Бледные боги
Пролог
Годы, люди и народы
Убегают навсегда,
Как текучая вода.
В гибком зеркале природы
Звёзды – невод, рыбы – мы,
Боги – призраки у тьмы.
В. Хлебников.
- Ну, здравствуй, Иисус, - с грустной улыбкой сказал бог-насмешник. - Снова пытаешься всё повторить?
- Меня зовут Кецалькоатль, - возразил человек.
- Как же, как же! Змей, вывалянный в перьях – помню! - рассмеялся бог. - Иисус, Кетцалькоатль - какая разница? Меня одни зовут Мом, другие - Локи. Это просто имена. Они меняются, я - нет. Ты тоже ничуть не изменился. Чего ты пытаешься добиться здесь?
- Это другой мир. Здесь всё по-другому.
- Здесь всё так же, как и везде.
- Ты напрасно не веришь в людей, насмешник.
- Ты напрасно веришь в них. Помнишь, чем всё закончилось в Иудее? Здесь будет то же самое. Разве что, тебя не станут прибивать к дереву – положат на камень, а потом вынут сердце. Может быть, они даже согласятся с тем, что ты бог. Но всё равно убьют. Твоя жертва не искупит их грехов.
- И всё-таки я попытаюсь.
- Может, мне убить тебя прямо сейчас? Чтобы не мучался?
- Ты не посмеешь.
- Посмею. Ещё и посмеюсь. Здесь регулярно убивают своих богов – чтобы вернуть их на небо. Поставить на место, так сказать.
- Они убивают не богов, они убивают людей.
- В том-то и дело, - вздохнул бог. - Лучше бы они убили своих богов.
- Бога нельзя убить…
- В него можно не верить. А это хуже смерти, поверь мне, я знаю. На своей шкуре испытал.
- Почему же ты жив?
- Потому что я верю в себя. Это так по-человечески – верить в себя. Когда-то я умел это, потом забыл. А потом ты вновь научил меня этому.
- Хочешь сказать, что ты – человек?
- Нет, не хочу я этого говорить. И быть таким не хочу. Я – бог. Бог в себе и для себя. А остальные – люди ли, боги, – что мне до них?
- Но ты всё время вмешиваешься в дела тех и других. Пытаешься что-то изменить?
- Нет, просто смотрю, как это пытаются сделать другие. Ну, ладно, мне пора. Встретимся у жертвенного камня, Змей-Вывалянный-В-Перьях-Кецаля.
Он смеялся, уходя. Он всегда смеялся – плохо ли ему или хорошо. Он всегда смеялся – плохо смеялся и хорошо. Над собой, над всеми. Над. То есть сверху, то есть выше. Это приятно – быть выше всего. Хорошо смеётся тот, кто смеётся. Как говорят великие лицемеры Поднебесной? «Что бы ни было у тебя на душе, на твоём лице должна быть улыбка». Что бы ни было. На лице должна быть улыбка, чтобы не было у тебя этой самой души. Ни к чему она. Смейся от всей души. Как можно дальше от неё.
Оставшийся долго смотрел вслед ушедшему. Он верил в людей. Как люди верят в богов, так и он верил в людей. И если эти люди привыкли приносить своим богам жертвы – что ж, он принесёт жертву тем, в кого верит. А он верит в людей. Как когда-то в себя.
***
Странная встреча, странный разговор, странные собеседники. Была ли эта встреча? Была ли она такой? Наверное, нет. Это, скорее всего, лишь сон. Кому он снился? Может быть, одному из этих двоих, а может, и кому-то ещё – третьему. Или четвёртому. Или…
А что же было на самом деле? А было ли хоть что-нибудь?
Было.
Должно было быть.
Сны не снятся впустую. Сны кто-то видит. Сны что-то значат.
Вот ещё один сон.
1
Люди склонны гордиться своим сходством с богами. Гордиться тем, что похожи на богов. Забывая при этом, что боги тоже похожи на людей.
Люди склонны гордиться своей верой в богов. В тех, на кого похожи. В тех, кто похожи на них. Это помогает тем, кто не верит в себя. А верящим в себя боги не нужны. Поэтому люди склонны также и не верить в богов.
Люди склонны укорять богов в своих недостатках и неудачах. И свои достоинства и удачи люди склонны иногда приписывать божьей воле.
А что же боги?
Боги склонны гордиться верой людей в себя и стыдиться сходством с теми, кто в них верит.
Боги склонны не верить в людей, потому что те слишком верят в богов. И поэтому боги склонны вмешиваться в жизнь людей – они не верят, что люди могут сами прожить свои жизни. И тогда люди становятся склонны укорять богов и хвалить их. Склонны…
Боги склонны творить людей по образу и подобию. По своему, по-своему. Потому что творение, не похожее на творца, пугает. Вот и похожи люди на богов. Или всё же боги - на людей? Кто кого творит?
А ещё боги не прощают людям своих ошибок. Их, человеческие ошибки, прощают. Но своих ошибок не прощают людям боги. Потому что на ошибках учатся. И совершающий божественные ошибки, сам станет богом. Научится. Люди склонны к этому…
***
- Почему ты не весел, Локи? – спросил его Один.
Пир богов шёл вовсю. И мёд поэзии будоражил вечную кровь, и валькирии, прекрасные, как смерть, и, как смерть, неизбежные, лобзали героев, познавших милость богов.
- Почему ты не весел, Мом? – спросил его Зевс.
Амброзия и нектар лились через край. Смертные правы – истина в вине. Но истина скучна. А в божественном нектаре – обман бессмертия. Забавная штука – бессмертие. И захмелевшие музы танцевали то, что в будущем станет канканом, высоко задирая очаровательные ножки, и с пьяным хохотом валясь на упругие зады, не в силах удержать равновесие.
Что ты ответишь им, Локи? Что ты скажешь им, Мом-насмешник? Ты улыбнёшься и выпьешь дурманящую смесь из своего кубка, которым запустишь в рисующего мёртвые петли Амура.
- Вы настолько скучны, что это даже забавно, - скажешь ты, и боги засмеются.
- Это ты верно заметил, - скажет Арес и затеет очередную драку с Тором.
- Это ты верно заметил, - скажет Посейдон, отрываясь на мгновение от своего бездонного, как и его владения, кубка, в котором он пытается утопить свою вечную скуку.
- Это ты верно заметил, - пролепечет вечно юная и бесстыжая Афродита, из одежды на которой лишь пена какого-то из бесчисленных хмельных напитков, что пьют простые смертные, с которыми она не прочь иногда поразвлечься.
- Это ты верно заметил…
- Это ты верно заметил…
- Это ты…
Ты перестанешь смеяться, и уйдёшь, неприлично трезвый среди этого хмельного веселья. О, боги! Как же вы похожи на эту мелочь, что зовёт себя людьми, и гордится своим названием. Люди. Смертные. Короткие вспышки божественной скуки, украшающие своим безрассудством серые будни небожителей. Забавные куклы. Вы живёте так недолго, что даже не успеваете ощутить, что же это – жизнь…
А я глотнул её с лихвой, - думаешь ты. Я, так похожий на людей и на богов, что не хочу быть ни тем, ни другим. Во-первых, противно. Во-вторых, скучно. Быть и человеком, и богом одновременно? Пройденный этап…
Когда-то ты с боем вырвал себе место среди них и свой кусок бессмертия за их столом. А теперь ты сыт по горло. Мом, Локи… Насмешник – так они тебя называют.
Ты был и богом, и человеком. И их научил этому. Что же делать, и боги спускались на землю… Когда нечего было делать, когда было скучно до тошноты, тогда и спускались. Ты научил. Становиться букашками-смертными и смотреть на них вблизи. Богам понравилось это развлечение. Как они называют это состояние? Аватара. Человеко-бог. Земное воплощение. Это когда ты не до конца, но всё-таки человек. А не до конца, потому что сначала ты всё же бог. Они – сначала боги. Пьяные, скучные. Это даже не смешно. И именно поэтому ты смеёшься…
- Эй, смертный! Ты знаешь, как трудно быть богом? Твоя жизнь слишком коротка. Хочешь, она будет вечной? Не отказывайся! Согласен? А я пошутил. Я передумал.
И ты смеёшься над испуганным смертным. Ты не даруешь ему бессмертие, слишком тяжкая это ноша для букашки по имени Человек. Пусть добивается сам. Через боль, через кровь. Бессмертие нужно заслужить, заработать, завоевать… Как это сделал когда-то ты. Чтобы потом мучаться вечной скукой… Как это случилось с тобой.
- Эй, смертный! Угадай, кто я. Не узнал? А так?
Узнал. На колени упал. Люди склонны верить в богов. А ты поверишь, смертный, что я - не бог? Не настоящий бог. Спроси об этом асов, спроси олимпийцев, откуда взялся тот, кого одни из них зовут Локи, другие Мом, и одинаково не любят и те, и другие. И всё равно смеются над моими шутками. Знаешь, смертный, когда смеются боги?..
Ничего он не знает. А боги смеются, когда хотят заплакать. Придумать им новую забаву? Эй, смертный, рассмеши меня! А если не сможешь – я тебя убью. Тебе страшно? А мне смешно. Смешно, что ты так легко поверил мне. Что? А как же можно не верить богу? Да так же, как и любому другому. Тебе бы я, например, смертный, ни за что не поверил бы. Не достоин ты веры. И надежды с любовью ты не достоин. Букашка. Подобие. Образ. Где вы, безобразные и бесподобные? Я поверю вам! Сделаю богами, и буду смеяться, видя, как и вы станете такими, как все. Как боги. Как люди. Как я.
***
Мир, а, мир, кто тебя создал? Боги? Эти вечно пьяные уроды? Да разве они способны создавать? Хотя, мир, если честно, ты не намного лучше своих богов. И потому так же скучен, как и они. Тоска, беспросветная тоска… Да будет свет!
Солнце всходит. После очередной скучной ночи будет очередной скучный день. И будет свет. Такой же, как и всегда – слепящий глаза, продирающийся сквозь прорези окон, открывающий то, что хотела скрыть ночь. Не скрыла. Ночь, она только кажется таинственной, а на самом деле, не больше, чем серое с прорехами покрывало, пусть даже и больше любого другого покрывала. Даже не чёрная, а именно серая. Серая, как и всё в этом мире. Серый мир, серые боги, серые люди, серые ночи, и дни – тоже серые. Потому что свет не ярок, а мрак не тёмен. Серость. Скука. Мир, отвыкший от контрастов. Где вы, чёрное и белое, на раскинувшихся полотнах серости? Где вы, инь и янь, огонь и вода, любовь и ненависть? Где борьба, противоречие, несходство? Нет. Есть дурацкие потасовки среди серых людей и их серых богов. Есть лишь серые подобия чувств… Как же вы живёте, забыв о том, что же такое настоящий свет и настоящая тьма? Как? Вы живёте? Живёте ли?
Где вы, жизни, подобные вспышкам рождающейся звезды? Где вы, смерти, ярким своим огнём заставляющие завидовать тем, кто заслужил такую смерть? Нет. Да и звёзды – тусклые, заплывшие глазки – тупо таращатся с высоты, не рождаясь и не умирая, они уже никого не восхищают. Серые огни на сером небе. Разве это жизнь? Разве такой должна быть смерть?
Никто не понимает твоей тоски, насмешник. И живут бессмертные, заливая вековую тоску нектаром, амброзией и солёной кровью смертных. Сами смертные, в жилах которых, кажется, течёт не кровь, а тухлая вода, проживают свои короткие тусклые жизни и гибнут своей бесцветной, серой смертью. Где вы, герои? Нет вас.
Геракл… Сын Зевса. Это – герой? Достойный места на Олимпе? Тупой ублюдок, убивающий друзей и врагов, и потому не имеющий ни тех, ни других. Безумные берсерки, растворившие свой страх в настое из мухоморов, убившие всё, что попалось под руку на поле своей последней битвы, а теперь вяло обсуждающие, сидя на бесконечных пирах Валгаллы, объёмы задов и грудей затащивших их сюда валькирий… Герои. Пьяные и тупые убожества. И рядом – такие же пьяные и тупые сами божества. Серость, беспросветная серость…
Этому миру нужен Мрак, с большой буквы Мрак. Чтобы испугать… Но перед этим миру нужен и Свет, настоящий свет, с большой же буквы, чтобы наступивший за ним Мрак был ещё страшнее, чтобы воспоминания о погасшем Свете были яркими звёздами, чтобы люди боролись за этот, однажды увиденный Свет. Борьба, контраст. Свет и Мрак. Инь и янь. Нужен свет… Нет, солнце, ты утомляешь меня, тусклое светило этого тусклого мира. Этот свет меня не устраивает… И тот свет тоже… Хм! Тот свет меня не устраивает… Скажу об этом Аиду! Меня не устраивает ни этот свет, ни тот! Старо, господа. Старо и скучно. Прошли те времена, когда говорили: «Да будет свет!». И сам тот свет… Старый, тусклый, серый.
Да будет Новый Свет!
***
- Послушай, Мом.
- Да, Посейдон?
- Давно хочу тебя спросить, где делась Атлантида? Где мой возлюбленный народ – атланты? Я бороздил просторы моря, но находил пустое место – земля пропала, и исчезли люди. Скажи мне, Мом-насмешник, быть может, это шутка? Твоя? Так объясни в чём соль, и вместе посмеёмся!
Владыка морей был пьян. Он всегда переходил на подобия стихов, когда изрядно хмелел. Если в таком состоянии он пытался говорить прозой, то у него заплетался язык. А так – получалось.
- В чём соль? Изволь, отвечу - я проиграл твоих любимцев.
- Как проиграл? Кому? Ты всё же шутишь!
- Да, это шутка, я смеялся долго… Боюсь, что больше нам не видеть Атлантиды и племени любимых тобой смертных, что жили в ней.
- К-как не видеть? – обиженно спросил морской владыка. Он пытался сказать что-то ещё, но, раз нарушив стих, он продолжать уже не мог, умолк, взглянул на собеседника тоскливо и погрузился в бочку с пивом – напитком смертных, завезённым на Олимп одним из прибывших из Скандинавии гостей.
- Как не увидеть, спрашиваешь? – пробормотал Мом-Локи, брезгливо отворачиваясь от повелителя вод. – Глазами не увидеть, мой дорогой Посейдон, руками не потрогать, носами не понюхать… Я проиграл твою Атлантиду… Это было забавно, но не долго. Надо сделать такие игры постоянными. А чтобы не надоело, пусть между ними будут как можно более длительные промежутки. Атлантида, Мо, Лемурия… И выигранная недавно Австралия. Нужен постоянный соперник и достойный приз. А что поставить со своей стороны? Африку? Или сразу Европу? Вместе с Азией.
Скука проходила. Готовьтесь, смертные и боги, сейчас станет весело.
***
- В твоей голове поселились черви, Рыжий! – сказал здоровенный детина, не менее, а то и более рыжий, чем Эрик, и заржал так, что задребезжали кружки на столе. – Ты веришь россказням этого сына не своих родителей о других мирах? Ты дурак, Рыжий! Какие ещё миры? Худосочный дурачок – ладно, он-то не от мира сего, но ты-то – воин! Или такой же дурачок, как и он?
И новый взрыв хохота. Детина, должно быть, представил себе Рыжего, блуждающего в лохмотьях, с вечной улыбкой идиота на лице – блуждающего в поисках других миров.
Рыжий не смеялся. Лицо его, под копной огненных волос, тоже становилось рыжим. Он так краснел – не пунцовым румянцем, как все, а под цвет своей шевелюры.
- Может, в моей голове и поселились черви, но в твоей сейчас поселится лезвие моего меча!
Бледный, но не от страха, а от рождения, местный дурачок незаметно для других поморщился. Дурачка никто не обижал, и никто не знал, откуда он взялся. Даже имени не знали. А он бродил со своей вечной улыбкой по побережью и бормотал свои нелепые басни о других мирах. Сегодня его заслушался Эрик по прозвищу Рыжий – младший сын своего отца. И, к вящему удовольствия просто рыжего (а не Рыжего) Бьярни – старшего сына своего отца, которого мало заботили иные земли – начал соглашаться с дурачком. Бьярни любил посмеяться над другими, а Эрик не любил, когда другие над ним смеялись. Дело грозило закончиться дракой. Закончиться... Только-только началось, и уже закончиться? Дурачка это никак не устраивало.
- Ты ничего не докажешь ему так, Эрик, - прошептал парнишка, продолжая невинно улыбаться. Улыбка его была жалкая, хоть и вечная – он будто всё время извинялся. И всегда говорил шёпотом. Но у этого шёпота было странное свойство – его всегда слышали те, кому он был предназначен. Вот и сейчас – его услышал и Эрик Рыжий, ослепший и оглохший от бешенства, и рыжий Бьярни, потрясающий помещение своим хохотом и потому не слышащий никого, кроме себя самого. Услышали. – Ты ничего не докажешь ему так, Эрик. Ты возьми его с собой. И меня. И мы найдём другой мир…
- Вот там я его и убью!
- Вот там ты меня и убьёшь! – заржал Бьярни, уверовавший, как видно, в своё бессмертие после последних слов Эрика.
А дурачок вышел из кабака. Пусть теперь решают, когда, на чём, и с кем они поплывут. Дело сделано – дело начато. И оно не закончено пьяной бойней в кабаке. Дурачок шёл к берегу и улыбался. Вечной улыбкой. Будто прощения просил… За что?
***
-Ты безумен, Рыжий. Даже более безумен, чем этот блаженный, россказни которого ты слушаешь. Он обещает тебе иные миры? Он просто хочет на корабль! Его никто не берёт, вот он и придумывает басни для дураков!
- Наверно, ты увидишь иной мир уже сейчас, если ещё раз назовешь меня дураком, Бьярни. Почему ты пытаешься отговорить меня? Трусишь?
- Среди сыновей моего отца нет трусов, Рыжий!
- Так, может, ты его дочь?
- Кто из нас первым поможет второму увидеть иной мир – это ещё вопрос, Рыжий. Но ты мне нравишься. Я не убью тебя за твой поганый язык и даже поплыву вместе с тобой. Но к чему тебе несуществующие земли? Поплыли в Византию! А? И блаженного с собой возьмём, это будет для него как другой мир. Ты был в Византии, Рыжий? Мужчины там, как женщины – слабы, трусливы и увешаны золотом, а не сталью. Лёгкая добыча!
- Я не ищу лёгкой добычи.
- Тогда к росичам! Добычи не обещаю, но будет очень не легко!
- Ты всё-таки трусишь? - спросил Эрик.
Бьярни взглянул на Эрика со странным выражением на лице. Жалел? Сочувствовал? Завидовал?
- Ты безумец, Рыжий. И я поплыву с тобой и хилым блаженным к неведомым берегам. И там ты убьёшь меня, как и обещал. Да, я боюсь. Но не смерти. Я боюсь пропустить что-то, на что стоит посмотреть.
Бьярни умолк. Эрик тоже молчал, глядя на своего собеседника. И тот вновь захохотал.
- Я боюсь пропустить что-то, на что стоит посмотреть? Это я здорово сказал! А ещё я боюсь пропустить что-то, что стоит выпить!
С этими словами он опустошил свою кружку. Потом снова сделал серьёзное лицо.
- И ещё, Рыжий, я посмотрю на тебя, когда найденный тобою мир тебя разочарует. Хотя, этого я, верно, уже не увижу. Ты ведь убьёшь меня в своём новом мире. Ты всегда держишь своё слово, а тем более сказанное при свидетелях. Идём, найдём твоего полоумка и спросим, куда плыть.
***
- Что ты задумал, Локи?
- С чего ты взял, что я задумал что-то?
- Тебе не скучно в последнее время.
- Это плохо?
Один промолчал. Он не знал, плохо ли это. Он, как и все боги, не знал, что такое плохо. И что такое хорошо, забыл. Вечность – слишком долгий срок.
- Поделись своими мыслями, насмешник. Надеюсь, ты не собираешься начать Рагнарёк?
- И биться с тобой и другими асами, чтобы погибнуть? Я не тороплюсь. Бессмертие утомительно, но с этим можно бороться. А смерть – она и не утомительна, и не смешна. Смерть богов… Ты хотел бы умереть, Один?
- А ты хотел бы убить меня, Локи?
- Я сам не знаю, чего хочу. Пока ты не мешаешь мне.
- А когда стану мешать?
- Что ж? Рагнарёк – это может оказаться забавным. Я хорошо посмеюсь, если эта битва случится.
- Тогда ты посмеёшься в последний раз, Локи.
- Конечно, последний. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последний раз. Так говорят смертные.
- Ты что-то путаешь, Локи.
- Я не путаю, это что-то путается у меня под ногами…
- Может, это твоё мужское достоинство? – захохотал неожиданно оказавшийся рядом Тор. Это он так шутил. – Или это твой маленький мужской недостаток?
- Ты пьян, Тор?
- А как же иначе, Локи? Ты всё время трезв – тебе весело? Нет! А мне? Мне тоже нет! Но я, по крайней мере, пьян! Так что там у тебя путается между ног?
Тор хохотал. Ему не было весело, но он, по крайней мере, был пьян. А ты, Локи?
- Ты смешон, Тор. Все вы забавные уродцы, обречённые на вечную скуку.
- Так развесели нас, приблудный! Тебе это иногда удаётся, и мы смеёмся. Потому мы тебя и терпим.
- Нет, это я вас поэтому терплю – потому что вы смеётесь. Даже если не смешно…
Приблудный бог. Они помнят, что ты чужой среди них. Ты сам вошёл в их круг, ты многое им дал. Но ты – чужак. Приблудный бог. Блуждающий бог. Почему ты терпишь их – чужих тебе? Потому что иногда они смеются. Даже если не смешно.
Люди говорят, что хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Смертные, что с них взять? Пусть говорят, что хотят. Последний не будет смеяться, разве что, если сойдёт с ума от одиночества.
Хорошо смеётся тот, кто смеётся. Даже если он смеётся плохо. Даже если сквозь слёзы…
Но откуда эта тоска?!! Ты напьёшься с ними? Нет! Потому что мерзко. Противно и грязно.
- Эй, смертный, хочешь быть богом?
- Я хочу быть человеком.
- Почему?
- Я не верю в богов. Я верю в себя.
Что ты увидел в нём, насмешник? Почему остановился? Тебе же скучно… Было скучно.
- Ты веришь в себя? Я тоже верил когда-то.
- Верил?
- Да, верил. Больше не верю. Меня нет. И ты тоже не веришь в меня.
- Я даже не знаю, кто ты, - пожал плечами смертный.
- Вот именно. А я, между прочим, бог. Один из тех, в кого ты не веришь. Один среди них. Среди всех. Знал бы ты, как это тяжело – быть одному. А ты даже не веришь в меня. Ты обидел меня, смертный. Я тебя убью. Тебе страшно?
- Я не боюсь силы и жестокости. Я заранее прощаю тебя. Мне тебя даже жаль, несчастный ты человек…
- Я не человек. Точнее, не только человек. Не жалей меня. Жалей себя. Ты говоришь, что не веришь в богов, что только в себя веришь? Я помогу тебе поверить в богов.
- Убьёшь меня?
- Убью в тебе человека. И сделаю тебя богом.
- Так не бывает.
- Так будет. Я умею. Я тоже когда-то верил в себя. А в богов ты поверишь, уж в одного – точно. Если, конечно, не разуверишься в себе. Не разочаруй меня, смертный!
Он не боялся тебя. И не боялся смерти. Потому что не верил – ни в тебя, ни в смерть. Он верил в себя, в человека… И ты убил в нём человека, как когда-то в себе… Убил.
- Я забыл спросить, как тебя звали, смертный. Но ничего, ты сам ещё заявишь о себе. Значит, в себя ты веришь? Я тоже верю в тебя. Ты нас здорово позабавишь… Как же всё-таки твоё имя?
2
Он убил меня. Ни за что. Просто из каприза. Я сказал, что не верю в богов… Кто он? Помешанный? Совершенно безумные глаза, белое, как снег, лицо и такие же белые волосы, презрительная усмешка на тонких бескровных губах, руки музыканта или врача… Кто ты, мой убийца? И почему я должен верить в богов? Я – человек. И я верю в себя…
«Убью в тебе человека. И сделаю тебя богом».
И он убил… Но что он сделал ещё? Что со мной? Где я?.. Темнота.
Комок плоти, которым я стал, рванулся наружу из этой тьмы. Я верю в себя. Сначала я разберусь, что со мной сделал этот убийца, а потом…
А потом я увидел свет. И он испугал меня. Потому что я видел его первый раз. Почему - первый? И… Я ведь мёртв!
- Я мёртв! – закричал я. – Он же убил меня! Так не может быть!
Они не поняли моих криков. Они улыбались, глядя на меня. Они. Люди.
Что это за место? Что это за люди? Я кричал, не умолкая. Я не хотел…
«Я сделаю тебя богом».
Я не верю в богов. Я верю в себя.
«Я сделаю тебя богом».
Вот он – белолицый убийца. Он стоит в самом дальнем углу этого тёмного помещения… Хлева? Почему я здесь? Почему здесь все эти люди?
- Потому что все люди – свиньи, младенец. И в этом они похожи на богов. Ты поймёшь это, рождённый в хлеву. Кстати, как тебя зовут, богочеловек? Я забыл тебя спросить об этом перед твоей безвременной кончиной, и решил поэтому спросить после твоего безвременного рождения.
Нет, он не сказал это вслух, и стоящие рядом со мной не слышали его. Только я. И я ответил. Что?
- Иисус.
Как выдох. Или как вдох.
- Ну что ж, дыши этим миром, новый бог. Мы ещё встретимся, верящий в себя.
Он ушёл. Бог? Почему, зачем такая жестокая шутка? Что ты сделал со мной? Что мне делать дальше?
***
Шутка удалась на славу. В лучших традициях…
- Что там случилось, Мом?
- А! Это ты, Зевс?
- Мое имя теперь Юпитер, если ты помнишь. Что там произошло?
- Там родилась новая вера.
- Во что, насмешник?
- Вера в себя. Что станет с тобой, Юпитер-Зевс, если люди, все люди перестанут в тебя верить? Если будут верить в себя?
- Не будут они верить в себя. Они слабы.
- А вы?
- Мы? Мы сильны и бессмертны. Но ты сказал – «вы»? А почему не «мы»?
- Нет никаких нас, Громовержец. Есть вы, есть они, и есть я…
- А выпить не хочешь? – спросил свалившийся откуда-то сверху Дионис. Или как его тут называют? Не важно.
- Мы, они и ты? Это шутка, Мом? – спросил Зевс-Юпитер. – Почему же я не понимаю, в чём соль?
- Соль? Соль в том, что теперь есть ещё и Он. Тот, кто верит в себя.
- Я всё равно ничего не понял. Придумай какую-нибудь другую шутку, насмешник.
- Я придумаю.
- Ну и хорошо. Надеюсь, она быстрее до меня дойдёт. Кстати, Дионис прав – выпить не хочешь?
- Нет, Юпитер.
- Ну и ладно. Нам больше достанется.
Он спрашивает, в чём соль. В слезах, Громовержец. А их будет достаточно. Я тоже буду плакать. Но ещё я буду смеяться сквозь слёзы, когда ты поймёшь, в чём же здесь соль. Ты и другие, в кого не верит Он.
Эй, парень, не разочаруй меня. Пусть они поймут, в чём соль. Они – боги, которые сами в себя давно уже не верят.
***
- Здравствуй, бог.
- Здравствуй, бог.
Где произошла эта встреча? И когда? Давно и далеко.
- Почему ты так бледен, бог? – спросил он тебя. – Или твои подданные забыли о жертвах?
- У меня нет подданных, бог. Я – сам по себе.
- Кто же верит в тебя такого – самого по себе?
- Я сам верю в себя.
Ты не лгал. Тогда ты верил в себя. Тогда. Давно и далеко.
- Я не знаю тебя.
- Я тебя тоже. Давай знакомиться. Я – Локи.
- Смешное имя, короткое. Меня зовут Тескатлипока – Дымящееся Зеркало.
- Что же ты отражаешь, Зеркало?
- Мир. Свой мир. Мне не нужно смотреть по сторонам – я смотрю на себя.
- И видишь отражения. Не мир, и даже не себя. Одни отражения. Ты всё-таки смотри по сторонам. Зеркало ведь может разбить какой-нибудь случайный камень. А зеркала бьются к несчастью.
- Я – бронзовое зеркало. Попробуй разбей!
Чужак напрашивался. Переполненное гордыней зеркало хотело биться, к несчастью. Ты биться не хотел.
- Я не ищу боя.
- Ты – трус!
- Но не лжец.
Именно – не лжец. В отличие от него. Дымящееся зеркало искажает отражения, оно лжёт. Он лжёт. Но он – бог…
- Ты смешон, чужак. Я прощаю тебя.
Давно и далеко. Когда и где? Ты не знал этого бога. Смешно? Так давайте смеяться все вместе.
- Постой, Тескатлипока.
- Чего ты хочешь, бескровный?
Бескровный? Что он имел в виду – то, что ты бледен, и потому кажешься ему обескровленным, или то, что тебе некуда идти, нет крова, под который стоило бы возвращаться? Хотя, это не имеет никакого значения.
- Я хочу развлечься. Мне скучно.
- Значит, ты всё-таки хочешь биться?
Боже, как же ты глуп! Не тянись за своим обсидиановым клинком, он тебе не понадобится.
- Бой – развлечения смертных. Я предлагаю тебе игру.
Игру. Что принесёт бой? Смерть и боль. А после – новую тоску. А игра… Развлечение бессмертных. Тысячелетия азарта, жадность, глупость… Разве не забавно? Ты согласен?
- Какова ставка, бледнолицый?
И ты смотришь в него. В зеркало, скрывающее за слоем дыма мир, или пусть только часть чужого мира… Игра стоит свеч. Мир. Чужой мир.
Атлантида, Мо… Случайные проигрыши случайным гостям, имён которых ты не знаешь. А теперь – игра, настоящая, на столетия.
- Во что будем играть?
- Во всё.
- И какие правила?
- Их нет.
Он улыбается твоей наивности. Он – хитрейший из хитрых и мудрейший из мудрых… Как он думает. А на самом деле – скучнейший из скучных. Правил нет. Зачем правила? Мы сами – правила. Мы – боги. Вы – боги.
- С чего начнём?..
***
- Посмотри на своего блаженного, Рыжий! Я же говорил тебе – он просто хочет в море, а другие миры – сказка для дураков!
- Ты снова назвал меня дураком, Бьёрн.
- И ещё не раз назову, Рыжий!
На лице блаженного было выражение какого-то неземного восторга. Он подставлял лицо ветру, брызгам и улыбался. Он был счастлив.
- Чему ты радуешься? – спросил его Эрик.
- Я чувствую себя человеком.
- Куда ты ведёшь нас, чувствующий себя человеком?
- Я же говорил – в новый мир.
- В мир иной! – заржал стоявший рядом Бьёрн.
- Может быть, для некоторых эта дорога закончится именно там, Бьёрн, - блаженный был спокоен, и голос его был, как и прежде, тих, но шум моря не мешал его слышать.
- В той стороне нет земли, блаженный, - сказал Бьёрн.
- Теперь будет. Совсем скоро.
- Откуда ты знаешь?
- Я её выиграл.
- Что? – крикнул Эрик.
- Я же говорил, что он дурак. И ты вместе с ним, Рыжий!
- Заткнись, Бьёрн! У кого ты выиграл её, глупец?
Дурачок не отвечал, он смотрел вперед. Ждал. Искал. Бьёрн снова захохотал, похлопал Эрика по плечу и ушёл. Когда он ушёл, блаженный снова заговорил.
- Ты помнишь, что болтают священники, Рыжий?
- Помню. Про конец света они болтают.
- А, может, они ошибаются? Не конец, а начало?
- Ты безумен, парень. Но боги любят безумцев.
- Потому что и сами такие.
- Не зли богов, блаженный.
- Бога, Рыжий. Одного Бога. Разве ты забыл о словах священников с бритыми макушками? На твоей груди не висит крест, и ты всё ещё поминаешь старых богов, но они давно уже ушли.
- Наши старики, блаженный, болтают, что бог бритоголовых священников – это Локи. Что он обманом погубил Одина и других богов, не дожидаясь Рагнарёка, так как знал, что в этой битве он должен погибнуть вместе с ними. Может, они правы?
- Нет, Рыжий, они не правы. Белолицый бог лживых бритоголовых святош пришёл под своим настоящим именем. А Рагнарёк? Я ещё поучаствую в нём, Рыжий.
- Ты шутишь не смешно, блаженный.
- Значит, я не шучу.
И улыбка зверя исказила бледные губы, и тьма подёрнула безумный взгляд… Нет, Рыжий, тебе всё это показалось. И взгляд блаженного пуст и светел, а улыбка – глупа и наивна. Вечная улыбка. Почему же ты испугался улыбнуться в ответ, Рыжий?
«А Рагнарёк? Я еще в нем поучаствую».
Безумец? Конечно.
***
Вот они – боги. Все собрались. Не довольны. Один, Тор, Фрейя… Асы. Зевс, Посейдон, Афина… Олимпийцы. Все здесь.
- Твои шутки не смешны, Локи.
- Я и не собирался вас веселить, Один.
- Ты слишком много позволяешь себе, Мом.
- Я сам решаю, что много, а что мало, Зевс. Сам.
Конечно, они не довольны. Когда человек, взошедший на Голгофу, чтобы умереть, прямо со своего креста переходит на Олимп и гонит прочь их пьяную компанию – кому же это понравится? Новый бог, который не верит в богов, потому что верит в себя. В человека. Это была славная шутка. Им не понять её и не оценить. Они слишком боги, хоть и похожи на людей… Они.
- Ты будешь наказан, Локи.
- В пещеру на цепь, как вы поступили с моим сыном Фенриром? И ждать там последней битвы?
- Нет. В мир людей, в человеческое тело. Ты – чужак. Ты ведь не был одним из нас? Мы как-то забыли об этом, но настало время вспомнить…
Настало время. Был холод и ветер страны фиордов, были насмешки бородатых воинов и сочувственные взгляды их женщин. Настало время. И ты ходил с блаженной улыбкой, выпрашивая пищу и рассказывая взамен сказки о других мирах. Настало время. Потом были дети, внуки, правнуки бородатых силачей, и только ты не менялся. А потом настало время, и многие бородатые повелители морей, садясь в свой драккар, целовали висевший на груди крест, а не поминали прежних богов. Настало время…
***
- Я видел во сне Одина, блаженный, - сказал тебе Эрик. – Он заточил тебя в цепи и бросил в глубокую пещеру.
- Я видел во сне Тора, блаженный, - сказал тебе Эрик. – Он разбивал твою пустую голову своим молотом.
- Я видел во сне…
- Довольно, Эрик! Ты хочешь убить меня по совету твоих богов?
- Я? Нет. Этого хотят мои боги. А я хочу найти новый мир.
- В этом мире не будет твоих богов. Это совсем другой мир. Да и твой мир скоро станет совсем другим. Уже твой сын будет прижимать к губам нового бога, отправляясь в дальний и трудный путь. Бога, который верит в себя сам, потому что люди верят в него как в себя, и видят в нём себя. Люди будут хотеть, чтобы новый бог походил на них, как и прежние их боги. А сам он хотел, чтобы люди походили на него…
- И что же?
- Поздно. Люди похожи каждый сам на себя. Они только хотят быть похожими на лучшего из богов. А одного хотения мало. Его уже и нет, этого нового бога, он ушёл.
- Значит, мой сын будет прижиматься губами к идолу бога, которого нет? Что же это за вера? Без бога?
- Это больше, чем вера в бога, Эрик. Это вера в себя. Жаль, что этот бог так и не узнал, что его посев дал в этом мире свои всходы. Что люди поверили. Не в него, а в себя. И в этом стали похожи на него. Пусть не все, пусть совсем немного, но поверили. Как он этого хотел.
- Одного хотения мало, блаженный. Ты сам это сказал. Но что же мне делать с моими снами?
- Не верь им, Рыжий. Твои трусливые боги ушли.
- Не боишься называть трусливыми сильнейших тебя?
- Они трусливы, Рыжий. Они не смеют явиться к тебе наяву – лишь во сне. Они не решаются разделаться со мной сами – они просят об этом тебя. Они боятся.
- Тебя?
- Всего. И меня, наверное, тоже.
- А как же твой новый бог? Он разве не боится?
- Он не побоялся умереть, чтобы в него поверили.
- Но ты же сам сказал, что люди поверили в себя, а не в него.
- Это его тоже не испугало.
- Что ж, может, мой сын и не напрасно будет целовать изображение нового бога. Для этого тоже нужна смелость.
Зачем ты хвалил его перед Рыжим? Его - того, кто верит в себя. Может, потому, что сам в него поверил? Он вытеснил прежних богов, сведя их до уровня мелкой нечисти, чего не смог сделать даже ты. А потом он ушёл. Сам ушёл, поняв, что сделанное им не смогло изменить этот мир, этих людей, ради которых он жил, умирал, создавал… Ушёл сам. Как этого не смог сделать даже ты.
Где он сейчас, этот созданный тобою бог с верой в себя? Во что он верит теперь, он, не верящий в богов? Начинает всё с начала? Ищет для себя новый крест?
- Кто ты, блаженный, смеющий судить богов? – спросил тебя Рыжий Эрик.
- Я всего лишь сужу по себе, - сказал ты в ответ. Сейчас он ещё не понял тебя. Сейчас он ещё не способен тебя понять. Может быть, потом, позже, не здесь и не сейчас.
***
…Новые земли чело склоняли
Перед сильнейшими из героев,
Скальды слагали песни без счёта,
Славя храбрых, ушедших в Валгаллу.
Боги звали к хмельному застолью,
Тех, кто бесстрашен в пути и битве.
Девы, не плачьте вослед ушедшим,
Вытрите слёзы, рождайте героев,
Тех, что ушедшим придут на смену,
Чьи имена сохранят в своих песнях
Скальды седые, поющие звонко…
Может быть, именно такие песни пели вслед ушедшим на запад кораблям люди, оставшиеся дома. А может, и нет. Может, плевали вслед ушедшим. Кто теперь разберёт? Одни там, другие здесь…
***
«Договор богов дороже не только денег, Дымящееся Зеркало. И ты проиграл. Я прибыл за выигрышем, пусть и не такой, каким я был. Но договор богов дороже всех денег вместе взятых. Где мой выигрыш, Тескатлипока? Я не думаю, что у тебя хватит глупости обманывать меня. Ну, где же?».
А потом мир начал меняться. Вряд ли ещё кто-нибудь на корабле почувствовал излом впереди. Громадный излом, в который тянуло ваш корабль. Излом. Пустота…
«Не рано ли я вернулся? Если эта громада рухнет мне на плечи… Я не Атлант, к сожалению и к счастью. Но как бы мой выигрыш не оказался большим, чем я способен принять. Не раздавил бы он меня в лепёшку. Хотя, у этого Дымящегося Зеркала на подобную шутку не хватит ума. И глупости тоже не хватит. Я испугался того, что придумал сам… Тяжестью выигрыша раздавить победителя. Ха! Надо запомнить на будущее. Мы ещё сыграем в наши игры, Тескатлипока. Но где же мой приз?».
- Смотри вперёд, Рыжий!
Он стоит рядом с тобой. Он не видит, не чувствует и уже не верит. Он уже давно не огрызается на насмешки рыжего Бьёрна, а когда тот называет его таким же блаженным, как и ты, Эрик не обещает его убить, а молчит. Он уже соглашается с этим. Зря, Рыжий. Смотри вперёд!
- Я ничего не вижу, безумный мой проводник. И если я ничего не увижу в течение ближайших трёх дней, то поверну свои корабли, а тебя отправлю на дно. Так что, сам смотри вперёд, блаженный. Это, можете быть, последнее, что ты видишь в своей жизни.
«Богом быть трудно. Но не быть им тоже не просто. А ведь он сдержит своё слово. А я, в своём теперешнем, человечьем обличье, в которое заточён трусливыми божками прошлого, не смогу выйти сухим из воды. Я ведь умру. Как человек. Эй, Тескатлипока! Поторопись с платой, или платить будет уже некому! Хорошо, что ты об этом не знаешь, что ты по-прежнему считаешь меня богом, который обыгрывает тебя в любой игре и по любым правилам. Я сейчас могу проиграть. Но тебе не стоит знать об этом. Но где же мой приз?».
А пролом мира начинал заполняться. Где-то там за горизонтом возникшая недавно пустота начинала заполняться чем-то… Жаль, что Рыжий этого не видит и не чувствует.
- Смотри вперёд, Рыжий! Что ты видишь?
- Горизонт. Море и небо.
- И всё?
- И ещё – свет. Потому что сейчас день, и солнце висит надо мной…
- Ты видишь свет? Смотри внимательнее!
И он увидел. И ты. Свет. Новый Свет. Яркая вспышка над горизонтом.
- Да будет Новый Свет, Рыжий! Надеюсь, ты передумал отправлять меня на корм рыбам?
Рыжий молчит, вперив взгляд в угасающую вспышку на небе. А с верхушки толстой мачты, украшенной почти бесполезным, потому что беспомощным, парусом, и служащей в основном местом для вперёдсмотрящего, орёт рыжий Бьёрн, согнавший оттуда этого самого вперёдсмотрящего.
- Я что-то вижу, Рыжий! Великий Один! Да это же земля!
Эрик улыбается. Хорошо и нехорошо одновременно. Хорошо он улыбается тебе, а нехорошо – Бьёрн. Но Бьёрн не видит сейчас его улыбки. Бьёрн видит землю. Новый Свет. Другой мир.
- Ты помнишь, где я обещал тебя убить, Бьёрн? – орёт Эрик.
- Обещал ты мне это в наших родных фьордах, Рыжий, - хохочет не менее рыжий Бьёрн. – В родных фьордах ты обещал, что убьёшь меня в своём новом мире. Но дай мне хотя бы посмотреть на эту новую землю. Я был дураком, Рыжий. Таким же, как твой блаженный дружок. Таким же, как ты сам. Мы все дураки, Эрик. Что мы будем делать в новом мире? Убивать друг друга?
Убивать друг друга. И тебе становится грустно. Новый Свет. Но тьма – старая. Она всегда одна и та же. Тьма. Мрак. «Что мы будем делать в новом мире? Убивать друг друга?». А что ещё вы можете, люди, так похожие на своих богов?
И тебе становится не смешно. Хорошо, что Эрик Рыжий не видит твоего лица сейчас - он видит только этот Новый Свет, подаренный тобой. Он видит его, выглядывая из своей привычной Тьмы, из Тьмы, которую он везёт с собой.
Это мой приз, - думаешь ты.
Он слишком тяжёл для меня, - понимаешь ты. – Пусть ты и не обрушил его мне на плечи, Тескатлипока, я всё равно этого не перенесу. Я. Бог.
«Что мы будем делать в этом новом мире?».
Вы будете убивать друг друга.
3
Один из легионеров сунул копьём под ребро человеку, раскинувшему руки на кресте.
- Умер царь иудейский, - сказал легионер.
На соседнем кресте засмеялся ещё живой преступник. Легионер устало глянул на смеющегося, потом ткнул копьём и его. Правда, не до смерти.
- Ты тоже умрёшь, - сказал смеющемуся легионер.
- Как и он? – прохрипел подавившийся своим смехом человек.
- Как и он.
Ты стоял недалеко и поэтому видел всё. И человек на центральном кресте, тот, кого назвали царем иудейским, раскинул руки в безумной попытке обнять весь мир. Что он хотел сделать, верящий в себя человек и не верящий в себя бог? Согреть мир? Или задушить в своих объятиях? Молчишь. Как же тебя зовут, богочеловек? Я всё время забываю твоё имя, хотя ты говорил… Имя – как вздох… Иисус! Мир не бросился в твои объятия. Миру милее объятия живых, а ты…
Что ты сделал с бессмертием, данным мною, человек? Кто умер на этом кресте? Царь иудейский? И умер ли?..
- Эй, солдат, - окликаешь ты, - кольни-ка его ещё разок! По-моему, он ещё шевелится!
- Я сейчас тебя кольну, дурак бескровный. Чтоб ты поменьше шевелил своим паршивым языком, - легионеру было скучно. Когда делили одежду приговоренных, жребий отвернулся от него. Сейчас он был зол. На своих более удачливых товарищей, на троих неудачников на крестах, на дурака прокуратора, задумавшего устроить казнь именно в его дежурство, на центуриона, выставившего его на самое пекло, на тебя, без толку болтающего своим паршивым языком. В последнем он прав – на тебя стоит злиться. Ты и сам был зол на себя…
Эй, Иисус, где ты теперь? Неужели, всё было зря? Шутка не удалась. Ну ладно, обнимай свой мир, неудачник…
Олимп. Белоснежная вершина, скрывающая жилища богов, до которых не добраться смертным. Ну, где же вы, братья-олимпийцы? Ну, где же вы, сестры-олимпийки? Вот и я – ваш непутёвый приёмный брат, насмешник Мом! Хотите новую шутку?..
Не хотят. Прежняя была слишком удачна, так что новая будет просто ни к месту. Удалась всё-таки шутка. Он был здесь. А их здесь не было.
- Где олимпийцы, Иисус?
- Я прогнал их.
Шутка удалась. Что же ты не смеёшься, Мом? Хорошо смеётся тот, кто смеётся и тогда, когда ему плохо. Тебе плохо. Тебе страшно. Что же ты не смеёшься?
- Ты убил во мне человека, насмешник.
- Я родил в тебе бога.
- Я убил рождённого тобой бога, Мом. Или – Локи?
- Как тебе будет угодно.
- Я убил рождённого тобой бога. И родился человеком.
- Чтобы верить в себя? Ты ведь не веришь в богов – я помню.
- Забудь. Теперь я верю. Ты убил во мне человека и создал бога. Я убил в себе бога и создал человека…
- А потом ты убил в себе человека. Сам. На том кресте. Ты ведь добровольно пошёл на него? Ты ведь сам отказался от помилования, которое по твоей воле отдали другому?
- Да.
- И сам создал в себе бога - того, в которого поверил. А потом?
- Потом я прогнал богов, в которых не верю.
- Меня ждет та же участь?
- Нет. В тебя я верю – ты есть. Я не верю тебе. Пусть с тобой разбираются те, кто тебе верили.
- Люди?
- Не, - усмехнулся он, - боги. Прежние боги.
- А где они сейчас?
- Не знаю. Они сами найдут тебя.
- Что ты собираешься делать дальше, Иисус?
- Я хочу изменить этот мир. Люди верят в меня.
- Люди верили в человека, которым ты был. Люди верили в человека благодаря тебе. Люди верили в себя. Ты хочешь взамен дать им веру в нового бога?
- Я буду справедливым богом.
- Я знаю. Но людям не нужна твоя справедливость. У каждого из них она своя. И у тебя – своя. Все вы по-своему справедливы – и люди, и боги. А по-моему – нет.
- И кто же справедлив по-твоему, насмешник?
- Ты сам ответил на свой вопрос, наивный бог.
Он понял шутку. Кто справедлив? - Насмешник... Но не стал смеяться. Ему было не до смеха – он хотел менять мир, а это дело серьёзное. А я – насмешник. Я справедлив, потому что не мешаю быть справедливыми другим. Ты будешь справедливым богом, Иисус. По-своему справедливым.
***
- Зелёная Земля, - произнёс Эрик. - Именно так – Зелёная Земля. Я поселюсь здесь.
А я здесь повеселюсь, - подумал ты. Или повешусь со скуки, как самый обыкновенный человек. Как же это скучно…
- Не убивай Бьёрна, Эрик, - говоришь ты ему.
- Почему? Я же обещал.
- Потому что всё время одно и то же. Новые земли должны узнать смерть, а только потом – жизнь. Пусть на этой земле родится хоть один младенец. А то ведь, как начнешь, так оно и будет до самого конца – очень близкого конца. А ты собираешься начать с убийства.
- Это будет честный поединок.
- Это будет убийство. А честный поединок? Слова в утешение дуракам, которые хотят оправдаться сами пред собой.
- Ну вот, ты тоже назвал меня дураком, блаженный. Как и Бьёрн. Хорошо, ты показал мне эти земли, и я послушаюсь твоего совета. Я дождусь первого рождения на этой земле. В этом ты прав – начать стоит с жизни. А потом я убью и Бьёрна, и тебя. За то, что вы оба называли меня дураком.
Он доволен собой. Воин. Моряк. Гроза морей и людей. Господин нового мира. «А потом я убью…». Дурак. Человек. Что с него взять, кроме жизни?
Ты не доволен собой. Насмешник. Шутник. Посмешище для старых богов, букашка для новых. Ты тоже господин этого мира… А потом они начнут убивать друг друга. Дураки. И ты дурак. Такой же человек, как и они – похожий на богов, может быть, чуть больше, чем остальные. Бывший бог. Блуждающий бог. Пора искать дорогу обратно. Тебе наскучила тюрьма человеческого тела. Из неё очень просто уйти, очень просто… Но страшно просто разрушить стены. Вдруг там, за стенами – пропасть? Нет, из тюрьмы ты собираешься прямо во дворец. Ведь когда-то же смог. Блуждающий бог. Заблудившийся человек. Боги терпели тебя, потому что ты иногда смешил их, а ты терпел их только потому, что иногда они смеялись. Но твою последнюю шутку они не поняли, и смеяться над ней не стали. Они посмеялись над тобой, во всяком случае, они так думают. Но последняя шутка была очень удачна – Иисус. И теперь им не до смеха. И не до тебя. Они хотят вернуться, стать прежними… Но они и так прежние – прежние боги. А ты собираешься стать новым богом. Как Иисус? Нет. Как ты. И пусть другие пытаются походить на тебя.
- Да, Эрик, потом ты убьёшь меня. И меня, и Бьёрна, и ещё кого-нибудь. А потом кто-то убьёт тебя, и ты – герой битв и походов, отправишься в пустующую Валгаллу, допьёшь остатки Седов и вин, и будешь рыдать хмельными слезами над своею зря прожитой жизнью и зря наступившей смертью.
- Я проживу не зря, белогубый уродец. Я открыл новый мир и подарю его своим детям.
- Открыл его я, Рыжий. А ты хочешь закрыть его, сделать таким же, как и старый.
- Пусть так. Но зато я буду знать, что прожил не зря.
- Я напомню тебе твои слова в пустующей Валгалле, Эрик. И тогда ты поверишь и поймёшь, что жил и умер зря. И других убивал зря. Потому что даже самые храбрые из твоих врагов и друзей не придут в Валгаллу вместе с тобой. Ты будешь там один – пьяный и печальный, трезвый и печальный, мёртвый и печальный. И они – тоже. Каждый из вас будет там один – один на один с собой и своей тоской.
- Это не смешно, блаженный.
- А я и не пытаюсь рассмешить тебя, Рыжий.
- Тогда лучше заткнись, иначе этот мир и впрямь начнётся со смерти. С твоей смерти, блаженный.
- Я уступлю эту честь другим. Тому же Бьёрну, например.
Эрик захохотал. Эту шутку он понял, эта шутка ему пришлась по нраву. Шутка ли – смерть? Наверное, всё же шутка, раз кто-то смеётся над этим. Неужели, это так смешно?
***
- Я назову эту землю Зелёной Землей, - говорит Эрик.
Очень остроумно, - думаешь ты, глядя на невероятно бурную для этих широт растительность. Суровая земля и вдруг такая красота. Ну, что ж, называй её Зелёной Землей. Гренландия. Очень остроумно.
- Лучше назови её Рыжей, Эрик! – смеётся рыжий Бьёрн.
Очень остроумно, - думаешь ты, глядя на огненные шевелюры обоих бесстрашных мореходов. Рыжая Земля. Вы умеете делать землю рыжей – была бы кровь в жилах. Очень остроумно, гораздо лучше, чем получилось у Эрика. Но звать эту землю всё равно будут Зелёной, какой бы она ни стала, какой бы ни была раньше. Что дальше-то, рыжие герои?
- Я буду жить здесь, - говорит Эрик Рыжий.
- А я здесь, наверное, и умру, - говорит рыжий Бьёрн. – Мне нравится твоя Зелёная Земля, Эрик, я не прочь даже лечь в неё.
- Я тебе это устрою. Потом.
И они оба хохочут. Люди. До тошноты похожи на богов и друг на друга. Что смешного они нашли сейчас в последних словах Эрика? Или – чего смешного не заметил ты?
- Эй, блаженный, как бы мне назвать этот берег?
- Как ни назови, он так и останется берегом.
Хохочут.
- Но если ты хочешь, пусть это будет твой берег. Дай ему свое имя.
Ему понравилась твоя идея.
- Эйриксфьорд, - перекатывает он на языке сладкий вкус нового названия. – Эйриксфьорд… Эйриксфьорд! Моя земля!
Это моя земля, Эрик, - думаешь ты. Как бы ты её ни назвал, она останется моей землей. И берег останется берегом, и волна – волной, и человек – человеком, и бог - … Всё выходит боком. Комом да колом. Как бога ни назови, он останется. Вот так-то. Эйриксфьорд? Пусть будет Эйриксфьорд.
Эй, Дымящееся Зеркало! Не жалеешь о проигрыше? Или у тебя есть кое-что ещё, получше этой, совсем ещё зелёной земли? Где те люди, что верят в тебя, и поят тебя своей кровью? Их нет здесь. Значит, есть где-то ещё? Мой выигрыш. Я честно выиграл этот мир у тебя, Тескатлипока, почти ни разу не обманув тебя. Почти. Хотя, ладно, не стоит меня особенно почитать, я ведь сейчас и не бог даже. Почти. Почти не бог, но всё-таки – бога ведь как ни назови… Хоть человеком.
Хоть человеком – лишь бы быть. Что там говорил человек с именем-вздохом? «Я верю в себя»? Ты прав в этом. Я тоже верю в себя, как и раньше. Нет, не как раньше. Раньше я не верил ни во что и ни в кого кроме себя. А теперь мне просто больше ничего не остаётся… Только в себя. Всё в себя, весь мир. В себя. Не слишком ли много? Нет, в самый раз. В который уже раз.
- О чём задумался, блаженный? Выпей с нами! И расскажи ещё о каких-нибудь мирах. Теперь я поверю тебе даже быстрее, чем Эрик.
Это Бьёрн. Ему тоже хочется свой мир, он завидует Рыжему. "Что я, не рыжий что ли? – думает он. – И я хочу мир!".
И он назовет свою землю Рыжей Землей, и берег назовет Бьёрнсфьордом. А ещё он хочет уплыть подальше от Эрика, который обещал, что убьёт его здесь. От Эрика, который всегда держит своё слово.
- Хочешь, блаженный, расскажу тебе по секрету, почему Эрик с такой лёгкостью согласился с твоими баснями о новом мире? – дышит тебе в ухо кислым винным перегаром Бьёрн. – Молчишь? Так я расскажу. Он совершил убийство, наш Эрик, младший сын своего отца. Его изгнали, ему не было больше места в старом мире, ему нужен был новый, в котором он был бы неподсуден, в котором он смог бы стать сам себе судьёй - себе и другим. И тут появляешься ты со своими новыми мирами…
Ну, конечно. Как всё просто! Он совершил убийство и бежал. А что же он будет делать в этой новой земле? «Мы будем убивать друг друга»… Или, может быть, он, наоборот – хочет изменить свою прежнюю жизнь? Хотя… Как человека ни назови, он останется человеком. Он совершил убийство и бежал. И здесь они будут убивать друг друга.
- Слушай, блаженный, у тебя есть ещё какой-нибудь завалящий мирок? Самый захудалый – я возьму не торгуясь!
- Не торгуясь – это силой?
- Ха-ха-ха! Мне всегда нравились твои шутки, блаженный! Ну, так как насчёт мира?
- У меня есть для тебя подходящий…
Прости, Эрик, ты не сдержишь своё слово в этот раз. Ты не убьёшь рыжего Бьёрна в своём новом мире. В моём новом мире я убью его сам.
- Об этом не стоит говорить на глазах у всех, Бьёрн.
Он соглашается с тобой. Он бормочет что-то насчёт того, что и у глаз бывают уши, и вы вдвоём отходите в сторону.
- У меня есть для тебя подходящий мир, Бьёрн. Мир иной.
Это другой мир. Здесь нет Зевса и Одина с их пьяными шайками, и их дурацкие проклятия не тяготеют над этим новым миром. Твоим миром. Ты выиграл его, ты его бог. Ты – злой насмешник Мом, ты – блуждающее божество – Локи. Ты снова бог.
- У меня есть для тебя подходящий мир, Бьёрн.
И хмельной богатырь седеет от страха. А позади него открывается дверь. В подходящий мир. В мир, который подходит ко всему и ко всем, в мир, к которому подходим все мы. В мир иной.
- Забери это ничтожество, дочь.
- Хорошо, отец.
Твоя дочь. Хозяйка мира мёртвых. Хель. Отныне она и твоя хозяйка, Бьёрн. Слушайся её во всём. А, впрочем – куда ты денешься? Очень подходящий мир.
- Ты останешься здесь, отец?
- Да, Хель.
- Надолго?
- Пока не знаю. Как там Фенрир?
- Братец? Спит, что ж ему ещё делать?
- Не стоит его будить. Пока…
- Не буду. Не задерживайся слишком среди людей, отец, ты станешь слишком похож на них.
- Не бойся, Хель, я уже не стану на них похож. Уже…
- До свиданья, отец.
- До свиданья, дочь. Прощай, Бьёрн. Сказать тебе по секрету, кто я?
Ты не будешь тратить напрасно слова. Он понял всё сам. И когда-то рыжая шевелюра мертвеца теперь бела, как снег. Да, Бьёрн, ты узнал меня. И мне даже не пришлось убивать тебя. Это хорошо.
До чего же приятно вновь почувствовать себя богом! И до чего трудно вновь нацепить на лицо блаженную улыбку идиота. Но роль нужно играть до конца.
Как ты назвал эту часть моего мира, Рыжий? Зелёная Земля? Ну что ж, могло быть и хуже. Могло. И будет.
***
Эрик был пьян. Эрик был весел. Он был доволен и, пожалуй, даже счастлив. Беглый убийца, доставивший тебя в новый мир. Забавно, правда? Убийца, доставивший в новый мир… И он чем-то обеспокоен.
- Где Бьёрн, блаженный? Ты не видел его?
- Нет, - отвечаешь ты. В конце-концов, почему бы тебе – богу – и не солгать? Особенно, когда тебе верят. Люди ведь верят в богов. Что с того, что Эрик не знает, кто ты на самом деле? Главное, что он верит. И поэтому ты лжешь.
- Нет, я не видел его.
Что получают от веры смертных другие боги? Да, приятно, но не более того. А они кичатся этим – в нас верят! Может, потому и кичатся, что сами уже не верят ни в себя, ни себе? А вера сотен, тысяч людей – это соблазн. Соблазн для лжи. И они лгут в ответ на их веру. Наверное, потому и не верят в себя и себе, потому что знают, что лгут. А люди верят. Потому что не знают.
- Да куда же он провалился?!
- Может, туземцы? Пошли отряд…
- Да пошёл ты! Не буду я его искать! И людей не пошлю. Люди переплыли океан, людям нужен отдых. Людям нужно вино и пиво. А Бьёрн? Кому он нужен? Мне сейчас куда важнее моя жена.
- И куда же она тебе важнее, Рыжий?
- Туда! – и он с хохотом показывает, куда именно. А потом он замечает и свою жену, и показывает ей то же самое. Она с улыбкой подходит к вам, а потом они уходят. Рыжий ещё обернулся напоследок:
- Не хочешь присоединиться, блаженный?
А потом эти двое, он и она, хохочут. Нет, не хохочут, не смеются – ржут. Звери. Ты не хочешь к ним присоединиться. Пусть уж сами.
Короли морей везли с собой женщин и скот. И то, и другое могло понадобиться в новом мире, если бы он нашёлся. И он нашёлся, и они понадобились. Давай, Эрик, пусть твоя жена родит тебе первенца здесь. Старайся там. Но я не буду присоединяться, ты должен всё сделать сам.
Женщины и скот – что ещё может понадобиться в чужих землях настоящим людям? Людям, для которых разница между женщиной и коровой только в том, что корова даёт еду, а женщина кроме того ещё и просто даёт. А так – какая разница? Для некоторых и этой-то нет. Настоящие люди. Скоты.
- Эй, блаженный, хочешь выпить с нами?
Это молодые герои, которые не брали с собой женщин. Им достаточно и скота. В смысле, чтобы еду давали. А женщины? Нужны, конечно. Здесь и поищут. Может, порубятся из-за баб со своими более опытными вожаками. Но пока они хотят жрать и пить. Скоты. Пьяные скоты. Есть ли для них разница между бабой и тёлкой? С пьяных-то глаз они и друг друга не особенно отличают ни от тех, ни от других. Вон тот, с совсем уже осоловевшими глазами, подмигивает тебе… Тьфу!
- Нет, я не хочу с вами пить.
- Ты нас не уважаешь?!
Ну вот. Море осталось за спиной. А теперь им море стало по колено. И что-то ещё, что тоже по колено, встало… И в самом деле – скоты. Они ведь собираются тебя использовать вместо женщины. Смешно? Нет, противно.
- Мы тебя заставим уважать настоящих мужчин.
Ну, это вряд ли. Потому что вы – ненастоящие.
И ты делаешь вид, что собираешься убежать, а когда слышишь их нарастающий топот за спиной, поворачиваешься. Так, чтобы они все увидели твоё лицо. Не блаженного дурачка, а твоё… Увидели. И ты вновь отворачиваешься и уходишь. Ну, настоящие мужчины, что там у вас по колено? Море. Просто мокро? И настоящие мужчины побрели заливать свой страх хмелем. И, глупо ухмыляясь, будут оправдываться друг перед другом, что не очень-то они тебя и хотели… Того… Это… Да нужен ты им! Да и вообще, шутили они так. А лицо ты его видел?.. Да показалось, наверно… И мне, наверное…
А потом море снова станет по колено настоящим мужчинам. А потом они забудут, что увидели сегодня в твоём лице. Но лезть к тебе больше не будут. Рука не поднимется… В смысле, и рука тоже не поднимется. На тебя. Скоты.
Когда-то я сказал тебе, человек с именем-вздохом, что все люди - свиньи. Я обманул. Свиньи гораздо лучше. А эти люди – скоты. Не свиньи, не коровы, не овцы… Просто другая порода скота – люди. Ты родился в хлеву, ты должен это понимать. Но ты, похоже, не понял. Или чего-то не понимаю я? А что тут понимать-то? Я говорю о том, что вижу. Ты – очень редкое исключение, человек с именем-вздохом. А исключения, они только подтверждают правила. Так что я не верю в людей. Только в себя. И это даже не смешно.
4
Как там теперь зовётся этот берег? Эйриксфьорд? Да, именно так. На берегу пусто. Где-то за спиной – зелёная земля и усадьба Братолид, построенная Рыжим. А по этой усадьбе ходит гордо и устало, покрикивая на девок, хозяйка – жена Эрика. В положении. Скоро в этом мире родится первый местный викинг. Самый первый. И скальды будут воспевать мужскую силу Рыжего и женскую слабость его супруги. Слабость, уступившую силе, чтобы создать новую силу или новую слабость – новую жизнь. Пойте скальды. Эти люди всё же достойны песен, до какой бы степени они ни были людьми. Вверх таких не берут, но поют и про таких. Люди.
Зелёная земля. Плодородная и богатая. Щедрая на подарки. Но в этом есть что-то не то. Эй, Зеркало, что ты подсунул мне? Где люди, угощающие тебя своей кровью? Я не видел ни одного. Правда, я и не ходил ещё далеко. А куда? На север? Там лёд и холод. Если там и есть люди, то они мало чем отличаются от этих, в Братолиде, на которых сейчас покрикивает благоверная Рыжего. На юг? Да, на юг и на запад. Самому?
- Здравствуй, Мом.
Кто это? Тебя давно уже никто не называл этим именем. Олимпиец? Один из мелких водных божков? Нет, не из мелких.
- Здравствуй, Посейдон.
- Значит, меня ещё можно узнать? Или ты просто хотел польстить незнакомому чужаку?
- Не льсти себе надеждой – я не льщу никому, Посейдон. А тебя всё ещё можно узнать. Хоть и с трудом.
- Ну, без труда, как говорится, не узнаешь и Посейдона в пруду.
- В пруду? Ты же, вроде, владыка морей. Или нет?
- Или нет. Это ведь была твоя шутка?
- Это не шутка, олимпиец.
- То-то мне совсем не смешно. Я уж думал, что просто не понял шутки, а оказывается, никто и не шутил. Зачем ты сделал это?
- Что?
- То, на чём ты сейчас сидишь. И я говорю не о заднице.
- Да, я понял. Это земля, новая земля. Но я не делал её.
- А что же ты делал?
- Я играл. И выиграл. Как когда-то играл и проиграл любимую тобой Атлантиду.
- Я думал, что ты шутил, думал, что просто я чего-то не понял.
- Теперь-то понял?
- Да, конечно. Но у кого ты выиграл это?
- У глупого бога.
- И как его зовут?
- Тескатлипока – Дымящееся Зеркало.
- Нет такого бога.
- Я спрашивал его, знает ли он Посейдона. Он мне сказал, что такого бога нет.
- Он лжец!
- Но он бог. А кто теперь ты, олимпиец?
- Я – бог. Бог – это навсегда.
- Расскажи это кому-нибудь другому. Расскажи, когда тебя перестанут узнавать. Это и сейчас уже делают с трудом…
- Без труда, Мом. Меня уже давно не узнают. Ты первый, кто смог меня узнать за столько лет.
- За сколько?
- Я не считал. Я отвык считать время и считаться с ним. Вот и просчитался. Только ты и смог меня узнать, да и то – с трудом.
- Это потому, что я злопамятен. Я не забываю сделавших мне зло.
- Но теперь-то мы в расчёте?
- Теперь да. А как там остальные олимпийцы?
Молчит. Ему не нравится то, о чём ты ему напомнил. Или ему не нравится то, что ты вообще вспомнил об этом? Об остальных?
- Ты помнишь этого нового бога? Яхве-Иисуса? Из-за которого мы тебя и… Ну, конечно, помнишь. Он низвёл нас до уровня какой-то грязной нечисти…
- Вы давно уже на этом уровне.
- Что? Да, наверное, ты прав. Но он указал нам, какими мы стали. Как это говорится у смертных? Спустил нас с небес на землю. Потом нас звали бесами, фанатики гнали нас, норовили засунуть в свиней и загнать в море – что за глупая выдумка? Нас жгли, вешали, топили… Снова и снова. И это было больно. Хотя, мы привыкали со временем… Единственное – они верили в нас. Пусть не как в богов, а как в бесов, но верили. Угадай, я сейчас кто?
- Никто.
- Не угадал. Я сейчас чёрт. Морской чёрт.
- Ну, и чёрт с тобой! Что дальше-то?
- Дальше? Дальше новый бог ушёл. Далеко ли, близко ли – не сказал. Просто ушёл. Дальше.
- Или выше.
- Что? Да, наверное, ты прав. Но он ушёл, неважно, дальше или выше. А мы остались.
- И опускались. Всё ниже и ниже.
- Да, было. Мы старались подменить его. Люди не верили, что мы – это он, но они верили, что мы – это мы. Уже не боги, а нечисть… Но они верили в нас, насмешник! Людям ведь не нужны заоблачные высоты.
- Да, они так похожи на своих богов.
- Да. Но мир остался без богов. Старые низвержены – нас уже и богами-то не назовёшь, а новый ушёл. Тебя – тоже нет. Люди одни и остались…
- Может, это даже лучше, что одни?
- Ты видел этих людей? Ты давно не был там. Кстати, давно ты здесь?
- Наверное, давно. Но я, как и ты, отвык считать время и считаться с ним.
- Ты вообще ни с кем и ни с чем не считался, Мом.
- И не собираюсь. Я считаюсь с собой: на первый-второй рассчитайсь! Первый! Я! А всё остальное – второе, и все остальные – вторые. Ну, так что там с людьми?
- Они верят в ушедшего бога, Мом. Они молятся ему, верят в него, убивают во имя его и умирают за него…
- Я же ему говорил… А он… Умру за всех… Они всегда понимали не так. Убивают и умирают, говоришь? Но верят? Значит, ничего не изменилось?
- Только мы.
- Да какое мне дело до вас?!
- Ты - бог, Мом. Я чувствую это. Научи и нас. Когда-то ты научил нас становиться людьми – это была хорошая забава. Научи же нас снова быть богами, Мом. Ты же умеешь!
Ты молчишь. Тебе не жалко его. Да, он прав, ты умеешь. Умеешь быть богом. Но для этого ты когда-то научился быть человеком. Когда-то, ещё не будучи богом. Пусть учатся и они. Сами.
- Учитесь сами, Посейдон.
- Мы не можем, - скулит он. Противно. И это – бог?
- Ты веришь в богов, Посейдон?
- Конечно. Мы же есть.
- Так почему же ты не веришь в себя? Какой же ты бог?
Он ещё долго смотрит тебе в глаза. Ты отворачиваешься и уходишь. Какой же он бог? А какой ты? Да такой же, как и все – похожий на людей. Как все. Противно. И не смешно.
Ты натягиваешь на лицо маску блаженного и поворачиваешься к Посейдону. Пусть увидит, какой ты бог. Такой же, как и все. Как человек. А потом ты уйдёшь к людям. Таким же, как и все. Как боги. Они ведь так похожи. Как и мы. Учись, Посейдон.
- Иди сюда, блаженный! Ты расскажешь мне сагу. И не важно о чём, ты главное рассказывай. Мне всё равно, я просто хочу тебя слушать. Ты умеешь говорить, и твои слова обычно сбываются.
Это Рыжий Эрик. Человек. Такой же, как и все – как люди, как боги. И ты расскажешь ему сагу о великом походе, об открытии Зелёной Земли, о храбрецах и красавицах, и о том, что у него будет трое сыновей, которые пойдут дальше отца и будут целовать перед походом изображения нового бога, бога, убитого людьми. Бога, которого давно уже нет. Бога, который не как все, который сам по себе – и человек, и бог…
Эрику всё равно, что ты рассказываешь. Он просто любит тебя слушать, потому что говорить ты умеешь. И он слушает – тебя, а не то, что ты говоришь. Ты и сам себя не слушаешь.
Эрик сегодня непривычно и неприлично трезв. Сегодня жена подарит ему наследника.
- Ты говоришь, что их у меня будет трое?
Всё-таки слушает. Это потому, что трезв. Это редкость.
- Да, трое.
- Это хорошо.
И он замолкает. И ты. Вы ждёте. Первого человека на этой земле.
- Как ты назовёшь его, Рыжий?
- Лайф. Лайф Эриксон – звучит?
- Звучит. Лайф. Значит – жизнь? Хорошее имя.
- Ещё бы! Первенец! Вырастет настоящим мужчиной.
- Да.
- Расскажи ещё что-нибудь, блаженный. А лучше спой.
И ты поёшь. А потом от усадьбы раздается крик. Первый крик. Новая жизнь.
- Слышишь?!! – орёт Эрик и бежит туда.
- Слышу, - говоришь ты ему вслед.
Почему младенцы начинают свою жизнь с крика? Они боятся. Боятся этого мира, который видят. Этих людей, на которых станут похожи. Этих богов, на которых похожи эти люди.
И правда страшно.
***
Дождь. Сначала редкие крупные капли барабанили по покрывалу зелёной земли, а потом они соединились в один сплошной поток. Если смотреть в сторону моря, то и не различишь, где море, а где всё остальное. Стена. Смеющаяся густая масса воды сверху, сбоку… Вокруг. Дождь. Такой же, как и везде. Или не такой? Нет, точно такой же. Новый мир ничем не отличается от старого. Он такой же серый, хоть Рыжий и назвал его Зелёным. Серый мир. И такой же серый дождь.
- Дождь, ты – серый и скучный, - говоришь ты потоку воду с неба.
- Тлалок-тлалок-тлалок, - отвечает дождь.
- И не спорь со мной, дождь. Ты – серый, - снова говоришь ты.
- Тлалок-тлалок-тлалок, - снова не соглашается дождь.
- Серый-серый-серый, - бубнишь ты в ответ. Хотя уже сам сомневаешься в своих словах. Потому что тебе не скучно больше. Тебя забавляет этот спор.
- Тлалок-тлалок…
- Серый-серый…
А потом часть капель застывает в воздухе недалеко от тебя, сложившись в фигуру мальчишки со странными глазами – как у совы. Это длится недолго и в следующее мгновение капли - опять просто капли, - рушатся на землю. Ты усиленно трёшь глаза и на всякий случай цепляешь на лицо идиотскую улыбку. Дождь уже не кажется тебе скучным. Совсем не кажется. Или всё-таки показалось?
Кто-то подошёл к тебе сзади и похлопал мокрой ладонью по плечу.
- Я не серый, - сказал кто-то.
Ты, продолжая улыбаться, поворачиваешься к нему.
- А какой же ты?
- Я белый, - говорит кто-то.
- Белый кто? – спрашиваешь ты.
- Я же говорил – Тлалок. Или, если хочешь, Чак. Белый Чак. Где-то здесь сейчас носится белый Павахтун – местный ветер, и ходит, делая вид, что поддерживает землю, белый Бакаб. Они, конечно, мелюзга, но без них мне было бы скучно. А серым ты называешь меня зря. Я белый. На востоке – красный, на юге – жёлтый, на западе – чёрный, а здесь – белый. Или ты этого не знаешь?
- Я вообще мало что знаю, бог. Я несчастный блаженный дурачок, и я не так давно в этой земле, - лепечешь ты, заискивающе глядя в совиные глаза собеседника.
- А откуда ты?
- Оттуда, - неопределённо машешь ты в сторону моря.
- Но ведь там никого нет, - говорит он.
- Я не знаю, я давно там не был, - говоришь ты. – Тебе виднее, белый Чак.
- Зови меня Тлалоком. Мне больше нравится это имя. Оно значит – Заставляющий расти.
И дождь вокруг вас бормочет своё «тлалок-тлалок-тлалок», и трава на глазах вырастает в два раза. Ты делаешь изумлёнгое лицо. Твоё изумление в сочетании с идиотской улыбкой смешат Тлалока.
- Ты забавный, - говорит он. – Хочешь ко мне в Тлалокан?
- А как туда попасть?
- Очень просто. Я могу убить тебя молнией, утопить, наслать водянку или подагру…
Нет уж, мне такой способ не подходит, - думаешь ты. О чём ему и говоришь.
- А как-нибудь по-другому нельзя?
- Нет, только так. По-другому – от яда, или там от огня – это дорога в Миктлан. У меня в Тлалокане лучше. Соглашайся, смертный.
- Дай мне время подумать, бессмертный Тлалок, - просишь ты.
- Хорошо. Я ещё вернусь. Ты придумай за это время, как бы ты хотел умереть. А потом, у меня, мы с тобой от души повеселимся.
И Тлалок-Чак рассыпается каплями дождя.
Тлалок-тлалок-тлалок.
Серый-серый-серый.
Бог. Ничем не лучше тех, в старом мире. «Придумай, как хочешь умереть. А потом повеселимся». Весельчак! Весел. Чак. Белый он, видите ли! Серая глупость! Придумай, как хочешь умереть! Как же я хочу умереть! Но чтобы ничего уже не было – ни Валгаллы, ни Миктлана, ни Тлалокана, ни рая, ни ада, ни богов, ни людей. Но так не бывает. Потому не хочу и умирать.
А потом ты встаёшь и идёшь сквозь дождь. В усадьбу к Эрику. Весельчак Тлалок зря не задержался. Он увидел бы сухое место там, где ты сидел, разговаривая с ним, и сухие следы там, где ты ступал, уходя после разговора. Да и волосы, и одежда твоя сухи. Он просто не заметил этого, этот очередной серый бог, каким бы белым он ни был.
- Где ты был, блаженный?
- Я слушал дождь.
- И что он сказал?
- Он сказал: «тлалок-тлалок-тлалок».
- Ерунда какая-то. Глупый дождь. Ты, блаженный, говоришь куда как интереснее. Расскажи что-нибудь. А лучше спой.
Ты прав, Эрик. Это глупый дождь. А я говорю куда как интереснее. А пою я ещё лучше. Слушай.
***
Недавно Рыжий дал тебе имя. Я, говорит, устал звать тебя блаженным. Благо ты действительно мне принёс, но звать тебя блаженным не хочу. Не звучит. Помнишь, говорит, Бьёрна? Его, говорит, нет больше с нами, так что имя свободно. Будешь теперь Бьёрном Херлофсоном.
- Буду, - согласился ты. И больше никто не звал тебя блаженным. Может, потому, что не очень-то и велико данное тобою благо? Кто ж их людей разберёт. Они дали тебе имя, уравняли тебя с собой, и ты перестал быть для них блаженным. Даже обидно. Просто человек, как и они. Обидно ли? Или всё же приятно? Разберёшься потом.
- Бьярни! – кричит жена Рыжего. – Присмотри за Лайфом! Он ни с кем кроме тебя сидеть не хочет.
Нет, они не до конца уравняли тебя с собой. Ты – мужчина, который может сидеть с детьми и петь песни, но не сражаться и охотиться. Ты – не такой, как они, как настоящие мужчины. Но их женщины видят в тебя настоящего мужчину, даже когда ты играешь с их детьми. Женщины, они вообще видят больше мужчин. Каждая женщина в чём-то богиня – в том, что она способна создать нового человека, новую жизнь. Их мужчины могут эту жизнь только уничтожать – на охоте, на рыбалке, на войне… Потому и звучат во многих языках смертных слова «мужчина» и «человек» одинаково. Потому что мужчины – просто люди. А женщины – они в чём-то богини. И они видят в тебе больше, чем просто мужчину, чем просто человека. Ты мог бы взять любую из них и получить от неё всё, что хочешь. Но не будешь. Пусть смотрят, пусть видят в тебе больше, чем просто человека. Ты не будешь делить ложе с ними – красивыми и не очень, скромными и развратными, худыми и полными, молчаливыми и хохотушками… Не смотри на меня так, красавица, не надо. Ты недавно родила своему бородатому мужу наследника, а теперь не против сделать то же и для меня. Не надо, не смотри так. Ты готова к любви бога? А любить бога – готова? Ты даже не веришь в богов, красавица, потому что сама немного богиня, как и любая из женщин. А если ты даже не веришь в меня, какая может быть любовь? И что за плоды принесёт эта любовь? Ты готова родить нового Фенрира-волка? Или змея-Ёрмунганда? Не смотри на меня так, я знаю, что не готова. Веди меня к своему сыну, немного богиня, я посижу с ним. А ложе ты будешь делить со своим бородатым муженьком и принесёшь ему ещё парочку похожих на него крикунов. Но пусть они в чём-то будут похожи и на тебя – немного богиню. Смогут ли? Они ведь будут просто людьми. Настоящими мужчинами…
- Привет, Лайф Эриксон.
Смотрит. И видит. Дети тоже в чём-то боги. Они ещё помнят что-то из того, что бывает до рождения, они ещё верят во что-то, что будет после смерти, потому что знают, пока ещё знают. Взрослые так не могут, даже женщины, которые в чём-то богини. Потому что дети тоже в чём-то боги, но в чём-то другом.
- Ты хотел бы быть богом, Лайф Эриксон?
Молчит. Думает. Нет, не стоит тебе, маленький человек, становиться богом. Становись человеком, но таким, чтобы люди завидовали.
- Я завидую тебе уже сейчас, Лайф Эриксон.
Да, ты завидуешь ему. Он только-только увидел жизнь, ему ещё столько предстоит увидеть… В отличие от тебя, увидевшего эту жизнь очень давно, так давно, что теперь она уже давно не удивляет тебя. Старается, но не может. Жизнь. Может, стоит умереть? А потом родиться снова? Но по-настоящему снова – так, словно не было ничего до. Чтобы всё было ещё впереди. Когда-нибудь ты попробуешь так и сделать.
- Хочешь, я расскажу тебе о боге, который ушёл, поняв, что он – просто бог? О боге, которого нет. Потому что он не верит в богов. Он верит в себя. Его имя – как вздох…
Слушает. Верит. Люди склонны верить в богов. Даже больше, чем в себя.
- Не верь мне, Лайф Эриксон. Или верь – решай сам. И делай, что хочешь. Хочешь, я расскажу тебе о прекрасном мире, расположенном на закате от твоей родной Зелёной Земли? Ну, слушай…
Он слушает. А ты лжёшь ему. Ты сам ещё не видел этого мира на закате. Но ничего – ещё увидишь. А пока придумывай. Пусть верит и не верит. Пусть и сам захочет увидеть. Пусть увидит… И тебе поможет увидеть. Потому что тебе нужен новый проводник, который введёт тебя в новый мир. Человек, который первым станет на берег того мира на закате, куда ты стремишься. Эрик Рыжий привёл тебя в эту Зелёную Землю. Пусть же его сын приведёт тебя дальше. Меняются имена проводников, меняется твоё имя… Что ещё меняется?
- Ты уже спишь, Лайф Эриксон? Что снится тебе?
А тебе, Бьёрн Херлофсон, блуждающий бог с бледным лицом и злыми шутками? Что снится тебе?
Мне снятся сны.
***
- Дай мне корабль, Рыжий.
- Куда ты собрался, Бьярни?
- На закат.
- Что ты не видел там?
- Я не видел, куда прячется каждый вечер солнце.
- Послушай наших скальдов.
- А они видели это?
- Нет, но они могут рассказать.
- Я тоже скальд. И я могу рассказать. Но я хочу увидеть. Хоть краем глаза, хоть издали. Дай мне корабль, Рыжий. Или лодку. Или…
- Я дам тебе лодку и людей. И ты мне всё это вернёшь. Но я не понимаю, что ты хочешь увидеть на закате, Бьёрн? Я когда-то бежал, совершив убийство. А ты?
- А я бегу, чтобы не совершать убийств. Мне скучно, Рыжий. А убийство здесь – единственное лекарство от скуки. Поэтому я бегу.
В самом деле, зачем ты стремишься туда, Локи? Новый мир. Чужой мир. И ты чужой для него. А чтобы стать в нём своим, ты должен… Нет, не ты – в этот мир должны сначала ступить люди из твоего мира. Не боги, а именно люди. И уже только вслед за ними – ты, бог. Кто мог подумать, что это так сложно?
Извини, Лайф, Эриксон, но сначала я попробую без тебя.
Эй, Зеркало, я собираюсь рассмотреть поближе свой выигрыш. Надеюсь, всё без обмана?
5
Тебя давно не называли блаженным, ты ещё даже был опечален этим. Но теперь, на третьей неделе плаванья, ты услышал за спиной шёпот бородатых моряков, рассуждавших о том, что Рыжий постоянно идёт на поводу у этого блаженного (всё-таки, не забыли ещё!), что да, конечно, этот придурок довёл нас до новой земли, но сейчас он доведёт нас до белого каления, что на закате нет, и никогда не было никакой земли, разве что, Свартальхейм – земля злых духов. Ещё они говорили о том, что пора бы окунуть тебя в воду, причём, можно и не доставать обратно, а плыть назад, и Рыжему сказать, что блаженного утянул змей Ёрмунганд…
Тебе было скучно слушать их. И ты верил, что на закате есть земля – Тескатлипока слишком глуп, чтобы обманывать, он не мог выбросить в этот мир только одну занюханную Зелёную Землю. К тому же ты видел Тлалока… Земля есть, и ты собираешься её увидеть.
А они говорят о земле, которая не так далеко, если, конечно, плыть не вперёд, а вниз, и что если привязать к твоим ногам жернов, то ты достигнешь, наконец, своей новой земли. И возвращаться не захочешь. Или не сможешь. И жернов подходящий – вон он лежит…
- Земля!
И жернов уже забыт. Люди – что с них взять? Что им дать?.. Разве что, ещё парочку новых миров.
- Закатная земля, - говорит кто-то. Земля. Берег. И там… Люди? Бородатые моряки рядом с тобой не в силах различить этих людей, потому что и сами всего лишь люди. Но ты – бог. Теперь и здесь ты уже снова бог, потому что здесь были, теперь уже были люди твоего мира. Теперь и этот мир - твой…
- Здравствуй, отец, - ударило волной в борт.
Нет, конечно, не волной.
И моряки в ужасе отскакивают от бортов, хватая верные секиры и копья, которые всё равно вряд ли помогут теперь. Морякам было чего испугаться. Зря ты пришёл, сын. Ну да ладно…
- Здравствуй, Ёрмунганд. Как тебе эта новая земля?
Гигантский змей медленно, лениво, будто любуясь самим собой, изгибает чудовищные, какие-то отвратительно красивые, пугающие, но завораживающие невольного зрителя, кольца своего огромного тела. Закончив плавное движение, при этом даже, кажется, не потревожив водной глади, будто сам был её естественной и неотъемлемой частью, змей глянул в сторону недалекого берега.
- Она такая же, как и старая, отец. Может, даже более старая. Зачем она тебе?
- Это игра, сын.
- Ты всегда любил играть, отец.
- Я и сейчас люблю, просто никак не могу придумать новую игру.
- А ты уже пробовал поменять правила в старых?
- Пробовал. Именно поэтому и ищу новые игры. Потому что предпочитаю играть вообще без правил. Я сам – правило.
Немигающие глаза огромного змея на миг останавливают свой взгляд на тебе, будто пытаются заглянуть внутрь. Что, сын? Увидел что-то новое в своём отце?
- Ты напугал моих спутников, Ёрмунганд. Как я теперь заставлю их высадиться на берег? А без этого я сам не смогу на него сойти.
- Приплывёшь ещё раз – с более храбрыми моряками. У тебя ведь много времени.
- И то правда. Ну ладно, прощай, сын.
- Прощай, отец.
Змей рисует несколько кругов перед кораблем и скрывается в глубине.
- Что застыли, трусы? На весла!
- Ты как хочешь, Бьярни, а мы к берегу не поплывём! Если очень хочешь, можешь плыть туда сам, мы даже поможем тебе покинуть этот корабль трусов, как ты нас назвал, смельчак. Мы не поплывём к этому берегу – это не угодно богам. Сам змей Ёрмунганд преградил нам путь!
Ты не стал спорить. Зачем? Придётся, видно, приплывать ещё раз, с более храбрыми моряками. У тебя ведь много времени.
- Ладно, поворачиваем!
Хорошо ещё, что они не слышали твой разговор с сыном. А-то бы точно отправили к берегу пешком, а сами – на вёсла, и к Рыжему, в Гренландию. Или сами пешком по волнам – кто знает, что случилось бы, узнай они, кто ты на самом деле. А теперь придётся плыть ещё раз, потому что сначала на этот берег должен ступить человек. У тебя ещё есть время.
***
Это невыносимо больно – умирать. А когда это ещё и не первый раз… Ты дал мне вечную жизнь, злой бог, но ты не дал мне бессмертия. И я умирал – раз за разом, чтобы вечно жить. Раз за разом. Сколько ещё?
Люди не поняли. Ни один не понял. Они все - как тот легионер, что лениво кольнул тебя копьём в бок. Копьём в бок – и ты бог. Хороша дорога в небеса. И сами небеса – пьяные убожества, зовущие себя божествами, любующиеся сверху на убожества, зовущие себя людьми…
О небо, что я говорю? Я ли говорю, свои ли слова? Это очередная твоя шутка, белолицый насмешник Локи. Я убил в себе рождённого тобою бога, я создал своего бога в себе сам. Но умею ли я создавать богов? И имею ли право? Я верю в себя. Я верил в себя. Я – человек. Я – бог. Я – убожество. Что я мог дать этим людям? Я дал им всё – даже свою жизнь. И они взяли. Легко, с поцелуем. Ты не предал меня, Кариотиец, ты мне всё объяснил. Более честно, чем другие, которые не сделали этого открыто, скрыли это в себе. Эх, возлюбленный мой ученик Семеон-Пётр, чьё имя значит «твёрдый, как камень»! Я думал, что ты твёрд, как камень, в своей вере, ведущей тебя к знанию и свету. Но твой косный, мелкий разум оказался непробиваемым для упавших на него зёрен. Твёрдый, как камень. Твердолобый! Ты помнишь кричавшего на заре петуха? Ты успел отречься от меня три раза? Ты успеешь и больше, потому что петухи будут кричать каждое новое утро, а ты будешь отрекаться – вновь и вновь. Спасибо тебе, Иуда Кариотиец, ты был честен. Ты честно заработал свои деньги и также честно сунул шею в петлю. Я не поведу тебя в рай, Кариотиец, потому что и сам не пойду туда. Но ты достоин его больше остальных. Утончённый красавец, влюблённый в себя. Я в себя верил, ты себя любил. На что мы надеялись, ответь мне ты, тот, кого назвали предателем? Я знаю, что ты полюбил и меня. Прости, но я не сторонник однополой любви, красавец Кариотиец, по которому сходили с ума прекраснейшие женщины, многие из которых начинали верить мне только потому, что любили тебя - а ты был рядом со мной. Ты был честен. Что сказал ты, целуя меня? Нет, не им, а мне. «Не мне, так и никому»,- сказал ты. Спасибо, ты хотя бы не лгал. И ты любил меня, в отличие от этих твёрдых, как камень, лицемеров. Из-за любви ты отдал меня на смерть, из-за любви ты пошёл на смерть сам. Человек. А я? Я бог. Теперь действительно бог. И я тоже пошёл на смерть из-за любви. Любви не к себе, не к тебе, Иуда, – из-за любви ко всем. Они не поняли. А кто поймёт? И где этот кто?
Зачем ты так зло пошутил, Локи? Бог тебе судья. Бог, который в тебе, бог, который ты.
Эти люди кричат о Страшном Суде, о годах страха и смерти, что я принесу им, желая облагодетельствовать. Как они могут думать о подобном? Они думают, что судить их буду я – Бог, и их пугает этот суд, страшный суд. Они не могут понять, что я не буду судить. Они сами будут судить себя - и это будет действительно Страшный Суд. Самый страшный. И я здесь не при чём. Нет, бог им не судья. Во всяком случае, не тот, кого они привыкли считать богом. Я, Локи, Один, Зевс, Перун… Мы не будем участвовать. Будет бог иной, бог, который в них, тот бог, которым является каждым из них – вот он судья. Страшно? Ещё нет? Конечно, нет. Они пока ещё думают, что судить их будет кто-то другой. Нет уж! Сами! Как это сделал Кариотиец Иуда. Справедливо и беспристрастно. И ничего нельзя утаить от такого судьи.
Люди, люди, до чего же вы похожи на богов. В чём разница? Да и есть ли различие между вами? Или – между нами? Кто я сам? Подскажи мне, шутник Локи, это ведь была твоя затея – сделать из меня бог знает что! Не хочу я, Локи! Не хочу. И по-другому уже не могу. Я пробую всё начать сначала. Что ты думаешь об этом, бог-насмешник? Где ты сам сейчас? Ты уже видел своих собратьев по пантеонам? Ну, и что?
Собратьев по пантеонам… Один на все их компании. Свой и среди олимпийцев, и среди асов, и среди многих прочих. Свой и в то же время чужой среди всех них. Кто ты, бледнолицый насмешник? Откуда ты? И куда дальше? И ты, и я – куда? Дальше.
Много видно с небес, далеко видно. Видно и драккар, рассекающий бескрайнее море, видно и вспышку неземного света, слепящего мои глаза – глаза бога. Свет. Вот что надо это миру – свет…
Свет. А это что? А это – мир. Целый мир, вышедший из света. Новый свет, новый мир, новые люди… Самое место для того, кто хочет начать всё сначала. Для меня самое место. Самое время. Пора.
***
- Где Эрик?
- Рыжий взял жену и Лайфа, и поплыл домой – хвастаться. А чем можешь похвастаться ты, Бьярни?
- Спроси у моряков, что плавали со мной.
- Они бормочут что-то о запретном береге, о змее Ёрмунганде…
- Они – трусы. Если бы они были посмелее, я бы тоже мог похвастаться новой землёй.
- Это хорошая земля?
- Лучшая.
- Врёшь ты всё, Бьярни.
- Это не я вру, это ты не веришь.
- А ты заставь меня поверить. Может, я поплыву с тобой и буду смелее твоих недавних спутников. И тогда ты сможешь хвастаться новой землёй, и я буду хвастаться, и другие, кто поплывёт с нами. А остальные поверят и поплывут следом.
- Заставить тебя поверить?
И блаженный Бьярни стал рассказывать, петь, убеждать, упрашивать. Его слушали, верили и не верили, гнали и приглашали рассказать ещё раз. Мало ли, что какой-то там Ёрмунганд не пускает! Тварь какая-то ползучая (ты уж, извини, сынок), червяк-переросток. А в той земле – молочные реки, кисельные берега, отдых для слабого, раздолье для смелого. Отказываться от такого?
Кивают, соглашаются, но слушают и тех, что плавали с ним. Про то, как Ёрмунганд сожрал половину команды, а вторую порвал на части Фенрир, а самого блаженного Бьярни лично Хозяйка страны мёртвых Хель уволокла в Нифльхельм. О разгневанном Одине верхом на восьминогом Слейпнире, преградившем им путь; о Торе, размахивающим своим молотом; о полчищах злобных чёрных альвов – цвергов, жаждущих крови… С ними тоже соглашались, хотя на груди у многих висели кресты, хотя все почти были крещены при рождении… Но старые боги есть старые боги – кто знает, куда они делись, может, как раз там, на закате, куда не пускает Ёрмунганд…
Про Бьярни, настоящего Бьярни Херлофсона, они, конечно угадали, насчёт Хель, утащившей его в свои владения. Но всё остальное… Чего только не расскажешь, чтобы оправдать свой страх. Но верят. И в то, что всю команду сожрали чудовища, верят, разговаривая с членами этой самой команды, и во всё остальное… Конечно, ты не виноват, сын, в трусости этих храбрецов… Не виноват? А что ты делал здесь? Кто так подшутил над шутником Локи? Кто вызвал тебя сюда, Ёрмунганд, заставив перепугаться до смерти моих моряков, оттянув не известно насколько день моего вступления на новый берег?
И блаженный Бьярни, не доплывший малость до нового мира, идёт на берег – старый, теперь уже старый берег старого мира.
- Ёрмунганд!
Хорошо, что больше нет никого на пустынном берегу. Хорошо для них – для тех, кого сейчас здесь нет. Они не видят, как чудовищный змей вытягивает из моря своё тело, и как меняется, становясь человеком. Красивый такой парень с немигающими зелёными глазами и бледной кожей, изредка переливающейся в свете солнца холодной змеиной чешуёй.
- Ты звал меня, отец?
- Да, звал. А кто позвал тебя к тому берегу? К которому отказались плыть из-за тебя мои моряки?
- Я не знаю его. У него бледное лицо, длинные волосы и дурацкая бородка. Его зовут… Как змеиный свист – и-с-с-с… Иисус! Он сказал, что ты захочешь меня увидеть. А ещё сказал, что и сам собирается сюда.
- Когда это было? Ты сразу поплыл ко мне после этого разговора?
- Не знаю, отец. Могу я – сын бога – позволить себе не задумываться о времени? Да и потом, кто бы он ни был – бог или человек, это же ничего не меняет. Если он бог, то, как и ты, не сможет попасть в этот мир, ведь он бог именно нашего мира. А если он человек, тогда ты тоже сможешь ступить в тот мир, раз уж там ступал человек мира нашего.
- Может, ты и прав, сын. Человек нашего мира, бог нашего мира… Всё дело в том, что я убил в нём человека нашего мира, так что он теперь не от мира сего. Да и бог… Я создавал его богом мира нашего, но он саи убил в себе этого бога. Он создал в себе бога иного…
- Тоже не от мира сего? – смеётся парень со змеиными глазами. И, если бы не эти глаза, в искренность его смеха можно было бы поверить. Но эти глаза – они не только не мигают, они ещё и не смеются. – Хочешь, я сам сплаваю к тому берегу, отец, и попробую пройти границу нового мира?
- Там, где не ступала нога человека, нет места богам. И их детям тоже.
- Но вдруг нога человека там уже ступала? Может, он всё-таки от мира сего, этот твой Иисус? Так что, мне проверить?
- Да, - согласился ты. А что было делать? Всё равно ведь поплывёт.
Его не было долго. А вернувшись, он сказал, что пробиться к земле не может.
- Может, он тоже потыкался в ту стену, этот твой бог, и не смог туда попасть? Как и я?
- Может быть.
Ты хотел первым оказаться в моём новом мире, Иисус? Зачем? Ты надеешься изменить людей? Людей, угощающих своей кровью своих богов? Ты сможешь питаться их кровью, как мой знакомый Тескатлипока? А, Иисус? Кровью? Что ты делаешь сейчас в этом новом, пока ещё закрытом для меня мире? Со временем я узнаю об этом. Если мой сын может позволить себе не задумываться о времени, то и я могу позволить себе то же. Целая вечность в запасе, когда время не только работает, когда оно даже ленится на меня. Или сейчас оно работает на тебя, богочеловек с именем-вздохом? Время покажет. Оно всем нам покажет.
- Ты не сердишься, отец?
- Нет, сын. Но иногда задумывайся всё же о времени.
- Когда я думаю об этом, мне хочется укусить себя за хвост. И тогда мысли о времени сразу теряют смысл. Но я подумаю об этом, если ты так хочешь, отец.
- Прощай, Ёрмунганд. Как там, кстати, Фенрир?
- Спит и видит сны – что ему ещё остаётся? Прощай, отец.
Юноша зашёл в воду, и через мгновение гибкое тело мирового змея скользнуло в сторону горизонта – на восток. Прощай, сын.
Скоро вернётся Эрик. Нужно будет взять у него ещё один корабль. Пора наконец открыть этот новый мир.
***
- Корабль! – закричал кто-то.
Забавно, как любят люди кричать. Вперёдсмотрящий на плывущем сюда драккаре тоже сейчас кричит: «Земля!». Почему они всё время кричат? От страха, от злости, от боли, от радости. Племя крикунов.
- Корабль! Корабль! Эрик вернулся! – нестройный хор на берегу заводит свою обычную песню. Ну, вернулся – и что с того? Эрик хороший моряк, а Зелёная Земля не так уж и мала, чтобы можно было промахнуться. Может, тоже покричать? И ты кричишь вместе со всеми.
- Эрик вернулся! Как там, Рыжий? Вернулись!
Вернулись. А это кто? Рядом с Рыжим? Он выпрыгнул с корабля метров за восемь до причала, приземлился на самый край деревянной пристани. Он не стал размахивать руками, делая вид, что вот-вот упадёт, как это любят делать другие, думая, что это забавно. Причём, думают так и те, кто обычно наблюдает за этими прыжками, и смеются, не смотря на то, что видели этот трюк уже сотни раз. Парень, похоже, не считал это смешным. Он не размахивал руками, он твёрдо стоял на ногах – сильный, красивый. Сын своего отца. Лайф Эриксон. Ого! А ведь он в полном доспехе, да ещё и со щитом за спиной, а это не малый вес. Но прыгнул-то как легко. Стоит теперь, оглядывается. Что, Лайф, родину не узнаёшь? Он не захотел смешить толпу на пристани, он даже не хвалился своей молодой силой – он испытывал свою силу, себя испытывал. Он знал, что вполне может упасть в воду, но он хотел попробовать. У него получилось неплохо.
После Лайфа прыгнул ещё один - этот уже кривлялся вовсю, махал руками, делал лицо, таращил в притворном страхе глаза. А когда толпа встречающих в сто первый раз засмеялась в ответ на его кривляние, ты дунул в сторону этого забавника. Он как раз перестал размахивать руками и собирался сделать шаг вперёд. И в этот-то самый момент и полетел в воду. Как ветром сдуло. Толпа засмеялась ещё громче, шутника быстро выловили – он, на его счастье, в полный доспех облачён не был. И лицо его стоило видеть – это вам не искусственное кривляние. А потом на берег сошли и остальные. Веселье, хохот, опять крики. Почему они всё время кричат, эти смертные? Боятся остаться неуслышанными. И кривляются, размахивая руками, только потому, что боятся остаться неувиденными. Люди. Смертные. Их так много, что среди них легко остаться незамеченным. Простым, серым человеком. Некоторые этого не хотят, даже боятся. И потому орут и размахивают руками, уподобляясь ветряным мельницам. А есть и другие.
- Здравствуй, Бьярни.
- Здравствуй, Лайф. Как тебе родина отцов?
- Это родина отцов, Бьярни. Старая и… серая.
Ты чуть не поперхнулся. Как он сказал?
- Как ты сказал?
- Серая… Наверное, потому мой отец и назвал новую землю Зелёной – он устал от серости своей родины.
- Может быть. Но, по-моему, эта земля, не смотря на данное ей Эриком имя, тоже очень скоро посереет.
- Ты можешь предложить что-то ещё?
- А ты можешь согласиться на что-то ещё?
- Да!
Да. Он может. Он уже согласен. Эй, Иисус, как ты там в моём мире? Где ты там, и кто ты там? Я тоже скоро приду туда. Что только сказать сейчас Лайфу? Да ничего не говорить. Пусть помучается ожиданием, наслушается глупостей про Ёрмунганда от моих трусливых спутников. Пусть не поверит им и назовёт трусами. Пусть пристанет ко мне с просьбами рассказать. Тогда он поверит. И не повернёт обратно, как сделали эти трусы. Я расскажу тебе об этом чуть позже, Лайф. Когда ты будешь готов, когда наступит время. Жди.
- Я расскажу тебе об этом чуть позже, Лайф.
Он будет ждать. Я тоже.
6
- Ты хорошо рассказываешь о том, чего не видел, Бьярни. А моряки, плававшие с тобой, говорят о том, свидетелями чего они были. Кому из вас я должен верить?
- Всем. Они говорят о плохом – верь. Оглянись – как много плохого вокруг. Я говорю о хорошем – верь. Оглянись – как мало вокруг хорошего. Неужели ты не хочешь увидеть то, что ждёт тебя там?
- То, что ждёт там тебя, - задумчиво говорит Лайф. Неужели, он о чём-то догадался?
- И меня тоже. Неужели не хочешь?
- Когда-то ты увлёк моего отца такими речами, Бьярни. Отец называл тебя блаженным, и все смеялись над вами – тобой и моим отцом. И, если верить словам отца, больше всех смеялся Бьярни Херлофсон. Ты? Сам над собой? Всё перепуталось, и никто уже не помнит, как всё было. Мой отец стар, многих из тех, кто плыл с ним сюда, уже нет. А ты – всё тот же и по-прежнему ведёшь людей на закат, туда, где скрывается вечером солнце. Ты хочешь вечной ночи, безумец?
Сын Рыжего силён. Он хватает тебя за ворот и притягивает к себе. Лицом к лицу. Ну, что видишь, человек?
- У тебя крепкие руки, Лайф. Для того ли они тебе даны, чтобы трясти за ворот несчастного блаженного, стремящегося к новому свету?
- Новому свету?
- А как же иначе? Там, где прячется старый свет, там обязательно должен появляться новый. Время тьмы прошло. Попробуй догнать закат – и тьма уйдёт навсегда.
- И будет свет?
- Да.
- Догнать закат, говоришь? Ты умеешь красиво врать, Бьярни. Я хочу тебе верить.
- А ты не верь. Ты проверь. А верь в себе – как он, - и ты указываешь на крест, что висит у него на груди. Крест, с которого на тебя взирает тот, с именем-вздохом. Опять встретились, Иисус? Я могу тебя понять – ты не выдержал в том мире, где людям ты мёртвый дороже тебя живого. Им понравилось распинать тебя, что они и делают десятки, сотни, тысячи, миллионы раз, вырезая, выплавляя, выковывая свои нательные кресты. А потом делают вид, что несут на себе твой крест, хвастаясь этими маленькими побрякушками на груди. Нести на себе изображения твоего креста легко, куда легче, чем самим висеть на нём. И они трясут этими деревянными, костяными, серебряными, золотыми украшениями, бередя вновь и вновь твои раны, бог, распятый миллионы раз. Даже Лайф – для него ты лишь очередной идол, вроде Одина. Куда ты ушёл от этих людей? Ты не уйдёшь от них. Я поведу их за собой, и ты снова будешь бежать от них, бог-мученик. И от меня. От моей скуки в свою печаль. Жди меня, я скоро догоню тебя. Сейчас этот мальчишка с твоим изображением на груди согласится…
- Хорошо, Бьярни, я поплыву на закат, и, если надо, то и за закат поплыву.
Видишь, Иисус? Он согласен. Скоро увидимся. Надеюсь, на этот раз удастся обойтись без креста. Может, попробуем вместе? Твоя печаль и моя скука?..
- Знаешь, Бьярни, жрецы распятого бога говорят о близком Конце Света. Что ты думаешь об этом?
- Конец Света? Доплывём до заката – увидим, что там за ним. Может, я соврал? И никакого нового света нет, а только конец старого, о котором говорят жрецы распятого бога?
- Стоит ли тогда плыть?
- Решай.
- Я уже решил. Но… Всё-таки, Конец Света, - он всё ещё сомневается.
- И, может быть, начало другого, - напоминаешь ты.
- Если ты не соврал, нестареющий скальд.
- Я не вру, Лайф Эриксон. Я только шучу. Иногда очень зло. Но я не вру. Если я обещаю тебе новый свет, то ты тот свет увидишь.
- Тот, который ты обещаешь?
- Да. Или просто – тот свет.
- Хорошая шутка, скальд. Но на тот свет ты пойдёшь впереди меня.
- Но я смогу вернуться.
- Тогда смогу и я.
Дерзай, храбрец. Смелость города берёт. Готовь корабли – и вперёд. Хоть на край земли, хоть за край…
- А правду говорят про Ёрмунганда?
- Смотря, что говорят.
- Что он не пускает к той новой земле.
- Я попробую его уговорить.
- Ты странный человек, Бьярни Херлофсон. И отец мне говорит то же самое.
- Что я попробую уговорить Ёрмунганда?
- Нет, что ты - странный человек. А ещё он говорит, что тебе не придётся его уговаривать. И ещё что-то – о боге, в которого верил он, в которого верили до него, в которого не верят сейчас. О том, которого зовут Локи. Старики, что старше моего отца, врут, что это, - Лайф указывает на того, кто распят на его нательном кресте, - и есть Локи. А священники с бритыми макушками предлагают сжечь стариков за такие слова. А ещё…
- Не слушай то, что говорят, а если слушаешь – не верь всему. Верь тому, что видишь. Я предлагаю тебе увидеть - и лишь тогда поверить.
- Но для этого ты говоришь, и хочешь, чтобы я верил твоим словам, - он усмехается. Он уже верит.
- Не верь, - ты пожимаешь плечами. - Проверь.
- Да, конечно. Я проверю. Я увижу.
- Тогда и поговорим.
- А как же быть с волей богов? – спрашивает Лайф. Всё-таки он ещё сомневается.
- Каких? Локи? – ты сам усмехаешься при этих своих словах. – Иисуса? Тора? Зевса?
- Бог один, Бьярни.
- Спроси своего отца, Лайф. Он тоже скажет: бог – Один. Но Один с большой буквы. Не обращай внимания на волю богов. А ещё лучше – не верь в них.
- Как ты?
- Как он, - и ты в который уже раз за время вашей беседы, указываешь на крестик на груди у Лайфа.
- Ты странный человек, Бьярни Херлофсон.
- Только когда человек. А так – я самый обыкновенный. Самый-самый.
Он молчит. Он смотрит на тебя, на крестик… Сравнивает. Зря он так.
- Ну, что? Когда плывём к концу света? - спрашиваешь ты, такой не похожий на человека, распятого на груди гордого морехода.
- Скоро, Бьярни, - прерывает он свои мысленные сравнения, - только поговорю с отцом. К самому концу света и успеем. К тому, о котором говорят бритоголовые священники.
Конец Света. Придумают же! Твоя идея, Иисус? Или они сами – своим умом? Люди…
У палки, и той два конца. А у света? Неужели только один? Да и конец ли? Всё ещё только начинается. Всё ещё… так и не может начаться. Я устал ждать. Ну же, Лайф, не стой столбом! Хотел поговорить с отцом? Беги! Я устал ждать. Мне скучно! Но есть кое-что, что может позабавить меня. Мир. Новый. Беги, Лайф! Мне пора получать свой приз. А там – хоть потоп, хоть Конец Света, о котором говорят смертные. Это всё - потом.
***
Снова море. Лайф согласился и даже взял меня с собой. Надо было увидеться с Рыжим. Или не надо? «Странный человек». О чём ты догадался, Рыжий? Хотя, я дал тебя столько подсказок…
Снова море. Брызги в лицо, ветер в дурацкий парус тяжёлого драккара, в парус, с большим трудом способный сдвинуть эту тяжесть с места. И люди. Сильные и смелые, только сила и смелость которых и влекут вперёд эти корабли, а отнюдь не ветер. Интересно, если сейчас снова появится Ёрмунганд, они тоже повернут? Люди. Все, как один – разбойники, пираты; все уже видели кровь врагов на своих мечах и топорах, и не раз, и не два. Что я несу в этот новый мир? Не зря ли? Может, стоит оставить всё, как есть? И пусть Иисус попробует что-нибудь там изменить сам, как он хочет… Ничего он не изменит. Люди есть люди, а боги есть боги. Вспомнить того же Тескатлипоку с его желанием биться или Тлалока, предлагавшего мне выбрать, какой смертью я хотел бы умереть, чтобы отправиться к нему, и там его позабавить, в его Тлалокане. А ведь люди всегда похожи на своих богов. Да и на чужих богов тоже, потому что все боги одинаковые – свои, чужие… А ты даже не чужой, Иисус, ты - другой. Поэтому на тебя они похожи не будут, для этого им самим надо стать другими, а они не смогут. Никогда. Чтобы сделать людей другими, надо сделать других людей. Буквально. Боги любят подобные шутки – как только им покажется (покажется!), что люди не похожи на них, сразу потоп, пожар, или что-то ещё в том же роде, на весь род человеческий поголовно, без исключений. Хотя исключения всё же делаются – для тех, кто похож. Но это лишь подтверждает правило. А потом снова – по образу и подобию. А ведь ты тоже бог, Иисус. Не хочешь попробовать – потоп или ещё что? А потом уже по образу и подобию, по лучшему из образцов? Нет, не хочешь, уж слишком ты человек. Другой человек, а боги проглядели это, и не успели с потопом. Хотя, возможно, что ты был только один такой – другой. А теперь ты другой бог. И чтобы сделать людей другими надо сделать других людей. А прежних – разделать. Но ты не хочешь и не можешь так. Ты надеешься найти здесь других людей. Или сделать их другими? Мечтатель. Мне тебя даже жаль. Даже больше,тчем себя. Я вырвал своё теперешнее положение сам, я добился своего, а теперь не знаю, что с этим делать. И ничего не могу изменить. Как и ты. Тяжело быть богом и быть не в силах что-то изменить. Вот мы с тобой и пробуем – каждый по-своему. Получилось у тебя что-нибудь? А у меня?
- Земля!
Земля. В прошлый раз я был чуть дальше, эту землю не видел. Да здесь и смотреть-то не на что – скалы одни. Хотя – посмотрели на скалы. Посмотрели и поплыли дальше – Лайф согласился, что смотреть здесь не на что. А перед тем, как отплыть, в лучших традициях своего остроумного отца, назвал скалистую землю Скалистой Землёй – Хеллюландом. Очень смешно, Лайф. Сдаётся мне, что ты такой же серый, как и твой рыжий отец. У вас и шутки одинаковые. Если бы ты увидел берег, покрытый лесом, то, могу поклясться, ты бы назвал его Лесистой землёй. Твой отец был в этом отношении всё же оригинальнее – он не стал называть покрытый пышной травой берег Травяной землёй, он назвал его Зелёной Землёй. Это всё-таки здорово звучит – Зелёная Земля. Почти как «зелёное солнце». А ты – Скалистая… Твой отец, был Рыжим, а ты, всё же, боюсь, почти совсем серый. Лайф Серый. Но даже ты об этом не знаешь.
Можете смеяться, но через некоторое время мы выплыли к плоскому, лишеённому скал побережью, густо покрытому лесом. Мы там даже высадились. И самое смешное – Лайф назвал эту землю Маркланд. Знаете, что это значит? Лесистая земля. Теперь можете смеяться.
***
- Ты тоже бывший монах? – спросил тебя мальчишка по имени Олаф – несостоявшийся брат Бенедикт, приплывший недавно из далёкой Европы на поиски сказочных чудес в Гренландию. Олаф-Бенедикт был самым юным из спутников Лайфа, кажется, он не встретил ещё двадцатую весну.
- Ты тоже бывший монах? - повторил он вопрос, встретив твой недоумённый взгляд.
- Я не помню.
Ты не лгал ему – ты действительно не помнил. Где-то в далёкой восточной стране Индии, люди, истязая свою плоть, совершенствуют дух, и полумёртвые аскеты достигают почти божественного величия. Но не надолго – тело умирает раньше, чем дух успевает освоиться со своей новой, божественной сущностью. Так они и остаются – духами. Ещё не боги, но уже не люди. Может быть, и ты когда-то прошёл по этому пути, ты уже не помнишь наверняка – слишком много минуло лет, слишком много утекло воды.
- Я не помню. Почему ты так решил, Олаф?
- Ты бледен, как смерть. Или как настоятель нашего монастыря. Или как…
- Как ты, когда только-только прибыл сюда. Каково быть викингом, монах?
- Я больше не монах!
- Да, ты больше, чем монах. И меньше. И хуже, и лучше. И в чём-то всё равно монах.
Потом вы оба молчите и смотрите вперёд, ища каждый своё, и находя это – каждый своё. Что же вы оба находите там впереди? Воду и небо. Каждый своё. Свою воду и своё небо. Как же они похожи друг на друга, ваши небеса и воды – глянет кто со стороны - и не поймёт, в чём разница. Не поймет, потому что тоже увидит своё – свою воду и своё небо.
- Что ищешь ты в краю далёком, что бросил ты в краю родном? – бормочешь ты, обращаясь скорее к себе, чем к замолчавшему Олафу. И он понимает, что ты обращаешься не к нему, но его тоже волнует этот вопрос – что ищет он в краю далёком…
- Я ищу ответы, Бьярни.
- А у тебя есть подходящие вопросы, Олаф?
- Не знаю. Были бы ответы, а вопросы найдутся!
- Новый свет.
- Что?
- Это один из ответов. А «что?» – это, я понимаю, один из твоих вопросов, которые найдутся? Не богато, однако.
- Это не мой вопрос.
- Но всё же он прозвучал, твой немой вопрос.
Он молчит. Ищет подходящий вопрос. От чего бежишь ты, Олаф?
- От чего бежишь ты, Олаф? Эрик Рыжий, отец Лайфа, бежал когда-то от возмездия, я бегу от скуки, Лайф бежит, чтобы быть первым, а ты?
- А я, наверное, просто бегу, Бьярни. Чтобы не стоять на месте и не ждать не известно чего. И даже если известно, всё равно не ждать. И бежать навстречу – известному, неизвестному…
- И что же тебе известно, бегущий, чтобы не ждать?
- Монахи, те самые, на которых ты похож, говорили о Конце Света.
- Они всегда говорят об этом, потому что в сумраке своих монастырей давно уже привыкли к жизни во тьме.
- Не богохульствуй, Бьярни!
- Не богохвальствуй, Олаф. И когда же наступит обещанный твоими братьями Конец Света?
- Если верить им, то через два дня. Они даже ссылались на Библию, они…
- Они! – почему-то тебя рассердили эти ссылки на Библию. - А Он? Посмотри вперёд, что ты видишь там?
- Небо и воду? – непонимающе спросил Олаф.
- А ещё?
- Свет.
- А конец света? Не видишь? Забудь о словах своих братьев по неверию, смотри вперёд!
- И что я увижу?
- Небо и воду, Олаф. Небо и воду.
- Я и так вижу их каждый день.
- А теперь ты увидишь их не так, ты увидишь их по-другому, ты увидишь их другими глазами, ты увидишь их другими. Небо и воду.
- А свет?
- И свет. Только смотри внимательнее! Тебя, кажется, за этим и взяли на корабль?
- Да, Бьярни…
- Олаф, бездельник! Почему ты внизу? Ты хочешь, чтобы я тебя подвесил на этой проклятой мачте, чтобы ты с неё не слезал?
Это Лайф. А Олаф уже с ловкостью обезьяны взбирается на мачту. И смотрит вперёд.
- Что ты видишь, Олаф? – кричит Лайф.
- Небо и воду, Лайф!
- Ну и как они, Олаф? – спрашиваешь ты.
- Они всё те же, Бьярни.
- Смотри лучше – увидишь лучшее.
И он смотрит. А через два дня наступил Конец Света. Как и обещали монахи. Конец…
- Я что-то вижу, - еле слышно сказал Олаф. – Я что-то вижу…
Его никто пока не услышал - кроме тебя.
- Что ты видишь, Олаф?
- Воду и небо… И свет! Они другие, Бьярни! Они другие!
Да, ты прав, Олаф, они другие. Совершенно другие. Ну же? Почему ты молчишь? Кричи громче. Ведь вы, люди, любите это – кричать.
- Земля!!!
Наконец-то. Кто бы мог подумать – точно на Конец Света. На самый край.
- Земля!
Земля. Ну, Лайф, как ты назовёшь эту землю? Скалистой? Лесистой? Вон в бухту река впадает – может быть, Речистой? Хотя нет, скорее уж в этом случае – Речной… Мне заранее смешно…
А ещё мне снова грустно. Я снова добился, чего хотел. Вот он – мой приз. Ну, кто первым ступит на берег, люди? Пора открывать дорогу богам.
Конечно – Лайф. Кто же ещё? И сейчас они начнут ликовать, орать, прыгать, хлопать друг друга по спинам, может быть, даже настучат на радостях друг другу рожи. А потом напьются. Вон уже все на берегу… Пора…
Что-то свистнуло над ухом, и рядом с твоей головой в столб мачты вонзилась стрела с костяным наконечником. Пока только одна. И где-то в недалёком лесу мелькнуло тело. Красное какое-то. Интересно, а кровь у вас какого цвета, краснокожие?
Ты не показал Лайфу стрелу, а краснокожий туземец не стал пускать вторую. Но знакомство состоялось. Теперь я знаю, что будет дальше. И знаю точно.
«Что мы будем делать в новом мире? Убивать друг друга?».
Да, будете убивать друг друга, Бьярни. Сейчас я ношу твое имя, и сейчас я в который раз убеждаюсь в правоте твоих слов. Или моих? Вы будете убивать друг друга, люди, потому что не умеете иначе. Вы будете называть друг друга врагами, и убивать своих врагов. Убивать друг друга. Ваш самый лучший враг – вы сами. Убивайте. Что ещё вы можете?
Ты выдернул стрелу из мачты и сломал. А потом ступил на берег. А потом обернулся. И увидел воду и небо – другие. Другие, потому что теперь – такие же, как небеса и воды Старого Света. Всё изменилось. Всё стало как всегда, как везде, всё стало на свои места. Скука. Опять. Что может быть хуже исполненных желаний и осуществленных стремлений? Только отсутствие новых желаний и стремлений.
Чего ты хочешь сейчас, Локи? – спрашиваю я у себя. Вы не поверите, но сейчас я хочу женщину. В конце-концов, я всего лишь бог – я так похож на человека… Вам кажется, что это неестественно? Придумайте желание естественней. Что? Не получается? Вы же люди, вы ничем не отличаетесь от богов!
Ах да! Чуть не забыл. С тысячелетием тебя, Иисус. Как ты тут?
7
Где же люди? Ни городов, ни возделанных садов и полей, ни великих армий, жаждущих разделаться с пришельцами. Где это всё? Эй, боги этого мира, где люди, которые верят в вас, которые поят вас своей кровью, развлекая своей смертью ваше бессмертие? Где твои соплеменники, краснокожий туземец? Никого. Только мы – чужаки, недостойные даже второй стрелы.
- Виноград! Это виноград! Лайф, здесь растёт виноград!
Вся эта полупьяная толпа ринулась рассматривать лозы дикого винограда.
- Всё-таки это благословенная земля, - говорит один из них. – Здесь есть виноград, а значит, будут и вино, и веселье.
Ты слышал их, Дионис, один из низвергнутых богов? Не хочешь поселиться в моём мире? Он мне уже наскучил, а тебя позабавят эти поклонники поисков истины в хмельном забытье.
В этом состоянии они забывают о тщете и суете своего недолгого земного существования, хотя и к истине, по-моему, не слишком приближаются. А ты сам, Дионис, не пробовал отвар из мухоморов? Они употребляют его перед боем и чувствуют себя богами, потому что забывают о своей смертности. Попробуй, Дионис, это куда интереснее амброзии, нектара и мёда поэзии твоих скандинавских собратьев. Представь только – люди чувствуют себя богами. Попробуй и ты – не только быть, но ещё и чувствовать себя богом. Может, и мне попробовать? Не только быть, но и чувствовать… Или, если точнее, не чувствовать, а забыть о том, что мне противно, что…
Что это Лайф сделал такое серьёзное лицо? Жуёт ягоду дикого винограда… Фу, аж мне кисло! Но что же лицо такое серьёзное, а, Лайф? Твоя кислая мина вызывает оскомину лучше любых незрелых ягод. Хочешь что-то сказать?
Хочет. Потому все и примолкли. И он сказал.
- Нарекаю эту землю Винланд – Земля Винограда!
И тут я не выдержал. Я не засмеялся и не захохотал – я заржал. Я катался по берегу и дрыгал ногами, и ничего не мог с собой поделать. Кажется, это называется истерика. Я смеялся и не мог остановиться. А знаете, когда смеются боги? Да, правильно, когда им хочется заплакать. И я смеялся – до слёз, после слёз и вместо слёз. Ну, спасибо, Лайф, ты умеешь растормошить скучающего бога. Подумать только – Винланд! Ха-ха-ха!
***
А через несколько дней Лайф слёг. Переел дикого винограда. И со многими в команде было то же самое. Все окрестности были украшены испражнениями повелителей морей. И самими повелителями, украшающими окрестности новыми испражнениями. Но они всё равно продолжали жрать этот виноград. Потом они, правда, решили всё же оставить этот благословенный берег (наверное, желая дать ему время проветриться, потому что запах здесь нынче…), и поплыли обратно в Гренландию. Но обещали вернуться. Кому обещали? - спросите вы. Мне. Я решил остаться. У меня было дело к местным богам и их краснокожим почитателям, а такие дела лучше делать не на глазах у смертных.
- Не боишься оставаться здесь один, Бьярни? – спросил зелёный лицом Лайф, поминутно хватаясь за живот.
- Я всё-таки викинг. Я не боюсь.
- Что ты будешь делать здесь?
- Слагать сагу о походе великого Лайфа Эриксона в Винланд. Я расскажу обо всём.
- Обо всём не надо, - просит Лайф, снова хватаясь за живот, делая мученическое лицо, а потом и отбегая к ближайшему борту своего драккара.
- Хорошо, Лайф, - кричу я ему в спину. – Обо всём не буду. Только о самом главном.
А потом я спрыгнул в воду, с противоположного, конечно, от Лайфа борта, и, не оглядываясь, пошёл к берегу. У меня здесь дела. Может, они и не важнее поедания дикого зелёного винограда, может, результат будет не лучше, но я ими займусь. Потому что мне скучно.
Я всё-таки оглянулся один раз. Прощай, Лайф Эриксон. С тобой было весело, но не долго. Приплывай сюда ещё раз. И других приглашай. Я дождусь вас. И, так уж и быть, не буду рассказывать обо всём. Только о самом главном. О диком винограде и результатах его поедания. Не зря же ты назвал этот берег Винландом – Землёй Винограда. Значит, это и есть самое главное – виноград. О нём-то я и буду рассказывать.
***
Я остался. Эй, Лайф Эриксон, а что останется в память о тебе и твоём походе в Винланд? Эти благоухающие кучи на берегу? Или лживые хвалебные саги? В самом деле, не сочинить ли и мне какую-нибудь сагу или хотя бы вису? Правдивую – о пьяных криках и драках, об испражнениях на берегу – результатах знакомства с незрелыми плодами Земли Винограда? Не поймут. Не сохранят. Так что, даже стараться не буду. Потомкам не нужна правда, им нужна легенда. Ну, что ж? Легенда получилась на славу. О новом свете, открытом во время обещанного конца старого света, так сказать, на самом краю этого света. И на краю того. Край. Вопрос только, в какую сторону шагнуть с того края? Что ж ещё будет в этих легендах о конце света, который так и не наступил? Будут огнебородые богатыри, подобные канувшему в лету Тору, ступившие на новый берег. Будут суровые, мужественные лица властителей морей, гордые усмешки и красивые до тошноты речи, которых никто из них не говорил. Будет лоза винограда в руках у неустрашимого Лайфа Счастливого, сына Эрика Рыжего, произносящего: «Нарекаю этот берег Землёй Винограда». И не будет резей в животах, покрасневших лиц из-за каждого куста (причём лиц, отнюдь, не краснокожих туземцев), не будет выкриков: «Да что б я ещё хоть раз прикоснулся к этому … винограду…». Не будет Лайфа Эриксона, просящего меня: «Не надо обо всём, Бьярни», когда я предложу сложить сагу о его походе. А если и сохранят эти слова, то лишь затем, чтобы подчеркнуть скромность сына огненоволосого Эрика. Много чего будет, и не будет много. Только не будет того, что было на самом деле.
А ещё не будет лёгкой стрелы с костяным наконечником, воткнувшейся в мачту возле моего лица. Нет, стрелы ещё будут, и не одна, и не две, а сотни и тысячи. Будут и боевые крики, и крики предсмертные, вопли и хрипы, угрозы и мольбы, ложь и предательство, безрассудная храбрость и такая же безрассудная глупость. Потом стрелы заменят более современным оружием, и всё продолжится. Это всё будет и очень долго, и вряд ли когда-нибудь кончится. Не будет только этой – первой стрелы. Предупреждения о том, что будет. Могли бы и не предупреждать, краснокожие дети местных богов, - что будет, я знаю и так.
«Мы будем убивать друг друга».
Тот, чьё имя я ношу, был прав. Вы будете убивать друг друга. Вы будете бороться за свободу, но забудете, что же это такое, будете называть бледнокожих пришельцев врагами, и сами будете помогать им уничтожать ваших соседей, кожа которых так же красна, как и ваша.
Всё это ещё будет. Не будет только этой – первой стрелы. Нарочно пущенной рядом. Ты ведь не промахнулся, краснокожий воин? Ты действительно хотел попасть в мачту. Ты не хотел убивать, ты только предупредил.
Или всё-таки хотел? И просто промахнулся? Боги не самая лучшая мишень для стрел. Даже Амур промахивался, стреляя в меня… Но я хочу верить, что ты не промахнулся, туземец. Что не хотел убивать. Я хочу верить.
***
Сегодня я пытался шагнуть на небо. Это не сложно. Там, где я был богом. Я и здесь бог, но я здесь. Не там. Это большая разница. Я ударился о небо головой и набил здоровенную шишку. Потом я пытался спуститься ниже – должна ж здесь быть и преисподняя, какой бы она ни была. Но я не узнал, какой она не была. И какой она была, я тоже не узнал. Пути вниз тоже не было.
Хорошая шутка, Дымящееся Зеркало. Когда ты спросил о ставке в нашей игре, я показал на отражённый в тебе мир – мир людей. Ты выполнил условия договора. Но мне мало, Тескатлипока! Зачем мне земля без неба и без ада? Я всё-таки бог. Так что, продолжим наши игры. Мне понравилась твоя шутка, Тескатлипока, дальше будем шутить по очереди. Сначала я, а потом снова я. Смешно? Ты уже чувствуешь? Нет, не чувствуешь. Пока ты ещё смеешься, глядя на мои тщетные потуги с высоты своего неба. Как там зовётся царство Чака-Тлалока? Тлалокан. А твоё как зовется? Или же ты не бог? Демон? Тогда как именуется твоя преисподняя? Я узнаю, я спущусь туда, я не оставлю надежду у входа, вопреки надписи, что красуется над воротами любого ада. Что же написано над воротами вашего? Я прочитаю. Потому что я не оставляю надежду. И на небеса ваши поднимусь, сколько бы ни было их и сколько бы ни было вас. Не впервой. Были уже и Олимп, и Асгард, и чего только ни было – Явь и Навь, рай и ад, и боги, боги, боги, так похожие на людей…
Ну, где же тут у вас двери в небо? Тук-тук-тук! Что значит – кто?!! Я! Встречайте гостя, хозяева. Нет, не так. Встречайте хозяина! Можете звать меня просто Локи, я люблю это имя…
Смеются. Отсюда слышу. Что ж, смейтесь.
Эй, есть здесь кто-нибудь живой? А вечно живой? А кроме меня?
Я не вижу следов твоего присутствия, Иисус. Ты ведь тоже шёл сюда? Где ты сейчас? Но и он молчит. Но хотя бы не смеётся. Отсюда слышу.
***
- Кто я? – спросил мальчик.
- Ты? Ты наш принц Пернатый Змей, сын великого полководца Мишкоатля – Облачного Змея и прекрасной Чимальмат, рождённый в благословенный год Первого Тростника.
- Принц? Забавно. Да ещё и змей.
- Да, ещё и змей. Ты – земное воплощение Кецалькоатля. Точнее, ты станешь его земным олицетворением, когда достигнешь восемнадцати лет.
- А потом?
- А потом ты отправишься на небо, чтобы слить воедино земное воплощение и небесную сущность создателя мира, бога утренней звезды, дарующего маис, повелителя ветров…
- Довольно! Что это за место, куда ты привёл меня, старик?
- Теотихуакан.
Место рождения богов. Место, где человек становится богом.
- Когда-то именно здесь собрались боги, - продолжал старик. – Здесь они разложили великий костёр, шагнув в пламя которого Нанауцин стал солнцем, а малодушный Текуксестекатль, испугавшись жара, бросился вслед за ним в остывающий пепел и стал бледной луной, с лицом, покрытым пепельными пятнами – памятью о собственной слабости. А когда отпылал горевший четыре года костер, все остальные боги тоже отправились на небо, принеся добровольную жертву. Теперь они живут на своих тринадцати небесах и наблюдают за нами сверху.
- А как же Тонатиу?
- А что - Тонатиу?
- Когда-то, старик, ты рассказывал мне, что наше солнце – Тонатиу.
- Даже бог не может быть только солнцем и вечно странствовать по вселенной, ежедневно проходя через Миктлан – зловещее царство мёртвых. Поэтому солнце у каждой эры своё. Тонатиу – пятое солнце. Кецалькоатль, твой небесный отец, тоже был солнцем.
- А где мой земной отец - Мишкоатль?
- Облачный Змей отправился на небеса.
- Самое место, раз уж он облачный…
«Хорошо, что старик не расслышал, - подумал я. - Или всё равно?».
- Ничего, - сказал я вслух. – А как умер мой отец?
Старки замялся. Вероятно мой новый земной отец сильно отличался от прошлого – простого плотника Иосифа… Какого прошлого? Какого Иосифа? А я? Кем был я в том прошлом? Сын плотника… Сотворённый бог. Это была чья-то злая шутка. А потом я умер. А теперь я родился. Теперь я – Се Акатль Топильцин Кецалькоатль, сын Мишкоатля и Чимальмат. Без малого – земное воплощение создателя мира, повелителя утренней звезды… Тьфу! Так как всё-таки умер мой отец? Не Иосиф, а здешний – Облачный Змей.
- Благодарные придворные помогли своему повелителю поскорее занять своё место на одном из тринадцати небес…
- Или в одной из девяти преисподних.
- Что?
- Ничего-ничего. Ты рассказывай. А моя мать?
- Чимальмат умерла при родах. Не каждая способна родить будущего бога…
- И прошлого способна родить не каждая.
- Что?
На этот раз я промолчал. Ты всё отлично слышал, старик. А что не понимаешь – тут я тебе помочь ничем не могу. Не каждая способна родить бога… Значит, на мне уже от рождения чья-то смерть? Значит, я уже виноват в чьей-то гибели? Или это тоже благодарные придворные? Помогли своей повелительнице занять своё место. Почему же не убили и сына?
- Не каждый способен убить будущего бога.
Похоже, последний вопрос я задал вслух. Язык мой – друг моего врага.
- Да, ты прав, старик. Не каждый способен. И когда же благодарные придворные помогут мне слиться с моей небесной сущностью?
- Когда достигнешь двадцати.
- В прошлый раз было тридцать три… И не спрашивай: «Что?». Это я себе.
Да, это я себе. Мне мало. И тридцати трех мало, и тем более двадцати… Ах, если бы хотя бы тридцать три, да ещё двадцать впридачу к ним! Это бы меня ещё устроило. Я не спешу в боги, я хочу побыть человеком. Богу трудно что-то менять, я уже убедился. А человеку? Всё-таки те тридцать три я прожил не совсем зря. В отличие от тех столетий, что последовали после моей жизни… Или после смерти?
- Почему этот город пуст, старик?
- Он давно пуст. Людям не место там, где рождаются боги.
- Так что же мы делаем здесь?
- Ты не совсем человек, Кецалькоатль. Ты должен наполнить своё сердце величием, вступая на путь бога. Я хотел показать тебе твою пирамиду.
Пирамиды. Кое-где они были могилами для умерших владык. А ведь я ещё жив. Не рано ли приучаешь меня к виду могилы, старик?
- И где же моя пирамида? – спросил я. – Вот эта – самая большая?
- Нет, это пирамида Солнца.
- Значит и моя тоже. Ты же сам сказал, что и я когда-то был солнцем.
- Наверное, ты и прав. Но твоя пирамида – вон та.
Смотри на свою небесную сущность, Кецалькоатль! Смотри на своё земное воплощение, Кецалькоатль! И я смотрел на многих и многих Пернатых Змеев, скалящихся мне в лицо с каждой ступени громадной и жуткой могилы. И он смотрел, всеми этими оскаленными пастями повернувшись в мою сторону.
Ну, здравствуй, Кецалькоатль.
Ну, здравствуй, Кецалькоатль.
Когда-то один шутник сказал мне, что люди так похожи на богов. А я не хочу быть похожим на тебя, пернатое страшилище. Я сам по себе человек, и бог – сам по себе. Я не буду твоим земным воплощением, так что ты зря ухмыляешься этими каменными мордами. И сливаться с тобой я не собираюсь. Тебе смешно? А мне нет. Но я теперь тоже Кецалькоатль, а двоим нам будет тесно в рамках одного имени. Так что кто-то должен будет уйти. Я собираюсь остаться.
- Я уже наполнил сердце величием, старик. Теперь я могу ступить на путь бога и пройти его до конца. Что это за дорога? – спросил я, указывая на длинную улицу, пересекающую весь город.
- Это Дорога Мёртвых, Мой Принц.
Дорога Мёртвых. Хорошее начало пути бога. Даже наполнившего сердце величием. Хорошо то, что начинается. Я начал свой путь. Пусть и на Дороге Мёртвых.
***
Ну же! Где вы, храбрые воины и трусливые пахари? Где вы, боги и люди? Что ты подсунул мне, Тескатлипока? Или ты быстренько извёл смертных в этом мире за время, прошедшее после нашей игры? Никого. Эй, Тлалок! Ты обещал взять меня в Тлалокан. Можешь не тратить молнии, просто открой небо!
Никто не открывает. Ни землю, ни небо. Может, здесь и нет ничего, кроме мира людей, которых, похоже, тоже нет? Не может такого быть. Если есть два бога, а они есть – Тескатлипока и Тлалок-Чак, если есть краснокожий туземец, пустивший первую стрелу… Но нет. Ничего и никого. И я бьюсь головой о плоскую крышку неба, как о крышку гроба. Так не бывает! Кто-то просто запер чёртовы небеса! Кто? Местные, конечно. Боятся? Есть что скрывать? Ничего, я найду! Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать! Кто не спрятался – я не виноват!
Но спрятались, похоже все, и спрятались на совесть. А как ещё прятаться, если совесть не чиста?
- Маниту-маниту-маниту! – пробормотал кто-то у меня за плечом.
Я резко обернулся, но никого не увидел.
- Маниту-маниту-маниту! – снова раздалось у меня за спиной.
- Ты кто? – спросил я, не оборачиваясь.
- Я - великая тайна, - ответил кто-то, не спеша попасться мне на глаза. – Я - тайна. Даже ты начал разговор со мной с вопроса. Ты ведь спросил, кто я?
- А ещё я спрашиваю: где ты? – произнёс я, оборачиваясь на голос. И никого не увидел.
- Я же говорю – я великая тайна, - сказал голос. – Величайшая. Потому что я тайна даже для себя самого.
- И как звать тебя, великая тайна?
- Так и зови – Маниту, Ваконда, Оренда – как тебе больше нравится.
- А что это значит?
- Ничего. Точнее, всё это и означает – «Великая Тайна». Понимаешь?
- В принципе, это ничем и не отличается от «ничего».
- Возможно. А кто ты, белый лицом?
- Пусть это останется для тебя тайной, хотя и не такой великой, как ты сам.
- Но как же мне звать тебя?
- А куда ты собираешься меня звать?
- А куда ты хочешь попасть?
- Я устал задавать вопросы и слышать в ответ только другие вопросы, Маниту. Я хотел бы услышать ответы.
- Но ведь я – тайна. Я сам по себе – вопрос. Ведь верно?
- Ну, так и будь сам по себе, а я буду сам по себе. Прощай!
- Куда ты?
- Ты опять задаёшь вопросы?
- А ты разве нет?
Да, дела. Вопрос громоздится на вопрос, и ответы уже просто теряют смысл. Просто смысл. Всё становится Великой тайной. Всё… Все… И я? Новый вопрос. Что со мной? Ещё один вопрос… Да сколько можно?
- Ещё один вопрос, белый лицом! Ещё один! Ну же! – жадно орал тот, кто просил называть себя Маниту.
Я не стал спрашивать себя, что же мне делать. Я не стал спрашивать себя, как же бороться с этим. Я не собирался становиться частью Великой тайны. Я – бог! Я – человек! Я сам по себе тайна, и достаточно великая даже для тебя, Маниту!
- Что ты делаешь? – бормотало пространство у меня за спиной.
- Разве ты не хочешь стать частью Великой тайны? – спрашивало оно с жалостью к самому себе.
- Может, договоримся?
- Что ты хочешь?
- Кто же ты?
Вопрос за вопросом. И я не отвечал. Великая тайна растрачивала себя мелкими вопросами, а я становился для неё всё более и более великой тайной. Потому что она уже задавала вопросы и не получала ответов. И её вопросы терялись в глубине меня, она слабела…
- Спроси меня о чём-нибудь, бледный лицом! Я отвечу на любой вопрос! – бормотал срывающийся шёпот. Но не выйдет! Оставь свои уловки для дураков дуракам. Я ни о чём тебя не спрошу. А если и спрошу, то спрошу уже за всё. Время делиться тайнами, Ваконда!
- Проси меня о чём угодно! Я всё выполню.
Проси! Скажешь тоже! Ещё спросить тебя о чем-нибудь попроси. Я молчал.
- Прикажи! Неужели тебе трудно, белый лицом?
- Ещё один вопрос, Ваконда, - сказал я с усмешкой. - Ещё один.
- Зачем? О чём?..
А потом он прохрипел свой последний вопрос:
- За что?..
Всё тайное становится явным. И Великая тайна пропала. Я убил её, так и не найдя разгадки. Но у меня не было другого выбора – я не хотел становиться частью этой бессмысленной тайны, как, я уверен, стали многие до меня. И не спрашивайте, почему я уверен в своей правоте. Здесь лучше не задавать вопросов. Тайны не умирают окончательно…
Я шёл дальше. «Маниту… Ещё одна загадка, подаренная мне Новым Светом, ещё один вопрос», - думал я.
«Ещё один вопрос! Хотя бы один! – думал кто-то позади меня. Великая тайна ждала новых жертв. – Хотя бы один вопрос…».
Хотя бы один ответ. Я устал от тайн. Мне нужна ясность. Я устал от неразрешимых загадок этого нового мира. Мне нужны отгадки.
А небо по-прежнему было заперто. И земля. И мне совсем не смешно. Где же вы, люди и боги?
Что? Я задал вопрос? И не один? Ничего, теперь уже можно. Великая тайна осталась далеко позади. Осталась тайной.
8
Равнина. Степь. Ни одного дерева или хотя бы более-менее порядочного куста. Трава, иногда по пояс, желтоватая от солнца, и само солнце в безграничном небе над этой безграничной степью. Иногда, очень редко, мелькнут какие-то мелкие зверьки и пропадают. И ничего, и никого. Я зашёл довольно далеко вглубь материка, так никого и не встретив. Этот пейзаж – небо и ровная степь – я теперь видел даже во сне. Мне начинало казаться, что здесь так повсюду. Потом мне стало казаться, что мне не напрасно стало казаться, что здесь так повсюду, потому что, где бы я ни был, всюду было так. Когда-то вперёдсмотрящий на драккаре кричал в ответ на вопрос, что он видит: «Воду и небо». Я казался себе таким же вперёдсмотрящим – в безграничном море, когда поблизости нет ни одного знакомого берега и незнакомого тоже нет. Что же ты видишь, блуждающий бог? Степь и небо.
Вот это мир! Я не удивлюсь, если леса и преисподняя здесь такие же. Как вы живёте в таком мире, боги? Как в нём живут люди? Живут ли? У богов есть пошлая привычка изводить население своих миров. Но где же тогда новые люди? Или лучшие из старых? И как вы их извели? Потоп? Я смотрю вокруг и сам не верю своему предположению. Слишком сухо. Землетрясение? Снова не верю. Слишком всё гладко. Пожар? Да, похоже, что эта степь иногда горит, но не похоже, чтобы она сильно горела в последнее время. Может, буря? Может, конечно – здесь ведь от неё не укроешься особо, потому что негде. Но, похоже, что и некому укрываться-то. Были здесь вообще когда-нибудь люди? Насколько велик проигранный тобою мир, Тескатлипока? Что ещё есть в нём?
Я пытаюсь подняться в небо – даже не на одно из небес, а просто в небо… Привычное соколиное оперение охватывает тело, я отрываюсь от земли… Но что-то давит на меня сверху. Да не лезу я на ваши небеса! Просто хочу посмотреть на мир с высоты птичьего полёта. Но придётся, видно, только с высоты птичьего помёта любоваться. Потому что кто-то не пускает. А значит, кто-то там есть, кому есть, что скрывать от меня там. Или же никого и нет? Может, здесь так со всеми богами? Мир, в котором для богов просто нет места? Может быть и так. И я спускаюсь, не в силах справиться с этим давлением сверху, и сбрасываю оперение значительно раньше, чем касаюсь земли. Мальчишество? Конечно. Но очень захотелось спрыгнуть с большой высоты. Потому что на этой равнине нет больших высот. Даже с той высоты, на которую смог подняться я-сокол, видно было только эту равнину. Ужасно скучно. Мир, запертый между плоским небом и плоской землёй. И больше ничего – ни ада, ни рая. Или это всё-таки специально для меня? И где-то есть и рай, и ад, и боги, и демоны? Если честно, то уже даже и не верится. Тот же Маниту – не бог ведь даже, а так – мелочь чумазая, нечисть мелкая…
И всё-таки был Тлалок, который приглашал меня в свой Тлалокан. А значит, где-то есть, значит, туда можно попасть. Откройте по-хорошему! – кричу я в небо. Но только тишина вокруг. И я иду дальше.
Что ты видишь?
Степь и небо.
***
Земля дрожала. Мелко, монотонно. Вся эта бескрайняя равнина от неба до неба, или, если хотите, от горизонта до горизонта. И ничего! Дрожит и дрожит. Мелко так, с каким-то странным гулом… Степь. А где степь, там и бесчисленные орды гордых всадников, наводящих ужас на осёдлых соседей. Конница! Гул от тысяч и тысяч копыт. Люди! Наконец-то!
Тёмное пятнышко на горизонте постепенно растекалось громадным, бескрайним морем, шириной в этот самый горизонт. Синее небо, тучи пыли и живая масса, движущаяся в мою сторону. Ну что, люди? Вы готовы к новому богу?
Не знаю, как люди, но эти… Никакая это не конница. Быки. Косматые, горбатые. И их даже не много. Их… Да сколько же? Так просто не бывает. Это море выплеснулось из-за горизонта и не собирается прекращаться. С одной стороны – степь до самого горизонта, с другой – от самого горизонта мычащее, жующее, копытно-рогатое, бесчисленное море. Жуткий прибой. Прилив, который собирается меня захлестнуть своей волной. И что-то мешает мне быть богом, а быть просто человеком на пути у этой лавины – всё равно, что уже не быть. Потому что сметёт и не заметит, втопчет в эту бесконечную равнину, привалит сверху ровным слоем бычьего навоза, утрамбованного бычьими же копытами… Что за мир, куда ты привёз меня, Лайф Эриксон по прозвищу Счастливый? Я начал свой путь по этому миру с ваших человеческих испражнений на берегу, а теперь должен его закончить в испражнениях этих тварей бессловесных в этой степи? Или они всё-таки научатся говорить, пока дотопают до меня? До чего же не хочется умирать. Особенно так. Такое очень человеческое чувство… Я снова кинулся в небо, потом снова в землю… Бесполезно. Занято и заперто изнутри. А это стадо-море всё ближе, и оно не собирается останавливаться. И тогда я побежал. Я, бог, побежал от каких-то быков лохматых! Но ещё жители древнейшей империи, зародившейся на полуострове, напоминающем очертаниями жёваный сапог, говорили: «Что дано Юпитеру, то не дано быку». Они чувствовали (не знали – откуда им было знать – только чувствовали), что между быком и богом большая разница, но они немного ошиблись. Тот же Юпитер, он же всеми нами любимый товарищ Зевс – именно в облике быка ему было дано красавицей Европой… Но это не из этой истории, так что не будем отвлекаться. «Что дано Юпитеру…». Похоже, в данном случае (я имею в виду случай со мной, а не с красавицей Европой), быку дано гораздо больше, хотя я, конечно, не Зевс, а всего лишь жалкий паяц Мом, испуганный клоун Локи… Но мне было нечеловечески страшно. И я бежал изо всех своих немалых сил, а это, позади меня, продолжало наступать – неумолимо, неотвратимо. Нет, я так больше не могу!
Кем я только не был, будучи богом. Помню, Один лишил меня искусства метаморфоз (мог же когда-то он совладать со мной!), и сам, без посторонней помощи, я не мог обернуться… А тот самый Один требовал, чтобы я что-то сделал, кажется, вернул им чудесные молодильные яблоки богини Идунн, которые я зачем-то, из шалости, отдал великану Тьяццы… И сделать это без возможности измениться! Придумает тоже! Спасибо Фрейе – она одолжила мне соколиное оперение… Я вернул глупым асам их яблоки, помогавшие им чувствовать себя молодыми, и садовницу Идунн, которая снабжала их этими пьянящими плодами, и которую я отдал Тьяццы вместе с яблоками… Было дело.
Теперь мне снова отказало умение метаморфоз, и на этот раз Один был здесь не при чём. Он вообще был не здесь. Надеюсь. Но не было и добрячки Фрейи, которая одолжила бы мне какое-нибудь завалящее оперение. Я сделал всё по-другому. Я повернул навстречу стаду. Я убил далеко вышедшего вперёд быка (смерть – это то, что дано быку, Юпитеру с этим не повезло), и успел снять с него шкуру раньше, чем остальное стадо добралось до нас. Думаете, это не возможно? Но ведь и я не совсем человек, поэтому я успел. И успел накинуть на себя кровавую шкуру и даже срастись с ней. Чудеса? Чудеса, конечно. Я стал быком. Тем самым, которого убил. Хорошо, что это была не самка. Вспоминать, как я был кобылицей во время строительства Асгарда и отвлекал от работы жеребца Свадильфари, принадлежавшего Горному Великану, не очень приятно… Конечно, не стоило отдавать великану-строителю в награду за крепкие стены Фрейю – богиню любви и солнце с месяцем, как тот требовал, с условием, что выполнит работу в срок… И благодаря мне, он работу в срок не выполнил – я очень уж здорово отвлёк его чудесного жеребца. Но ради чего я старался, если Тор всё равно потом убил великана? Ах, да! Я ведь тогда ещё думал, что боги не нарушают клятв, и честно хотел помочь им своей нечестностью, чтобы им не стать лжецами. Они ими и не стали – они ими уже были, только я этого не знал. И ублажал собой чудо-жеребца, от которого и родил восьминогого коня Слейпнира, которого подарил потом Одину – как вечную память о нарушенных асами обещаниях.
Да, хорошо, что попался бык, а не самка. Рожать ещё раз, кого бы то ни было, я не собирался. Да и сам процесс зачатия смотрелся со стороны не очень, если, конечно, представить себя на месте тёлки. А вот если ты бык, то очень даже ничего, и не только со стороны. И я – не человек, и не бог – бык, не удержался. В конце-концов, я ведь не просто надел на себя эту окровавленную шкуру, я заполнил её собой и стал тем, кем и должен быть тот, на ком эта шкура… Что? Противно? Пошло? Не говорите глупостей, я ведь не был в тот момент человеком. А бык, он и есть бык. Точнее, я и есть бык. Да и тёлка попалась - очень даже очень. Вы же не видите ничего неестественного в близости с женщиной, когда вы люди, в смысле – мужчины? А то, что вы не можете быть никем другим – это уже ваши проблемы. А я, например, могу. Хотя, предпочитаю, конечно, просто женщин. И быть предпочитаю просто мужчиной. Но на этот раз у меня не было выбора – о моих предпочтениях меня забыли спросить. И стадо приняло меня. Я - часть стада. Огромный, лохматый, рогатый… Му-у! Му! Здорово-то как! Му!
***
- Пойдём, Кецалькоатль, - позвал старик.
Но уходить не хотелось. Здесь, в заброшенном городе, сердце и впрямь наполнялось величием. И это построили люди? Даже не верится! Люди, такие, как и я…
- Это строили не люди, Кецалькоатль. Это строили великаны, жившие в одной из прошедших эр. Потом боги уничтожили великанов, а творение их рук осталось.
Или я в последнее время перестал замечать, как произношу вслух свои мысли, или старик далеко не так прост, как хочет показаться. Даже близко не так прост этот старик.
- А что ещё осталось от твоих великанов, кроме города, где человек становится богом, и легенд?
- Остались их кости, - совершенно серьёзно ответил старик. – Глядя на них, любой недоверчивый поймёт, что это были великаны.
- Я хочу взглянуть. Я – самый недоверчивый. Ты можешь мне показать?
Он мог. Возле удивительной Пирамиды Луны, в северном конце Дороги Мёртвых лежали кости…
Я чуть не поверил в таинственных великанов. Когда тебе так убедительно говорят о чём-то невероятном, а потом показывают неопровержимые доказательства, то волей – не волей веришь. И я попался на эту удочку. Сначала. Это действительно были кости гигантов. Кем вы были, великаны, построившие такое чудо, как Теотихуакан? – спрашивал я себя. Люди, которых действительно можно считать богами – за подобное искусство, за…
А потом я засмеялся. Я давно так не смеялся. Я подошёл поближе к костям «великанов». Это действительно были великаны. Среди костей не было черепов, но пару бивней я заметил. Великаны. Мохнатые слоны, вымершие в моём мире до того, как я родился в первый раз. Я видел одного из этих великанов в вечных льдах на севере старого мира. Вряд ли эти великаны строили Теотихуакан. Даже вряд ли помогали в этом людям – настоящим строителям, какого бы роста эти люди ни были.
Я вспомнил, как строились пирамиды в стране почитателей Амона-Ра и Осириса. Тысячи и тысячи рабов, подгоняемые кнутами надсмотрщиков, тянули многотонные блоки, из которых строились величественные сооружения – могилы обожествлённых земных владык. Памятники человеческому величию – надгробия на могилах единиц, возведённые на крови тысяч. И ведь здесь было то же самое. Сколько человек строили тебя, Теотихуакан? Десять тысяч? Двадцать? Тридцать? А сколько их погибло при строительстве? И сколько лет это длилось? Десять? Двадцать? Тридцать? Строительство, длиною в жизнь. В этом мире говорят, что умерший здесь становится богом. Сколько же вас, безымянных богов, взошедших на небеса из-под кнута надсмотрщика? Хватит ли места на небе?
- Теперь ты веришь мне, мой принц Кецалькоатль? – спросил старик.
Что я мог ему сказать? Он никогда не видел слонов, и тем более их мохнатых родичей, которых живыми не видел и я. Я сказал ему, что это действительно кости великанов. И это правда. А то, что эти великаны не были людьми – какая ему разница? И какая мне?
- Я верю тебе, старик.
А что я ещё мог сказать? Правда, верить тому, что мне показывают, я не стал. Пусть показывают, что угодно, а верить я буду тому, что вижу. А это не всегда одно и то же. Великаны! Ну, хоть посмеялся от души.
***
Му-у! Что творится! Я забылся на время. Как много в человеке от зверя! И как легко забыть о том, что ты человек, когда на время становишься животным! Безграничные просторы, поросшие неограниченным запасом травы, которую можно есть, куча самок, с которыми можно… Тут забудешь не только о том, что был человеком, но и о том, что был богом. Потому что есть тысячи тебе подобных, рядом с которыми можно идти, ни о чём особенно не думая (точнее, вообще не думая ни о чём), есть трава, которую можно есть, земля на которой можно спать и самки, с которыми можно… В общем, я забылся на время. Я забыл, кто я, где я, зачем. Что за дело мне было до запертых небес и преисподних? Я шёл, жевал, спал, плодился и размножался. И совершенно не думал. Как это здорово – не думать. Жаль, что будучи человеком, это не возможно. Есть всё-таки что-то притягательное в этом скотском состоянии, когда ничто тебя не заботит… Надо будет это запомнить, и иногда, в будущем, устраивать себе подобный отдых – надел на себя шкуру, и в стадо. Но не слишком часто. Человек – это всё же звучит гордо, а скот, он скот и есть. Или он ест, или его едят – вот и вся его скотская жизнь, вот и вся его скотская смерть. Люди не намного лучше, но они облекают эти простейшие стремления в систему каких-то ритуалов, обычаев, запретов. Люди всё усложняют. Как я сейчас. Снова полезли мысли в мою мохнатую и рогатую голову. Я устал быть быком. Пора с этим кончать.
Над степью царило лето. Стадо, и я тоже, медленно шло неизвестно куда, лишь бы просто куда-то идти. Инстинкт. Мы шли, поглощая траву и разбрасывая за собой то, что из неё получалось, не думая об этом, даже не осознавая этого. Где-то рядом бежали мои мохнатые дети и мохнатые дети других быков. Я не обращал на них внимания, и даже не отличал своих от чужих – они были такими же, как и все. И это хорошо – не хотелось бы усложнять их существование человеческими проблемами. Их отцом был простой бык – не человек и не бог – и они были просто телятами. Как жаль, что я больше не просто бык, что я снова больше, чем просто бык. И я трясу рогатой башкой, отгоняя мух и навязчивые мысли. Не помогает.
Я не сразу заметил, что чуть правее стадо начало делиться на две части. Я просто не обратил на это внимания, я был ещё слишком зверем. А потом я заметил то же самое далеко слева. Что заставило мохнатую волну разделиться? Покажите-ка мне эти волнорезы! Видно было плохо – далеко, да и свои поднимают тучу пыли. А потом, за этими горбатыми спинами я увидел изгородь. Забор, ограду – как хотите, так и называйте. Лично мне в тот момент ни одно подходящее слово в голову не лезло, одно сплошное «му». А потом появилось слово – «люди». И всё стало на свои места. Наконец-то! И как вовремя!
И только тут до меня дошло, что чёртов забор – с двух сторон от меня, что я-то внутри. И назад не повернёшь – сзади такие же тупые быки, как и я. Это загон. Это закон подлости какой-то, если такой закон всё же есть, то это именно он. Потому что сейчас нас начнут убивать – это я понял своей бычьей головой. И убивать будут те самые люди, которых я искал. Нашёл на свою голову…
Потом раздались какие-то нечеловеческие вопли, которые могли издавать как раз только человеки, а потом полетели стрелы с костяными и каменными наконечниками, копья и просто камни… Да, задние ряды, конечно развернутся, но я по своей пошлой человеческой привычке всегда предпочитал идти как можно ближе к передним – мол, больше достанется… Ох, и достанется мне сейчас…
Это была бойня. Стадо даже не пыталось бежать. Те, что обошли изгородь, так же медленно шли дальше, а мы метались в этих неизвестно откуда взявшихся оградах, и неизвестно откуда взявшиеся люди убивали нас.
Убийцы были одеты в кожаные набедренные повязки, некоторые – в рубахи, тоже из кожи, насколько я разглядел, очень похожей на ту, что сейчас была на мне. У пары на головах были какие-то головные уборы, украшенные такими же, как у меня, рогами… Похоже, я всё-таки довольно чтимый туземцами зверь. Вроде верблюда в далёких отсюда Азии и Африке, который поит, кормит, обувает, одевает, снабжает жилищем и топливом, да ещё и на себе носит. Правда, здесь, похоже, быки служили только в качестве пищи и одежды, ну и, разве что, как материал для жилья. Ездить на мне, как я понял, никто не собирался, хотя я и был не против. Убьют ведь и съедят – не посмотрят, что бог. Точнее, не увидят, что бог. Но не может быть, чтобы они не поклонялись такому важному зверю, который даёт им всё необходимое! Вон, бормочут что-то. Что? Прощения просят. Прости, говорят, Великий Отец, но я вынужден тебя убить, чтобы жить. Значит, поклоняются. А это шанс.
И я бросился вперёд, чтобы они лучше меня разглядели. Несколько стрел уже торчали в моей шкуре, но были не опасны… А потом я буквально из кожи вон полез. Я, конечно, не настолько краснокожий, как мои новые почитатели, но залитый кровью (бычью сущность пришлось сдирать вместе со шкурой), я выглядел, должно быть, очень эффектно. Один из тех двоих, у кого были головные уборы с рогами, видел мою метаморфозу от начала до конца, и продолжал смотреть на меня, дико вытаращив глаза. А потом он закричал, а потом они кричали все вместе, а потом они кланялись мне…
А потом я сказал:
- Я привёл к вам это стадо, дети мои, чтобы вы были сыты и одеты! Продолжайте охоту!
И бойня возобновилась. А я подошёл к этому с рогами и ответил кивком на его поклон. А он накинул на меня шикарный плащ. Из шкуры такого же быка, каким я был не так давно.
- Ну, здравствуйте, дети мои, - сказал я, чтобы что-нибудь сказать. И шаман (а это был шаман) снова поклонился мне.
Что? Откуда я успел выучить их язык? Я же всё-таки бог. Пусть для меня и закрыты местные небо и подземный мир. Пока закрыты. Всему своё время.
9
Когда мы вышли из Теотихуакана, я просто сбежал от старика. Ребячество? Конечно. Но я захотел пройти через город по дороге Мёртвых – от начала до конца. Меня не устраивало только полюбоваться на собственную пирамиду и уйти, наполнившись восторгом и проникнувшись величием. Я вернулся. Я снова стоял у подножия Пирамиды Луны и смотрел на идеально прямую Дорогу Мёртвых. Кто назвал её так? Почему именно так?
Я снова ступил на Дорогу Мёртвых. Впереди меня была Пирамида Солнца, позади – Пирамида Луны. Как тут не исполниться величием? Или же наоборот – не почувствовать собственное ничтожество в сравнении с великими архитекторами прошлого, не жалевшими ни времени, ни жизней - ни своих, ни чужих – на возведение этого великолепия. Что вы получили взамен, строители? Никто даже не знает ваших имён, хотя многие любовались, любуются и будут любоваться творением ваших рук. Люди здесь умирали, желая стать богами. Сами боги приходили сюда, чтобы умереть, создавая новые солнца. А я? Кто я теперь – бог или человек? И зачем я пришёл сюда? Умереть? Или зажечь над этим миром новое солнце? Я пока и сам не знаю. И ведь одно другому не мешает – умереть и зажечь, точнее, стать новым солнцем… Я подумаю, нужен ли этому миру мой свет. Я собираюсь прожить достаточно долго на этот раз, чтобы понять – нужен ли? А потом я снова приду сюда, в Город, Где Человек Становится Богом. И не ухмыляйся своими каменными рожами, Кецалькоатль, я не собираюсь сливаться с тобой, я собираюсь тебя заменить.
Я подошёл к текпану – дворцу, и ещё раз оглянулся на свою пирамиду. И увидел. Как что-то пятнистое быстро спустилось из храма наверху, в несколько прыжков преодолев все шесть платформ. Гепард? Пардус? Нет, но очень похож. Я не привык носить оружие, и был против его использования, но сейчас пожалел, что не вооружен. И зачем я сбежал от старика? Впрочем, чему быть, того не миновать.
- Эй! Кто там?
Молчит. Убежал уже, наверное. Что за дело пятнистому зверю до глупого человека, идущего по Дороге Мёртвых? Никакого ему нет до меня дела, у него свои есть. Да и на вопрос «кто там?» этот не гепард и не пантера не ответит. Я даже усмехнулся глупости ситуации. В самом деле, какого ответа я ждал? От кого? И я пошёл дальше.
Интересно, сражались ли когда-нибудь на улицах этого города? Дорога длиной в семь тысяч шагов действительно могла быть дорогой мёртвых – дорогой ценой заплатили бы нападавшие, пожелай они пройти город насквозь, от начала до конца. Но следов боёв заметно не было. Что же это были за люди? Неужели, они даже не воевали? Неужели, бывают такие люди? Которые только и делают, что строят и верят в своих богов. Неужели есть такие боги, которые не заставляют своих людей гибнуть в бесконечных сражениях? Зачем же тогда шёл сюда я?
Впрочем, что это я? А как же великий завоеватель Мишкоатль, мой отец? А его придворные, помогшие господину поскорее занять соответствующее место на небесах? Да и алтари возле храмов на вершинах этих пирамид наводят на невесёлые размышления. Я поднялся на ближайшую пирамиду. Для чего служит и служил этот камень? Что за пятна украшают его? Кровь. Эх вы, люди! Строители… Что там говорил старик о моей судьбе? Значит, и меня, когда достигну восемнадцати, собираются положить на такой камень? Нет уж, спасибо, но я не спешу слиться со своей небесной сущностью. Ты слышишь, Пернатый Змей? Не слышишь. Ты же бог – какое тебе дело до меня, человека? Даже в тот год, когда меня признают твоим земным воплощением и бросят на алтарь, чтобы в конце-концов вырвать сердце – ты и тогда не обратишь на меня внимания, просто примешь мою смерть и продолжишь свою вечную жизнь в ожидании новой кровавой жертвы от своих верных подданных. Но я заставлю тебя обратить на меня внимание. Потом. В своё время. В моё время.
Я почти дошёл до конца Дороги Мёртвых, когда снова увидел рыжеватую в чёрных пятнах шкуру. Накинутую на плечи человека в маске? Нет, это не маска, это татуировка. Странная такая – если не особенно всматриваться в лицо человека, а присмотреться к линиям рисунка на этом лице, то начинает казаться, что в лице и нет ничего человеческого. Кот, только большой.
- Ты прошёл до конца Дорогу Мёртвых, - сказал этот человек – не человек, кот - не кот.
- И что дальше?
- Наверное, новая жизнь, - усмехнулся он.
- А ты кто? – догадался я спросить его.
- Я? Я - Ягуар.
- Ягуар?
- Да. Довольно долго я был богом. Охота, земледелие, войны – всё, чем занимались люди. А теперь я что-то вроде мелкой нечисти. У людей теперь другие боги.
- А ты знаешь, что это за боги?
- Конечно. Вон на той пирамиде, - он кивнул в сторону строения, носящего одно со мной имя, высечены триста шестьдесят пять морд одного из них – одного из главных – Кецалькоатля, и примерно столько же – ещё одного.
- Да? – я присмотрелся. Действительно, рядом с моими, то есть с мордами моей небесной сущности, были изображения ещё кого-то. Как я раньше не заметил? Должно быть, на себя засмотрелся. – И кто этот второй?
- Тлалок. А первый – Кецалькоатль.
- Я тоже Кецалькоатль.
- Да? – он тоже внимательно присмотрелся к мордам на пирамиде, а потом и к моей. - Не похоже. Хотя я и сам на себя сейчас не очень похож.
- А когда ты бываешь похож на себя, Ягуар?
- Да когда захочу. Показать?
- Покажи.
Я смотрел на него, не отрываясь. И будто бы ничего не менялось. Только татуировка на лице, да и на всём теле стала как бы чётче… А потом перестала быть татуировкой. Здоровый золотистый кот в чёрных пятнах, напоминающий леопарда, ухмылялся мне безупречными клыками. А я опять пожалел, что не вооружён. И опять пожалел, что сбежал, из-за своего вздорного желания пройти по Дороге Мёртвых, от старика…
- Ну, как?
Татуировка снова была татуировкой. И зубы как зубы – как я меня.
- Здорово, - честно сказал я. Я, например, так не умею, хотя тоже вроде бы как бог. Правда, в этом мире я пока что просто человек. Но ведь и в том, старом мире, я не умел так. А этот умеет. Может, здесь все боги такие? Может, и я здесь такой?
- А как ты это делаешь, Ягуар? Как ты становишься этим зверем?
- Ты неправильно спрашиваешь, носящий имя бога. Я не становлюсь зверем - я становлюсь человеком. Потому что я и есть этот самый зверь.
Вот так-то! Бог-ягуар. Земледелие, охота, войны и всё, чем занимаются люди. Ты говорил, Локи, что люди похожи на своих богов? Может, ты и прав. Потому что люди – тоже звери. Может и не все из них - ягуары, но что-то от зверя есть в каждом.
- Тебя проводить, Кецалькоатль?
- Куда? Опять по Дороге Мёртвых?
- Нет, если хочешь, то мы обойдём город кругом.
Мы обошли. Старик ждал меня возле Пирамиды Луны. Они с Ягуаром сразу не понравились друг другу. Но Ягуар, похоже, хотел пойти со мной, и я был не против. Так что, старик, тебе придется с этим смириться. Бурчишь? Считай, что это приказ. Я ведь, кажется, твой принц?
- Да, ты – Наш Принц Кецалькоатль.
То-то же. Теперь и у меня есть придворный, который постарается помочь мне поскорее занять своё место на небесах. Правда, пока это только один придворный. Ещё бы и двор приобрести. А там посмотрим. Я ещё зажгу над этим миром новое солнце. Даже если придется погасить это. И я посмотрел на солнце. Не щурясь. Как в глаза равному.
***
«Мой народ» был не очень многочисленным. Ходили они все, как на подбор, в кожаных набедренных повязках или рубашках и кожаных же мокасинах – классная такая обувь, у европейцев подобной не было. Думаю, в будущем додумаются шить что-то вроде этого, я имею в виду мокасины. Жили тут все в длинных зданиях, пол в которых, естественно был устелен шкурами. Шкурами родственников «отца племени» – бизона. Сами они называли этих быков иначе, но чтобы вас зря не путать, я буду звать их бизонами.
Жизнь у них, у моих «детей», не была особенно яркой. В степь они далеко не забредали, только летом, чтобы устроить очередную бойню среди родственников звериного своего Отца. Ни о каких других богах они слыхом не слыхивали, нюхом не нюхивали. Разве что шаман – один из тех двоих с рожками – болтал об Оренде, том самом Маниту, с которым я уже имел счастье познакомиться. Я спрашивал старика, что же это за чудо за такое, но он знал о Великой тайне меньше меня. Какая ему разница, что такое этот Оренда? Постучит старик в свой бубен, покричит до полного умопомрачения, достигнет «состояния Великой Тайны», получит ответы на вопросы, а если не получит – сам придумает, а то и полученные переврёт – вот и весь Оренда на взаимовыгодных условиях, вот и вся Великая Тайна.
Меня – Белого Бизона, родившегося недавно покровителя племени, всячески обхаживали, некоторые даже обходили стороной от излишнего уважения, боясь лишний раз попасться на глаза. За это я был им даже благодарен – излишнее внимание всегда излишне.
Потом оказалось, что их обижают более дикие соседи-полукочевники, и они надеются, что покровитель племени поможет победить врагов. Ну, что ж? Помогу, конечно. Правда, тут возникла небольшая трудность – я не был посвящён в воины, о чём мне и намекнули оба обладателя рожек – шаман и вождь. Ладно уж, посвящайте.
А потом были состязания с достигшими возраста воинов юношами племени в силе и ловкости. Даже хвастаться неудобно. Конечно, я победил. И в беге, и в стрельбе из лука, и в борьбе, и в метании каменных (Господи я боже мой! Они же металла не знают!) топоров.
Потом был недельный пост в гордом одиночестве на песчаном пустыре под палящим солнцем, после которого меня привели в один из длинных домов, накормили и напоили. А ещё через три дня я вышел к столбу воинов, украшенному рогами прародителя племени. Шаман (что ж ты делаешь, чёрт рогатый!) надрезал в двух местах кожу у меня на груди и продел сквозь прорезы кожаный же ремень. Да, дети мои, а вы ведь ещё совсем дикари, замечу я вам… А потом от рассвета до заката я простоял у этого чёртового тотемного столба, играя с солнцем в «гляделки» - это летом-то, в самое пекло! А за час до заката начался танец. Старик шаман танцевал, наверное, всё же лучше меня, но он ведь не был привязан к столбу за кусок собственной шкуры. А потом, когда гасли последние лучи, я рванулся от столба, раздирая эту самую собственную шкуру, которая гораздо ближе к телу, чем даже пресловутая своя рубашка. Что за варварские обычаи вы придумываете для себя, люди! Больно же! Даже мне…
Но зато теперь я полноправный Отец племени и его военный вождь. Шаман сказал, что никто еще не проходил испытание воина, как я. Я мог собой гордиться. Но было не до этого. Мне было больно. Я был почти совсем человеком. Даже не почти – просто человеком. Наверное, так и должно быть в новом мире: сначала я побыл просто зверем, теперь я – просто человек, а уже потом я стану просто богом. Всё правильно.
Кстати, ни о каких Тескатлипоках и Тлалоках шаман и знать не знает. Есть только Великий Бизон и Великая Тайна – Оренда. А других богов нет. Что ж ты так, Дымящее Зеркало? Твои владения настолько обширны, что кое-где о тебе даже не знают? Впрочем, в Элладе тоже не знали об Одине, как и в стране фьордов – о Зевсе с его пьяной шайкой. Да и Брахма не особенно вмешивался в жизнь Европы. Да и Индра познакомился со своими близнецами Зевсом, Тором и Перуном только благодаря мне…
Но ведь здесь нет богов вообще! Так, мелочь какая-то вроде Маниту-Оренды и звери-прародители. Одного из которых – Бизона – я видел во время своего поста, хотя, возможно это был лишь бред, так что и вспоминать об этом неохота. Я ведь теперь почти человек, или даже не почти. А Бизон был белым. И он сказал: «Веди моих детей за собой, Локи». Да, это наверняка был бред. Какой ещё настоящий родитель доверил бы мне вести своих детей за собой? Конечно, это был бред…
Но этой ночью мне снова приснился Белый Бизон. И мы говорили. Хорошо, бык, я поведу твоих детей. Если б я ещё знал сам – куда...
***
- Новые боги оказались куда кровожаднее меня, Кецалькоатль, - говорил во время привала Ягуар. – Они были в этом гораздо больше похожи на людей, чем я, похожий сам на себя, и поэтому люди так легко приняли их…
- Ересь! – заявил старик с другой стороны костра. Он принципиально не приближался к моему новому другу, мой первый и пока единственный придворный, первый, назвавший меня принцем… Впрочем, принцем меня назвала ещё мама – «Топильцин» как раз и означает – «Наш Принц». Но это не так важно, потому что первым всё-таки я услышал это от старика. А старик всё время старался, чтобы между ним и Ягуаром было что-нибудь – дерево, куст, я, костёр. Если не было вообще ничего, то он просто поворачивался к нему спиной. Это ж какой силы должна быть неприязнь, чтобы хватало смелости поворачиваться спиной к Ягуару! Особенно, когда он человек. Он ведь сам сказал, что люди куда как кровожаднее зверей. Почему, кстати?
- Я убиваю, чтобы жить. Люди же убивают, чтобы убивать.
- Ересь! Люди убивают, чтобы жили боги! – снова вставил своё веское слово старик.
- А зачем нужны боги, ради жизни которых должны ежедневно умирать люди? - задумчиво произнёс Ягуар. - Пусть лучше умрут такие боги!
- Ересь! – похоже, это было одно из любимых слов старика. – А что будет с миром, если умрут боги? Кто будет нашим солнцем? Кто…
- Да хоть я! – засмеялся Ягуар. – Или он! – кивнул богозверь в мою сторону. – А я, так уж и быть, стану луной.
- Что ж ты так скромно? – поинтересовался я.
- А на мне всё равно пятна, - сказал он, и стал на время самим собой. Огромным, жёлтым в чёрных пятнах котом. Ягуаром. – Так что для солнца я не подойду, - сказал он, снова становясь человеком, так похожим на нынешних кровожадных богов.
- Где-то далеко отсюда люди говорят, что и на солнце бывают пятна, - заметил я. Пятен-то я, конечно, на солнце не заметил, тем более, что была ночь, просто вставил своё слово в разговор. Даже не своё, а услышанное когда-то давно где-то далеко отсюда.
- Ересь! – снова заявил старик. – Откуда на солнце пятна?
- А откуда они на луне?
- Малодушный Текуксестекатль испугался жара божественного костра и прыгнул в пепел. Вот пепел и остался на его лице.
- А на лице храброго Нанауцина – копоть от того же божественного костра, и кровь с человеческих алтарей. Та самая кровь, благодаря которой он жив, твой кровожадный бог! – сам не знаю, почему я разозлился. Наверно, в новом мире и сам я стал другим – новым. Узнал бы меня сейчас кто-нибудь из моих учеников? Ты смог бы узнать в крикливом человеке у костра возлюбленного тобою пророка, Кариотиец? А ты, Пётр Симеон? Вряд ли. Я и сам себя не узнаю.
- Это и твои боги, Кецалькоатль, - сказал старик.
- Это не боги, это убожества, - сказал я.
- А ты станешь земным воплощением убожества! - усмехнулся Ягуар.
- Нет! Он станет земным воплощением бога! – крикнул старик, высовываясь из-за костра.
- Я не стану воплощением ни бога, ни убожества, - сказал я им.
Ягуар и старик посмотрели на меня с двух сторон. С двух очень разных сторон посмотрели. Очень разными глазами, очень разными взглядами.
- Я стану богом. Или убожеством. Но сам. А не каким-нибудь воплощением.
- Здорово! – радостно проорал Ягуар. – А я стану солнцем! С пятнами!
- Ересь, - привычно, и даже как-то устало заметил старик.
Я промолчал.
- Ну, хорошо, - сделал одолжение Ягуар. – Я буду луной. Но с пятнами!
- Я не против, - сказал я.
- Ересь, - сказал старик.
***
- Смотрю на тебя, и будто в зеркало гляжусь, Тескатлипока, - в который уже раз шутит Уицилопочтли. Не всякий различит братьев-близнецов – Тескатлипоку и Уицилопочтли. А шутка и впрямь была бы хороша, если бы не была уже повторена сотню раз. Чем же она так хороша? Да тем, что Уицилопочтли левша. И впрямь, как в зеркало, смотрит он на своего брата.
- А ты поменьше смотри, левша, - огрызается Тескатлипока, - а то от моего зеркала дым идёт – так ты по нему взглядом елозишь.
- У меня есть причина смотреть на тебя, брат.
- Значит, у меня есть причина не попадаться тебе на глаза, - говорит Тескатлипока своему двойнику-брату и хочет поскорее скрыться с его глаз.
- Не торопись. Что творится на земле смертных?
- А что там может твориться? Люди рожают детей, люди убивают друг друга, люди строят города, люди…
- А что делают на земле боги?
- Богу нечего делать на земле. Богу и здесь хорошо. А мне что-то нехорошо, так что я, пожалуй, пойду…
- Стой! – похоже, один из братьев очень сердит. – Что ты там натворил, Тескатлипока? И не заговаривай мне зубы – отвечай прямо!
- Что я натворил? – второй брат тоже начинает сердиться. – Да что хочу, то и творю! Я – бог!
Оба брата смотрят в глаза друг другу, и оба хотят сотворить друг с другом что-то нехорошее.
- Что на земле делают, боги? Чужие боги, Тескатлипока.
- Боги на земле умирают, Уицилопочтли, ты знаешь это не хуже меня. Пока они на земле, в них никто не верит, им не приносят жертв… И они умирают. И мы бы умерли. Но мы не на земле. А чужие – это их жизнь, это их смерть.
- А если эти боги сейчас люди?
- Люди смертны, так что они всё равно умрут. А боги в них умрут ещё раньше, потому что люди не умеют верить в себя. Они верят в богов.
- Но люди верят в чужаков. Пока – как в людей. Потом они увидят в них богов, разглядят то, что скрывают человеческие тела, и это вырвется наружу. Один из этих чужаков уже пытался прорваться в небеса и в преисподнюю сам, но он был пока ещё слишком человеком – он не смог.
- Так надо было убить его, пока он был человеком!
- Он пропал. Никто не знает, куда. А потом появился снова, но в него уже верили.
- Тогда надо убить тех, кто верит в него…
- А ведь ты прав, мой неразумный брат, - согласился Уицилопочтли. – Ты прав. Убить тех, кто верит… В этом что-то есть.
- В этом есть очень большая ошибка, - появился третий собеседник. И в него Уицилопочтли посмотрел как в зеркало – потому что похож, и, как и Тескатлипока, вновь прибывший тоже правша.
- В чём же ошибка, брат? – спрашивает Уицилопочтли.
- Посмотри на меня – во что я одет? - задаёт вопрос третий из братьев.
- Как обычно – в человеческую кожу. Не понимаю, что ты находишь в этих кровавых лохмотьях, братишка Шипе-Тотек, - морщится бог-левша.
- Эти люди верили в меня. И их убили. Их принесли в жертву, брат. И ты хочешь принести чужаку кровавую жертву? Накормить его кровью тех, кто верит в него? Чтобы он почувствовал себя настоящим богом – как ты и я? В тех далёких краях, где находится сейчас - пока - этот чужак, люди дики, они не то, что не верят, они даже не знают о нас. Стоит ли приносить жертвы чужаку? А ведь это будет жертва ему – а не нам. Они верят в него, а не в нас.
- А что же делать?
- Запереть покрепче небо и землю. Пусть топчется в плоском мире людей. Вечно топчется. И он не должен умереть. После смерти человека останется только его божественная часть, ничем уже не обременённая. Он этого не понимает, потому что сейчас он слишком человек, к тому же, это не его мир, он не знает его законов, а в своём мире он привык всё делать не так. Так что пусть живёт – человеком.
- А второй? – спросил Тескатлипока. – Я знал только об одном. А вы говорите, что чужак не один. Есть ещё один? Кто он?
- Он – будущее олицетворение Кецалькоатля.
- Да-а.. Это сложно. Отказаться от жертвы?
- Или принять чужака к нам на небеса – хороший выбор. А может – заменить его? Пусть вместо него в тот год будет другое олицетворение.
- Другое олицетворение может быть только у другого бога. Менять нельзя. Разве что поменять бога на нового… - сказал Уицилопочтли и мечтательно закатил глаза. Мысль заменить Кецалькоатля пришлась ему явно по душе, или по чему они там обычно приходятся богам, эти мысли.
- Даже не мечтай, - прервал его фантазии Шипе-Тотек.
- Но откуда взялся этот второй чужак? – спросил Тескатлипока.
- Он родился здесь. Человеком. Но вот как сюда попали эти чужаки? – спросил Уицилопочтли.
- В самом деле – как? – спросил Шипе-Тотек.
- Да, так… Ерунда. Я проспорил одному чужаку.
- Что это был за спор?
- Это была игра, братья. Всего лишь игра. Ну, и я… Проиграл.
- А какова была ставка? – спросили братья-близнецы. И оба глянули на третьего. Как в зеркало. И в том зеркале они увидели свой мир. Мир…
- Да, я играл на мир. Кто ж мог знать, что он сможет выиграть?
И боги замолчали. Надолго.
- Чужак был забавен, - оправдывался Тескатлипока. – Его одолевала скука, меня тоже. Я предложил ему битву, он сказал, что игра будет куда интереснее. Он…
- Какие были правила? – перебил брата Уицилопочтли.
- Правил не было.
- Но он обещал тебе реванш?
- Да… То есть он сказал, что игра ещё не закончилась. Он предложил играть в неё почаще. Он…
- Ты дурак, Сердце Гор, - в сердцах сплюнул Уицилопочтли. – Как ещё называют тебя смертные?
- Они называют его Врагом, Сеятелем Разногласий, Капризным Владыкой… - перечислил Шипе-Тотек, загибая пальцы. - Твои капризы могут нам дорого обойтись, Тескатлипока.
- Чего вам-то бояться? - насупился Дымячщее Зеркало.
- Новых богов, глупец. Тех, которые верят в себя. Которые не требуют кровавых жертв, которым достаточно собственной веры в себя. А сколько ты сможешь протянуть без новой крови на своих алтарях? Молчишь? Только ноги ты сможешь протянуть без новых жертв, братец!
- Но ведь кровь будет – войны…
- Новые боги приведут новых людей. Которые льют кровь не во имя богов – ни своих, ни чужих, – а просто, чтобы лить кровь. Так что тебе не достанется ни капли в этих войнах. Как и всем нам.
- Но ведь это игра без правил! Мы можем и победить. Надо только придумать, как.
- Надо придумать свои правила.
- Но ведь правил нет.
- Тогда пусть не будет наших правил! Чтобы нас ничто не сдерживало. А пока – покрепче запереть небо и преисподнюю. И пусть чужаки живут. Как люди.
10
Вонючки! Дети скунса! Трусы! Эти раскрашенные под кошмарный сон сволочи и заявились ночью – а когда же ещё являться кошмарным снам? И они резали моё племя! Моё! Они не воровали маис и запасы сушёного мяса, не интересовали их и прекрасно выделанные шкуры (я научил!) – они просто резали… А потом исчезли, пропали, как всё тот же кошмарный сон. Только пробуждение было не в холодном поту, а в остывающей крови. А ещё они подожгли всё, что могло гореть. Меня не было в ту ночь в племени – на охоте я был, пока здесь шла совсем другая охота... На моё племя, на моих людей. А ты, Белый Бизон-прародитель, куда же ты смотрел?
«Теперь ты Белый Бизон».
Сам ты!.. Я плакал. Ревел, выл на луну, слёзы лились ручьем. «Это недостойно мужчины», - сказал мне шаман. «А нападать на спящих и убивать во сне – достойно мужчины?» – спросил я. «Здесь все так воюют, вождь», - сказал шаман. А ещё он сказал, что настоящий вождь, тот, второй с рожками, погиб ночью. «А кто выжил?» – спросил я. «Я», - ответил он. «Ты», - ответил он. «Куда же ты смотрел, Белый Бизон?» - спросил он. «Я смотрел сны, старик. Но я, к сожалению, проснулся». К сожалению я проснулся. И отбросил сожаления вместе с жалостью.
- Где та шкура, в которой я пришёл к вам?
- Вот она. Ты уходишь от нас?
Шкура опять была в крови, как и тогда, когда я снимал её с убитого мною быка и надевал на себя. Как и тогда, когда я сдирал её с себя. Теперь я снова надевал её. Кровью к себе. Чужой кровью. Нет, своей кровью – кровью моего племени.
Я не стал врастать в эту шкуру, просто накинул её на себя. Этой ночью я хотел быть самым жестоким из зверей – человеком. И я был им.
Я нашёл их. Я дал им уснуть. Я не дал им проснуться. Нападать на спящих и убивать во сне – достойно ли мужчины? Здесь все так воюют. Значит, и я буду, как все. Я убил их всех. Одного за другим. Без сожалений. Без исключений. Всех за всех. Они не проснутся, этот сон будет вечным.
Как ты исторгал души умерших, Танатос? Срезал у них прядь волос? Я срезал волосы вместе с кожей, как это делали с убитыми врагами скифы. И эти кровавые лохмотья я прибил к тотемному столбу Белого Бизона, у которого меня посвящали в воины.
- Ты принёс нам кровавый обычай, белый лицом, - сказал шаман.
- Кому – вам, шаман? Никаких вас больше нет. Мой кровавый обычай уйдёт вслед за душами моего племени.
- Будут другие, кто примет этот обычай. У Белого Бизона много детей.
- Значит, у него ещё есть будущее…
- Кровавое будущее, белый лицом. Ты научил Бизона жестокости.
- Должен же был кто-то это сделать – научить вас жить, а не быть мясом для хищников.
Шаман молчал. И я молчал, и смотрел на столб, украшенный скальпами убитых мною людей. Убитых очень по-людски.
- Может, нам стоило остаться мясом для хищников?
Может быть, шаман. Обычаи моего мира… Стоило ли переносить привычную мне грязь сюда? Стоило ли мне самому сюда приходить?
Но ведь эти сволочи вырезали моё племя!
***
- Куда мы идём, старик?
Старик что-то пробурчал. Сегодня утром Ягуар разбудил его, вылив на голову кувшин воды, а потом резко наклонился к нему, и, глядя в глаза, принял свой истинный облик. Зачем он это сделал – я не понял, но Ягуар теперь без умолку хохотал, а старик шёл мрачнее тучи, ещё усерднее пытаясь оставить между собой и нашим пятнистым другом какую-нибудь преграду. Что они там увидели друг у друга в глазах?
- Куда мы идём, старик? – пришлось повторить мне.
- В Тепостлан, где живут твои родные и подданные.
- А почему не сразу в столицу? Не в Толлан?
- Всему своё время, Кецалькоатль. Твоему отцу Мишкоатлю потребовалось время, чтобы завоевать эти земли, твоей матери Чимальмат потребовалось время, чтобы выпустить из своего лона тебя. И тебе потребуется время, чтобы стать владыкой.
- Моим придворным тоже потребовалось время, чтобы отправить на небеса моего отца во время беременности матери, и мою мать – после родов. У них найдётся время и для меня? - меня эта перспектива не очень радовала. Время-то у них найдётся, в этом я не сомневался. А мне оно потребуется – но вот будет ли оно у меня?
- Зато ты станешь богом, Кецалькоатль.
За что, старик? За что мне это наказание – становиться богом? Почему должен умереть человек, чтобы появился бог? Белолицый Локи убил меня-человека в шутку и сделал богом. Потом я сам добровольно дал себя убить, чтобы стать таким богом, каким, я считал, должен быть бог. Получилось ли – не знаю. Людям оказался не нужен бог, такой, как я считал, он должен быть. Им нужен такой, каким, они считают, он должен быть. И теперь меня хотят снова заставить добровольно пойти на смерть, чтобы сделать богом. Твои шутки нынче в моде, Локи. Ты доволен? Я – нет. Мне не до шуток и не до смеха.
- А если я не хочу быть богом, старик? Если я хочу быть человеком? – уж не помню, который раз я задавал этот вопрос.
- Как может человек не хотеть быть богом?
- А ты? – спросил я. – Ты хочешь? С алтаря на небо?
- Не хочу, - сказал старик.
- Вот видишь!
- Он не хочет, он… - произнёс, перебив меня, ухмыляющийся Ягуар, но старик не дал ему закончит. С каким-то странным выражением на лице он молча бросился на него, так, что я испугался за Ягуара. Старик дрался молча, жестоко и умело – он явно собирался убить. Но Ягуар только хохотал и уворачивался – не менее умело, и мягко – он явно собирался жить. А ещё он явно не собирался умирать, не смотря на все старания старика, и не смотря на все его умения.
- Прекратить!
И откуда у меня такой голос прорезался? Даже проповедуя на площадях, я говорил тихо – чтобы быть услышанным людьми. Здесь же, чтобы быть услышанным, мне пришлось кричать. И они услышали. И прекратили. Старик отошёл, вновь оставляя меня между собой и Ягуаром, но поминутно злобно щурился в его сторону. А Ягуар смеялся.
Но что случилось-то? Что заставило старика наброситься на Ягуара?
«- А ты? Ты хочешь? С алтаря на небо?
- Не хочу.
- Он не хочет. Он…»
Он – что? Боится? Не может? Или он – уже? Кто же ты, старик? Но я не стал спрашивать его об этом вслух. Я не умею уворачиваться так же ловко, как Ягуар, и богом становиться не спешу.
Как же это неприятно – всё время становиться богом. Жить человеком, умирать человеком, а потом – становиться богом. Раз за разом убивая в себе человека. Так ведь от человека скоро совсем ничего не останется. Да и сейчас – осталось ли? Да. И поэтому-то я и собираюсь жить. Человеком.
Под ноги нырнула дорога. Дорога в Тепостлан – к моим родственникам и подданным. Встречайте. Я – Ваш Принц Кецалькоатль иду, чтобы занять своё место на земле, а на небо я не собираюсь, вы уж извините, дорогие подданные.
«Он не хочет, он…». Он уже бог? Ты ведь это хотел сказать, Ягуар? Но почему же он тогда не хочет быть богом – он, бог? Неужели же, он ждёт, что я, человек, захочу?
- Я жду, Кецалькоатль, - буркнул старик, но продолжать не стал. Так что я решил, что мне это только показалось. Только…
«Я жду, Кецалькоатль».
***
- Мы же, кажется, договорились не убивать тех, кто верит в чужака? Чужой не должен получать кровь людей нашего мира!
Все братья были в сборе. Все как один – до того похожи друг на друга, что и правда, все - как один. Их и зовут одинаково. Шипе-Тотека – Красным Тескатлипокой, Кецалькоатля – Белым, самого Тескатлипоку – Чёрным…
- Не волнуйся ты так, братишка, - сказал тот, что всё-таки отличался от остальных троих – левша Уицилопочтли, смотревший на братьев, как в зеркала. – Нет причин для волнений. Чужак не привык к крови смертных. Он, конечно, видел её достаточно, и даже сам проливал, но он не знает, что эту кровь можно пить. Наверное, в его мире забыли о прелести кровавых жертв, и люди действительно убивают не ради богов, а просто, чтобы убить. Он и принял эти смерти просто как смерти, а не как жертвы. Кровь веривших в него и пролитая им кровь не знавших о нём, ничего ему не дали. Разве что отняли – часть его веры в себя. Так что нам это пошло только на пользу.
- А тебе, как я вижу, особенно, - зло прищурясь, сказал Кецалькоатль – настоящий Кецалькоатль, тот самый, который Белый Тескатлипока, который владыка ветров, утренней звезды и прочее. – Их кровь, я так понимаю, принял ты?
- Ну не пропадать же добру зря! Та часть нашего мира была почти забыта нами, а ведь там тоже льют кровь. И если уж чужак не извлёк из этого пользы, то почему бы её ни извлечь нам?
- Тебе мало того, что приносят твои алтари?
- Если честно, то мало, братишка. Глупые строители-тольтеки очень верят в тебя, Кецалькоатль, а в меня – не то, чтобы очень.
- Создай свой народ!
- А ведь верно, братья! – воскликнул Тескатлипока, тот который действительно Тескатлипока, тот, который Чёрный, а не какой-нибудь там Красный или Белый. – Ведь верно! Новый народ – сильный и жестокий. Новые войны, новые жертвы! Новые столицы на смену старым, новые алтари на новых пирамидах. И кровь, кровь, кровь… А, Кецалькоатль? Как ты на это смотришь? Новые люди, верящие в старых богов? Верящие куда истовее, чем люди старые?
- Может, просто землетрясение? Или как обычно – потоп? А потом уж и новый народ… - заметил Шипе-Тотек.
- Нет! Просто новый народ! И пусть он будет хуже всяких землетрясений и потопов. Гибнущие по воле стихий – не жертвы богам, они просто жертвы! – Похоже, Уицилопочтли загорелся идеей. Чуть дым ни пошёл. – Новый народ! Ну? Как?
- Сдаётся мне, брат, что ты опять всю воду под себя льёшь, всё для себя выгоды ищешь, - сказал Кецалькоатль. – Ты уже начал использовать никем не тронутые запасы – принял на себя кровь людей, живущих, точнее, умирающих на севере, которой мы пока еще не пробовали, даже на цвет не знаем, как выглядит.
- Да цвет у неё, как у любой другой – красный. А чего ж вы ждали? Тоже бы попробовали.
- В самом деле, Пернатый, левша дело говорит, - заметил Тескатлипока.
- В самом деле, Дымящийся? – ехидно переспросил Кецалькоатль. – Не сокращай чужих имён, потому что твоё в этом случае слишком забавно звучит. Ты уже раз договорился с чужаком – тебя обманули. Ты хочешь быть обманутым ещё раз? На этот раз уже кем-то из своих?
- Так ведь Уицилопочтли нам всем брат…
- Он левша, как ты уже сказал, - явно не любил Пернатый Змей своего брата. Какого? Да любого из них. – Он левша. У него и сердце с другой стороны, и мозги набекрень – не как у нас. Он ведь себе на уме, наш братец. Так ведь, Уицилопочтли? Ты ведь у нас себе на уме?
- Не твоего ума дело, братишка!
А потом была долгая и скучная перепалка, какие бывают только у братьев и у богов. А когда и то, и другое сразу… В общем, о чужаках все как-то забыли – со своими бы разобраться. И каждый из разобратцев остался при своём, каждый себе на уме. То есть – ни себе, ни людям. Уицилопочтли, окрылённый идеей создать новый народ для жертв в свою честь, в конце-концов махнул на всё левой рукой, плюнул через левое плечо и ушёл.
- Мы не договорили, Уицилопочтли!
- Ну так вы же не договорили – договаривайте. А я всё сказал, - сказал Уицилопочтли. Но сказал, видимо, всё-таки не всё. Потому что добавил. – Да ты не волнуйся, братишка, с тобой я поделюсь.
Он и не волновался. Он-то и хотел, вообще-то, чтобы с ним поделились. По-братски.
А Шипе-Тотеку было всё равно. Он поправил на себе лохмотья из человеческих кож – ему-то что? Он и так бог человеческих жертвоприношений – кому бы ни была жертва предназначена, а он своё получит. Ему-то что? Своё получит, а что до чужого… Может, и перепадет чего – ему-то что?
Только Тескатлипока чувствовал себя обделённым. С ним-то поделиться никто не обещал. Сначала чужак обманул, а теперь ещё и свои же братья – спорили, спорили, а в проигрыше он один остался. «Ты опять хочешь быть обманутым?» – спрашивал Кецалькоатль. Нет, не хочет он обманутым быть, хватит. Он ещё своё возьмёт. И чужое прихватит. Не зря покровителем воров считается. Своего не упустит, особенно, если оно пока и не своё вроде бы.
Только о чужаках забыли братья. Но в чужаках ли дело? Тут бы со своими разобраться…
***
Шаман не отставал от меня. Да и я не очень-то хотел от него отделаться. Мне было по-человечески одиноко и очень не хотелось быть одному. А шаман не отставал, и я был благодарен ему за эту навязчивость. Мы с ним почти не говорили –наверное, было просто не о чем. Мы с ним потеряли наше племя.
Мне не нравился этот мир. Люди, брошенные богами на произвол судьбы, мало чем отличались от людей, оставленных судьбой на произвол богов. И те, и другие так же убивают друг друга. Как же так? Что же – и боги не виноваты? Смертные, оказывается, и сами по себе хороши. Зачем мне этот новый мир? Чего не хватало мне в том старом, что я надеялся найти в этом? Не знаю, не нашёл. Уже и забыл, что ищу. Неужели, только лекарство от скуки? Но ведь и его не нашёл. И мне тесно в этом плоском мире смертных, я хочу спорить с богами. Только в слишком уж неравных условиях со здешними бессмертными я оказался. Я здесь – просто человек, сходящий с ума от нечеловеческой скуки, да ещё на самых задворках этого, судя по всему, огромного мира, да ещё среди людей, брошенных богами на произвол судьбы…
Что же вы, боги? Боитесь меня? Давайте сразимся! Честно – без правил… Потому что без правил всё честно, потому что ничего нельзя нарушить. Не хотят. Или же сражение уже началось? Да, наверное, так и есть. Только не слишком ли большую фору я вам дал? Да, именно так – я дал вам фору. Потому что я сильнее, потому что могу себе позволить быть слабее вас. Я наверстаю…
А ведь кто-то всё же здесь появлялся, кто-то из богов, давно не заглядывавших на эту окраину своего мира, кто-то, кто оказался похитрее остальных из своей команды. Кто? Не ты ли, Дымящееся Зеркало? Или ты, Тлалок? А если кто-то новый, то почему не представился? Скорее всего, другой – старые знакомые могли бы и поздороваться. А этот – нет, этот всё молча. Взял, что хотел, и назад. И не так уж важно сейчас, куда это – назад. Важно, что он хотел и что взял. А ведь что-то брал – и когда резали моё племя, и даже тогда, когда я убивал убийц… Он брал кровь. Они же кровью питаются! Как же, как же! Тескатлипока же говорил, что люди кормят их своей кровью. А этот, значит, решил увеличить свой рацион за счёт крови, не про его хитрую рожу пролитой? Это, получается, я ему, уроду, жертву принёс? Ну нет, это уже не по правилам! Хотя правил-то и нет…
Так, значит, местные питаются кровью. Не нектаром и амброзией, а ею, красною… Ну что ж, не они первые – мёд поэзии у асов тоже ведь на кровушке настоян, а его-то я пил. Но теперь-то что? Пить красную, как и местные? Пить больше них? Не хочу - скучно, грязно. А не проливать её вообще, чтобы им ни капли не досталось, вижу, не получится. Кто-то из них уже научился принимать на себя кровь, принесённую не ему, а пролитую просто так… Дурак ты, Локи, ничего не делается просто так, тем более не льётся просто так кровь. И какой-то местный умник забрался на эту окраину и начал разрабатывать нетронутые пока жилы. И то, что в жилах течёт… Кто ты, умник? Может, поговорим? Раз уж в лагере противника согласья нет, надо разделять и властвовать.
- Послушай, шаман, когда ты в последний раз беседовал со своей Великой Тайной? – спросил я старика, ещё сам не понимая, зачем мне это надо. Сам-то я с Великой Тайной раз уже поговорил.
А шаман почему-то очень не хотел отвечать. Неужели, удача? Не так уж и давно я усмирил на время Великую Тайну, и едва ли она уже пришла в себя. А значит, если старик достучался своим бубном до кого-то, то этот кто-то был кем-то другим, а отнюдь не Маниту-Орендой-Вакондой, или как оно там ещё зовётся.
- Кто это был, шаман?
- Это был чужак, - сказал старик, и я вздрогнул от его голоса. Я-то здесь тоже чужак… - И у чужака были имя и лицо – он не был Великой Тайной.
- И как его звали?
- Вицлипуцли. Бог, у которого сердце с правой стороны и мозги набекрень. Как и у тебя, белый лицом… И он хотел крови.
- Чьей?
- Любой, лишь бы она была человеческой.
- И что ты ответил?
- Ничего. Да он и не спрашивал ни о чём. Он уже взял тогда, что хотел.
- А с чего ты взял, что он бог? Он сам тебе сказал?
- Да.
- Знаешь, старик, научи меня Танцу Духов. Я хотел бы сам уметь вызывать на разговор Белого Бизона, Великую Тайну… И этих кровожадных богов. Это будет очень серьёзный разговор.
- Учение займёт много времени.
- Пусть, у меня его много. Захочет занять – дам, сколько попросит.
Это учение и правда заняло немало времени. Даже не занимало оно – отнимало, и отдавать не собиралось. Шаман совсем одряхлел за время этого учения. Но научил. Спасибо, старик. Теперь-то я попробую поговорить с этими божками.
- Только пусть это будет очень серьёзный разговор, белый лицом, - попросил старик.
- Хорошо, шаман, это будет очень серьёзный разговор…
А потом он ушёл к своему Белому Бизону. А я остался здесь. Опять один. Ну что, боги, поговорим? Или пока ещё не время? Нет, пора!
И я начал Танец Духов, которому научил меня старый шаман, и его бубен под моими руками рождал новый, дикий ритм. Мне было легко и весело. Скука отступала.
***
Кто-то стучит – откройте… Стучите и вам откроют… Нет, не так… Опять не так. И опять стучат. Очень хотят, чтобы им открыли. Или хотя бы ему одному – тому, кто стучит. Кто ты, стоящий за дверью? Мы не звали тебя, ты чужой здесь – уходи. Всё равно стучит. Всё стучит и стучит. Ровно и мерно, как бьётся сердце. Как бьётся сердце? На мелкие куски, на мельчайшие осколки. Как человек о стену бьётся головой. Как о стену горох. Или, как сказали бы здесь – как о стену маис. Но всё равно стучит. Всем собой стучит, всем, что есть в нём. Да что в нём есть-то? То самое бьющееся сердце, которое и вынуть-то страшно, потому что тогда он сразу сюда, сквозь все стены и двери попрёт… Стучит. Что ж за сердце, что ж за грудь, в которой рождается этот стук? Не стук - бой. Не стучит – бьёт. Бьётся настырное сердце, больно бьётся – до боли, до крови, до смерти…
Бьётся. Разбивается один из кувшинов в доме Тлалока, и в бубен земли стучит, бьёт, рвет кожу этого бешеного бубна дикими ударами жуткий ливень… Но белолицый безумец с несмолкающим бубном в руках только смеётся, радуясь разбуженному буйству стихий. И продолжает бить.
Бьётся. И рвётся трещинами земля, на которую давно уже не заглядывали местные боги. И в ответ на ритм, рождаемый безумцем с бубном, стучится в земную твердь глубинный огонь, и бессилен повелитель небесного и подземного огня Шиутекутли – пламя не слушает его, оно слушает безумца с маленьким бубном из кожи белого быка, и вплетается в его ритмы своим рёвом…
Остановись, безумец! Что ты делаешь?
Что? Он всего лишь стучит в свой бубен. Но ему подпевают небо и недра, гром, молнии, дождь, подземный огонь, рвущийся из невесть откуда взявшихся кратеров… Танец Духов – так он зовёт своё действо. Безумством Духа назовут это другие. Духа Гордыни и Одиночества. Прекрати, безумец!
Что это? Прекратил? Испугался того, что сделал? Нет, просто лишился сил и не смог сделать большего. Всё-таки он всего лишь человек, хоть и не просто человек. И ещё больше бледнеет и без того бледное лицо, и что-то шепчут бескровные губы, и слиплись, спутались белые волосы, переплетаясь друг с другом, будто повторяя переплетения непонятных и чужих мыслей в этой безумной голове. Что шепчут твои губы, чужак?
Откройте, - шепчет он. Откройте, или я буду стучать снова. Ищите и обретёте, стучите и отворят вам… Вам придётся открыть, - шепчут эти губы. Вам придётся. И тогда придёт моё время.
11
Я теряю время. И при этом нахожу всё же время, чтобы думать о том, что время-то я и теряю. Безвозвратно. Впрочем, я ведь бог – какое мне дело до времени? Моё время не ведает предела, я не могу его терять… Может быть, именно потому, что терять мне нечего? Моё время не бесконечно, оно безначально. Оно никогда не начнётся, его просто нет… Нет! Моё время ещё придёт. Обязательно…
Танец Духов ничего не дал. Боги не вышли. И меня не впустили. Всё осталось на своих местах, и мне опять указали на моё место. Так-то ты встречаешь победителя, Тескатлипока? Это ведь мой мир. Я выиграл его у тебя… Или же ты всё ещё рассчитываешь отыграться? Хорошо, попробуем ещё раз.
«Боги не вышли». В этом я ошибся. Какая-то сволочь всё-таки вышла. Потому что через некоторое время мой бубен пропал. И мне стало смешно. Как мало надо, чтобы заставить бога спуститься. Как мало надо, чтобы заставить бога опуститься. Местные опустились до мелкой кражи. Верните бубен, трусы! Молчат. И все двери плотно заперты. Но я могу собой гордиться – я всё-таки заставил их ненадолго открыть дверь, не важно, в небо ли или в преисподнюю. Они открыли, пусть пока лишь для того, чтобы меня обокрасть. Когда-нибудь им придётся открыть двери, чтобы впустить меня. Я заставлю их… Что это так бешено бьётся? Нет, это не бубен, это моё сердце. Я заставлю вас открыть на этот стук. Я заставлю вас выйти на этот бой. Ну? Где же вы? Может, решим всё прямо сейчас? Молчат.
***
Тепостлан был великолепен. Наверно, и Теотихуакан был бы гораздо великолепнее, если ли бы в нём были люди. Но людей в Теотихуакане не бывает – разве что те, кто приходят туда умереть в напрасной надежде, что станут богами. Но не станут – боги просто примут их жертву, насытятся, и отправят надеющегося в Миктлан или ещё куда. Потому что в конце Дороги Мёртвых может быть только Царство Мёртвых. Мёртвых, а не вечно живых. Хотя какая разница между мёртвым и вечно живым? Ни тот, ни другой не могут умереть – может, именно поэтому считается, что умерший становится богом – потому что больше уже умереть не может, а значит будет вечно жить. А я? Ведь я могу умереть. И я умираю – снова и снова, но при этом вечно живу. Какой-то я неправильный бог. Наверное, именно такой, каким хотел меня видеть Локи, который и сделал меня таким. Хотя нет, таким я сделался сам, а он только научил таким быть – неправильным, не таким, как все…
Тепостлан был великолепен. И он, в отличие от Теотихуакана, был полон людей. Яркие краски, смеющиеся лица, красивые женщины, сильные мужчины. Воины, торговцы, знать, земледельцы… А ещё – рабы, дожидающиеся, когда подойдёт их очередь взойти на алтарь. А ещё жрецы, волосы которых и лица были обильно смазаны кровью сотен жертв, которые своей очереди дождались. А ещё – пирамиды, пирамиды, пирамиды… Тепостлан не был велик, в смысле размеров, скорее даже мал. Но он был великолепен. Я уже говорил это, но готов повторить сотню раз. Великолепен. В своей красоте и уродстве, изяществе и громоздкости, во всём.
- Твои подданные приветствуют тебя, Кецалькоатль, - сказал старик.
Конечно, он врал. Всем было глубоко безразлично моё появление. Подумаешь – молодой и знатный. Здесь таких – на каждом шагу, и я - лишь один из них…
Нет, кто-то меня всё-таки встречал. Те самые жрецы. Они провожали меня мрачными взглядами, глядя мне не в лицо, а куда-то в грудь, куда-то вглубь. Будто взглядами пытались вырвать мне сердце, будто представляли, как моя кровь будет поддерживать их жуткие прически… Я улыбнулся им в ответ.
- Меня никто не знает в этом городе, старик, - сказал я. – Кроме тебя, пропавшего куда-то Ягуара (хотя этот-то не пропадёт, я уверен!) и жрецов, которые вообще-то тоже не знают меня – они просто видят очередную жертву, а больше им знать обо мне ничего и не надо.
Старик ничего не ответил. Он шёл молча, но теперь не так насторожено, как раньше – ему не приходилось укрываться от Ягуара. Старик шёл молча, и я даже подумал, что он не слышал, что я сказал, но потом он всё-таки ответил.
- Жрецы видят не будущую жертву – их они и без тебя видят достаточно. Жрецы видят будущего бога. Ну, вот мы и пришли. Это текпан Мишкоатля, а теперь и твой. У тебя будут здесь слуги и друзья, ты будешь жить, как император, хотя и не будешь императором. Потом ещё год ты будешь жить, как бог, а потом ты будешь богом. Уже не как, бог, а именно богом.
- Да, с этим здесь, похоже, проще, чем с императорством… Слуги и друзья, говоришь, будут? Как император, как бог, а потом никак? – я оглянулся на проходящего мимо жреца, и был удостоен очередного кровожадного взгляда. – Боюсь, у меня будут не слуги и друзья, а рабы и враги. А жить? Как император, как бог, не как бог, вообще никак… Посмотрим, как я буду жить. Если честно, старик, я не очень-то хочу быть ни богом, ни как богом. И как императором я быть не хочу. Я собираюсь стать просто императором, а не как. Только вот пока что-то никак…
Старик молчал. И я молчал. Я уже был как царь иудейский, но царём при этом не был – был нищим пророком, окружённым оборванцами, которым было плевать на то, чему я их учил, их больше интересовали чудеса, которые я тогда показывал – я для них был чем-то вроде бродячего фокусника, этакий балаган, за выступления которого не надо платить – смотри себе, да хлопай… Ушами. Был, правда, Кариотиец, которого не интересовали чудеса, которого интересовал лишь я сам. Но прости, Иуда, уча любви всеобщей, я не мог ответить на твою личную любовь. А ты не захотел делить меня со всеми… Был ещё Пётр Симеон, которого интересовали чудеса, но не как других – он хотел уметь так же, но чтобы ему за эти чудеса платили. Я понял это слишком поздно, когда уже поделился с ним этим даром, поделился даром, чего он никак не мог понять. А потом кричал петух – раскаялся ли ты, трижды отрёкшийся? Нет, ты стал сам творить чудеса и требовать за это плату. Ты даже убивал тех, кто платил меньше, чем хотел ты, вспомнить тех же Анания и жену его Сапфиру – ты убил их и многих других именем моим… И я отрёкся от прежнего имени. Теперь я - Кецалькоатль. И я собираюсь быть императором. Богом я уже был. Может, на этот раз у меня что-нибудь получится, как думаешь, старик?
Ничего у него не получится, - думаешь ты. Будет ему двадцать лет, - думаешь ты, - и станет он богом. Но я уже бог, старик, и поэтому после двадцати я собираюсь побыть ещё человеком. Причём, довольно долго.
- Кстати, старик, а сколько мне лет?
- Восемнадцать, Кецалькоатль. Уже скоро.
Уже скоро. Всё уже и уже затягиваются на моей шее петли жреческих взглядов. Зачем ты привёл меня в Тепостлан, старик?
Старик молчал, и мне очень не нравилось выражение его лица… Ему было меня жаль… Но потом это выражение изменилось, и вместе с этим с его губ слетели другие выражения – я даже покраснел, когда услышал. А потом я заметил и саму причину этих выражений – Ягуара. Мой пятнисто-золотистый друг улыбался во всю свою наглую человеческую рожу – мне очень понравилось выражение его лица – и глядел прямо в глаза чертыхающемуся старику. Это у него такое развлечение – подкрасться и заглянуть тому в глаза, или куда он там через эти глаза смотрит. Я не понимал смысла, но радовался, что хоть кто-то рядом со мной веселится. Хотя старика, конечно, жаль – веселятся-то за его счёт, да про его честь. Ну да ладно…
- Ну что, здесь мы и будем жить? – спросил Ягуар, осматривая мой текпан. Кто не знает, текпанами здесь дворцы обзывают. – Ничего, хотя могло быть и лучше. Когда станешь как богом, Кецалькоатль, - обратился он ко мне, - обязательно проси хоромы побольше. Хотя и здесь повеселимся от души! Ты хочешь что-то возразить?
Последнее было уже к старику. И старик хотел. И возразить, и отгородиться чем-нибудь или кем-нибудь от Ягуара.
- Тебя, пятнистый оборванец, - сказал старик в мою сторону (ну а кем ему ещё отгораживаться от Ягуара?), - никто во дворец не пустит!
- Даже если меня хозяин пригласит? Ты ведь приглашаешь, Кецалькоатль?
- Конечно, приглашаю, - согласился я. - Чувствуй себя как дома!
- Хорошо быть как императором! – довольно заорал Ягуар. – Но когда станешь как богом, всё же не забудь потребовать хоромы побольше.
Старик буркнул что-то, что заставило меня покраснеть, а Ягуара захохотать. А потом мы вошли во дворец. Ягуар шёл первым – чувствовал себя как дома.
Начиналась моя новая жизнь – почти как императора. Кто только будет меня так почитать?
Дворец внутри был великолепен…
***
Уж и не знаю, что заставило меня вернуться на побережье, с которого я начинал свой путь по этому миру. Но вернулся. Вспоминал, как же хорошо там, где меня нет. А я сейчас здесь, и поэтому здесь плохо. И в первую очередь мне. Но, похоже, там, где меня сейчас нет, тоже не больно-то хорошо. Потому что с той стороны и показались корабли на горизонте. Приплыл один из сыновей Рыжего Эрика. Не Лайф - тот, как я узнал, уже приплывал прежде, пока я был среди Детей Бизона. Этого, младшего, звали Торвальдом. Та ещё рыжая сволочь. Он поселился недалеко от берега и, похоже, собирался обосноваться здесь надолго. Я долго слушал со стороны их радостный гогот и с некоторым даже удовольствием наблюдал за бородатыми богатырями, их мужественными жёнами и мычаще-блеющим скотом. Не зря ведь и сам был скотиной довольно долго. Впрочем, наблюдать за жёнами, пусть даже и чересчур мужественными, было не в пример приятнее. А потом я вышел из своего укрытия и побрёл к ним, на ходу распевая во всю глотку на ходу же сочинённую сагу о походе Лайфа Эриксона Счастливого в Винланд. Зрелище, видно, было ещё то – я в своих бизоньих шкурах (одна, и правда, была своя), с каменным топором, рогами бизона в головном уборе, распевающий дурным голосом не самые изящные стихи… Но им понравилось.
- Да это же блаженный Бьярни! Лайф рассказывал!
- Да нет, я помню Бьярни, тот был рыжим!
- Значит, Лайф говорил о другом Бьярни. Мало ли может быть Бьярни на свете!
Потом меня дружески хлопали по плечам и спине (это как же они вражески хлопают?), обнимали, орали «ну, как ты тут?», рассказывали «а у нас там…». Здравствуйте, люди.
Я не рассказывал им о Детях Бизона – ни к чему им знать об этом. Я выдумывал сказки о местных злых духах (хотя что тут выдумывать-то?) и таинственных кладах, о приключениях, в которых не участвовал, и подвигах, которых не совершал. Я безбожно врал, как это может делать только бог. А с груди каждого бородача, с десятков крестов смотрел на меня тот, кто знал, что я вру. Откуда? Не знаю. Я смотрел на него, и мне казалось, что он знает всё. Он всегда был честен, я помню. Они верят теперь только в тебя, Иисус? А как же Один, Тор и прочие? Я, наконец? Нет, они верят не в тебя, они верят в то, что сами придумали. Что они знают о тебе? А я? Где же ты сейчас, кроме этих распятий на груди делающих вид, что верят в тебя?
И я врал. Делают вид, что верят? Вот и я буду делать вид, что говорю правду.
И всё-таки мне было хорошо среди них, потому что привычно. Я уже и забыл почти, какие они, эти люди старого мира. Я сам сейчас – человек мира нового. Человек. Это в старом мире я был богом, а тут… Человек мира нового, бог мира старого. Так что ничего не изменилось, совсем. Не может оно меняться это самое ничего. И не меняется.
Я стал жить среди них, среди приплывших бородачей викингов, оставаясь белой вороной. Мне всегда нравилась эта роль. Белая ворона, паршивая овца, урод в семье… Кем угодно, лишь бы не таким, как все. Но, чтобы быть не таким, как все, надо всё-таки быть среди этих всех, быть одним из них. Мне нравилось быть среди людей и среди богов, хотя не нравились ни люди, ни боги. Даже не потому, что они в чём-то плохи, нет. Наверное, плохим был я – плохим богом и плохим человеком…
Я стал жить среди этих людей, от которых давно отвык. Местные, и те, с которыми мне посчастливилось встретиться, и те с которыми мне не посчастливилось встретиться (в смысле, никакого счастья мне встреча с ними не принесла), были не такими. Они были людьми этого мира, а рыжебородые пришельцы были здесь чужими. Но очень хотели стать своими, и потому чужими считали аборигенов. Даже не так, они их вообще за людей не считали. Так – скрелинги какие-то…
Их было девять, по три в каждом каноэ. Одеты они были тепло, но шкуры на них были явно не бизоньи – по себе знаю, можно сказать, на своей шкуре испытал. Да и времени рассмотреть их у меня было достаточно. Потому что…
«Мы будем убивать друг друга».
Рыжебородые убили этих скрелингов. Зачем? Здесь и так достаточно убийц, и в привозных никто не нуждается. Скрелинги не собирались нападать, во всяком случае, они так не разу и не выстрелили из своих луков. По-моему они хотели поговорить с пришельцами. Люди, ну почему вы так похожи на богов? Из этих девятерых восемь остались здесь, а девятый уплыл. Именно этих-то восьмерых я и рассматривал – они никуда не спешили. Они уже никогда не будут спешить. И только тот, девятый, спешил. Я не сомневался в том, какую новость он несёт своим соплеменникам. В отличие от глупцов викингов под командой дурака Торвальда, бахвалящихся друг перед другом своей победой на чужом берегу. Хотя почему – чужом? Они давно считают этот берег своим. Давно…
А вечером пришли другие, которые тоже считали этот берег своим. Я не сохранил ту, первую стрелу, которая когда-то воткнулась в мачту у моего лица – зачем быку стрелы? Да и не стоило хранить. Этим вечером можно было собрать большую коллекцию – с костяными, каменными и даже металлическими наконечниками, с оперением, и наспех сделанные, даже неоперённые… Причём собирать эту коллекцию можно было не только ходя по берегу и вытаскивая трофеи из земли и песка. Можно было, например, подойти к дураку Торвальду Эриксону и достать из него два прекрасных экземпляра – с классными перьями, с острыми костяными наконечниками… Сам Торвальд этого сделать не мог, поэтому стрелы вытащил я. И тоже не стал оставлять их на память – ни к чему мне такая память. Сколько ещё таких стрел, с пятнами крови жителей Старого и Нового Света, ставших обитателями того света, ещё будет… Но сегодня был только Торвальд. Всё равно, с почином вас, жители двух миров – вот уже первые убитые. Тех, кого убил я, я не считаю – я всё-таки Белый Бизон, я здесь абориген. А так счёт пока восемь-один в пользу Старого Света. Продолжение следует.
Я не уплыл с моряками Торвальда. Хотел, но передумал. Пришлось спрыгивать в последний момент с уже отплывающего драккара. Сказал им что-то, уже сам не помню, что именно. Будто собираюсь стеречь могилу Торвальда до их возвращения… Хотя кому нужна могила? Пусть уплывают. Я остаюсь. Я теперь абориген. Даже самому смешно.
***
Оказалось, что я не только знатен, но и богат. Те, кто поспешили отправить на небеса моего земного, если не сказать – приземлённого, отца, почему-то не соблазнились сокровищами великого завоевателя. Впрочем, они, кажется, и без того богаты, но всё равно – в старом мире я в такой ситуации был бы нищ, здесь же оказалось, что я не только знатен, но и богат.
За деньги, конечно, нельзя приобрести преданность, разве что купить себе парочку десятков будущих предателей, но я не скупился – в конце-концов, не я же скопил эти богатства, так что их жалеть? Тех, кого я за эти богатства покупаю… Мне нужно было с чего-то начинать. Здесь не было синагог, где можно было бы поспорить с мудрецами, здешние мудрецы знали только один довод в теологических спорах – алтарь на вершине одной из пирамид (которая больше подходит для конкретного случая) и взмах обсидиановым ножом – ицтли. Чтобы достойно ответить на подобные доводы, надо было самому иметь такой нож. А ещё нужно было уметь им пользоваться… Или же искать другие пути, которых я не видел.
Я собирался стать жрецом-императором. Вся реальная власть здесь была сосредоточена в руках верных слуг своих богов – в измазанных кровью руках жрецов. Я же собирался стать в их ряды с чистыми руками. А потом из их рядов шагнуть дальше, став единственным властителем. Время споров и проповедей осталось в прошлом – и времени, и мире. Боюсь, теперь мне придётся доказывать свои убеждения силой. А для этого нужно было стать силой.
Меня, как будущего бога, обучали местным искусствам – я играл на флейте, играл в мяч, изучал их письменность и танцы, тактику и стратегию их войн, календарь…
Кстати, это поразило меня больше всего. Всюду я видел огромные и маленькие, но всегда круглые каменные календари, круглые же блюда и украшения из золота и серебра, кольца… Самая старая пирамида, находившаяся чуть в стороне от города, тоже имела круглое сечение в горизонтали. И при этом – ни одного колеса! Ни тележки, ни колесницы, ни повозки! Были шикарные паланкины, носимые рабами, были сотни и тысячи людей, идущих пешком… Но ни одного колеса, не смотря на столько окружностей вокруг, уж простите за каламбур.
- Почему так, старик? Ведь это же так удобно – колесо…
- Посмотри на солнце, Кецалькоатль. Оно тоже круглое, как... колесо – ты ведь так это назвал? Ты хочешь, чтобы люди двигались как солнце? Так ведь солнце каждую ночь спускается в Миктлан. Ты хочешь, чтобы люди на твоих колёсах попадали в Миктлан раньше отведённого им срока? Или ты хочешь, чтобы они чувствовали себя важнее солнца и пачкали дорожной пылью его изображения?
- Ты говоришь глупости, старик. При чём здесь солнце? Это ведь просто удобно!
Мы не понимали друг друга. Я сам сделал повозку (не зря мой отец в старом мире был плотником). Правда, в неё было некого запрячь, разве что, людей... Но потом и некуда стало запрягать. Я на время отлучился, а вернувшись нашёл прекрасную кучку золы...
- Старик очень ругался, когда поджигал эту штуку, - наябедничал мне Ягуар. – Но я успел её оценить. Ты можешь сделать такие же?
- Любой может.
- Ты хочешь стать владыкой? Ты им станешь! Ты не из этого мира, Кецалькоатль, и немного не от мира сего. Ты придумываешь странные вещи...
- Я не придумываю, я знаю эти вещи.
- Вот видишь! В этом мире таких нет. Я знаю, я ведь раньше богом был. Ты ведь тоже был?
- Да. Но теперь хочу побыть человеком.
- Тебе недолго осталось.
- Я не собираюсь умирать.
Ягуару понравилась моя мысль. Он с интересом взглянул на меня, блеснул своей шикарной улыбкой…
- Знаешь, а я ведь тоже не хочу, чтобы ты умер. Чему учит тебя старый койот?
Он имел в виду старика. Того, оказывается, звали Уэуэкойотль – "очень старый койот". Старик был настоящим кладом для желающих учиться музыке, он знал тысячи песен и танцев, и, не смотря на его более чем почтенный возраст, никто не мог сравниться с ним в игре в мяч. Он и меня этому учил.
- А я, пожалуй, научу тебя оставаться живым, Кецалькоатль. Мне кажется, что одними танцами здесь не обойдёшься.
И он учил. И я учился. Учился бить людей. Учился их убивать. Да, похоже, я отказался не только от прежнего имени. Я стал совсем другим. Сейчас я не пошёл бы добровольно на Лысую Гору, и на пирамиду не пойду. Сейчас я не остановил бы Петра, выхватившего меч, когда за мной пришли. Сейчас я, вероятно, сам бы выхватил меч… Не слишком ли сильно я изменился?
12
- Здравствуй, Мом.
Я никак не ожидал увидеть здесь старого знакомого. Но он пришёл, такой внезапный…
- Здравствуй, Зевс. Ты здесь один? А где же Один? И где ваши шайки?
- Мы не шайки, Мом, мы – боги.
- Вы не шайки, это ты правильно заметил, тазики вы, вазы ночные… Банды пьяных бездельников вы, Зевс.
- Я трезв. А ты, я вижу, по-прежнему, человек? Как тебе наше наказание?
- Не злорадствуй напрасно, ваше наказание здесь не имеет силы. Здесь другие законы, и боги здесь другие.
- Ты, например?
- Нет, я здесь, как ты уже сказал, просто человек, на небеса придётся прорываться с боем. Ты не пробовал, громовержец?
Нет, олимпиец давно уже не пробовал ничего подобного. Бог, ставший мелочью, годной только прохожих по ночам пугать, и то не всякий испугается. Ему уже небо не откроется, это точно.
- Зачем ты сделал это, Мом? Зачем тебе этот мир? Эти сложности, закрытые небеса, новые боги, новые люди? Чем тебя старые не устраивали? Тебе всегда было место на наших пирах…
Зря он это сказал.
- Да, я помню, вам был нужен шут и козёл отпущения в одном лице. Теперь шуты понадобились мне, и смеяться я буду над вами, потому что моя очередь.
- Я не вижу, чтобы тебе было особенно весело. Да ты и раньше-то редко смеялся, насколько я помню.
- Значит шуты из вас гороховые, если не сказать хреновые. Даже рассмешить не можете. Ну да ладно, кто старое помянет, тому не в бровь, а в глаз, - с последними словами я резко выкинул руку в направлении лица Зевса, заставив того отпрянуть. После этого я попытался выдавить из себя улыбку, но из этого ничего не вышло, и я её задавил. Жалко, конечно, хорошая могла бы быть улыбка, но… Нет её больше. – Не смешно мне с тобой, Зевс. Ну, да что я всё о себе, да о себе? Ты-то как сюда добрался? – уже повеселевшим голосом спрашиваю я. – Опять в быка превратился, как когда-то, когда старушку Европу похищал?
- Да, было времечко, - мечтательно вздохнул Зевс. – Да и старушка в то время первой красавицей была… Нет, превратись я в быка, мне всё равно не хватило бы сил переплыть через океан – не те уже силы… Вот… А добрался как? Да старые связи Посейдона, нимфы опять же всякие. Доставили, в общем. А ты тут как?
- Лучше, чем раньше, - вру я. – Здесь я борюсь, у вас же я от этого отвык. Теперь приходится учиться заново. Учиться быть богом.
- Скажи мне, Мом, откуда ты взялся? Ты ворвался в пантеон к Одину, ко мне, у других был тоже – я знаю. А кем ты был сначала?
- Я уже не помню, Зевс, - растерялся я, хотя давно ждал этого вопроса от кого-нибудь из них. Но, наверное, слишком давно ждал, поэтому и растерялся, что забыл, чего жду. – Это было так давно. Наверное, я был человеком. А кем были вы?
- Мы были богами, Мом, с самого начала. Мы сами были началом.
- Насколько я знаю, до тебя был Крон, который тебя чуть не сожрал, и которого ты потом уничтожил – батюшку своего родного.
- А после этого я стал началом. Его-то не стало, так что началом стал я.
- Надеюсь, что хоть конец-то будет счастливым… Хотя, при таких началах, надеяться особенно не на что.
- Шутишь? Ты всегда шутил и всегда неудачно.
- А ты иногда смеялся над моими неудачными шутками, Зевс. Почти всегда смеялся. Хотя мне всё равно, смеёшься ты или плачешь. Что ты здесь собираешься делать, начало всех концов?
- Побуду, посмотрю. А что здесь делаешь ты? А, впрочем, ты уже сказал – борешься. Может, и мне побороться?
- Попробуй, будет только интереснее.
То ли ещё будет. Старые боги окончательно уходят из старого мира, пусть даже уже и не будучи богами. Что-то теперь с тем миром будет? С теми людьми, которые в богов привыкли верить? Без бога, в которого начали верить не так давно, и который сам ушёл от них, не выдержав подобной веры. Люди без богов. Сами себе боги. Верите ли вы в себя, люди старого мира? Нет, вы по-прежнему верите в богов, которых у вас давно уже нет. Какие вы теперь? Думаю, я скоро вас увижу. Жду вас здесь.
- Куда бы ты посоветовал мне пойти, Мом?
Это всё ещё Зевс. Забывает, что он – это уже далеко не всё.
- Да куда хочешь, громовержец, на все четыре стороны.
Я и в самом деле был не против того, чтобы его разорвало на четыре части. А как, вы думаете, можно пойти на четыре стороны сразу? Но его не разорвало. Жаль. Может, хоть это меня бы развеселило.
***
Сегодня я познакомился с нынешним олицетворением Кецалькоатля.
Олицетворение было пьяно вдрызг, его дворец походил на лавку горшечника, потому что весь был заставлен сосудами из-под пьянящего напитка октли, сосудами из-под пьянящего же напитка пульке, сосудами из-под пьянящего же напитка майауэль, и сосудами с этими самыми пьянящими напитками, пока ещё заполненными, хотя и не все до верху. А самый вместительный сосуд – само олицетворение – смотрел на меня мутными глазами и с присвистом дул в тростниковую флейту. Этот сосуд был явно наполнен под завязку. Насвистываемый мотив был довольно весёлый, в отличие от того, кто его исполнял.
- Я хотел бы поговорить с тобой, Кецалькоатль, - сказал я.
- Все хотят поговорить со мной, Кецалькоатль, - сказал он, отложив флейту и хлебнув из ближайшего сосуда. Похоже, наполнен он был ещё не совсем под завязку. В нём явно было уже гораздо больше положенных четырёх чашек, после которых, как здесь считается, человек теряет свой человеческий облик. Но что ему человеческий облик? Он – олицетворение бога, сам почти бог. Так что на облик ему было совершенно наплевать. – Все хотят поговорить со мной. Многие хотят прикоснуться ко мне, считая, что я могу вылечить от болезней… Они тянутся ко мне своими язвами, ранами, бородавками, прыщами… А некоторые хотят вырвать мне сердце. Им не долго осталось ждать. Какая-то пара-тройка месяцев… Тебе не жаль меня, Кецалькоатль?
Мне было жаль его – опустившийся человек, которого называли именем бога, который тем больше опускался, чем больше его возвеличивали. Ему хотелось жить. Но кое-кто этого не хотел.
- Как ты стал Кецалькоатлем? – спросил я его, так и не ответив на вопрос о жалости.
- Я родился в счастливой семье. Я был красив и умён. Был… Видишь, на что я похож теперь? Они всё равно вырвут мне сердце, но хоть такой мелочью я им отомщу – я не буду совершенен, как им того хотелось бы…
- А как становятся Кецалькоатлями другие? – мне действительно было важно это знать. Боги богами, но, как известно: богу – богово, кесарю – кесарево, а человеку – человеково…
- Ты, например? – Он усмехнулся, но совсем не весело. – Я ведь знаю, что через пару лет моё место займёшь ты. Выпей со мной – привыкай. В конце своего срока ты будешь таким, же как я.
- Откуда ты знаешь, что я стану…
Он не дал мне договорить. Он засмеялся.
- Жрецы давно всё решили. Им не нужны твои богатства – им просто-напросто не нужен ты сам. Ты – потомок Мишкоатля, образовавшего это дурацкое государство, ты тот, за кем могут пойти… Я тоже им не нужен, я тоже потомок. Не твоего отца, конечно, но не менее великого человека. Они, эти кровожадные уроды мстят потомкам тех, кого боялись и ненавидели. Они трусливы и подлы… Подле… Подлей-ка мне немного… Хотя я и так, из кувшина… - Этот сосуд казался мне бездонным, я имею в виду олицетворение. Куда только в него вмещается? Куда, куда… В него. – Я могу назвать тебе Кецалькоатлей на десять лет вперёд, - продолжал он, отбросив в сторону опустевший кувшин. – Может быть, список и изменится, но не очень существенно. Они очень последовательны в своих решениях, эти жрецы. Если вдруг у них появятся новые враги, потомкам которых надо будет отомстить, то не обязательно же делать всех именно кецалькоатлями. У нас ведь столько богов – на всех хватит. У них ведь даже списки будущих жертв составлены – я сам видел… Там очень много вакантных мест – на всяких случай. Если случай не представится, то вакантные места всегда можно заполнить пленниками – их-то не жалко. Или по жребию – тоже неплохо. На кого бог пошлёт… Ты удивлён? Может быть, боги и думают, что жертвы им приносят ради них самих… Но мы-то с тобой, - тут он попытался обнять меня, и зашептал на ухо, - знаем, что это не совсем так. Жрецы давно научились сочетать необходимое с полезным… А богам – им всё равно, кто ляжет на алтарь. Иногда мне даже кажется, что им всё равно, ляжет ли на алтарь вообще кто-нибудь… Но жрецы лучше знают! – тут он мне подмигнул и снова взял в руки свою флейту, которую было отложил в сторону. На этот раз мотив не получился весёлым, а точнее, вообще не получился мотивом. Из флейты вырывалась тоска, которую не помогли залить октли, пульке и майяуэль – напиток, названный в честь богини, подарившей его людям. Кецалькоатль – не я, а это самое нынешнее олицетворение – был трезв, не смотря на то, что выпил гораздо больше положенных четырех чашек…
- Ты сказал: сочетают необходимое с полезным? А так ли это необходимо – жертвы?
Флейта взорвалась буйным смехом. Да, он умел на ней играть.
- Необходимо ли? Ты задаёшь странные вопросы. Ты, наверное, хочешь жить?
- Да.
- И я хочу, - сказал он. – В самом деле, так ли необходимы жертвы? Я ведь хочу жить, понимаешь, Кецалькоатль? Но этого не хотят они – жрецы. А все прочие просто не знают о том, чего хотят и чего не хотят жрецы. И о том, что жрецы не нужны, тоже никто не знает, кроме меня и тебя. Да и я этого не знаю, но мне понравилась твоя мысль, Кецалькоатль. Это ведь твоя мысль? Своих у меня уже давно нет. Жрецы не нужны! Надо же… - и он вновь заиграл на своей флейте.
- Ты пойдёшь за мной? – спросил я.
- Нет, это ты пойдёшь за мной, - сказал он. – Пойдёшь на жертвенный камень, в соответствии со списком. Этот список не так легко изменить. Может, жрецы и не нужны богам и людям, но им нужно, чтобы об этом никто не знал. Поэтому мы с тобой и пойдём на алтарь – сначала я, потом ты – в соответствии со списком… Это нужно людям.
Он был прав. Людям были нужны жертвы – это я знал по себе, я сам уже был когда-то жертвой людям. А чтобы приносить жертвы, нужны были жрецы. Но я собирался это изменить.
Я уже собирался уходить, когда мелодия за моей спиной снова оборвалась.
- Я пойду за тобой, Кецалькоатль, - услышал я. – Я хочу жить.
Начало положено.
***
На горизонте появились корабли. Три хороших норманских корабля. Три хороших корабля… Не к добру. Слишком их много, а значит, они сюда надолго. Это теперь навсегда.
Я подождал, пока они высадились – полторы сотни человек. Мужчины, женщины. Они привезли с собой скот. А раз привезли женщин и скот, значит, не собираются быть здесь гостями – они здесь хозяевами собираются быть.
Потом на берег высыпали местные, не племя, принявшее меня не так давно, другие. И они явно не были расположены к мирным разговорам. И через миг стрелы и боевые крики практически одновременно достигли пришельцев из другого мира. Но викинги были отличными бойцами, особенно в таких условиях – выйти на берег, победить, а потом уплыть вместе с добычей. Правда, на этот раз они не собирались уплывать, а добычей был сам этот берег, на который они вышли, чтобы победить.
Битва была недолгой – взлетели ответные стрелы, а вслед за ними на местных двинулась стальная черепаха. Аборигены оценили чужую силу и кинулись прочь от берега. Хорошо бежали. Но у викингов были слишком мощные луки, слишком острые стрелы…
Почти сразу после окончания сражения викинги снова погрузились на корабли и проплыли чуть дальше вдоль берега – место первой победы для нового поселения это, конечно, хорошо, но вот место первой смерти, пусть даже и смерти врага – ну его к цвергам там жить. Чуть в стороне они снова высадились и почти сразу принялись за строительство. Я дошёл, следя за кораблями, до места их стоянки, а потом повернул к своим…
- Где ты был, шаман? – спросил меня вождь.
- Меня там уже нет, так что и тебе нет никакого дела до этого, вождь.
- Мои воины поймали троих лазутчиков, - заявил он.
- Что ж, можешь похвалить своих воинов.
- Лазутчики пришли с той стороны, откуда пришёл ты.
- Ты хочешь назвать меня изменником?
- Нет, этого я не хочу, шаман. Ты нужен мне и моему племени. Я хочу знать, что ты видел на берегу, и что видели лазутчики наших врагов?
- А они сами тебе ещё не рассказали?
- Совсем мало. Мне надоело их слушать, и я приказал их убить.
- Я расскажу тебе, что видел, но надеюсь, что меня тебе не надоест слушать настолько, чтобы отдать приказ убить и меня.
- Может, мне и надоест тебя слушать, но жить мне ещё не надоело, шаман, поэтому такого приказа я не отдам. Я тебя слушаю.
- Сначала поведай, что сказали лазутчики.
- Они рассказали о бледных демонах, приплывших из-за восхода солнца на трёх чудовищных змеях. У них бледные лица, каменная кожа, красные глаза, и огонь на головах, они…
Я засмеялся. Я смеялся долго, и вождь молча слушал мой смех. Когда я остановился – с большим трудом (Надо же – огонь на головах! Ох уж эти ваши рыжие шевелюры!), вождь заговорил снова.
- Если ты ещё раз засмеёшься над моими словами, я тебя убью, - сказал он, - я забуду про страх перед тобой и про то, что ты нужен племени – и убью.
- Я смеялся не над твоими словами, вождь, меня рассмешили трусливые речи пойманных твоими воинами лазутчиков. Я тоже видел пришельцев. Огромные чудовища, на которых они приплыли – всего лишь большие лодки, их каменная кожа – искусно сделанная одежда, которая помогает защитить кожу настоящую, ту, что ближе к телу. Их лица действительно бледны, но в их глазах – синь и зелень, а не цвет крови. А огонь на головах?
Я снял свой головной убор и тряхнул волосами.
- Мои волосы тоже не черны, как твои, вождь. У меня они белые. Так и у приплывших с восхода – волосы цвета огня, а не огонь на головах, да и то не у всех. Лазутчики, пойманные твоими воинами – трусы. А приплывшие с восхода – смелы. Вопрос в том, достанет ли смелости у тебя и твоих людей, чтобы встретиться с пришельцами лицом к лицу.
- В бою?
- В бою их уже встретили. Попробуй заключить с ними мир. Пришельцы сильны. Они станут силой, которую можно использовать. Не стоит делать их силой, которой придётся противостоять.
Вождь долго и пристально смотрел мне в лицо, заглядывал в глаза. Он верил мне, всегда верил. Верил и сейчас.
- Твои волосы не как у всех, шаман, - сказал он наконец. – Ты ведь тоже оттуда? – он кивнул на восток. – Из-за восхода? Я никогда не слышал от тебя, откуда ты – расскажи сейчас. Что принесли нам эти пришельцы на больших лодках, похожих на чудовищ?
- Они принесли новую жизнь, вождь. Они принесли новые смерти. Теперь будет много смертей. Лазутчики соседей почти все остались на том берегу, где встретились с чужаками, а это был большой отряд, который просто случайно наткнулся на пришельцев, когда двигался сюда. У них хватило смелости напасть на приплывших с востока, и они проиграли. Не стоит повторять их ошибки. Пришельцев можно убить, но придут другие, и их будет больше, и они убьют всех твоих воинов. И так будет. Но ты можешь этого не допустить. Договорись с приплывшими из-за восхода, вождь.
- Я постараюсь, - сказал вождь.
Он старался. Я тоже. Но… Вот мы и снова встретились, Зевс.
***
Предводителя исландцев (а это были исландцы) звали Торфин Калсефни. Торфин собирался поселиться здесь – у него были какие-то неприятности на родине (они, как я понял, только от них сюда и плывут – тот же Рыжий, очень яркий тому пример), да и надоела ему родина. А тут вдруг – слухи о неведомых землях, о таинственном Винланде Лайфа Эриксона, о скрелингах… Что ещё нужно воину для радости? Земля, которую можно завоевать, и враги, которых можно убивать в яростных битвах…
- А друзья, которых не надо убивать, не нужны разве воину для радости? – спросил я Торфина.
- У меня с собой полторы сотни друзей на этих трёх кораблях.
- И ты хочешь с полутора сотнями друзей приобрести на этой огромной земле десятки, сотни тысяч врагов?
- Они слабы – я уже дрался с ними и побеждал.
- Но их много – ты дрался не со всеми.
- Может, ты и прав, беловолосый шаман. Расскажи мне о Лайфе Эриксоне. Я сам никогда не видел его, но столько слышал! А ты, я вижу, умеешь рассказывать – ты расскажешь о самом главном…
Да, я рассказывал ему о самом главном. О долгой дороге сквозь небо и воду в самом конце света, предсказанном священниками. О крике "Земля!". О лозе дикого винограда на этом незнакомом берегу… О могучих воинах, наевшихся зелёного винограда и сидевших с красными лицами за каждым кустом, о…
- Да, ты умеешь рассказывать о главном! – хохотал Торфин.
Моё племя торговало с людьми Торфина, у нас был договор о дружбе, всё было хорошо. Всё было… Я даже пытался уговорить Торфина продать моему племени кое-что из оружия, но тот отказался – дружба дружбой, а осторожность – мать смелости.
- Стоит ли бояться друзей, Торфин?
- Стоит. Не стоит бояться врагов – их надо ненавидеть и побеждать. А друзей иногда стоит бояться, потому что иной раз друг может поступить с тобой хуже врага. Потому что враг не может тебя предать. Предать может только друг, только тот, кому веришь.
В этом он прав. Друзья умеют предавать. Но при этом не стоит забывать и о старых врагах, у которых всё честно – без предательства и измен…
В лагерь к исландцам мои люди не ходили – мало ли что, ребята Торфина уже раз столкнулись с местными, пусть даже и с нашими врагами – не стоит вызывать нездоровые страсти на тему "мой дом – моя крепость". Потому что на этот счёт каждый оставался при своём мнении. Торговлей занимались те, кто умел этим заниматься, а показывать друг другу тех, кто умел заниматься только войной, не стоило. Потому что, на взгляд европейца, все местные были на одно лицо, и на взгляд местных, европейцы ничем не отличаются один от другого – кто разберёт, лицо ли это друга или врага, которое сейчас перед тобой. Поэтому в лагерь к исландцам заходил я всегда один – у меня лицо было другое. У меня было много других лиц.
- Надеюсь, твоё племя не против, если мы будем пасти здесь свой скот?
- Нет, пользуйтесь землей как хотите. Мы вообще-то живём гораздо дальше от побережья, так что вы нам не помешаете.
- И вы нам тоже не помешаете! – захохотал Торфин. Викинг – что с него взять?
Всё было хорошо. Я гостил у Торфина, моё племя вело меновую торговлю с его людьми, все были друг другом довольны. А один раз Торфин пригласил моего вождя и лучших воинов на пир. В честь чего – уже не помню, но пир был на славу. Пьяный, раздобревший Торфин обещал моему вождю любое количество мечей, стрел и копий, даже один драккар хотел отдать. Мой вождь звал Торфина совместно крушить соседей – тех самых, что напали на викингов при высадке. Все были пьяны и веселы, к тому же мои ребята курили какую-то гадость, к которой я сам так и не привык, и угощали ей крепких исландских парней…
А потом пара моих обкурившихся и к тому же пьяных вдрызг соплеменников отошла в сторону от пиршественного стола и наткнулась на здоровенного быка. Они были ребята не трусливые, но… Бык был ужасающе огромен. Я случайно посмотрел в ту сторону, и мне очень не понравилось то, что я увидел.
- Это твоя скотина, Торфин? – спросил я.
Немного осоловевший Торфин присмотрелся и потряс головой.
- Нет. Может, твои ребята привели?
- Мои ребята не держат скотину, они на неё охотятся. Да и не бывает на этой земле таких, разве что ты с собой привёз.
- Нет, я такого не привозил…
Бык мне не нравился всё больше и больше. Очень уж большой он, чтобы нравиться. Да и откуда он здесь взялся? Верить пьяному Торфину было конечно нельзя – может, он так шутит? Но бык меня не на шутку встревожил.
А потом эта рогатая тварь издала какой-то жуткий звук – рёв не рёв, мычание не мычание. Так кричат берсерки в бою. Вон, один из парней Торфина, сидевший за столом, сразу встрепенулся в ответ. Похоже, парень и сам потихоньку впадал в боевой экстаз. Причём, без всяких мухоморов. Кажется, на него подействовала курительная гадость, которой угостили его мои соплеменники – вон, трубку в руке держит… Парень потихоньку приводил себя в боевое безумие, а бык тем временем бодро гнал моих ребят в сторону пиршественного стола. Ребята, само собой, на ходу повыхватывали свои каменные топоры – мало ли что от этого быка можно ожидать – как дождёшься, мало не покажется…
А потом я уже просто не успел ничего изменить. В ответ на рёв быка взревел берсерк за столом – местная травка подействовала не хуже мухоморов. Он увидел бегущих к столу моих ребят с их каменными столовыми приборами в руках и каменными же выражениями на лицах, заменявшими им гримасы испуга, и, понятное дело, схватил свой прибор – здоровую такую секиру со стальным лезвием, которой при желании можно камни рубить. Я ещё попробовал его удержать, но тут на меня налетел этот самый бык, который обогнал-таки моих ребят, и сшиб меня с ног, мною уже повалил стол, а столом ещё несколько человек. А потом начался ад. Вопли берсерка, рёв крушащего всё и вся быка, крики: "измена!", лязг извлекаемого железа, испуганные, удивлённые, а потом и боевые крики моих ребят… А потом началась бойня. Да что же это такое?! Я, наконец, поднялся. Сражение шло полным ходом. А чуть в стороне стоял виновник всего этого – тот самый бык. И ухмылялся, гад! Будто только этого и хотел.
А ведь так и было – именно этого он и хотел. Именно этого и добился.
Мы встретились глазами. И только теперь я узнал его. Я оглянулся на дерущихся и пошёл к быку. Там что-то менять было уже поздно. Завтра мои ребята вернутся сюда и засыпят исландцев стрелами, но вряд ли хоть одна из них окажется смертельной. Послезавтра исландцы предпримут карательный поход, но никого не найдут. Потом будет много месяцев изматывающей борьбы, мелких засад, единичных убийств. Потом прибудут новые европейцы – скоро или не очень. Будут войны, будут бойни. Будут герои и подвиги. Будут трусы и предательства. Всё, как обычно. Из-за какого-то быка…
- Привет, Зевс. Ты всё-таки вернулся? И, как в былые времена, привёз из-за моря на своём бычьем горбу красавицу Европу? Только зачем она здесь? Со всеми её милыми прелестями – убийствами, безумствами, войнами и насилием, с огнём и мечом, с крестом, на который они повесят этот мир, как когда-то поступили с лучшим из своих богов? С крестом, который они, - я кивнул в сторону исландцев, продолжавших рубить моих ребят, - собираются водрузить на этом мире? Не обидно, что изображённый на кресте будет не похож на тебя, Зевс?
- Я был уверен, что ты узнаешь меня, Мом, - ответил бык. – Здорово я всё устроил, правда? А то, что на кресте будет не моё изображение, а этого, как ты сказал, лучшего из богов… Смертные только говорят, что верят в Яхве-Иисуса. На самом деле они верят в кого угодно, только не в него. Они верят в то, во что привыкли верить. Они даже в меня иногда верят – до сих пор. Ты видел, как они изображают Назаретянина? И так тоже.
С этими словами он, уже не бык и не бог – так, человечишка бородатый, лишь отдалённых похожий на прежнего Зевса, каким я его знал, снял с шеи небольшой золотой крестик. И на кресте был человек. Или бог? Какая разница?
- Присмотрись, Мом.
Я присмотрелся. А потом и засмеялся. Потому что на кресте был Зевс. Или кто-то очень похожий на прежнего Зевса, каким я его знал.
- Тебе смешно, Мом?
- Нет, мне очень грустно, Зевс.
Да, мне было грустно. На крест можно повесить кого угодно, особенно, когда тот, кого привыкли на нём видеть, ушёл. Ведь даже рядом с ним в своё время висели двое преступников – я помню, я видел. Где ты, Иисус? Не хочешь занять своё место? Впрочем, может и впрямь пора развесить на крестах старых богов? Зевса, например – ему похоже нравится тот крестик, что он носит на шее.
- Не смотри на меня так, Мом, - попятился от меня Громовержец, - мне становится совсем не весело, когда ты так смотришь.
- Мне тоже не весело, Зевс.
Дешёвый оборотень. И это – бог? Бывший бог. Мелкая нечисть, способная лишь разжигать кровопролития. Нет, ему не место на кресте, - понял я. И отвернулся.
- А что слышно о твоём лучшем из богов? – успокоившись, спросил он меня.
- Я давно ничего не слышал о нём.
- Посейдон говорил, что, возможно, он сейчас находится на юге отсюда, почти в центре этого мира. Ты ведь попытаешься увидеть его?
- Да, скорее всего. И поскорее. Здесь мне уже делать нечего…
Мои ребята, похватав всё, что под руки попалось, бежали прочь от берега. Завтра мои ребята вернутся сюда и засыпят исландцев стрелами, но вряд ли хоть одна из них окажется смертельной. Послезавтра исландцы…
- Передавай привет своему лучшему из богов, - ухмыльнувшись, прервал мои мысли Громовержец.
И тогда я ударил его. Я просто бил его, долго и усердно, даже без ненависти. Как делал бы работу – неприятную, но необходимую. Когда он превратился в кровавую бесформенную кучу, я остановился. Интересно – оживёт или нет? Всё-таки бывший бог как-никак… Никак.
- Спасибо тебе, Зевс. Ты привёз на своем бычьем горбу ненависть Европы. И мою ненависть тоже – я когда-то забыл её там. Спасибо. И передавай привет тем, наверху…
Я пошёл на юг. Искать лучшего из богов.
А этот так и не ожил. И так тоже. Никак не ожил. Всё-таки бывший…
13
- Знаешь, Тескатлипока, твой знакомый преподнёс нам сюрприз, - сказал один брат другому, с некоторым удивлением поглядывая вниз.
- Да? И что за сюрприз, брат мой Шипе-Тотек? – обречённо спросил Капризный Владыка. Ничего хорошего от своего "знакомого" он не ждал.
- А вон он, сюрприз, - кивнул брат Шипе-Тотек.
На самом нижнем из тринадцати небес сидел чужак. Бородатый красавец с совершенно безумными глазами.
- Кто это? – нашёл в себе силы удивиться Тескатлипока.
- Он зовёт себя Громовержцем.
- И как он попал сюда?
- Твой знакомый убил его. И пробил им небо. Так сказать, бросил пробный камень.
- Может отправить его в Миктлан? – вмешался практичный Тлалок. "Пробный камень" начинал себя вести – бегал по нижнему небу, что-то кричал, размахивал руками – в общем, в Тлалокане ему явно не место.
- Лучше в Шибальбу, - сказал не менее практичный, чем Тлалок, Миктлантекутли – владыка Миктлана – Царства Мёртвых, разумно полагая, что в Миктлане бородатому чужаку тоже не очень-то и место. – Я к себе его не возьму! Всё-таки бог, хоть и чужой. Так что в Шибальбу его! В исчезающий ад!
- Все согласны?
Руки взлетели вверх в едином порыве. Всегда бы боги были так единогласны. Правда, самих владык исчезающего ада-Шибальбы – Вукуб-Каме и Хун-Каме спрашивать не стали… Ну, да они там у себя сами разберутся.
И Громовержец с ужасным грохотом свалился с нижнего неба, пробил землю, пролетел сквозь все девять преисподних – далёк путь до Шибальбы - исчезающего ада, в который верят люди, зовущие себя майя. Многие туда попадали, но никто оттуда не возвращался, если, конечно, не считать божественных братьев, о которых могли бы рассказать майяские жрецы. Но их можно и не считать. А уж с каким-то чужим божком владыки исчезающего ада разберутся. В Шибальбу его! Приговор окончателен и обжалованию не подлежит.
***
- Здравствуй, Кецалькоатль.
- Здравствуй, Кецалькоатль.
Нынешнее олицетворение того, олицетворением кого в будущем предстояло стать мне, был сегодня непривычно трезв.
- Представляешь, - говорил он, - как обрадовались жрецы наши, когда увидели меня трезвым? Они решили, что я взялся за ум и стремлюсь к совершенству, что на самом деле хочу стать достойной жертвой тому, кому предназначен! Взялся за ум! – в голосе олицетворения прорезалась горечь. - А на самом деле я постоянно испуганно хватаюсь за сердце, чтобы проверить, на месте ли оно ещё, не вытащили ли его эти прохвосты раньше времени. С них ведь станется…
- Ты пришёл жаловаться?
- Нет, я хотел пригласить тебя на праздник в честь нашего брата.
- У меня нет родных.
- Будут. Как только станешь Кецалькоатлем, а не просто принцем, носящим его имя, так у тебя сразу появятся братья. Трое. Одного из них зовут Тескатлипока… Впрочем, пойдём, ты сам всё увидишь.
И он потянул меня прочь из моего дворца. Я сел в его паланкин, и рабы потащили нас к теокали, возведённой в честь нашего брата – Тескатлипоки. Народа было полно, но паланкин земного олицетворения жителя небес, пропустили вперёд. Вместо нимба, который убедил бы сомневающихся в нашей с тёзкой божественной сущности, вокруг паланкина двигались, выстроившись в круг, воины, которые не хуже нимба, а пожалуй и лучше, напоминали забывшимся о божественности сидевших в паланкине. О нашей то есть божественности. У основания теокали мы вышли, и дальше – вверх, пошли уже своим ходом. Младшие жрецы сначала не хотели нас пускать, но…
- Ты забыл с кем разговариваешь? Я – бог! Где хочу, там и хожу, что хочу, то и делаю! – осадил мой тёзка жреца, заступившего нам путь. Голос его, немного сиплый после недавних попоек, мало напоминал глас господний, но всё-таки вызвал необходимую реакцию.
Жрец отошёл с нашего пути. Только вслед я услышал что-то вроде: "Тебе не долго осталось хотеть и делать". Кецалькоатль – не я, а тот, к кому были обращены эти слова – тоже услышал их. Он улыбнулся, так, как когда-то улыбался Локи, обещая сделать меня богом, - и попросил жреца подойти. Не попросил - приказал. Как бог. А когда жрец выполнил его просьбу-приказ, достал откуда-то обсидиановый нож - настоящий жреческий нож-ицтли, олицетворявший одну из ипостасей Тескатлипоки, на праздник в честь которого все здесь и собрались в этот день. Потом этим самым ножом Кецалькоатль, тот который не я, ткнул жреца в грудь, прежде чем тот успел понять, что же произошло, и каким-то коротким движением вырвал окровавленный, дымящийся, ещё пульсирующий комок – сердце. Он поднял его над собой, а потом швырнул в толпу у основания пирамиды. Кажется, он даже попал кому-то в лицо...
- Мой небесный брат принял первую жертву! – крикнул на прощание Кецалькоатль, после чего отвернулся от стоявших внизу, спрятал нож и повёл меня к вершине теокали, где замерли в ожидании жрецы и их будущие жертвы. Выходка Кецалькоатля их изумила не меньше, чем меня, но они, кажется, гораздо быстрее пришли в себя.
- Радуйтесь, люди! – завопил один из них, пугливо поглядывая на моего тёзка и на меня. – Первая жертва принесена! И сделал это сам Кецалькоатль! Наш праздник благословлён! Прославим же наших богов и отдадим им должное в благодарность за то, что всегда имеем нужное!
Он орал ещё что-то, но я его уже не слушал. Или ещё не слушал – потому что ещё не совсем пришёл в себя от поступка того, кто олицетворял собой моё будущее. Неужели я стану таким же? Или я уже такой? Во всяком случае, у меня тоже был при себе припрятан священный нож – Ягуар не зря учил меня жить и выживать. Он же учил меня и убивать… Интересно, а я смог бы - так?
Мы достигли вершины. Здесь был храм, жертвенный камень, ещё какие-то постройки. На этот раз никто из жрецов не приблизился к нам и не стал пытаться остановить или прогнать. У них и без того было достаточно дел. Эти дела стояли, связанные по рукам и ногам, и ждали своей очереди. Сколько же их много…
- А это зачем? – спросил я, показывая на дорожку из рассыпанной муки, ведущую от храма к камню.
- Увидишь.
Праздник начался. Весело так начался – один из тех, кого должны были принести сегодня в жертву, каким-то образом развязался, и начал вести себя соответственно – то есть крайне развязно. Раскидал потянувших к нему жадные руки жрецов, съездив некоторым по мордасам, подбежал к краю площадки, на которой так здорово все мы здесь сегодня собрались… А потом он посмотрел вниз, на орущую толпу - и сник… Потому что толпа не пропустит. Можно вырваться из рук жрецов, но у жрецов очень длинные руки – их даже можно не марать о пытающегося убежать, в смысле - не тратить время на поимку. Он сам повернул обратно и пошёл к ожидавшему его камню. А потом верховный жрец лично вырвал ему сердце – какая честь для парня! Я хорошо запомнил движение, которым вырывал сердце у младшего жреца Кецалькоатль – Ягуар научил меня разбираться в подобных тонкостях. Но верховный жрец сделал другое движение – не сразу и поймёшь, в чём разница. Только жертва ещё очень долго, будто хватаясь за уходящую жизнь, билась на алтаре. Он ещё долго был жив, и при этом испытывал чудовищную боль…
А потом это повторялось десятки, сотни раз – взмах ножа, сердце жертвы, бьющееся в руках убийцы, дикий рёв толпы внизу. Только повторялось не так – дальше движения жрецов снова были такими же, какое совершил мой тёзка – жертвы умирали, не мучаясь. Значит можно и так, и эдак – кому как повезёт, кто что заслужил. В меня-то все гвозди вбивали одинаково, никаких особенных умений на меня не тратя. Здесь же работали умельцы. Мастера своего дела, мастера калечить тело… А ещё, кроме всего прочего, был остекленевший взгляд Кецалькоатля.
- Со мной будет так же, - пробормотал он, глядя на того, первого, который хотел вырваться, которого убивали особенным способом... А потом мой тёзка сказал, обращаясь уже ко мне, - А ты смотри на муку, Кетцалькоатль, на муки ты ещё насмотришься, ещё и сам испытаешь. Ты на рассыпаную муку смотри!
И я смотрел на дорожку, высыпанную мукой от храма к алтарю. И увидел. Когда последнее сердце было вырвано, на этой дорожке появился след босой ноги. Одной.
- Знакомься, это твой будущий брат Тескатлипока. Он пришёл за кровью.
Я смотрел с каким-то отстранённым любопытством на неизвестно откуда взявшийся след – к дорожке никто не подходил, это я помню точно. Ну, здравствуй, будущий брат. Как там тебя? Тескатлипока? Что б тебя!..
- Пойдём, - сказал мне Кецалькоатль. – Нам здесь больше делать нечего, нам сюда ещё рано.
Мы вернулись к паланкину и отправились во дворец к моему тёзке.
- Ты видел? – спросил он после долгого молчания. – Я не хочу, чтобы со мной было так.
А потом он снова напился. Он вливал в себя какое-то невероятное количество октли, пульке, майауль, мескаля, и в чём тут ещё они обычно пытаются утопить свои страхи – но оставался при этом совершенно трезв. А то, что у него дрожали руки, так это началось ещё на вершине теокали.
Я очень хорошо помнил движение, которым жрец вонзал нож в грудь того, первого. Остальных он убивал просто – просто убивал. Так же, как Кецалькоатль убил младшего жреца. Но этого он заставил помучаться. Люди вы, люди… Мелкие, ничтожные, жалкие… Именно – жалкие. Почему же я не могу вас ненавидеть? Потому что жалею?
- А, вот вы где! – свалился откуда-то сверху переполненный жизнью Ягуар. – Ого! Тяжёлый случай, - сказал он, оглядев сосуды вокруг Кецалькоатля. Потом он заглянул в совершенно трезвые глаза моего тёзки, потом недоверчиво – в сами сосуды, будто ожидая в них увидеть что-то. Напрасно – в сосудах было пусто, всё это было в моём тёзке. – Да, тяжёлый случай, - повторил Ягуар, после чего повернулся ко мне. – Ты тренировку пропускаешь.
- Ну ладно, пошли, - сказал я.
- Я с вами, - сказал Кецалькоатль, который не я.
А потом Ягуар учил нас жить. Через пару часов меня будут учить музыке и пению, но сейчас меня учили жить. Это так здорово – уметь жить. Плохо только то, что это значит уметь убивать.
Кстати, пьяный Кецалькоатль – тот, который не я – выделывал такие вещи из того, что показывал нам Ягуар, что тот присвистнул и попросил его научить такому. Это Ягуар-то! В общем, когда я уходил к ожидавшим меня мелодиям, созвучиям и гармониям, Ягуар и Кецалькоатль – тот, который не я – принесли откуда-то пару кувшинов октли и продолжили тренировку. Где-то в старом мире, в Поднебесной империи были, как я слышал подобные бойцы. И мне, что ли, попробовать? – подумал я, оглянувшись на осушающего свой кувшин Ягуара. Потом. Сейчас меня ждала музыка. Давайте вашу дудку… Ах, это флейта? Ну, извините.
***
Дорога на юг была долгой. Хороший приз! Интересно, каков он в ширину? Знаешь, Тескатлипока, я, пожалуй, не верну тебе эту землю. Пусть она мало чем отличается от Старого Света – так даже лучше. Привычнее.
Одно странно – такой огромный и разнообразный мир - и так мало людей. Да и те ещё совсем дикие, а некоторые ещё и не совсем люди. Похоже, местные боги не скупятся на мировые катастрофы, и устраивают их гораздо чаще, чем коллеги из Старого Света. Потопы, землетрясения, ураганы… Какое уж тут развитие – тут людям успеть бы уцепиться за свою короткую жизнь и суметь её как-нибудь прожить. А боги даже внимания часто не обращают на этих немногочисленных людей. Но если они не обращают внимания на эти малые группы, то, верно, где-то есть и племена побольше, а может даже и цивилизации какие-нибудь. Я был уверен, что найду их на юге.
Интересно, что творится сейчас в Старом свете? Викинги викингами, но они всего лишь воины. А другие? Они собираются вообще открывать этот Новый Свет? Хотя, даже самые умные из них едва ли догадаются, что здесь есть какая-то земля. Но ведь многие верят в то, что земля круглая! А если так, то могли бы и поискать западный путь на Восток. Над этим стоит подумать. А если понадобится, то и подсказать кому-нибудь. Раз уж этот мир есть, раз уж он здесь, то пусть становится неотъемлемой частью мира старого, возможно, лучшей его частью. А может, лучше местных послать на поиски Европы, Азии, Африки? Рассказать им сказку покрасивее о далёкой и прекрасной земле, где рождается солнце, смешав эту сказку с местными похожими легендами? Хотя, не стоит – в Европе их примут, как дикарей – убьют или в клетку посадят. Нет, пусть они встречают Европу здесь. Как говорится, дома и отсутствие стен помогает. А стен я тут у них пока не видел нормальных – ни одного города, ни одной крепости. Разве что, длинные дома детей Бизона? Это и домами-то назвать трудно. Да и сами дети Бизона почти кочевники – уходят в прерию, иногда надолго, настреляют своих тотемных родственников и назад – есть своих отцов в жареном, варёном, вяленом, а то и в сыром виде, шить себе из них одёжку… И ведь ни колеса у них нет, ни верховых или хотя бы упряжных животных. Зато есть гордость и желание жить - так что европейцам придётся ой как нелегко.
Какой же я всё-таки примерзкий тип. Ничуть ведь не лучше тех же олимпийцев или асов. Играю на миры, как на мелочи какие-нибудь, вроде денег. Потом, желая стать богом в своём новом мире, сталкиваю его лбами со старым. "Вы будете убивать друг друга". А ведь больше других в этих смертях буду виноват я, и даже не буду – уже виноват. А скоро смертей станет ещё больше.
О чём это я? Почему больше? При чём здесь я? Они и сами до этого доходят – своим умом, своими путями, которые не менее неисповедимы, чем пути господни до преисподней. Моя помощь им и даром не нужна – они сами убивают и умирают сами, они только это и умеют, так я ли в том виноват? Может, Иисус и пытался научить их чему-то другому, но… Или учить надо по-другому, или же и вовсе – других учить. Что из его учения получилось в Европе? Просто убивать стали больше, причём, убивать стали во имя того, кто сказал: не убий.
А то, что я хочу в этом мире стать богом – почему бы и нет? Разве я не имею права? Только не могу я пока богом здесь стать. Трудно быть богом – это всем известно, а стать богом ещё труднее. Вот и я в этом мире пока не могу им стать. Собой стать не могу.
И я бросаюсь в воды океана и плыву на восток, пока хватает моих человеческих сил. Как всё-таки тяжело быть просто человеком. Я уже почти забыл про искусство метаморфоз. Когда я последний раз превращался в кого-нибудь? В бизона! В сокола ещё – но неудачно, чуть голову о небо не разбил. Тяжело быть просто человеком. И я плыл, упорно загребая руками, в сторону восхода солнца. Вот уже и не видно земли сзади, одна вода вокруг. И я начинаю терять силы. Выбиваюсь я из сил своих человеческих… А потом чувствую прилив нечеловеческих...
И уже богом взмываю над водой. Я – бог! И пусть это выше человеческих сил!
Наверное, не стоило всё же потакать своим капризам, но уж очень хотелось побыть богом. Ну, побыл? Плыви обратно!
И плыву. Рассекаю акульим телом волны. Бойся меня, новый мир! Я снова вспомнил, что это значит – быть богом, пусть для этого мне и пришлось покинуть тебя. Но я добьюсь того, что и в твоих пределах буду богом. Я добьюсь того, чтобы быть беспредельно богом. Безгранично. Чтобы ничто не держало. И тогда, когда я стану всемогущим…
Тогда я не стану завоевывать себе место и приспосабливаться к чужим мирам. Не буду выигрывать потрёпанные, изношенные миры, безнадёжно испорченные их прежними хозяевами. Я создам свой мир – по образу и подобию… Нет! Я создам бесподобный мир, и мне плевать, если кому-то это покажется безобразным. К черту подобие и образ!
А пока я достигаю берега и вновь возвращаюсь в человеческое тело. Снова человек. Снова в этом новом, но с чужого плеча мире. Точнее, пока ещё на чужих плечах. Сдеру вместе с кожей! Сниму с чужих плеч вместе с головами! Бойся меня, Тескатлипока, игра только началась. А мир – ещё не самый большой из твоих проигрышей. Твоих и твоих товарищей по пантеону. Вы всё ещё не пускаете меня на своё небо? И преисподняя по-прежнему закрыта? Ничего, я уже привык… Ого! Где это я? Здорово-то как! Милая Флора, красавица-богиня, тебе понравился бы этот берег. Может быть, когда-нибудь он будет носить твоё имя – Флорида. Обязательно будет. Я так решил.
14
Сегодня у меня побывал Кецалькоатль. Не нынешнее земное олицетворение бога воздуха и знаний, а этого самого бога верховный жрец – они, старшие жрецы, все называют себя Кецалькоатлями. Какое, однако, популярное имя…
- Здравствуй, Кецалькоатль.
- Здравствуй, Кецалькоатль.
- Тебя не устраивает твоё положение?
- Нет, меня не устраивает твоё положение, жрец.
- Ты можешь предложить мне лучшее?
- Конечно, могу – моё. Хочешь побыть богом на земле? Тебе для этого даже имя менять не придётся. А я, так уж и быть, займу твоё – побуду верховным жрецом того, чьё имя мы с тобой носим.
- Ты не хочешь быть богом, Кецалькоатль? – удивляется он. Почему это всех так удивляет?
- Я не хочу быть трупом, Кецалькоатль. Жить без сердца довольно тяжело, только и останется одно утешение, что второй раз его уже никто не вырвет.
- О чём ты говоришь с нынешним Кецалькоатлем? – спросил он, не желая продолжать начатую мною тему. Но только тема была та же.
- Мы оба с ним не хотим быть трупами, жрец.
- Богам нужны жертвы.
- Положи на алтарь цветы.
- Боги будут смеяться.
- Пусть, это будет радостный смех.
- Боги умрут без крови. Солнце не выйдет утром из Миктлана, никто не присмотрит за сосудами в Тлалокане, никто не удержит землю от содроганий, вырвется наружу никем не сдерживаемый подземный огонь. И тогда вслед за своими богами умрут люди, пожалевшие своей крови для них.
- Вслед за твоими богами. А если у людей будут к тому времени другие боги? Которым не нужна кровь верующих в них?
- Не богохульствуй, Кецалькоатль.
- Почему ты сам жалеешь свою кровь для них?
- Я направляю в нужное русло чужую.
- А кто выбирает, какое русло – нужное?
- Боги.
- А что ты знаешь о богах, жрец?
- Я знаю о них всё.
- Так почему же ты не один из них, если ты всё о них знаешь?
- Кто-то должен оставаться на земле – учить людей верить.
- Кто-то должен оставаться на земле – чтобы было кому верить. А-то ведь вы каждый день убиваете всё больше и больше – скоро не останется никого кроме жрецов. Кого вы будете приносить в жертву тогда?
- Боги не допустят, чтобы люди исчезли.
- Да, но это могут допустить их жрецы. Причём, жрецы почему-то стремятся погубить лучших из лучших.
- У бога не может быть других воплощений – только лучшие.
- Значит, им вполне подойдёт знающий о них всё. Что будет, если я сейчас убью тебя?
- Император поставит на моё место другого. И ты всё равно будешь принесён в жертву.
- А если я сам стану императором? А заодно и верховным жрецом?
- Люди всё равно потребуют новых жертв – они так приучены, они не умеют иначе.
- А кто приучил их к этому? Только не говори мне о богах, жрец! Ты хоть раз беседовал хоть с одним из них?
- Мне не нужно слышать их, чтобы знать их волю.
- Да, так тебе легче подменять её своей. Кто же решает, кому быть земным воплощением в течение года? Ты? И кого ты выбираешь?
- Достойнейших.
- Тех, кто мог бы занять твоё место?
- Это пустой разговор, Кецалькоатль. Вы все задаетесь этим вопросом и ищете ответы. Кто-то – в пьянящем напитке октли, кто-то в объятиях красавиц, кто-то в войнах с соседями, а кто-то – в нелепых угрозах и бессмысленных предложениях изменить существующий порядок. Но ничего не изменится. Чаша опустеет, красавица уйдёт с ложа, соседи будут побеждены, даже угрозы, возможно, кого-то напугают… Но ничто не изменится. Потом будет жертвенный камень и нож-ицтли в моей руке. Не противься воле богов, Кецалькоатль. Наслаждайся жизнью и прими безропотно смерть.
Он не боялся меня. Или делал вид, что не боится. Здесь были только он, я и Ягуар, тенью застывший позади верховного жреца, готовый убить его по моему знаку. Но жрец не боялся, он был уверен, что я не осмелюсь… А я и не собирался, я просто проверял его. Пусть знает, что от меня ждать. "Потом будет жертвенный камень и нож-ицтли в моей руке". Смотри, жрец, как бы этот нож не оказался в твоей груди.
- В этом году ты не принесёшь главную жертву Кецалькоатлю, жрец. Ты оставишь этого человека мне.
- А на алтарь возложу цветы? Не смеши меня…
- И в следующем году ты тоже не принесёшь жертву. И в следующем. И не только Кецалькоатлю…
- Если это не сделаю я, это сделает кто-то другой…
- Или жертвой станешь ты сам.
- Ты снова угрожаешь мне? Не много ли ты берёшь на себя?
- Я беру на себя всё.
Я всё беру на себя. Так уже было. Теперь опять… Неужели, новая жертва? Только вместо креста – камень, а вместо прокуратора Пилата Понтийского – жрец, носящий одно имя с богом и с жертвой этому богу. Жертва богу… И имена – одинаковы. Но почему жертвой должен быть я? Я ведь – бог. А, значит, жертвой будет тот – наверху. Жертва мне. Тоже мне – жертва… Нет, так нельзя. Но нельзя и по-другому. Боги требуют жертв, это - как искусство. Я всё беру на себя – придётся взять и это. Я приму твою жертву, Кецалькоатль-бог. И я не собираюсь сам становиться жертвой, Кецалькоатль-жрец. Пора что-то менять. И чем бы ни грозили эти перемены - я всё беру на себя.
***
Астлан. Страна цапель. Болото, одним словом. Болото, цапли, небо над всем этим, и бог, ёрзающий на животе по болотной трясине.
- Что ты делаешь, Уицилопочтли? – хотел спросить Тонатиу-солнце, но не решился приостанавливать свой полёт, даже ради такого интересного вопроса и ещё более интересного ответа.
- Что ты делаешь? – спросил Тлалок, поливая эти болота очередной порцией дождя. – Ты хочешь стать пресмыкающимся? Змеем, как Кецалькоатль? А перья возьмёшь у здешних цапель?
Уицилопочтли не ответил ему, он продолжал ёрзать на животе в болотной жиже.
- Здравствуй, Уицилопочтли, - сказала Тласольтеотль. Одни считают её богиней любви, другие – богиней разврата, третьи… Но не в этом дело. Дело в том, что Уицилопочтли ответил ей.
- Зачем ты пришла? – спросил он, не прерывая своё странное занятие.
- Я должна присутствовать – всё-таки я богиня плодородия и греха совокупления. Так что мне здесь самое место. Ты могучий любовник, левша, но почему своей партнёршей ты выбрал это болото?
Но Уицилопочтли уже не отвечал той, с которой он ежегодно зачинал бога молодого маиса – Синтеотля. На лице измазанного в грязи бога проступило удовольствие, чуть ли не радость. Она сказала – "любовник"? Что же он делает?
Ты богиня греха прелюбодеяния, Тласольтеотль, и плодородия? Тебе и впрямь самое место здесь и сейчас. Благослови же то, что происходит…
- Ну и как? Ты получил удовольствие, любовник? – насмешливо спросила богиня устало перевернувшегося на спину бога. – А она? – богиня кивнула на трясину, поглощавшую божественное семя. – Хотя бы поцелую свою подругу. Или вы ещё не закончили?
Вместо этого Уицилопочтли поцеловал, встав, саму Тласольтеотль.
- Ты грязен, левша!
- Но тебя ведь и зовут Пожирательницей Грязи, разве не так, красавица? Ты ведь можешь очистить меня и от греха и от грязи?
- Могу. Но взамен потребую от тебя другого прегрешения – со мной. Не только же болоту испытывать на себе твою мужскую силу, - сказала Тласольтеотль, скидывая и без того не особенно скромные наряды.
- Ещё не время для рождения Синтеотля…
- Ничего, я рожу кого-нибудь ещё. Вашему с ней, - она снова кивнула в сторону трясины, - творению потребуется пара.
- Да, ты права – как же без пары?
- Ну, иди сюда, любовничек…
И болотная грязь, только что сама бывшая любовницей неправильного бога, стала ещё и постелью для него, но уже с другой. Но грязь не ревновала. Ей было всё равно.
- Нам надо сделать более регулярными наши встречи, Уицилопочтли, - сказала богиня, когда всё кончилось. Правду говорят, что хорошо то, что хорошо кончается. Всё кончилось, и богине было хорошо.
- У меня обычно очень много дел, Тласольтеотль.
- Ну, на это-то, - богиня засмеялась, - ты время сможешь выделить? Тем более, что у тебя это много времени и не занимает. Или это только со мной? По болоту ты ползал куда как дольше!
- Молчи, бесстыдница…
Потом они ушли. У них были свои дела. А болото через некоторое время выпустило из себя человека. И почти в то же время богиня Тласольтеотль принесла на болото пару для этого человека. Как же без пары? И Уицилопочтли не отходил больше от своих детей – новых людей, нового племени.
И потом, если кто-то спрашивал их: "Где вы родились?", они отвечали – в Астлане, стране цапель. А на вопрос "кто вы?", они говорили: астеки. Люди Астлана. Новые люди. Новая кровь.
***
- Мом где-то оторвал новый мир, и сейчас вовсю его осваивает.
- Откуда ты знаешь, Посейдон?
- Я был там, Афина.
- И как дела у этого предателя?
- Мне показалось, что не очень. Но, по-моему, он даже рад. Он любит трудности – они его забавляют.
- А сам этот мир – хорош ли он? Может, и нам позабавиться?
- Я не стремлюсь состязаться с Момом. Зевс хотел, но я согласился только помочь ему добраться туда, а там уж он сам…
- Может, и мне поможешь? А там уж я сама как-нибудь?
- Нет, Афина, я не хочу враждовать с Момом и его дружком, что согнал нас с Олимпа. Он ведь тоже там.
- Так они вместе? То-то я думаю, что Мома перестало тянуть на нимф и муз, которых он любил не меньше, чем Аполлон!
- Зря ты так, Афина – к тому же они и не вместе. Места там много, не обязательно встречаться.
- Тем лучше! – совиные глаза девы-воительницы грозно блеснули.
- Как хочешь, Афина, но добирайся туда сам. И вспомни о том, что ты богиня справедливой войны, в отличие от Ареса…
- Спасибо, что напомнил, Посейдон. Ареса я, пожалуй, возьму с собой. Значит, ты не с нами?
Посейдону очень не понравился взгляд Паллады. Если бы взглядом можно было убить… Бывший бог невольно поёжился под этим смертоносным взором.
- Я не с вами, Афина, - ответил он. – Ты собираешься наделать глупостей и впутываешь в это дурака Ареса… Ты хочешь крови?
- Да!
- Тебе мало той, что уже была пролита по твоей вине?
- Слышал такое: бороться до последней капли крови? Так вот я собираюсь бороться именно так! Мом посмеялся над нами, и мы должны… Хотя, сатир с тобой! Или как говорят теперь - чёрт? Чёрт с тобой! Обойдусь без тебя!
- Чёрт со мной, - согласился Посейдон - давно уже не владыка морей, а лишь морской чёрт. – Я уже и не стремлюсь в боги, Афина. Быть чёртом тоже не плохо.
- А я устала быть ярмарочной гадалкой! Я хочу крови! И ещё я хочу отомстить этим выродкам – Мому и его дружку Иисусу!
- Как хочешь, Афина. Я тебе в этом не помощник. Ты бы видела его сына – Ёрмунганда… Я сталкивался с ним в океане… Я не буду бороться с отцом такого сына.
- Ты трус, Посейдон.
- Да, я трус. Но и Посейдон – тоже я.
- Вспомни, ты ведь был отцом Тесея! Неужели отец такого сына может…
- Всё может быть, Афина. И отец Тесея может бояться отца Ёрмунганда. Наше время прошло.
- Так пойдём следом!
- Поздно. Но, если хочешь – иди.
- Хочу. Помоги нам с Аресом добраться до страны, где Мома зовут Локи.
- Хочешь договориться с Одином?
- Нет, с людьми, которые когда-то в Одина верили. Боюсь, Один, как и ты, откажется. Все вы мужчины - трусы!
- А Арес?
- А Арес просто дурак. Он не знает, что такое страх. Будь он немного умнее, он бы тоже боялся.
- Будь ты немного умнее, Афина…
- Ты поможешь? – перебила его богиня.
- Хорошо, я доставлю тебя в страну фьордов.
- Не меня. Нас.
- Ты уверена, что Арес согласится?
Афина ухмыльнулась в ответ.
- Хотя да, ты права. Куда же он денется? Приходите завтра на этот же берег.
***
Фрейдис Эриксдаттер шла по берегу. Море, небо, берег… Что ещё нужно? Ничего не нужно. И никто не нужен дочери Эрика Рыжего, сестре Лайфа Удачливого, открывших новый мир. Никто-то ей сейчас не нужен, она хочет побыть одна… И эти двое, появившиеся неизвестно откуда – будто из моря вышли, – на пустынном берегу, ей тоже не нужны. Но, похоже, им нужна именно она. К ней они и идут.
Подошедшая женщина была похожа на валькирию. Конечно, Фрейдис никогда не видела валькирий – их видеть могут только воины в своём последнем бою, когда небесные воительницы являются, чтобы проводить храбрых в Валгаллу и пополнить ими ряды воинства эйнхариев, которым предстоит биться на стороне богов в последней битве – Рагнарёке… Фрейдис, конечно, никогда не видела валькирий. Но подошедшая женщина выглядела именно так – как валькирия, явившаяся за умирающим. Но ведь на берегу нет ни одного умирающего героя… Разве что, спутник похожей на валькирию женщины, хотя и он на умирающего не похож. У мужчины глаза берсерка… Зачем он пил отвар мухоморов, если не собирался в бой? Хотя бывают и такие берсерки, что без всяких мухоморов… И этот, похоже, именно такой, из тех, что никогда не собираются в бой, потому что они и так вечно в бою. Говорят, даже валькирии боятся приблизиться к таким. Но эта, его спутница, вроде бы не боится. Какие-то эти двое неправильные. Не здешние?
- Здравствуй, - сказала женщина, похожая на валькирию.
- Здравствуй, - сказала женщина, похожая на женщину.
- Правду ли говорят, что ты – дочь Эрика Рыжего, сестра Лайфа Удачливого?
- Правду говорят. Я – Фрейдис Эриксдаттер. А кто ты?
- Я? Я теперь Фрейдис Эриксдаттер.
Валькирии приходят за умирающими, Фрейдис. Ты не воин? Значит, валькирия что-то перепутала? Нет, просто воинов валькирии провожают в Валгаллу. А тебя эта валькирия отправила в Хель, во владения дочери холоднолицего Локи. Даже не она, а её спутник с глазами берсерка. Но в свой последний момент ты посмотрела не в глаза этому безумцу, взмахнувшему секирой. Ты во все глаза смотрела на ту, что вынесла тебе приговор. Она больше не была похожа на валькирию. Она была похожа на женщину, как когда-то была похожа ты. Она теперь Фрейдис Эриксдаттер. А ты… Тебя больше нет…
***
- Мне нужен корабль и люди, которые поплывут со мной в земли, открытые моими отцом и братом. Найдутся ли среди вас храбрецы?
- Найдутся, Фрейдис.
Нашлись. Встречай, отец. Встречай, брат. И ты встречай, Мом-Локи. И ты, Иисус. А ты, Посейдон, сиди у себя на глубине и бойся отца Ёрмунганда. Я же буду с ним бороться. Я буду богиней. Снова.
***
Корабль принадлежал братьям – Хельге и Финнбуге. Братья были не против разбогатеть, поэтому предложение Фрейдис приняли с лёгкостью. Всё-таки, сестра Лайфа Удачливого и дочь Эрика Рыжего! Неприятностей с гренландцами братья не хотели, поэтому сами бы туда сунуться не решились. Хоть Лайф и привёз в Гренландию христианство, а вероломства можно ожидать и от самых ревностных христиан. От них, наверное, даже в первую очередь. А тут – сестра и дочь хозяев и открывателей Гренландии и благословенного Винланда – лучшая из гарантий.
- Кто твои спутники? – спрашивали братья у Фрейдис.
- Это мои дружинники, - отвечала она. – Должна же бедная девушка защищать как-то свою честь!
Конечно, должна. Но, глядя на её спутников, желание отнять у бедной девушки честь пропадало начисто. Каждый был сложен, как бог, силен, как бык, и у всех, кроме разве что одного – искорки безумия пляшут в глазах. Дикие совсем, с такими-то и разговаривать страшно, благо, что они и не лезут с разговорами, всё больше между собой. Соберутся впятером, да ещё и Фрейдис с ними – честь, значит, бережёт.
Кто бы мог узнать в мрачных спутниках Фрейдис олимпийцев? Да никто бы не мог. А ведь это были они. Арес с сыновьями – Деймосом и Фобосом – Ужасом и Страхом. Геракл, бывший когда-то безумным человеком, бывший когда-то безумным богом, ставший когда-то безумным не понятно кем… Для смертного это слишком тяжёлая ноша – быть героем, стать богом, не всякому под силу, не каждому по плечу. Даже Гераклу. Так что, и без того помешанный герой, приняв божественность, лишь больше обезумел, а потом, лишившись этого тяжкого дара (спасибо Иисусу), свихнулся окончательно. Так что, в глазах героя древности было только смеющееся безумие. Он и не разговаривал почти.
Ну а пятый? Пятым стал красавец Феб-Аполлон. Давно уже не интересовали его искусства и красоты. Не было с ним рядом девяти муз, был только лук, далеко разящий, и стрелы, не знающие промаха. Да ещё и желание стрелять – последняя радость… Для тех, в кого попадёт – всё-таки не кто-нибудь, а сам бог убивает, пусть и бывший.
- Зачем мы плывём в этот молодой мир, Паллада? – спрашивал Феб у Фрейдис.
- Зови меня Фрейдис, Аполлон, хотя бы при этих бородатых придурках, - говорила богиня, имея в виду под придурками вовсе не своих безумных спутников, а викингов. – А мир? Шутник Мом раздобыл его для себя, но не думал же он, что в новом мире всё будет по-новому? И потом… Пусть этот мир умрёт молодым, Феб, раз уж мы слишком стары для него.
- Да, пусть он умрёт молодым.
Остальные же четверо молчали. Они и раньше-то не мастаки были говорить, а теперь и вовсе, кажется, забыли человеческую речь. Они из тех безумцев, вместо которых говорят их клинки. А клинки в руках этих четверых многое могли рассказать, правда, слушателя хватало ненадолго, а достойных собеседников можно по пальцам пересчитать. А слова? К чему слова?
- Земля!
Земля. Здравствуй, новый мир. Боги ради тебя покидают мир старый, боги играют в свои игры. А где-то в старом мире остаются люди, остаются без богов. Остаются ли они людьми, если даже боги не остались богами? Чего можно ждать от безбожников старого мира? Их надо ждать в мире новом. А кто будет ждать? Боги, конечно. Вот эти – с искорками безумия в глазах.
15
- Здравствуй, Фрейдис.
- Здравствуй, отец.
- Здравствуй, Фрейдис.
- Здравствуй, Лайф, братишка.
- Что привело тебя сюда, сестра?
- Мои отец и братья покоряют новые земли – чем я хуже? Всё-таки я ваша дочь и сестра! Я тоже хочу прославиться.
- Тебе стоило родиться мужчиной, Фрейдис.
- Чего стоят мужчины рядом со мной?
В самом деле, чего стоят мужчины, рядом с богиней-женщиной, рождённой богом-мужчиной? Помучался в своё время Зевс-Громовержец с дочерью, которую извлёк из собственной головы. Эдакая бредовая фантазия царя богов во плоти и в крови, которую боялся даже безумный Арес – вон, стоит в стороне сейчас, глядя в одному ему видимую даль. Теперь-то Арес не боится никого и ничего, даже её - разучился, но когда-то…
- Мне нужен корабль, отец.
- Я дам тебе корабль, дочь.
- Разреши мне воспользоваться твоими домами в Винланде, Лайф.
- Пользуйся, сестра, но я собираюсь туда вернуться, так что подарить тебе их я не могу.
- Ничего, у меня это займёт не много времени.
***
Братья Хельге и Финнбуге были горды тем, что идут в поход вместе с дочерью Эрика Рыжего. Но… Всякому ведь известно, что Эрик – убийца, объявленный в своё время вне закона на родине. Мало ли что может устроить его дочь. Дурная наследственность, знаете ли… В Гренландии ведь нет других законов, кроме законов Эрика и его детей. Да и в благодатном Винланде тоже. Поэтому…
- Мы хотим, чтобы на нашем и твоём корабле было по равному числу воинов, Фрейдис.
- Вы боитесь?
Что могли ответить на это Хельге и Финнбуге? Нечего им было ответить, потому что они действительно боялись. Но Фрейдис не заставила их признаваться в этом, признав за ними право на страх.
- Хорошо, - согласилась она, - пусть на каждом корабле будет по тридцать воинов, не считая женщин.
Как удачно всё уладилось, - думали братья. При равных силах Фрейдис не посмеет нарушить договор. И потом – воины считаются помимо предводителей, так что на корабле у братьев было на два воина больше – они ведь сами тоже воины. С Фрейдис же на борт поднялись тридцать мужчин, как и с братьями, так что тридцать против тридцати двух – не такой уж и плохой расклад, в случае чего. А то, что с ней больше женщин – что могут женщины? Куда вот только делись пятеро постоянных суровых спутников Фрейдис? А впрочем, даже лучше, что они остались в Гренландии. С такими бойцами преимущество в два человека было бы и не преимуществом вовсе. Так что хорошо, что они не плывут с Фрейдис.
Братья не просто опасались вероломства со стороны дочери и сестры открывателей Винланда и Гренландии. Братья опасались, что их собственное вероломство может быть побеждено вероломством чужим. Но теперь – тридцать два против тридцати… Хельге и Финнбуге гордились своей хитростью. А богатства, полученные в Винланде не обязательно ведь везти в Гренландию – можно и сразу в Норвегию вернуться. Братья гордились своей хитростью. Тридцать два против тридцати! А женщины? Женщины достанутся победителям. Оба брата были совсем не против того, чтобы им досталась сама Фрейдис. А ведь на её корабле – вон ещё какие красотки есть!..
- Знаешь, Арес, - сказала Фрейдис одной из красоток. – Не хлопай себя постоянно по бедру, меч я тебе отдам на берегу, когда настанет время.
- Мне неудобно в женском обличье, Афина.
- Я заметила, ты всё время хочешь малую нужду стоя справить. Потерпи уж… И не хлопай себя по бедру! И Гераклу то же скажи.
Братья гордились своей хитростью. Как же – тридцать два против тридцати. Да ещё такие красотки на корабле у Фрейдис.
***
Корабль Хельге и Финнбуге первым достиг берега, и братья без задней мысли приказали команде занимать места в домах, поставленных когда-то Лайфом Эриксоном. Без задней мысли…
- Это дома моего брата, Хельге.
- Ну и что, Фрейдис? Мы ведь действуем сообща, мы же договорились!
- Ох, сейчас вы у меня и договоритесь, сообщу я вам, - вкрадчивым голосом сказала та, кого сейчас звали Фрейдис Эриксдаттер. Не понравился Хельге этот её голосок. Он ещё оглянулся, ища поддержки у брата, и увидел свою дружину, расположившуюся на отдых в готовых, хоть и не прибранных домах, скинувшую осточертевшую броню и разложившую оружие на земле – все ведь свои, кого бояться? А потом Хельге посмотрел на берег и на дружину Фрейдис, сходившую на этот берег в полном боевом облачении… Даже бабы с оружием, а вон та красотка луком поигрывает – положит стрелу на тетиву, снимет. Потом красотка глянула куда-то в небо, и Хельге проследил её взгляд – где-то возле самого, казалось, солнца двигалась темная точка. А красотка легко так пустила в ту точку стрелу. А когда точка грузной птицей шлепнулась под ноги Хельге, то стрела торчала у неё из глаза. Вроде бы и нельзя так выстрелить… А красотка подмигнула Хельге и вновь луком играет. И Фрейдис ухмыляется, стерва…
- Хорошо, мы поселимся отдельно.
- Хорошо, - согласилась Фрейдис.
***
- Ну, и как у нас дела, Паллада?
Две женщины стояли на берегу и смотрели в горизонт.
- Дела? Бородатые рубят лес и собирают винную ягоду. В лесу нашли пушного зверя.
- Это у них. А у нас?
- У нас, Феб, дела никак. Я не чувствую ни небес, ни подземного мира – будто запер их кто.
- Местные, наверное. Испугались Мома и его дружка – царя иудейского, вот и заперлись.
- Увидеть бы этих местных.
- А дальше что? Мы же против них сейчас – тьфу! Плюнут и разотрут. Ты, например, можешь отпереть запертые ими небеса?
- Нет.
- То-то же. Увидеть их она хочет. Может, пока с теми справимся, с кем можем справиться? Я ещё ни капли крови не пролил в этом мире!
- Подожди, Феб, скоро уже.
- Давай уж скорее! А-то я уже не могу в женском-то облике. Мало того, что бородатые ручищи распускают, так и Геракл засматривается. Недавно как полез лапать…
- Так ведь он тоже женщина сейчас!
- А ему, похоже, всё равно. Смотрят на нас бородатые, сатир знает, в чём подозревают – с мужиками-то мы пятеро не жмёмся, всё больше друг подле дружки. Даже бабы их смотрят на нас с ухмылками. Но бабы хоть с ухмылками, а сами бородатые... Фобоса недавно один лапать пробовал, так еле оттащили.
- Фобоса?
- Да.
- Что ж, ему - понравилось?
- В том-то и дело, что нет. Если б не оттянули, убил бы бородатого.
- Ничего, ещё убьёт.
Со стороны домов раздались шум и крики.
- В чём там дело? – спросила Фрейдис-Афина подбежавшего викинга.
- Местные…
- Напали?
- Нет, вроде бы торговать хотят.
- Ступай, пусть воины будут начеку.
Викинг побежал обратно к поселению.
- Ну что думаешь, Феб?
- Где люди, там и боги. Может, увидишь и тех и других.
***
Увидели. Туземцы вроде бы и впрямь хотели торговать. Они притащили шкуры – много шкур, хорошие шкуры. Меха принесли, из-за которых будут драться привередливые красавицы… Туземцы просили оружие. Стальное оружие белых лицом пришельцев.
- Дай им оружие, Паллада.
- С ума сошёл, Феб? А как потом мы будем завоевывать этот мир? Нам ведь для этого люди понадобятся. Это хорошо, что местные не знакомы пока с железом – мы и люди, которых мы сюда приведём, должны быть сильнее их. А ты хочешь, чтобы с нашим оружием в руках они с нами же и воевали? Глупо.
- Да, ты права. Не зря ты родилась в голове Зевса – само воплощение мысли. Мудрость во плоти…
- Заткнись, Феб.
Подошёл Финнбуге.
- Туземцы просят оружие, Фрейдис. Им понравились наши секиры – они видели, как мы ими работаем…
- Так пусть получат, чего хотят. Вы воины или торгаши?
- Мы воины, но…
- Так докажите! Пусть увидят, что ваши секиры не только лес могут рубить!
- Нас здесь мало, а их – целый мир!
- Мир окончен, трусы, - процедила сквозь зубы Фрейдис.
Она выхватила у Финнбуге боевой топор и запустила в одного из туземцев, столпившихся вокруг поселения викингов. Многие потом вспоминали тот бросок с завистью.
- Хороший бросок, Фрейдис, - улыбнулась красавица-Феб.
Один из туземцев, судя по наряду – вождь, подошёл к своему убитому соплеменнику. Над берегом замерла тишина. Как перед грозой. Викинги спешно убрались за ограду своего поселения, где вооружились и собрались в боевой порядок. Туземцы молча смотрели на своего вождя и убитого Фрейдис своего соплеменника.
Вождь вынул, не без труда, топор, застрявший в голове убитого, и подозвал одного из своих.
- Что он делает? – невольно ахнул Финнбуге, увидев, что же делает вождь туземцев.
- Он пробует наше оружие.
А делал он это довольно оригинально. Он ударил этим оружием подошедшего. По голове.
- Он же его убил! Своего!
- Бей своих, чтоб чужие боялись, - мрачно заметила Фрейдис. – Ты что, испугался, Финнбуге?
- Да, мне страшно, Фрейдис…
Он хотел сказать что-то ещё, но слышно его уже не было – туземцы бросились в атаку, оглашая берег дикими воплями. И впереди был их вождь со железным топором в руке. С верным, уже испытанным оружием…
В чём-то Финнбуге был прав – туземцев было слишком много. Привычные к бою с гораздо более опытными врагами, викинги всё же дрогнули сперва.
А потом…
- Наша Фрейдис и бабы, которых она с собой привезла – настоящие валькирии! Как они, тряся голыми титьками, рубили дикарей – любо-дорого было смотреть! Особенно на титьки.
- А подержаться за них не пробовал?
- А ты сам попробуй, умник!..
Вот какие разговоры потом ходили между "бородатыми".
А аборигены… Может, они и не собирались воевать, но почему же их было так много?
- Почему так много, Феб? Они хотели нас уничтожить. Этого хотели боги…
- А мы кто?
- А мы сейчас никто. "Валькирии с голыми титьками", как говорят бородачи.
- Да, мы произвели на них впечатление! Это может войти в историю. По возвращению обязательно расскажу об этом Клио…
Феб говорил всё тише и бледнел на глазах.
- Эй, что это с тобой, златокудрый? – забеспокоилась богиня.
- Его подстрелил кто-то, - сказала ей в ответ та, которой был сейчас Арес. – Я ещё стрелу подобрал, которую он из себя вырвал.
- А ну-ка покажи!
Примечательная была стрела.
- У меня такие же почти, - пробормотал Феб.
- Что значит – такие же? – спросила Паллада.
- Ты лучше спроси, что значит – почти. Это стрелял не человек, Афина. Я разглядел этого стрелка – одноногий, что странно, и на местных не особенно похож. У него ещё зеркальце какое-то интересное на груди – от него дымок поднимается.
- И куда ж он делся?
- За ним Фобос, Деймос и десяток бородачей погнались… Но боюсь не догонят.
- Одноногого-то?
- Он не человек, Паллада…
- Он не человек, Фрейдис, - оправдывался запыхавшийся бородач, держась за распухшее с одной стороны лицо с заплывшим глазом, и бросая пугливые взгляды вторым глазом в сторону красотки-Фобоса. Видно, в пылу погони за одноногим схватился не за то, за что и получил. – Мы гнали этого одноногого до реки, твои подруги бежали первыми… И я тоже первым… Мы его, одноного-то, до реки, а он – бульк! – и даже круги по глади не разошлись. Как в воду канул.
- Ладно, иди, воин. За доблесть награжу, за нерасторопность накажу. Доблесть – что первым бежал. Нерасторопность – что девку мою лапал, а врага упустил…
- Так я ж на обратном пути, Фрейдис!
- Ладно, иди уже.
Ушёл.
- Как думаешь, Феб, где сейчас одноногий?
- Не знаю. Но…
- Что?
- Мне показалось, что он в кожу человеческую был одет.
- Не показалось – я точно видел, что в человеческую, - вставила красотка-Фобос.
- Ну и что? – спросила Афина Аполлона.
- Эти боги любят человеческие жертвы, - сказал Аполлон.
- Не пора ли принести? – спросил Фобос.
- Ты о людях Финнбуге и Хельге?
- Да, - сказал Фобос.
- Боги просят жертв, - сказал Аполлон. - Местные боги. Как не уважить богов? Может, и нам от их щедрот перепадёт.
- Да, вы правы. Порадуем богов, - сказала бывшая богиня.
***
- Зачем ты пришла, Фрейдис? Чего ты хочешь?
Вид у дочери Эрика Рыжего был ещё тот. Разбуженный Хельге не мог глаз оторвать.
- Чего ты хочешь? – растерянно повторил он, мимоходом вспомнив, кто защищает честь этой бедной девушки. Правда, они остались в Гренландии…
- Тебя, герой, - сказала Фрейдис. – Тебя. И молчи…
Да уж какие тут речи? Забыл Хельге все слова, только глупости всякие бормочет про "самая красивая", да про "самая желанная"…
- Тебе понравилось, Фрейдис?
- Да, милый. А я, дура, думала, что это правда – про вас с братом – что вы друг друга любите больше, чем женщин.
- Да не люблю я его вовсе. Я тебя люблю, Фрейдис. Иди ко мне…
- Выбирай – я или твой брат.
Викинг опешил сначала.
- Что ты говоришь, Фрейдис, любовь моя? Он же мне…
- А я?
И опять забыл все слова Хельге. И слово "брат" было первым среди забытых. Обо всём забыл бородатый глупец в объятиях богини. Сколько уже побывали в этих объятиях… Кто там называл Афину непорочной девой? Хотя, не пойман – не вор, не застали – не шлюха. Да, не многие могли рассказать о любви этой суровой богини. Потому что забывали, как говорить, и как дышать забывали. Забыл и Хельге. О многом забыл – о братской любви, о клятвах всяких…
- Я или твой брат?
- Ты…
***
- Где ты была, Афина?
- Всё-то тебе расскажи, Феб.
- Хорошо развлеклась?
- Могло быть и лучше.
- Ну и как он?
- Почему - он? – Паллада даже оскорбилась на такое предположение. – Я была у обоих братьев. Ненадолго их хватило. Вот с Гераклом…
- Да, я помню, и все знают, что это один из твоих любимцев. Да ещё Ахилл. О, а вот и сам Геракл – дурака вспомнишь, он появится. Геракл, ты похож на фурию! – сказал Аполлон могучему герою, упрятанному в образ женщины, и захохотал.
Был один любовник у суровой богини, который мог бы больше других рассказать о её ласках. Но безумный человек стал ещё более безумным богом. И ещё более безумным не-богом. Да и сами ласки богини не располагали к сохранению разума…
Афина и сама была довольна Гераклом. Потому и выпросила для любимца своего и любовника в своё время бессмертие и божественность. Старый друг лучше новых двух. Лучше этим двоим новым не попадаться сейчас на глаза этому одному старому.
- Ты ревнуешь, Геракл? Может, снова сделать тебя мужчиной?
Афина могла это сделать, даже перестав быть богиней. Женщина ведь это уже почти богиня, а когда она и так богиня, хоть и бывшая – всякие чудеса ей подвластны, хоть и мелкие, хоть и с большим трудом.
Ответом на вопрос был рёв. Кто бы мог подумать, что такая красавица может издавать такие звуки?
- Я вижу, Паллада, у тебя сегодня ночь любви. Прежде чем вернёшь привычный облик своему любимцу, верни и мне мой. Я подожду на берегу, пока вы тут…
- А сам не хочешь поучаствовать?
- У тебя, я так понимаю, и без меня будет четверо партнеров. Или ты ещё и бородатых пригласишь?
- Это мысль, - ухмыльнулась Афина. – Ну, ладно. Хотя бы поцелуй меня братишка.
Феб поцеловал Афину. По-братски. Точнее, пока, по-сестрински. В щёку.
- Ты много теряешь, - предупредила она ещё раз, скидывая одежды.
- Зато тебе, я вижу, давно уже нечего терять, дева!
- Ты же знаешь: не пойман – не вор, не застали…
- Да-да. Верни мне мой облик.
Аполлон вышел на берег. Ему были не интересны подобные развлечения, до которых была любительницей суровая богиня-воительница. Сзади раздался рёв Геракла, а потом и Ареса с сыновьями. Похоже, Афина вернула им мужской облик всем сразу…
А потом Геракл, в чём был (а был он не в чём), выскочил наружу и пошёл в сторону поселка, возведённого Хельге и Финнбуге. А за ним и остальные…
- Ну, как, Афина? Развлеклась?
- Да, самое время потешить местных богов. Они ведь, кажется, любят кровь?
Крови было достаточно. Воины Хельге и Финнбуге и часть перешедших к ним из дружины, приплывшей с Фрейдис-Афиной, очень не хотели умирать. Но что им ещё оставалось? Вот уже и не осталось ни одного. Хотя, нет, двое остались – сами Хельге и Финнбуге. Живы пока…
- Я же любил тебя, Фрейдис, - сказали они почти одновременно.
- Значит, плохо любили. У него, - она кивнула на Геракла, - это получается куда как лучше. Так ты говоришь, - обратилась она уже к Аполлону, - что тот, с дымящимся зеркальцем, был в человеческой шкуре?
Феб кивнул.
- Ты слышал, Геракл? – сказала Паллада. – Мне нужен такой наряд. Из их шкур. И я хочу, чтобы они оба были живы всё время, пока..
Кто-нибудь из вас слышал, как кричат люди, с которых заживо сдирают кожу? Голыми руками сдирают. Когда они замолкали, Геракл приводил их в себя. И продолжал… А потом он в какой-то миг не смог привести их в сознание.
- Помоги мне одеться!
Зрелище было ещё то. Обнажённая Афина в человеческих шкурах. Причём, явно в мужских – вон они, предметы достоинства болтаются…
А потом Феб увидел божественный свет в глазах Паллады. Не надолго, но увидел…
- Это именно то, что нужно, Аполлон, - сказала она. – Я едва не открыла небо! Это именно то, что нужно, чтобы быть здесь богом! Убейте их всех! Мужчин, женщин…
- Ты безумна, Афина.
- Я божественно безумна. Я снова богиня. И мне нужны жертвы! Ты слышал, Геракл? Всех!
И бывшие боги снова взялись за дело. Геракл, Арес, Деймос и Фобос – других таких жрецов поискать. Афина сделала верный выбор. Местные боги питаются кровью, а не нектаром и амброзией. Присоединяйся, Феб.
Что же ты застыл, златокудрый? Не хочешь быть богом? Только-то и надо – убить пару викингов, измазаться их кровью, одеться в их кожу… Мир, где боги питаются кровью, не нектаром. Кровью!
Норвежка, чудом скрывшаяся от разгневанных богов, упала перед Фебом на колени.
- Пощади меня! Твои друзья убивают нас, а ты оставь меня! Я всё буду для тебя делать. Только пощади…
Норвежка была красива. Чем-то даже похожа на Артемиду – сестру златокудрого Феба.
- Я сделаю всё, что ты хочешь! – кричала она, видя приближающегося Фобоса. Аполлон посмотрел в сторону того, и сын Ареса пошёл своей дорогой.
- Ну, что ж, - сказал Феб женщине, - я тоже сделаю всё, что хочу…
И делал. Всё, что хотел. Как тебе любовь бога, красавица? Нет, ещё не совсем бога. А вот теперь – совсем!
И стон блаженства затих. Женщина с удивлением смотрела на своего любовника… И на своё сердце в его руке. И на свою кровь, стекающую с этого сердца, по этой руке, которая только что была такой нежной… Женщина даже не поняла, что это была боль, не почувствовала её… А он сделал всё, что хотел. Он. Бог.
И небо дрогнуло. И поддалась земля…
А потом всё пропало снова.
Кругом была лишь кровь, трупы… И пятеро богов, опять ставших… Нет, не богами. Они снова были людьми. Если их можно так назвать после того, что они сделали ради мига божественности.
- Небо снова заперто, Феб, - удивлённо произнесла Афина. – Но почему?
Златокудрый молчал. Он смотрел на уже не пульсирующее сердце в своей руке, и на ту, которую убил, вырвав это сердце. Убил, чтобы на короткое мгновение снова стать богом.
- Знаешь, Паллада, это совсем дикий мир. Наш, наверное, был таким же, но очень давно. И мы были бы такими же, как местные боги. Но у нас нашли нектар и амброзию… А здесь – здесь богам нужна только кровь. Очень много крови. Каждый день кровь. Они только до тех пор и боги, пока льётся кровь в их честь.
- Значит, и мы можем стать здесь богами?
- Очень много крови, Паллада. Каждый день.
- Это не наша кровь, Феб, так что – зачем её жалеть? Или ты не хочешь быть богом?
- Таким – не хочу.
- Ну и дурак! Возвращайся обратно в старый мир, и будь забытой всеми нечистью!
- Тебе тоже придётся вернуться.
- Зачем?
- Тебе понадобятся жрецы. Которые будут приносить тебе жертвы. У местных жрецов уже есть местные боги, а привезённых с собой мы уже… использовали. – И он снова посмотрел на кровавый комок в руке. А потом вложил этот комок обратно в пробитую грудь убитой им женщины. – Я не хочу быть таким богом, - повторил он, и грудь убитой заросла, будто и не было страшной раны. Только и жизни в этой груди больше не было и не могло быть. – Очень много крови…
- Это не наша кровь, - упрямо повторила Афина.
- Теперь уже наша.
А небеса и преисподняя снова были заперты. Слишком много крови надо, чтобы быть богом. Много и постоянно. Но неужели ты не хочешь быть богом, Феб?
- Таким? Нет.
А потом один драккар плыл обратно в Гренландию. И было на нём только шесть человек. Все викинги. Фрейдис Эриксдаттер и её воины. А где же остальные? – спросят их дома. Их убили местные, - ответят вернувшиеся. И в Винланд отправится карательная экспедиция суровых мстителей. Тех самых жрецов, которые нужны тебе, Афина. А я не хочу быть таким богом. И почему-то уверен, что Мом с его дружком Иисусом тоже не хотят быть такими. А если в этом мире по-другому нельзя? Это же всё-таки другой мир, совсем другой… Тогда уж пусть этот мир умрёт молодым.
16
- Ты давно не заходишь, Кецалькоатль. Опять запил?
Вообще-то, об этом я мог его и не спрашивать, всё было видно и так.
- Почему же "опять", Кецалькоатль? – ответил он, если, конечно, вопрос можно считать ответом. – Я и не переставал. Вся жизнь – это один сплошной запой. Ты знаешь, кстати, что я женился?
- И где же супруга?
- Супруги, дружище! Я взял четверых! Точнее, мне их дали.
- Счастлив?
- Как видишь…
- Как вижу – нет. Ты говорил с людьми?
- О чём?
- Ты обещал поддержку армии.
- А как по-твоему, почему я пью? Почему я женился? Потому что армия нас не поддержит, Кецалькоатль. Им не плохо живётся и при нынешних порядках, а что им можешь предложить ты? Цветочки на алтарях? Через месяц на алтарь взойду я. А ещё через год – ты. А цветочки? Можешь взять с собой букет…
Он был пьян. Ему было жалко себя. Мне тоже. Тоже жалко его.
- Увидимся через месяц, - сказал я ему. – А когда пойдёшь на алтарь, возьми с собой цветы.
- Если не забуду, то постараюсь – порадую тебя. Но, боюсь, я буду слишком пьян в тот день. Ты придёшь?
- Конечно.
Безнадёжно. Идущие на смерть не желают бороться за жизнь. Во всяком случае, здесь и сейчас. А здесь все идут на смерть, кроме тех единиц, что направляют этих всех. Кроме жрецов. А значит, я должен стать жрецом. Чтобы направлять. Не на смерть, нет. На путь истинный.
- Благое намерение, Кецалькоатль.
Это старик. Я так до сих пор и не понял до конца – читает ли он мои мысли, или же я думаю при нём вслух.
- Но куда ведёт этот истинный путь, Кецалькоатль, выстланный твоими благими намерениями?
Похоже, он всё-таки читает мысли. А иначе, откуда он может знать поговорку из старого мира? Про путь и благие намерения, и про то, куда ведёт выстланный ими путь? А если ад – здесь? Ведь любой путь ведёт в обе стороны. И путь, выстланный теми самыми намерениями, ведёт не только в ад, но и из ада тоже. Путь отсюда. И ворота с надписью "Оставь надежду, входящий" – что написано на них с внутренней стороны? Для тех, кто всё же выходит?
- С этой стороны ворот написано то же самое, Кецалькоатль. "Оставь надежду, входящий". Потому что это врата ада. Не из ада, и не в ад. Просто – врата ада. И ад – по обе их стороны. Разве что, разный ад. Неужели, ты этого не понимаешь?
- Нет, Уэуэкойотль, я отлично всё понимаю.
- Отлично от других?
- Нет, так же, как все. Но я не хочу в это верить.
- Человеку без веры не менее тяжело, чем богу.
- Только богу надо, чтобы верили в него, а человеку надо верить в себя.
- Нет, человеку необходимо верить в кого-то – не всегда в себя, даже зачастую не в себя. В кого-то. Например, в тех, кому нужна чужая вера – в богов.
- А во что верить богам?
- А во что веришь ты?
Мы очень долго смотрели друг другу в глаза. Люди. Боги. Очень старый бог и очень молодой. Очень старый человек и очень молодой. Боги и люди разных миров. Разные люди и боги.
- Я верю в себя, старик, и эта вера не требует кровавых жертв.
- Любая вера требует жертв, Кецалькоатль. Ты хочешь принести в жертву своей вере весь теперешний порядок, с его богами, жрецами, войнами. Ты хочешь заставить людей верить в себя, но ты добьёшься лишь того, что они поверят в тебя. И принесут жертвы тебе. Или тебя – в жертву. Или ты сам это сделаешь, как и в прошлый раз. Верить в себя тяжело. Даже боги не способны на это.
- Я научу их этому. И богов, и людей.
- Ты научишь их верить в тебя, - в голосе старика слышалась усталость, будто он уже пробовал их этому научить. Будто уже знал, что из этого выйдет. И ведь знал. – Они будут придавать тебе свои черты, они не могут без этого, но верить будут в тебя, пусть даже и похожего на них. В тебя такого, каким они хотят тебя видеть…
- Похожим на каждого из них. И постепенно забудут обо мне – будут верить лишь в те черты, которые мне придадут. В свои черты. В себя.
- Что ж? Поживём – увидим. Но я тебя предупредил. А черты, которые они будут тебе придавать… Они будут. Предавать.
Да, старик, будут. И ты меня предупредил. Но прав ли ты? Прав ли я? Поживём – увидим. Может, даже удивим.
***
Бог ты мой! – подумал я, глядя на попавшуюся мне на пути пирамиду. Это ж в каком диком крае я был до сих пор? А ведь здесь… Да, местные боги имели не плохих почитателей. Такое построить! Вокруг пирамиды было подобие города, а вокруг подобия города – саванна. Город был пуст, что весьма меня удивило. Где же эти верующие, что возносят свои молитвы с таких пирамид? Никого. Город был пуст, но от этого не менее великолепен. Чем же заслужили местные боги такое отношение смертных, что даже пустующие и давно заброшенные святилища продолжают восхвалять тех, в чью честь были возведены? Или не богов они восхваляют, эти пирамиды, а великих строителей, их возведших? Где только эти строители? Осирис и Ра оценили бы их труд не хуже Тлалока и Тескатлипоки… Тескатлипока, свет мой зеркальце, скажи, неужели подобное великолепие возводили и в твою честь? Но разве не я на свете всех милее - не румяней, но белее? И я хочу!
Потом я поднялся на вершину пирамиды. Почти вся она была украшена рельефными изображениями кого-то, весьма похожего на моего знакомца Тлалока-Чака. А наверху была площадка с храмом, на втором этаже которого было что-то, явно бывшее обсерваторией. Да, местные смертные явно не дураки, если судить по тому, что они делали. Но почему же они ушли из этого города?
Рядом с храмом был алтарь. Ссохшиеся до пыли, но не исчезнувшие со временем, следы крови обильно украшали чёрный камень, на котором очень легко было представить себе человека. Какую-то ещё тварь было бы трудно разложить на этом алтаре. Да, местные боги, кажется, либо слишком жадны и ненасытны в своей жестокости, либо просто глупы. В их честь смертные возводят такие шедевры, которые даже после их, смертных, ухода способны питать тех, в чью честь были возведены, кто нуждается в чужой вере – так нет же, им ещё и человеческие жертвы подавай! Или не ещё? Может, им только такие жертвы и нужны? А питаться иными проявлениями веры и поклонения они просто не могут? Значит, местные боги и впрямь глупы безбожно. Или божественно – это кому как больше нравится. Губить людей, способных так верить… Ведь все эти строения – вера. Громадная, массивная, великолепная, могучая вера. Будь я просто богом, как любой другой, мне бы подобной веры хватило с головой на всю отмерянную мне, как богу, вечность. Так нет же, эти без крови обойтись не могут. Или они тоже - не просто боги, как и я? Да нет, не похоже на то. Похоже, они просто глупые и жадные. Похоже, они такие же, как и все остальные. Хотя, что я ругаю богов? Боги, они боги и есть. А ведь приносят друг друга в жертву сами смертные. Зачастую, даже если боги об этом уже и не просят, просто по привычке. Смертные – что с них взять, кроме жизни? Что, кроме неё они могут дать? Но ведь могут! Вот такие пирамиды, которые дышат величием своих создателей, питая ничтожных богов, не способных оценить подобный дар, и требующих крови, крови, крови… А хоть один бог построил что-нибудь подобное? Нет, похоже на это способны только те, кто во что-то верит – смертные. А во что верят боги? Во что им верить? Вот они и не способны на такие творения. Неужели, я тоже не способен? Бог ведь, хоть и не такой, как все… Да нет, я-то способен и не на такое. Я ещё построю что-нибудь подобное.
Но где же всё-таки люди? Может ещё дальше на юге? Это чего ж они там понастроили? Будем искать.
***
- Здравствуй, Кецалькоатль.
- Здравствуй, Кецалькоатль. Ты трезв? Странно. Или четыре твои супруги отнимают у тебя всё время, не позволяя сделать и глотка?
- Я пью и на них. И под ними пью – смотря какой из них какая поза больше нравится. Одной рукой трогаю всё, что стоит трогать, а другой держу то, к чему никому не дам прикоснуться – любимую бутыль.
- Но сейчас твоя рука пуста.
- У меня есть новости, Кецалькоатль. Война. Варвары с севера.
- За это стоило бы выпить, разве нет?
Я был удивлён визитом своего отчаявшегося тёзки, поэтому не совсем понимал, к чему он клонит. Всего несколько дней назад мы распрощались с ним, и единственное, о чём он думал – это выпивка, ну, и ещё смерть, которая ждала его через месяц на одном из алтарей, и мысли о которой он усиленно заливал. Но он удивил меня. Он не хотел выпить за надвигавшуюся войну. О чём мне и сказал.
- Не стоит за это пить, Кецалькоатль. Я всё же бог на земле. Я хочу как можно сильнее ублажить своего тёзку на небесах. Прежде, чем самому стать жертвой, я побуду жрецом. Я принёс ему столько жертв, сколько и не снилось этим кастратам на вершинах пирамид. Потому что именно я поведу войска на встречу идущим с севера!
- Поздравляю.
- Ты не понял, что я сказал? Повторяю для тех, кто, в отличие от меня, не является пока земным олицетворением бога мудрости и знаний, и поэтому довольно туго соображает. Я. Поведу. Войска. Может, это тебе стоит выпить, чтобы прояснилось в голове?
Я действительно соображал туго. Похоже, мне и впрямь надо было выпить. Чему только не приучишься здесь. Хотя и раньше то я не был трезвенником. Как я там говорил? Хлеб – это плоть моя, а вино – моя кровь? Не в том смысле, конечно, и не совсем теми словами, но сказанное уже не изменишь.
- Так что? – переспросил он. – Прояснить тебе голову?
- А у тебя есть?
- У меня всегда есть! - радостно ответил он. – Так что будем пить!
И мы пили.
- За войну!
Я решил начать новую жизнь. И раньше-то, в бытность мою Иисусом, я не был праведником, но в этой жизни мне, похоже, придётся значительно изменить свои взгляды на жизнь. Для начала решил напиться. А остальное приложится. И мы с тёзкой Кецалькоатлем хорошенько приложились.
- За варваров с севера!
Излишне хорошо приложились. Представляю, как назавтра будет плохо.
Потом пришёл Уэуэкойотль, поинтересовался, за что пьём.
- За Кецалькоатля – земное воплощение бога, за жертву, собирающуюся хоть немного побыть жрецом!
Выпили и за это. Пришёл Ягуар. И за это тоже выпили.
- Ты слышал, Кецалькоатль, - спросил Ягуар у меня, - что война?
- Так ведь это… За это и пьём!
- Правда? Ну, давайте, и я с вами!
И он выпил с нами. Потом мы с ним. Потом…
- Сколько уже? – спросил Уэуэкойотль.
- Времени? – спросил я.
- Выпили сколько? – спросил Уэуэкойотль. – А-то я свою норму знаю, но…
Выпили и за норму. Немного за. А потом ещё. Сильно за норму.
- Когда выступаете?
- Через два дня.
Потом мы выпили за Кецалькоатля. За него, за меня, за бога, за каждого жреца (они ведь, гады пернатые, все Кецалькоатлями зовутся)… Потом отдельно за Кецаля и отдельно – за Коатля… В смысле, за пернатого и за гада.
Потом Уэуэкойотль ушёл, сославшись на слабое здоровье.
- Приходи завтра лечиться! – крикнул ему вслед Кецалькоатль. Или это я кричал? Но я ведь тоже Кецалькоатль… Да кто же нас разберёт? В общем, крикнул кто-то из нас.
- Да у старого здоровья на нас троих хватит, - ухмыльнулся Ягуар.
- Ты, кажется, спрашивал меня о поддержке армии, - обратился ко мне мой тёзка. Верховный главнокомандующий грядущей войны. Я, кажется, спрашивал его о поддержке армии? Только сейчас до меня с совершенной ясностью дошла причина такой его радости и всей этой попойки. Прояснилось в голове-то.
- Ягуар, ты ведь вояка старый, опытный. За что армия любит своих полководцев? – спросил я у пятнистого.
- За победы.
- Да, проигрывать нам теперь никак нельзя. Другого такого шанса не будет. А после побед на севере нам нужно будет победить и на юге. Мы сможем это сделать только если победа будет за нами, то есть на севере, когда мы повернём обратно. Так что надо побеждать.
- Я не собираюсь быть жертвой, Кецалькоатль.
- И я, Кецалькоатль.
- Я вижу, вы уже всё решили? – спросил внезапно вернувшийся Уэуэкойотль совершенно трезвым голосом. Да и мы были на удивление трезвы. – Но чтобы не стать жертвами, вам потребуется хотя бы сначала научиться быть жрецами. Благо, имена у вас подходящие. Кецалькоатли.
Да, имена обязывали. Или жрец, или жертва. Или бог.
- Или бог, Кецалькоатль, - сказал старик уже мне одному. Всё-таки он читает мысли.
В углу то ли ухмыльнулся, то ли зевнул Ягуар.
- Жрецы, жертвы, боги… - сказал он. – Спать давайте.
Ну, мы и дали.
Утром мне было плохо.
***
Вот это я забрёл! Болота, тростник, змеи, москиты. А ещё – близость силы. Приоткрытые небеса, и кто-то смотрит сверху. За мной приглядывает? Не похоже. Тогда за кем?
Здоровенный мужик ёрзал в болотной жиже. Фу! Да он не просто ёрзает, он же… И болото жадно чавкает под ним, будто сливаясь в экстазе любви с этим извращенцем. Хотя, бог – что с него взять? Они все мастаки на подобные забавы. Этому, похоже, даже нравится.
Чуть в стороне стоит женщина и со странным чувством наблюдает за мужчиной. За богом. Она смотрела на всё это с ревностью, и, кажется, сама была не против оказаться на месте этой болотной жижи. И в то же время кроме ревности было в её взгляде что-то ещё. Понимание? Прощение? Нет. Как же это называется? Благословение! Да, именно – благословление. Вот оно в чём дело, теперь всё понятно. Богиня. Чего только? Глядя на неё, невольно думаешь, что грех прелюбодеяния не такой уж и грех, и дети не такая уж обуза… Что за мысли лезут в твою бледную голову, Локи? Но богиня всё же хороша…
- Здравствуй, Уицилопочтли, - сказала богиня.
- Зачем ты пришла?
Они потом ещё говорили. Богиню, оказалось, звали Тласольтеотль – Пожирательница Грязи. Так сказать, очищающая через грех. Похоже, при виде её мысли о том, что грех прелюбодеяния не такой уж и грех, пришли не только в мою голову. Мужчина-бог, которого она назвала Уицилопочтли, залив семенем полболота, был не прочь продолжить уже с этой богиней. Я тоже был бы не прочь, но, в отличие от меня, он этим и занялся…
Потом они ушли. Что? Не стыдно ли мне? Нет. Я досмотрел до самого конца, и с удовольствием. Лучше, конечно, один раз поучаствовать, чем сто раз увидеть, но у зрелищ такого рода, по-моему, большое будущее. Хотя, конечно, лучше один раз поучаствовать…
Когда эти двое ушли (небо закрылось раньше, чем я вспомнил, что оно приоткрыто), я ещё некоторое время оставался в своём случайном убежище, а потом плюнул в это болото и пошёл прочь. Плюнул я примерно туда же, куда этот Уицилопочтли… Передо мной… В общем, туда, куда он излил часть своей мужской силы. Его семя, моя слюна, да здешняя мать сыра земля – вот это будет гремучая смесь! А ведь парень – бог, наверное, хотел новых людей создать. А я, значит, помог в меру сил. Мне такую помощь оказать – раз плюнуть. Сказано – сделано. Плюнул. Потому что елозить после него в этой грязи у меня не было никакого желания. Вот если бы на этой богине… Но это пока не для моего рыла девочка. Ну и ладно, я ещё назначу ей свидание.
Новый народ. Это что ж за человек здесь родится? Из моей-то слюны? Будет этому человеку глубоко на всё наплевать. Ладно, детки, мы ещё с вами встретимся. И с папой вашим. И, очень хочется надеяться, с той, с которой ваш основной папа только что ушёл. А пока растите. И ещё… Сыро тут у вас. Болото…
В общем, я ещё раз плюнул, для верности, и ушёл. Общение с местными богинями мне в ближайшее время не грозило, потому особой близости от них я пока мог не ожидать… А хотелось бы…
Что ж за мысли лезут в голову?
Я пошёл дальше.
***
- Ну, и где же варвары?
- Ну, а где же им ещё быть? На севере у себя, - сказал мне Ягуар и ухмыльнулся довольно.
Где-то внутри меня шевельнулась какая-то мысль… Нет, ускользнула.
- А кого же я тогда должен побеждать? – спросил мой тёзка, которому меньше месяца оставалось до вознесения на небеса из-под жертвенного ножа в руках другого моего тёзки.
Действительно, кого же мы вышли побеждать, если все варвары – у себя на севере? И чему это так ухмыляется Ягуар? И почему так нахмурился Уэуэкойотль? Нас в шатре – четверо. Вокруг шатра, или как тут это у них называется, – наша армия. И, на много километров вокруг – ни единого варвара.
- Ты же говорил, что тебе нужна поддержка армии, - всё также ухмыляясь, заявил Ягуар. Уэуэкойотль при этом нахмурился ещё больше. – Армия у нас теперь есть. Осталось заполучить её поддержку. А армия любит полководцев за победы.
- Ну, и кого же мы будем побеждать? – всё ещё недоумевал я.
- Северных варваров, конечно. Лучшая защита – нападение. Слышал? Так слушай. Как говорится, если варвары не идут к Кецалькоатлю, Кецалькоатль идёт на варваров.
- Это где ж так говорится? – мрачно спрашивает Уэуэкойотль.
- Да вот в этом самом шатре и говорится. Я и сказал. Ты с нами, старик? А-то ведь, как это часто бывает – пили все, а…
- Так, значит, никакие варвары на нас не нападали? – спрашивает мой догадливый тёзка.
- Ну почему же? Гонцы с границы прибежали…
- Сколько это стоило? – спросил Уэуэкойотль.
- О! Совершенно бесплатно, старик!
- Никто не знает шифра секретных сообщений, кроме императора и самых приближённых военачальников и жрецов! Ты не мог…
- Я мог. И сделал. Так что сейчас мы ведём ожесточенные бои с варварами и скоро вернёмся с победой, добычей и небывалым количеством рабов, которые вместе с нынешним олицетворением Кецалькоатля, - тут Ягуар кивнул на моего побледневшего тёзку, - взойдут по истечении года на алтарь.
- А мои гонцы? Которых я направлял к императору? С донесениями о пока спокойной обстановке и не обнаруженном враге?
- Ты что и впрямь такой наивный, старик? Как я мог отпустить твоих гонцов? К тому же моим нужны были эмблемы и прочая мелочь, чтобы их не приняли за случайных проходимцев. Так что, твои гонцы были очень кстати. Ну, Кецалькоатли, - обратился он уже ко мне с тёзкой, - здорово я всё придумал?
- Где мы возьмём рабов? – спросил вполне резонно тёзка. – Тех самых, с которыми по окончании года я…
- А зачем нам рабы? Рабы плохие воины.
Я вспомнил, что мне было известно о восстании рабов, случившемся за семьдесят с небольшим лет до моего рождения в старом свете. Их главного, кажется, звали Спартак. Плохие воины… Хотя здесь, конечно, не старый свет, так что Ягуар, наверное, прав.
- Ты говорил, что ты - бог, Ягуар, – подал я голос. – У тебя остались почитатели?
- Вот и я говорю, - подмигнул мне Ягуар, - зачем рабы? Хотя, твоих будущих подданных стоит успокоить парой-тройкой побед над настоящими варварами. Так что на север мы сходим, хоть и не надолго. Опять же, варвары будут возмущены нашим поведением, и, когда мы повернём обратно, сами перейдут границу. А беспорядки на границе позволят отвлечь внимание теперешних владык от наших действий в сердце империи. Чем больше у них будет проблем, тем лучше для нас. Как тебе мой план, Кецалькоатль?
Это он спрашивал уже конкретно меня. И я ответил.
- Ты говорил, что хочешь стать солнцем, Ягуар? Я не против.
- С пятнами? – ухмыльнулся он.
- С пятнами. Где твои воины-ягуары? Надо навестить наших северных соседей, быстренько их победить пару раз, и бегом назад в Толлан.
Уэуэкойотль с сомнением оглядел нас, а потом вдруг махнул рукой. Чего-чего, а такого жеста после всего происшедшего, я от него не ожидал.
- Делайте, что хотите, - сказал старик. – И что я с вами связался? Ты-то хоть, человек, понимаешь, во что ввязываешься? – спросил он моего тёзку, уже потягивавшего из походной фляги свой любимый октли. Единственный просто человек в нашей четвёрке. Понимает ли он, во что ввязывается?
- Я жить хочу, старик, - сказал мой тёзка пока ещё совершенно трезвым голосом. – А это шанс. Так что я участвую.
Он хочет жить. А я? Когда-то я добровольно пошёл на крест. Теперь же… Похоже, я собираюсь развешать на крестах всех, кто станет у меня на дороге. Дороге куда? Чем это она устлана? Не благими ли намерениями?
17
Снова пирамиды. Целый город. Дороги, здания, рынок. И пирамиды. Сколько пафоса, однако! Хвастовство своей силой или восхваление чужой? Пирамида, возле которой я остановился, конечно, впечатляла. Ровное квадратное основание, девять стоящих друг на друге уступов – каждый следующий меньше предыдущего, и четыре лестницы к вершине, где находится храм. И каждая лестница – из девяносто одной ступени. А всего лестниц четыре. То есть – триста шестьдесят четыре ступени. Плюс последняя, общая для всех лестниц, триста шестьдесят пятая, ведущая в храм. Вот так-то! Смертные-то они смертные, а вот вам, пожалуйста, солнечный год, во всём своём великолепии в каменном изображении. До чего они ещё додумались, эти местные? И где они, кстати? Нет их и здесь. Наверное, пошли в другое место додумывать свои гениальные мысли, достраивать свои головоломные здания. Или принесли потихоньку друг дружку в жертву местным богам. Вот этому, например, что скалится на меня с барельефов на стене каждого яруса пирамиды. Чучело с хоботом! Хобот-то у него откуда? Слонов я здесь как-то не замечал. Вот именно – слонов-то я и не заметил. Я понял, кого мне напомнили эти гнусные рожи на стенах. Моего знакомого Чака-Тлалока. Он тут, вроде, самый главный насчёт того, чтобы воду лить. Из пустого в порожнее. На мозги другим капать. "Пойдём, - говорит, - ко мне в Тлалокан". Нет уж, родной, не пойду. Вот сделаю из твоего Тлалокана просто Локан… Тогда я тебя сам приглашу. И ведь прибежишь, как миленький! Вместе со всеми Тескатлипоками, Уицилопочтлями… И Тласольтеотль с собой захватите – буду только рад.
Опять всякая ерунда в голову… Ох, добраться бы до местных! И ведь доберусь! И ведь не остановите! И будут местные смертные строить в мою честь такие же пирамиды. Нет, не такие же. Больше! Ещё больше! Ещё…
А это что? Вся пирамида в рожах Тлалока, а тут… Кто ты, чудо? Кот? Леопард? Тигр? Не понятно чья каменная рожа скалится мне в лицо со спинки трона, что я нашёл внутри храма на вершине пирамиды, изображающей солнечный год. С богом дождя всё понятно, а кот здесь при чём, строители?
- Это не кот, чужеземец, - сказал кто-то позади меня.
- Я здесь не чужеземец, - сказал я, поворачиваясь к… Потом я несколько раз переводил взгляд с него на каменную рожу в центре храма. Сходство было на лицо. Можно даже сказать – одно лицо. Но сказал я другое: - Классная татуировка! Кого она, кстати, изображает? И твоя, и вон на той каменной роже на спинке кресла?
Парень молчал и улыбался. Я тоже замолчал и тоже улыбнулся. У меня, правда, получилось не так здорово. А потом парень изменился лицом…
- А говоришь, что не кот. Кот и есть, - говорю. Кого только этот кот будет есть? – думаю. Оглядываюсь – кроме меня никого в храме нет. Кот только есть. И есть, кого есть этому коту… Жаль, что я сейчас не совсем бог.
- Я сейчас тоже не совсем бог, - говорит мне этот кот, который не совсем кот. – Ягуар я, - говорит мне этот кот, который к тому же не совсем бог. И татуировка у него на лице снова становится просто татуировкой. Здорово.
- Здорово, - говорю. – А мне такую татуировочку можешь сделать?
- Нет, - говорит. – Хотя сделал бы с радостью – вижу, что человек ты хороший.
- Да ладно, не подлизывайся. Ты тоже не сахар, я вижу. Ягуар – это имя или прозвище?
- Это суть. Ну, и имя заодно.
- Ну, за одно имя не страшно, одно и я тебе назову. Я - Локи.
- Почти Тлалок…
- Ну вот, спутал божий дар с яичницей! Чтобы не было чёрт знает на что похоже, зови меня просто – Мом.
- Локи тоже не плохо.
- Да и Ягуар здорово звучит. Будем знакомы?
Парень понял это по-своему. Метнулся золотистой тенью в чёрных пятнах куда-то, вернулся уже с сосудом. В общем, правильно он всё понял.
- Это что? – на всякий случай спросил я.
- Это? Напиток, который по легенде стал причиной изгнания Кецалькоатля. Кстати, - Ягуар прищурился, внимательно меня разглядывая, - он на тебя был похож. Такой же бледный.
Я и онемел.
- Почему был похож? – спрашиваю. – Умер что ли? – А сам думаю, где же это Иисус себе такое имя дурацкое отхватил – Кецалькоатль?
- Да, может, и сейчас похож, - успокоил меня Ягуар. – Просто не видел я его давно.
- Я тоже, - говорю.
- Так вы знакомы? За это стоит выпить!
- Может, сначала всё же за знакомство? – спрашиваю.
- Ну, давай за знакомство, - легко соглашается он. – А потом уже за то, что ты с ним знаком.
В общем, мы подружились с Ягуаром. Я давно уже так не напивался – почти никогда. А потом он меня расспрашивал о нашем общем знакомом – Иисусе-Кецалькоатле. Ненамного раньше меня он здесь оказался, оказывается. Но зато успел – ого-го! Где-то он теперь?
- А куда ж он делся, Ягуар?
- Да куда-то на восток, говорят, двинул. В страну мудрости – Тлилан-Тлаполан.
За Тлилан-Тлаполан мы тоже выпили, хотя я и не смог сразу выговорить это название с непривычки-то к таким крепким напиткам. Сколько уж лет ни капли в рот… А тут – как из ведра!
Хороший парень оказался этот Ягуар. Я, говорит, солнцем хочу быть. Ну, давай, говорю, за солнце! Ну, дали, само собой разумеется.
***
Они одержали пару побед над глупыми северными варварами. Воины полюбили своих полководцев, и особенно – его. Как его здесь называют – Кецалькоатля. Змей лохматый. Или пернатый, что ненамного лучше.
- А дальше-то что было? – спросил я у Ягуара.
- Твой друг был первым в битвах.
"Кто бы мог подумать", - только и мог подумать я.
- У меня был прекрасный ученик, - продолжал Ягуар. – Он побеждал, не убивая.
- На него, должно быть, смотрели с восхищением. Как же – такая забота о богах. Мало того, что сам станет жертвой, он ещё и других набирает побольше…
- Он пробовал говорить что-то о том, чтобы на алтари ложить цветы вместо людей.
- Представляю! Так его и послушали!
- Да, воины смеялись, - согласился пятнистый мой собутыльник. - Они поняли так, что цветы ложить на алтари не вместо, а вместе с людьми.
- Какое эстетическое зрелище!
- Что? Да, воины очень смеялись. Даже войну нашу назвали "цветочной войной".
- Очень смешно. А как же твои воины-ягуары? Ты их привёл?
- Конечно. Пятьсот человек.
- Человек? – я с сомнением посмотрел на хитрую татуированную рожу. Человек! Скажет тоже!
- Ну, не совсем человек. Людей-ягуаров.
- И все – бывшие боги? Как ты?
- Нет, не боги. Сыновья бога. Потому-то и такие, как я. Все.
- Сколько, говоришь, сыновей-то? Пятьсот? Не маловато ли для бога? Знавал я богов…
- Ну, так я же резерв оставил. На чёрный день.
- И каков резерв?
Он сказал. Я поверил, что он бог. Человек за жизнь такое ни в жизнь не успеет.
- А потом мы вошли в Толлан, и Кецалькоатль провозгласил себя верховным жрецом и правителем.
- А что на это сказал прежний верховный жрец? И прежний правитель?
- А что они могли сказать? Армия за нас. К тому же, Топильцин наш Кецалькоатль вооружил пленных варваров – у них был выбор: или за нас, или на наши алтари.
- Ваши?
Ягуар ухмыльнулся, как обычно, а потом взгрустнул.
- Да, наши. Я слишком привык считать себя человеком. Уже и забыл, что и сам бог, что и мои алтари где-то стоят. Так что уже алтари новых богов называю своими.
- Так займи их место!
- Алтарей?
- Богов ваших новых. Сам же говорил, что солнцем хочешь быть. С пятнами. Будь! И алтари сразу станут твоими.
- Хорошая идея. А с Тонатиу что делать? С нынешним солнцем?
- Что-нибудь сделаем. Ты рассказывай, что дальше было.
И он рассказывал.
***
- Здравствуй, Кецалькоатль, - сказал мне верховный жрец.
- Здравствуй, Кецалькоатль, - сказал я верховному жрецу.
Мы были в храме бога, имя которого носили – я, мой тёзка, который через два дня должен был взойти на алтарь, и другой мой тёзка, из-под руки которого первый должен был с алтаря отправиться на небеса. Были ещё старик Уэуэкойотль, Ягуар и несколько жрецов – тоже, кстати, Кецалькоатли.
- Ты так хочешь жить? – спросил меня верховный жрец.
- Да, я хочу жить так – без крови, без ненужного насилия, без веры, которая хуже безверия, без жрецов, управляющих моей жизнью, без безумных богов, забывших о ценности жизни и требующих не веры, но крови. Я хочу жить так – просто жить. Как человек в мире людей.
- Мир принадлежит богам, Топильцин. Разве Уэуэкойотль не объяснил тебе это? А ты сам, Уэуэкойотль, почему молчишь? Надеюсь, не ты научил Топильцина Кецалькоатля противиться воле богов? Богов, которым принадлежит мир?
Жрец или не хотел, или не мог понять, или делал вид, что не понимает, что мы победили, что он в наших руках. На что он надеется? На какие силы, на какую власть?
- Мир принадлежит людям, жрец, - ответил ему Уэуэкойотль. – Теперь – людям. Не мешай им.
- Им?
- Да, именно им. Нам он уже не принадлежит. Нам нужно учиться быть людьми. А он, - старик кивнул в мою сторону, - умеет это.
Старый бог. Кому, как ни ему знать, что мир не принадлежит богам. Он это понял. Этого не могли понять люди, присвоившие себе права богов на земле. Жрецы.
- Так ты хочешь жить, Топильцин Кецалькоатль? Так? Без крови, без жертв, без насилия? Но тебе придётся пройти через кровь, насилие и жертвы. Сейчас. Сможешь ли ты потом отказаться от них и жить так, как хочешь сейчас? Я наслышан о "цветочных войнах" без убитых, где побежденный встаёт на сторону победителя. Твои идеи красивы, Топильцин, но это только твои идеи. Они не имеют будущего. Люди слишком похожи на своих богов…
- Люди слишком похожи на людей. А боги? Мир обойдётся и без них…
И тут жрецы из-под складок одежд достали жертвенные ножи. Я ничего не успел сделать. Вероятно, верховный жрец подал какой-то сигнал, а я не заметил этого.
- Боги требуют жертв! – кричали жрецы.
"Тебе придётся пройти через кровь, насилие и жертвы".
Да, ты прав, жрец, придётся. Но я смогу от этого отказаться. Потом. А пока – я шёл через всё это. Я был безоружен, но уроки Ягуара и Уэуэкойотля не прошли для меня даром. Ягуар называл это танцем смерти. Уэуэкойотль называл это боевым танцем. У меня были хорошие учителя. И я танцевал среди обезумевших жрецов, уворачиваясь от обсидиановых лезвий жертвенных ножей, от жадных рук, желающих вырвать мне сердце… И я убивал. Я больше не был Иисусом. Теперь я – человек нового мира. Се Акатль Топильцин Кецалькоатль – вот моё новое имя. И я пройду через кровь. А потом научу вас жить без этого. Жить людьми. Мне и самому надо будет этому научиться. Потом.
Всё было кончено. Жрецы были мертвы. Как бы я хотел, чтобы это были последние жертвы.
- Подойди ко мне, Кецалькоатль…
Это был мой тёзка. Тот самый, который через два дня должен был взойти на алтарь. Который пошёл со мной, чтобы жить. Который умирал сейчас у меня на глазах, держась за рукоять ритуального ножа, вонзившегося ему в грудь.
- Я поверил тебе когда-то, Топильцин, - сказал он. – Не обмани меня. Я даже рад, что умираю именно так. Именно здесь… Я верю в тебя…
Потом он умер. Очередная жертва богам этого мира. Или?..
"Я верю в тебя".
Я не хочу быть таким богом! Я хочу быть человеком!
- Сначала придётся побыть богом, Кецалькоатль.
Это старик Уэуэкойотль. Очень старый бог, который хочет жить, как человек.
- Да, Кецалькоатль, - сказал старик, - сначала всё-таки придётся побыть богом. Через два дня ты станешь новым олицетворением бога на земле. Ты будешь им год. За этот год тебе надо будет много успеть. Чтобы потом быть человеком. Или богом… Как ты решишь.
- А я буду солнцем, - усмехнулся Ягуар. – С пятнами.
Из храма я вышел уже верховным жрецом. Через два дня я был признан олицетворением Кецалькоатля на земле. Через десять дней владыка Толлана уступил мне своё место. Я стал верховным жрецом и владыкой. Почти богом. Боже, как же это тяжело! Нести на Голгофу крест было куда как легче. Тем более что там мне помогли, когда я упал. А кто поможет здесь?
***
Я сижу в храме. В храме бога дождя Тлалока, носатыми рожами которого разукрашена вся пирамида и этот самый храм на её вершине. Храм, внутри которого – трон в виде Ягуара. Даже сам Ягуар не может объяснить, что заставило тех, кто больше не верит в него, высекать в храме почти каждого из новых богов его, Ягуара, изображение. Сам Ягуар находится рядом со мной. Всё время. Когда я спрашиваю его, зачем, он говорит, что не меньше меня хочет, чтобы я жил.
- Здравствуй, Топильцин.
Это старик Уэуэкойотль. Похоже, он поверил в меня, в мои идеи… А я сам не верю больше. Всё больше и больше.
- Здравствуй, Старый Койот.
- Народ боится. Народ требует жертв.
- Чего они боятся?
- Гибели богов.
- Гибели богов… А собственной гибели они не боятся? Пусти глашатаев по городам – пусть зайдут в каждый квартал, или даже в каждый дом. Пусть объявят, что каждый может добровольно принести себя в жертву. Пусть приходят к храмам, и у каждого желающего будет вырвано сердце!
- А если желающие всё же найдутся?
- Если найдутся? Тогда надо найти таких раньше, чем они доберутся до теокали и отправлять на работы! Подальше отсюда. Хотят умереть? Пусть умирают на каменоломнях и на строительствах. И поменьше думают о гибели богов, и побольше о своей собственной. И о гибели, и о жизни.
Уэуэкойотль ушёл, улыбаясь. Похоже, ему понравилась моя идея.
- А что делать с армией? – это уже Ягуар.
- А что с ней сделается?
- Воин считается героем, когда он захватил много пленных, которых потом отправят на алтари. Сейчас на алтари никого не отправляют, варвары боятся нас, и потому не нападают, сами мы не боимся никого, и потому тоже не нападаем.… Но воины хотят чувствовать себя героями.
- Ты помнишь нашу "цветочную войну"?
- А как же! Ни одного убитого, а потом пленные варвары ещё и помогли нам захватить власть. Я из них ещё гвардию составил, так как здешним я не до конца доверяю.
- Мы изменим правила "цветочной войны". Дели армию на две части и пусть весь год напролёт воюют друг с другом, чтобы каждый день на марше, чтобы ни минуты отдыха, чтобы манёвр за манёвром. Пусть захватывают пленных у "противника". Вот им и воинская практика, и взятие пленников, и постоянный патруль всей территории, позволяющий реагировать на любые волнения – как внутренние, так и внешние. И ещё – у них просто не должно, понимаешь – не должно оставаться времени на то, чтобы думать о каких-то там богах и жертвах им. Ни минуты отдыха, всегда при деле.
- А по окончании года? Пленных ведь надо принести в жертву – это обычай.
- Скажешь, что пленных принесут в жертву по окончании года. Надеюсь, за год они поумнеют и не будут настаивать на этом. А если будут… Побеждённых отправишь в самые дальние города на севере – нам ведь с севера больше всего угрожают? Пусть и приносят себя в жертву во имя безопасности империи.
- Ты прав, Топильцин. Армии будет, чем заняться. А за год они у меня поумнеют.
И он тоже ушёл. Вокруг храма остались пленённые когда-то в первой "цветочной войне" северяне – гвардия, сила. Как сильно я изменился. Новый мир, новые средства достижения целей. Прежние средства здесь вряд ли помогут. Можно, конечно было взойти на алтарь и принести себя в жертву. Но это не помогло даже в том, Старом Свете, а здесь, где жертвы приносят каждый день десятками и сотнями, если не тысячами… Здесь бы этого не только не поняли, но даже не заметили бы. Так что – новые средства. Или всё же – новые цели? Чего я добиваюсь-то? И чего добивался?
Где ты сейчас, Локи, заставивший меня когда-то стать богом? Как тебе этот мир? Откуда он взялся – такой? Твоя, наверное, шутка? Ну и как, весело?
***
Мне не весело. Что-то случилось со временем. Я здесь так давно, а получается, что только-только прибыл. Кто-то из местных, похоже, сдвинул время, и получилось, что прибыл я сюда, точнее в Винланд, как зовут то место викинги, в тот самый день, когда Иисуса погнали из Толлана. А ведь это, по словам Ягуара, случилось не так давно. В отличие от моего прибытия. Что, Тескатлипока, от радости от временной победы над Иисусом, или, как его здесь зовут, Топильцином Кецалькоатлем, решил, что теперь можешь повернуть время вспять, и всё будет, как прежде? Нет уж, дорогой, как прежде уже не будет. Ты проиграл этот мир. Он теперь уже мой, хотя пока ещё ваш.
Но что ж случилось, что Иисуса погнали из Толлана? Расскажи-ка подробнее, Ягуар.
И он рассказывал. Мы с ним хорошие друзья. У меня большие планы, относительно этого мира. А у Ягуара?
- Я хочу быть солнцем!
Тоже цель. Мне бы так – хочу быть солнцем! Просто и понятно. А я так просто не хочу. И Иисус не хотел. Мы с ним любим всё усложнять, каждый по-своему. Может, вместе у нас лучше получится?
18
- Кто эти люди, Ягуар?
Воины-ягуары выстроили передо мной в ряд десять человек. Все десять были местные, все десять были мужчинами. Были.
- Кто их? – спросил я, и рука сама собой потянулась за карающим мечом – наказать виновного. Меч – дурацкая деревяшка с обсидиановыми лезвиями по бокам. Оружие… Когда-то я не мог себе даже представить оружия в своих руках, а теперь руки сами ищут рукоять меча в минуты гнева.
- Они сами, Мой Принц Кецалькоатль.
Это старик Уэуэкойотль. Он остался со мной, и по-прежнему учит меня танцам и музыке. Зачем это владыке? - спрашивал я его. А зачем владыке меч? – говорил он в ответ. Чтобы быть спокойнее, - говорил я, - чтобы быть уверенным и сильным… Нет, - говорил он мне, - чтобы ты был спокойным, уверенным и сильным, я учу тебя танцевать. А зачем тебе меч?..
- Они сами сделали это, Кецалькоатль, - сказал Ягуар. – Эти дураки поднялись на пирамиду Тескатлипоки и отрезали себе то, что позволяло называть их мужчинами. Обсидиановыми ножами.
Я невольно посмотрел на свой меч. Подобной штукой обрезать себе?.. И сразу всё? Иудеи в этом отношении были умнее, и не перегибали палку – у них это было признаком чистоплотности. Но не всё же начисто отрезать!
- Зачем они это сделали?
- Они считают, что это позволит им называться жрецами. Когда-то, для того, чтобы принять сан жреца, мужчина должен был сделать именно это. Потому-то среди жрецов и не бывает женщин – этого они сделать не могут. Потом следующие поколения жрецов старались об этом забыть, и свести ритуал в этой части до формального жеста отречения, а не до полного отрезания. Сами жрецы понимали, что ничего хорошего нет, когда у тебя – нет…
- Потому-то их и свергли! Они не были настоящими жрецами! – это один из новоявленных жрецов подал голос. Тоненький, надо сказать, голосок. – И ты – ты тоже не жрец, Кецалькоатль!
- Да, я не жрец, глупый евнух! Но ты тем более не жрец. У тебя ещё нет детей? И хорошо, что твоя глупость умрёт вместе с тобой, а не передастся по наследству!
- Что с ним делать, Топильцин? – спросил Ягуар.
- Отпустите их. Прогоните с глаз моих долой! Пусть возвращаются по домам, и пусть женщины смеются над ними.
- Ты хорошо подумал, прежде, чем отпустил их? – спросил меня Уэуэкойотль, когда новоявленных "настоящих жрецов" выставили их моего дворца-храма.
- О чём я должен был подумать, старик? Я не могу думать за всех.
- Ты и за себя не очень-то, я вижу, можешь. Не тяжело быть владыкой?
- Тяжело, - признался я. – Но о чём же мне стоило подумать, выгоняя их?
- О чём тебе стоило подумать? Эти скопцы считают себя жрецами. Настоящими жрецами настоящих богов.
- Я подумаю об этом, старик. И давай перенесём сегодняшний урок танцев на потом.
- Как скажешь, Мой Принц.
Потом я остался один. Если, конечно, не считать воинов-ягуаров, охранявших мои покои. Только теперь я начинаю понимать, как не легко было принять решение прокуратору Пилату, который обязан был думать о своих подданных, не редко и за них, а когда надо, то и как они. Это тяжело – быть владыкой. Я был бестолковым нищим пророком, окружённым толпой таких же нищих, которым просто нужна была хорошая компания - и моя была не хуже прочих. А теперь я владыка. Жрец, повелитель, бог на земле. Теперь компания нужна мне, и не какая-нибудь… Тяжело.
Хотя, казалось бы, на что жаловаться? Живи, как хочешь. Осталось только решить, как же именно я хочу жить. В золоте и славе? Я оглядел комнату своего дворца, в которой находился. Эту комнату звали Золотым Домом, она обращена на восток и похожа на солнце изнутри – всё сияет, стены отделаны золотыми пластинами с чеканкой тончайшей работы. Я прошёл в противоположную – западную, изумрудную комнату. Мечтал ли я когда-нибудь о таком богатстве? Бирюза, изумруды, драгоценные, полудрагоценные, просто красивые камни сливались в бесподобную мозаику… Нет, я никогда не мечтал о богатствах, ни о таких, ни о каких других. Блаженны добровольно нищие, - сказал я когда-то. Я тогда ничего не имел. Смогу ли я отказаться от всего этого так просто, как когда-то учил других? Теперь, когда я всё это имею? В следующей комнате стены были отделаны морскими раковинами, так идеально подогнанными друг к другу, что границ между ними было не различить – не увидеть, не нащупать. Одна большая сплошная ракушка… Самое место для меня. И я забиваюсь в эту комнату-раковину, как моллюск. Мне одиноко, но я рад своему одиночеству в этом совершенном творении человеческих рук, больше похожем на творение природы. Мне тяжело среди людей, но тяжело и без них. Кто выковыряет меня-моллюска из этой раковины? Никто не идёт, никто не хочет нарушить покой владыки. Только сам владыка и хочет, чтобы кто-нибудь его нарушил, этот покой. Мой покой. Владыка… Моллюск, спрятавшийся от мира в свою раковину.
Была и четвёртая комната – северная. Вся отделанная красным. Камни, драгоценные перья, раковины опять же. И всё красное. Цвета крови. О чём говорил Уэуэкойотль? "Эти скопцы считают себя жрецами. Настоящими жрецами настоящих богов…".
На следующее утро на вершине главной теокали были обнаружены трупы с вырванными сердцами. Кто-то совершил жертвоприношение. Кто это мог сделать? Я же запретил! Кто посмел?
Настоящие жрецы настоящих богов…
***
- Где сейчас эти кастраты, Ягуар?
- Я не знаю, Топильцин. Их отпустили по твоему приказу, и они исчезли.
- Куда можно исчезнуть в Толлане?
- Куда угодно. Это джунгли, Кецалькоатль.
Да, это джунгли. Здоровенные каменные джунгли, в которых прячутся стаи хищников.
Я живу здесь уже четвёртый солнечный год. Какое разнообразие календарей, взаимосвязанных друг с другом, подчиняющих, точнее, подчинявших своим закономерностям жизни этих людей. Обычно, во всяком случае, в Старом Свете, календари изобретали, чтобы облегчить работу земледельцам, а уж потом под это подстраивали ритуалы. Здесь же… Казалось, что здесь календарь – сам по себе ритуал, созданный, чтобы ещё более усложнить и без того не лёгкую жизнь местных смертных. Какое, к дьяволу, земледелие? Какая помощь? На первом месте – календарь! Система чисел… Я, как верховный жрец, кое-как разобрался, в основном с помощью Уэуэкойотля, так как других жрецов уже не было (кроме этих, самих себя произведших в сан), в сложностях здешнего времяисчисления. Итак, солнечный календарь – триста шестьдесят пять дней. Священный календарь – двести шестьдесят дней. Календарь, связанный с циклом обращения утренней звезды (здравствуй, Венера-Афродита. Звезда, названная твоим именем в Старом Свете, здесь считается одним из олицетворений Кецалькоатля, то есть меня. Как тебе это?) состоит из пятисот восьмидесяти четырёх дней… С ума сойти! И все эти календари как-то между собой состыкуются, каждый день одного календаря обязательно когда-то совпадает с одним днём другого, и все эти совпадения что-то значат. Как точки на поверхностях колёс разного диаметра, вращающихся друг рядом с другом. Колёс, которые здесь так и не изобрели – не захотели. На солнце, видите ли, похожи эти колёса! Да ладно, что я всё о календарях и колёсах? У меня сейчас по столице бродит десяток добровольно кастрированных маньяков, которые приносят жертвы местным маньякам-богам. Впрочем, жертвы ведь надо приносить в соответствии с этими самыми календарями. Так что можно установить, где и когда будет следующее жертвоприношение, потому что здесь всё подчинено жёсткому ритуалу – место, время. Особенно время. Если, конечно, эти новоявленные слуги божьи правильно разобрались с собственными календарями (я, например, так и не осилил это до конца). И, конечно, если они не приносят жертвы просто так, от большого желания, без всякого календарного графика, что, кстати, вполне возможно, потому что я упразднил обучение жрецов – юлианского календаря местным должно хватить с головой, благо, он не особенно отличается от здешнего солнечного календаря. Но, возможно, что где-то остались и старые жрецы, которые учат молодых всем премудростям календарных головоломок. Смену воспитывают…
- Уэуэкойотль!
- Да, Топильцин? – старик всегда рядом со мной, когда он мне нужен. Как будто не только читает, но и предугадывает мои мысли.
- Нам с тобой надо поговорить о календарях, жертвоприношениях и о местной архитектуре заодно.
- Это будет очень долгий разговор, Мой Принц. Что именно тебя интересует?
- Когда и где должно произойти следующее жертвоприношение? Посчитай, ты у меня знаток календарей. Чего я не знаю о здешних зданиях? Я хочу поговорить со всеми живыми архитекторами, ещё желательнее – потомственными. Я хочу знать, где в этом городе могут прятаться люди, которые не хотят, чтобы я знал, где они прячутся. И не только с архитекторами и строителями – я хочу поговорить со всеми, кто был как-то причастен к жречеству. В том числе, и из соседних городов, со всей империи. Ведь строительством обычно руководили именно жрецы.
- Это всё?
- Пока да.
Пока да. А потом? Если эти люди так любят ритуалы… Что ж, я попробую стать для них богом. Я согласен называться Кецалькоатлем – моему небесному тёзке придётся потесниться. Я введу новый ритуал, который со временем сам собой должен сойти на нет, но на первое время сойдёт. Цветы на алтарях… Я стану единственным богом, так что потесниться придётся не только моему небесному тёзке, но и всем его сотоварищам по нелёгкому божественному существованию. Когда-то я сделал что-то подобное в Старом Свете, придя на смену богам прошлого, став единственным богом настоящим – настоящим богом. Может, здесь получится лучше? Новый бог, который вытеснит других, а со временем уйдёт и сам. Новые ритуалы, которые со временем станут чем-то незаметным и естественным, как приветствие при встрече или пожелание спокойных сновидений. А потом, в конце концов, не останется ни бога, ни ритуала. Только люди и их жизнь. Что надо для этого? Вера в себя. Найдётся ли она в этих людях?
***
- Где жрецы, Уэуэкойотль?
Я устал. Я не спал третьи сутки и почти не ел. Я беседовал со строителями и детьми строителей. Я бегал вместе с воинами-ягуарами по городу, обследуя храмы и дворцы, выстукивая каждую стену, заглядывая в каждую трещину. Я предотвратил одно жертвоприношение, но ни одного из жрецов не удалось взять живым - они покончили с собой. Я не смог предотвратить три жертвоприношения и вдоволь насмотрелся на окровавленные тела у подножий пирамид, куда их скинули после отправления ритуала, а точнее, в завершение ритуала, новоявленные жрецы. Физические и духовные кастраты.
- Ни одного не удалось найти, Кецалькоатль. Теперь у тебя есть опасные враги, которые знают этот мир лучше тебя. Тебе предстоит многого опасаться, даже собственной тени, потому что никогда не знаешь, что скрывает от глаз её тёмное пятно.
- Не пугай меня, старик, а лучше расскажи мне про свой мир. Да, я в нём чужой, но ты! Ты ведь бог? Признайся, Старый Койот, ты бог, такой же, как Ягуар! Я же знаю!
- А зачем тогда спрашиваешь? Я бог. Очень старый бог. Может быть, такой же, как Ягуар, может быть, старше. Я не бог-творец, я не создавал этот мир и его жителей, и я не уничтожал их пожарами и потопами. Я просто учил этот мир бесполезным искусствам – танцам, песням, музыке. Я учил их, чтобы за бесполезным они забыли о бессмысленном. Но они не забыли. Потому что были другие боги, младше меня и Ягуара, но – боги! Молодые, злые, сильные, жестокие. Бессмысленно жестокие. Поэтому они и не дали людям забыть о бессмысленном. Потому люди и приносят ненужные, бессмысленные жертвы. А я в стороне. Я учу людей бесполезному, чтобы хотя бы немногие забыли о бессмысленном. О жестокости, злобе, насилии…
- Неужели, молодые боги настолько глупы? Неужели, в них нет ничего, кроме жестокости?
- Почему же? Они взяли на себя роль богов, и они отлично с ней справляются – они дают людям пищу и воду, голод и засуху, науки и ремесла, безумие и безделие. Они учат их жить так, как хотят, чтобы жили смертные, и учат их умирать и убивать так, как хотят, чтобы умирали и убивали смертные. Они, боги, делают много всего. Твой тёзка, например, покровительствует наукам.
- Знаю. А по совместительству – жрецам. А Тескатлипока кроме всего прочего покровительствует ворам. Это всё было, наверное, в каждом мире. Нужны ли такие боги, старик?
- Такие боги есть. И есть люди, которым такие боги нужны. Ты – нечеловек, Кецалькоатль. Может, ты борешься с богами лишь для того, чтобы занять их место? Ты силён и молод, а тут целый мир – только сумей его завоевать…
- Нет! Я не собираюсь завоевывать мир, и я не завидую богам, я знаю, что это такое – быть богом. Я верю в людей, и хочу, чтобы они жили так, как должны жить люди!
- Нет, Кецалькоатль. Ты не хочешь, чтобы люди жили так, как должны жить люди. Ты хочешь, чтобы они жили так, как ты считаешь, они должны жить. А это очень разные вещи. Люди не знают, чего хочешь ты, и, может быть, не понимают, как, вообще, такого можно хотеть. Они живут по-своему: верят в богов, в которых верят, делают дела, которые делают, произносят слова, которые произносят. И не всегда боги, в которых они верят, это те боги, которые есть на самом деле; не всегда, дела, которые они делают – те дела, которые они хотели сделать; не всегда слова, которые они произносят – те слова, которые они думали. Может, боги и не при чём? Давно уже не при чём, а люди сами, давно уже всё сами для себя решили?
- Но ведь так не должно быть! Должна же быть… Справедливость! Ведь люди живут неправильно, им нужно помочь, научить!
- Вот я и учу их.
- Бесполезному? Чтобы забыли о бессмысленном?
- Да. А ты? Ты сам умеешь жить правильно? Ты соблюдаешь заповеди, которые сам для себя придумал? Всё это, конечно, хорошо на словах, но кто тебе сказал, что это единственный верный путь? Каждый сам придумывает для себя заповеди и по ним живёт. А есть и такие, кто придумывают заповеди не столько для себя, сколько для других.
- Ты имеешь в виду меня, старик?
- И тебя тоже.
Мне было, о чём задуматься. И я думал. Много думал. Я был и богом, и человеком. И думал. Часами, годами, веками. Уже, кажется, тысяча лет, как я думаю, о том, как жить. Как жить мне, и как жить другим. Имею ли я право решать за других? Случайный бог, шутка великого забавника. Что ты сделал со мной, Локи? И что сделал я сам? И что должен сделать? И что могу?.. Столько вопросов - ни одного ответа. Трудно быть богом, богом в самом себе – не на кого даже свалить вину за свои ошибки. И всё-таки я изменю этот мир! По образу и подобию своему. Дать каждому веру в себя и веру в тех, кто рядом, чтобы не искали, на кого свалить вину за свои проступки, и перед кем, и какими жертвами заглаживать эту вину. Чтобы просто жили. Как люди. Как боги. Чтобы и были – как боги.
- Это похоже на болезнь, Кецалькоатль, - сказал старик. Я уже привык к мысли, что он мои мысли читает, но каждый раз вздрагиваю, когда он признаётся в этом. – Это у тебя как врождённый комплекс. Ты бог поневоле, уж не знаю, кто сделал тебя таким. Ты слишком человек, чтобы быть богом. И ты хочешь убить бога в себе, оставив только человека, того слишком человека, которым ты был до этого изменения, совершённого "великим забавником". Тебе удаётся это иногда, ты уже убил в себе бога, и не одного. Но в результате стал ещё больше богом. Человекобогом. Внутри тебя – постоянная борьба, схватка не на жизнь, а на смерть. И ты выплёскиваешь её наружу, в мир, в других людей. Ты убиваешь богов во имя людей…
- Это справедливо. Боги требуют жертв, которых не заслужили, жертв от людей. Пусть же сами и станут этими жертвами – от людей и во имя людей!
- Как когда-то ты? Это комплекс, Кецалькоатль. Болезнь. Но… Не знаю, есть ли в этом здравое зерно. Я старый бог, и думаю, что могу иметь об этом своё мнение. Я решил, что буду с тобой, человекобог. Может быть, окажется, что я был не прав, и всё, что делаешь ты – правильно. Посмотрим. Мы с тобой боги, пусть даже и слишком люди сейчас. Люди для нас – материал, пусть даже мы и сами такие, как они. Материал. Попробуй придать ему форму, Иисус. Я буду рядом. Или даже внутри. Как материал божественного творчества, как человек. И, как бог, в то же время.
Материал. Люди. Боги. И я – больное сознание, отягощённое тысячелетней борьбой внутри себя. Борьбой человека и бога, борьбой требующего жертв и приносящего жертвы, борьбой, которая сама по себе требует жертв, причём не только от меня. Имею ли я право?
- Кецалькоатль! – это Ягуар, его вопль ни с чьим больше спутать нельзя. Торопился очень, как видно, даже облик не поменял толком – до сих пор пятна по всему телу. И кричит. – В твоём храме!
В моём храме. Что? И мы бежим туда. В мой храм. Точнее, в храм моего тёзки – настоящего Кецалькоатля. Хотя, кто из нас более настоящий… Но не это главное. Там, в храме были жрецы. Там собирались приносить в жертву людей. Бессмысленные жертвы бессмысленным богам. Это-то я и должен изменить. И изменю!
Ритуал успели остановить до начала. Жрецов удалось взять живыми. Среди них не было ни одного знакомого, все новички. То, что они отрезали себе по посвящению в сан, они носили в сумках на поясах. Там же лежали иссохшие комки человеческих внутренностей. Так что, судя по всему, жрецы не были такими уж новичками в своём кровавом ремесле.
19
- Зачем вы делаете это? – спросил я. Стоящий передо мной "жрец" был молод и старался смотреть мне в глаза как можно более вызывающе. И, похоже, он считал, что прав.
- Боги требуют жертв! – у парня (хотя с некоторых пор парнем его можно было назвать только в насмешку) оказался до смешного тонкий голос. Я и улыбнулся. Он покраснел, но хоть и с большим трудом, не отвёл глаза. Гордый. Чем гордится?
- Ты лично говорил с ними? С богами?
- Да!
Я оглянулся на Уэуэкойотля. Тот молча пожал плечами. Тогда я снова обратился к "жрецу".
- А мне ты можешь устроить беседу с ними?
- Конечно! Ложись на алтарь, и я с радостью вырву у тебя сердце!
- Боюсь, придётся тебе ограничиться одним сердцем, мальчик, потому что радости во мне давно уже нет. Но у себя ты вырвал не сердце, как я вижу, а кое-что другое. После этого ты говорил со своими богами?
- До этого, самозванец! Ты хочешь поговорить с ними? Останься со мной один на один в этом храме. Или ты боишься?
"Глупец, - подумал я. – Что он хочет мне доказать?".
- Развяжите его, - приказал я воинам-ягуарам, стоявшим по бокам пленного. – И оставьте нас одних. Ягуар, с остальными… жрецами, будет беседовать Уэуэкойотль. Твои методы мне не нравятся.
- Я знаю, - ухмыльнулся мой пятнистый друг. - Но это действенные методы. Хочешь, чтобы я остался с тобой?
- Нет, у меня будет, с кем пообщаться. Уйдите все!
Они ушли. Старик разговорит "жрецов" – всё-таки он бог, очень старый бог, и к тому же человек. К концу разговора с ним они будут жалеть о том, что совершили, и, может быть, помогут найти других. Я не умею так разговаривать с людьми, как это делает Уэуэкойотль. Когда-то я читал проповеди, творил чудеса, заставлял людей верить мне. Но это было когда-то, а сейчас я был другим. Точнее, стал другим. Владыка… Рождённый нищим сойдёт с ума на королевском троне. Впрочем, вот мы и одни. Давай поговорим, жрец.
- Мы одни, где же твои боги?
- Они везде, самозванец, даже в твоём имени нашлось место одному из них!
- Это имя мне дали при рождении. С этим именем меня собирались убить. Чтобы потом, через год убить другого человека с этим именем. И ещё, и ещё. А между этими убийствами совершать сотни и тысячи других, зачастую не спрашивая имён. Я избавил эту страну от убийц. И тут появились новые – ты и такие как ты. Мало того, что вы убиваете людей, вы ещё и сами лишаете себя возможности продолжить род. Уничтожаете одну жизнь (точнее, не одну, конечно), но не можете создать новую. Зачем всё это?
- Боги требуют жертв, самозванец!
- Боги молчат, глупец. И если уж говорить о самозванцах… Ты ведь сейчас зовёшь себя Кецалькоатлем?
- Конечно, я ведь жрец!
- Ты думаешь, что достаточно самому себя кастрировать, и ты уже достоин равняться с богом, носить его имя? Моё имя принадлежит мне от рождения, а твоё? Кто из нас двоих самозванец? Ты, глупый кастрат, поверивший другим таким же кастратам, присвоивший себе имя бога? Или я, родившийся с этим именем?
- Я подчиняюсь голосам богов! – он кричал. Потом он бросился на меня. Если ударят тебя по одной щеке, подставь другую. Возлюби врага своего. Поступай с другими так, как хочешь, чтобы они поступили с тобой. Ну, уж нет! Я изменился с тех пор. Непротивление злу есть ещё большее зло. На зло нужно отвечать злом. Меньшим злом, но злом. В мире нет добра, как такового. В мире есть зло, а есть зло. И добр тот, кто выбирает меньшее из зол, а не тот, кто не противится большему. Я не позволил ему ударить себя. И сам не стал его бить. Уроки Ягуара и Уэуэкойотля позволяли мне это. Я не собирался калечить парня, он и сам покалечил себя достаточно. Я дал ему броситься на меня ещё раз. И ещё. Я не стал его бить даже тогда, когда он откуда-то из-за алтаря выхватил жертвенный нож-ицтли. Он бросался на меня снова и снова, крича имена своих богов, и раз за разом промахивался. В конце-концов, мне пришлось отобрать у него нож, чтобы он не воткнул его в себя. После этого он успокоился. Он сел у алтаря, закрыл лицо руками и плакал. Мне было его жаль, но что я мог поделать? Отдать ему нож и подставить грудь? Пусть лучше поплачет, может лучше станет.
- Ну, и что же твои боги, жрец? Где они?
- Я здесь.
Голос принадлежал не мальчишке у алтаря.
- Я же просил оставить нас одних! – сказал я и обернулся к говорившему. В храме никого не было. Что за глупые шутки? Или здесь есть какие-то тайные комнаты? – Ну, выходи, поговорим, раз уж ты здесь!
Я говорил в пустоту. В храме никого не было, кроме меня и мальчишки-жреца у меня за спиной. Кстати, спиной к нему я повернулся зря. Действительно зря. Он сбил меня с ног и даже прижал к каменному полу, пытаясь при этом дотянуться до выпавшего из моей руки ножа. Ему это удалось.
- Я приношу эту жертву тебе, Кецалькоатль! – заорал он и взмахнул ножом. Неправильно взмахнул, не умеючи. Через мгновение он уже барахтался на полу, пытаясь вырваться из забавного захвата, которому меня научил не так давно Ягуар. Из этого захвата вырваться невозможно. Нож опять был у меня…
- Что ж, видно, здесь я жертв не дождусь, - произнёс тот же голос за моей спиной. Я повернулся к нему, продолжая удерживать перед собой мальчишку. На этот раз я увидел говорившего.
- Здравствуй, тёзка, - сказал он. Он сидел на троне в центре храма. И пернатый каменный змей, обвивавший трон, шевелился у его ног. – Мальчик, конечно не прав, назвав тебя самозванцем. Имя есть имя. Но раз уж ты живёшь в моём мире, носишь моё имя, то почему бы тебе ни подчиняться моим законам, Кецалькоатль?
- Почему бы тебе не оставить этот мир в покое, Кецалькоатль?
Он засмеялся. Эдаким благодушным смехом умудрёного годами старца, готового поделиться своей бесконечной мудростью с горячим юнцом.
- Потому что это мой мир, - поделился он своей бесконечной мудростью. – Ты ничего не изменишь здесь, чужак. Ты был богом в другом мире. Тебе этого мало?
- Мне этого много. Я хочу быть человеком в том и в этом, и в любом другом мире. Меня ведь и запомнили, в первую очередь, как человека. А бог? Зачем быть богом?
- А зачем человеком?
- Ну, уж не для того, чтобы питать вас своей кровью!
- Да, конечно. Лучше самим захлёбываться в своей крови, ты так считаешь? Пойми, люди не могут без крови. Люди, а не боги, заметь это. Убийства, войны, казни, пытки, даже спортивные состязания ваши, драки, в конце концов. Люди захлебнулись бы в своей крови…
- Если бы не вы? Вы, милостивые боги, пьющие человеческую кровь, чтобы не дать людям захлебнуться ею?
- Да, это сложившийся порядок вещей, Кецалькоатль.
- Это не порядок, это кровавый хаос, Кецалькоатль. Я изменю это!
- Заметь, ты сказал "изменю". Не приведу в порядок, а просто – изменю. Из одного хаоса ты хочешь сделать другой.
- Ты играешь словами, бог. Ты, как вампир, который не может без крови. Не будь вас, не было бы и кровопролитий. Люди перестали бы убивать, если бы к этому их не подталкивали ненасытные боги, нашедшие себе хорошую кормушку.
- Боюсь, каждый из нас останется при своём мнении.
- Бойся!
Он снова засмеялся. Благодушно так, по-доброму.
- Знаешь, я не убью тебя сейчас...
- Знаю! – я был несколько слишком самоуверен в тот момент, поэтому не до конца соображал, что говорю, и что слышу. Не будь я в таком запале, может быть, я и испугался бы этих его слов. - Не сможешь!
- Да, ты прав, не смогу. Меня ведь и нет здесь, ты говоришь с моим отражением, с тенью.
- Есть ли тело у этой тени? Сам прийти не решился? Испугался меня, человека?
- Можно сказать и так, хотя можно и не говорить ничего по этому поводу. А кровь? Я сегодня получу своё сполна. И в твоей столице, и в других городах. И не только я. А пока прощай… Кецалькоатль.
"Отражение" исчезло. Каменный змей снова занял привычное положение на троне – холодный и неподвижный. Я молчал.
В руках у меня забился "жрец".
- Ну, что? – спросил я устало. – Видел своего бога? Слышал, что он сказал?
- Да! – в его голосе, к моему удивлению звучал восторг. – Да! И он получит сегодня причитающуюся ему кровь! И он, и другие боги! А ты, ты – чужак, не смеющий пролить кровь. Ты трус!
- А ты дурак, - сказал я и отшвырнул его. – Дурак! – Я уже кричал, и не думаю, что в моём голосе можно было услышать восторг. – Оскоплённый дурак, не знающий цену жизни. Цену своей дурацкой, короткой человеческой жизни!
Он не слушал меня и не слышал. Он смеялся, и бормотал про кровь, которую получат, нет, уже получили его боги этой ночью. Дурак!
Вернувшись во дворец, я узнал, что местные небожители и впрямь получили достаточно крови сегодня. Благодаря Уэуэкойотлю удалось предотвратить несколько крупных жертвоприношений – он всё-таки успел разговорить жрецов. Но этого было мало. И в Толлане, и в других городах были найдены сотни трупов с вырванными сердцами.
- Боюсь, Кецалькоатль, чтобы избавить мир от кровопролитий, тебе придётся пройти через кровь, - сказал мне Уэуэкойотль.
- Я тоже боюсь, - ответил я.
Я боялся. Принести в жертву себя – это я мог, пусть и очень давно, но других? Даже если они виноваты… Возлюби врага своего… Я устал любить врагов.
Я их ненавижу!
***
- Да, назаретянин всегда создавал себе проблемы. Была у него уже история… Говорил, мол разрушу храм и построю храм духа на обломках. Или что-то в этом роде. Теперь вот с жертвами. Запретить человеческие жертвоприношения! Раз – и готово! Простой такой, право слово.
- А что бы ты делал на его месте, бледный лицом? – нравится ему так меня называть, роже пятнистой. Проучить его, что ли? А то позволяет себе не понятно что! Кот облезлый!
- Ещё раз назовешь меня бледным лицом, морда татуированная, и мы подерёмся! - пообещал я.
- Да что ты говоришь, бледный лицом?
Мы с Ягуаром прыгнули друг другу навстречу одновременно. Да, и в Индии, где по небу носится Индра-громовержец, и в соседней с ней Поднебесной есть мастера боя, подобные Ягуару. Мне повезло, что я учился у многих из них… Когда мне наконец удалось поймать его на захват, из которого человек может вырваться разве что сломав себе руку, этот жулик изменился, и я еле-еле избежал шрамов на боку.
- Ладно, - говорю, - увлеклись.
Он снова принял нормальный облик. Хотя, какой для него нормальный, это ещё бабка надвое сказала. Может, принял он как раз ненормальный облик.
- Скажи, дружище Ягуар, а тебе приносили человеческие жертвы?
- Вообще-то, да. Только не сразу, - сразу начал оправдываться он. – Сначала больше скотину всякую, маис, который я, по их мнению, защищал.
- А разве не защищал?
- Ну, как тебе сказать? Ягуары гоняли травоядных, потому что просто хотели жрать. А получалось, что вроде бы поля охраняют. Вот и получились мы, сами того не ведая, и не особенно к тому стремясь, покровителями земледелия. Ну и охоты, понятно.
- Понятно. А потом что?
- Потом. Ну, где охота, там и война. Одно на другое очень похоже, и там, и там кровь, и там, и там, если не ты, то тебя. Вот и стал я заодно богом войны. А на войне кого убивают? Людей и убивают. Вот и решили, что ежели бог войны, то мне нужны их дурацкие жертвы. А мне были не нужны эти глупости!
- И тогда пришли те, кому это было нужно?
- Да, Пернатый Змей сотоварищи. Их целая шайка. Ты видел хоть один город людей-ягуаров?
- Это ольмеков что ли? Нет, ты мне ещё не показывал.
- Покажу ещё. Так эти города, пока поверь мне на слово, ничем не уступали городам нынешних племён, и ничем не отличались от них. Разве что, богов было меньше. Точнее, я один и был. Всюду, во всех храмах, дворцах – изображения ягуара – солнца, маиса, охотника, воина. Люди хотели быть похожими на меня. Ты видел гигантские головы?
- Это такие здоровые болванки, с узором на морде, как у тебя? Видел. Впечатляет.
- Они хотели быть похожими на меня, и я дал им такую возможность. И люди стали людьми-ягуарами.
- Перестав быть просто людьми? Да, все мы что-то теряем, когда становимся похожими на богов, - посочувствовал я ему и тем, кому он "дал такую возможность". – Интересно, много ли потеряют люди, когда утратят всякое сходство с нами?
- Это вопрос?
- Нет, мысли вслух. Дальше-то что?
- Люди-ягуары постепенно стали больше ягуарами, чем людьми, желая ещё больше походить на меня. Когда я это понял, то постарался сам быть как можно больше человеком. Но было поздно. Люди-ягуары, похожие на своего глупого бога, оставили свои великие города. Им на смену пришли другие люди, похожие на своих богов, пришедших на смену Ягуару. И храмы в пустующих городах моего народа украшались изображениями Пернатого Змея, длинноносыми масками Тлалока, божественными птицами кецалями, бабочками и колибри. Новые боги с лёгкостью разделили между собой мои функции: кто-то был солнцем, кто-то давал маис, кто-то вёл людей воевать. Я не возражал, и уступил новым богам своё место, не зная, что из этого выйдет. А они потребовали от своих людей крови. Это оказались какие-то больные божества. Они привыкли к крови, как люди привыкают к дурманящим травам, они становятся всё ненасытнее и требовательнее, они…
- Понятно. А ты?
- А я встретил того, кого ты зовёшь Иисусом, и увидел в нём новый свет. Я поверил, что он сможет что-то изменить, и я пошёл за ним.
- И что у вас получилось? Изменили?
Ягуар замолчал. Ну, что там у вас произошло дальше, бог? Где сейчас назаретянин, и что с ним? И кто с ним, если ты, Ягуар, здесь? Рассказывай.
***
По городу шли ягуары. И люди-ягуары моего татуированного друга, и просто ягуары – с ними он тоже нашёл общий язык. Точнее, с ними-то у него и был общий язык.
По городу шли слухи о конце света. Вспоминались древние предания, согласно которым, если перестать кормить богов кровью, то боги умрут. А потом из лесов выйдут ягуары и уничтожат мир. А потом боги (интересно, какие, если они должны умереть без человеческой крови?) создадут новый мир и новых людей.
В чём-то люди, распространявшие подобные слухи о конце света, были правы. Ягуары действительно вышли на охоту на старый мир – на жрецов. Это была облава. Жаль, что здесь нет хороших собак-ищеек, но обойдёмся и ягуарами.
- Каждый уголок! Каждую трещинку! И всех этих кастратов тяните к теокали Пернатого Змея!
Всё-таки, ягуары лучшие охотники, чем люди, но и люди тоже шли в этой облаве. И люди-ягуары, и просто люди – с ними общий язык находили мы с Уэуэкойотлем. Именно находили, потому что за все эти годы… И то, пришлось каждого проверить перед началом, на предмет наличия конца, как это ни пошло звучит.
- Где могут прятаться жрецы, Уэуэкойотль? – спрашивал я старика.
- А зачем им прятаться? Оделся в нормальную одежду, и назад – в семью. И живёт себе до следующего жертвоприношения, как человек.
- В семью? С… То есть без того, что позволяет ему быть мужем?
- Ну, мужем позволяет быть не только то, о чём ты говоришь, ты и сам это знаешь – семьи создаются не только для этого. Ну, а что у них не хватает кое-чего… Жрец – это почетное звание здесь. И все жрецы носят имя бога – Кецалькоатля. Правда, как сан, но всё равно – почётно. Так что в конце-концов…
- Не в конце дело, - радостно закончил Ягуар. – Главное, чтобы семью мог прокормить.
- Неужели, все эти "жрецы" просто расходятся по домам?
- Конечно, нет. Должна быть верхушка, возможно, из старых жрецов. Вот этих и нужно будет поискать.
Их и искали сейчас, перерывая каждое здание под руководством местных архитекторов. Это ж надо, скрываться несколько лет у меня под носом, набрать учеников, а потом развернуть это дело на широкую руку. И ведь столько лет было спокойно почти, изредка случались единичные смерти. Но теперь… Ох, попадутся они мне!
"Загонщики" работали не покладая рук, чуть ли не протягивая ноги от усердия. И никакие ложные стены, подвалы, подземные ходы, тайные комнаты не помогли тем, кого ловили. Потому что – ловили. Одного за другим, а то и по двое, по трое. Ловили!
На площади собралось уже около сотни таких жрецов. Все были обнажены, так что принадлежность к жреческому сану была - как бы это сказать, чтобы не было грубо – на лицо.
В городе было тихо. Никто не протестовал и не бунтовал. Всё-таки не каждый хочет быть жертвенным бараном. Да и потом – проходившую облаву считали гневом богов, их волей, и вот-вот ждали землетрясения или потопа, на худой конец.
Потом ягуары исчезли в своих джунглях, а ягуары-люди – в своих людях. Самый главный из них стоит рядом со мной и привычно ухмыляется. Очень по-человечески.
- Завтра мы отправимся по другим городам, Ягуар.
- Лучше, конечно, было бы провести облаву во всех городах одновременно, - заметил он.
- Лучше, но у меня не так много верных людей, а одних твоих пятнистых друзей на все города сразу не хватит.
- Да, ты прав. А что думаешь делать с этими?
С этими… Что я могу с ними сделать? Да всё, что угодно. Убить? Нет, местные боги обойдутся без их крови, да и людям я не хочу подавать дурной пример. Что же с ними делать? Просто отпустить? Зачем тогда было всё это представление? Только как бессмысленная демонстрация силы? А теперь продемонстрировать им свою слабость? Всё выходит клином. Хоть казни их, хоть щади, а всё равно показываешь им, что ты слабее их мира.
- Я отпущу их. Пусть построят свой город как можно дальше отсюда. Пусть в этот город идут с ними все, кому дорога старая вера, все, кто хочет лечь на алтарь – я не буду держать никого. Если вы хотите умирать – пожалуйста. В моей стране будут жить те, кто хочет жить и создавать новую жизнь. А эти пусть уходят. Но если кто-нибудь из этих бесплодных убийц вернётся в Толлан или в любой другой город моего государства – пусть пеняют на себя!
- Пеняют на себя? – шёпотом спросил Уэуэкойотль. – А что ты с ними сделаешь?
- Не знаю, старик. А если я не знаю, то и они тем более не будут знать. Так что пусть боятся. Что может быть страшнее неизвестности?
- Наверное, ты прав. Они будут очень бояться того, что если вернутся в Толлан или в любой другой город твоего государства, то ты их снова выгонишь, и – пусть пеняют на себя!
Всё это он сказал шепотом. И хорошо, что его никто не слышал.
В течении двух месяцев я провёл облавы о всех крупных городах империи строителей. Ведь этот народ, мой народ, звался тольтеками. А это значит – строители, созидатели, творцы. Мой народ. Нам будет, что строить. Правда, пока ещё есть, кому разрушать наши строения, но это ненадолго. Лишённые пола жрецы старой веры не дадут потомства, а потомки прочих жителей империи будут хотеть жить. Не зря же они зовутся создателями, эти люди. А смерть – это всегда разрушение, это не для них.
- Может, мне всё-таки пустить ягуаров в поселение высланных тобою жрецов? – Такой вопрос мог мне задать только Ягуар. Он его и задал. – Живой враг остаётся врагом. Только мёртвый враг не затаит на тебя злобы.
- Иногда смерть врага опаснее его жизни. Пусть убивают друг друга сами, пусть накормят свои божков напоследок своей же кровью.
- Они будут стремиться накормить их твоей.
- Надеюсь, ты им этого не позволишь?
- Постараюсь. Но, может, мне всё-таки пустить ягуаров в их поселение?
- Нет.
- Как скажешь…
- Так и будет! Мы с тобой боги, Ягуар! Как скажем, так и будет! И теперь всё будет хорошо!
Я даже сам верил в то, что говорил. Сколько же мне было лет тогда? Человеческих лет, прожитых мною в этом мире? Вроде, не так уж был и молод. Но я очень хотел, чтобы всё было хорошо. И я верил, что так и будет.
20
- Что творится в Толлане, Тескатлипока? Тебе не кажется, что твои глупости привели к слишком неприятным последствиям?
Омейокан. Верхнее небо. Изменчивый мир, где всё непостоянно. Люди, живущие между тринадцатью небесами и девятью преисподними, уверены, что в Омейокане обитает Тонакатекутли – Владыка всего сущего, вместе со своей божественной супругой – Тонакасиуатль. Верховные владыки мира. Кое-где их считают прародителями молодых богов, кое-где – родителями только Кецалькоатля. Небесного Кецалькоатля, конечно, а не его тёзки-самозванца, объявившегося не так давно на земле смертных.
Но на самом деле, Омейокан пустовал. Верховная пара – Тонакатекутли и Тонакасиуатль, занятые только друг другом, утратили интерес к миру. Да и что интересного в этом мире? Люди и боги, занятые своими одинаково мелкими в глазах божественных владык проблемами и интригами – слишком ничтожны они, на взгляд владык всего сущего. И владыки нашли что-то, что интереснее этого мелкого мира, что-то в себе, друг в друге. Кто видел этих двоих последний раз? Когда это было? Тонатиу-солнце болтал, что был свидетелем того, как эти двое слились в единое существо – Ометеотля… Да, они были слишком поглощены друг другом – что для них небеса и преисподни, люди и боги? Потом исчез и божественный гермафродит Ометеотль. Того, как исчез он, не видел никто, хотя прошёл слух, будто его уничтожили его же творения – братья-близнецы Кецалькоатль, Тескатлипока, Уицилопочтли и Шипе-Тотек. Но кто в это поверит, а если и поверит, то кто докажет? Да и была ли вообще эта божественная пара? У каждого из четырёх братьев-богов, считающихся детьми Тонакатекутли и Тонакасиуатль, есть признанные всеми родители – другие родители, и красивые легенды смертных, описывающие рождение каждого из братьев. А как же сам мир, который создала божественная пара? Мир? – недоумённо спросят у них. Но ведь всем давно известно, что мир создали братья Кецалькоатль и Тескатлипока, разорвав для этого на части чудовище Сипактли. Так была ли когда-нибудь эта божественная пара, поглощённых лишь друг другом существ, слившихся в конце-концов в Ометеотля, достигнув тем самым высшего единения? Может, и не было их. Было только тринадцатое небо, где сейчас собрались все четверо братьев, которых когда-то называли детьми божественной пары, которой, может быть, и не было на самом деле… Омейокан. Изменчивое тринадцатое небо. Всё здесь так непостоянно, и потому запутано и непонятно…
- Что творится в Толлане, Тескатлипока? Что происходит в стране тольтеков? Чужак, появившийся здесь по твоей вине, всё набирает силу. Уже сейчас мы питаемся редкими подачками, а не постоянными жертвами! Ещё немного, и люди вообще перестанут верить в нас!
- Да не бойся ты так, братец Шипе-Тотек! У меня всё под контролем. Я всё исправлю. Вон, бери пример с братца Уицилопочтли – он молчит, он ни о чём не волнуется.
- Ещё бы этот леворукий интриган волновался! Он что-то задумал, это ж прямо видно по его наглой сытой роже! Кстати, слишком сытой роже! Почему это я голоден, а ты, братишка, сыт?
Шипе-Тотек был не в духе. Шипе-Тотек был голоден. Шипе-Тотек хотел скандала и драки. Но почему-то никто не разделял его желания. И все, кроме него, выглядели на зависть сытыми. Это что же получается? Он, бог человеческих жертв, получает какие-то крохи, а эти трое нагло обжираются за его спиной?
- Хочешь жить – умей вертеть жизнями смертных, - спокойно посоветовал Уицилопочтли. – Я просто забочусь о своём будущем, что и тебе советую.
- Заботиться о твоём будущем? Обойдёшься, левша криворукая!
Одних советов Шипе-Тотеку было мало. Шипе-Тотек был голоден. Шипе-Тотек был зол. Шипе-Тотек был Шипе-Тотеком. Вождём ободранных. В Старом Свете (хотя Шипе-Тотек этого и не знал) ободранными называли не людей со снятой кожей, а в основном нищих, ходивших в драных лохмотьях. Так что сейчас ему очень шло это имя. Нищий, голодный, ободранный бог. И при этом очень злой.
- Уицилопочтли вечно интригует против нас! Тескатлипока вечно делает глупости!
- Не забывай, что ты тоже Тескатлипока, брат, - заметил Кецалькоатль, который тоже, кстати, был Тескатлипокой. Белым. Шипе-Тотек был Красным. И не только Красным Тескатлипокой, но и просто красным - от возмущения.
- Да, я тоже Тескатлипока! Ты хочешь этим сказать, что я такой же дурак, как и он?
Сам Тескатлипока – Чёрный Тескатлипока – молчал в своём углу (если, конечно, на этом небе было хоть что-то, похожее на углы), довольный тем, что Шипе-Тотек, его Красный двойник, хотя бы от него отстал со своими претензиями. Вот только дураком обзывается… Ну, да не в первой, к этому Тескатлипока привык – вечно кто-нибудь из братьев называет его дураком. Вечно. Боги, всё-таки, вот и вечно.
- Я ничего не хотел сказать, Шипе-Тотек, - успокоительно произнёс Кецалькоатль. – Я…
- То есть, - вкрадчиво перебил его Шипе-Тотек, - ты хочешь сказать, что я сам себя дураком назвал? Так получается?
- Я ничего не…
- Да, ты – ничего! Все вы тут – ничего! А там на земле, человек знает, что творится!
В этом Шипе-Тотек был не совсем прав. Люди и сами не знали, что же творится у них на земле. Но и сказать, что на земле творится "бог знает, что", было бы тоже в корне не верно. Потому что вот они – боги. Что они знают? Да ничего. Тескатлипока пытается что-то исправить – вон, уже даже время пробовал вспять повернуть, но получилось не очень – нет у него опыта в этих делах, да и ни у кого нет. Бог знает… То есть, человек… В общем, никто не знает, что из этих опытов со временем вышло. Сдвинулось время в одной половине, осталось на месте в другой, а что это дало? Бог его знает… Или человек… Уицилопочтли готовит себе новый народ – новую кровь, новую пищу. Что ему до этих новых проблем, о которых спорят братья, до чужаков, что бродят по их миру? Он для себя уже всё решил, он о себе уже позаботился – пусть и они сами как-нибудь. Каждый сам за себя. Кецалькоатль… Что он-то так спокоен? Хотя, а что ему, собственно, волноваться? Чужак на земле носит его имя, и сам не подозревает, что кормит своего небесного тёзку верой в себя – собственной верой и верой тех, кто его окружает. Оказывается, питаться можно не только кровью, но и верой. Даже чужой верой можно питаться, то есть верой в чужаков. Лишь бы этот пришелец не вздумал имя менять – а то уж очень удобно устроился Кецалькоатль, одолжив ему своё имя. Паразит какой-то пернатый, а не змей, но ему не стыдно. С таким-то именем? Ха!
Вот только великий вождь ободранных недоволен, Шипе-Тотек то есть. Жертв мало, жрать нечего, братья себе что-то напридумали, рожи сытые, а с ним и не поделились. Ни тем, что придумали, ни тем, что с этого получили. Аж зло берёт!
- Что творится в Толлане, Тескатлипока?!! – снова кричит Шипе-Тотек. И всё сначала. Иногда он бывает таким надоедливым. Просто ужас.
***
Ступень. Ещё одна. Ещё. Вверх, поближе к небу, к богам. Вот и вершина пирамиды. Алтарь. Ну что, боги, что будем делать? Кого же из вас мы сегодня чествуем? Тлалок? Дождями заведуешь, Тлалок… Живёшь в Тлалокане, и выпускаешь из четырёх кувшинов дожди на все четыре стороны? Эти люди боятся, что если не принесут тебе жертв, то ты одаришь их засухой, закрыв все кувшины сразу, или потопом – все сразу откупорив. Ты, наверное, хочешь крови? Мы тебе кровь, ты нам воду. Хороший обмен, равноценный. Но кто решил, что мы должны платить тебе кровью? А если и должны – разве мы ещё не в расчёте?
В моих руках цветы, а за моей спиной, далеко внизу, у подножия пирамиды, стоят люди, которым нужен дождь. Возможно, они и принесут тебе в жертву меня самого, Тлалок, если мы не сумеем договориться.
Дождь нужен был сегодня или в самые ближайшие дни. Или уже будет не нужен. Неужели, всё было бесполезно? Борьба со жрецами, богами… А они так просто расправятся со мной? Просто перекрыв воду… Просто.
Я кладу на алтарь цветы…
- Здравствуй, чужак.
- Кто ты?
- Я? Богиня – разве не видно?
Видно. Это действительно была богиня. Куда ты смотришь, Иисус, проповедовавший нравственную чистоту, отнесший прелюбодеяние к самым страшным грехам? Бог, человек… Слишком много животного в тебе, и потому ты смотришь на неё – на богиню, на женщину. Почему же когда-то тебя не соблазнили прелести олимпийских красавиц? Даже Афродита... Что изменилось в тебе? Только ли имя, Иисус? Или – Кецалькоатль?
Я не кладу цветы на камень, я протягиваю их ей. У меня много цветов в руках.
- Кто бы мог подумать, - улыбается она, - что мне будут дарить цветы…
Она подходит ближе. Да что со мной?..
- Тлалок если и одарит чем, то только водой из одного из своих кувшинов, - говорит она, и её голос заставляет меня замереть. Он бы заставил меня и умереть, но очень хочется жить, чтобы услышать этот голос ещё раз. И я слушаю. – Цветы… Мне… А ведь мое имя – Цветочное Перо. Я очень люблю цветы, чужак.
Шочикецаль. Цветочное Перо. Если верить Уэуэкойотлю – супруга Тлалока.
- Ты пришёл за дождём, чужак?
Я не помню, зачем пришёл. Я думаю, что всю жизнь шёл за ней. А зачем ещё мне вся жизнь? Но я не сказал этого. Она спросила про дождь? Не за ним ли я здесь?
- Да.
- Да… А зачем ещё можно прийти в царство моего божественного супруга? Только за водой. А ведь я тоже живу в этом царстве. Может быть, ты пришёл ко мне? Тем более, что Тлалока сейчас всё равно здесь нет.
- А за чем можно прийти к тебе, богиня? – спросил я, и сам испугался глупости своего вопроса.
- Разве ты не знаешь?
Я знаю, богиня любви. Если твои глаза соблазняют тебя… Закрой глаза, глупец, и слепо ступай в объятия этой женщины… Богини… Можно ли быть праведником, живя среди людей? Можно ли быть праведником, живя среди богов? Можно ли быть праведником, живя между людьми и богами? Даже самых суровых и твёрдых аскетов в далёкой отсюда Индии хитрые небожители соблазняли чем-то – они и занимались-то своей аскезой, эти праведники, с единственной целью – чтобы их в конце-концов чем-нибудь соблазнили.
А я? Ради чего быть праведником мне? И разве праведник – это лишь тот, кто соблюдает придуманные кем-то заповеди? Кто их придумал-то?
О чём это я думаю?
И я забыл обо всём…
- Я даже не знаю твоего имени, чужак, - сказала она, когда всё кончилось.
- Я и сам не знаю, как мне себя называть.
- А как зовут тебя другие?
- Все по-разному. И ты зови, как хочешь.
- А ты придёшь, если я захочу? Если позову?
- Да, - а что я ещё мог ответить?
- Ну, так иди ко мне, милый. Я хочу…
А что мне оставалось? Я шёл к ней…
Только довольно много времени спустя я вспомнил, что шёл-то я, собственно, к её мужу – Тлалоку…
- Думаю, со мной тебе было всё-таки лучше, чем было бы с ним, - засмеялась она. –Да и со мной это как-то естественнее – Тлалок всё-таки мужчина, как и ты. Или ради дождя для смертных тебе всё равно, с кем?
Я покраснел. Не потому, что мне всё равно, с кем, а потому что, когда был близок с ней, я успел ненароком подумать, что это поможет мне добыть для людей дождь. Такой ценой… Где твои заповеди, Иисус? Там же, где и имя –в старом мире.
- Мне не всё равно, с кем, Шочикецаль, - сказал я, а подумал, что мне действительно "не всё равно, с кем Шочикецаль". Я хотел бы, чтобы она была со мной, а я – с ней… - Но дождь мне нужен.
- Ну что ж? Кувшины – вот они, каждый в своём углу.
Четыре кувшина Тлалока. В одном – животворящий дождь, в другом – болезнетворный, в третьем и четвёртом – засуха и разрушительные ливни. Я знал, что в них. Я не знал, в котором из них что.
- Ты знаешь, какой их них какой, любовничек?
Она смеётся. Богиня… Похотливая самка! Хотя… А я сам? Самец…
- Я открою нужный, любовничек. Тебе не нравится, что я называю тебя так? Ты же сам сказал: зови, как хочешь. Иди! Мой муж бывает здесь редко, но кувшины я могу открывать не хуже него. У твоего народа всё будет хорошо. А когда я захочу, я позову тебя, любовничек. Как хочу, так и позову. И ты придёшь. Потому что, наверное, лучше со мной, чем с моим мужем. Разве нет?
Она смеялась, когда я уходил. Богиня любви. А ещё - богиня распутниц. Божественная распутница. Спутница на раз… И ведь я пойду к ней, когда она позовёт. И не только ради дождя для своего народа, и не столько ради него, сколько… Сколько раз она ещё позовет меня? Спутница на раз… Раз и на всю жизнь.
- Где ты был, Кецалькоатль?
Шёл дождь. Люди внизу кричали и смеялись. Животворящий дождь.
- Где ты был? – повторил свой вопрос старик Уэуэкойотль.
- А долго меня не было?
- Те, внизу, не заметили, наверное, что ты пропадал, но они ведь только люди… Чему ты улыбаешься, Мой Принц?
- Знаешь, старик, я действительно пропал. И я тоже – только человек.
Мне хотелось смеяться, как и тем людям у подножия пирамиды. Разве не глупо?
***
- Боюсь… Что в этом страшного-то, праведник? Кто бы меня пустил к себе на небеса. Например, та же красотка Тласольтеотль… Хотя, она, кажется, без ума от этого урода левши, что любит сношаться с болотной грязью. Зачем ему это было нужно? Создавал новый народ? Так мог бы просто слепить из глины – старым, испытанным способом. Так нет же, охота ему было брюхом по грязи похлюпать! Извращенец!
- Это ты о ком? – спрашивает Ягуар. Мы с ним почти не расстаёмся… Только не надо вот этих вот ухмылочек – спим мы отдельно, если вы об этом подумали. Нам с ним есть, о чём поговорить, и нам с ним надо думать, что делать дальше.
- Так о ком ты? – снова спросил пятнистый.
- Да есть тут один, Уицилопочтли его имя.
- Как же, знаю! Ты с ним говорил?
- Нет, я подсматривал за ним с Тласольтеотль.
- А что ты делал с Тласольтеотль?
- Ты бы только видел, что он с ней делал… А я вот видел. И только.
- Так ты что, подсматривал? Любишь это дело?
- Тьфу на тебя, пустобрёх пятнистый! Уж что-что, а подсматривать я люблю меньше всего. Я предпочитаю участвовать, но там у меня не было выбора. Но что дальше было с моим другом?
- Другом ли?
Ну, надо же! Это он только сейчас спрашивает! Опомнился, одумался.
- Это мы обсудим в другой раз. И лучше всего – с ним. Ладно! Поднимайся, чучело пятнистое, нам же надо его найти.
- А ты знаешь, где?
- Какая разница? Главное искать. Бороться и искать, найти и не сдавать. Кто ищет, тот всегда, как говорится.
- Что тот всегда? – не понял Ягуар. И не удивительно, я никакого смысла и не вкладывал в эти слова.
- Я тебе потом объясню. Пошли. И давай, не трави душу, рассказывай, что дальше было.
Мы шли, если это можно было так назвать. Я бывал в африканских джунглях, но я был там богом, а здесь… Я шёл через этот зелёный ужас, прорубая себе дорогу каким-то дурацким подобием меча – местные так и не научились производить железные орудия. Хотя, чего от них можно ожидать, если она даже колесо не изобрели?
Сельва изо всех сил старалась нас не пропустить, будто скрывала впереди что-то важное, чего я не имею права видеть. Вот именно – я не имею права видеть, я – чужак. Ягуару-то что? Обернулся котом – и у себя дома, в родной стихии. Прыг-скок, только его и видели. Нет, вот он, вернулся всё-таки.
- Ну, рассказывай, что там у вас произошло дальше, в Толлане вашем…
Когда эта пятнистая тварь завалила меня и попыталась вцепиться в глотку, я начал подозревать что-то неладное. Присмотревшись, я понял, что мои подозрения, к сожалению, имеют под собой твёрдую почву. Ту саму почву, по которой я катался, пытаясь вырваться из дружеских объятий пятнистой киски, скалящей надо мной зубы. Самое плохое было то, что эта киска не была Ягуаром. То есть, как раз ягуаром-то она и была, в смысле – просто ягуаром. С тем Ягуаром, который с большой буквы, я бы ещё попробовал договориться, но с этим милым зверьком… А вдруг Ягуар его и прислал? Всё-таки родственники. А сам не стал этого делать, потому что был уверен, что я попробую с ним договориться…
Боже! О чём я только думаю? Эта тварь сейчас убьёт меня! Мама!!!
Во мне проснулись все худшие человеческие чувства, одно из которых – страх смерти. Каким-то чудом я дотянулся (не чудом, конечно, а рукой) до того, что заменяло мне меч и было выбито незадолго до этого у меня из рук этой гадиной пятнистой, которая все ещё висела на мне… Ну, вот и всё, киска!
И, правда, всё. Я махнул своим недоделанным оружием, когда киска уже спрыгивала с меня и мирно исчезала в зелёной стене окружающей меня сельвы. Мечом я махнул совершенно напрасно – им я от всей души да со всего маху только полоснул себя по ноге – сам не понимаю, как умудрился это сделать. Меч при этом сломался, между прочим. А из зарослей на меня уже таращилась пятнистая морда… Ягуара! Того самого, с большой буквы Ягуара, с которым можно договориться.
- Ну, ты распустил своих родственничков, дружище! Меня же чуть не съели!
- Чуть – не считается, - успокоило меня это татуированное пугало. – Мы, кстати, почти пришли.
- Куда? В смысле, дальше идти уже не надо? Потому что, если надо, то я и шага сделать не смогу. Мало мне твоих родственников, так ещё и сам!
- Я-то здесь при чём? - изумился он. И лицо ж такое невинное!
- Ты-то здесь при своих родственниках, а сам – это я про себя.
Он осмотрел мою ногу, причём, мне очень не понравилось то выражение, с каким он на неё смотрел.
- Да, плохо дело, - поставил он первоначальный, но, судя по моим ощущениям, очень верный диагноз. Тоже мне Асклепий-Эскулап! Медицинское светило! Солнце с пятнами! Ох!...
- А какого сатира ты ускакал? Оставался бы здесь, ничего бы и не случилось! Где мы, кстати?
- У меня.
- А ты у меня вот здесь уже со своими путешествиями по вашим гостеприимным лесам! – я провёл ребром ладони по горлу.
- Ты весь в крови…
- Странно, правда? По идее, она должна быть вся во мне, а не наоборот! Или у вас тут всё не так, в вашем дурацком мире?
- Ты сам его выиграл.
- Да пошёл ты!... Выиграл! Как бы тут с вами в проигрыше не остаться.
Мне было плохо. Мне было больно. Я действительно был весь в крови – та киска солидно надрала мне бока. И кроме всего этого, я ещё был человеком. Просто человеком. Раны не затягивались, боль не проходила, и я ещё довольно долго орал на Ягуара, обвиняя его во всех смертных и бессмертных грехах. А потом боль резко прошла. Резко так прошла, вместе с восприятием вообще. Бух! – и нет её. И меня. Как мне потом объяснил Ягуар, ему просто надоело меня слушать. Он дал мне по затылку и дальше нёс на руках.
Когда я пришёл в себя, то был чисто вымыт, переодет, раны были смазаны какой-то пахучей смесью, вокруг меня крутились люди и ягуары, у меня кружилась голова, меня кормили, поили, интересовались самочувствием, не обращали на меня внимания, просили не мешать…
Стены помещения, где я оказался, были расписаны пятнистыми кошками. Ягуары на этих росписях были солнцами (причём, без пятен!), кукурузами, вождями, богами, воинами, охотниками, ремесленниками, и даже просто – ягуарами. Я осмотрел это пятнистое разнообразие на стенах, потом на живое, но не менее пятнистое разнообразие, кружившее вокруг меня…
А потом всё неожиданно замерло. То есть, я, конечно, ожидал, что что-нибудь, произойдёт, но всё равно это было неожиданно. Неизвестно откуда, будто с одной из фресок на стенах (дверей в квадратной комнате, а равно и окон, я не заметил) появился мой татуированный друг.
- Я приветствую тебя в своём дворце, Локи.
- Я тоже приветствую тебя в твоём дворце, Ягуар.
- Ты уж извини, что я тебя по голове…
- Да ладно, всё было просто великолепно, - я не особенно задумывался над тем, что говорю, так как до сих пор ужасно ныл затылок. К тому же, я хотел есть, о чём и известил присутствующих.
- Прошу к столу, - сказал Ягуар. Или как тут у них звучит приглашение к трапезе?
В этот день мы больше не говорили о местных богах и небогах. Мы отдыхали. Впрочем, я был не против этого. Боюсь, я сейчас тоже – только человек, даже в больше степени, чем Иисус-Кецалькоатль…
Вы когда-нибудь спали с женщиной-ягуаром? Вот! А я – да.
21
Наставить рога богу. Пусть даже ты и сам бог. Пусть даже супруга его сама… Я бывал у Шочикецаль довольно часто. Ещё чаще – она у меня. Потом на небо она перестала меня пускать, сказала, что с горшками разберётся и сама, моё же присутствие в Тлалокане, равно как и на любом другом небе, не обязательно, и более того – не желательно. Но что за дело мне было до небес? У меня была она, и я был на седьмом небе от счастья. Мы не надоедали друг другу - узнавать её, открывать в ней что-то новое было для меня куда важнее, чем все эти государственные и божественные дела. Я почти не выходил из своих покоев.
Слава богу (стоп, а я кто?), у меня были хорошие помощники – Ягуар и Уэуэкойотль, которые легко справлялись с любыми возможными и невозможными трудностями на земле, позволив мне оставаться на моём седьмом небе. Ягуар был силой, Уэуэкойотль – разумом. Наши соседи боялись и уважали меня. Жители моей страны любили и боготворили меня. Никто уже не требовал кровавых жертв, а цветы на алтарях – все поняли, что это ещё и красиво. Уэуэкойотль создал великолепный календарь, который мастера повторили в камне – о подобном не мечтали даже Юлий и Август. Ягуар создал армию – лучшую из существовавших в это мире, так что в чём-то он был сравним с Великим Александром и его отцом Филиппом. Вокруг меня были сотни, тысячи умных, талантливых, да и просто гениальных людей, которые развивали, поднимали и даже создавали новую, невероятную культуру. Мир пирамид. Толлан расцвел – я часто любовался им с высоты моего храма-дворца. Кецалькоатль. Бог? Нет, человек. Я.
Иногда я смотрю на пирамиды и вспоминаю о Вавилонской башне, которую сам я, правда, не застал, так как родился много позже. Башня – символ величия человека. Её разрушили все те боги, что были в Европе, Азии, Африке. Они разрушили её, потому что испугались. Они разрушили башню. А каково справиться с пирамидой? Пожалуй, это будет посложнее, потому что даже время ничего почти не может с ними сделать. Я видел пирамиды в Египте, да и здесь – они надолго переживали своих создателей, и не только их. Тот же Теотихуакан – город, где рождаются боги. Боги пришли, ушли, родились, стали солнцем, луной , легендой… А город пирамид остался. Город, построенный людьми. Город, который позволяет назвать людей, его создавших, богами. Где только теперь те люди? Боги старого света разрушили башню и смешали языки. А что сделали здешние? Во всяком случае, разрушать пирамиды они не стали, или, что скорее, не смогли, потому что вот они пирамиды, вот он Теотихуакан. Языки? Одного смешения было бы мало, если они не смогли справиться с творениями рук этих людей. Тогда что же? Просто уничтожили, как это обычно делают боги? Не разрушать пирамиды, тянущиеся к небесам, а убить тех, кто строит такие пирамиды. Потоп, пожар, землетрясение… Или? Может, те люди всё-таки поднялись на небо с вершин своих пирамид, и сами стали богами? Или даже больше, чем богами – поднялись выше хвалёного тринадцатого неба, выше всего человеческого и божественного, стали богами богов? А я? Не этого ли я хочу, не к этому ли стремлюсь? Люди как боги – что в этом нового? Люди как люди – это тоже не то. Люди, которые больше, чем люди, и больше, чем боги. Возможно ли?
- Уэуэкойотль, собери архитекторов.
- Что угодно Моему Принцу?
- Принц желает достичь небес, - сказал я. – Сегодня же пусть начнут надстраивать мою пирамиду – расширят основание и сделают её выше. Я хочу, чтобы мой храм был выше Омейокана!
Мне показалось, или старик действительно с укоризной покачал головой, когда уходил? Хотя, не важно. Вот Ягуар, он доволен моим решением.
- Ты всё еще хочешь стать солнцем, Ягуар?
- Да, Кецалькоатль! С пятнами…
- Ну, так жди. Ты пойдёшь наверх следом за мной.
А по дороге я зайду в Тлалокан. Какое это по счету небо? Шочикецаль там не место, я поведу её выше!
- Не слишком ли долго будешь падать, Топильцин?
Это вернулся старик Уэуэкойотль. Вечно он чем-то недоволен.
- Кончай читать мои мысли, Почтенный Старый Койот.
- Боюсь, скоро так и случится. Мне просто нечего станет читать. Разве что мысли красавицы Шочикецаль и её божественного супруга. Но разве их мыслям место в твоей голове?
- Не говори глупостей, старик! Что ты знаешь о ней?
- А что о ней знаешь ты? Кроме того, как хороша она в любовных играх? Ты ведёшь себя, как мальчишка, а не как повелитель. И, уж тем более, не как бог.
- А ты!.. – Я задохнулся от негодования. Да как он смеет? Что с того, что он мне друг? Что он себе позволяет? – А ты ведешь себя, как отвратительный старый сплетник! Уйди, мне надо подумать!
- Да, тебе надо подумать, Кецалькоатль. Или – Иисус? Нет, теперь уже только Кецалькоатль. Подумай и об этом, пока мне ещё есть, что читать в твоей голове. Постарайся, чтобы и впредь мне было, что там прочесть…
- Вон!
Он ушёл. А я остался один. Человек? Бог? Иисус? Кецалькоатль?
Да, мой народ процветает. Народ-строитель, народ-создатель. Они благодарят меня за это, хотя… Ведь творят и строят они сами. И я здесь совершенно не при чём. Мой прошлый отец был плотником, я прошлый был наивным нищим пророком. Мой нынешний отец был властителем, владыкой, завоевателем. А я? Наивный, богатый… Даже не пророк. Изнеженный, напыщенный владыка, мечтающий в своей гордыне подняться до небес. Что делаю я среди этих людей, которые боготворят меня? Которые, собственно, и делают меня богом? Ничего. Разве что, не даю обрушиться на них гневу богов – обеспечиваю им дождь… О чём это я?!! Не даю обрушиться гневу богов? Дождь дарую? А на самом деле – просто занимаюсь любовью с богиней разврата, супругой бога дождя…
- А разве этого мало, милый?
Это снова она. И раздражение куда-то уходит. В конце-концов, я занимаюсь с ней любовью отнюдь не ради дождя. Уж о чём, о чём, а о дожде я при этом думаю меньше всего. А она?
- Я тоже не думаю о дожде, милый, - она престала называть меня "любовничком" уже при второй нашей встрече, так что теперь я "милый". Она зовёт меня, как хочет. Когда хочет. Как сейчас. - Мне он ни к чему, у меня муж – бог дождя. Так что давай не вспоминать об этом, милый.
И мы начинаем не вспоминать. И я забываю обо всём. А она?
Но уже через минуту я забываю об этой подлой мыслишке. Обо всём забываю. То есть, ни о чём не думаю.
Боюсь, Уэуэкойотль, в такие часы тебе ничего не удастся прочесть в моей голове. Нечего.
- Это ты только так думаешь, - бормотал про себя старый бог, рассматривая подготовленные уже проекты увеличения пирамиды Кецалькоатля.
***
- Что они делают? – спросил я у Ягуара.
Люди-ягуары ходили вокруг одной из хижин, рассыпая мелкий песок. Войти в хижину или выйти из неё, не оставив следа, было невозможно. Но зачем это?
- Кто в хижине-то? – спросил я снова, не услышав в ответ на свой первый вопрос ничего кроме молчания.
- Женщина.
- Вы что, на верность мужу её таким образом проверяете? – спросил я, заранее дивясь наивности этих людей – кто же пойдёт ночью к этой даме, если все уже видели рассыпанный песок вокруг хижины. Его и рассыпали-то почти все жители селения.
- Её муж не сомневается в её верности, Локи, - успокоил меня Ягуар, - Просто сегодня она принесла ему наследника, и надо узнать, кто же будет духом-двойником, духом-покровителем ребенка.
- И как это определят?
- Чьи следы утром найдут на песке, тот и станет науалем мальчика.
- Готов спорить, что отец сам оставит свои следы в этом песке. Обернётся ночью ягуаром, что у вас почти все могут, и будет топтаться до рассвета, затаптывая любые другие отпечатки. Если уж сын – ягуар, то и покровитель должен быть…
- Нет, отец, не будет вмешиваться.
- Ну, тогда это сделаешь ты, - раскусил я его хитрость. – Могу спорить, что науалем всего твоего народа являешься ты!
- Ты не так уж и не прав, Локи, но спорить не стоит, - ухмыльнулся Ягуар. – Я, конечно, не хочу терять своих подданных… Но здесь я не при чём. Следы появляются без моего участия.
- Но это всегда следы ягуара?
- Нет. И я этому рад. Иногда появляются даже человеческие следы.
Жители города тем временем закончили рассыпать песок, и разошлись по своим домам, по своим делам. Возле хижины оставались только я и Ягуар, да внутри – мать с новорождённым.
- Пойдём, - сказал Ягуар, - отпразднуем появление нового человека-ягуара. И не так уж важно, кто будет его духом-покровителем.
Это ему не важно. А мне ужас, как интересно.
Потом мы сидели во дворце, изукрашенном снаружи и изнутри изображениями моего пятнистого друга и его пятнистых же родственников. Но главным украшением были не картины и не барельефы, а местные женщины, прислуживавшие за столом своего татуированного владыки. Блюда были отменны, октли и пульке мы выпили намного больше положенных обычаем четырёх чашечек… Но если мне это нужно, то напоить меня невозможно. А я хотел узнать, кто же будет науалем новорождённого человека-ягуара. Просто хотел – и всё!
Слегка пошатываясь, я выбрался из затихшего дворца и побрёл в сторону хижины, где находился младенец со своей матерью. Вокруг было тихо и безлюдно, и беззверно, и безптично. Я обошёл вокруг хижины – никаких следов ещё не появилось. Устроившись поудобнее, я стал ждать. Луна была у меня за спиной, и хижина просматривалась, как на ладони.
Наверное, я был всё же пьян. Когда какая-то тень скользнула к хижине с новорождённым, я, как мог осторожно, двинулся туда же. Лунный свет лунным светом, а мне хотелось поближе рассмотреть этого… науаля. Духа, значит, двойника.
А возле хижины обнаружилась здоровенная змея. И судя по её наглой морде, собиралась заползти внутрь. И никому она не собиралась покровительствовать – она собиралась ужинать. Причём, судя не только по морде, но и по прочим размерам, в этот шнурок влезет не только младенец, но и его мамаша.
Здесь все меня зовут бледным лицом. Но сейчас я почувствовал, что бледнею на самом деле. Интересно, что бы они сказали, если бы увидели цвет моего лица в этот момент… Да ещё и при лунном свете.
Таких змей я никогда раньше не видел, хотя наслышан уже о них предостаточно. Мой собственный сын Ёрмунганд, и тот бы, наверное, с уважением посмотрел на эту верёвку кожаную, а ведь его называют Мировым Змеем… Хотя, конечно, у страха глаза велики, но в тот момент мне показалось, что этот червяк вполне может сравниться с моим пресмыкающимся отпрыском.
А эта гадина между тем не спешила. Её тело медленно потекло к дверному проёму. Вот голова уже у границы рассыпанного песка… Чудовищная шея поднялась над землей, как мне показалось, на два человеческих роста, а в дверном проёме я увидел женщину. Она смотрела на сжимающуюся в пружину змею, готовую бросить всю свою холодную и непобедимую мощь внутрь хижины. А в хижине не было ни окон, ни другого входа. Что за дурацкая архитектура! – подумал я ещё.
А змея всё медлила, как бы наслаждаясь ужасом и беспомощностью своей будущей жертвы. Вот ещё немного, и она прыгнет.
И тут женщина изменилась. В дверном проёме щерила клыки и рычала молодая сильна кошка, готовая защищать своего детёныша… Но и змея, и кошка понимали, что это бесполезно. Женщина с тем же успехом могла и не менять свой облик… А змея всё ещё медлила.
И тогда я пошёл к ней. Нарочито шумно, не таясь. И пружина распрямилась. В мою сторону. Как я того и ожидал… Но, чтобы так… Тупая морда ударила мне в грудь, как молот Тора… Хотя нет, сам огнебородый громовержец-ас позавидовал бы такой мощи. Но что такое мощь против слабости? Мне даже удалось сохранить в целости ребра после этого удара – спасибо урокам лучших бойцов Индии и Поднебесной империи. Никогда не противься мощи, не отвечай на жёсткость жёсткостью, не…
- А-а!..
Это я закричал. После этого "а-а!.." я уже ничего сказать не мог. Не отвечай на жёсткость жёсткостью… Посмотрел бы я на вас, попади вы в такой переплёт! И, как мне показалось, каменные кольца оплели моё тело. Там, под змеиной кожей были не мускулы, а жернова, и какой-то чудовищной силы механизмы, которые… Я расслабился, насколько мог, насколько это можно было назвать расслаблением. Я проклинал тот день, когда решил отправиться в этот дурацкий мир, где я лишён своей божественной силы. Что я здесь делаю? Я чувствовал, как трещат мои кости, как… Потом я перестал подавать признаки жизни. Не дышал, не двигался. Это очень трудно – не дышать и не двигаться столько времени. Но мне это было раз плюнуть, потому что ни шелохнуться, ни вдохнуть я просто не мог…
А потом началось самое интересное – эта тварь начала меня заглатывать. Кто бы мог подумать, что я так свободно пройду через эту глотку. Прошёл. Если б вы только знали, какой это ужас – её желудочные соки и сам её желудок. Переваривать она меня начала на ходу… Или на ползу? Уж и не знаю, как это правильно назвать. Вас удивляет, что я ещё жив? Ну, не забывайте, что я всё-таки бог… Хотя, меня это тоже удивляло. Мне было ужасно неудобно. С одной стороны чувствуешь каждую кочку, по которой этот шнурок волочится, а с другой – этот шнурок изо всех своих неслабых физиологических способностей потихоньку расщепляет меня на мельчайшие составляющие, которые кто-то из древних эллинов назвал атомами.
Да, всё-таки я был не совсем человеком, даже сейчас. Я начал выходить потихоньку из себя, а потом и из того расслабленного состояния, которое противопоставил этой ползучей дуре с каменными мышцами. Изнутри она оказалась не настолько уж и каменной. Да, уж… Я вспомнил, что мне рассказывал Кришна про подобный случай из своей жизни. Я ему тогда ещё не поверил… Но теперь я сделал то же, что и он когда-то, если конечно верить ему на слово. Нет, я не стал расти внутри змеи, и Кришна этого не делал – не верьте глупым сказкам. Он просто напрягся и распрямился. И действительно порвал змею изнутри, но не вдоль, как врут некоторые, а поперёк, если это можно так назвать. Я сделал то же самое. Так сказать, стал ей поперек горла, или, если точнее, то поперёк желудка. Изнутри она была не такой уж и каменной, да и я был не совсем всё же человеком…
А потом я почувствовал ветерок на лице, будто обожжённом кислотой. А потом я уже ничего не чувствовал…
Хоть и не совсем, но я всё же был теперь человеком.
***
- Знаешь, Ягуар, - сказал я, придя в себя, - похоже, у твоего народа родился герой.
- С чего это ты взял, Локи?
- Ну, у олимпийских богов…
- У каких?
- Ну, там, где я раньше жил, богов зовут олимпийцами, потому что они живут на горе Олимп. Так вот, эти боги очень друг друга не любят, хотя почти все являются родственниками. Ну, и как положено небожителям, олимпийцы-мужики иногда посещают земных красавиц, а от этого рождаются герои. А супруги и прочие родственницы олимпийских кобелей подобных вещей не поощряют, поэтому насылают на героических матерей и на самих героев чудищ разных. К Гераклу, например, Гера двух змей подослала.
- И что?
- Он их задушил и стал величайшим героем Эллады. А потом – богом. Правда, плохо повлияло на ребёнка раннее знакомство с пресмыкающимися – заикаться он не стал, конечно, но мозги всё равно у него набекрень после того случая.
- Так ты думаешь, мальчишка будет героем? Или дурачком заикающимся?
- Героем, конечно! Чтобы после такого приключения на самой заре жизни и не стать героем – это кем же надо быть?
- А потом, значит, богом? После смерти?
- Вместо смерти… Хотя, это уж как повезёт.
- Да, ты прав. Если повезёт, то не станет он никаким богом.
Похоже, Ягуар о чём-то серьёзно задумался, так что обо мне забыл. Ну и пёс с ним, с рожей кошачьей! Задумался он, видите ли!
Ягуар вышел, а я остался один в своих покоях. Со всех сторон на меня таращились каменные рожи пятнистых кошек. Упорно так таращились, не мигая. А что ж вы хотите? Они же каменные, с чего бы им мигать? Я подмигнул одной из каменных рож, которая, как мне показалось, смотрела на меня пристальнее других, и принялся за еду. Еда была прямо у моего ложа, и там же стоял кувшинчик с октли. С него-то я и начал. Потому что это Геракл может не начать заикаться после подобного приключения, на то он и герой. А вот меня до сих пор трясло. Когда трясти перестало, я принялся за мясо, за лепёшки их маисовые, фрукты-овощи разные. А на десерт – напиток богов. Шоколотль. Почему ни один из богов Старого Света не додумался создать какао? А местные вот догадались…
- Разреши, повелитель?
В дверях стояла женщина с младенцем. Та самая. С тем самым.
- Заходи, угощайся.
Я был в совершенно блаженном состоянии. Я чувствовал себя героем, более того – богом. Моё изрядно помятое тело, разогретое октли и заполненное горячим шоколадом (мне его так удобнее называть), снова обретало свои, как мне уже казалось, утраченные функции. Я шевелил руками, ногами, и в первую очередь и с наибольшим удовольствием – челюстями. Приятно поглощать пищу, после того, как сам чуть не стал чьим-то ранним завтраком. А ещё я молол языком. Нёс всякую чушь.
- Заходи, заходи, красавица! И не стоит благодарностей! А где твой счастливый супруг? Ну, и как назвали мальчика? Что там потом сделали с той змеёй, точнее, с тем, что от неё осталось, точнее, с тем, что я от неё оставил, точнее… А мальчишка-то героем будет! Я так Ягуару и сказал. А ты смелая, однако. Веревку эту переросшую напугала. А у вас все могут оборачиваться? И все только ягуарами? Да, извини, что я вам обряд опознания науаля новорожденному испортил. Небось, на песке вокруг хижины и следов-то никаких не осталось?
- Следы остались, - сказала она и почему-то потупилась.
- Да? И чьи? Что-то я там никого не видел!
- Твои следы, белый лицом.
- Это как же я умудрился? – удивился я.
- А когда змея тебя скрутила, вы у самого края были. Ты рукой-то песок и задел, господин. Там отпечаток твоей ладони. Мой муж – гончар. Он наполнил отпечаток жидкой глиной, и теперь слепок с твоей руки в изголовье его колыбели, - она кивнула на ребёнка, мирно спавшего у неё на руках.
Мне не очень понравилась эта идея со слепком ладони – напомнила посмертные маски, - но промолчал по этому поводу.
- Так я его науаль, получается? – я тоже кивнул на мальчишку.
- Да, господин.
- Дух-двойник и покровитель? А что требуется от духа?
- Ничего. Просто теперь твоя сила будет хранить мальчика. И… Позволь ему дать твоё имя?
- Какое из них?.. То есть, пожалуйста, конечно.
Я был не против. Когда мальчишка вырастет, одним из его имён будет Локи. И, конечно, он будет героем. А кем ещё ему быть с таким именем и таким духом-покровителем? Героем ему теперь быть!
Благодарная мать чмокнула меня в щёку и убежала, а через некоторое время вернулся Ягуар.
- Слушай, мой татуированный друг, а что я теперь должен делать в качестве науаля?
- Для начала – научиться самостоятельно вставать с постели и справлять свои нужды без посторонней помощи.
Этим он меня уел. Есть сам я ещё кое-как мог, а пить я и сейчас мог ещё как. А вот справлять свои нужды, как он это назвал…
- Ладно, а потом?
- А всё.
- Что, на этом моё покровительство заканчивается? Даже обидно. Я-то думал, что помогу парню.
- А ты и поможешь. Даже знать об этом не будешь, а помогать будешь постоянно.
- Здорово, конечно, но хотелось бы делать это сознательно. Хотя, мало ли в чём ему моя помощь будет нужна? Может, мне и впрямь лучше не знать, как я ему помогаю?
- Да, лучше тебе и не знать, и не особенно думать об этом. Да и какие ещё подвиги будет совершать этот герой…
- За это не волнуйся! С таким духом-покровителем, как я…
- Вот это меня и волнует.
Трепло татуированное! Не нравится ему такой дух-покровитель! Да где ж ты лучшего найдёшь? Нет лучше меня! Я ему так и сказал:
- Лучше меня нет!
- И я про то же, - сказал этот хам. – Может, лучше уж, если совсем нет, чем ты? Или лучше, если тебя нет?
А сам ухмыляется, рожа татуированная. Думает, раз я встать не могу, то ему всё можно. В общем, я в него лепешкой запустил. И попал. Приятно так на душе сразу стало. Я-то больной, у кого на меня рука поднимется? Я много чем ещё в него запустил. Мне было весело. Я – дух-покровитель! Вот я и устроил ему буйство духов. Полтергейст, на каком-то из языков Старого Света.
22
Пирамида росла. Моя пирамида. Памятник моей непомерной гордыне. Я не показывал её Шочикецаль – мы никогда не выходили с ней из дворца, когда она была у меня, а бывала она у меня всё чаще. И не только с ней я не выходил из своих покоев – я вообще почти из них не выходил. Разве что, затем, чтобы взглянуть, как идёт строительство. А оно шло полным ходом. Тысячи людей с помощью каких-то примитивных приспособлений на уровне рычага и каната, поднимали, перетаскивали, устанавливали друг на друга гигантские каменные глыбы. Памятник моей гордыне? Нет! Памятник человеческому величию! Вот что это такое! А когда я доберусь до здешних богов… Боюсь, мои отношения с ними будут не настолько теплы, как с Шочикецаль, но пусть она останется исключением. А что останется после них? После этих богов, исключением из которых я хочу оставить одну лишь богиню с прекрасным именем – Цветочное Перо? Что останется после них? Разве что дурная память о чудовищных жертвоприношениях этим кровожадным уродам. А люди – они оставят после себя этот памятник своему величию…
- Памятник твоей гордыне, Кецалькоатль?
Старик, как всегда, появился неожиданно.
- Я говорил вслух?
- Нет.
Улыбается. Старый проныра. Почтенный койот.
- Зачем ты пришёл? Я не звал тебя!
- Твоей гордыне даже не надо памятников, Мой Принц, она и так достигает небес.
Признаюсь, он заставил меня смутиться. Что это со мной, в самом деле?
- Извини. Похоже, власть портит меня.
- Особенно, если вспомнить, что ты вообще-то и не властвуешь.
- Это ещё почему? – у меня по спине пробежал холодок. Мелкими такими, осторожными шажками – не сразу и услышишь. Как убийца к жертве, как охотник. Уйди, холод, я не боюсь! Но почему это старик сказал, что я не властвую?
Он объяснил.
- Делами военными занимается Ягуар. Строительством, искусством, религией, налогами, хозяйством, календарем – я. Ты же принимаешь почести и восхваления, как лучший из владык, ни в чём не мешая тем, кто справляется с делами лучше тебя. Ну, разве что, дождь нам обеспечиваешь.
Я вспыхнул. Неудобно быть "белым лицом" среди смуглых до красноты подданных. Но чего же я стыжусь?
- В самом деле, чего тебе стыдиться? Твой народ доволен и счастлив, твои враги боятся тебя.
- У меня есть враги?
- Неужели ты думал, что проведя несколько облав на жрецов, выселив их из всех городов и селений, ты окончательно избавился от прежней религии? Ты и сам боишься заявить народу, что нет других богов кроме тебя – как бы они не отправили тебя к этим самым другим богам, которых кроме тебя нет. Любовь к владыке, она и есть любовь к владыке, а вера в богов есть вера в богов. Правда, теперь вместо людей на алтари ложатся цветы… Но ведь главное не в этом, а в том, что на алтари всё ещё ложится что-то.
- А если запретить? – спросил я, сам удивившись глупости своего вопроса.
- А ты не боишься гнева?
- Народа, избавленного от ненужных богов?
- Нет. Ненужных богов, лишенных народа и жертв. Боги многое могут.
Боги могут многое, говоришь? А я? Я ведь тоже бог. Был…
- Мне нужны жрецы, Уэуэкойотль.
- Ты хочешь вернуть этих кастратов ко дворцу, Мой Принц Кецалькоатль? – старик пклонился, всем своим согнутым видом изображая удивление.
- Нет, мне нужны новые жрецы. Мои жрецы. Говоришь, люди любят меня? А ведь моё имя – Кецалькоатль, имя бога. Пусть же будет новая религия – о едином и справдливом боге. Добром и мудром. Который, как лучший из владык, не мешает делать свои дела тем, кто умеет делать эти дела лучше него. Пусть остальные боги, во всём их множестве и разнообразии, станут нечистью, с которой и будет бороться единственный бог, бог-творец, бог-податель благ. Пусть этого бога зовут Кецалькоатлем. А кому из нас будет принадлежать это имя, мы с моим небесным тёзкой разберёмся сами.
- Единственный бог? Который вберёт в себя всё лучшее от других богов? И множество врагов – мелкой нечисти, которая тоже была когда-то богами?
- Нет! - вдруг решил я. - Единственный бог-создатель и один единственный его тёмный враг, который вберёт в себя всё худшее от всех иных богов. Чтобы люди верили в доброе, им надо, чтобы рядом было что-то злое. Тьма рядом со светом. Но если этого тёмного будет много, пусть и мелкого… Поэтому тёмный бог, враг бога светлого и враг рода человеческого должен быть один. Пусть он будет кровожаден и жесток, пусть будет коварен и даже достаточно силён, чтобы противиться светлому богу. Я думаю, что выбирать между светлым и тёмным людям будет легче, чем между множеством тёмного и одним светлым. Очень просто – либо светлое, либо тёмное, либо доброе, либо злое. Думаю, я знаю, что выберут люди.
- А потом?
- А потом? Останется только светлое. И бог уже будет не нужен. Ни светлый, ни тёмный, никакой. Будут люди. Светлые.
- Это красиво, наверное, но осуществимо ли?
- Не знаю. Но попробую. Ещё раз.
Похоже, Уэуэкойотля не удивил мой "ещё раз". Да его вообще ничто не удивляет. А зачем он, кстати, приходил?
- Новые жрецы, Мой Принц. Прежде, чем стать жрецами, им, наверное, надо поговорить с олицетворением бога на земле. И пусть это олицетворение – или пророк? или даже сам бог? – лично посвятит их в сан.
Мы со стариком долго смотрели друг другу в глаза. Это хорошо, что всё-таки друг другу. Похоже, он читает не только мысли, которые я думаю сейчас, но и те, что я ещё только подумаю завтра.
- Ну, и каков обряд посвящения? – спросил я после длительного молчания. – Ты, наверное, всё уже продумал до мелочей? И речь мне подготовил, небось?
- Только набросал, - заявил он, не отводя глаз. – Прочтёшь?
- Лучше расскажи. Ваша письменность даже сейчас слишком сложна для меня, как бы ты ни старался забить её мне в голову.
И он начал рассказывать. И как будет выглядеть обряд посвящения, и что я должен буду делать и говорить… Я глянул в сторону своей пирамиды. Памятник моему величию? Нет, именно гордыне. Бог, от которого ничего не зависит, рядом с которым всё идёт само собой, проходя мимо него. Разве не этого я хотел? Чтобы от богов ничего не зависело? Чтобы люди верили в себя и обходились без них? Чем же я недоволен теперь, когда я – бог, ну, пусть для них олицетворение бога на земле, и от меня ничего не зависит? Я ведь хотел, чтобы было так! Чтобы люди сами… Но почему-то именно сейчас я вспоминаю, что я всё же бог, пусть и против воли, пусть и не совсем бог сейчас и здесь, в этом всё ещё чужом мне мире, но – бог! И от меня ничего не зависит…
Я посмотрел на Уэуэкойотля. Тоже ведь бог. Но чем-то занят, что-то делает. От него зависит многое, в том числе и я. Но зависит не как от бога, а как от человека. И я завидую. Пытаюсь подавить в себе это гадкое чувство, но не могу. Завидую. И завишу…
- А ты не завидуй, Кецалькоатль. Ты гордись собой. И мной гордись – как учеником своим. Ведь именно ты научил меня этому – быть человеком, от которого многое зависит. Быть человеком. Прикажешь подготовить зал к обряду посвящения?
- Да, прикажу. И ещё. Надо будет провести потом публичное посвящение. На вершине одной из пирамид. Пусть люди привыкают к новой вере.
- Конечно. Я подумал об этом. Но сначала жрецы должны встретиться с тобой лично.
- Начинайте приготовления. И дай мне мою речь. Я прочитаю. Ничего-ничего! Сам прочитаю. Не зря же ты вбивал мне в голову все эти закорючки. Ты был хорошим учителем… ученик.
И я пошёл учить свою речь. Бог, от которого ничего не зависит.
***
Тринадцать новых жрецов-тламакаски вышли сегодня из моего дворца. Завтра они предстанут перед народом. Жрецы одного единственного бога, не требующего жертв и не вмешивающегося в их жизнь. Впрочем, об этом им знать не обязательно, для них Кецалькоатль – бог-творец, бог-благодетель, покровитель искусств и ремёсел, владыка и покровитель владык, герой, борющийся с тёмным и злым. На роль тёмного и злого мы с Уэуэкойотлем решили отрядить Тескатлипоку, не зря же его имя значит Дымящееся Зеркало. Кто знает границу между добром и злом? Они похожи так, будто одно является зеркальным отражением другого – вроде то же самое, но наоборот. А тут ещё зеркало – дымящееся. Меня это навело на мысли о запахе серы, который являлся непременным атрибутом слуг дьявола. Так что быть тебе, Тескатлипока, тёмным антиподом светлого бога Кецалькоатля. Осталось с самим Кецалькоатлем – тёзкой моим – разобраться, кто же из нас будет этим единственным богом. Он-то, конечно, будет возражать, но…
- А я не буду возражать, Кецалькоатль.
Каменная маска на одной из стен ожила. Понимаю, почему некоторые религии запрещают изображать бога – на картинах, иконах, в камне и мраморе… А вдруг оживёт изображение? Надо бы и здесь… Хотя, поздно уже. Ну, здравствуй, Пернатый Змей. Надо нам с тобой поговорить, и тут уж ничего не скажешь.
- Если не секрет, почему ты не будешь возражать против новой веры и меня?
- Ты забываешь, чужак, что ты здесь – человек. А бог здесь всё-таки я. Я и мои братья, ну и ещё всякие разные, которые мало что значат, большинство из которых, как ты это называешь, не более, чем нечисть. Разве что, Тлалок, да ещё Тонатиу, остальные же… Пыль под ногами. Грязь. Нечисть, одним словом. Ну да ты и сам должен знать, не вчера родился. А почему я не буду против? Я не люблю своих братьев. И прочих местных богов не люблю. Я не прочь оказаться единственным богом. И ведь что интересно – оказалось, что не только смертные зависят от нас, но и мы от них. Ты только-только привнёс новую религию, семена ещё не проросли, не пустили корней, а мой братец, владыка ободранных Шипе-Тотек, чуть не кидается на всех с голодухи. И дело не в том, что стало мало жертв…
- Мало? Я думал их вообще не стало.
- Наивный! Вокруг государства тольтеков, которым ты правишь, есть и другие племена, народы, даже государства. Да и у тебя кое-где до сих пор живы прежние тламакаски, которые изо всех сил готовят себе смену. Например, тот же Кецалькоатль-Тлалок-тламакаски. Вокруг него уже целая армия, а ты об этом даже не знаешь.
- Теперь знаю. Может, ты ещё подскажешь, где он со своей армией? Ты ведь должен быть в этом заинтересован, раз уж не любишь местных богов.
- Я и заинтересован. И подскажу, конечно. В прежней столице твоей империи – Кулуакане. Где ж ещё пробовать восстановить старые порядки, как не в старой столице?
- В самом деле… Ягуар!
Во дворце была шикарная акустическая система, позволяющая мне вызвать любого моего подчинённого. Причём, ряд рычагов, приводимых в движение лёгким прикосновением руки, позволял полностью перекрыть эти слуховые каналы изнутри, так что мои подчинённые слышали меня только тогда, когда я этого хотел. Надеюсь… Ну, кроме разве что Уэуэкойотля, который слышал всё, даже то, чего я не говорил. Но это отдельный вопрос.
Буквально через несколько секунд Ягуар стоял передо мной. Я ещё глянул невольно на каменную маску, с которой только что разговаривал, но камень снова был камнем, хоть и искусно обработанным. Ягуар тоже покосился в ту сторону и ухмыльнулся.
- Ищешь свои черты? – спросил он.
- А разве я их терял?
Ухмыляется. Видно, неплохо проводил время, пока я тут один на один с богом беседую. С настоящим богом.
- Что тебе известно о Кецалькоатле-Тлалоке-тламакаски? – спрашиваю я, чуть не спотыкаясь языком на этом названии. Ох уж мне эти традиции! Ох уж эти звания! И каждый жрец тебе кецалькоатль, и каждый тебе тламакаски, да ещё и имя того бога, которому служит – туда же. Попробуй-ка, выговори. Но у меня, кажется, получилось это, и я вздохнул с облегчением. Где ты имя, похожее на вздох? Как ты хоть звучало? Одни кецалькоатли на уме. А что на уме, то и на языке… - Ну?
- Их много было.
- Последнем. Верховном.
- А что о нём может быть известно? Не поймали его. Всех остальных поймали, а верховного тлалока-тламакаски не поймали.
- И почему я об этом не знаю?
- Как не знаешь? – ухмыляется. – Не спроста же ты о нём спрашиваешь! Значит, знаешь!
- Значит, теперь знаю! Почему я не знал этого раньше?
- А как ты узнал это теперь? – ухмыляясь, спросил он, но увидев на моём лице что-то нехорошее, ухмылку спрятал. – Не хотел тебя расстраивать. Всё-таки культ Тлалока один из самых распространённых. И Уэуэкойотль решил, что тебя это не порадует. Вот мы и решили…
- А теперь слушай, что решил я! Бери своих воинов-ягуаров, и кого хочешь ещё. У тебя манёвры, учения, что угодно. Во время этих манёвров вы должны оказаться в Кулуакане. Как только поймаете Кецалькоатля-Тлалока-тламакаски, учения закончены. Он вроде бы занят подготовкой смены себе, и там у него целая армия. Ты знаешь, что делать. И кровь мне не нужна!
- Я тебе цветы принесу из Кулуакана, Мой Принц! А откуда у тебя…
- От верблюда!
- Это что?
- Это кто, - говорю. – Это имя моего лучшего шпиона. – А что я ему должен был сказать, если здесь верблюдов никогда не было? Откуда им взяться здесь? – Ты ещё здесь?
Нет его уже здесь. Я бы не удивился, если бы он был уже в Кулуакане. Хотя, это я шучу.
Я вновь уставился на маску на стене, с которой разговаривал. Молчит. Состроила каменную рожу, будто…
- А я здесь!
Я вздрогнул. А на меня ухмыляясь, светясь ясным солнышком, скалится рожа Пернатого Змея с другой фрески. Шутник! Столкнуть бы тебя с Локи, вот смеху-то было бы! Он до таких детских шуток не любитель, он шутит от души.
- Ты решил не терять времени? – спросил меня змей с фрески.
- Я и так потерял его достаточно. А ты так и не ответил, почему же ты всё-таки не против новой религии?
- Как же не ответил? Разве не понятно? Из всех кецалькоатлей, что здесь есть, лишь я один действительно бог. А ты… Ты здесь чужак и человек. А бог – я. И я не против, если я буду единственным богом не только среди всех местных кецалькоатлей, но и среди всех местных богов. Я очень не люблю своих братьев, и ты их тоже не любишь. И ты помогаешь мне. Оказалось, что мне, как богу, нужна не столько кровь, сколько вера смертных. Ею, оказывается, тоже можно кормиться. А люди молятся не богу, они молятся его имени. А имя у нас с тобой – одно на двоих. Моё имя. Так что я не против. Пусть люди верят в единого и единственного Кецалькоатля. Продолжай.
И камень снова стал просто камнем.
Вот так-то. Думал, что кидаю камни в чужой огород, а оказалось, что моими руками каштаны из огня тягают. А брошенные камни – мне же, да по голове.
Единственный бог Кецалькоатль. Но ведь люди верят в меня! В меня, не в него… А, может, так даже лучше? Пусть люди верят в меня, а он питается этой верой. Он ведь не будет вмешиваться в их жизнь, не будет требовать их смертей. Люди сами по себе, бог сам по себе. Они верят, он питается, никто никому не мешает. А я? Что мне не хватает? Ведь я же хотел, чтобы боги не вмешивались… Но ведь я и сам бог! Может, в этом причина? Я был богом, если точнее. И я хочу быть богом – вот в чём дело. Я изменился. Я давно уже не… Не Иисус. Я – Кецалькоатль!
Но видно, ещё не время спорить за имя. Имя пока будем делить на двоих, Кецалькоатль. А вот кто из нас, из кецалькоатлей, единственный бог, это мы ещё посмотрим.
***
- Приветствую тебя в Тлаускальпантекутлане, брат Тескатлипока.
Кецалькоатль был благодушен и весел. Он был даже рад своему брату. О чём там говорил земной тёзка? О тёмном владыке – антиподе светлого Кецалькоатля, который будет способствовать своей тёмной деятельностью привлечению смертных к культу божества светлого. Ну, что ж, антипод, способствуй. Приветствую тебя на своём небе, мой тёмный брат, мой чёрный брат. А меня не зря называют Белым Тескатлипокой. Белое и чёрное. Какой контраст!
- Приветствую и тебя в Тлаускальпантекутлане, брат Кецалькоатль. С чего это ты дал четвёртому небу одно из своих имён?
- А почему бы и нет? – переспросил Кецалькоатль, он же Белый Тескатлипока, он же Тлаускальпантекутли, он же… Долго перечислять имена бога. Много их у него. Только бог – один. Кецалькоатль аж зажмурился от удовольствия при этой мысли. Бог один. Но об этом он не сказал Тескатлипоке, да тот не об этом его и спрашивал. А о чём? Ах, о небе! Почему же он дал четвёртому небу свое имя? – А почему бы и нет? Даёшь каждому богу отдельное небо!
- Ага, и всем смертным – общую землю. А если не хватит на нас на всех тринадцати небес?
- Есть ещё Миктлан – целых девять уровней.
- Думаешь, Миктлантекутли согласится с этим? Ты-то его знаешь, бывал у него.
- Да… Неприятное воспоминание. Еле кости унёс, а потом еле их срастил. И чья это была идея – извести всех смертных до единого? Пришлось создавать новых. А где материал? В Миктлане. У Миктлантекутли… Нет, Миктлантекутли не согласится. Он вообще неохотно делится тем, что к нему попало. Даже кости умерших пришлось у него красть.
- Ага, красть! А богом воров смертные после этого считают меня? Почему мне достается всякое отребье людское?
- Ну, ты ведь Чёрный Тескатлипока. Кому как ни тебе заведовать тёмными делами?
- А ты и рад на меня все грехи списать, всех собак повесить!
- Хочешь октли? – спросил Кецалькоатль у брата, желая оборвать его гневную тираду.
- Пьянящий напиток смертных? Я предпочёл бы…
- Я знаю. Это как раз то, что ты бы предпочёл. Принесённый в жертву был пьянее пьяного, так что ни сразу и разберёшь, чего больше было в его жилах – напитка из агавы, любимого творения Патекатля и Майяуэль, или всё же крови.
- Ну, тогда дай!
Тескатлипока пил жадно, стараясь не пролить ни капли.
- Ты так давно не получал жертв, брат?
- От них дождёшься, - сказал Тескатлипока после сытой отрыжки. – Вот ты, брат, ты ведь покровитель жрецов, всех этих тламакаски, паба, и как они там ещё зовутся. Где жертвы? О чём они думают? И почему они думают, вместо того, чтобы делать? Они что, позабыли собственные обычаи? Вековые традиции?
- А ты не забыл, братец, - вкрадчиво спросил Кецалькоатль, - кого ты пустил в наш мир? Не забыл о бледнолицых чужаках, не любящих человеческих жертв, и со странной любовью относящихся к смертным? Это хорошо, что здесь, где живёт большинство смертных нашего мира, сейчас только один из них. Это хорошо, что второй из них, которому ты, кстати проиграл наш мир, сейчас неизвестно где – может его уже и нет. Это хорошо, что они не взялись за нас вдвоём – мало ли, что у них тогда могло бы получиться.
- Так может второй тот и сдох давно? Он же тут никто – ни ему крови, ни ему веры…
- Веры? Что ты знаешь об этом?
Тескатлипока посмотрел на брата с удивлением.
- Как понимать, что я знаю об этом? Нет веры – кто ж из смертных станет лить кровь в честь бога? Они же делают это лишь потому, что верят – в тебя, в меня, в Тлалока…
- Я понял твои мысли, можешь не продолжать, - Кецалькоатль подавил желание облегчённо вздохнуть. Нет, этот тёмный дурень не догадался о том, что кровь-то как раз не главное, что главное – вера. А это главное – что он не догадался. Пусть питается кровью. Дурень. Тёмный.
- Тебе, я вижу, мало крови, брат?
- А у тебя ещё есть? – поспешно спросил Тескатлипока.
- Есть. Что есть, то есть. Есть, что есть, есть, что пить. Пей, мне не жалко. В Кулуакане Кецалькоатль-Тлалок-тламакаски успел-таки принести последние жертвы. Так что это – твоя доля. Ты ведь у нас олицетворение ицтли - жертвенного ножа? Именно ими они и дрались… Шипе-Тотек, тот свою долю сразу вылакал, тебя не было… Где ты, кстати, был?
- Да вот искал нашего левшу. Братца…
- И что?
- И ничего. Как в воду канул.
- Спросил бы у Тласольтеотль.
- Пожирательница грязи сама его ищет. Хочет. По-моему, Уицилопочтли что-то замышляет… Это тоже мне?
- Вообще-то, это моя часть. Но если хочешь – пей, я сыт.
- На стороне чего-то съел?
- Почему же на стороне? Там же, всё там же…
- Это какова ж твоя доля, по сравнению с моей!
- Да - и с Тлалоком, которому была обращена эта конкретная жертва, и с Шипе-Тотеком, богом жертв, и с тобой – жертвенным ножом. Всё-таки я – бог жрецов. Тех, кто помнит о богах, тех, кто держат в руках ножи, тех, кто вырывает сердца жертв и сдирает с жертв кожу… Хотя, это не главное.
- Ну, не скажи! Я бы с тобой поменялся!
- Да только вот я бы с тобой не стал. Всё съел?
- Тут ещё осталось…
- Забери с собой. И давно ты не видел нашего левшу?
- Да уж давненько… Даже не помню. Затевает он что-то!
- Ну, и пёс с ним! Хотя, я его, пожалуй, тоже поищу. А ты пока ступай, брат. Я отдохнуть хочу. Но если что – заходи.
Ушёл. Тёмный совсем, глупый, недалёкий. Кровь ему нужна. А что нужно светлому богу Кецалькоатлю? Вера. Цветочки на алтарях - это тоже вера. Так что пусть будут цветочки. А братья-кровососы? Да пусть подохнут с голоду! Сами ведь не поймут, что цветочки, это тоже жертвы. Не поймут. Не стоит и подсказывать.
Где же всё-таки Уицилопочтли? Как там говорил мой бледнокожий тёзка на земле? Он выбрал Тескатлипоку в олицетворение моей тёмной противоположности, потому что тот зовётся Дымящимся Зеркалом. Зло – то же добро, только с точностью до наоборот. Вроде всё то же самое, только глядь – а правая рука стала левой… Левой… Не подумал ты об этом, чужак-человек. Если Тескатлипока всего лишь зеркало, то отражение – это Уицилопочтли. С точностью до наоборот. Ещё одна тёмная противоположность? Не много ли – два тёмных начала против одного светлого? И ведь уже ничего не изменишь – обучены новые жрецы, написаны новые кодексы, укореняется новая вера. И при всём при том забыли, что есть ещё одно тёмное начало – Уицилопочтли. Где он только, этот левша? Растуды его налево! Что ж ты задумал, братец?
А может, не стоит волноваться? Может сдох от голода без свежей кровушки? Да нет, не таков ты, братец. Что ты там болтал о новом народе, о новой крови? Что-то болтал. Новая кровь, вот, что тебе надо. Новая или старая, она ведь одинаково красная, одинаково сытная. Только новую будут лить новые жрецы нового народа. Жрецы единого и единственного бога… Уицилопочтли? Нет, брат, не пойдёт! Не бывает так, чтобы два бога были едиными и единственными. Едиными – бывает, а вот единственными… Единственный только один, и буду им только я. Надо бы поговорить об этом с бледнолицым чужаком, чтобы он что-нибудь придумал по этому поводу. От нашего левши ведь всего можно ожидать, даже того, чего и не ждёшь вовсе…
Столько волнений, что тянет на красненькую. А всё Тескатлипоке отдал на радостях. Зря. Ну да ничего! Мало что ли у меня жрецов? Не одними цветочками сыт Пернатый Змей. Вот этому тламакаски, из старых, проверенных, пошлю-ка сон о том, что нужна мне кровь. Нужна, нужна, дружок, не сомневайся!
Уж своих-то жрецов я не сдам. Тлалока, Тонатиу – пожалуйста, бледный мой тёзка, лови их на здоровье. А мои мне самому нужны. Вот так-то. Кесарю – кесарево, а богу богово… Тьфу! Откуда это? Какие у тебя, однако, тёзка, мысли интересные хранятся под бледной кожей, за синими глазами. Богу – богово, а земному владыке – земное? Это правильно. Так и надо.
23
Нас всех зовут Тескатлипоками. Самого Тескатлипоку – Чёрным, меня – Белым, Шипе-Тотека – Красным.. Но всех – Тескатлипоками. Зеркала, значит, дымящиеся. И только Уицилопочтли… Такой же, как и мы, но с точностью наоборот. Отражённый в трёх зеркалах. Близнец. Брат. Сволочь левосторонняя! Всё у него не как у других. Левша… В трёх зеркалах… Где ты, божественный гермафродит Ометеотль, наш отец, наша мать, наш создатель? Сколько было близнецов, творец, ушедший в себя, исчезнувший в себе, оставивший после себя лишь пустое тринадцатое небо? Сколько было детей? Четверо? Или всё-таки трое? Откуда же тогда взялся Уицилопочтли, левша, отражение трёх одноликих зеркал?
Сколько же нас было? Трое? Четверо?
И что я так волнуюсь из-за этого?
А может, не никаких близнецов? Был только один. И три отражения, похожие на него с точностью до наоборот…
Нет!
Всё. Я хочу крови.
***
- Опять единственный бог, как антитеза всеобщему злу? Он не оригинален в своих идеях, я погляжу. Никак не поймёт, что нет антитез злу всеобщему именно потому, что оно всеобще. И опять идёт по своим следам.
- Он шёл вперёд, Мом.
- Шёл бы он в зад со своей детской философией! Он не понимал когда-то, что добро должно быть с кулаками, и в раскрытые ладони ему вбили гвозди. Теперь он понял, что добро должно быть с кулаками, но не понял, что кулаки - это уже зло. Добро должно быть со злом – вот чего он не хотел и не мог понять. Злое добро – вот идеал. Зло – оно хоть доброе, хоть злое – он зло. Доброе добро – тоже зло, потому что ничего хорошего не несёт, потому что само - лишь почва для зла.
- А злое добро – это всходы, поднявшиеся на этой почве.
- Ты тоже дурак, Ягуар. На тебя плохо повлияло долгое и близкое общение с моим другом.
- Попробуй повлиять на меня ты.
- А я что делаю?
- Ты валяешься на роскошных шкурах, жрёшь роскошную пищу, забавляешься с роскошными женщинами и болтаешь банальную чушь.
- Это не банальная чушь, мой пятнистый друг. Это стимул, толчок. Вот тебе, например, не понравилось то, что я говорю, ты стал думать, ты стал требовать от меня действий, ты сам стремишься к действию. Как видишь, моя банальная чушь приносит результаты. Или, правильнее будет сказать, моя шикарная чушь, раз уж по отношению ко всему остальному, со мной связанному, ты употребляешь этот эпитет. Так что и чушь я несу шикарную.
Разговор происходил через неделю после случая со змеёй. Боли в моём излишне человеческом теле утихли, но я продолжал пользоваться преимуществами положения тяжелобольного. Кормят, ухаживают, ублажают, как могут… Только Ягуар, кажется, не доволен моим бездельем. Да и мне оно надоело. Буквально только что надоело. Я вскочил с постели (шкуры и впрямь были шикарными), и махнул ногой над головой у пятнистого. Тот, немало не колеблясь, попытался достать меня (это больного-то!), пока я был ещё в воздухе. У него это получилось, но он не учёл, что достать я его собирался и второй ногой тоже. И достал. Какое же это удовольствие – поединок с достойным соперником! Даже если он накостыляет вам потом, как сделал это со мной Ягуар.
- Что, рад, чучело пятнистое? Справился с больным и немощным?
Ухмыляется. Справился.
- Ничего, мы с тобой ещё продолжим этот разговор, - пообещал я, вспоминая что-то базовое из какой-то боевой системы, сложившейся в Поднебесной незадолго до моего отбытия… Но это потом.
- Мы с тобой как-то говорили о науалях, - напомнил я.
- Да, ты же и сам теперь – науаль.
- А этот науаль, дух-покровитель, дух-двойник - он у всех есть? У тебя, например, кто?
- У меня? Не задумывался как-то. Я сам - науаль, причём, не только у своего племени и прочих смертных. Я – науаль самого Тескатлипоки!
- Угораздило же тебя, дружище!
- Да уж, - не мог он со мной не согласиться. – Угораздило.
- Постой-ка! Ты же говорил, что все они – братья-близнецы, все тескатлипоки эти, кецалькоатли всяческие, уицилопочтли, шипе-тотеки. Ты что же, их общий покровитель?
- Вообще-то, нет. Сам не знаю почему, но я науаль одного только Тескатлипоки. И не покровитель, а дух-двойник. А почему так, если они все – братья? Не знаю.
- Ну и хрен с ними, что редьки не слаще! А у остальных кто?
Мне стало интересно. И это чудо пятнистое молчало до сих пор! Дух-покровитель, то есть дух-двойник одного из верховных божеств!
- Я даже не знаю, Мом. Кецалькоатль, например…
- Он-то и интересует меня больше других! Ну?
- Он сам - бог близнецов. Его науалем является какой-то таинственный Шолотль – близнец самого Кецалькоатля. Правда, я его не видел, да и никто не видел этого Шолотля. Некоторые считают, что Шолотль – это сам Кецалькоатль, вроде одной из его бесчисленных ипостасей, сам себе покровитель, значит. А может, это кто-то из братьев его – они же все близнецы, и Шолотль - близнец нашего Змея Пернатого. Так что Шолотлем вполне может быть и Уицилопочтли, и Шипе-Тотек…
- И Тескатлипока, духом-покровителем которого являешься ты… Здорово, если б так оно и было! А как именно покровительствует дух своему подопечному? Ты, например?
- Не знаю. Это происходит само собой, помимо меня, я даже не подозреваю об этом. Иногда доходят благодарности от, как ты сказал, подопечных. Благодарят за помощь, но я ни слухом, ни духом об этом. Помог и помог. Мне не жалко.
- То есть, совсем ничего не знаешь? Ну, ты подумай, покопайся в себе! Должен же быть какой-то механизм воздействия! Если есть бессознательный, значит, можно и сознательно научиться им руководить!
- Ты что задумал, Мом?
- Шутку, Ягуар! Забаву! Перехожу от банальной болтовни к действиям! Что, ничего не приходит на ум? Дай мне покопаться!
Я забылся, захваченный идеей управлять одним из верховных богов. Я забылся. Я увлёкся. Я каюсь. Я, можно даже сказать, раскаиваюсь. Двакаиваюсь. Три…
Во-первых, я забыл, что я здесь не то, чтобы совсем бог. Во-вторых, я забыл спросить Ягуара, хочет ли он, чтобы я копался в нём. В-третьих, когда я, забывшись, захваченный новой идеей, кинулся к нему в его божественную башку, то он встретил меня не лучшим образом. И выпроводил. И мысленно, и так – чтобы не забывался. Больно-то как!
Я был зол, и всё ещё не очень хорошо соображал. Я проделал какую-то умопомрачительную серию из той самой системы, что вспоминал до того, как Ягуар навел меня на мысль о воздействии на богов. Серия прошла, Ягуар упал, тут же появились несколько его подопечных с копьеметалками в руках. Жуткая вещь, доложу я вам, если уметь ими пользоваться. Они умели. И в меня полетели копья. Сильно и точно. Но я вошёл в раж, и, не прерывая серии, первый поток копий остановил, но это могло плохо кончиться, потому что людей-ягуаров с копьеметалками в руках становилось всё больше. Третий или четвёртый залпы я мог уже и не отбить, точнее, не мог бы уже отбить.
Всё могло кончится плохо, но кончилось хорошо. Ягуар поднялся с пола раньше, чем они кинули копья во второй раз. Второму разу и мне очень повезло, что копья всё-таки не полетели. Ягуар успокоил своих преданных защитников, сказав, что я просто обучал его новым приёмам боя. Они успокоились и разошлись. Остались только самые любопытные, которым я продемонстрировал несколько базовых серий. Все остались довольны. Все остались живы.
Ягуар меня понял и простил, я рассыпался в извинениях и действительно показал ему кое-что из того, чего он не умел. Но не всё, конечно – мало ли что будет потом? Вдруг мне всё-таки надо будет покопаться в его голове, извлекая из подсознания древнего бога то, чего не знает даже он сам. С бессознательными клиентами работать легче, да и безопаснее.
О том, чтобы воздействовать через него на Тескатлипоку, я в тот день с Ягуаром больше не говорил. В конце-концов, будут и другие дни.
***
- Откуда у тебя эта татуировка, пятнистый?
Этот вопрос давно занимал меня. Всё-таки я был богом, и был способен к метаморфозам, когда был богом. И даже здесь – сначала, пусть и не долго, удалось побыть соколом, потом, натянув на себя кровоточащую шкуру – бизоном. Раньше я мог это делать и без шкур. Теперь – нет. Потому что чужой мир, чужие чудеса. Даже звери здесь не такие. Тот же Ягуар, например, птицы всякие – кецали да колибри, змеи, опять же. Кстати, о змеях. У страха глаза велики, верно говорят. Сейчас смотрю на шкуру этого шнурка-переростка, что меня заглотил – ну куда этому червяку тягаться с моим сыном? Хотя, конечно, размер внушает уважение… Но сейчас не о размерах разговор.
- И у подданных твоих такие же рисунки на коже и на роже, или почти такие же. Откуда?
Похоже, Ягуар не очень-то хочет мне отвечать. А-то и не может, или и вовсе не знает сам, откуда это у них. Нет, кое-что знает.
- Ну, с подданными-то, - говорит, - как раз всё понятно. Они в большинстве - мои потомки. Я ведь бог, и создавал когда-то людей. Не из глины, не из дерева, а как положено – женщина их родила.
- Откуда ж взялась та женщина, если ты только создавал людей?
- Но я ведь был не первым богом. И до меня были. И безымянная богиня с косами, меняющая облик с временами года, и бесполый и безвозрастный младенец, и… Много их было до меня!
- А у тебя татуировка откуда? Ты мне зубы не заговаривай, пятнистый. Много их у неё было до тебя! Татуировочка-то с тебя на них перелезла. А на тебя - с кого?
- Но я-то и с подданными своими, в отличие от тебя, не разобрался. Некоторые рождаются вовсе без татуировки – или просто люди, или просто ягуары.
- Но разукрашены-то все!
- Я ж и говорю, что некоторые без рисунка рождаются. Приходится самому рисовать.
- И помогает?
- Нет
- Тогда зачем?
- Чтобы чувствовали себя такими, как все. Я учу их чувствовать себя ягуарами, но не становиться ими. Я рад, что они рождаются просто людьми, я всегда мечтал об этом – просто о людях. Поэтому я не учил своих подданных искусству татуировки настоящей, божественной, которая помогает сделаться зверем не только изнутри.
- А ты знаешь этот секрет?
- А ты хочешь, чтобы я с тобой поделился?
- А ты не хочешь?
- А ты готов?..
Этот диалог про "а ты?" мог бы, наверное, продолжаться и дальше. Но мы остановились, уж и не помню, на каком именно из "а ты?". Ягуар первым остановился и тут же задал другой вопрос.
- Зачем тебе это нужно, Локи?
- Я устал быть просто человеком!
- Ага, просто! Расскажи кому другому!
- Не перебивай. Любой человек может научиться тому, что умею сейчас я. А я хочу большего. Я всё-таки бог. Не бывший, потому что бог – это навсегда. Я сейчас лишён многого, но хочу приобрести хотя бы малое. Может, чудеса моего мира здесь и бесполезны, но тогда я хочу приобщиться к чудесам мира этого. Я хочу быть богом!
- А я - солнцем. С пятнами, - задумчиво сказал Ягуар, потом умолк и уставился на меня, будто в первый раз увидел. Долго так пялился, будто стоял перед серьёзным выбором, и не знал, на что решиться. Я молчал, чтобы не мешать ему сделать верный выбор. А если и не верный, то пусть он будет таким, чтобы устраивал меня.
- Твоему бледному лицу не пойдёт тёмная татуировка, - сказал он наконец. Похоже, он всё решил. Похоже, он всё решил правильно.
- Подлецу всё к лицу, - пошутил я. – В краске ли дело? Сделай татуировку бесцветной. Только нанеси полный узор, а не как ты наносишь его своим подданным. Мне мало чувствовать себя ягуаром, я хочу им становиться!
- Но они настолько чувствуют себя ягуарами, что уверены, будто и впрямь становятся ягуарами, - заметил пятнистый.
- Но мне это не подходит. Самообман – для людей. А я бог всё-таки.
- Я и не собирался тебя обманывать, - усмехнулся Ягуар. - Пойдём.
Кажется, он сделал верный выбор. А если и не верный, то устраивающий меня.
Мы пошли в главный храм этого богом забытого города. Я догадывался, что из себя представляет татуировка пятнистого. Что-то вроде иглоукалывания, которое используют в Поднебесной для лечения. Говорят, что мастера этого дела могут даже мёртвых поднимать. И здесь, наверное, тот же принцип. Узор уколов пробуждает скрытые возможности… Интересно, а…
- А другие узоры ты не знаешь? Чтобы не только в ягуара? А универсальный узор есть? Чтобы во всё, во что захочешь?
- Всё, что умею – это узор ягуара, ну, и ещё лечебные кое-какие…
- Я так и думал! Нанеси и их тоже. Не больно-то хочется болеть тут у вас.
- Все сразу? Я попробую. А универсальный узор? - Ягуар задумался. - Над этим стоит подумать.
- Подумаешь. Со мной вместе. Но сначала уколешь меня всюду, куда нужно, а потом уж будем думать. Кстати, а как ягуар назад человеком становится?
- Татуировка меняется вместе с телом. На теле ягуара это уже рисунок человека. И наоборот. Меняется тело – меняется рисунок.
- То есть, если на тело ягуара от рождения нанести узор человека, то он сможет меняться? А ты знаешь, как он выглядит – Узор Человека?
- Нет, но посмотреть можно. И на мне, и на любом другом… Как я только до этого не додумался? Где ты был раньше, Локи? Он ведь есть – Узор Человека. А, значит, есть и универсальный узор!
- Узор Бога? – спросил я, делая совершенно невинное лицо. А потом мы с Ягуаром долго смотрели друг на друга. Узор Бога. Вот об этом стоит подумать.
- Потом! Меня пока вполне устроит то, что есть на тебе.
Мы вошли в храм. Ягуар выгнал своих учеников-татуировщиков.
- Ты прав, Локи, узор может быть и бесцветным. Главное – узор, а не цвет. Только ты об этом никому не говори. Будут спрашивать, почему на тебе нет узора – а спрашивать будут, в этот храм только за узором и приходят – скажешь, что у тебя кожа такая, всё в ней растворилось.
- Ладно, начинай.
И он показал мне иглы, которыми будет работать. Мне стало плохо. И продолжалось это довольно долго. В отличие от лекарей Поднебесной, Ягуар не имел понятия об уколах, позволяющих укалываемому не чувствовать последующих. Я знал такие уколы, но было поздно – у Ягуара были свои методы. Он меня просто парализовал. Боль была, а вот пошевелиться, выругаться, даже, кажется, вздохнуть по-человечески я не мог. И эта пытка продолжалась больше трёх суток – узор был ещё тот, мне пришлось его прочувствовать до мельчайшей точки.
Когда всё закончилась, и Ягуар вернул мне возможность двигаться, я долго говорил ему то, что о нём думаю. А потом, от души высказавшись, я рассказал ему, как делаются уколы, позволяющие не чувствовать боли во время… Вы знаете, что он сказал?
- Я знаю, - говорит, - как делаются такие уколы.
Я тут же навешал ему оплеух, пользуясь какой-то из тайных индуистских систем, распространённых в сектах профессиональных убийц. Конечно, я его не убил, но мне стоило больших усилий сдержаться. Зато теперь мы в расчёте с этим мучителем. Потом он попросил меня научить его этим "приёмчикам", на что я гордо ответил ему, что это потребует много времени. Потом я попросил его научить меня пользоваться Узором, на что он гордо ответил мне, что это потребует много времени, на что я ответил ему, что я и так уже потратил довольно времени, в том числе и на изучение "приёмчиков", которые он пока не знает, и что я очень даже могу ему кое-что показать сейчас. В качестве, так сказать, урока…
Какое это удовольствие – тело зверя. Я добрую неделю шнырял по джунглям. А когда вернулся (какое это удовольствие – тело человека!), мы начали работать над универсальным узором. А потом снова заговорили о Кецалькоатле.
- Ну, и что там было дальше? В Кулуакане, в Толлане?
- Много чего было. В Кулуакан я не успел…
***
Ягуар не успел. Я сам после него выехал в Кулуакан, я видел, что творилось в городе. Не только следы того, что произошло, но всё происходившее – словно своими глазами, словно сам находился там во время этой бойни. Взгляд в прошлое… Великий жрец Кецалькоатль-Тлалок-тламакаски не собирался идти войной на Толлан и захватывать власть, нет, он вовсе не для этого набирал то, что мой небесный тёзка назвал армией. Великому жрецу не нужна была власть, он собирался принести великую жертву – чтобы остальные заметили, чтобы не остались равнодушными, чтобы вспомнили о прошлом и вернулись к нему. Я тоже когда-то принёс жертву. Но только себя! А этот… Все пирамиды Кулуакана в бурых потёках, и этот запах… Кажется, я потерял сознание, когда поднялся на теокали Тлалока.
Когда я пришёл в себя, то был уже за городом, и рядом со мной был Ягуар.
- Что там произошло? – спросило мое тело, хотя то, что было внутри этого тела, отлично знало, что там произошло. Я видел. Это умение, редко доступное смертным и такое естественное для богов – видеть прошлое. Только ли прошлое я видел?
А Ягуар рассказывал. О том, как он с гвардией, обогнав на дневной марш остальную армию, входил в Кулуакан при свете факелов в руках своих воинов и пожарищ внутри города. О мечущихся по городу людях – умирающих, убивающих, борющихся за жизнь и борющихся за смерть. О том, как люди-ягуары пытались спасти хоть кого-то, не особенно разбирая, кого надо спасать, и как эти кто-то кидались на незадачливых спасителей – чтобы убить, умереть, всё что угодно, только бы не жить и не дать жить. Город, переполненный жертвами и убийцами. И защитникам-спасителям досталось. А потом – финал. Толпы безумцев, выкрикивающие имена своих богов (чаще других – Тлалока и Кецалькоатля), кидались с вершин теокали вниз, или с оружием в руках - навстречу моим гвардейцам, умеющим побеждать и оставлять в живых побеждённых. Только побеждённые не хотели оставаться в живых. И не оставались. Ни одного не осталось. Так побеждены ли они были, раз добились того, чего хотели?
- Зачем? – спросил я, и мои ладони кровоточили, напоминая мне – зачем. Затем, чтобы быть услышанными и понятыми. Но зачем тебе было быть услышанным и понятым, Кецалькоатль-Тлалок-тламакаски? – спрашивал я у обезображенного смертью жреца. А зачем было быть услышанным и понятым тебе? – спрашивал меня мертвец с отрезанными гениталиями и собственным сердцем в руке. В самом деле – зачем? Зачем это мне, ему, ещё кому-то? Быть услышанными и понятыми. Добился ли я своего в том, старом свете, принеся себя в жертву? Добился ли своего ты, жрец, принеся в жертву сотни и тысячи?
Почему так кровоточат ладони? Это ведь прошлое!
- Что с твоими руками, Мой Принц? – Ягуар испуган, он не понимает. Жертва была напрасна, жрец. И моя тысячу лет назад, и твоя теперь. Никто не слышит и не понимает. Так зачем же?
- Что с твоими руками, Кецалькоатль?
Что я могу ответить тебе, Ягуар? Правду.
- На моих руках кровь, Ягуар. Вся эта кровь на моих руках.
- Давай вернёмся в Толлан, Кетцалькоатль! - попросил Ягуар. - Там Уэуэкойотль, он тебя успокоит, он объяснит всё, как надо. Он старый, он сумеет. А за то, что он тебя отпустил из столицы, я ещё устрою ему нагоняй…
- Он - старый? А я, значит, молодой?
- Ты ещё очень молодой, Кецалькоатль. Тебе ещё…
- Учиться и учиться? Жить и жить? – спросил я и не угадал.
- Терять и терять, Кецалькоатль. Тебе ещё много предстоит терять. И учиться терять. А жить? Пожалуй, в этом ты прав, тебе ещё жить и жить. И умирать, и умирать. В тебе много того, что умрёт, того, что давно уже умерло во мне и в Уэуэкойотле, в Тескатлипоке и в других. Ты ведь тоже бог, как и мы.
- А что умерло в тебе, Ягуар, что ещё живо во мне?
- Наверное, желание быть понятым и услышанным всеми. Но богов не понимают и не слышат. В них только верят или не верят.
Вот так-то. Такое человеческое чувство – желание быть понятым и услышанным. А с человеческими чувствами умрёт и человек. И не только во мне.
Это была долгая дорога – назад. В Толлане был Уэуэкойотль, но он не стал меня успокаивать, не стал ничего объяснять…
А потом была Шочикецаль – Цветочное перо, моя богиня. И была непонятно откуда взявшаяся ревность внутри меня – потому что она была не только моей богиней. Почему я стал думать об этом? Не знаю, но это и не важно. Лучше об этом, чем о том, что было в Кулуакане.
И ведь я даже не могу сказать, что люблю её. Или могу? Или люблю? Откуда ревность?
- Здравствуй, Топильцин, - сказала она. С некоторых пор она звала меня так – Своим Принцем, а не Кецалькоатлем, не милым и не любовничком.
- Что с твоими руками?
- На них кровь. Много крови.
- Забудь сейчас о крови, Мой Принц!
- Как прикажешь, моя богиня.
И я старался забыть. Но не мог. Я обнимал, целовал не просто богиню. Я ласкал богиню этого кровавого мира. Кстати, супругу того самого Тлалока, которому посвятил своё жертвоприношение тламакаски из Кулуакана.
- Забудь о крови, Топильцин, - в который раз повторила она. – Цветы на алтарях - это прекрасно. Кровь же… Она нужна лишь для того, чтобы боги жили.
- А для кого нужно, чтобы жили боги?
- А разве тебе не нужно, чтобы жила я? А я ведь богиня. И мне нужна кровь, как и любому другому богу.
Вот так-то. Всякому богу нужна кровь. Даже мне, потому что мне нужна Шочикецаль. Всякому богу.
- У тебя седой волос, Топильцин.
- Правда? А морщин не прибавилось?
- Нет.
Она поцеловала меня и ушла. Богиня. А я остался…
Седой волос? Неужели, старею? Сколько мне лет-то? Когда я был человеком, то прожил тридцать три, но, став богом, я отвык вести счёт годам. Не напрасно ли? Сколько же мне сейчас?
24
- Сколько мне лет, старик? Ты ведь должен помнить, ты всё помнишь. Когда я родился?
Наверное, я выглядел ужасно. Вот как может подействовать на человека приближение старости. Мне было… Страшно, неуютно, непривычно, неудобно…
- Как птице, надевшей чужое оперение.
- Не читай меня, старик. Или нет, прочитай - от начала до конца. А потом зачеркни всё, вырви исписанные листы, вставь чистые - и напиши меня сначала. Если бы можно было начать с начала…
- Ты уже начал, Топильцин. Твои труды должны вызывать в тебе гордость. Люди любят тебя, верят в тебя, молятся на тебя.
- Не хочу! Ничего не хочу! Хочу всё сначала, хочу быть молодым и наивным, потому что быть старым и наивным глупо. Хочу не думать об истекающем времени. Кто придумал время, Уэуэкойотль? Ты был одним из тех, кто создавал здесь календарь. На востоке есть майя, которые тоже создали свой календарь. А по ту сторону океана – египтяне, римляне, китайцы, с их календарями и часами – песочными, водяными, солнечными… Кто придумал время, старик?
- Его никто не придумывал, Кецалькоатль, оно просто есть.
- Просто. Как это просто – быть. Просто быть, никем не придуманным, может, и не существующим даже. Где-то вокруг, внутри, всюду и нигде. И ни люди, ни боги, придумавшие тебе меру, всё равно не способны тебя измерить, и даже понять. Потому что не они тебя придумывали. Я хочу быть временем! Бесконечным и безначальным, неизмеримым и непонятным. Сколько мне лет, старик?
- Ты родился в год Се Акатль – Один Тростник…
- Я знаю, меня и зовут так – Се Акатль Топильцин Кецалькоатль. Наш Принц Пернатый Змей. Один Тростник… Как там говорили в старом мире? Что-то очень похожее.... Один, как перст! Так и я – один тростник. Представь, старик – водная гладь, берега нет, и кажется, что его нет вообще, что не бывает его, только водная гладь и синее небо, что сливается с ней у горизонта… А в центре, посредине, или где там ещё – один тростник. Неизвестно откуда, непонятно зачем. И один.
- Ты не один, Мой Принц.
- Да, есть ещё и ты, и Ягуар. Есть сволочь эта небесная. Где-то есть Локи – шутник. Так сколько же мне лет?
- Пятьдесят один. Следующий год будет твоим – годом Се Акатль.
- Полный круг. Полный цикл. Как и весь ваш мир – прожил пятьдесят два, можешь ни о чём не беспокоиться до ста четырёх. Только по истечении цикла – самые большие жертвы, самые искренние – потому что хочется жить. Откуда вообще эта цифра – пятьдесят два?
- Сочетание календарей, когда целое количество солнечных годов – хаабов – пятьдесят два по триста шестьдесят пять дней, истекает одновременно с целым количество священных годов – цолкинов – семьдесят три по двести шестьдесят. А потом всё начинается сначала, до нового сочетания. Или всё заканчивается, если не задобрить богов жертвами. Величайшими жертвами, самыми искренними. Потому что хочется жить.
- Бог теперь один, старик, - напомнил я Уэуэкойотлю.
- Я помню. Но я помню и то, что было раньше.
- И мир погибал?
- Мир погибал уже четыре раза, - сказал старик, и заглянул мне в глаза, и заставил заглянуть в свои, и заставил увидеть…
… Вода. Нет моря, нет неба, ничего нет, горизонт размыт водой, которая уже даже не льётся сверху, она просто есть – сверху донизу, и нет ничего, кроме воды. И глупые люди, которые пожалели жертв, глупыми рыбами судорожно глотают воду, забыв, что дышат они воздухом, что они - не рыбы… А теперь уже и не люди. Трупы. Рыбий корм…
… Огонь. Нет ни неба, ни земли, ни воды, чтобы огонь погасить. Только огонь. Потому что пожалели жертв, потому что забыли, потому что… Чтобы не забывали другие, те, что придут на смену. Огонь – и всё. И ничего, и никого. А потом – пепел, зола, дым. Хотя нет, дыма ведь нет без огня, а огня больше нет. Ничего нет больше огня, ничего нет после огня. Даже трупов…
… Земля встаёт на дыбы, сбрасывая неловких всадников, пытавшихся оседлать её, думавших, что пустили корни в твердь, что теперь это навсегда, что они – навсегда, что… И земля встаёт на дыбы. Может, она и будет пухом, но уже для всех. Для тех, кто пожалел жертв, для тех, кто хотел жить. Они думали, что обрели почву под ногами, они думали, что твёрдо стоят на ногах – а земля встала на дыбы. Под ногами? Пухом вам земля, глупые люди…
… Небо сошло с ума. Небо задохнулось от гнева, увидев тех, кто ставит себя выше него. Люди? Да кто вы такие? Да никто! И ветры стали бурями, и бури - ураганами. Вдохнёшь – и разорвёт изнутри, выдохнешь – вместе с сердцем, которое было жаль положить на алтарь. Которое было – и вот уже нет его…
- Значит, погибали люди, а не мир? И на смену им приходили другие, которые помнили о необходимости жертв. До поры, до времени. А потом приходило время – и всё. Интересно, кто создавал новых людей?
- Боги.
- Интересно, кого создадут после меня? Кто придёт мне на смену, когда я погибну через год?
- С чего ты взял, что погибнешь, Мой Принц? Кто сказал тебе это?
- Календарь, старик. Не стоит нарушать традиций. Пятьдесят два года пройдут, и нужна будет жертва – самая великая, самая искренняя… Придётся принести.
- Мне гораздо больше пятидесяти двух и даже ста четырёх, Топильцин.
- Значит, тебе было, чем задобрить богов по окончании каждого цикла. Задабривал ведь? Молчишь. Сам не подозреваешь, не знаешь. А ты вспомни! И вспомнишь – что задабривал. Просто в силу привычки, даже не замечая этого.
Старик не ответил. Неужели я наступил ему на мозоль? Ты уж прости, старик, я просто языком, врагом своим болтаю, словами на ветер швыряюсь – попаду в кого, зашибёт ненароком. Ведь не хлебом единым сыт человек, и не сталью единой раним, но и словом божьим, убогим да глупым, да не к месту сказанным, не ко времени услышанным… Играю я словами, ты уж прости, старик.
- Ими тоже надо умеючи играть, Кецалькоатль. Умеючи играешь – правду говоришь, сам того не подозревая. Потому что ты прав, Мой Принц. Я вспоминаю свою жизнь – теперешнюю жизнь бывшего бога. И понимаю, что ты прав. Я задабривал их жертвами. Но ведь и ты можешь.
- Могу. Самой искренней жертвой, когда хочется жить, будет жизнь. Но не чья-то – своя. Потому что хватит задабривать. Злить пора. От добра добра не только не ищут, но и не находят – по себе знаю. Что я могу успеть за этот год?
***
Тлалок не ждал гостей, но раз уж явился… Телега ехала, колёса тёрлися, а мы их даже и не придумали…
- Здравствуй, Тескатлипока. Зачем ты пришёл?
Тлалок был в добром расположении духа. Последнее жертвоприношение в Кулуакане, которое так и не смог предотвратить этот земной выскочка, дало достаточно пищи. В том числе, и для размышлений. А если бы предотвратил? И что будет дальше? Ведь последний кецалькоатль-тлалок-тламакаски принёс в жертву и себя, и с таким трудом подготовленную смену. Кто же теперь будет заботиться об ублажении бога дождя? Или дождь им уже не нужен?
- Для того чтобы получать дождь, не обязательно ублажать именно бога дождя… - как бы самому себе сказал Тескатлипока. Но Тлалок услышал. Как Тескатлипока того и хотел.
- Я разрешал тебе читать мои мысли? – стал лицом темнее туч, которыми заведовал, Тлалок.
- Мысли? А они у тебя… То есть мне показалось, что ты вслух говорил. А мысли? Извини, я случайно. Даже в мыслях ничего подобного не имел.
- Так вот, я ничего вслух не говорил! А ты, урод хромоногий, будешь копаться в моей голове – хуже будет!
- Да нет, хуже там уже не будет… Ладно, ладно, будет хуже! Разве ж я спорю?
- Ты зачем пришёл? – вновь спросила у Тескатлипоки тёмная туча с лицом Тлалока.
- Да вот узнать хотел, почему это смертные тебя всегда с длинным носом изображают? Вроде нос как нос, а нарисуют, налепят – вылитый муравьед!
- Пусть рисуют. Главное, что я, в отличие от кое-кого из присутствующих, нос свой в чужие дела не сую!
- Да ты и свои-то запустил, дела-то…
- Ты зачем пришёл? – в голосе Тлалока послышался гром, обещающий, как минимум, конец света. Во всяком случае, лицо у него уже потемнело до такой степени, что темнее и быть не может.
- Да вот думаю – почему нос рисуют, а рога нет? И супруга твоя, кстати, как поживает?
Как поживает супруга Тлалока, Тескатлипока не услышал. Но он это и так знал. Потому что, в отличие от кое-кого из присутствующих, любил совать свой нос в чужие дела.
- Интересно всё же, - бормотал себе под нос Тескатлипока, потирая прижжённый молнией зад, - почему ему нос такой длинный рисуют? А молнией он меня, конечно, здорово! Рогоносец-то он рогоносец, но под руку ему попасть сейчас - врагу не пожелаешь!
***
Тлалок был не в духе. Хотя вроде совсем недавно был… Но это уже прошло. Пришёл тут один, и вот. Он-то ушёл, а Тлалок теперь был не в духе.
А вот и эта. Пришла.
- Ты где была?
- Тебе это, правда, интересно, или тебе кто-то объяснил, что надо хотя бы иногда интересоваться, как поживает твоя жена?
Шочикецаль была весела. И, на её взгляд, ничто не предвещало грозы. Во всяком случае, выглядел Тлалок к её возвращению спокойным. Но это только выглядел.
- Кое-кто объяснил мне, что кое-кто знает, как поживает моя жена, гораздо лучше, чем я. И я хочу узнать, почему это так?
- Ну, вот и ты этим поинтересовался. Могу тебя обрадовать, драгоценный муж мой, поживаю я прекрасно.
- И с кем, если не секрет?
- Ах, вот ты о чём! И кто же наговорил тебе таких глупостей?
Если не знать, что это боги, то не сразу и догадаешься, что не люди. Простая семейная сцена. Если уж браки заключаются на небесах, то и скандалы должны проходить там же. Там этот скандал и происходил.
- Где ты была? – уже голосом обычного рогоносца спросил Тлалок. Были в том голосе и обида, и злоба, и всё, что ещё может быть в голосе обычного рогоносца. – Где ты была?!
- На земле. Я всё-таки богиня цветов, а у тебя здесь цветами и не пахнет. Всё, что я вижу – это воду и небо. Вот и спускаюсь иногда…
- И давно ты так опустилась?
- Не говори глупости.
- Глупости? Значит, я глупости говорю? Значит, я дурак? – Возможно, это и не был голос обычного рогоносца. Да ведь и сам Тлалок не был рогоносцем обычным. Потому-то и слышались в его голосе отзвуки далёкого грома. Всё более и более близкого грома.
Зато голос Шочикецаль оставался спокоен. Не пойман – не вор, не застукали… Ну, вы помните.
- Ты сам так себя назвал, дорогой. Но тебе виднее, конечно, так что не буду с тобой спорить. Опять же, с дураком спорить – себя не уважать. Вот поумнеешь, тогда и поговорим.
- Я хочу поговорить сейчас!
- Ну, так и говори с тем, от кого набрался этих дурацких сплетен! – оказывается, и цветы бывают с шипами. Эти самые шипы и начали сейчас пробиваться сквозь божественное спокойствие голоса Шочикецаль.
- Дурацких сплетен? Значит, он тоже дурак, как и я? – возмутился Тлалок, не спеша, впрочем, объяснять, кто же такой этот он. – Послушать тебя, так все боги дураки!
- Ты сам это сказал, дорогой, а не я. Но ты прав кое в чём: послушать тебя, и можно подумать, что все боги - дураки.
- И ты предпочла смертных? – Видно, Тлалок был не таким уж и дураком, во всяком случае, на такую догадку его хватило.
- Дурак, - сказала Шочикецаль, отнюдь не восхищённая зачатками сообразительности, проявленными её супругом.
Шочикецаль ушла. А Тлалок остался. Можно сказать, в дураках. И собственные же слова в голове вертелись. Про то, что все боги дураки, про смертного. Он сам только сейчас понимал, насколько был догадлив. Предпочла смертного? Ему?
Бог дождя глянул вниз. Как сказала эта… Эта… Даже язык не поворачивается. Она, значит, богиня цветов, а здесь, в Тлалокане, с цветами не очень? А там внизу? Там с цветами очень даже очень. На каждом алтаре, в каждом храме. Цветы. Новая религия, новые жрецы. И новый верховный жрец и владыка. Бледнолицый чужак, о котором столько говорят божественные близнецы. И почему это там внизу такое благоденствие? Счастливы, довольны, сыты все. Земля даёт не только цветы.
"Для того, чтобы иметь дождь, не обязательно ублажать бога дождя". Конечно, у него ведь есть жена!
Тлалок кинулся к своим кувшинам.
Давно он не ходил сюда. И не было здесь его следов. Здесь были другие следы. Поменьше. Женские. И все вели к кувшину с животворящим дождём. Цветочки, значит? А ягодки не хотели?! И руки сами собой потянулись, и ноги сами повели к кувшину с засухой… Нет! Слишком это будет просто. Куда делся этот хромоногий сплетник Тескатлипока? Не зря же он наговорил здесь всё это. Надо бы с ним посоветоваться. И от души отомстить этому смертному, так похожему на другого, встреченного далеко на севере отсюда, отказавшегося пойти в Тлалокан… Ну, уж нет! Тебе место в Миктлане, чужак! Тлалокан слишком для тебя хорош!
А начиналось всё с простой семейной сцены.
***
- Ты стареешь, - сказала она, прикоснувшись губами к моему лицу.
- Зато ты вечно молода, Богиня.
- Ты ведь тоже был когда-то богом?
- Когда-то. Был. Не здесь.
- А если ты вернёшься туда? Ты снова будешь собой?
- Да, но только, если ты будешь со мной.
И она сказала: да. К чёрту всех этих местных богов и людей! Она сказала: да. О чём я думаю? Но она сказала: да.
Но нет. Потому что там уже я буду должен ей сказать однажды: "Ты стареешь". Я не скажу, но…
- Не ходи за мной туда, Шочикецаль. Оставайся богиней здесь.
- Я поссорилась с мужем. Тебе придётся уйти отсюда – как я смогу остаться здесь без тебя? Да и дожди… У Тлалока с недавних пор новая жена – Чальчиутликуэ. Кстати, богиня пресных вод. Может, тебе пора приударить за ней?
- Не говори глупости, Шочикецаль.
- Глупости? Значит, я дура? – она засмеялась. – Впрочем, послушать меня, и впрямь можно решить, что все богини - дуры…
Я доказывал ей, что это не так. А потом доказывал, что совсем ещё не стар. А потом думал, что однажды она скажет мне не "ты стареешь", а "ты очень стар". И что я скажу тогда?
- Мне пора, - сказала она.
- Не уходи. Да и мужа у тебя теперь нет, ты сама сказала.
- А ты?
- Вот и останься со мной.
- Мне действительно надо идти.
- Ты вернёшься?
- Конечно.
Она ушла. Я остался. Почему мне всё ещё слышится её голос? Почему мне слышится всё та же фраза: "Ты стареешь"?
Что дальше, выскочка? Чего ты добился в это мире?
Я встретил здесь Её.
И здесь же тебе придётся с Ней расстаться.
Кто же я? Бог? Человек?
Недобог.
Но ведь в меня верят. Меня любят. Они молятся на меня, и цветы на алтари ложатся в мою честь. А что будет, когда я умру?
Один раз я уже умирал. Вот на ладонях шрамы от ран, никогда не полученных этим телом. Может, в следующей жизни шрамы будут уже не только на ладонях, но и на груди – напротив сердца. Ведь именно так здесь приносят в жертву. Приносят. Я хотел бы сказать – приносили. Но нет. Приносят. И по сей день. Ничего-то я не изменил.
А на что надеялся? Хотел всё начать сначала, не повторяя былых ошибок, но лишь наделал новых. И не начал всё сначала, а повторил. Не по силам оказалось бороться с богами человеку.
Я хожу по своему дворцу, из комнаты в комнату, то и дело останавливаясь у стен, украшенных драгоценными металлами и не менее драгоценными перьями чудесной птицы кецаль. Птицы, перьями которой я покрыт, если верить имени. Вывалян в этих самых перьях… Посмешище.
Стены, драгоценности, немыслимая роскошь. Чудесные плоды, кувшины с пьянящими напитками на любой вкус… И ведь хочется напиться. Влить в себя октли, пульке, и что ту есть ещё. Много больше положенных четырёх чашек. Вдрызг напиться, чтобы забыть обо всём хотя бы на время. Подняться на самую высокую пирамиду, поскользнуться и скатиться с вершины вниз, сломав себе всё, что ломается. Потому что самое главное уже сломано… Или ещё нет? Нет! Не дождётесь! Не сломаете! Будь вы хоть сто раз богами – я доберусь до вас сто раз. Доберусь. Самая высокая пирамида… Подняться на вершину, поскользнуться – и вниз. Нет! Вверх! Сколько лет я прячусь от своего настоящего в этом дворце? На что оно похоже, моё настоящее?
- Уэуэкойотль!
- Да, Мой Принц?
- Ты знал, что я тебя позову?
- Конечно.
- И, может, ты знаешь, о чём я хочу тебя спросить?
- Конечно. Твоя пирамида будет достроена в течение месяца.
- Ещё целый месяц…
- Она строится уже больше десяти лет. И ещё сорок строилась до того, как ты приказал её увеличить. Достраивать легче, если не разрушать то, что есть.
- А я собираюсь разрушить то, что есть, старик.
И тут я засмеялся. "Старик"! Интересно, как он теперь воспринимает такое обращение с моей стороны?
- Как и раньше, Топильцин. Я действительно старик рядом с тобой.
- Только выгляжу я теперь, пожалуй, постарше. Значит, в течение месяца? Я хочу проехать по своей империи, Уэуэкойотль. Посмотреть на неё… в последний раз.
- В первый раз, Мой Принц. Ты ещё не видел свою страну такой. Мы можем отправляться уже сейчас. Носильщики, паланкин и охрана ждут внизу.
- Носильщики? Ох… Я ведь и забыл про то, что здесь не знают колеса!
- Ещё узнают, Мой Принц. А пока – паланкин готов.
- Значит, пока паланкин. Я тоже готов. Где Ягуар?
- Возле твоего паланкина, конечно, как это угодно владыке.
- А ты…
- Я готов остаться и выполнять твои обязанности в силу своих скромных сил, - ухмыляется Почтенный Старый Койот.
- Как это угодно владыке, - добавляю я, и сам начинаю улыбаться.
А впереди – месяц дороги. А потом…
Да, Уэуэкойотль, я собираюсь попробовать сделать именно это.
***
- Кем он был для вас, Ягуар? Ведь он же ничего не делал, от него ничего не зависело. Всё делали вы со стариком… Как его? Уэуэкойотлем. А он…
- А он был богом.
- Он был человеком.
- Он был богом.
- От которого ничего не зависит.
- Он был богом.
- Он был. А потом?
- А потом он стал богом.
25
Во все концы побежали гонцы – владыка людей, бог на земле, верховный жрец Топильцин Кецалькоатль, то есть я, собирается посетить крупнейшие города своей империи, посмотреть на жизнь своих подданных.
Дорога. Ровная каменная дорога, которой позавидовали бы и римские императоры – не было у них таких дорог. А у меня есть. Горы, реки и сельва – непроходимая зелёная стена – вынуждены были потесниться перед человеческим упорством. Но только потесниться – на этом уступки закончены. И рядом с миром людей, с моим миром – мир совершенно иной, мир хищников и их жертв, безумства зелени и прелой сырости, вспыхивающих в ночи глаз и бесшумных шагов; мир рычания, ворчания, хрипов, криков и всхлипов; мир засад и охотничьих хитростей, беспощадных клыков и ядовитых укусов… Так чем же он иной, этот мир по краям дороги? Всё, как у людей. Кто, интересно, повелевает этим миром? Ягуара надо будет не забыть спросить. Может быть, я смогу стать и его владыкой…
Какие глупости лезут в голову в дороге. Носильщики бегут быстро и ровно – я мог бы даже писать во время поездки. Может, и впрямь заняться? Стихи там, песни…
- Как они умудряются это делать, Ягуара? Бежать так ровно? – спросил я во время привала, устроенного по моему приказу. Хотелось остановиться посреди этого иного мира – мира не людей… А в города я ещё успею. Носильщики донесут. Быстро и ровно.
- Их учат с детства – они бегают с грузом, поверх которого ставится чаша, наполненная до краёв. И чтобы ни капли не вытекло. Потом учатся бегать в группах – уже с паланкинами, но опять с чашами – четыре по углам и одна в центре паланкина. Группы готовятся годами – если один из членов группы не сможет бегать – захворает, умрёт, ещё что-нибудь – группу можно разгонять. Они ведь даже дышат в такт – можно проверить в любой момент.
- Это, должно быть, трудно.
- Это не должно быть трудно для них, их этому и учат – чтобы не было трудно. Они делают это так, как ты дышишь. Если бы ты только знал, как на самом деле трудно дышать!
Вот так-то – как дышат, даже не замечая этого. Ничего не замечая – нести меня, чашу с водой, груз какой-нибудь – им всё равно. Они не обращают на это внимания – как дышат. Но при этом из чаши не прольётся ни капли.
Дорога, по которой мы… то есть, я ехал, была прямая и ровная, как стрела. Интересно, строители дороги работали так же, как бегут мои носильщики? Механически, даже не замечая этого? Нет, строительство всё же требовало того, чтобы на него обращали внимание. И обращали. Те, кто видели построенное. А те, кто строили? Не пролив ни капли из чаши…
Хотя о чём это я?
Города сменяли друг друга. Я нигде не задерживался. Я решил, что путешествие должно занять больше месяца, чтобы дать Уэуэкойотлю время наверняка закончить мою пирамиду к моему приезду. Но даже месяца было мало на все города – даже с такими носильщиками. Иногда мне казалось, что они и дышат-то только потому, что несут мой паланкин… Да, возомнили вы о себе, Кецалькоатль Мишкоатлевич… Бог на земле. А города всё не кончались, и дорога бежала от одного к другому, и носильщики бежали по этой дороге, и я – бежал. От ожидания, от сомнений, от всего и от всех.
Кулуакан, Куаучинанко, Уастепек, Куаунауак, Куауапан – города тольтеков-строителей. А также Морелос, Толуку, Теотлальпан, завоеванные когда-то здешним моим отцом. Может быть, было бы лучше, если бы он был плотником?..
Где-то здесь он встретил мою здешнюю мать, дважды сходился с ней в бою, и она ловила руками пущенные им стрелы. А потом она сама пришла к нему, и в ход пошла уже другая стрела… Я говорю не о стрелах Амура, этого маленького безобразника не могло здесь быть, здесь у любви другие боги. Выстрел твой был точен, отец, и родился я. Правда, ты этого так и не увидел. Интересно, что бы ты сказал, увидев мою бледную кожу?
Тепостлан, Шочикалько, Чолулу… Как же справлялись со своими непомерными территориями римляне? Тот же Цезарь, тот же Август. Меня поражают размеры моих владений, а ведь это едва ли сравнится даже с полуостровом, на котором и стояла столица латинян. Трудно быть богом, но владыкой земным быть куда как труднее.
Города сменяли друг друга, хвалясь передо мной своим великолепием, вознося хвалу моему величию. Памятники ли это человеческому могуществу или только большие каменные могилы? Храмы гордыни. Почему-то считается, что эти пирамиды посвящены богам. Чёрта с два – людям они посвящены, людям, которые способны на такое. А боги – кровожадные бездельники. Сколько среди них творцов? Среди нас… Разве что Гефест, да еще пара-тройка кузнецов в других пантеонах. А остальные… Боги, и этим всё сказано. Потому-то и хочу быть в первую очередь человеком.
Нас всюду встречали цветами. Цветы, цветы, цветы… Ну, зачем вам кровь, небожители? Посмотрите на цветы в руках этих людей – что ещё вам надо? Впрочем, вам всё равно, будут ли цветы у них в руках или нет, когда они лягут на алтарь – те, кто держат цветы.
А мне не надо ничего больше. Новые жрецы новой религии – моей религии – выходили мне навстречу с цветами. Прежние бы вынесли свои мясницкие приспособления. Кто там из местных богов олицетворяет жертвенный нож-ицтли? Тескатлипока? Каково тебе теперь, Дымящее Зеркало, когда руки служителей богов сжимают букеты? Каково вам всем, когда от алтарей поднимается не запах свежей крови, а ароматы цветов?
А ты, Шочикецаль? Ты как-то сказала, что и тебе нужна кровь. Но зачем? Богиня цветов – вот тебе цветы. Я надеюсь, что сейчас тебе лучше, чем твоим соседям по небу. Ты должна понять и принять всё это, потому что ты не такая, как они. Не такая, как все... Я должен вернуться в Толлан! Туда, где она…
- Мне надо заехать в Теотихуакан, Ягуар, - говорю я вместо этого.
- Хочешь вспомнить, где мы с тобой встретились? – ухмыляется мой полководец.
- Я много чего хочу вспомнить.
Теотихуакан. Город, где рождаются боги, город, где появляется новое солнце, когда старое устает бесконечно повторять свой путь. Мёртвый город, где нет места для людей. Да и боги, похоже, не жалуют его посещениями в последние годы.
Что я хотел найти в Теотихуакане? Не могу сказать. По дороге к городу, где, если верить легендам, рождались боги этого мира (это в городе-то, построенном людьми. Так что же раньше – курица или яйцо, бог или человек?), нас встретили служители богов этого мира. Не те, которых жрецами делал я, а другие – с кастрированными душами и телами, не способные ничего создать, зато желающие уничтожать. И умеющие это делать.
Человек, вышедший из сельвы, стал перед моим паланкином. Он появился неожиданно, так что стражники мои были или уже впереди, или ещё позади меня и его. Так что мы остались наедине – я, он и нож-ицтли в его руке. Этот человек не стал ждать, пока опомнятся мои стражники. Первые два носильщика уже лежали рядом с ним, а остальные пробовали отступить, чтобы пропустить вперёд замешкавшуюся охрану… Не смотря на то, что двоих из них не стало, "дыхание" пока ещё не сбилось. Даже сейчас, если бы в моём паланкине стояла чаша, наполненная до краёв, ни капли не пролилось бы из неё, даже в тот момент, когда передние двое носильщиков падали под ноги невесть откуда появившемуся на дороге убийце.
Но убийца был не один. Потом появились и другие – несколько десятков – вооруженные только ритуальным оружием.
Они ждали меня. Не зря же бежали гонцы во все концы… Неужели, конец? – подумал я, даже не успев испугаться.
Эти, вышедшие из леса, дрались, как одержимые, да, похоже, и были такими. Но воины-ягуары дрались, как хладнокровные бойцы, как победители… Правда, камень дороги был обильно окроплён и холодной кровью победителей – одержимость тоже кое-чего стоит.
- Кто-то не хочет пускать тебя в Теотихуакан, Кецалькоатль. Пойдём дальше? – спросил Ягуар. – Но впереди могут быть ещё засады, лучше вернуться в ближайший город и взять отряд побольше.
- Мы возвращаемся в Толлан. Думаю Уэуэкойотль уже закончил. А насчёт отряда побольше – пошли в ближайшие города гонцов, пусть пошлют отряды. Побольше. Мне не нужны разбойники на дорогах. И пусть руководят этим самые надёжные люди.
- Самые надежные у меня не люди, Мой Принц.
- Пусть тоже участвуют в облаве. А мы возвращаемся. Хотя нет, ты останешься здесь. Облавой будешь руководить лично. Я не хочу, что бы здесь оставались шайки этих кастратов, поклоняющихся своим кастрированным богам. У тебя – три месяца. Потом я жду тебя в Толлане с докладом о том, что все дороги очищены, все бывшие жрецы на рудниках. Только убивайте поменьше…
- Я помню – "цветочная война".
- Вот и хорошо. А теперь прощай.
***
Пирамида была готова. Это было видно издалека, задолго до въезда в город. Мой город встречал меня цветами и песнями. И ещё – этим каменным великолепием. Пирамида была закончена. А песни всё ещё звучали на одном языке. Похоже, у местных богов похуже с воображением.
У входа меня встретил старик Уэуэкойотль. Со свитой, жрецами – всё, как положено, как и должно встречать владыку.
- Я приветствую тебя в Толлане, Топильцин.
- Я тоже рад тебя видеть, старик.
- Тебя не было почти полгода. Твоё распоряжение выполнено – пирамида даже выше, чем было задумано.
- Да, я вижу, что на вершине нашлось место и для храма. Я поднимусь туда завтра. Один. А сейчас я голоден и устал с дороги.
- Кто-то не слышал? – спросил старик у свиты.
И все пропали, как по волшебству. Я мог не сомневаться, что во дворце меня уже ждут обед и отдых. И, может быть, меня ждёт Она…
- Она появлялась?
- Кого имеет в виду повелитель, говоря "Она"?
- Не прикидывайся, Уэуэкойотль. Ты отлично знаешь, кого я имею в виду.
- Она не приходила, Кецалькоатль, и, может быть, это к лучшему. Но теперь, ты, думаю, скажешь, зачем тебе была нужна пирамида?
- Скажи ещё, что ты не знаешь, зачем, старый притворщик.
- Замыслы владыки скрыты от меня.
- Больно уж ты велеречив сегодня, Уэуэкойотль. И излишне вежлив. Раньше ты копался в моей голове без спроса и сомнений. Что же мешает теперь?
- Не знаю. Возможно, то, что ты действительно стал владыкой. Вера людей в тебя, да ещё твоя собственная вера в свои силы, которые ты хочешь направить на что-то, только я не пойму, на что… Ты, кажется, становишься богом, Топильцин.
- Это плохо?
- Новые боги этого мира обычно были хуже старых.
- Ты думаешь, что и я буду таким же? В смысле, ещё хуже?
- Не знаю, Топильцин. Я хотел бы знать, что думаешь об этом ты.
- Я не думаю сейчас ни о чём, кроме пищи, питья и постели. Раздели со мной трапезу.
- С радостью, Мой Принц.
- Со мной, старик, только со мной. Безо всякой радости.
Обед был великолепен. Конечно, я наврал старику насчёт того, что ни о чём не думаю. Я думал. Долго, упорно. Я боялся думать – раз уж и старик читал мои мысли, то что говорить о богах действующих? Хотя старик и сказал, что он не может больше… Но нынешние-то боги могут много больше, чем он. Но я думал. Возможно, это была лишь человеческая глупость, но я собирался добраться до местных богов. Да, по пирамиде. Наивно? Глупо? Возможно. Но, может быть, это была глупость не человеческая, а божественная? Ведь бог – это навсегда, а я был богом. Но – я подумаю об этом завтра. А сейчас – сон.
- Тебе не скучно спать одному?
- Ты пришла.
- Да. А у тебя прибавились седины, - сказала она, устраиваясь рядом со мной и поглаживая мои волосы.
- Зато ты стала ещё прекраснее.
- Наверное, потому, что я теперь незамужняя женщина.
- А что теперь с Тлалоком?
- С ним сейчас не что, а кто. Я ведь уже говорила тебе об этом – ты забыл?
- Рядом с тобой я забываю обо всём. И ты забудь. Оставайся со мной. Дождись, пока я стану совсем седым.
- А потом?
- А потом подожди ещё. Останься со мной до конца.
- Я подумаю. И что мы с тобой будем делать до конца?
- Сейчас я тебе покажу, что мы будем делать.
Вряд ли, конечно, мы делали бы только это. Но, во всяком случае, этому мы посвятили бы немало времени. Ты только останься со мной.
Она осталась. Впервые она не ушла. Да и зачем ей уходить? Да и куда?
Сны не мучили меня. Они промелькнули вспышками перед моими закрытыми глазами, ни о чём мне не сказав, и исчезли, ничего после себя не оставив. Нет, кое-что они оставили – меня. И её. Это было само по себе, как сон.
Я проснулся перед самым рассветом. Я не стал её будить.
Пирамида. Человеческое величие. Или всё же бессилие? Как бы ни были величественны творения людские, они остаются людскими творениями. Вавилонская башня, пирамиды Египта… Лишь бы поближе к богам. Выше, ближе… Но нет, всё равно тянет к земле, а небеса всё так же недостижимы. Разрушена башня, которая должна была привести к богу, пирамиды фараонов стали могильными надгробьями, не вознесших своих неживых жильцов к небесам, а напротив, укрывающие их от неба, потому что боятся владыки земные попасться на глаза владыкам небесным.
И я боюсь. Но я не лягу под эти камни – я взойду на вершину.
Долгий подъём. Мы начали его одновременно с солнцем-Тонатиу. Смотри на меня, бог. Смотри и скажи другим, что ты видишь. Я иду к вам.
Говорить?
Нет. Драться.
Ступень за ступенью. Я поднимался по южной стороне. Дорога Мёртвых в Теотихуакане ведёт с севера на юг – дорога в мир мёртвых. А я шёл с юга на север – и вверх. Из мира мёртвых через мир живых в мир бессмертных. А по восточной стороне ползло солнце, и Тонатиу взирал на меня… С удивлением? С жалостью? С насмешкой? Напрасно он так.
А ступени всё не кончались. Я давно уже закрыл глаза, я просто шёл – вперёд и вверх. Это очень высокая пирамида. Даже ты, Уэуэкойотль, не знаешь, насколько она высока. Даже выше Голгофы. Но на Лысой Горе я не смог докричаться до людей, потому что кричал просто от боли, а не то, что хотел донести до них. Теперь в моих ладонях нет гвоздей, теперь в моих руках цветы. Докричусь ли? Услышат ли? Не знаю.
А ступени всё не кончаются. Вперёд и вверх.
***
- Далеко ли собрался, тёзка?
Я не стал открывать глаза. Я не верю в богов, я не вижу их.
- Может, только потому и не веришь, что не видишь?
Я не верю в богов.
- А голос?
Мне это только кажется.
- Значит, ты болен, тёзка. Очень сильно болен. И почему ты один? Что, старик Уэуэкойотль струхнул пойти вместе с тобой? Это очень на него похоже. Кто там остался в Толлане? Уэуэкойотль. Пока твой пятнистый дружок вернётся из карательной экспедиции… Ты никогда не задумывался о том, кто же правит на самом деле в стране тольтеков? Я скажу тебе. Уэуэкойотль и Ягуар. Разум и сила. А ты с твоей доброй душой, был лишь прикрытием для них, маской, из-под которой скалились их лица. Почему ты молчишь?
Потому что я не верю в тебя. Ты прав, Кецалькоатль, я болен. И моя болезнь - это ты, и весь ваш пантеон.
- Если мы всего лишь твой болезнь, то куда же ты идешь? На небеса, которых нет, чтобы бороться с богами, которых нет? Не смеши меня! Или ты хочешь занять наше место? Не маловато ли силёнок, тёзка?
Я не ответил. Я и сам не знал, зачем иду наверх. Но я знал, что должен подняться.
- Ну что ж, поднимайся. Мы ждём.
А ступени всё не кончались. И, когда исчез назойливый голос, до противного похожий на мой собственный, я открыл глаза.
***
Лицо стоявшего у меня на пути не было лицом Кецалькоатля - тот ушёл вместе со своим голосом. Лицо же стоявшего передо мной было покрыто золой. Но зола не мешала узнать его, скорее наоборот – именно она и помогла его узнать.
- Здравствуй, Мецтли-Текуксестекатль. Твое лицо до сих пор хранит следы твоего страха. Почему именно ты встречаешь меня здесь? Или ты стал смелее?
- Нет, смертный, я так и остался трусом. Именно поэтому мне и принадлежит самое нижнее небо – с него не так высоко падать, и не так страшно смотреть вниз. Зачем тебе идти выше? Посмотри отсюда вниз и возвращайся сейчас. Отсюда не так высоко…
- Ты уговариваешь меня? А сбросить меня не в силах? Такой ли уж я смертный, раз меня боятся боги? Тебе не кажется, Текуксестекатль, что твои собратья ещё большие трусы, чем ты, раз уж они поспешили забраться повыше, оставив тебя между собой и теми, кто придёт снизу? Не стоит ли тебе, чья трусость осталась в легендах и осела пеплом на твоём лице, подняться повыше? Оттуда высоко падать, но туда не всякий и доберётся. Как насчёт Омейокана? Проводи меня туда, Текуксестекатль, Прячущийся В Морской Раковине.
- Забавная мысль, пришелец. Те, кого я считал сильнейшими и храбрейшими, на самом деле, возможно, лишь большие трусы, чем я, трусы, поставившие меня между собой и опасностью. А ведь и правда, когда пришла пора становиться солнцем кому-то из нас, в огонь шагнул лишь тот, кто зовётся теперь Тонатиу, а тогда был лишь покрытым язвами стариком Нанауатлем. И ещё я. Остальные же… Струсили?
- Так ты пойдёшь со мной?
- Нет, я не хочу уподобляться этим трусам, что забираются на верхушку мирового дерева, укрываясь от опасностей, таящихся в траве. Я останусь здесь, чтобы считать себя смелым. А ты, чужак, иди, вон дорога на второе небо. Для того, чтобы быть смелым, тебе не надо оставаться на первом небе, как мне. Тебе надо выше.
- Прощай, Мецтли.
- Прощай. Как мне звать тебя?
- Зови меня Кецалькоатлем.
- Но это имя бога, чужак.
- Вот именно.
Я простился с Луной-Мецтли, превращённым легендами в труса, а на самом деле, оказавшемся смелее своих божественно смелых собратьев. А Тонатиу-Нанауатль, шагнувший в огонь первым? Я спрошу, что заставило его сделать это. У него и спрошу при встрече.
***
- Здравствуй, чужак.
- Куда ты идёшь, чужак?
- Уходи, чужак.
- Вон! Вон!
Меня оглушил это хор. Бесчисленные, как звёзды, братья-южане Сенцон-Уицнауакам и их столь же бесчисленные близнецы – братья-северяне Сенцон-Мимишкоа. Хотя, почему – как звёзды? Они и были звёздами, они и есть звёзды, разделившие меж собой второе небо. Нет между братьями согласия, не любят они ни друг друга, ни кого иного. Коварные замыслы беспрестанно рождаются в головах братьев, но ни один из планов не могут они привести в исполнение, так как не любят друг друга, и предательство им ближе верности. Однако, число их способно напугать любого, и хор их глоток заставит душу спрятаться в пятки… Так описывал мне второе небо Уэуэкойотль. Что ж, он был прав.
Второе небо не знало покоя, ибо мириады божественных братьев-звёзд были детьми. Наивные, как дети, жестокие, как дети, непостоянные, как дети. Хотя почему – как? Тысячи, миллионы злых мальчишек со сверкающими глазами. Уэуэкойотль рассказывал, что когда-то они хотели убить свою мать Коатликуэ, но не сделали этого, потому что один из них рассказал об этом матери, надеясь стать любимым сыном, и – кто знает? – может быть, остаться единственным. Коатликуэ обратилась за помощью к Уицилопочтли, и тот не пощадил ни одного из братьев, в том числе и предателя, отправив их на небо, в лучших традициях этого мира. И теперь злые братья встречают пришельцев на втором небе криками, которые, вкупе с числом самих кричащих, должны испугать чужака. И, наверное, испугали, и не одного.
А я был один. И ещё я помнил легенду эллинов о войске, выросшем из зубов дракона. Что сделал Ясон, сын Эсона с тем войском? Он кинул в их ряды камень…
- Как тебя зовут, малыш? – бросил камень и я, обратившись к одному из братьев.
- Куауитликак, - ответил мальчишка.
- Сдаётся мне, ты гораздо умнее своих братьев, мальчик. У меня есть для тебя подарок…
Дети странные существа, даже если они боги. Никто из них не кинулся на меня, все они кинулись на Куауитликака. Ну и, конечно, досталось не только ему, так что через несколько мгновений они все дрались между собой. Даже ты, Ясон из Иолка, не смог бы кинуть камень так удачно.
- Что же за подарок ты хотел ему дать, сын?
Мишкоатль – Облачный Змей. Мой здешний земной отец, ставший после смерти богом. Насмешка над земным могуществом. На небесах владыка тольтеков стал богом звёздного – второго из тринадцати – неба. Пугалом для бесчисленных мальчишек.
- Здравствуй, отец, - сказал я. – А подарок…
В моих руках были только цветы. Но мальчишкам цветы не нужны, это скорее для девчонок.
- Боюсь, я забыл этот подарок дома.
И Облачный Змей захохотал. Потом он хлопнул меня по плечу, и, вытирая слёзы, сказал:
- Доберись до этих выскочек наверху, сынок. Заставь меня посмеяться над ними – теми, чьи жрецы превратили меня из смертного владыки в бессмертное пугало.
- Со жрецами я уже разобрался. И с этими разберусь.
- Иди, сын…
И передо мной – третье небо. Небо солнца, небо Тонатиу. Зря я не дождался возвращения Ягуара. Он был бы рад оказаться здесь.
26
- Здравствуй, чужак.
- Здравствуй, Тонатиу.
- Что ты делаешь здесь, бледный лицом? Зачем ты пришёл?
- Я ничего не делаю здесь. Я пришёл сюда разрушать – то, что было, то, что должно уйти.
- Тебе ли это решать?
- Но должен же кто-то это сделать. Раз уж не можете вы, боги.
- Ты не много берёшь на себя, чужак? Не боишься быть раздавленным грузом этих забот?
И солнце - свирепое, грозящее, пронзило меня сотнями лучей, прожгло насквозь огнём, подобным тому, в который когда-то шагнул в Теотихуакане сам Тонатиу, чтобы этим солнцем стать. Но раз уж он стал в том огне солнцем, то почему не могу и я? Страшно ли мне, спрашивает он? Не боюсь ли?
- Я не боюсь.
И солнце стало тем, кем было – богом по имени Тонатиу. Не так уж он могуч и страшен, как я думал. Мецтли-Луна, обречённый зваться трусом за то, что шагнул в тот костёр вторым, а не первым, пожалуй, выглядит посолиднее своего более смелого товарища. Посмелее, что ли?
- Я не боюсь, - повторил я.
- Тебе можно позавидовать, - удивил меня Тонатиу. – Потому что я боюсь.
- Чего же? – спросил я этого храбрейшего из богов.
- Многого, - ответил он мне. – Даже тебя, чужак. И, знаешь, мне пора.
Он спешил уйти. Неужели – боится? А как же его шаг в огонь? Хотя, солнцу не престало прерывать свой бег, и при этом совсем не важно, от кого оно бежит. Главное – не останавливаться.
- Подожди! Скажи мне, как ты стал солнцем, Тонатиу?
Он остановился. Я видел, как опускаются могучие плечи небесного воина, каждую ночь спускающегося в мрачный Миктлан, и каждое утро выходящего оттуда, чтобы принести людям свет. Что согнуло тебя, светило? Уж не груз ли правды, которой ты решил поделиться со мной?
- Ты ведь знаешь легенду о храбром Нанауатле и трусливом Текуксестекатле, бросившихся в горевший четыре года костер в Теотихуакане? – спросил он, не оборачиваясь.
- Да. И храбрый Нанауатль стал солнцем, а трусливый Текуксестекатль – луной, потому что шагнул в остывающий пепел, следы которого и по сей день можно видеть по ночам на его круглом лице.
- Пепел не остывал, чужак. Костер горел ещё очень долго.
- Но ты ведь шагнул первым…
Он перебил меня. Он обернулся, и глаза его блеснули солнечными лучами. Что за пламя жжёт тебя изнутри, бог? Божественная ли твоя смелость, или божественная трусость?
- Ты видишь, какой я сейчас? Меня зовут Пильцинтекутли – Юный Владыка, меня зовут Шипили – Бирюзовый Царевич, меня зовут Куаутемок – Нисходящий Орел! Я юн и красив, я знаю это, я играю важную роль в жизни мира, я дарю свет…
- Но ты сказал, что ты такой сейчас. А тогда?
- А тогда я был покрытым язвами, беспомощным стариком Нанауатлем с гнилым беззубым ртом, бормотание которого никто не мог разобрать, да никто и не прислушивался к его бормотанию. Я последним пришёл в Теотихуакан, когда божественный костёр горел уже четыре года, и боги вокруг него спорили, кому же из них быть солнцем. Каждый был рад уступить эту честь другому – слишком уж жарко полыхало пламя. Я подошёл спросить, о чём они спорят. Тогда я ещё не знал этого. Я был ужасен, должно быть, и противен им – молодым и сильным. Сначала Тескатлипока, потом Кецалькоатль, потом Тлалок брезгливо оттолкнули меня от себя… Я не удержался на ногах и упал в костёр… И вот теперь я – Тонатиу-солнце.
- Постой-постой! А как же три предыдущие эпохи? Ведь солнцем был сначала Тескатлипока, во второй эпохе – Кецалькоатль, в третьей…
- В третьей – Тлалок, - закончил он за меня. – Я слышал эту легенду, чужак. Эти храбрецы придумали её, чтобы подтвердить свою храбрость. На самом деле, солнцем был только я, с тех самых пор, как ушли старые боги, и пришли им на смену мы. Все четыре эпохи я был солнцем, потому что никто больше не рискнул бы шагнуть в такой огонь. Был Текуксестекатль, но он опоздал, и стал Луной. А эти храбрецы придумали называть себя солнцами в том порядке, в каком они подталкивали меня к костру. Я - трус, чужак, и все они - трусы, во всяком случае, были таким тогда, четыре эпохи назад.
- Зачем ты говоришь мне всё это?
- Может быть, ты пожалеешь тех, кто труслив. Они боятся тебя. И я боюсь.
- Пока ты можешь меня не бояться. Но у меня есть друг – он был уже когда-то солнцем, и не прочь стать им снова. Так что жди!
Он не стал ждать – солнцу нельзя прерывать свой бег. Он и так потратил на меня слишком много времени, и теперь бежал даже быстрее, чем обычно, боясь отстать от ставшего привычным за четыре эпохи расписания. Боясь.
Солнце стремительно бежало на запад, в сторону дома Венеры, звезды моего небесного тёзки. И дом этот действительно на западе, но Тонатиу вряд ли попадёт туда, потому что для этого ему пришлось бы подняться чуть выше. Он этого не сделает. Это сделаю я.
Уже сделал.
Вот и четвёртое небо.
***
- Эй, Кецалькоатль! Где ты?
Позади меня послышалось шуршание, и вскоре рядом со мной появился каменный змей в каменных же перьях. Точь-в-точь, как на барельефах в моём дворце.
- Здесь меня зовут не Кецалькоатлем, - поправил он меня. – Здесь я Тлауискальпантекутли.
- Но если тебя здесь так зовут, то какой же ты мне тёзка? – попробовал пошутить я. Всё-таки каменный змей – это вам не шутки. Это не бог, всю свою жизнь считавшийся трусом, и не бог, который всю свою жизнь знал, что он трус. Это даже не тысячи злых детей. Это каменный змей, покрытый такими же каменными перьями кецаля. Поэтому мне было не до шуток. Поэтому я и пробовал шутить.
- Зачем ты пришёл? – спросил он, не обращая внимания на мои потуги пошутить. – Тебе мало того, что ты имеешь на земле? Ты хочешь большего? Чего же?
Он надоел мне. И поэтому я ответил ему то, что он ожидал от меня услышать.
- Я хочу занять твоё место!
Каменный змей изменился, и через миг на меня смотрел человек с моим лицом. Тескатлипока Белый.
- Да, ты прав, бледный лицом, я Тескатлипока Белый. Ты ведь знаешь, что значит это имя?
- Дымящееся Зеркало.
- Знаешь. И нас, таких зеркал, трое. Есть ещё Чёрный и Красный…
- Это меня всегда удивляло, - сказал я, желая поддержать разговор, и не желая сразу переходить к мордобою. Опять же, легче бить того, кого знаешь получше. Вот я и хотел узнать. Получше. – Братьев-близнецов четверо, а Тескатлипоки из них – трое. А что же ваш левша?
- Меня тоже мучает в последнее время вопрос – а что же наш левша? Но некому на него ответить. Наших родителей-создателей нет…
- Говорят вы сами их…
- Ложь! – он был искренне возмущён. – Тонакатекутли и Тонакасиуатль не видели ничего кроме друг друга, они забыли о мире, о людях, обо всём созданном ими. В том числе и о богах – новых богах. Потом они слились в единое существо – Ометеотля, а что стало с ним, не знает никто. Я не удивился бы, узнав, что они создали свой собственный мир, который внутри и снаружи них, где нет никого и ничего кроме них самих. Во всяком случае, здесь их нет, двенадцатое и тринадцатое небо – Омейокан – пусты, я бывал там не раз, и не только я. Но их нет. Ни там, ни где-либо ещё.
- Зачем ты рассказываешь это мне? Хочешь оправдаться?
- Вот ещё! Просто с твоим появлением, чужак – ты не против, если иногда я буду звать тебя так? – у меня появились подозрения, что Уицилопочтли тоже чужак здесь. Я ведь бог близнецов и кое-что понимаю в этом. Он похож на нас, как похожи бывают отражения в зеркалах – с точностью наоборот. Он оборотень, отражение, такой же чужак, как и ты, как и второй бледнолицый, затерявшийся где-то на севере.
- Но почему же сразу оборотень? - удивился я.
- А что такое, по-твоему, оборотень? Это тот, кто может стать близнецом другого существа. Близнецом ягуара, аллигатора, божественной птицы кецаль, гигантской змеи. Близнецом зверя, человека, бога…
- Но он ведь столько времени среди вас! Почему же ты задумался об этом только теперь?
- Слишком много чужаков появилось, тёзка. Ты, да ещё тот второй. Только появились вы сразу, как начал пропадать Уицилопочтли – он явно что-то затевает. И если он чужак, то он опаснее и тебя, и второго бледного лицом, которому бестолковый Тескатлипока открыл наш мир.
- А если он не чужак? Если всё-таки твой брат?
- Ну и что? Разве плохо заручиться союзником даже против родного брата? Братья иногда бывают опаснее чужаков. Почти всегда.
Он запутал меня, сбил с толку, и теперь не хотел дать опомниться.
- Ну? Чего же ты хочешь? – спрашивал он. – Тебе мало того, чего ты добился на земле? Я могу дать тебе больше!
Зря он так.
- Не надо меня покупать, тёзка. Я собираюсь бороться с вами и победить. С тобой, с твоими братьями, с…
- С небом? А не боишься потерять всё, человек?
Вы бы слышали, с каким презрением ко мне, с какой гордостью за себя он произнёс это - "человек"! Человек – это звучит именно так, презрительно и гордо.
- А мне нечего терять, бог. Когда-то, не здесь, я уже пошёл на потери, когда мне было, что терять. Тогда я потерял гораздо больше, чем имел. Я потерял жизнь, учеников, веру, не имея ничего кроме них. И свою веру потерял, и в себя. Гораздо больше, чем имел. Но меня не поняли… Здесь же я всё сделал иначе.
- Здесь тебя тоже не поймут, старик. Жалкий старик, грозящий кулаками небесам!
- Так почему же небо боится этих кулаков?
- Ты же стар, тёзка! Стар и слаб! На что ты рассчитываешь?
- Значит, мне всё-таки есть, на что рассчитывать, раз ты спешишь заручиться моей поддержкой в своих небесных делах. Жаль только, что я не знаю, что же это за дела, и на что могу рассчитывать я. Может, ты и подскажешь?
- Нет уж, тёзка! Ищи сам. Иди и смотри. Дойди до Омейокана, а я посмотрю, что ты будешь делать дальше.
И змей исчез. Но он заставил меня вновь задуматься – чего же я хочу? Зачем всё это? Зачем я иду наверх? Я ни с кем не борюсь, никто мне особо не препятствует. Не напрасно ли?
Но ведь мне есть, на что рассчитывать – Кецалькоатль проболтался, желая купить меня подешевле. Знать бы только, на что именно.
Ну, вот уже и шестое – ночное небо. Тьма, прохлада. Почти смерть. И тихо-то как!
- Здравствуй, чужак.
- Здравствуй, - сказал я в темноту. Интересно, кто это? Хотя, что это я? Ну, конечно, Тескатлипока Чёрный – бог ночи и разбоя, капризный владыка.
- Здравствуй, Тескатлипока, - сказал я уверенно. – О чём со мной хочешь поговорить ты?
В ответ раздались звуки, похожие на удары топором по дереву. Бог ночи пытался меня испугать и проверить. С этой сказкой я тоже знаком, Уэуэкойотль рассказывал. Про чудовище без головы с хлопающими дверцами на пустой груди, испытывающее воинов на храбрость. А вот и он. Ещё и на одной ноге – образ поддерживает. Старик рассказывал, что надо победить это чудовище, после чего оно дарит победителю несколько иголок агавы – столько, сколько пленных возьмёт воин в ближайшей битве.
- Ты вызываешь меня на бой, Тескатлипока?
Дверцы в груди чудовища согласно хлопнули, показав мне на миг пустоту внутри.
- А я не буду с тобой драться, во всяком случае, в таком виде. Мне просто жаль тебя такого, Тескатлипока. Победить тебя такого мне будет стыдно. Да и иголки мне не нужны – я не собираюсь брать пленных.
Фигура чудища поплыла туманными струями, и через миг передо мной стоял вполне человек, с лицом, раскрашенным чёрной краской, с зеркалом, от которого поднимался дым, с магическим жезлом, с кожаным кольцом вечной жизни, в драгоценном наряде – в общем, всё, как и положено богу Тескатлипоке.
- Зачем ты поднялся сюда, чужак? И как? Мы ведь закрыли небо!
- А я просто захотел сюда подняться.
- А не боишься свалиться вниз?
- Я сейчас ничего не боюсь, тёмный бог.
- Зачем ты устроил всё это в государстве тольтеков? Люди ещё помнят наши имена, но уже не соблюдают старых обычаев.
- А зачем вам это?
- Мы хотим есть, чужак! Так же, как и ты, как и любой другой.
- Я сыт, - возразил я, - и мне не нужны чьи-то жертвы.
- Конечно, ты ведь предпочитаешь самопожертвования и веру в себя вере в богов. Но это не вера, чужак, это самоуверенность, которая не доведёт тебя до добра!
- А я и не иду к добру. Я иду навстречу вашему злу - со своим злом.
- Зачем тебе это?
- Я хочу сделать, как лучше.
- А, по-моему, ты только хочешь перетянуть их веру от нас к себе – как одеяло. Не слишком ли жарко тебе будет под ним одному?
- Это скорее покрывало, а я – лишь время, обнажающее истину.
Тескатлипока присмотрелся ко мне, ухмыльнулся.
- Время? А тебе не кажется, что время берёт над тобой верх? Ты ведь стар, человек, - сказал он так же презрительно и гордо, как и его белый братец. Наследственное это у них, что ли? – Ты стар и немощен! Люди не поверят беспомощности!
- Но они поверят силе! И я пройду ваши небеса до конца и вернусь назад – на это у меня хватит сил телесных. А тогда я создам царство духа.
- Одним духом сыт не будешь.
- Ты думаешь? – спросил я вспоминая о нескольких хлебах на тысячи человек.
- Я знаю, - ответил он уверенно.
- Мне жаль тебя, ибо ты заблуждаешься.
- А мне жаль тебя, чужак, ибо ты уже заблудился. Иди наверх! Смотри, чтобы одышка не замучила в дороге. А я подожду тебя внизу.
И он пошёл вниз. Что-то неуловимо изменилось в его походке, фигуре, когда он уходил, но я не стал задумываться об этом. Мало ли, что могло мне показаться? Меня ждал путь наверх. Ступени всё не кончались и не кончались.
***
Седьмое небо встретило меня дневным светом и свежестью. Вечный день, тишина и красота. Даже не хотелось уходить. Но ушёл.
Чтобы окунуться в мир бурь. Меня сбивало с ног это восьмое небо. Сбивало с ног, ставило с ног на голову и обратно на ноги. Небо бурь. Но мой здешний отец Мишкоатль после смерти стал не только богом звёзд, но и ветров. И ветра узнали меня – сына своего бога. Или даже сам отец пришёл сюда, отлучившись ненадолго из детского сада, за которым присматривал недремлющим оком. Спасибо, отец.
Потом было белое небо, небо севера. А север – владение Миктлантекутли. Но хозяин мёртвых не ждал меня на небе, которое по праву могло бы принадлежать ему, у него достаточно было дел и под землёй. А Белый, как это небо, Тескатлипока, то есть тёзка мой Кецалькоатль, меня уже встречал прежде, и ему больше, кажется, не было до меня дела. Просмеялись дождём несколько заблудившихся белых тлалоков - и всё. Больше никто меня не ждал и не встречал на белом небе.
То же было и на десятом – жёлтом – небе, небе юга, небе богов плодородия. Шочипили – владыка цветов не вышел мне навстречу. Здесь меня встретила Шочикецаль.
- Я думал, ты ждёшь меня внизу, - сказал я, окунаясь в её глаза, утопая в её руках…
- Я думала, ты останешься со мной внизу, - захлестнул меня её голос, притягивая к ней, не давая оторваться, уйти, не пуская…
- Мне надо кое-что сделать. А потом я вернусь. Подожди меня.
- Ты помолодел, - с удивлением прикоснулась она к моему лицу.
- Правда? Я ведь попал на небеса.
- Не боишься, что придётся спускаться с небес на землю?
- Нет, если там будешь ты.
- Я буду там.
И я пошёл дальше, с трудом вырвавшись из плена этих глаз, рук, губ…
Одиннадцатое небо. Красное. В этом мире красный цвет – добрый цвет, противоположность чёрному. Красный цвет, цвет востока утром. Восток – страна изобилия, подвластная Тлалоку. А вот и он сам.
- Здравствуй, чужак.
- Здравствуй, Тлалок.
- Ты зашёл слишком далеко. Я мог бы убить тебя прямо сейчас, - в руке Чака-Тлалока сверкнула молния, - мог бы столкнуть тебя вниз… Но это слишком просто для тебя. А потому – иди дальше. Дальше – Омейокан. Два изменчивых неба. Для тебя многое изменится, когда ты поднимешься на самый верх, и ещё больше – когда ты, наконец, спустишься с небес на землю. Иди!
И я пошёл. Меня никто не задерживал. Почему? Что изменилось? Впрочем, уже не важно.
Ступени не кончались. Вперёд и вверх.
Двенадцатое небо. Тринадцатое.
Омейокан. Изменчивое небо, где некогда жили боги-создатели, ушедшие в себя, нашедшие друг в друге больше, чем во всём этом мире. Что же они нашли, и что потеряли здесь? Что здесь найду и что потеряю я?
Пустота. Тишина. Сумерки. Утро? Вечер? Не понять. А стоит ли понимать? Может, лучше придумать, создать самому? И восход. И закат. И мир. По образу и подобию. А потом остаться на этом тринадцатом небе в божественном одиночестве. Хотя, почему в одиночестве? Шочикецаль… И какое дело мне будет до этого мира внизу? Мира, в котором что-то меняется. Какое дело до этих перемен мне? Здесь – никакого дела и никакого слова. Здесь меняется всё и постоянно, и поэтому перемены не заметны. И я меняюсь...
Я меняюсь. Зачем я шёл сюда? Бороться и низвергать? Но мне никто не противился и не сопротивлялся.
Тогда зачем? Что-то доказать? Кому – себе или им? Они пропустили меня и остались при своём мнении, или вернее, при своих. Я прошёл и тоже остался при своём. В дураках я остался. Не пора ли назад, чужак? Пора.
Я пошёл обратно. Вниз. Наверное, это тоже падение.
27
- Его не было очень долго, - рассказывал Ягуар. – Я вернулся в столицу и услышал обо всём происшедшем от Уэуэкойотля. Кецалькоатля не было уже две недели. Жители столицы вместе с нами сутками находились у подножия пирамиды, ожидая появления владыки.
- А почему же никто не попробовал подняться на пирамиду?
- Дороги богов не для людских ног.
- Что дано Юпитеру, то не дано быку – я помню. Но вы-то со стариком! Вы-то чего ждали?
- Мы не ждали. Мы поднимались наверх.
- И что?
- И ступени кончались. Мы шли обратно. Ни с чем, ни с кем. Чтобы достигнуть неба нужно больше, чем пирамида под ногами.
- Где эта пирамида? Отведи меня к ней, и я пойду за ним!
Хотелось рвать и метать. Хотелось схватить топор и безумным рубакой ворваться на небо, устроив им самое великое жертвоприношение. Рвать и метать…
- Не надо. Он вернулся сам. На двадцать седьмой день. Тринадцать небес – тринадцать дней туда и тринадцать обратно. Он был бледен, бледнее, чем обычно, и держался не очень уверенно. Не обрадовался встрече со мной и стариком, даже сторонился нас. Старик был очень недоволен. Мы пытались расспрашивать его, но он молчал и уходил. Тогда мы оставили его в покое. А потом пришёл Тескатлипока.
- Кто? – не понял я.
- Дымящееся Зеркало. И сказал, что Кецалькоатль будет рад его видеть. И он действительно был рад… Слушай, Локи, может лучше над универсальным узором подумаем?
Ой, не нравишься ты мне, пятнистый! Чего ты не хочешь рассказывать? Но я собираюсь дослушать тебя до конца, даже если ты не собираешься мне всё рассказывать. Может, Иисус накидал камней в мой огород, пока меня не было? Хотя – с чего бы? Да и не похоже это на него. Да и на Ягуара тоже – он бы мне все гадости обо мне с радостью выложил, как лучший друг лучшему другу. Может, сами Ягуар со стариком Уэуэкойотлем вели себя не лучшим образом?
Я глянул исподтишка в лицо пятнистому. Каменная непроницаемость и божественное равнодушие мирно устроились на этой наглой кошачьей роже. С таким же успехом я мог закидать неожиданными взглядами каменные рыла на стенах дворца.
- Он, говоришь, был рад видеть Тескатлипоку? Это глупое чучело, которое он сам выбрал для олицетворения тёмных сил в своей новой религии? И в чём же была причина этой радости?
- Кто знает? Потом во дворце, в храме начались бесконечные попойки светлого земного владыки и владыки тёмных сил, заканчивавшиеся безобразными выходками – с драками, с оскорблениями, - Ягуар поморщился, видимо, вспомнив эти оскорбления, - с объявлениями войн и карательными экспедициями…
- И вы всё это выполняли?
- В том-то и дело, что нет. Мы казались себе мудрыми, казались достойными того, чтобы противиться неверным повелениям заблуждающегося владыки. Мы не могли обсудить с ним его неправоту – с ним рядом был всё время этот дьявол…
- Ой, ты слов каких набрался, пятнистый! От него что ли?
- От него. Вскоре у него появились новые помощники, послушные – не в пример нам со стариком. Мне даже казалось, что среди них были не пойманные мною кастраты, вернувшиеся по величайшему разрешению из изгнания. Потом была какая-то бессмысленная война, какие-то нелепые налоги на другие города империи. Много чего. И всё это время – море октли. Кецалькоатль и так был стар, а становился и вовсе дряхлой развалиной. Когда мы хотели с ним говорить, он нас гнал прочь от себя. А когда не мог с нами справиться, рядом с ним оказывался бог, снисходивший до усмирения бывших друзей владыки. Потом мы были отправлены в город, куда раньше отправляли жрецов. Для наблюдения. Ни одного кастрата там не было – они все уже были в столице. С последними мы разминулись в дороге. Мы в одну сторону, они - в другую. Нас со стариком ничего не держало в этом городишке, да и не смогло был ничто удержать. Мы решили вернуться. Нас, к удивлению нашему, не прогнали. Кецалькоатль был ужасен – нас встретил какой-то омерзительный старикашка. Да ещё его сестра с ним рядом…
- Какая сестра? - опешил я и посмотрел на пятнистого с подозрением - не разыгрывает ли? - Вы что там, упились все вместе до зелёных чертей, до владыкиных сестёр?
Но Ягуар был серьёзен, и лицо его по-прежнему напоминало рожи с каменных барельефов, царивших на всех стенах в его городе.
- Его сестра. Такая же белая лицом, как и ты, как и он.
- При постоянных попойках он ещё умудрился сохранить хороший цвет лица… И как звали сестричку?
- Я не знаю её имени. У неё глаза как у сов, живущих на севере, а змеи слушаются её, как свою повелительницу.
- И Змей Пернатый, похоже, тоже... – Нехорошие догадки гадкими змеями копошились в моей голове. - Совоокая богиня, повелительница змей… Богиня мудрости и справедливых войн. У неё с собой не было щита с жуткой мордой на нём?
- Ты знаешь её?
- Значит, был? Афина Паллада… Пол ада… Перебрались, значит, уже с того света на этот. Пол ада. Крыша рая. Скоро здесь будет уже полный ад, с полом, потолком, стенами и табличкой над входом… И что дальше было?
- Пьяный Кецалькоатль согрешил со своей сестрой, потом они с ней чуть не убили друг друга, потом кинулись на улицы – крушить всё, что попадало под руки. С этой… Были четверо воинов, которых ничто не могло остановить, и никто не мог. Пьяный Кецалькоатль смотрел на всё это со ступеней храма и смеялся. И тогда люди обратились к Тескатлипоке – чтобы тот успокоил своего брата. И тот успокоил. И сказал, что это не его брат, а лишь неудачное творение истинного Кецалькоатля, жалкий урод, нарушивший волю своего создателя – истинного Кецалькоатля, и за это наказанный потерей разума. Люди поклонились былым богам. Безумный старик попросил пощады, напомнив, сколько доброго он сделал людям, и был прощён – его не убили, его изгнали. Он ушёл на запад. Назвавшаяся его сестрой белая лицом женщина со своими воинами тоже пропала. Говорят, её видели поднимающейся по ступеням пирамиды, возведённой по приказу Кецалькоатля. Но назад она не вернулась. И храм наверху был пуст. Повсюду появились прежние жрецы, и начались "праздники". Кровь текла по ступеням теокали, сердца дымились в руках вернувшихся тламакаски. Боги получили неполученное, боги смеялись над беспомощностью смертных что-то изменить. А потом…
Ягуар умолк, и лицо его стало ещё более каменным, чем было. Даже более каменным, чем рыла на барельефах.
- А потом с пирамиды спустился Кецалькоатль. Белый лицом. Настоящий.
- А тот старик? – удивился я.
- Тот, я подозреваю, тоже был Кецалькоатлем. Настоящим. Не зря же он бог близнецов.
- Устроили комедию… Тескатлипока, Кецалькоатль. И эта Паллада-Афина, Кецальпетлатль, сестра… Добилась своего. Просто-то как! Повалялась под богом – и наверх! Снова богиня. А что было потом?
***
- Календарь сошёл с ума, - сказал мне Уэуэкойотль. – И небо, и звёзды, и солнце…
- Ты издеваешься надо мной, старик? Какая теперь разница? Всё рухнуло! Из-за того, что я, глупец решил поспорить с небесами. Всё стало, как прежде.
- Вот именно – как прежде. Простолюдинам и рабам плевать на это – они не видят. А жрецы ведут себя так, будто так и должно быть. Но они-то заметили перемены, и всё делают в соответствии с этими переменами. Ритуалы, праздники. Всё стало не как прежде, всё стало – прежде!
- О чём ты? – не понял я. – Что значит – прежде?
- Я плохо учил тебя, или ты плохо учился, Топильцин, раз ты не замечаешь этого! Сейчас вновь год начала твоего правления – тот самый год!
Я осмотрелся. Я искренне попытался вспомнить всё, чему учил меня старик – насчёт календарей и прочего, но вскоре махнул рукой. Это слишком сложно даже для бога. Но я снова чувствую себя молодым, и, может быть не только потому, что был на небесах. Неужели, правда, тот самый год? А как же память? О том, что было в те годы, которых ещё не было, если верить старику?
- А память осталась. Эксперименты над временем не стоит проводить без должной подготовки, а специалистов у нас пока нет.
- У нас их были целые толпы. Тот же Хронос… Но я не припомню, чтобы он вмешивался в течение времени – оно шло само по себе.
- Значит, здесь кто-то дал времени пройти по нему. Наверное, оно того стоило.
- Да. И теперь, и впрямь, всё напрасно. Будут принесены все жертвы и выполнены все ритуалы, будут сыты боги и послушны люди. А может, и мне попробовать ещё раз?
- Память осталась, Мой Принц. И память о твоём правлении, которого не было, и память о твоём падении, которого не было.
Я поморщился. Какие всё-таки мелочные здешние боги. И где ж они, интересно, сестричку для меня раскопали, чтобы под меня положить? Так сказать, свинью подложили. Только ведь и подложили не под меня, а всё равно – я в ответе. Хоть бы познакомиться с сестричкой-то. Или мы уже знакомы? Со временем узнаем… Хотя, на время большой надежды нет, с ним тут не понятно что творится, делают с ним, что хотят…
- … непочтение к богам, запрет человеческих жертв вызвали гнев богов, - говорил между тем старик. – И боги наслали засуху.
- Какую ещё засуху? – спросил я, оглядываясь. Да, похоже, засуха была. Куда только смотрели мои глаза? Всё больше на себя.
- Конечно засуху, - сказал старик. – Как заставить людей вернуться к прошлому? Наслать бедствие. И всё стало, как прежде, хотя уже и стало прежде. Тлалоку засуху устроить – раз плюнуть.
- Тлалоку? И он руку приложил! От души приложился. А где же теперь я, если верить этому спектаклю, что тут без меня играли?
- Ты ушёл на запад. В страну Тлиллан-Тлапаллан. В мудрую страну красного и чёрного цветов.
- А если я вдруг вернусь из мудрой страны? Исправившись, покаявшись? Они пойдут за мной?
- Не все, Топильцин. Они же люди. Они беспомощны перед богами.
- Люди беспомощны перед богами? Да что могут боги?!
- Они могут тебя просто убить. Теперь, в самом начале. А могут и не убивать. Они посмеялись над тобой. Так что им теперь нет нужды в твоей смерти. Потому что мертва твоя вера – вера в тебя. А то, что сам ты ещё жив…
- Я пойду на запад, раз уж я должен быть там. А если я уведу с собой людей? Тех, кто решится пойти? Есть там хоть что-нибудь?
- На западе есть страна. Полуостров, и на нём – люди. И у людей – города, не менее величественные, чем наши, а их культура, пожалуй, и превзошла нашу. Там живут философы и математики. Их действиями правит разум…
- Так давай отведём людей туда!
- Их действиями правит холодный разум и горячая вера в богов. Их жрецы даже более исполнительны, чем наши. А боги там те же самые, только зовутся иначе – Кукумац, Хуракан, Ицамна, Ах-Пуч, Тепев… Едва ли та страна лучше нашей. Потому что там тоже верят в богов.
- А я принесу им неверие!
- Ты слишком сильно хочешь что-то изменить. Настолько сильно, что меняешься сам. Ты принесёшь им неверие – они не поверят тебе. Но я пойду с тобой.
- Почему? Ведь ты уже не веришь.
- Я хочу узнать, как ещё ты способен измениться. Мною руководит разум. Холодный разум, который хочет знать. И вера здесь не при чём.
- А ты, Ягуар? Пойдёшь со мной? – спросил я своего второго друга здесь.
Услышав мой вопрос, он ухмыльнулся.
- Конечно, пойду. Я хочу быть солнцем.
***
А рожа каменная-каменная! От злости я прошёлся кулаками по всем каменным рожам на окружавших меня барельефах. Хотел и по его наглой пятнистой морде пройтись… Успею ещё.
- Так ты видел его потом? И рядом был? И где он сейчас? И почему ты здесь со мной, а не там с ним?
- Не надо так кричать, Мом.
- Это я ещё не кричу! – закричал я, так, что его каменная морда всё-таки шевельнулась. – Ты давай рассказывай! Или веди меня, если знаешь куда, а не выводи меня, а то я не знаю, что с тобой сделаю!
Но Ягуар умолк. Нечего ему было больше сказать, или не хотел он об этом говорить. Или всё-таки хотел? Вот-вот ведь что-то скажет.
- Путаница со временем продолжалась. Это было не так заметно, но это было. Кто-то из богов решился повернуть время вспять, чтобы всё повторить, чтобы получить всё, чего не получили "по вине" Топильцина. Но я был в городах майя – их календари были верны, их ритуалы не прерывались, их порядок не был нарушен.
- Откуда ты знаешь? У вас же здесь, как я понял, для того и повернули время, чтобы "порядок" не нарушался. Может, и там то же самое было.
- Не было. Мы долго жили среди майя. Кукулькан – так звали они Кецалькоатля на своем языке – стал владыкой. Всё повторилось в точности, как в Толлане. За нами шли люди, которые верили ему и в него. Мы прибыли в город Ушмаль, мы царствовали в Чичен-Ице, воевали и проигрывали… В конце-концов, Чичен-Ица стал нашим городом, вторым Толланом. Город процветал. У нас всегда было место мудрецам и учёным – эта страна породила великие умы. Кукулькан даже умудрился возвести обсерваторию. Вместо людей на алтари вновь легли цветы, и иногда во дворце не известно откуда появлялась женщина, рядом с которой повелитель был счастлив – Шочикецаль. Потом Топильцин заменил жертвоприношения театральными представлениями. Они ведь так похожи – ритуал во имя богов и игра в масках богов. Кецалькоатль сам сочинил несколько пьес, в которых смеялся над богами. И находились смельчаки, которые играли эти роли. А потом он постарел…
- Опять? Что, ещё один седой волос появился в голове?
Его постоянные старения на протяжении всего рассказа Ягуара мне надоели. В самом деле, сколько можно? Окунулся добрый молодец в небо синее, и стал моложе прежнего. А потом прежнее вернулось и опять состарился молодец…
- Сейчас я изменю облик, и порву тебя на части, Мом, за твоё ёрничество! – Ягуар шуток не понимал. Куда ему с его кошачьими мозгами? Но с его кошачьими лапами лучше не сталкиваться, даже если у самого такие же.
- Но-но! Я всё-таки твой гость! - напомнил я, отодвигаясь на удобное для гостя место – подальше от хозяина. – Подумаешь – ещё один седой волос! Ну и что?
- Он поседел за один день. Когда вернулись наши шпионы из Толлана.
- Шпионы?
- Конечно. Раз уж он создал театр, то почему бы не создать шпионов? Те же актеры. Войну можно выиграть и без боёв, и даже не беря в руки оружия. А он ведь объявил этому миру войну.
- Лучше б он всё-таки взял в руки оружие.
- Он не взял.
Я посмотрел на Ягуара. Да, с такими друзьями никакое оружие и не нужно.
- И что же сообщили шпионы из Толлана?
***
Время сменяет собою время, люди приходят на смену людям. Всё повторяется снова и снова, разве что становится хуже.
В Городе Тростников всё было по-прежнему. Никто не вспоминал правителя, которого не было, с его идеями, которых быть не могло. А правители, которые были? Матлокшочитль, Науйоцин, Матлаккоацин, Тликоуацин, Уэмак… Каждый стремился умилостивить богов, каждый помнил судьбу Кецалькоатля, которого не было, каждый верил в Кецалькоатля, который был. Боги были милостивы к Толлану. Люди были богаты и сыты, а некоторые даже умны. Боги были довольны своими людьми.
Только люди не всегда довольны тем, что они люди. Не был доволен и Уэмак. Он добивался расположения богов непомерными жертвоприношениями, получив за это всё, что только может хотеть человек, у которого пусто внутри. То, чем можно набить ненасытную утробу. Богатство, власть. Казалось бы – и пользуйся всласть. Но Уэмак возгордился. И теперь жертвы приносились не только во имя богов, но и во имя Уэмака…
***
- Это мне что-то напоминает, Ягуар. Только, боюсь, этот возгордившийся владыка требовал не цветов на свои алтари…
- Он требовал крови, Мом, - согласно кивнул Ягуар. - И тогда боги решили покарать его, а заодно и город, доставивший им столько хлопот. Как-то раз во дворец к Уэмаку пришёл незнакомец и предложил сыграть с ним в мяч. И проиграл. Он спросил, чем владыка предпочтет получить выигрыш – зёрнами маиса, или драгоценностями…
- Старая сказка. Я могу и сам рассказать, чем она закончилась. Уэмак выбрал драгоценности, ими были набиты дворцы, храмы, всё, что только можно наполнить. Амбары, погреба… А потом боги наслали голод. Засуха, или там ещё что… Есть драгоценные камни оказалось несподручно, поэтому Уэмака убили, может быть, даже съели, а сами навсегда покинули проклятый город. Те, кто ещё был в силах. Те, кто ещё был… Я угадал?
- Да, всё верно. Оставшиеся в живых навсегда покинули город. А Уэмак… Его не убили, он убил себя сам.
- Достойное завершение недостойного существования. А потом?
- А потом из Толлана в Чичен-Ицу вернулись наши шпионы. И рассказали, что у чужака, игравшего в мяч с Уэмаком, были совиные глаза.
- Должно быть, дальний родственник нашей совоокой Афины… Постой! Совиные глаза, говоришь?
"Тлалок-тлалок-тлалок", - зашумело у меня в голове. Целый дождь воспоминаний. "Хочешь ко мне в Тлалокан?". А я ведь видел эти совиные глаза!
- Это был Тлалок?
- Ты видел его?
- Да было дело, встречались как-то. Он меня к себе зазывал, но я отказался. Понятно, откуда взялась засуха.
- Топильцин не выдержал известия о гибели народа, за который когда-то был в ответе, пусть даже и был им отвергнут. Он разжёг огромный костёр и шагнул в огонь. Но он обещал вернуться…
- Он сошёл с ума? Где его тело?!
Вот это поворот! Я аж подскочил после такого известия. Хотя, что от него можно было ещё ждать?
- Тела не осталось, - сказал Ягуар. Вот этого я уже не ожидал.
- Так не бывает. Всё сгореть не могло. Хотя бы кости…
- Он шагнул в огонь, была яркая вспышка – и всё. В огне ничего не осталось. Словно и не было ничего. И никого.
- Боже я мой! Какой же я дурак! Универсальный узор… Шагнул, говоришь, в огонь? А потом?
- Очередная путаница со временем. Всё смешалось, никто не мог с уверенностью сказать что было раньше, что позже, а чего и вовсе не было. Снова начались жертвы, но боги как будто забыли о людях, и всё шло своим чередом. Или просто богов устраивает то, что происходит теперь со временем, и они довольны…
- Или их нет.
- О чём ты?
- Потом объясню. Ты меня сейчас накорми-ка хорошенько, да напои – меня ждёт дальняя дорога.
- Куда ты собрался?
Я шепнул:
- На небо, - и улыбнулся. Он, кажется, не поверил. Пришлось добавить. – Честное слово! Хочешь со мной, Ягуар? Будешь солнцем!
28
Костёр. И чтобы языки до неба! Чтобы звёзды боялись, и у богов тряслись поджилки. Жаль, что у меня не хватит терпения прождать четыре года – столько, кажется, препирались у огня местные, прежде чем один из них стал солнцем, а другой - луной. Хотя, какая разница, горит ли костёр год или час? Главное, дровишек побольше!
Дым стоял столбом. Вот по этому-то столбу я и полезу за своими призами. Во владениях Перуна есть вроде такая зимняя забава. Только здесь не так холодно нынче, да и столб не покрыт льдом, но задачка от этого не легче. Я бы даже сказал, гораздо сложнее. Промолчу.
Я заставил Ягуара привести меня в Теотихуакан. Это Иисус может позволить себе шагать в пламя, где душе угодно. А я не хочу нарушать традиций – только в Теотихуакане, в городе, где рождаются боги. А традиции я не хочу нарушать, я собираюсь их уничтожить… Ух, руки-ноги чешутся - об кого бы почесать?
А Иисус здесь не плохо время-то провёл без меня. Успел, натворил… Ну, бог даст - встретимся, бог возьмёт – поговорим.
Провёл время… Кто-то из небесных глупцов забавлялся недозволенным? Игры со временем – дело даже не для богов, и уж тем более не для таких глупых и кровожадных, как местные. Игры… Игры? Ах, игры! И глупые боги! Ну, конечно, Тескатлипока. Кто ещё мог додуматься до подобной глупости? Всё ещё считаешь, что я продолжаю забавную игру, в которой я не так уж и давно выиграл у тебя этот мир? Игра окончена, мой зеркальный друг. Пришла пора для настоящих дел. А зеркала я буду бить, и пусть кто-нибудь попробует сказать, что это к несчастью!
А пламя тем временем поднималось всё выше. Тем самым временем, которого не могло быть, временем, когда я стану богом здесь.
А пламя поднималось всё выше… А ступени всё не кончались…
Кажется, я начинаю понимать сомнения местных, когда они решали, кому из них стать солнцем. И Нанауатль с Текуксестекатлем были изрядными храбрецами, так что, пожалуй, даже заслужили своё место на небе. Но теперь придётся потесниться.
- Ты идёшь со мной, Ягуар?
Я поглядел на пятнистого. Тот был бледен, как… Ну, как я, например. Он глянул в огонь, потом мне в глаза, потом снова в огонь.
- А ты уверен, Мом, что это верный путь?
- Нет, - честно ответил я. – Но что мешает рискнуть?
- Боюсь, мне не хватит смелости, бледный лицом, - сказал он, заставив меня ухмыльнуться при взгляде на его побелевшее вместе с татуировкой лицо. – Может, позже, когда чуть остынет. Не выйдет из меня, боюсь, солнца. Даже с пятнами. Но, может, луна? Мне подумать надо, Мом.
Подумать ему надо! Ну, думай, может из тебя что и выйдет.
Я не хотел думать. И не стал этого делать.
- Пока, пятнистый!
Я прыгнул в огонь. В самое сердце. И я ему, и он мне. И сразу же меня встретила боль. Вся боль, какая только есть на свете. Говорят, фанатики в старом свете, делали подобные глупости по десять раз на день – и в огонь, и в воду, и в медные трубы, и на деревянные колья… И всё это молча, без крика, без мата. Их ещё святыми называли. А я не святой, мне хотелось орать, да только дым глотку забил. Это не столб дыма, это самый настоящий кол и есть, и я на него насажен…
Где-то, за языками пламени я увидел Ягуара, и с его лица на меня смотрело горячее желание вытащить меня от огня. Он даже сделал шаг к огню, но, вероятно, с моего лица на него посмотрело что-то, что заставило его остановиться. Только на побледневшем лице его чётче проступил этот узор – богозверя. Узор. Я так ему и не сказал, про универсальный, что же это такое…
Я чувствовал, как огонь впивается в меня, пожирая плоть, но я оставался жив вместе с этим живым огнем, и продолжал стоять рядом с этим столбом дыма. А потом вспомнил, как учился превращаться в зверей когда-то давно, не здесь… По старинке, накинув на себя шкуру зверя, которым хочешь стать…
Этот огонь жрал меня почище любого хищника, обгладывал до косточки, вытягивал все жилочки… Тоже ведь зверь. И я накинул на себя его шкуру. И стал огнём. И прошла боль, и пришла бешенная, весёлая ярость. Что смотришь с изумлением, Ягуар? А вот я тебя одним из язычков, как острым словцом, в самую душу твою бога!.. Ага!
А потом я бросился вверх. А ну-ка, остановите меня теперь! Встречайте меня, небеса, будем говорить на равных!
***
Всё вертелось перед глазами. Хотя, какие глаза у огня и дыма? Я прошил насквозь все их тринадцать небес, я пробег до дна все их девять преисподних, и при этом умудрялся оставаться между – между небом и адом, между вечной жизнью и вечной смертью, между вечностью и вечностью. Между. Я сгорал в огне, но с собой я сжигал что-то ещё, какие-то законы этого мира, которые держали меня, связывали руки, ноги, затыкали рот… А теперь я их жёг.
Почему назаретянин первым додумался до этого? Ну, да ничего, увидеть землю на твоих подошвах тоже почётно, Иешуа. Ну, где же вы, боги? Только здесь? А я ещё и там. Я теперь везде бог. Хотите в мой мир? Эй, Тескатлипока, Тлалок, как насчёт того, чтобы погостить в Старом Свете? Пройти по моим стопам? Это будет забавно, я обещаю!
- Здравствуй, Мом.
- Должно быть, я брежу, Паллада. Этот ты? Ты-то что здесь делаешь?
- Я здесь богиня, и не потерплю в своих владениях горохового шута, каковым из нас двоих являешься ты!
- Какие слова! - засмеялмяч я. - Какой взгляд! Знаешь, о чём я хотел когда-то спросить смертных? Я хотел спросить, каково это – быть под богами? Но, знаешь, пожалуй, задать этот вопрос тебе было бы куда уместнее!
- И куда ты хочешь задать мне этот вопрос? – мило улыбнулась мне дева-воительница.
Я засмеялся. Не люблю подобных сальных шуток, но в этот раз начал сам, так что сам и виноват.
- Кто это был, Афина? Тескатлипока? Кецалькоатль? Шипе-Тотек? Который из них? Или все по очереди?
- А ты хочешь тоже пристроиться, Мом? Только извини, ты будешь крайним. Всегда.
После этого на меня налетели смеси из твёрдости скал, бешенства урагана, и чего-то ещё – я не особенно вдавался в подробности составов. Основными же составляющими этих коктейлей были мои старые вечно молодые знакомые: Геракл, и Арес с детишками - Деймосом и Фобосом. Похоже, местные небожители решили, что им удастся выбить клин клином. Но очень уж тупой клин образовали мои знакомые с Олимпа. Я был зол, и я был бог. В отличие от Афины, мне не пришлось для этого залазить под местных богов… Кстати, а как на небесах оказались Геракл сотоварищи? Неужели тоже из-под кого-то из местных? На какие, однако жертвы, пришлось пойти могучим олимпийцам! Хотя, возможно, их и не топтал никто из местных. Скорее, Афина от души, да от всего тела поделилась с ними тем, что вылежала сама…
Какие же глупости и пошлости лезут в голову, когда по этой голове кто-то бьёт. И тогда, чтобы не морочить голову себе и окружающим, я переменил облик. Нет, Геракл, штучки как с Немейским львом со мной не проходят. Потому что я всё-таки бог, а ты – так, отход божественной жизнедеятельности, подстилка… Хотя, может, и покрывало – я не знаю, какие позы предпочитает наша непорочная воительница, натравившая на меня своих псов. Псы против отца Фенрира-волка? Даже не смешно. Но я смеялся, глядя, как они опешили, когда я изменил облик.
Почему вы решили, что я превратился в ягуара? Узор на мне? Какие, право же, глупости! Я давно уже понял секрет универсального узора – и потому шагнул в огонь. Мне не приходилось прижигать иголкой точки на теле – я прожёг себя насквозь, каждую клеточку, со всех сторон… Прожёг и выжег. Это и есть универсальный узор – я стал никем и ничем, чтобы получить возможность становиться кем и чем душе угодно. Любое тело – плёвое дело. Я забыл уже, как становился богом в первый раз, но, наверное, именно так. Огонь и свет. И чтобы языки до неба! Смотри, небо, я показываю тебе язык! А если надо, покажу и зубы! Как вот этим вот тупоголовым божкам, забредшим слишком далеко от родного Олимпа. А ведь дикие какие! Одно слово – с гор спустились! Пора карабкаться обратно.
Я стал драконом. Не червяком в перьях, вроде кое-кого из местных забияк, а настоящим драконом, в лучших традициях старого света. Видел бы меня сейчас Ёрмунганд – порадовался бы за отца. А-то, понимаешь, всё поглядывает свысока. Ничего, я ему тоже этого зверя как-нибудь покажу, если папу слушаться не будет. И не посмотрю на то, что мировой змей…
А на этих я вообще не смотрел. Так, хвостом махнул нехотя…
- Иди вниз, Афина, - сказал я, принимая обычные размеры и очертания. – Я не хотел бы поступать с тобой так, как с ними.
- А как бы ты хотел? Со мной? – при этом она попыталась выразить в своих совиных лупалках что-то про любовь и страсть. Выглядело очень не убедительно.
- Развернись-ка к миру передом, ко мне задом, красна девица, - сказал я, изображая на лице нечто плотоядно-похабно-похотливое. Наверное, выглядело это довольно убедительно – она повернулась… И тогда я отвесил ей пинка. Да-да, я понимаю, что дама, что мой поступок вызывает и заслуживает всяческого порицания, неодобрения, а равно осуждения, укоризненного покачивания головой, брезгливого поджатия губ и просто дурацких усмешек… Но поймите меня – очень уж хотелось отвесить ей именно такого, полновесного пинка. А теперь порицайте, не одобряйте, осуждайте, покачивайте, поджимайте… Только не распускайте слюни и соберите сопли, господа зрители! Это же фарс! Сегодня я буду рыжим клоуном, а это, поверьте, обязывает! Они зовут меня бледным лицом? Ну, что ж, я посмотрю, как побледнеют их физиономии, когда они увидят рыжую шевелюру вашего покорного слуги. Мои шутки будут очень злыми. Но, как известно, от добра добра не ищут. Будем искать его от зла. А-то уже зла не хватает ходить на вторых ролях. Сегодня я играю главную!
***
Передо мной, вокруг меня, внутри меня мелькали испуганные лица повелителей этого мира. Имён многих я не знал, имена других помнил и выговаривал с трудом, с некоторыми был более или менее знаком – Тескатлипока, Тлалок… Что заметались, боги? Бесполезные букашки, мне вас даже жаль, не смотря на то, что и сам я по сути - такая же букашка. Но сегодня я буду просто букой.
- Тлалок-тлалок-тлалок, - забормотало одно из мелькающих лиц и остановилось. А потом начало надвигаться, строя самые гнусные рожи, какие только можно придумать. Ой, мама, можно я не буду придумывать такие рожи? Жуть! А тело под этим кривляющимся лицом уже замахивалось на меня молнией. Я был не против – после долгого знакомства с Зевсом я научился обращаться с подобными штуками. Видели бы вы лицо этого самого Чака-Тлалока, когда я начал швырять в него его же игрушками. Впрочем, и я его лица в эти счастливые моменты не видел – он показывал мне другую часть тела. Представляю, какие он строил рожи… Хотя, нет, представить такое, наверное, невозможно. В общем, отвесив старому знакомому пинка, я двинул дальше.
- Зачем ты поднялся сюда, чужак? – грозно спросил меня гигантский змей, весь покрытый драгоценными перьями.
- Шутки ради, Кецалькоатль, - усмехнклмя я в ответ. - Тебе не кажется, что вы с братьями задержались на небе?
Тут-то он и прыгнул. Но к подобным змеиным фокусам меня приучил, и довольно давно уже, мой сын. А куда этому чуду в перьях до Ёрмунганда? Очень скоро в моих руках забился довольно гнусный тип человеческой наружности, с физиономией, искажённой, или, если хотите, украшенной и страхом, и злобой, и много чем ещё, кроме радости от встречи.
- Твоя земля ждёт тебя, бог. Пойди, побеседуй с людьми поближе!
И - пинка под зад. Не стоит делать исключений. Шутки рыжего клоуна всегда тупы и однообразны, но зато как он смеётся! Как я сейчас. До слёз.
Это продолжалось довольно долго. Одного за другим – и тех, с кем более-менее знаком, и тех, чьи имена помню и выговариваю с большим трудом, и даже тех, кого не имел чести… Одного за другим.
И где это я теперь? Всё течёт, всё меняется, кажется, само время вибрирует и волнуется вокруг, а о пространстве и говорить нечего – его, кажется, и нет здесь вовсе. И посреди всего этого непостоянного, текущего, меняющегося с каждой минутой (да и сами минуты меняются здесь со всем остальным) – что-то знакомое, почти родное.
- Здравствуй, Локи, - сказало почти родное.
- Здравствуй, Иисус.
- Здесь меня зовут Кецалькоатль.
- Насколько я знаю, здесь, то есть сюда, тебя никто особенно не звал. Да и имя – кого тут только не зовут этим именем! Одного твоего тёзка я только что отправил вниз – пусть побеседует с другими. Тоже, кстати, тёзками. У них ещё такие забавные ножи из вулканического стекла... Ну а мы-то с тобой где?
- Тринадцатое небо. Омейокан, - ответил он.
- И что ты тут делаешь?
- Думаю, смотрю, - равнодушно пожал он плечами. - Пытаюсь понять и увидеть.
- Ну и как успехи? Много увидел?
- Много. Прошлое, будущее, настоящее, ещё одно настоящее, и ещё одно. И ненастоящее тоже увидел. Здесь всё меняется, и потому неизменно в сравнении с тем, что не здесь.
- Ты говоришь загадками, Иисус.
- А кто знает отгадки, Локи? Прежде чем получить верные ответы, надо задать верные вопросы. Вот я и говорю загадками.
- Наверное, и я когда-нибудь займусь чем-нибудь подобным. И всё-таки, что же ты видишь там внизу? Что это за прошлое, за будущее, за настоящее?
- Что за прошлое? Да почти всё – жизни, смерти, судьбы. За прошлое приходится расплачиваться настоящим, ничего не оставляя на будущее…
- Да помню, помню! - отмахнулся я. - Жить надо сегодняшним днем, мёртвых пусть хоронят мёртвые, и тому подобное. Ты снова за прошлое?
- Нет, я за будущее, Локи. А прошлое, оно имеет странное свойство – в нём всегда есть что-то, что хочешь изменить. И знаешь что? Отсюда я могу изменить прошлое. Тескатлипока полез сюда, ничего в этом не понимая, но я, кажется, разобрался…
- И что ты собираешься изменить? – насторожился я.
- Ничего.
Я вздохнул с облегчением.
- Я ничего не буду менять, Локи. Но знать о том, что можешь это сделать, знать, что ты всемогущий, и иметь достаточно разума и силы не пользоваться своим могуществом…
- Здорово, наверное. Научи и меня быть всемогущим! Я буду наслаждаться чувством своего всемогущества и не пользоваться им. Может быть. Ну, разве что, один раз. Совсем немного. Ну, не слишком часто…
По-моему, он улыбнулся. Хотя, могло и показаться. Слишком здесь всё зыбко и туманно.
- Хочешь взглянуть? – спросил он вдруг.
- Да на что там смотреть? Будущее? Прошлое? Настоящее и ещё одно настоящее? И ненастоящее? Ерунда какая! Что я там не видел? Конечно, хочу! Покажи!
И я взглянул.
Я много чего увидел. И не увидел, наверно, много. Много больше, чем увидел.
Где-то на севере бушевали в своем Винланде (в моём Винланде!) рыжие потомки Рыжего Эрика и Лайфа Удачливого. Ещё не очень далекие, но уже потомки. Где-то сами Эрик и Лайф? В Валгалле своей. А потомки бушевали во всю. Окрестные леса закидывали их стрелами меднокожих и черноволосых своих детей, разукрашенных лучше самых красивых фресок Старого Света. И в детей окрестных лесов летели ответные стрелы детей фьордов.
- Да, это развлечение у них лет на пятьсот. Интересно, чем всё это кончится?
- А ты посмотри.
И я посмотрел. Через пятьсот лет. Отсюда это оказалось совсем несложно. А вот там, куда я смотрел, прожить эти пятьсот лет оказалось гораздо труднее, чем просто взглянуть на них с высоты тринадцатого неба. Что я увидел? Да ничего! Не было рыжих эриков и удачливых лайфов на зелёном берегу страны винограда. Наверное, стрел у детей тамошних лесов оказалось немного больше, чем потомков у Эрика и Лайфа. Хотя, может, викингам просто надоело сидеть на этом берегу, они поплыли куда-нибудь ещё? Кто-то придёт им на смену?
- Посмотри на юг!
Я посмотрел. Там творились чудеса. Там была солнечная империя – иначе я её назвать и не могу. И её жителям было совершенно наплевать на всех кецалькоатлей, тескатлипок и тлалоков. И на Тонатиу им тоже было наплевать – у них было своё Солнце. Конечно, была и всякая божественная мелюзга, но что они в сравнении со светилом? Инки. Империя Тауантинсуйу. Империя Солнца.
- Мне бы туда, - раздался над ухом знакомый голос. – И чтобы обязательно солнцем, - добавил Ягуар, устраиваясь поудобнее возле нашего наблюдательного пункта.
- Здесь-то ты откуда взялся? – спросил я пятнистого.
- Я же говорил, что солнцем быть хочу. Ты в огонь, а я и подойти боюсь – ты уж прости. Но потом чувствую – наверх ты уходишь. Тут-то я и понял, и поверил. И тоже - в огонь! И каждую клеточку – насквозь, дотла. Универсальный узор, узор бога.
- Догадался-таки? Ну, и кем ты теперь быть собираешься?
- Солнцем, ясное дело. После того, как мимо меня пролетел к земле Тонатиу, да и остальные вместе с ним, я понял, что без меня теперь на небесах не обойтись.
- Тонатиу? Остальные? Вниз? – я успел немного подзабыть о том, что натворил в последнее время. Больно уж захватывающие картинки показывал Иисус. – Не помню ничего. Что я натворил-то?
- А ты посмотри, - сказал назаретянин. Или кто он теперь? Не важно.
И я посмотрел.
Боги падали вниз и бились о землю. Как там в сказках в землях Перуна и Ярилы? "Ударился сокол оземь и обернулся добрым молодцом или ещё чем похуже". Так и с этими. Ударились грудью оземь, да и обернулись людьми. Молодыми да красивыми… Ну, вылитые боги! В разных местах упали. Вот один из них идёт по улицам Кулуакана. Другой, Тескатлипока, кажется, приближается к почти вымершему и высохшему Толлану. Да и хватают добра молодца-то под белы рученьки какие-то оборванцы с перьями на головах, да в шкурах человеческих, небрежно наброшенных поверх собственных. Да и тянут они добра молодца на пирамидку, его, добра молодца, именем названную. Криком кричит молодец, воем воет, из рук вырывается. Да только эти-то руки своего не упустят! Что ж за злодеи такие? Мужики? Да нет, не хватает им чего-то. Но и бабами не назовёшь – с неженской силой держат добра молодца.
- Не всех я их вывел, - бормочет у моего уха Иисус-Кецалькоатль. – На что я надеялся?
Не знаю, на что надеялся Иисус, но тот добрый молодец внизу, уже ни на что не надеется. Вот взлетела над ним рука недобрая с ножом острым, который Ицтли называется. И вонзился острый нож в грудь того, кого олицетворял. Да уж, не повезло тебе, Тескатлипока. Да и остальным не слаще приходится. Люди приносили в жертву своим богам своих богов. Одного за другим…
- Неужели, навсегда? – спрашиваю. – Неужели, умирают по-настоящему? Ведь боги, всё-таки, местные боги. Не должны, вроде бы, умирать.
- Должны, - сурово возражает непривычно грозный Иисус. Или всё-таки Кецалькоатль? Кто его теперь разберёт? – Должны они умирать! Снова и снова – расплачиваясь за ту веру, что посеяли в сердцах этих людей.
- Но ведь богов больше нет? – спрашиваю. – А значит, и веры нет. Кому же люди приносят эти жертвы?
- А боги и не нужны для веры. В них достаточно верить, а есть они, или их нет – какая разница? А сами боги теперь будут умирать вместе с каждой жертвой, приносимой в их честь. С каждой жертвой. Снова и снова. Без перерыва.
- Не слишком ли тяжело наказание, назаретянин? После вечной жизни – непрекращающаяся смерть? Раз за разом, изо дня в день. Ведь иногда за день одному богу дарят сердца тысяч людей.
- И с каждым человеком бог, который требовал себе таких приношений, будет умирать. Сотни, тысячи раз в день!
- И так – вечно?
- Надеюсь, что нет. Когда-то же это кончится. Люди станут умнее, добрее, чище…
- Или их не станет вовсе. Кастрированные жрецы принесут в жертву весь свой мир вместе со всеми своими богами, и сами вымрут, поскольку размножаться делением так и не научатся… И тогда боги, которые смогут больше не умирать – некому будет их убивать – вернутся. И снова создадут людей. И всё сначала…
Никто не засмеялся, да это и не было смешно. Шочикецаль, оказавшаяся рядом с Иисусом-Кецалькоатлем, поёжилась после моих слов. Её-то он на алтари не отправил, как всех – раз за разом… Сделал исключение. Где справедливость, Иисус, если она не для всех? Хотя, чёрт с ней, со справедливостью! Там внизу такое! Происходило, происходит, произойдёт, может произойти, а может и не произойти – глаза разбегаются. Многое отсюда видно и не видно многое. Я смотрел взахлёб и не мог насмотреться.
Вот выходят из тины среди тростников люди. Люди из страны цапель, из Астлана. Дети божественного левши Уицилопочтли. Они зовут себя теночками, они зовут себя мешиками. А ещё они зовут себя именем, которым их будут называть и через много веков, под которым они впишут свои страницы в историю – астеки. Вот они ещё сгустки трясины в болоте, с которым согрешил Уицилопочтли. Вот они уже люди, но ещё достаточно звери, чтобы пугать других людей. Вот они кочевники и завоеватели, ищущие своё место под солнцем. Вот они всего лишь одно из племён на берегу озера Тескоко, притесняемые всеми соседями. А вот посреди озера, буквально из ничего, вырастает столица их будущей империи – Теночтитлан, мало чем уступающий Толлану или даже Теотихуакану. Вот они уже жестокие властители, которых боятся и ненавидят соседи. А вот…
- Постой, постой! Это же европейцы!
Но тут картинка пропала. Зато появилась другая.
Море. И горизонт со всех сторон пуст. И посреди синей бесконечности, сплетённой из неба и моря – три корабля. Я никогда не видел таких раньше. Впрочем, так оно и должно быть, потому что это не раньше, это – позже. Лет эдак через пятьсот. Как раз, когда исчезли последние обитатели Винланда, к берегам Нового Света приближаются три корабля.
- Что ты думаешь делать с ними, Локи? – вывел меня из задумчивости тот, кого я привык называть Иисусом. – Они могут повернуть сейчас…
- Нет!
Нет. Пусть плывут. Не зря же я выиграл этот мир.
- А выиграл ли ты? – спросил меня какой-то старик, уж не знаю, когда появившийся в нашей компании. Впрочем, как его зовут, я догадался без труда. – Выиграл ли? – повторил он вопрос.
- Ну, как тебе сказать, Уэуэкойотль? Тескатлипока не очень-то разобрался в правилах, которые я ему предложил, и решил, что их просто нет. Но я-то правила знал…
- И кто же выиграл?
- А какая теперь разница? Будем считать, что я.
А с одного из кораблей раздался крик.
- Земля, адмирал!
Земля…
Я посмотрел на того, кого привык звать Иисусом, а он посмотрел на меня.
- Знаешь, что? – сказал я. – Поверни-ка время чуть-чуть назад. Или вперёд – куда его тут надо повернуть? Ты ведь, кажется, разобрался, что здесь откуда и по чём?
- Зачем тебе это?
- Я хочу посмотреть, с чего всё начиналось, - кивнул я в сторону кораблей. – Да и не только посмотреть. Я должен быть там! Я должен приложить руку…
- Сколько из-за этого протянут ноги?
- Я не нарушу ничем обычный ход событий! - поклялся я.
- Да, ты его просто изменишь, - грустно усмехнулся он.
- Но ведь это так здорово – что-то менять! И ты присоединяйся – не соскучишься, обещаю!
- Хочешь, я угадаю, что с тобой сейчас, Локи? Тебе скучно.
- Угадал! Приз – можешь отправить меня туда! Ну, как? Неужели тебе самому не скучно? Ну же!..
Мои детские восторженные вопли не убедили его. Тогда что же? Не знаю. Но он повернул время…
Эпилог
- И что было дальше? – спросил Эрик, которого когда-то звали Рыжим. Теперь герой саг был совершенно бел.
- Тебе интересно? – Локи и сам хотел поделиться воспоминаниями, но сделал вид, что утомлён долгим рассказом.
- Ты же знаешь, что да. В конце-концов, именно с меня всё начиналось…
- Да, это ты верно сказал – в конце-концов с нас это начиналось. Начало конца.
- Ты жалеешь о чём-то? – удивился Эрик.
- Я жалею, что не могу повторить всё сначала.
- И что бы ты хотел изменить?
Локи засмеялся, и смех его был искренним и радостным.
- Я не хочу ничего менять, Рыжий. Я хочу всё повторить ещё раз. Ничего не меняя.
- У нас достаточно времени – ты ещё не раз повторишь мне эту историю с самого начала, Локи, - усмехнулся Рыжий. – И изменишь ещё не раз.
Локи оглянулся. Валгалла была пуста. Никого и ничего – одна для каждого, хоть и одна на всех. Здесь так одиноко… Но он не хотел менять ничего. Он хотел повторить.
Кто знает, было ли всё это, и было ли всё это так…
Странная встреча, странный разговор, странные собеседники. Была ли эта встреча? Была ли она такой? Наверное, нет. Это, скорее всего, лишь сон. Кому он снился? Может быть, одному из этих двоих, а может, и кому-то ещё – третьему. Или - четвёртому. Или…
А что же было на самом деле? А было ли хоть что-нибудь?
Было.
Должно было быть.
Сны не снятся впустую. Сны кто-то видит. Сны что-то значат…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге