Блэкаут

Глава 1. Тишина в данже

До Зенит-пати: 22 дня

— Северин, ты меня слышишь? Созвон в понедельник в девять, давай в этот раз без опозданий. И KPI по закрытым разломам мне на стол, я хочу видеть динамику.

Голос звучал прямо у меня в голове — бархатный, с лёгкой одышкой, голос человека, который ходит по лестнице только в спортзале и только под запись. Три года назад я сбежал от этого голоса из гильдии «Вектор», где целый год таскал сумки за настоящими рейдерами. Сбежал с огромным удовольствием и без отработки.

Сам бывший начальник сейчас сладко спал на сороковом этаже. А его голосом со мной разговаривала трёхметровая тварь, которая пряталась где-то в этом лесу и очень хотела меня съесть.

Охотники всегда так делают: залезают тебе в голову, роются там, как в чужой сумочке, находят самый родной голос — мамин там или жены — и зовут. Ты идёшь на голос, а там зубы. Этот охотник честно порылся у меня в памяти и выбрал бывшего начальника. Что это говорит о моей личной жизни, я решил подумать потом, лет через десять.

— Я в отпуске, — сказал я одними губами. — В бессрочном, если что. Тебе заявление в чат кинуть или так поверишь?

Слева тренькнуло стекло, потом справа. А я сидел на корточках за деревом и любовался лесом, как турист на экскурсии. Деревья в этом разломе росли из стекла: прозрачные стволы метров по тридцать, тонкие листья-лезвия, а внутри стволов поднимались золотые искры, как пузырьки в газировке. Фиолетовое небо над лесом медленно поворачивалось, словно чай под невидимой ложечкой. Стоило налететь ветру — весь лес начинал звенеть на тысячу голосов. Минус у этой красоты был ровно один: каждый второй лист мог запросто отхватить тебе палец.

Для тех, кто последние восемнадцать лет просидел в бункере: разлом — дыра туда, где тебя хотят съесть. Держит её якорь, самая здоровая и умная тварь внутри. Убил якорь, вынул ядро (светящийся камень вместо сердца, скупщики за него хорошо платят) — дыра схлопывается. Не убил за трое суток — вся эта звенящая прелесть лезет в город.

Обычно дыры закрывают рейдеры, бойцы с лицензией и собственным фан-клубом. А я клинер. Закрываю дикие разломы, которых ещё нет ни в одном реестре, без лицензии и за наличные. Бюро — наша полиция по разломам — таких, как я, очень не любит. Взаимно, между прочим.

Механические часы на левом запястье показывали 3:37. Внутри у них ни одного чипа, только пружина, шестерёнки и швейцарское упрямство. Я взялся за коронку и начал медленно заводить: двенадцать оборотов. Кто-то перед дракой крестится, кто-то слушает музыку, а у меня вот часы: пальцы крутят, голова тем временем считает деньги.

Заказчик держал ночной рынок прямо за забором Шрама — промзоны на краю Меридиана, где разломы вскакивают чаще, чем прыщи у подростка. Прорвётся дыра — твари первым делом сожрут его рынок. Поэтому хозяин платил мне: быстро и без лишних вопросов.

Лицензия на собственную гильдию стоит сорок миллибитов. У меня было одиннадцать, а после этой ночи станет тринадцать с половиной. Если меня не съедят, конечно. Бухгалтерия у клинеров простая: либо плюс, либо некролог.

Над плечом у меня мигнул огонёк, маленький и тёплый. Я лениво отмахнулся, потому что в разломах вечно летает какая-то светящаяся мелочь.

Запомните этого светлячка. Я вот не запомнил.

— Северин! — Голос начальника теперь шёл отовсюду, из каждого ствола сразу. — Я не слышу динамики!

— Будет тебе динамика, прямо сейчас будет, — пообещал я.

Я закрыл глаза и прислушался. Лес звенел весь, кроме одного дерева метрах в пяти справа: прозрачное, с искрами внутри… и молчит. Ну конечно. Зачем бегать по кустам, если можно встать посреди леса и прикинуться деревом? Для разлома C-ранга даже слишком хитро. Обычно в таких дырах сидит что-нибудь тупое и голодное, а этот ставил ловушки и подбирал голоса. Странность я положил на полочку «разобраться потом». Она у меня большая, там уже много чего пылится.

