию, но не заметил облегчения на его лице, тогда я перестал - энергия ему нужна, чтобы иметь силы восстановиться. — Я посижу с тобой. — Я опустил его руку. На другой руке по прозрачной трубке капало лекарство. — Это лучше, чем смотреть на тебя в больнице. Так что постарайся, чтобы тебе стало легче. Можешь ли описать, что чувствуешь? Давление или острую боль?

Отец глубоко вдохнул, прежде чем ответить:

— Все нормально.

Вошла теть Женя, проверила капельницу. Они старались не смотреть друг на друга. Меня это огорчило. Они редко ругались, тем более играли в молчанку. Когда она снова ушла, я взял книгу с полки. Как-то видел ее у него в руках: Тургенев "Отцы и дети".

— Я почитаю тебе: что, Петр, не видать еще?

Я еще читал полчаса, наблюдая, как отец молча слушал меня, а затем закрыл глаза. Я коснулся его и понял, что он уснул. Тогда отложил книгу, остановивших на моменте, когда Базаров спорил с Кирсановым. Наверняка это один из любимых Дашиных моментов в книгах. Ей нравится, когда чуть больше раскрывается то время, которое упоминается в книге. Здесь герои спорили и выясняли, что такое нигилист.

В комнату заглянула Светочка, затем вошла Даша, помахав рукой девочке, и закрыла за собой дверь. Я показал быть тише и похлопал на место рядом с собой на небольшом диванчике. Даша меня быстро поцеловала и устроилась рядом. Я обнял ее. Какое-то время мы сидели молча, ведь папа уснул.

— Как он? Что-то серьезное?

Мы говорили тихо и мне это нравилось.

— Не знаю, мне это всё кажется повторением какого-то кошмара или кусочка кошмара, — я уткнулся в плечо девушки, вдыхая ее аромат.

— Все будет хорошо, — Даша погладила меня.

— А ты помнишь, что сказала мне?

— Что именно?

— Я тебя люблю. И очень люблю.

Она молчала. Но вдруг опустила глаза:

— Рома, я знаю, что тебе было тяжело все это время, пока я взвешивала своё решение. — Я хотел прервать ее. Зачем об этом сейчас, когда все ясно - я ее люблю и она приняла это. Но Даша поторопилась меня перебить: — Нет, я хочу сейчас сказать, пока появилась возможность. Точнее я хочу спросить тебя... Нет-нет, сначала послушай. Я всегда чувствовала особое отношение ко мне и понимала, что тоже нравлюсь тебе. Но когда мы обнаружили, что ты такой же, потом поняли, что это не совсем так, всё стало сложнее. Думаю, еще тогда я привязалась к тебе. Я всегда была одна и мечтала найти отца, зная, что он мне сможет всё объяснить, потом ты появился. Я больше не чувствовала себя больной или ущербной. Мне нравилось находиться рядом с тобой, я даже сама не знала почему. Но все, что тебе пришлось пережить, оказалось тяжелым для принятия. Я настолько привыкла к тебе, что не сразу поняла, как сильно боялась за тебя, и в какой-то момент мне стало совсем страшно. Иногда я пыталась отрицать, что ты мне очень нравишься. Но однажды стало поздно размышлять об этом.

— Я понимаю. Тебе было страшно, когда куратор застал нас всех врасплох и заставил забрал у тебя энергию.

— Да, — она произнесла тихо-тихо, еле-еле проговаривая, не глядя на меня. Я понимал, что не надо ее останавливать. — Если что-то с тобой случится из-за меня, я не смогу простить этого себе, и такое пережить слишком тяжело. Поэтому...

По ее щекам стекали слезы.

— Постой, — я стер слезы, — тебе тоже нужна помочь? Прости меня. Что мне сделать? — я целовал ее теплые руки, губы, мокрые соленые щеки.

