Блэкаут. Том 2
От автора: о дальнейшей судьбе серии
Уважаемые читатели!
Перед началом второго тома хочу сообщить о нескольких важных изменениях и дальнейших планах на серию.
Изменения во втором томе:
Формат глав. Главы первого тома в 2–3 раза превышали стандарт площадки, что негативно сказалось на охватах. Чтобы соответствовать алгоритмам АТ и публиковать обновления чаще, начиная со второго тома объём глав будет уменьшен.
Корректировка деталей. Небольшие сюжетные шероховатости первого тома будут органично исправлены по ходу повествования во втором — перечитывать первую часть не потребуется.
Дальнейшая судьба серии: В условиях высокой конкуренции на площадке продвижение книги напрямую зависит от вовлечённости аудитории. По статистике я вижу ваш интерес к истории, однако для развития цикла необходима обратная связь: лайки, комментарии, подписки и рекомендации.
От активности читателей зависит итоговый масштаб проекта:
До 5-го тома серия будет дописана гарантированно — сюжет до этой точки уже полностью проработан.
Полный формат (около 12 томов). При росте аудитории и стабильной активности история будет реализована в полном объёме, с плотным сюжетом и чётким финалом — вне зависимости от получения коммерческого статуса. После завершения основного цикла также планируются несколько спин-оффов в этой вселенной, в том числе в жанре 18+.
Сокращённый формат (6 томов). Если активность останется на текущем уровне, часть сюжетных линий будет сокращена, а история получит финал в шестом томе.
Дальнейшее развитие серии зависит от вашей поддержки. Благодарю за внимание и желаю приятного чтения!
Глава 1. Четырнадцать секунд
До Зенит-пати: 8 дней
Утро началось с того, что меня показали всей Империи.
Четырнадцать секунд снимали откуда-то из-за моего правого плеча. Сначала фиолетовое небо слоями и кристаллический лес до самых облаков. Потом огромная тварь на светящихся нитях тянется к рыжей девушке в воздухе, а в кадр входит парень в рейдерской куртке и поднимает руку. Мир на четырнадцать секунд становится чёрным. Когда картинка возвращается, твари уже нет — только стеклянная пыль медленно оседает на мох, а парень стоит на коленях и держится за грудь.
Парень — я. Лица почти не видно, только скула и ухо, но своё ухо я узнал бы и на опознании.
Назывался ролик в каждом паблике по-своему: «E-ранг глушит разломы», «Самый слабый рейдер Меридиана — фейк?» и честное «ЭТО ВООБЩЕ ЧТО». К восьми утра у него набралось одиннадцать миллионов просмотров, к девяти — двадцать шесть. Под роликом висела золотая плашка Дома Кравец: «Эксклюзив. Источник анонимен».
Я сидел на капоте «Мустанга» у себя в гараже с остывшей кружкой кофе и гонял эти четырнадцать секунд в оверлее по кругу уже, наверное, в сотый раз. Каждый кадр я выучил ещё после пятого. Так трогают языком больной зуб: знаешь же, что будет больно, — а всё равно трогаешь. Снимали с той самой точки, где в Абиссе над нами висел маленький серебристый Фокус. Мой ракурс, моё плечо, моя чёрная дыра посреди чужого мира… Кадров с мамой в кристалле в ролике не было. Их вырезали аккуратно, по живому, ровно перед тем местом, где камера начинала поворачивать к друзе.
Кто-то продал меня — но маму пожалел. Интересный у нас в городе продавец, да?
Пельмень лежал у меня на коленях тяжёлой тёплой грелкой и тоже пялился в оверлей, хотя видеть его, по идее, не мог. Весил он сегодня с хорошего рыжего кота после обеда, пах свежим хлебом и гудел на всю мощность старой стиралкой. На каждом повторе, когда тварь рассыпалась в пыль, он вздрагивал и теплел на градус. Потом сполз с колен, перебрался на капот и уселся мне на ботинок всей своей тушкой. У него такое значит одно: никуда ты сегодня не пойдёшь.
— Да никуда я не иду, — сказал я ему. — Я сижу и думаю, кого убить, а это же совсем другое занятие!
Пельмень пискнул и сделал вид, что он не пуфик, а гиря на тридцать два кило. Встать с капота теперь можно было только вместе с ногой.
Шкаф сидел в углу на перевёрнутом ящике из-под люмена и вязал что-то полосатое, оранжевое с серым. Спицы стучали ровно. В их стуке было больше спокойствия, чем во всём Пульсе за последние сутки. На мой вопрос про оператора он даже головы не поднял — только кивнул подбородком на дверь.
За дверью кто-то стоял.
Сквозь щель потянуло жареным зефиром и дымом костра, которого поблизости не было и быть не могло. Так пахнет только один человек в Меридиане. Шкаф молча сложил вязание в пакет, по пути погладил Пельменя по макушке и вышел через заднюю дверь. Деликатный человек — двести килограммов деликатности!
Я отцепил Пельменя от ботинка и открыл.
Мия стояла на пороге во вчерашней толстовке, огромной и серой, сползшей у неё с одного плеча. Чёрные легинсы сидели на ней так, будто их рисовали кисточкой прямо по ногам. Из-под толстовки торчала ярко-оранжевая бретелька спортивного топа, а рыжий хвост висел набок растрёпанной кометой. Ни грима, ни персикового блеска на губах — только красные от бессонницы глаза. Без своего эфирного лица она нравилась мне ещё сильнее: хотелось спрятать её от дождя заодно с чатом.
Она протянула мне планшет.
— Только ничего не говори, ладно? Просто прочитай, а потом ори, сколько хочешь, я ведь заслужила… Я всю ночь репетировала, что ты скажешь. В каждой версии ты говоришь такое, что мне хочется провалиться прямо в Андер, а мы и так в Андере, так что дальше только канализация!
На экране висела выписка из кошелька. Входящий перевод от Дома Кравец, в двадцать три пятьдесят девять, — триста миллибитов. Исходящий в ноль ноль двенадцать — те же триста миллибитов, получатель — благотворительный фонд «Свет после Звона». Тот самый фонд пострадавших, куда вчера ушли все донаты эфира.
Между двумя строчками было ровно тринадцать минут.
Я долго держал планшет в руках. Мия переминалась на пороге и стояла, как всегда, уточкой: прогиб в пояснице такой, что чёрная ткань легинсов не прятала её, а подавала, как витрина. Груди было тесно даже под бесформенной толстовкой. Бывшая гимнастка — не поза, а анатомия, она мне сама так говорила. Мой организм отметил каждую мелочь, причём совершенно не к месту. Читать ситуацию он не умеет вообще.
— Заходи, — сказал я. — Тут сквозняк, а у тебя одно плечо голое.
* * *
Мы забрались на крышу гаража и сели на старые солнечные панели, мёртвые уже лет пять. Андер под нами просыпался в серой дымке. Торговцы с грохотом раскатывали ставни, роботы-уборщики гудели между мусорными баками, а на эстакаде двое водителей орали друг на друга из-за места под разгрузку. Над головой на сотни этажей уходил вверх Мид со своими стеклянными балконами и висячими садами, а ещё выше, в облаках, сиял Скай, куда солнце попадает раньше нашего.
Мия говорила — я её не перебивал.
Говорила она как обычно абзацами. Только сегодня абзацы выходили рваными: ни одного смешного словечка и ни разу «чат». Про сообщение Дома Кравец и про триста миллибитов, которые она за полминуты мысленно потратила на квартиру и флаер с нормальной дверью. Про то, как она опустила палец на кнопку… А потом про то, как в первом часу ночи она сидела в монтажке и резала исходник, пока от целого Абисса не остались четырнадцать секунд — ни мамы, ни друзы, ни моего лица целиком.
— Я с ними торговалась, представляешь? — Мия обхватила колени руками. — Написала им, что полного исходника не будет, только дар. А если не нравится — пусть идут в свой кравецкий… короче, пусть идут. Я была уверена, что они пошлют меня сами! А они согласились за минуту. За одну минуту, Кай! Значит, им нужен был именно ты, а не Абисс.
— Ну да, конечно, — сказал я. — Абисс скучный, Абисс у каждого второго в эфире. А вот E-ранг, который выключает тварей одной рукой, — это контент.
— Не говори так. — Она сморщила нос. — Мои слова, а не твои. Я так говорю, когда мне стыдно.
Мия помолчала, отщипнула от панели кусочек мха и раскрошила его в пальцах.
— Ещё был голос, — сказала она тише. — Вчера во флаере, когда я уже почти отказалась. Голос прямо в голове, не в ухе, понимаешь? Бархатный такой, как у диктора из старой рекламы, «вы этого достойны». Он знал про записку отца, про жёлтый стикер на холодильнике. Знал, как ты поцеловал меня в висок и ушёл. Я включила клипсу Арама, а он всё равно звучал поверх прибоя… Я теперь думаю, что просто чокнулась. Стримерша двадцати одного года с выгоранием и голосами в голове — классика жанра, да?
Злость сидела у меня в груди с самого утра холодным комком, ледышкой в кружке с кофе. Я даже поставил кружку на панель, чтобы не раздавить. А тут комок вдруг треснул. Под ней оказалось что-то похуже злости. Голос знает, где у человека болит, и бьёт именно туда, ласково и тепло. Это не выгорание. Тем же тоном в Абиссе говорил охотник, звавший Мию отцовским «мышонок». Так говорят те, кто ест людей.
— Ты не чокнулась, рыжая, — сказал я. — Тебя обрабатывали. Кто-то очень хотел, чтобы ты нажала зелёную кнопку, а потом очень хотел, чтобы я тебя потом возненавидел.
— А ты меня возненавидел?
Мия задала этот вопрос, будто прыгала с крыши.
Над нами пролетел курьерский дрон с пиццей и на секунду закрыл солнце. Свет лёг ей на щёку, рыжая прядь у виска задрожала от ветра, а сама Мия обдирала ногтем облупленный огненный лак и даже не замечала этого. Ненавидеть её у меня не получалось никак. Злиться — пожалуйста, хоть до вечера. Злость проходит, а ненависть — роскошь для тех, кому некого терять.
— Я злюсь, — сказал я честно. — Мне паршиво, слышишь? Ты продала кусок меня, а деньги отдала чужим людям. Я не знаю, что из этого бесит меня сильнее. Но ненавидеть тебя я не стану. Не дождутся.
Я помолчал и добавил то, что далось труднее всего, потому что это было правдой:
— И знаешь что, рыжая? Будь мне двадцать один, долг за флаер, аренда и голос в голове, который знает про папин стикер… Я бы, может, тоже продал. Только я бы деньги оставил себе, так что ты меня ещё и переиграла по части совести.
— Стыд, оказывается, стоит триста мбит, — Мия криво усмехнулась в колени. — Я думала, дороже. Чат, запишите курс.
— Чат говорит, что ты дура, — сказал я. — Но своя.
Она вскинула голову: эфир у неё был выключен, Фокус спал в кармане, а я только что ответил ей за чат. Мия уставилась на меня так, будто я при ней заговорил на её родном языке, а потом в зелёной глубине у неё зажёгся свет.
Она шмыгнула носом совсем по-детски и уткнулась лбом мне в плечо.
Ничего не говорила, просто прижалась. Даже сквозь куртку было слышно, какая она горячая. Пиро — у них кожа всегда на полградуса теплее, чем у обычных людей, а после бессонной ночи и слёз Мия горела, как печка в бане. Толстовка съехала ещё ниже. Оранжевая бретелька натянулась на плече, а под ней на коже краснела полоска, натёртая за ночь в монтажке.
Я снял куртку и накинул ей на плечи. Мия завернулась в неё целиком, утонула в рукавах и сразу стала меньше и смешнее.
— Пахнет тобой, — пробормотала она мне в шею. — Машинным маслом и кофе… И ещё чуть-чуть Пельменем.
— Пельмень пахнет хлебом, все знают.
— Значит, хлебом. — Мия подняла на меня глаза, зелёные и кошачьи, с мокрыми рыжими ресницами. — Кай, если ты меня сейчас поцелуешь, я решу, что меня простили. А так нечестно, потому что меня пока не за что прощать, я же ещё ничего не исправила!
Губы у неё сегодня были обычные, чуть обветренные, с маленькой трещинкой посередине нижней. Очень близко. Её дыхание пахло зефиром и бессонницей.
— Тогда исправляй побыстрее, — сказал я. — У меня терпение не резиновое, а ты сидишь в моей куртке и дышишь мне в ухо.
Она засмеялась сквозь слёзы хрипло и коротко. От этого смеха мне стало легче, чем от всего кофе мира. Потом Мия вытерла нос рукавом моей куртки, чего я не простил бы ей ни при каких других обстоятельствах. Из кармана толстовки она вытащила Фокус, и серебристый шарик сонно моргнул на меня голубым глазом.
— Как мне это исправить? — спросила она. — Скажи как, я сделаю что угодно. Хочешь, выйду в эфир и признаюсь, что это я? Меня закопают, но ролик ведь уже не остановишь, он везде!
— Ролик уже ничего не остановит. — Я забрал у неё Фокус и подбросил на ладони. — Утечку нельзя заткнуть, рыжая. Её можно только утопить в шуме.
* * *
Джей примчался через полчаса с рюкзаком железа и коробкой рамена из автомата на углу. Вирт-очки сидели у него на лбу, как у пилота древнего биплана. Он вошёл и увидел Мию в моей куртке на моём диване, а потом меня с кофе. Сложив одно с другим, Джей изобразил на лице формулу такой сложности, что её хотелось записать на доске.
— Так, окей, я ничего не видел, — сказал Джей. — Босс, короче, смотри, у меня три новости. Все плохие, но одна хотя бы смешная.
— Начинай со смешной, пока я добрый.
— Смешная: Гектор уже записал реакцию на ролик и говорит, что ролик — его тренировочный клип, украденный завистниками. Двести тысяч лайков! — Джей шлёпнул коробку рамена на верстак. — Плохая: Бюро смотрит ролик с семи утра, все отделы сразу, у меня в логах их запросы мигают гирляндой. И ещё плохая: по ролику уже прогнали распознавание. Ухо и скула дают двенадцать совпадений по Меридиану. Ты в этом списке пятый!
Говорил он легко, как прогноз погоды, но пальцы у него барабанили по верстаку чаще обычного. Джей неделю врал мне в лицо и сливал Бюро всё, что я ему рассказывал. Мне про его стукачество было известно с самого начала, а ему про меня — нет. Мы оба делали вид, что всё в порядке… Отличная дружба, рекомендую.
— Двенадцать совпадений, — повторил я. — А надо, чтобы их было двенадцать тысяч.
Джей замер с вилкой на полпути. За его вирт-очками что-то щёлкнуло — я почти услышал этот звук.
— Чтоб тебя в бесконечный цикл! — восхищённо выдохнул он. — Ты же хочешь не удалить, ты хочешь размножить! Сделать сто версий ролика с разными лицами, нет, тысячу! Чтобы клип стал мемом, а мем не может быть правдой. Мем — это шутка, а над шуткой все ржут и никто ей не верит.
— Двенадцать тысяч версий, — сказал я. — С Гектором, с Императором, с котом из рекламы корма. Чтобы к вечеру никто в Пульсе не помнил, какое лицо было в оригинале.
Мия выбралась из моей куртки, как бабочка из кокона.
— С Пельменем обязательно! — Глаза у неё загорелись впервые за утро. — Чат с ума сойдёт, я тебе гарантирую. И я сделаю разбор: выйду в эфир как эксперт по Абиссу и докажу всем, что там монтаж. Покажу склейку, свет не так падает, тени гуляют… Я этот исходник знаю лучше всех на свете. Значит, знаю и где соврать так, чтобы поверили.
Мы переглянулись. Сквозь её стыд поднимался знакомый огонь — злой, рабочий, азартный.
— Ты выйдешь к четырём миллионам и скажешь, что твой собственный эксклюзив — фейк? — уточнил я.
— Кравец заплатил за эксклюзив, а получит мем. — Мия зло улыбнулась. — Пусть подавятся! Это будет мой лучший эфир, клянусь. Чат, донатьте на свою наивность.
Джей уже раскладывал на верстаке два ноутбука, кабель толщиной в палец и потёртого плюшевого тираннозавра, которого он таскает с собой со времён колледжа «для вдохновения» — по его словам, без динозавра он не скомпилировал бы ни одной приличной строчки. Пельмень тем временем залез в пустой рюкзак Джея и нашёл там пакетик соевого соуса. Соус исчез в мимике с тихим «чпок». Через секунду Пельмень икнул голубым облачком люма и на мгновение стал тёмно-коричневым, в цвет соуса.
— Он что, перекрашивается от еды?! — Мия смотрела на него с ужасом и восторгом сразу.
— Он перекрашивается от счастья, — сказал я. — А еда — это просто повод.
Джей запустил генератор лиц. На экране поплыли варианты. Мой силуэт в Абиссе с головой Гектора, с головой Императора, с головой блогерши из рекламы протеина… На тридцатой версии Мия хохотала так, что ей пришлось сесть на пол. На сороковой — где вместо меня стоял Пельмень с огромными глазами и рюкзачной молнией вместо рта — заржал даже Джей.
Над запястьем всплыло сообщение от Евы:
«Северин, ты сейчас в каждом выпуске новостей Империи. Мне нужен разговор с тобой сегодня же. Не обсуждается».
Четвёртое за сутки — а на прошлые я так и не ответил.
В голове у меня всё ещё висела строчка из бухгалтерии Арама: «Лот 1. Утверждено: кабинет ЕС-01». Её кабинет и её печать. Слов для неё у меня не было. Открой я рот — мог бы ляпнуть то, чего уже не вернёшь. Поэтому я смахнул сообщение и пошёл отбирать у Мии свою куртку.
— Ты куда собрался? — Она подняла голову от экрана.
— Обедать, — сказал я. — Мне вчера предложили лапшу, а отказываться от еды у нас в Андере неприлично.
* * *
До Пятого моста мы добрались к двум часам дня: «Мустанг» полз по нижнему ярусу за мусоровозом, а я двадцать минут смотрел, как в рекламе на его борту счастливая семья выбрасывает в бак свои старые импланты. Лапшичная на Пятом мосту держится там двадцать лет и за все эти годы не видела ни одного ремонта, ни одной новой табуретки и ни одного санитарного инспектора, ушедшего оттуда голодным. Шесть столов, стойка с медными котлами бульона, пар под потолком и такой запах, что желудок начинает петь раньше, чем ты сел за стол. Окна запотевают с утра до ночи. За ними гремит мост, по которому сутками ползут грузовые платформы. От их грохота в мисках идёт рябь.
За стойкой стоял парень, у которого полторы недели назад пропала сестра. Сестру мы вытащили из капсулы в трюме яхты Цезаря. Сейчас она сама вышла к нам из кухни с двумя мисками в руках. Жози, двадцать лет, чёрные косы до пояса и тонкие запястья — на одном ещё не сошёл след от фиксатора. Она поставила миски перед мной и Джеем и сказала, что денег не возьмёт ни сегодня, ни через десять лет.
— Это не обсуждается, у нас так принято, — сказала Жози и ушла на кухню, пока я подбирал слова.
Её брат за стойкой с преувеличенным усердием мешал бульон. Мне стало неловко и тепло сразу — так бывает, когда тебя благодарят за то, что ты сделал бы и бесплатно.
За третьим столом от окна сидела Юна.
Сидела она на стуле на корточках, птицей на жёрдочке, босыми ступнями на сиденье. Во рту у неё был синий леденец. Серебристо-сиреневые волосы стекали с плеч до самого пола и лежали на грязном кафеле шёлковым покрывалом — но никого в лапшичной такое почему-то не смущало. Чёрное платье на тонких лямках открывало острые плечи и ключицы, такие хрупкие, что хотелось проверить пальцем, не стеклянные ли. Ростом она была мне до груди, а весила, если мне не изменяет память, примерно как хорошая подушка. Фиолетовые глаза поймали свет из запотевшего окна и отразили его по-кошачьи.
Она увидела меня и улыбнулась — на пару миллиметров шире, чем получается у людей.
— Тишинка! — Юна вынула конфету изо рта. Язык у неё оказался синий. — Я знала, что ты придёшь. Ты ведь всегда приходишь туда, где пахнет едой.
Воздух рядом с ней был сладкий, хоть ложкой ешь: жжёный сахар с ярмарки. От него покалывало зубы.
Джей застыл, не донеся лапшу до рта. В Оазис он не летал и про Юну ничего не знал. Он видел просто очень красивую маленькую девушку с безумными волосами, а девушка назвала меня «тишинкой». Джей завис, как его старый ноутбук на обновлении.
Я сел напротив. Пельмень в рюкзаке повёл себя странно: выбрался наружу, спрыгнул на стол, огляделся и превратился в миску. Обычную белую миску с синим ободком, точь-в-точь как на соседних столах, только чуть теплее и с еле заметной молнией на боку.
— Он меня боится, — довольно сказала Юна. — И правильно делает, я вкусно пахну.
Ничего не понявший Джей машинально потянулся к новой миске за добавкой. Еда ткнулась в ответ чем-то мягким. Миска икнула голубым облачком. Джей отдёрнул руку и издал звук, известный у них в айти как «системный сбой». Я подтянул миску-Пельменя к себе и накрыл ладонью: под ладонью он мелко дрожал, как стиралка перед поломкой.
Тут из кухни вышла Жози с половником, увидела на нашем столе пустую миску и, не говоря ни слова, налила в неё до краёв — с лапшой, яйцом и тремя кусками свинины. Миска на секунду перестала дрожать. Потом бульон в ней стал уходить вниз, сам, ровно, как вода в ванне, а лапша втянулась внутрь с тихим чмоканьем. Через десять секунд миска снова была пустая и чистая до блеска, только чуть округлилась боками и потеплела.
Жози посмотрела на миску, потом на меня.
— Добавки? — спросила она очень спокойно, как человек, который просидел неделю в капсуле у Цезаря и больше ничему в жизни не удивляется.
— Ему хватит, — сказал я. — У него диета.
Миска обиженно икнула.
Всё утро, с той секунды, как я увидел в ролике свою руку на фоне фиолетового неба, мне не давала покоя одна мысль. Про ночь в «Пальмире»… Юна лежала у меня на груди, лёгкая и прохладная, и чертила пальцем светящиеся полосы. Как я гладил её по спине, а потом прижался ухом к её груди — мне всегда нравилось засыпать под чужое сердце.
— У тебя нет пульса, Юна, — сказал я. — Я ведь слушал всю ночь. Там тишина, как у меня в голове после дара.
Джей подавился лапшой.
Юна засмеялась звонко и весело, и конфета хрустнула у неё на зубах.
— Есть у меня пульс, — сказала она. — Просто не здесь.
Она положила маленькую ладонь себе на грудь, туда, где у людей бьётся сердце. Постучала двумя пальцами. Звук вышел глухой, как по пустой картонной коробке.
— Значит, всё-таки Лорд, — сказал я. — А я-то надеялся, что ты просто очень спокойная девушка с плохим кровообращением.
— Ну да, Лорд. — Юна пожала острым плечом. — Ты же сам догадался ещё в Оазисе: тебе сказала твоя майорша, а потом твоя летающая камера тоже: чистый сигнал, без единого бага. Мне надо было поиграть с настройками, но было лень, тишинка… С тобой хотелось быть настоящей.
Джей медленно отложил еду и так же медленно снял очки со лба. Поглядел на Юну, на меня, на миску-Пельменя. Рот у него открывался и закрывался, как у рыбы в аквариуме, а потом он захохотал. Сначала беззвучно одними плечами, потом в голос и до слёз. Он сползал под стол и колотил ладонью по столешнице так, что подпрыгивали миски.
— Босс, ты переспал с боссом рейда! — простонал он, вытирая глаза. — Нет, ты вообще понимаешь, что тут даже не баг, а пасхалка? Такое разработчики прячут на сотом уровне, а ты нашёл секретную концовку на первой неделе!
Брат Жози за стойкой с интересом повернул голову. Юна глядела на хохочущего Джея с искренним любопытством. Голову она наклонила под углом, при котором у людей ломается шея.
— Он вкусный, — сообщила она мне доверительно. — Смешные всегда вкусные, в них очень много жизни.
Джей перестал смеяться резко, как выдернутый из розетки.
— Это ведь шутка была, да? Скажите мне кто-нибудь, что она пошутила!
— Немножко шутка, — ответила Юна и повернулась ко мне. — А ты до сих пор иногда чувствуешь, как я чувствую? Эхо?
— Каждый раз, когда ем сладкое, — признался я. — Мозг считает, что это мы снова в «Пальмире», и очень оживляется.
— У меня так же, только наоборот. — Она очень довольно облизнулась. — Я ем солёное и вспоминаю тебя. Ты был солёный, тишинка.
Джей закрыл лицо ладонями и попросил вселенную перезагрузить его без сохранения.
Юна дождалась, пока он затихнет, и перегнулась ко мне через стол так близко, что сиреневые пряди легли в мою миску.
— А теперь о деле, тишинка, — сказала она уже без улыбки. — Я пришла не за лапшой. Я пришла продать тебе одну вещь, которая тебе очень нужна. И если ты откажешься, то к утру меня съедят, а через неделю — тебя.
Глава 2. Поводок
До Зенит-пати: 8 дней
В лапшичной на Пятом мосту дело шло к трём часам дня. Мы заказали ещё по миске. Юне тоже — она настояла, хотя ела, по-моему, только чтобы чем-то занять руки. Пельмень оставался миской, но трястись перестал и только вздрагивал, когда Юна смеялась.
Я спросил её про голос. Про бархатный рекламный голос, который забирается людям в голову и знает, где у них болит.
Улыбка у Юны пропала сразу, словно её стёрли тряпкой.
— Это Зефир, — сказала она. — Он так разговаривает, слоганами. Когда он первый раз выбрался к вам, ему понравилась ваша старая реклама. Он её съел. Он любит, когда люди сами говорят «да», так ему вкуснее. Он твою рыжую обрабатывал? Тогда плохо дело, тишинка, потому что Зефир не отстаёт, пока не доест.
— А тебя? Тебя он тоже отпускать не собирается, я правильно понимаю?
Юна долго молчала. Потом выудила из моей миски кусочек варёного яйца и положила себе в рот, медленно жуя и разглядывая пар над котлами.
— Хочешь, расскажу, как у нас всё устроено? — спросила она наконец. — На лапше. Ты же любишь лапшу, тебе будет понятно.
Она подцепила палочками длинную тонкую лапшину.
— Вот мобы. Мелочь, что лезет к вам через трещины: гончие да стеклянные собаки. Это лапша. Её много, она простая, её все едят. — Лапшина шлёпнулась обратно, а Юна зачерпнула ложкой бульон. — Это охотники, большие, на нитях, умеют звать голосами. Они бульон, в котором плавает лапша. Без бульона лапша просто тесто, понимаешь? Охотники собирают мобов и ведут туда, куда надо.
— А вы, Лорды, кто тогда?
— А мы повара. — Юна облизнула палочки медленно и с удовольствием, не отводя от меня фиолетовых глаз. Выглядело это так неприлично, что Джей отвернулся к окну. — Мы варим. Решаем, куда пойдёт бульон, в какой разлом, в какой город. Мы умные, умеем выглядеть, как вы, умеем разговаривать. Нас мало. Лапша с бульоном нас очень боятся.
Она отложила еду в сторону аккуратно, по-хозяйски. Потом взяла мою миску с остатками лапши обеими руками и выпила всё до дна одним длинным глотком. Поставила пустую миску на стол и вытерла губы тыльной стороной ладони.
— А это Архонты, — сказала она тихо. — Они съедают всё вместе: лапшу, бульон, миску… И повара. Особенно повара, ведь повар вкуснее всего — он думает. У каждого Лорда на шее поводок, тишинка, тонкий, ты его не видишь. Архонт тянет — Лорд идёт. Архонт голоден — Лорд приводит еду. Архонт решит, что Лорд слишком умный, — съест Лорда. Зефир на поводке, я на поводке, мы все там. Голод ведь не злой, ключик. Голод просто всегда первый в очереди.
Джей больше не смеялся. Он обхватил свою миску ладонями, будто грелся у костра, а пар оседал на его очках мелкими каплями.
— Зачем ты мне всё рассказываешь? — спросил я.
— Потому что ты можешь перерезать мне поводок. — Юна сказала совсем просто. — Ты выключаешь всё, к чему прикасаешься, даже то, что выключить нельзя. В «Пальмире» я лежала рядом с тобой всю ночь, а поводок молчал. Первый раз за… — она посчитала на пальцах и сбилась, — за очень-очень долго. Я спала, представляешь? Лорды не спят никогда, а я спала у тебя на груди котёнком. Мне снилась каша. Обычная каша, с маслом!
Сказала она это без улыбки. Мне стало страшнее, чем от всей лапшичной лекции.
— Перережь мой поводок сегодня, в Шраме, — сказала Юна. — Там тонко, там мы ближе к дому. А я верну тебе то, что взяла у тебя утром в «Пальмире». Твоё яйцо. Твою половинку.
Чёрный кристалл, за которым гоняется весь город. Пельмень сам отдал его ей, пока я спал, а потом весь день трясся под кроватью.
— А почему не сейчас? — спросил я. — Отдай сейчас, а вечером я тебе всё перережу. Честная же сделка?
— Нечестная, — сказала Юна. — Если я отдам его сейчас, тебя найдут через час. Он поёт, ключик. Поёт для всех, кто умеет слушать: для Зефира и для твоего отца, а Кураторы слушают лучше всех. Я его укачала и положила туда, где его никто не слышит. Достану в ночь вашего праздника, на Зените. Там он будет нужен. Там я отдам его тебе прямо в руки, но не раньше.
— А если я перережу, а ты не придёшь?
Юна снова улыбнулась той самой улыбкой, на два миллиметра шире человеческой.
— Тогда окажется, что ты был прав и Лорду верить нельзя. Тебе станет обидно. А мне станет стыдно. — Она опять постучала пальцами по пустой коробке у себя в груди. — Мне ещё ни разу в жизни не было стыдно. Интересно же попробовать?
* * *
Тем же утром, часов за пять до лапшичной, полковник Ярцев начал рабочий день, как начинал его всегда, — с рыбок.
Аквариум занимал полстены его кабинета на восемьдесят девятом этаже «Иглы»: шестьсот литров тёплой воды, живые водоросли, коряга из настоящего, не печатного дерева и девять золотых вуалехвостов, которых полковник знал по именам. Кормил он их сам, ровно в восемь пятнадцать, щепоткой из жестяной банки. Секретарша за двадцать лет научилась не заходить к нему с восьми десяти до восьми двадцати, даже если в городе горел Мид.
Сегодня рыбки позавтракали на полчаса позже: полковник с утра смотрел ролик.
Четырнадцать секунд он прогнал раз тридцать, покадрово и с карандашом в руке, делая пометки в толстом блокноте в кожаной обложке. Бумагу Ярцев любил за то же, за что её ненавидят хакеры: бумагу не взломаешь, её только воровать. А для этого придётся войти в кабинет, где на три метра вокруг пахнет его одеколоном.
Распознавание выдало двенадцать имён, и пятым в списке, между водителем мусоровоза и студентом-медиком, шёл Кай Северин, двадцать шесть лет, клинер, E-ранг. Тот самый Северин, чьё имя уже неделю стояло в совсем другом списке — личном, на одной странице блокнота, которую полковник не показывал никому.
Ровно в девять зазвонил аналоговый телефон на столе: старый, с диском и спиральным проводом. Такой не слушает никто, кроме собеседника. Полковник не торопился. Сначала дописал строчку в блокнот и только потом снял трубку.
— Доброе утро, Леон. Рано ты сегодня.
— Доброе, Виктор. — Голос в трубке звучал по-докторски: сейчас тебе скажут неприятное, но очень заботливо. — Ты ведь видел?
— Видел, конечно. Его сейчас видят все.
— Это мой мальчик, Виктор. — На том конце что-то медленно жевали, с удовольствием, не спеша. — Я хотел бы, чтобы его задержали. Не откладывая. По-хорошему, без крови и шума. Пусть посидит несколько дней в тепле, в безопасном месте… А всё, что он носит с собой, пусть ляжет тебе на стол. Куртка, ключи, любая мелочь из карманов… И обязательно рюкзак.
— Рюкзак, значит, — повторил Ярцев, записывая в блокнот аккуратным почерком.
— Рюкзак, который чихает, — уточнил Барский. — Ты поймёшь, когда его увидишь. И, Виктор, мальчика не трогать, ни одной царапины! Он нужен мне целым к концу месяца. Ты ведь понимаешь, о чём я?
— Понимаю, Леон. Только процедура займёт время.
— Сколько времени, Виктор?
— Ордер я выпишу сегодня, основание у меня есть. — Ярцев постучал карандашом по экрану, где застыл кадр с поднятой рукой. — Незарегистрированный дар класса угрозы, публичное применение, материалы Пульса. Всё чисто, даже честно, что для меня редкость. А вот исполнение…
Он подумал секунду. Самый крупный вуалехвост по имени Генерал толкал носом стекло, напоминая про завтрак.
— Исполнение я поручу Лавровой, — решил полковник. — Майор работает с ним плотно, он ей доверяет. Пусть девочка поработает: побежит — она его поймает, а не побежит — так ещё лучше для всех.
— Ты хороший человек, Виктор, — ласково сказал Барский. — Я перевёл тебе небольшой подарок. На внуков.
В трубке пошли гудки.
Полковник достал из ящика бланк ордера, настоящий бумажный, с водяными знаками Бюро. Перьевая ручка вывела ровным красивым почерком: «Северин Кай». Синие чернила легли с блеском, подпись вышла с нотариальным завитком. В графе «Исполнитель» он написал: «Майор И. Лаврова. Лично». Потом подул на чернила, вложил бланк в прозрачную папку и наконец открыл банку с кормом.
— Ешьте, мальчики, — сказал Ярцев рыбкам. — Сегодня у нас длинный день.
В графе «Причина задержания» стояло: «Угроза общественному спокойствию». Полковник перечитал эти три слова, вспомнил сумму на внуков и впервые за утро улыбнулся. Общественное спокойствие в Меридиане Бюро охраняло лучше всего на свете: за двадцать лет его никто не видел, а ни один вор до него не добрался.
Генерал ткнулся носом в стекло, требуя добавки.
* * *
Лучший закат в Меридиане бывает в Шраме. Об этом никто не знает, потому что никто туда по своей воле не ходит.
Промзона на краю города тянется на двадцать квадратных километров ржавых ангаров, мёртвых кранов и бетонных полей, вспоротых разломами. Восемнадцать лет назад, в ночь Великого Звона, здесь треснуло сильнее, чем где-либо в Империи. Земля раскололась, потом кое-как срослась, а шрамы остались — длинные светящиеся швы, будто рану зашили плохими нитками. Солнце садится за Балтику, швы загораются сиреневым, а тени от кранов вытягиваются на полкилометра. Пахнет озоном и мокрым бетоном, а ещё чем-то сладковатым и неземным, от чего ноет в висках.
До Шрама мы ехали по старой эстакаде навстречу солнцу. Юна сидела на заднем сиденье «Мустанга» с ногами, высунув голову в окно, как собака, и ловила ртом ветер, а Джей на переднем делал вид, что пишет код, и каждые полминуты проверял в зеркале, на месте ли у неё зубы. Потом машина осталась наверху, а мы спустились пешком.
Юна шла впереди босиком прямо по битому стеклу и даже не морщилась, а её волосы тащились за ней по бетону серебряным шлейфом длиной в половину эстакадного пролёта. Пельмень сидел у меня в рюкзаке тише мыши и наружу не высовывался.
Джей остался в машине на эстакаде — сказал, что подстрахует связью. А на самом деле, по-моему, просто не хотел смотреть, как режут поводки Лордам. Я его не винил.
Мы остановились у старого шва, где бетонная плита вздыбилась горбом, а из трещины под ней сочился слабый фиолетовый свет. Юна встала прямо над трещиной. Свет снизу подсветил ей ноги до колен — тонкие, бледные, с сиреневыми искорками на щиколотках.
— Вот здесь, — сказала она. — Здесь мы ближе к дому, поэтому он отсюда видит лучше, а ты тоже увидишь, если захочешь.
— И как мне его найти, этот твой поводок?
— Выключи меня, только совсем чуть-чуть. Не весь блэкаут, а краешек, вокруг меня одной. Когда всё вокруг погаснет, останется одно, что не гаснет никогда. Это он и есть.
Так тонко я не работал никогда. Мой дар — кнопка: щёлк, и в тридцати метрах вокруг всё мёртвое, от имплантов до тварей. Ауреон с самого Абисса жил где-то у меня за глазами. Сейчас он проворчал что-то про «грубого мальчишку, что рубит топором там, где нужна игла». Я велел ему заткнуться. Он заткнулся, но с обидой.
Первый блэкаут за день я выпустил медленно, сквозь стиснутые зубы, будто выдыхал на морозе и старался, чтобы пар шёл тоненькой струйкой.
Мир вокруг Юны погас по очереди. Сначала сиреневые искры у неё на щиколотках, потом свет из трещины, потом её кошачьи глаза потемнели. Стих ветер, ушли звуки. Я стоял в круге тишины размером с комнату. В центре круга стояла маленькая девушка с волосами до пола.
А из её затылка в небо уходила нить.
Тонкая в волос, нить светилась густым тёмно-лиловым светом, как неоновая трубка над баром, и поднималась прямо из основания черепа Юны к небу над Шрамом, где уже проступали первые звёзды. Нить была натянута гитарной струной над бетонной плитой и пульсировала медленно и ровно, раз в несколько секунд: кто-то наверху пробовал её на прочность. Мой блэкаут её не брал никак: всё вокруг было мёртвым, а нить жила.
— Видишь его? — шёпотом спросила Юна совсем детским голосом.
— Вижу, — сказал я. — Красивый, зараза.
— Он тоже тебя видит, прямо сейчас! Быстрее, ключик, пожалуйста!
Я протянул руку и взял нить пальцами.
Она была холодная — космос из документалок, абсолютный холод, от которого немеют не пальцы, а мысли. И в ту же секунду на другом конце кто-то пошевелился.
Как бы объяснить… Вы держите в руке поводок и думаете, что там собака. А потом поводок натягивается. До вас доходит, что там гора. Гора, которая вас заметила! Огромное и бесконечно древнее внимание медленно повернулось в мою сторону, с ленивым любопытством, как кит поворачивает голову к лодке. Видеть я его не видел, но где-то за небом, за звёздами, за мембраной что-то посмотрело на меня и облизнулось.
Колени подогнулись, во рту стало сухо и горько. Ауреон заорал у меня в голове так, что зазвенело в ушах: «Режь! Режь, пока он не вспомнил, кто ты!»
Я сжал нить в кулаке и выпустил в неё всё, что у меня было.
Не тонкой струйкой, а топором, как привык. Вся тишина во мне с шестнадцати лет — пустота от белого стола и иглы света — ушла в эту нить одним ударом. Нить зазвенела, а наверху что-то удивилось — по-настоящему, впервые за очень долгое время.
И нить лопнула.
Она порвалась с треском, как перетянутая гитарная струна, только звук отдался не в ушах, а в костях. Один обрывок хлестнул вверх и растаял в небе лиловой искрой. Второй втянулся Юне в затылок. Она закричала тонко, по-птичьи, во весь голос. Мой блэкаут разлетелся вдребезги, и мир вернулся разом. Сиреневые искры на её коже вспыхнули так, что я зажмурился.
Юна упала на колени. Волосы рассыпались вокруг неё по бетону серебряной лужей. Я упал рядом, совсем не героически — просто ноги отказались держать.
Меня трясло от пяток до зубов крупной дрожью, как при температуре под сорок. Холодно мне после дара бывает всегда, но так — не было ни разу. Кто-то вынул из меня всё тепло до капли. Пустую оболочку бросили на ветру. Пальцы не гнулись, зубы клацали на весь Шрам… И ещё голод — дикий, звериный, будто внутри у меня выели дыру размером с кулак и её надо срочно чем-то заткнуть.
Пельмень вывалился из рюкзака и обхватил меня спереди спасательным кругом. Он раскалился, как печка, так что сквозь футболку у меня запекло кожу. Он урчал и вибрировал всем телом. Ничего лучше со мной за весь год не случалось!
— Ты меня греешь, — выговорил я сквозь стук зубов. — Ты что, так умеешь?
Пельмень показал мне кривую детсадовскую картинку: маленький Пельмень, а внутри у него огромное солнце вылезает за края. Если бы у его картинок бывали подписи, эта гласила бы: «Я много чего умею, просто ты не спрашивал».
Юна подползла ко мне на четвереньках. Глаза у неё снова светились, но иначе — не холодным кошачьим блеском, а тёплым, почти живым. Она взяла моё лицо в обе ладони, маленькие и прохладные. Долго молчала, разглядывая меня. Потом сунула мне в рот свой недоеденный леденец.
Синий и сладкий до боли, с неземным вкусом.
— Ешь, тишинка, — приказала она. — Сахар помогает! Мы ведь повара. Уж мы-то знаем, чем кормить.
Я сосал её конфету и трясся, а она держала меня за лицо так, будто впервые в жизни видела что-то настоящее. Губы у неё прыгали, пальцы на моих щеках мелко подрагивали.
— Тихо, — прошептала она. — Слышишь, как тихо? Его больше нет. Я одна у себя в голове, совсем одна!
Она засмеялась — тихо, недоверчиво, как смеются люди, которым сказали, что долг списан. Смех тут же сбился на икоту, и с каждым иком у неё с губ срывалась сиреневая искра. Лорды не плачут, им нечем. Лорд Абисса и повар, пьющий миски до дна, стояла передо мной на коленях на мокром бетоне, держала меня за лицо и икала светом, а искры гасли у меня на щеках, как снежинки.
— Я не знаю, что с этим делать, — выдохнула она вместе с очередной искрой. — С тобой… С этим вот тут. — Она прижала ладонь к груди, к пустой коробке. — Мне чего-то хочется, а я не понимаю чего. Отдать тебе что-нибудь, всё сразу. Или укусить. Я не умею благодарить, тишинка, Лорды никому не говорят спасибо, нас этому не учили! Как такое делается? Что надо делать?
— Обычно просто говорят «спасибо», — сказал я, стукнув зубами о конфету.
— Спасибо, — повторила она, пробуя слово на вкус будто лапшу. И поморщилась. — Какое-то невкусное слово, сухое совсем. А можно я лучше сделаю по-своему?
Ответа она ждать не стала. Наклонилась и поцеловала меня. Не в губы, а в шрам на груди — память о пуле Хора и сорока секундах, когда сердце у меня стояло. Поцеловала прямо сквозь футболку. Шрам вспыхнул под её губами тёплым светом. Холод в груди отступил на ладонь.
А потом она его лизнула. Быстро, коротко, по-кошачьи, синим языком.
— Вот так у нас говорят спасибо, — серьёзно сообщила Юна. — Теперь ты знаешь.
Сказать мне в ответ было нечего — впервые за день, а может, и за неделю. Маленькая девушка ростом метр пятьдесят пять без пульса и, насколько я помнил, без белья только что сделала со мной то, на что у меня не нашлось ни шутки, ни плана. Пельмень у меня на груди от возмущения стал почти малиновым и зашипел сковородкой.
* * *
Мы сидели на бетоне, пока над Балтикой не погасла последняя оранжевая полоска и над краном у дальнего ангара не зажглась красная лампочка для дронов. Я понемногу оттаивал: Пельмень грел, а Юна вытащила прямо из воздуха ещё две синие конфеты и скормила их мне по одной, как больному ребёнку. Джей дважды звонил узнать, жив ли я. На второй раз я ответил, что жив, но вкусный. Он сразу отключился.
Юна поднялась, когда над Шрамом зажглись прожекторы с эстакады. Отряхнула колени и платье. Волосы у неё слабо светились в темноте серебром. Она снова была весёлой маленькой девушкой с вечеринки, только в глазах у неё поселилось что-то новое. Свободное.
— Мне пора, — сказала она. — Зефир почувствовал, что поводка нет. Сейчас он будет искать меня везде, где пахнет мной. Я уведу его подальше, в другую сторону, так тебе будет безопаснее.
— Приходи на Зенит с кристаллом, ты же обещала, — сказал я ей в спину.
— Приду обязательно! — Она подмигнула. — Я ведь теперь свободный Лорд, тишинка, а свободные держат слово, так вкуснее.
Она сделала пару шагов в темноту и остановилась, обернувшись через плечо. Свет прожектора упал ей на лицо. Улыбки на нём не было.
— Ключик, тебе ведь сказали, что твоя мать — якорь? Что она держит Дверь, а спасти её нельзя, только закрыть. Так тебе сказал этот, с уткой?
— Его зовут Вейл, и утка у него жёлтая, резиновая.
— Вейл, — повторила она. — Он сказал правду, но не всю. Кураторы никогда не говорят правду целиком, её так легче проглотить. Твоя мать не якорь, ключик. Она замок. Десять лет она держит Дверь закрытой собой… А ключ — это ты.
Ветер прошёлся по Шраму, поднял ей волосы. Они встали за её спиной серебряным крылом.
— Соедини себя с яйцом, со своей половинкой, — тихо сказала Юна, — и Дверь откроешь ты сам. Не Зефир, не твой отец и не Кураторы, а ты. Поэтому тебя все так берегут, тишинка. Тебя никто не хочет убить. Тебя все хотят вставить в замок.
Она шагнула в темноту, и темнота сомкнулась за ней, как вода: ни шагов, ни шороха.
Я сидел на бетоне с Пельменем на груди и с неземной сладостью во рту. Там, где только что стояла маленькая босая девушка, ветер гонял по бетону обрывок рекламной листовки. Над запястьем вспыхнула строка от Джея: «Босс, Бюро только что зарегистрировало ордер. Сам бланк бумажный, а номер в общем журнале есть. На тебя. Исполнитель — майор Лаврова, лично».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