Стрелки сошлись на 3:40. Перед даром у меня всегда на секунду холодеет под ложечкой — как на вышке в бассейне: внизу десять метров воды, а ты уже пообещал девчонкам прыгнуть. Потом прыгаешь — и становится весело.

Я встал во весь рост и помахал дереву рукой.

— Слушай сюда, начальник: у меня для тебя новость. Я увольняюсь, причём по собственному желанию.

Дерево раскрылось. Ствол треснул вдоль и разошёлся полами плаща, а из него шагнул стеклянный богомол ростом метра три, с косами вместо передних лап. Треугольная голова, куча глаз — все до одного смотрели на меня с плохо скрытым аппетитом. В груди у него сквозь стекло светилось золотое ядро, как лампочка в банке.

Красавец. Я бы с ним даже сфотографировался, если бы он не собирался меня есть.

Тогда я отпустил то, что всё время держу внутри.

Мир щёлкнул и выключился.

По моей коже побежали чёрные молнии с золотой кромкой — красивые, заразы. Жалко, что я их редко вижу. Звон леса оборвался на полуноте, искры в стволах погасли. Где-то за спиной что-то шлёпнулось в мох, но тогда мне было не до того. Сдох заодно и мой собственный имплант: пропало всё, от карты до связи. Остались только часы на запястье — и тишина. Лучшая тишина на свете.

Мой дар зовут Блэкаут. В тридцати метрах вокруг меня на десять, а то и на шестьдесят секунд глохнет всё, что работает на электронике: импланты с дронами и даже чужие дары. Твари из разломов тоже, у них внутри своя светящаяся начинка. Выдёргиваешь вилку из розетки — и привет.

Богомол застыл на полушаге, его косы зависли в метре от моей головы. Голос начальника оборвался на «дина…» и больше не вернулся. Мечта, а не тварь: стоит и молчит, KPI не спрашивает.

Тишина длилась сорок секунд, а мне хватило двенадцати.

Мачете у меня из углепластика, без единого чипа. Первым ударом я подсёк ему коленный сустав: стекло хрустнуло ледком на луже, богомол осел. Вторым вскрыл грудь по трещине. Рука ушла внутрь, в тёплое и гладкое, пахнущее озоном, — назад она вернулась с ядром размером со сливу. Оно сонно пульсировало у меня в кулаке.

— Вот тебе динамика, — сказал я богомолу. — Положительная, как ты любишь.

Небо над лесом сложилось пополам, как лист бумаги: разлом схлопывался. Сунув ядро в карман, я побежал к выходу между стволами и на бегу чуть не наступил на что-то белое во мху.

Дрон. Маленький круглый «Фокус» лежал кверху брюхом дохлой мухой и не мигал.

Тот самый светлячок: кто-то меня снимал.

Злость подкатила горячая, хорошая. Я подхватил дрон за лапку и рыбкой нырнул в трещину выхода, пока она была ещё шире меня.

* * *

Шрам встретил меня в 3:42 ночи ржавыми кранами, лужами с радужной плёнкой и далёким гулом рынка за забором. Трещина в воздухе за спиной сжалась в нитку и пропала с тихим «чпок».

Холод накрыл через минуту, как всегда: сначала пальцы, потом зубы. Такая у меня плата: дар выключает всё вокруг, а потом организм выставляет счёт. Зубы стучали так громко, что я мог бы передавать ими азбукой Морзе неприличные сообщения. Плюс зверский голод, будто я неделю не ел. Имплант понемногу оживал: в углу глаза проступили часы и реклама бургерной «После рейда».

А ещё на бетонном блоке у забора сидела девчонка и орала в пустоту:

— Чат, он живой, вы видите?! Я же вам говорила, что он вылезет, а вы мне тут «фейк, фейк»!

Рыжая. Даже не рыжая, а огненная: волосы собраны в высокий хвост, а хвост спускался куда ниже, чем прилично смотреть воспитанному человеку. Я воспитанный, поэтому честно поднял глаза на лицо. Зелёные глаза, веснушки на курносом носу, полные губы с персиковым блеском и рот, который не закрывается ни на секунду. Белый кроп-топ сидел на груди, которой для такого маленького роста было явно многовато, и под ним не было ничего, кроме самой Мии: октябрьская ночь сообщала об этом двумя упрямыми точками под тканью. Шорты такие короткие, что для октября тянули уже не на одежду, а на политическое заявление.

Про холод я на секунду забыл. Хорошая штука эти шорты, надо бы запатентовать их как средство от переохлаждения.

Тут она увидела дрон у меня в руке, спрыгнула с блока и встала передо мной, прогнувшись в пояснице, как гимнастка на помосте. Круглая попка в коротких шортах от этого выпятилась назад так, что парень у забора уронил шаурму в лужу. Стояла она так, похоже, всегда и прекрасно об этом знала.

— Фокус! Чат, он нашёл моего Фокуса, моего малыша!

— Этот, что ли? — Я поднял дрон повыше. — Он у тебя дохлый.

— Он не дохлый, он в шоке, это совсем другое! — Она выхватила дрон, прижала к груди и зашептала ему: — Малыш, ну ты чего, ну проснись, мама рядом…

Над её плечом мой имплант нарисовал плашку: Mia_Phoenix, 21 год, ранг B-4, топ-500 стримеров города. Значит, не новичок. А её имплант тем временем рисовал над моей головой моё: E-1, самый нижний ранг из всех возможных. По бумагам я самый слабый рейдер Меридиана. Имя я прятать умею, а ранг — нет. Да и не надо. Ранг «ноль» никого не пугает, а кого не боятся, того не ищут.

Чат, судя по её лицу, ржал в голос.

— Чат пишет, что ты нулевой, — радостно сообщила она. — Ты правда E-1, это вообще законно? Тебя в лифт без сопровождения пускают? Ой, донатик! «Котлета_с_Андера» пишет: «E-1 закрыл C-якорь? рофл, монтаж». Котлета, иди проспись: я стримлю без монтажа, у меня принципы!

— Сколько человек сейчас смотрит? — спросил я.

— Семьдесят тысяч — нет, уже семьдесят две! — Она чуть не уронила дрон. — Ты понимаешь, что это рекорд? У меня столько не было, даже когда я ела острую лапшу с завязанными глазами!

Злиться было некогда, надо было считать.

Семьдесят две тысячи человек видели, как парень с рангом «ноль» зашёл в разлом C-ранга. Видели стеклянного богомола, видели чёрную вспышку, после которой дрон упал. А потом глазами рыжей видели, как разлом закрылся. Сложить два и два в этом городе умеют не все, но кому надо — умеют.

— Выключи это, пока не поздно.

— Ага, щас! Ты знаешь, сколько у меня сейчас…

— Рыжая, выключи по-хорошему. — Я подошёл ближе, она почему-то перестала тараторить. — Сейчас объясню, а ты сама решишь, стоит оно того или нет.

Зелёные глаза перебежали с меня на дрон и обратно — и задержались на мне чуть дольше, чем надо.

— Чат, у нас технические шоколадки! Всех люблю, всем спать, завтра будет жара!

Глаза у неё на секунду затуманились: отключала трансляцию. Потом она скрестила руки на груди (я снова сделал вид, что смотрю ей в лицо) и подняла бровь:

— Ну, объясняй, E-первый. Только давай быстрее, у меня ноги мёрзнут.

— Ноги у тебя мёрзнут, потому что на тебе нет штанов.

— Есть на мне штаны! Шорты называются, мода такая, ты вообще из какого века вылез? — Она проследила, куда я стараюсь не смотреть, и хмыкнула. — Да смотри уже, E-первый, мне не жалко. Чат всё равно отключён, а ты, считай, заработал.

— Из этого, из этого. — Я сунул руки под мышки, чтобы не стучали пальцы. — Слушай внимательно: через час этот ролик посмотрят в Домах.

Про Дома в Меридиане знает любой первоклассник: двенадцать больших семей, которым принадлежит город со всеми башнями, разломами и людьми в придачу. А вот что у них творится внутри, не знает никто, и лучше бы так и оставалось.

— Больше всего на свете Дома не любят то, чего не могут объяснить, — продолжил я. — E-1 в одиночку закрыл разлом, на который положено отправлять пятерых рейдеров. Как думаешь, что они сделают?

— Пригласят тебя на работу? — неуверенно предположила она.

— Пригласят. В подвал, где меня будут разбирать медленно и с большим интересом. А через день придут за тобой, потому что запись у тебя, а свидетели им не нужны. Им нужны тихие свидетели… совсем тихие, понимаешь?

Восторг у неё на лице погас, щёлк — и нету. Глаза у неё метнулись к дрону, потом к забору, за которым гудел рынок. Сглотнула.

Мне её почти стало жалко. Почти.

— Врёшь ты всё, — сказала она без особой уверенности.

— Хотел бы. Проверь сама: вспомни хоть одного рейдера, который однажды сделал что-то странное на камеру, а потом пропал из ленты.

Она подумала. Я видел, как она думает: губы шевелились. Потом она побледнела под веснушками так, что даже в темноте было заметно.

— Фил Карпов, — тихо сказала она. — Он один раз летал без крыльев, на стриме, а потом ушёл в «творческий отпуск».

— Ну вот. Отпуск у него до сих пор творческий.

Рыжая молча вывела перед глазами меню, я видел только, как её пальцы бегают по воздуху. Потом она повернула ко мне пустую ладонь:

— Всё, буфер удалила. Можешь проверить, там пусто.

Сказала она это дрону. Не мне, а дрону у себя на сгибе локтя — глядя в его мёртвый объектив честными-пречестными зелёными глазами.

Исходник она, конечно, оставила. Ни один стример в здравом уме не удалит запись, которую смотрели семьдесят тысяч человек. Я всё понял — и промолчал. Пусть думает, что я лох. Лохом быть удобно, от него ничего не ждут.

— Умница, — сказал я. — Ты только что спасла две жизни. Одна из них, между прочим, твоя.

— А вторая твоя, так что ты мне теперь должен. — Она вздёрнула подбородок, хвост у неё за спиной качнулся маятником. Обида на то, что я её только что построил, на глазах переплавлялась во что-то упрямое. — Причём сильно должен, я тебе, между прочим, рекорд отдала!

— Ладно, сдаюсь, твоя взяла. Чего ты хочешь за молчание?

— Коллаб, чего же ещё, глупый вопрос!

— Чего-чего? Говори по-человечески, я твоих стримерских словечек не знаю.

— Совместный стрим, дедуля! — Она замахала руками, хвост летал из стороны в сторону. — Без лица и без имени, я тебя замажу и голос поменяю, будешь «таинственный E-первый». Ты знаешь, сколько народ платит за тайну? Короче, двадцать процентов донатов твои по-братски.

— Сорок, и ни процентом меньше, я сегодня жадный.

— Двадцать два, потому что я сегодня щедрая.

— Тридцать, — я пожал плечами. — Я рискую головой, а ты причёской.

— Двадцать пять плюс один красивый кадр, ты мне его должен. — Она шагнула ближе. От неё пахнуло чем-то сладким и дымным, как от костра, на котором жарили зефир. — Мне понравилось, как ты держал этот свой ножик. Может, повторишь для камеры… только без футболки?

Сверху мне открывался отличный вид на сто шестьдесят с чем-то сантиметров чистого нахальства. И на ложбинку в вырезе топа, раз уж на то пошло.

— Без футболки — только если ты будешь стоять за камерой в этих самых шортах. Для вдохновения.

Она расхохоталась, запрокинув голову, совершенно неприлично для трёх часов ночи. Хвост чуть не хлестнул меня по лицу.

— Договорились, E-первый. — Вдруг она схватила меня за запястье. — Ой, а ты чего такой ледяной, как из морозилки?

— Издержки профессии, не обращай внимания, к утру отойду.

— Какой профессии, холодильника? — Она зажала мою ладонь между своими, её руки засветились изнутри мягким оранжевым светом, как угли в мангале. Тепло пошло по пальцам прямо в кровь. — Я Пиро, огненная девочка, так что не дёргайся: не обожгу… если сама не захочу.

Она держала мою руку, прижав её к себе почти у самой груди, и долго не отпускала. Тепло мне стало совсем не только в пальцах.

Потом она выудила из кармана шорт (как туда вообще поместился карман?) карандаш для губ, задрала рукав моей куртки и прямо на запястье над часами написала номер — крупно и с завитушками.

— Это на случай, если твой имплант опять сдохнет, — сказала она. — Аналог, понял? Такое ни один хакер не взломает.

— Понял, не дурак, хоть и E-первый.

— Меня, кстати, Мия зовут, а тебя как, таинственный E-первый?

— Кай.

— А дальше? — Она прищурилась, ожидая фамилию.

— А дальше тоже Кай, если ты не против.

— Таинственный, — одобрила Мия. — Чат тебя полюбит.

* * *

На КПП Шрама дежурил городской робот-охранник — двухметровый белый болван с вежливым лицом на экране вместо головы. Сканер у него пискнул на Мию и на секунду засветился уважительным синим:

— Ранг B-4. Добро пожаловать, Mia_Phoenix, хорошей вам ночи.

На меня сканер тоже пискнул, но потом задумался, а лицо на экране сделалось сочувственным.

— Ранг E-1. Рекомендую вам обратиться в центр переобучения: новая профессия — новая жизнь.

— Он со мной, — бросила Мия, даже не остановившись. — Это мой оператор.

— Хорошей ночи, оператор, — невозмутимо сказал робот вслед.

«Мустанг» стоял за ржавым контейнером, там же, где я его оставил. Чёрный длинный красавец шестьдесят девятого года, переделанный под новое топливо, без единого чипа на весь кузов. Поэтому от моего дара все машины вокруг глохнут, а моя едет.

Мия присвистнула:

— Это что, настоящая, совсем без чипов? Ей же лет сто, не меньше!

— Девяносто восемь лет и ни одного чипа, прямо как во мне.

— Ты тоже старый, что ли? По тебе не скажешь.

— Нет, я тоже настоящий, а сейчас это большая редкость.

Она фыркнула и пошла к своему флаеру, летающей машинке цвета фуксии, и попка в этих шортах качалась так, что вопрос о целомудрии отпал сам собой. Что качалась нарочно, я знаю точно: у самого флаера она оглянулась проверить, слежу ли я. Слежу, чего уж там.

* * *

На пассажирском сиденье «Мустанга» лежала обычная серая подушка. С глазами. Глаза моргнули.

— Привет, Пельмень, — сказал я. — Опять глаза забыл спрятать?

Подушка обиженно засопела и стала собой: шаром размером с крупного кота, с защипом на макушке. Весит он килограммов шесть, а на ощупь похож на тесто под полотенцем: тёплая грелка, чуть влажная и липкая. Ладонь после него пахнет свежим хлебом. Год назад я подобрал его здесь же в Шраме, на развалинах закрытого разлома: он сидел в луже и притворялся камнем. Камень при этом дрожал. Пельмень у меня тварь из разлома, мимик: умеет прикидываться вещами, только всегда с какой-нибудь ошибкой. У чайника у него вырастает хвост, рюкзак рыгает, а у подушки вот глаза.

Говорить он не умеет, зато шлёт прямо в голову кривые детсадовские рисунки, причём всегда не вовремя.

Голод скрутил меня так, что я чуть не начал есть руль. Пришлось вытащить из бардачка пакет холодных пельменей с ночного рынка и есть прямо руками, по два за раз.

В голову тут же прилетел огромный грустный пельмень с крупной слезой на щеке, а рядом нарисованный палочками я — с вилкой и с акульими зубами.

— Это не твои родственники, — сказал я с набитым ртом. — Это свинина с говядиной, просто форма похожая.

Пельмень демонстративно отвернулся защипом ко мне и стал холодным на ощупь. Обиделся.

— Ну извини, в следующий раз возьму чебуреков.

Пельмень подумал и пододвинулся. Потом ткнулся мне в бок, икнул — из бока у него выскочила искра, как от бенгальского огня, — и выплюнул мне в ладонь что-то тяжёлое и мокрое.

Это были ключи от гаража — те самые, что я в отчаянии искал целую неделю, перерыв квартиру с гаражом, машину и почему-то холодильник.

— Сволочь ты, — сказал я с нежностью. — Целую неделю, Пельмень…

Он икнул ещё раз и выплюнул второе, маленькое и блестящее. Золотой зуб. Причём явно чужой.

— А это у нас чьё, позволь спросить?

Перед глазами развернулся целый мультфильм: тощий мужик с ломиком у двери «Мустанга». Потом тот же мужик бежит, держась за челюсть. Потом Пельмень, нарисованный огромным и в короне.

Пельмень лучился гордостью, причём буквально — слегка светился.

— Так ты угонщика покусал, герой? Прямо за лицо?

Корона у нарисованного Пельменя выросла вдвое, а живой раздулся так, что уперся мне в локоть.

— Ну ты у меня защитник. — Я почесал его за защипом, он заурчал стиральной машиной на отжиме. — Зуб положим в бардачок. Вдруг хозяин зайдёт, а мы люди честные.

Ядро я положил туда же, к зубу. Пусть полежат вместе, им наверняка есть о чём поговорить.

Пельмень обнюхал номер у меня на запястье, громко чихнул на него искрой и отполз на дальний край сиденья. Ревнует. Он вообще ревнует всех подряд, даже робота на КПП.

— Она нормальная, — сказал я. — Ну, почти.

Пельмень демонстративно засопел ещё громче, а я завёл мотор. «Мустанг» рявкнул так, что в соседнем квартале наверняка кто-то проснулся и вызвал полицию. Обожаю эту машину.

Меридиан растёт вверх. Богатые живут над облаками в стеклянных башнях, куда не долетают ни шум, ни запах. Середина живёт под облаками, окнами в чужие окна. А я живу в самом низу — в Андере, где город пускает корни и солнце бывает только на рекламе. Восемнадцать уровней вниз: сплошь неон и лапшичные, а людям там от тебя ничего не нужно, кроме денег. Мне там нравится, честный район.

Я гнал по пустой эстакаде, жевал пельмени и улыбался. Ядро лежало в бардачке, деньги за заказ капнули на холодную карту, Пельмень урчал, а на запястье у меня красовался номер рыжей. Хорошая выдалась ночь.

Закончилась она правда в гараже и совсем не по плану.

* * *

В гараже горел свет, хотя я его выключал перед отъездом. Точно выключал.

Я остановил «Мустанг» у ворот и секунд десять посидел просто так, пока Пельмень стекал с сиденья на пол и прикидывался ящиком для инструментов — с ручкой и, конечно, с глазами.

— Глаза, — напомнил я.

Глаза нехотя втянулись в крышку, и только после этого я вошёл в гараж.

На моём единственном приличном стуле сидела женщина в форме Бюро, закинув ноги в высоких ботинках прямо на мой верстак. В углу рта у неё торчала палочка от леденца.

Высокая, даже сидя видно. Сантиметров сто восемьдесят, не меньше, все до одного на своём месте. Тёмная коса толщиной в мою руку спускалась с плеча до пояса. В серой форме Бюро обычные агенты выглядят мешками с картошкой. На ней форма сидела так, что я сразу понял, откуда у них такой конкурс.

Смотрела она на меня спокойно, как на интересное насекомое.

— Привет, клинер, — сказала она. — У тебя на ботинках пыль из разлома, которого нет ни в одном реестре. Серебристая такая, искрится — её ни с чем не спутаешь.

«Клинер» она произнесла так, как врачи говорят «запущенный случай».

— Доброе утро, — сказал я. — Вы мне снитесь? Если да, можно поменять сон, а то я заказывал другой, с рыжей.

— Майор Ирэн Лаврова, Бюро. — Она даже не моргнула. — И я тебе не снюсь, Северин, я тебе угрожаю — чувствуешь разницу?

Фамилию знает — выходит, пришла подготовленной. Я прошёл к верстаку, взял с полки чайник и щёлкнул кнопкой. Если тебе угрожают в пять утра в твоём собственном гараже, пусть при этом хотя бы будет чай.

— А ордер у вас есть, майор?

— Ордер я тебе выпишу за пять минут, если понадобится. Но мы же пока просто разговариваем, по-соседски. — Она неторопливо сняла ноги с верстака по одной, и форменные брюки при этом натянулись на бёдрах так, что я честно проследил всю траекторию. — Кай Северин, двадцать шесть лет. Бывший носильщик гильдии «Вектор», ушёл со скандалом. Официально E-1, неофициально — главная заноза в моей… в Шраме. Три закрытых диких разлома за полгода, все чистые и все без свидетелей. Я ничего не перепутала?

— Наполовину угадали. Заноза я сразу в нескольких местах, просто вы пока не все проверили.

Уголок её рта дёрнулся, совсем чуть-чуть, на миллиметр. Смеяться ей не хотелось, а было смешно — хороший знак.

— Карманы, — сказала она. — Выворачивай сам, пока я добрая.

— Может, лучше сами? — Я развёл руками. — Досмотр — дело ответственное, такое подозреваемому доверять нельзя.

Встав, Ирэн оказалась почти с меня ростом, а смотрела почему-то всё равно сверху вниз, как с трибуны. Как у неё это получается, для меня до сих пор загадка. Она подошла вплотную, так что верхняя пуговица на её форменной рубашке оказалась у меня под самым подбородком и держалась, прямо скажем, на честном слове. От неё пахло грейпфрутовым леденцом и оружейной смазкой, а я до этой минуты и не подозревал, какое хорошее выходит сочетание.

— Не искушай майора, Северин, — тихо сказала она. — Майор третьи сутки без сна, у майора очень плохое чувство юмора.

— Наоборот, отличное. Вы его просто прячете.

Не сводя с меня глаз, она медленно проверила оба кармана куртки, потом задние карманы джинсов — тут она не торопилась совсем. Пусто. Задрала мне рукав, увидела номер на запястье — розовый карандаш, завитушки — и подняла бровь:

— Почерк красивый. Рыжая, небось, писала?

— А вы откуда знаете? Следили?

— По цвету, Северин, рыжие всегда такой берут. — Она прищурилась. — Ладно, ядро ты где-то спрятал. Я его не найду, а ты не признаешься, так что давай не будем тратить время друг друга.

Ящик для инструментов в углу тихонько икнул, из-под крышки вылетела искра и угодила Ирэн прямо на ботинок. Ирэн перевела глаза с ботинка на ящик. Ящик старательно не дышал.

— У тебя ящик икает, — заметила Ирэн.

— Старый он у меня, отсырел совсем.

Пельмень за пазухой мелко затрясся от беззвучного хихиканья, щекоча мне рёбра тёплым мягким боком, и пришлось закашляться, чтобы не заржать вместе с ним.

— Короче, Северин. — Ирэн вернулась к верстаку и присела на его край, скрестив руки. — Предложение у меня простое. Либо ты становишься моим информатором по менялам, либо я завожу на тебя дело по трём разломам — тогда следующие лет десять ты будешь закрывать только камеру. Изнутри.

Менялы. Я поставил чайник на верстак и перестал улыбаться.

Менялы — люди, которые продают людей тварям из разломов. Не спрашивайте, зачем твари покупают людей и чем платят, ответ вам не понравится. Мне он тоже не нравится. В городе, где у каждого своя грязь, менялы — самая грязная грязь. Даже я с ними не здороваюсь.

— А мне за это что будет? — спросил я.

— Свобода. Ты продолжаешь закрывать свои дикие дыры, а я смотрю в другую сторону. Иногда.

— Иногда — это, простите, сколько?

— Пока ты мне полезен, клинер, и ни минутой дольше.

— Майор, вы это таким тоном говорите, будто руку и сердце предлагаете.

— Не руку, а цепи с наручниками, — поправила Ирэн. На секунду вокруг её запястья проступила тонкая светящаяся цепь из воздуха, свернулась кольцом и пропала: дар у неё был под стать характеру. — Наручники, Северин. Пока только их.

«Пока» она сказала с каким-то особенным нажимом. Или мне показалось — в пять утра после разлома мне вообще много чего кажется. Например, что майор Бюро рассматривает меня ровно так же внимательно, как я её.

Я разлил чай по двум кружкам и протянул ей одну. Кружку Ирэн изучила с подозрением, но взяла.

Внутри у меня уже вовсю щёлкало, только это был не страх, а азарт. Торговаться я люблю больше, чем есть, а есть я, поверьте, люблю очень.

Живёт в Андере один человек по кличке Хомяк. Толстый весельчак с ямочками на щеках держит ночные столовые для портовых рабочих: горячий суп за копейки в долг до зарплаты, добрый дядюшка. Полгода назад одна девчонка из соседнего двора пошла к Хомяку на «подработку» — мыть посуду, как она говорила. С тех пор её никто не видел. Её младший брат каждый вечер сидит в лапшичной на углу и смотрит на дверь. Я ему иногда покупаю лапшу. Он ест и смотрит на дверь.

Хомяка я давно собирался убрать сам, просто всё руки не доходили. Вернее, доходили — только в Андере после такого задают слишком много вопросов.

А тут майор Бюро без ордера, зато с наручниками и с личным интересом. Просто подарок на день рождения.

— Сегодня в одиннадцать вечера, — сказал я. — Склад на Седьмой линии, за рыбным рынком, там подвал. Вход через холодильную камеру: на вид она самая обычная, только дверь у неё почему-то открывается изнутри. Там будет Хомяк, хозяин ночных столовых, вы его наверняка знаете. Он меняла — не самый крупный, зато самый наглый.

Палочка от леденца у неё в зубах замерла на полпути.

— А ты откуда знаешь такие подробности?

— Я много чего знаю, майор. Я в Андере живу, а тут стены тонкие.

Она долго молчала, а у неё в голове тем временем что-то складывалось. Злость в её глазах была не на меня, а на всех сразу — на город, на систему и на начальство, которое полгода не давало ей ордер на этот склад. Она прятала эту злость за сарказмом — примерно так же, как я прячу ядра в бардачке.

— Отмороженный ты, Северин, вот что я тебе скажу, — сказала она наконец. — Ладно, если Хомяк вечером окажется в подвале, я про твой Шрам забуду. Но только на этот раз, понял?

— Понял, майор, я вообще понятливый.

— Посмотрим ещё, какой ты понятливый, когда дойдёт до дела.

Она отпила чай и поморщилась, но допила до дна. Поставила кружку и полезла во внутренний карман формы.

Я напрягся, самую малость. Из внутреннего кармана майора Бюро может появиться что угодно, от пистолета до повестки.

Появилась фотография — бумажная, на плотной глянцевой бумаге.

— Аналог? — удивился я. — Майор, да вы романтик.

— У Бюро текут сети, а бумага не течёт, — сухо сказала Ирэн. — Посмотри и скажи, что ты об этом думаешь.

Она шагнула ко мне и положила фото мне на грудь, задержав ладонь на секунду дольше, чем требовалось. Наверное, проверяла пульс. Пульс был, причём довольно частый.

Я взял фото. Переулок: мусорные баки, мокрый асфальт, грязная стена фармацевтической фабрики. Девятый уровень Андера, я там бывал. На асфальте лежал человек в куртке курьера. Лица у него не было — не в смысле «изуродовано», а совсем, гладкое место, как у манекена. На шее, где у всех стоит имплант, зияла дыра. В руке он сжимал обрывок ремня от кейса, а самого кейса рядом не было.

Зато на стене над ним кто-то выжег узор: чёрные молнии, а по краю золото. Время на метке в углу фото — 3:40.

— В радиусе тридцати метров от тела сгорело всё. — Голос у Ирэн стал ниже. — Фонари с камерами, даже импланты у двух бродяг в соседнем переулке: оба живы, только ничего не помнят. Наши сканеры поймали нулевое пятно, просто дыру в эфире, где ничего не работает. В 3:40. А знаешь, что самое смешное, Северин?

Ответ у меня был, но я промолчал.

— В ту же самую секунду мы поймали второе нулевое пятно. В Шраме — там, откуда у тебя пыль на ботинках.

В гараже стало так тихо, что я слышал, как тикают часы у меня на руке.

— Я не думаю, что курьера убил ты, — сказала Ирэн. — Ты бы так грязно не работал. Да и в двух местах сразу быть не мог. Но к вечеру ты мне расскажешь, что видел в Шраме в 3:40. Подробно и честно, иначе разговор у нас будет другой. Без чая.

Она вынула палочку изо рта, повертела её и сунула обратно. Потом пошла к выходу, и походка у неё была такая, что форма Бюро на ней казалась почти неприличной. У двери обернулась — убедиться, что я провожаю её глазами.

Провожал, конечно. Второй раз за ночь, впору заводить традицию.

— И постирай ботинки, клинер, — сказала Ирэн. — Пыль из разлома умею узнавать не только я.

Дверь хлопнула. Пельмень с облегчением перестал быть ящиком, растёкся по полу тёплой лужицей теста и повернулся ко мне спиной. Обиделся, значит, что я пялился.

Стул, на который я сел, был ещё тёплый. Алиби у меня было отличное, лучше не придумаешь: исходник рыжей Мии, на котором видно, как я в 3:40 стою посреди стеклянного леса в Шраме, а по коже у меня бегут молнии. Покажу его Ирэн — через сутки за мной приедут из Домов. Не покажу — на меня повесят курьера. Обожаю такие утра, особенно выбор в них.

Я снова поднёс к глазам фото с выжженным узором. Мой узор, моя подпись — один в один, свои молнии я знаю лучше, чем собственное лицо в зеркале.

Десять лет я был в этом городе единственным таким уродом. Десять лет ни разу не встречал никого похожего. Даже немного гордился, если честно: эксклюзив и ручная работа.

А теперь какая-то сволочь ходит по Андеру и расписывается моей подписью на стенах. Над трупами.

Изнутри поднялась злость — горячая и рабочая, с которой хочется не орать, а искать. А под ней, совсем тихо, шевельнулось что-то глупое и детское.

А вдруг я не один?

Часы на руке тикали в тишине гаража громче холодильника, и я впервые за много лет слушал их просто так, ничего не считая.

В 3:40 этой ночи в городе стало два блэкаута. Один сидел в гараже в Андере и допивал остывший чай из пакетика. Где был второй — загадка.

Зато второй прекрасно знал, где в 3:40 был я. Иначе зачем ему понадобилась именно эта секунда?