— Тише. Рома, — она взяла мои руки, я остановился, но мне мало прикосновений, учитывая сколько времени я не мог без боли прикасаться к этой девушке. Она слишком красивая. — Подожди. Все это время я думала и поняла, что нам может стать легче, только если мы будем рядом и поможем друг другу. Я не знала, простил ли ты меня. Я боялась, что ты не захочешь даже общаться со мной, потому что я оттолкнула тебя в непростой момент. Но мне нужно было это. Но если ты не...

— Нет. Я уже забыл об этом. Если нужно было, значит нужно было. Я все равно ждал бы тебя, потому мне больше никто не нужен. Понимаешь? Ты сама сказала, что давно почувствовала, как ты мне нравишься. И я понимаю, о чем ты. Я думаю, что нам нужно договориться: я должен прислушаться к тебе и говорить, если что-то не так, чтобы ты знала, если что... Давай решать вместе, а о том я уже забыл. Не нужно, чтобы кто-то из нас винил себя.

Она с умилением посмотрела на меня и погладила по щеке.

— Неужели, это ты. Я боялась, что ты не простишь меня. Нельзя быть таким понимающим.

— Кажется, желание быть с тобой затмевает всё.

— Я знаю, как ты привязываешь к людям. И не только к людям: к предметам, обстановке.

— Ты - не привычка. Да и что было, то было. Забудем? — я обнял ее, снова почувствовав родной аромат.

— Забудем - так легко. Мне нужно, что ты стал более открытым для меня и делился со мной всем, насколько это возможно. И какие-то решения мы должны принимать вместе, согласна. Чтобы не было вот так, ты видел? — она отстранилась и указала на отца, который еще спал в своем кресле.

— Хорошо, — я снова перехватил ее руку. Надеюсь она понимает насколько я ее люблю, и мне ее не хватает даже сейчас.

— Если тебе больно, ты должен сказать об этом. Шрам остался не только у тебя буквально.

Я тоже посмотрел на отца.

— Хорошо. Но я могу кое о чем попросить? Ты можешь вернуться домой? — умоляющее протянул я.

— Может через месяц? Или два, когда у меня закончится сессия? — она мечтательно заявила, ну а я чуть не сполз по дивану, но она вдруг бесшумно рассмеялась. За это я крепко сжал ее в своих объятьях. Она смеется надо мной? Зачем мучает? Месяц? Какой месяц?

— Ладно-ладно, сдаюсь! Я тоже не смогу и дня прожить в той квартире. Ты знаешь, как мне было тяжело, после того дня?

Тяжело пять дней? А я ждал почти три месяца, если не считать тех двух лет со встречи в деревне и года, как мы знакомы.

— В понедельник после учебы сразу же переезжаешь ко мне!

Она рассмеялась моему напору.

— И ты правда не обижен на меня? — она вдруг снова заговорила серьезно. — Я знаю, что ты не мог отнестись спокойно к моему решению. всё же, когда я думаю, как ты можешь переживать...Это гложет меня.

— Это уже не важно. Если ты будешь со мной... Если тебе нужно было время...

— Да, мне нужно было время, чтобы взвесить всё.

— Но ты сейчас здесь.

— Да.

Я обнял ее, понимая, что нужно сдерживать себя, но хотелось быть ближе.

— Знаешь, ты права: я человек привычки и мне тяжело что-то забыть, но я хочу этого, будто этих трех месяцев не было у нас. Я не хочу к этому возвращаться. Я даже не помню, как прожил их. И не хочу ничего знать.

В ответ Даша тоже крепко обняла меня.

Видимо я так и уснул, захватив Дашу в объятьях. По крайней мере так было в моем воображении, ведь когда проснулся, увидел неожиданную картину: моя девушка сидела напротив отца, в руках они держали небольшие тарелки, ели, болтали о чем-то очень довольные, особенно девушка.

— Папа, тебе лучше? Можно? — я прикоснулся до его плеча - энергии стало меньше. Разве это хорошо? Ее бы стало больше, чем я оставил, или столько же.

— Да, — спокойно проговорил папа, слегка кивнул и улыбнулся.

Я осмотрел их. Почему с Дашей он всегда выглядит довольным? Со мной он не бывает таким. И глядя на них, я подумал, что помешал их разговору.

Я вышел из комнаты и нашел Евгению Михайловну. Она мыла посуду, Света рисовала за кухонным столом. Я загляделся над ее рисунком: она прорисовывала каждый листик на березе. Так не рисуют дети.

— Ты ходила в художку?

— Ходила и хожу, — деловито проговорила она, продолжая водить карандашом и не поднимая на меня головы. Даже когда послышалось, как тарелка грохнулась в раковину. Я обернулся к теть Жене.

— Можно мне? — я уже взял из ее рук тарелку и губку. Женщина выглядела уставшей, будто мыла посуду после большого праздника. — Посмотрите, что Света рисует.

Евгения Михайловна вежливо попросила девочку сбегать посмотреть, как самочувствие папы, и когда она ушла, я выключил воду и сел напротив нее.

— Ну, и что такое? Вы переживаете из-за папы, а что еще? Ну?

Она вдруг закрыла лицо еще мокрыми руками. Я обнял ее. Такой ее видел впервые. И что сегодня со всеми?

— Не надо плакать, сейчас Света вернется. Как я могу помочь? Я же не знаю, как вас успокоить. Вы бы могли мне помочь, — я сел на стул рядом.

— Она ходила в платный садик, в музыкальную школу, в художественную школу и на развивающие занятие дошкольников. Как я верну ей это? У нас нет этого ничего здесь! Понимаешь!? Рома! — Евгения Михайловна воскликнула, сдерживая слезы, в то же время пыталась говорить тише. И вдруг залилась слезами. Тут вернулась ее дочь, я легонько постучал по плечу, тогда Евгения Михайловна подняла голову. Ну хоть глаза не красные, только вытереть слезы. Я уже думал, как объяснить это девочке, как она сама выпалила с удивлением:

— Мамочка, с дядей Олегом все хорошо! Смотри! — она протянула тарелку, которую принесла с собой, — он всё съел! А если больной все съел, то он выздоровел уже!

Ее мама улыбнулась и посмотрела на меня. Света схватила свой рисунок и убежала. Я взялся за посуду. Тетя Женя стала разливать чай по кружкам. Я на какое-то время остался со своими мыслями и теперь снова раздумывал над состоянием отца.

— Вы думаете, папе стало лучше? — Она промолчала, будто обдумывала, что сказать. Я снова обратился к ней уже громче, в ужасе отбрасывая возникшие мысли: — Евгения Михайловна?

— Надо везти в город, показать кардиологу, — она впервые предлагала, сама предлагала показать его специалисту. Ее слова напугали меня. Я хотел и не хотел спросить, в чем дело, но она сама продолжила: — Я только думаю, что его сердцу не хватает крови, надо исключить инфаркт.

Я присел на стул. Вот что страшно: ему не смогут сделать ни рентген, ни других нужных процедур, ни тем более операцию. И столько страхов пронеслось в моей голове. Но надо взять себя в руки.

Евгения Михайловна протерла стол, долго натирала один край. Затем наконец включила чайник и присела, утирая лицо. Надо отвлечься.

— Евгения Михайловна, Даша переедет ко мне.

Она погладила меня по голове. Одна хорошая новость, хоть одна хорошая новость нужна нам сейчас.

— Теперь, думаю, ты счастлив, а то совсем скис и всё забросил. Ох, если бы она не согласилась, — она устало покачала головой. — Я рада за тебя, Рома.

— Спасибо. Но вы считаете, папе нужно в больницу? Все так плохо?

— Нужен точный диагноз, чтобы потом что-то делать. Нужно узнать, в чем дело, у меня только предположения, понимаешь? Зная диагноз, мы подберем лекарство и будем знать, чего ожидать. И в любом случае специалист лучше скажет нам, что можно сделать в нашей ситуации. Да и твой папа будет меньше препираться.

— Вам с ним сложно?

— Бывает. Но это ничего. — Прибежала Света и тут же села рисовать. Евгения Михайловна поправила ее косичку. — Ты тоже не переживай, хорошо? Иначе он становится совсем упрямым. Вы как близнецы, одному плохо, другому хуже, так и зеркалите друг друга. Ты же не хочешь, чтобы Даша была на моем месте.

Она и так взяла пауза из-за того, что сильно переживала из-за меня.

— Если вы поговорите, она поймет, — я взглядом указал на ее дочь. — Узнайте в городе, что есть. Остановитесь на каком-то занятии. Раз или два в неделю можно возить. Я тоже могу помочь, у меня единственного работа со свободным графиком. Не горячитесь пока. Можем все обдумаем вместе? Вы, кажется, подобному пытаетесь научить меня.

Как раз Даша вошла на кухню, и за ее спиной показался отец. Света вручила Даше рисунок, видимо сделанный специально для нее, и побежала к телевизору.

— Рома, пойдем, я тебе кое-что хотела показать. Пошли, — Даша взяла меня за руку.

— Куда? — я посмотрел на кружки с чаем. Чаинки как раз растворились. Но Даша сделала такой недовольный взгляд, что я решил все-таки встать и пойти за ней.

— Ты не понимаешь, ничего никогда не понимаешь? Никаких намеков? — шепнула мне Даша и вытолкала из комнаты. — Им надо поговорить.

Вечером мы смотрели мультфильм, поужинали все вместе, и я рад, что все прошло спокойно. Пока мы сидели вместе, ужин показался мне домашним и уютным, и я без каких-либо тревог отправился домой с Дашей. Мне даже нравится думать, что мы с ней идем к себе домой.

— Мы впервые засыпаем вместе, — Даша прижалась ко мне. И я понимал, о чем она: мы лежали в комнате, которая раньше считалась ее, а теперь ее можно было назвать нашей. Я чувствовал ее тепло, и между нами не было тока. Всё слишком прекрасно.

Я вспомнил, что она говорила о шраме. Действительно: у меня на теле остался шрам, но и она, и отец пережили страх в тот день, когда объявился куратор. Если бы у меня не получилось прогнать ток, мое сердце бы остановилось. И мы столько прошли, Даша столько терпела, и теперь мы вместе. А отец? Даже сейчас, когда все хорошо, я переживаю за него, а он переживает за всех. Каждый день что-то приносит нам. Будет ли завтра спокойно?

— Не можешь уснуть, — она чмокнула меня в щеку. — О чем думаешь? Об отце? С ним все хорошо.

— Как думаешь, он волновался из-за чего-то? Может они поругались все-таки?

— Он упал в ванне.

Я вскочил на кровати.

— Как? Кто тебе сказал? Женя? А мне она не сказала!

— Рома, папа сам сказал.

— Сам!? Тебе!? — Я упал на подушку. — Почему же мне он ничего не объяснил. Я же спрашивал у него! С ума сойти! — Моему возмущению не было предела. — Значит тебе он всё готов выложить!

— Перестань. Просто я с ним говорила, когда ему стало лучше. И я разговариваю с ним без страха в глазах. Он боится тебя напугать, потому что ты пока спрашиваешь - уже напуган. Надо просто общаться, без паники.

Я снова сел.

— Так почему он упал!?

— Закружилась голова. Сердце у него болело уже несколько дней, и он не говорил об этом теть Жене, поэтому она злится на него. А он не хотел ее беспокоить из-за Светы, и все это вылилось в проблему побольше, как видишь. И он не бегал уже три недели, ты знал?

— Нет, — еле проговорил я со стыдом. Я уже не бегал два месяца.

Я лег и долго смотрел в темноту.

— Рома.

Я держал ее теплую руку и продолжал смотреть в потолок. Я не могу это отключить. Не могу, как она, скрыть это, не показывать и болтать, будто ничего не было. Все мои переживания, которые отскакивали от меня днем, проникали в мою голову ночью.

— Ладно, Рома, поднимайся! — она неожиданно скинула одеяло, — идем. Не могу смотреть на тебя. Пошли! — она вытолкнула меня с кровати. — Пройдемся и посмотрим: если есть свет в окнах, то зайдем. Если нет, то ты успокоишься, и мы ляжем спать. Оденься теплее.

Свет в их доме не горел. Мы прошли вдоль деревни. Я даже подумал, что нехорошо, что мы живем так далеко, но Даша предположила, что так бы я доставал родителей еще больше. Я немного успокоился, чуть-чуть. Ночная прогулка тоже помогала.

— Они дома, — сказала она просто. — Я знаю, ты хочешь убедиться, но они дома.

Я кивнул. Не потому что сразу поверил, а потому что хотел поверить. И этого «хотел поверить» сегодня было уже достаточно — лучше, чем вчера, когда я вообще ни во что верить не мог.

Ночью деревня казалась сказочной, но я смотрел на неё не как на сказку, а как на карту: вот фонарь, вот мостик, вот тропинка. Если держать в голове маршрут, если замечать детали, тревога не растекается по всему телу.

Даша стряхнула снег с варежки, а одну снежинку задержала пальцем.

— Знаешь, у них всегда шесть лучей, — проговорила она, скорее по привычке, чем чтобы показать. — Мы в детстве считали: если поймаешь и успеешь сосчитать до шести, будет удача.

Это звучало по-детски, но мне вдруг стало легче. Не от того, что снежинка была идеальной, а от того, что Даша пыталась меня удержать — не силой, а простыми словами.

— И сколько раз сработало?

— Ни разу. Зато я каждый раз надеялась. А это тоже что‑то значит.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За то, что ты не говоришь «не бойся».

— Потому что ты имеешь право бояться. Но ты не один.

Мы дошли до мостика, постояли. Ветер тронул щёки, и я снова прислушался к себе: ком в горле был, но он уже не душил. Он просто был. Как холодный ветер, к которому можно привыкнуть, если стоять рядом с тем, кто греет.

— Рома, в понедельник я заеду на квартиру после учебы, соберу вещи, а Женя заберет меня. Они поедут к врачу. Это всего лишь консультация.

— Я знаю.

— Но ты же волнуешься.

— Волнуюсь.

— Я знаю, что ты волнуешься. Но не ты один.

— Я знаю.

Ночью деревня казалась сказочной из-за затемненных сугробов, тусклых фонарей и тишины. Снег хрустел, как спелое зеленое яблоко, а крупные хлопья можно было поймать в ладони. Или ртом, как делала Даша. Она отпустила мою руку и пробежала вперед, встала под фонарь.

— Посмотри, какая красота. Не вышли бы, не увидели бы такое!

Потом я повалил её в сугроб. Не чтобы убежать от страха, а чтобы почувствовать, что я могу смеяться, даже когда страшно. Даша визжала, кидалась снегом, и в этом шуме не оставалось места для «а вдруг».

Когда мы шли обратно, я уже не смотрел только на окна. Я смотрел на Дашу: как она отряхивает снег, как щурится от фонарей, как улыбается, даже когда замёрзла. И думал: может, справляться — это не про то, чтобы никогда не бояться, а про то, чтобы рядом был кто‑то, с кем страх становится тише.

Мы остановились у калитки, стряхивали снег друг с друга, молчаливо помогая, будто в этом тоже была какая‑то тихая забота. Даша посмотрела на меня внимательно, будто проверяя, всё ли со мной в порядке.

— Ты как? — спросила она тихо.

Я на секунду замер, прислушался к тому, что внутри. И вдруг понял, что сейчас могу сказать правду. Не для того, чтобы её успокоить, а потому что это правда.

— Я справляюсь, — произнёс я, и эти слова прозвучали не как бравада, а как признание, которое я наконец позволил себе сделать. — Не идеально. Не навсегда. Но сейчас — справляюсь.

Даша улыбнулась, будто услышала самую важную вещь на свете.

— Вот и хорошо. Пусть будет сейчас.

И мы вошли в дом, тихие, уставшие, снежные, и в этой тишине мне вдруг стало ясно: иногда достаточно просто знать, что ты не один, и что «сейчас» — это уже кое‑что. Это было странное ощущение, и оно мне нравилось.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге