Блаженный князь

Глава 1

Я очнулся в холодном в снегу, сугробы, как уродливые горбы, возвышались над моим телом. Я попытался приподняться на локтях, и жгучая, обжигающе тягучая боль пронзила мои чресла. Сделав над собой невероятное усилие, сел, в кожу вонзились тысячи иголочек, словно кровь вспоминала, как двигаться по артериям и венам. Но мне всё еще ничего не было видно, я оттолкнулся от снега, приподнял таз, и новые волны боли уложили меня на лопатки.

Неужели кому-то удалось меня ранить?

Я принюхался. Пахло кровью, разложениями и морозом. Запахи заставили меня насторожиться. Я вслушался в звуки, скрип деревьев, чавкающие звуки. А по ушам ударил леденящий душу вой, клацанье челюстей, скрип настила. Я рывком поднялся, не обращая внимания на боль, по коже заструился страх.

Деревья истекали кровавым соком и имели черные больные стволы, словно это место кто-то проклял. Холод неохотно отступал, возвращая телу тепло, под кожу вонзилась тысяча иголок, и онемение отступало, давая возможность крови разогнаться по полной. Мой взгляд упал на руки, и я содрогнулся, они были синюшные, как у заложных[1] покойников, а местами почернели, что наводило на две мысли: я труп или ознобился?

Ни то, ни другое меня не устраивало.

Я мотнул головой и попытался вспомнить, что было час назад, и в голову словно вонзили сотню раскалённых спиц. Попытка оценить, что вокруг, тоже кончилось провалом, я видел только перед собой всего на несколько ладоней, дальше мешали деревья. Я завыл не хуже, как преследующие меня твари. Возникло такое чувство, что я ослеп!

Новый вой раздался ближе, и к нему еще присоединился свист, словно хлыст бьет по воздуху. Мое тело казалась чужим, и я глянул еще ниже…

Я помолодел на много тысяч лет!

Это привело меня восторг, а потом в неописуемый ужас, неужели меня забросило обратно в прошлое. Хотя мое тело никогда не было таким худосочным.

Вой множился, это уже выл не десяток тварей, а скорее их была сотня. Кровь словно застыла, а еще ничего толком не было видно. Я потянулся к голове, дабы проверить на месте ли мои глаза, и снова оказался парализован. Вот теперь мне по-настоящему стало жутко, такое со мной могут сотворить только боги или хаос.

Я приложил все усилия, чтобы заставить кусок мяса двигаться, и мне это удалось, ощупал голову и разочарованно выдохнул. У этого двуногого корма было всего два глаза, что привело меня в окончательный ужас и желание покончить с этим немощным телом. Я усилием воли отогнал мысли о самоубийстве и попытался вспомнить дорогу домой, тем более слышал, как приближался жуткий вой, и что-то мне говорило, если я столкнусь с этими тварями, то мне останется жить считанные мгновения. А поэтому я отрешился от всего и позволил задохлику вести меня к его родному дому.

Мышцы помнили дорогу, но моим желаниям не было суждено сбыться. На меня спикировал змей с тремя головами и шкурой ядовитого цвета. Он дыхнул зловонным зеленым пламенем, я попытался увернуться, но тело не повиновалась, словно вляпался во временную ловушку. Я ощутил жжение в глазах, и хлынул свет. Тогда я запрокинул голову и очень вовремя, мой свет столкнулся с зеленым пламенем. Змей заверещал, свет поджарил ему брюшко и подпалил крылья. Горыныч бросился наутек. А снег обрел кровавый цвет и стал таять, превращаясь в кровавое болото.

И только сейчас я обратил внимание, что по снегу разбросаны оторванные руки, ноги, пальцы, голова, таз и кишки… Мой желудок исторг из себя содержимое, и в этот момент выскочил волк, я едва успел разогнуться и встреться с горящими зеленым светом глазами. Морда волка была порвана и объединена в нескольких местах рваными лоскутками кожи, мышц. А в боку у него была дырка то ли от меча, то ли еще от чего.

Я ударил потоком света так, что вокруг стало светло, глаза нестерпимо пекло от применения силы, перед взором поплыли пятна, и прежде чем мне удалось сфокусироваться, раздался новый вой. А вокруг меня образовалась пустота, словно кто-то ножом срезал целый пласт земли или просто растворил.

Я тряхнул головой, глаза болели, и хотелось окунуться в снег, но пока у меня есть фора, надо бежать. Я посмотрел на небо, чтобы по звёздам определить, куда идти. Бедовая голова подбросила новое воспоминание, если хочешь найти ночью дорогу, то иди за кровавой луной, она выведет. А потом найди синюшную луну, и она укажет тебе окончательный путь.

Найдя взглядом кровавую луну, я пошел к ней.

В лесу стояло зловоние от гниения и металлического запаха крови. Я сдерживался из последних сил, но желудок сжался, и меня вырвало светом. Деревья дрожали и уступали мне дорогу, боясь испытать боль собрата. Я задыхался, бок кололо, еще снег мешал бежать, и каждый раз проваливался и недоумевал, как это тело забралось в такой лес без лыж. Снег медленно окрашивался в красный, что заставляло меня ускоряться, хотя понимал, что это бессмысленно. И в какой-то момент я упал полностью без сил, а вой приближался всё ближе, заставляя леденеть кровь. Вот вой приблизился настолько близко, что я ощутил запах тлена.

«Вот и всё!» – подумал я и услышал свист стрел.

С трудом разлепив глаза, попытался приподняться, но не тут-то было, меня прижали к снегу.

– Лежи! – раздался голос слева.

Я попытался повернуть голову, но страх снова парализовал мальчишку.

– Замедли сердце, – приказал голос спасительницы.

Я непонимающе моргнул. Но она уже не обращала на меня внимания, а я зажмурился, и попытки разлепить веки ничем не кончились. Я услышал свист, словно тетивы, и на меня брызнула вонючая жидкость.

– Идем. Пока вся стая не прибыла, – сказала она и протянула руку.

Это я тоже ощутил, а не увидел, но не смог даже пошевелиться, плоть трясло от первобытного страха и сводило судорогами, и неудивительно, что это глупое тело чуть не замерзло в лесу. Чудо, что удалось тогда его заставить бежать. Я приложил все усилия, чтобы разомкнуть веки, и мои попытки наконец-то увенчались успехом.

Я смотрел на воительницу, не мигая. Попытки поднять руку ничем не кончились, и я беспомощно посмотрел на нее даже с какой-то мольбой. Попытался сказать, что не могу, но голос не повиновался.

Она выругалась и, наклонившись, подняла тщедушное тельце и перебросила через плечо, как мешок картошки, и побежала. Ее сила меня поразила, поляница[2], что ли, только они обладают богатырской силой.

Она пробежала пятьдесят косых сажени[3] по лесу, даже не запыхавшись. Выйдя за пределы мертвого леса, она сбросила меня на землю, как набитый навозом мешок.

– Дальше сам, – и с этими словами она пошла прочь.

Черные волосы доходили ей до пят и напоминали змей. Я попытался ее окликнуть, но снова не вырвалось ни звука. А потом нахлынуло воспоминание, как я ходил в одной рубашке и штанах в любое время года, только улыбался и никогда не разговаривал. Речь для меня была чужда, а глупое двуногое тело пыталось заставить говорить голосовые связки… Вот только в разговорах не было смысла, и, видимо, отсутствие речи было платой за дар.

А дальше разболелась голова, и я недовольно поморщился. Кто я и почему всегда улыбался – было не понятно. С трудом поднявшись со снега, я осмотрелся, до города было сто косых сажени. Благо к нему вела протоптанная дорога, и, отряхнувшись, я пошел по ней и постарался отрешиться от всего, чтобы глупые ноги привели меня к дому, ведь местность я не узнавал от слова совсем.

Я пришел к гриднице[4] с расписными стенами, в окнах горел свет. Тело подбросило воспоминание, что мачеха отправила меня за колдовскими дровами, сказав, что если я нарублю дров из черного леса, то в печи огонь будет гореть вечно. Вот только каждый знал, что в красную луну лучше не ходить в лес, но мальчишку это не смутило, и он, как доверчивый дурачок, пошел в лес за дровами…

Но нет… Новое видение появилась, когда мальчишка сидел в кабинете, и князь говорил:

– Одуванчик, раз мне бог не дает больше детей, мне придется поступиться гордостью и предать нашего бога. Завтра на закате ты отправишься в Мертвый лес, Лич должен провести ритуал.

Мальчишка радостно кивнул, и князь с горечью отмахнулся. Велел его нянькам отвести его в комнату, а завтра на закате отправить в Черный лес…

Воспоминание истаяло дымкой. Потом он припомнил, как мачеха пришла к нему и попросила принести кровавую кору и несколько веток дерева хель. Она вручила ему топорик, и он пускал слюни.

Вот только где мальчонка умудрился посеять топор?

Он скорее напоминал блаженного или очень глупого. На окраине Калинов Яра пахло зловониями, по узким улицам, как девичья коса, ходили оборванцы с синюшными лицами, босоногая ребятня в обносках, воздухе стоял смрад гниющей плоти, болезни и, вообще, было чувство, что идет мор. Я ускорил шаг, хоть меня качало, как былинку на ветру.

Один мужик схватил меня за руку грязными руками и потребовал:

– Подай монету!

Я скривился, бросив брезгливый взгляд, попытался вырвать руку, но старик держал крепко.

– Кощей со своей свитой скачет, пришлую душу ищет. Берегитесь, княжич!

Я, наконец, смог вырвать руку и пнул старика. Ускорил шаг, пока еще кто-нибудь не схватил меня, несколько раз едва успел увернуться от помоев.

Наконец, показались ремесленные кварталы, и я растерялся, старик выбил меня из состояния созерцания, хотя одну подсказку дал. Я прикрыл глаза, отключив все эмоции и чувства, тело снова пошло домой, и вот еще два квартала пройдено, когда, наконец, показался высокий забор. За ним стояли каменные палаты, они возвышались над всем городом, выше была только черная башня, где по воспоминаниям недоросля жил очень злой колдун.

Я решительно направился к княжескому дому, подошел к воротам, и дружинник, бросив на меня взгляд, сплюнул и сказал:

– Проваливай, пока плетей не отведал.

– Ты что, Велимир, это же княжич! – подал голос второй дружинник.

Тот потер глаза и сказал:

– Сейчас мамок-нянек позову.

Я отрицательно качнул головой, в глазах блеснула сталь, взгляд главного дружинника стал жестким, я посмотрел холодным властным взглядом, в глазах начинался зуд.

– Где дружинники, которые с тобой были отправлены?

Я пожал плечами, потом показал на горло, как его перерезаю.

– Мертвы? – не поверил он.

Я кивнул, хотя уверенности не было. Тот нахмурился.

– Эй, пропусти княжича, негоже ему, как босяку, у ворот топтаться, да ночь на дворе.

– Вот именно, что ночь, а вдруг это тварь, принявшая облик княжича, – не сдавался Велимир. – И разве не видит молох, не его взгляд, – продолжал он напевать.

А я начинал закипать от ярости, глаза стали набирать сияние, и Велимир отшатнулся.

– Проходите! Твари свет не излучают.

А я смотрел, как у Велемира стала пропадать рука, и я поспешил прикрыть глаза, проходя мимо дружины.

«Раз луч, два луч, три луч, четыре луч, пять луч», – и я выдохнул.

Сила отпустила меня, и я огляделся, чтобы понять куда идти. Ощутил взгляд и обернулся, Велимир смотрел с подозрением. Я улыбнулся, как блаженный, и захлопал в ладоши, и он расслабился. А я про себя подумал, что по ходу дела Велимир чей-то соглядатай. Хотя списать мой властный взгляд на случайность не выйдет.

Я направился к крыльцу гридницы, посмотрел на крышу, там конька не было, что не предвещало ничего хорошего, а еще вороны откуда-то взялись стаей и стали каркать.

– Проваливайте, проклятые! – крикнул кто-то из холопов и кинул в стаю камень.

Я обратил внимание, что крылья ворона окрашены в кровавый оттенок. Значит, в доме кто-то болен или, того хуже, умер.

Я передернул угловатыми плечами, поднялся на крыльцо и толкнул дубовые двери. Но они не поддались, и я нахмурился, обхлопал штаны и выдохнул, благо ключи этот лопух не посеял. Достал из кармана ключ и открыл двери.

Дохнуло теплом и сдобой, а еще всё это имело примесь прогорклого масла.

В сенях было светло, из дома вышла служанка и посмотрела с ужасом, а потом бросилась в дом:

– Господин вернулся! – завопила на весь дом холопка.

Я снял валенки, промокшие насквозь, и протопал в дом, закрыв двери, чтобы тепло не уходило.

Мачеха недовольно поджала губы.

– Всё-таки лич позволил тебе выжить! – поприветствовала она ледяным голосом.

Я улыбнулся смертной. Она вызывала смешанные чувства у мальчишки. С одной стороны, он ее боялся, а с другой – обожал и радовался, когда она позволяла лобызать ее ноги.

Я скривился.

– О-о-о-ду-у-у-у-ва-а-анчик, – противно растягивая гласные, сказала смертная. – Ты принес мне кровавую кору и ветки хель?

– Слыхал, чего госпожа спросила? – грозно вопросил мужик с внешностью медведя.

Он вызывал оторопь у мальчишки, но я просто улыбнулся и, обогнув мужчину, прошмыгнул в свою комнату. Мачеха пришла в неистовство и ринулась за мной в опочивальню! Она так надеялась, что лич, наконец, избавит ее от этого блаженного, какое бы влияние она не имела на его отца, он надеялся вернуть разум мальчишке, чего она не могла допустить. Тем более говорят, несмотря на то, что Кощею с духами и тварями Нави удалось одолеть молодого бога, он силен и может вернуть ребенку разум, и ей сейчас надо увериться, что ничего не изменилось. Пусть этот дурак и вернулся из мертвого леса.

– Твой отец скорее всего не переживет эту ночь. Снадобья больше не помогают, – печально сказала она и картинно заломила руки.

Смертная определенно не лгала, что отцу осталось недолго, я ощущал в воздухе запах смерти, но время еще было. Склонив голову, я с интересом рассматривал смертную женщину, она обладала красивыми черными волосами, даже кровавый оттенок придавал какое-то очарование и зловещую красоту. Глаза ее как синие омуты, кожа прозрачно-бледная, статная фигура, одетая в красное платье из шелка.

– Что ты улыбаешься?! Язык проглотил? – нервно воскликнула она.

И ее волосы взметнулись вверх за хозяйкой, а потом протянулись ко мне кровавыми хлыстами. Я едва успел отскочить, а женщина расхохоталась.

– Одуванчик, с каких пор ты стал меня бояться? Разве ты забыл, как приползал ко мне в комнату и умолял еще раз тебя испить? Твой отец такой же глупец, как и ты, надо же было доверить свою кровинку личу! – и снова раздался злой смех.

– Ну ничего, еще пару ночей осталась, – она глянула на кровавую луну. – Да, думаю, Кощей раньше времени придет за жатвой душ. И наконец-то я стану полноправной хозяйкой, и мы заживем со сластеной богато. А вы будете гнить в могиле, – пока ведьма или упыриха это говорила, она приближалась, тело мальчишки тряслось как желе.

Я чувствовал, как в груди поднимается страх, и снова сковывает мое тело, словно какое-то проклятие. Упыриха была совсем рядом, от нее пахло сандалом и мертвечиной, она интимно наклонилась к шее, плоть вспотела от парализующего ужаса. Я мог только смотреть, все попытки пошевелиться кончались провалом, и я уже ждал, когда ядовитые зубы вонзятся в жилку.

Раздался грохот двери, женщина испуганно отскочила и обернулась, ласково заворковав:

– Вам, Драгомир, уже лучше? Рада, что снадобья знахарки вас так быстро поставили на ноги! – весь ее голос струился фальшью, а еще полы заморского платья приоткрывали бёдра упырицы.

Он увидел на миг, как в глазах отца загорелась похоть, но он силой воли ее подавил.

– Выйди, Мара, – приказал он.

Одуванчик видел, как с трудом он сохраняет сильные властные нотки.

– Как скажешь, дорогой, – сладко пропела она и гадюкой выскользнула в дверь, и обернулась на миг.

В глазах-горнилах он прочитал, что они еще не договорили, и она вернётся.

Мужчина закрыл двери и впился внимательным взглядом в лицо сына, ища в них что-то.

Взгляды скрестились, и отец удовлетворенно кивнул:

– Теперь я могу быть спокоен. Вижу, ритуал удался. Сегодня, как скроется в Нави кровавая луна, ты должен будешь свою младшую сестру передать личу, – и он скривился, как от зубной боли.

Одуванчик отрицательно качнул головой, отец не поверил.

– Пока я жив, ты будешь подчиняться моим приказам, и, надеюсь, я успею хоть чему-то тебя обучить, прежде чем ступлю на Калиновский мост.

Дурак вспомнил свою сестру, к которой всегда бежал с обнимашками, а она кривилась и отталкивала мальчишку, он шлепался на пол и ревел.

Он увидел, словно воочию, свою сестру-красавицу двенадцати лет отроду, она обладала волосами цвета пшеничных колосьев, мягкими чертами лица и пронзительно синими глазами. Сестра любила примерять наряды, но с появлением мачехи ее лишили любимого занятия и перестали покупать изысканные одеяния. Отец всё дарил ненасытной новой жене.

Кровавая луна скрылась в Нави, и весь дом словно лишился дыхания.

В комнату наследника вбежал бледный холоп и, упав ниц, сказал:

– Там прибыл лич и требует свою плату, – голос раба дрожал, сердце трепетало от страха, как только исподнее не намочил.

Я еще раз покачал головой, проскользнул мимо отца и вышел в коридор, сестра посмотрела на него с презрением.

– Я никогда тебя не прощу, – зло прошептала она и двинулась к выходу.

Лицо было бледное, одета она была в теплое вязаное платье, я схватил ее больно за руку, она же зашипела гадюкой.

– Ну, долго мне еще ждать?! – раскатился громогласный ледяной голос.

Мирослава сжалась, она в белом платье была похожа на покойницу. Я заметил скопившуюся влагу в глазах, она попыталась вырвать руку, но я покачал головой.

Жаль, не могу говорить, я подтолкнул ее в свою комнату, но скрыть не успел.

В терем ворвались мертвяки, их возглавлял не Кощей, как я думал, а сухощавый мужчина, закутанный в черный плащ.

Он посмотрел на меня ледяным взглядом:

– Ты решил, что можешь не платить за свое спасение, щенок?

Все слуги и холопы замерли, как изваяния, а я задвинул Мирославу за спину и улыбнулся. Лич недобро прищурился и словно пытался заглянуть в самую душу.

– Ты осознаешь, кому решил неповиновение выказать? – и на руках лича выдвинулись обсидиановые когти. Голос был холодный и равнодушный.

«В Кощее и то жизни больше», – промелькнула мысль, а я посмотрел с охотничьим интересом.

На лице лича промелькнула первая эмоция – удивление.

– М-м-м, – издевательски протянул я, не переставая улыбаться.

– Я этими когтями могу прямо сейчас вырвать твою душу и души твоих близких, – и на кончиках его ногтей заструился черный туман, он словно плыл, принюхиваясь.

Мирослава вышла из-за спины и промолвила:

– Я пойду с вами, господин лич, только не убивайте папу, – и, немного помедлив, добавила: – И брата.

– А твоя сестра разумней, хотя, о чём это я, ты только прибыл и не знаешь всех порядков, – пока лич разговаривал, туман коснулся моего тела, он явно пытался понять, какую душу призвал ритуал.

– Ничего не видно, – лич нахмурился.

А мертвецы скалились, доводя прислугу до икоты. А многие сползали от страха на пол.

– Мы с тобой еще встретимся.

И он сделал жест мертвякам, и они, схватив девчонку, повели прочь.

Напоследок лич обернулся и пригрозил:

– Я всё равно узнаю, кого призвал мир.

И он открыл портал, скрывшись в нём.

Отец облегченно выдохнул, он боялся, что новая душа всё испортит, а меня накрывала неконтролируемая ярость, что себе позволяет этот труп!

[1] Заложные покойники – нечистые покойники, мертвяки, нави, навь.

[2] Поляницы (поленица или паленица удалая) – богатырша из русских былин.

[3] Косая сажень – древнерусская мера длины, расстояние от пальцев ноги до конца пальцев вытянутой руки по диагонали, равна 216 см.

[4] Гридницей в Древней Руси называлась особая парадная палата княжьего двора, место проведения военных советов и дружинных пиров. Проще говоря, гридница – это церемониальная зала, предназначенная для различных торжеств.

Глава 2

– Драгомир, пойдемте приляжете, – защебетала мачеха.

Князь пошатнулся, отрицательно помотал головой и посмотрел на меня, сжимающего и разжимающего кулаки.

– Идем, нам надо поговорить, – повелел он и направился в свою опочивальню.

Я молча пошел за ним и ощущал, как мачеха прожигает меня ненавидящим взглядом, разве только не шипит в спину.

Зачем меня позвал князь, я догадывался.

Он хотел узнать, кто я, но его ждет разочарование, ведь голос мне не повинуется. Вообще, не помню, чтобы я когда-то разговаривал. Всегда только улыбался и вершил суд.

И этот дом его не обойдет, только мне надо вернуть всю свою силу, а пока она мне не подчиняется. Кровь обжигал холод, тепло куда-то уходило, и сердцебиение замедлилось, душу пронзил страх, я не понимал, что происходит с моим телом. Руки и ноги свело, и я упал на колени.

Князь испуганно оглянулся и побледнел, подбежав.

– Что с тобой?

И он похолодел от страха, так как кожа ребенка была ледяной. Это длилось несколько долей[1], и меня попустило, я поднялся и жестами показал, что всё нормально. Он еще несколько мгновений смотрел недоверчиво, но кивнул.

Чувство, что лич хотел призвать кого-то определённого, меня не покидало. В моём родном мире новый бог всех славянских богов уничтожил.

А что произошло в этой вселенной?

Как Кощей смог захватить власть в этом мире?

Вопросы оставались без ответа, и задать их было некому, наверняка этот юродивый даже читать и писать не умел.

Наконец, мы добрались до опочивальни князя. Он прилег на кровать, хотя знал, что ему через семьдесят частей[2] надо вставать и идти на встречу с боярами и дружиной, мёд-пиво пить и разговоры вести. Он позволил себе на миг прикрыть глаза, но когда открыл, в них больше не было усталости, а сверкала сталь.

– Рассказывай, как тебя зовут, и не пытайся мне врать. Я принес в жертву душу своего сына и дочери, чтобы дать этим землям сильного наследника. Личи очень любят души юродивых и невинных дев.

Я смотрел на отца, откинувшегося на подушки, и думал, как ему объяснить, что я нем. Я попытался издать звук, но он не сорвался. Я не умею разговаривать, только карать, и об этом князь не догадывается, всё-таки лич подложил правителю подлянку.

Я еще несколько раз пытался заставить связки работать, но из уст вырывались невнятные звуки. А князь свирепел от каждой попытки с ним заговорить, он открыл рот, чтобы одарить меня гневной отповедью, но закрыл рот, задумчиво уставившись на своего сына в разорванной одежде, с телом в синяках и кровоподтёках. На мои новые попытки извлечь звуки, князь смурнел с каждым разом.

– Всё-таки лич подложил мне поганку, – как-то устало и обреченно выдохнул он.

Я посмотрел на него насмешливо, только глазами я мог вести с ним диалог.

– Ты насмехаешься? – не поверил князь своим глазам, и я улыбнулся.

– Ну да, старый дурак, что я хотел от темных сил, что они всё сделают идеально. Лучше бы у тебя свиной хвост вырос, а немой князь не может править. Все мои попытки были тщетны, твари меня обыграли, – застонал мужчина.

Я наклонился, поправил подушку и обнял князя, потом похлопал по плечу, пытаясь подбодрить.

Князь усмехнулся.

– Нет, Одуванчик, ничего не будет уже хорошо. Если ты не заговоришь в течение года, лич будет править моим городом.

Он тяжело вздохнул и поднялся с постели.

– Приводи себя в порядок, а я сообщу боярам и дружинникам, что ничего не вышло.

Я сжал плечи князя, и тот поморщился и глянул в мои глаза! И в этот крохотный миг в моих очах вспыхнул свет, а кровь вскипела. Это возмутилась тьма, я глянул за окно, солнце почти полностью покинуло Навь, и ощутил, как разлилось стужа по венам, мальчишку потряхивало, а в глазах князя вспыхнула надежда.

– Ты сможешь это показать на собрании боярам? – возбужденно спросил князь.

Я покачал головой и указал на светило. Князь нахмурился, силясь понять, что я ему пытаюсь донести. Я оглянулся в поисках бересты и, найдя ее, обрадовался, подошел к печи, где огонь весело трескал за обе щёки дрова. Позвал мысленно Перуна, пламя загудело, и всё.

Я разочарованно посмотрел и взял уголек, он жёг пальцы, но ради попытки объясниться можно и потерпеть. Я подошел к куску коры и написал, что я смогу показать свет на закате, а чтобы было понятней, изобразил заходящее солнышко. Князь глянул через плечо и нахмурился, эта письменность не была ему знакома.

– Писать ты умеешь, только не на нашем языке – это уже хорошо. Грамоте быстро местной обучим.

Я посмотрел возмущенно, как так славяне не знают свой язык?!

– Я не понимаю, что тебя возмутило. Да, Одуванчик не умел ни читать, ни писать, только картинки рисовал, как ты.

У меня от насыщенного дня болела голова. А с князем взаимного понимания мы так и не достигли. Я показал на рисунок, потом на свои глаза. Мужчина в этот раз недовольно посмотрел на меня и перевел взгляд на рисунок, меж бровей пролегла складка. Разговор жестами его утомлял. Я посмотрел на князя как на юродивого, и в глазах появились злые огоньки.

Он совладал эмоциями и выдохнул:

– Приводи себя в порядок. А то от тебя смердит хуже, чем от заложных покойников. Я скажу боярам, что ты залечиваешь раны и приходишь в себя после ритуала. А за год мы что-нибудь придумаем.

Князь меня восхищал, я видел, как ему плохо, но он держался на чистом упрямстве.

– Иди в баню, смой себя грязь и кровь, негоже княжичу в таком виде расхаживать, – повелел он и кивнул на дверь.

Я отрицательно покачал головой. Князь приподнял одну бровь. Я изобразил кружку и подул на нее. Князь нахмурился, и когда его осенило, он ударил себя по лбу.

– Хорошо, воду подогреют, и велю сбитень[3] принести.

Я кивнул, а мужчина покачнулся, стиснул зубы, на миг в глазах правителя вспыхнула ярость, он отвернулся и вышел отдать распоряжения. В комнату через пятнадцать частей вошла барышня с миловидным лицом форме сердечка, принесла поднос с едой. Ее волосы солнечного цвета были заплетены в одну косу двумя лентами красного цвета. Одета она была в нежно-голубую рубашку до пола, подол рубашки был вышит лебедями, а запону[4] темно-синего цвета украшали красные цветочки по краям, а в центре лебеди, щиплющие траву. На руке бирюзовый браслет, а в ушах металлические сережки продолговатой формы без всяких украшений. Она покачивала бёдрами, приблизившись к столу, поставила поднос с едой и посмотрела на меня, в очах цвета горчичного мёда была радость.

– Приятного аппетита, княжич!

Она стрельнула глазками в наследника княжеского престола, провела языком по губам. Я заинтересованно глянул на ее губы, захотелось их попробовать на вкус, я погладил ее по щеке. Девушка широко раскрыла глаза то ли в страхе, то ли в удивлении, выставила ножку вперед и провела по бедру, пусть и сквозь ткань, но у меня внизу налилось всё тяжестью.

– Князь вас вылечил! Раньше вы не понимали таких... – договаривать она не стала, смутившись, и покраснела до самой шеи, потупив взгляд. – П-простите.

И она стрелой вылетела из покоев.

Я усмехнулся, формы девушки понравились, отпил глоток и блаженно закрыл глаза. Смертная плоть потихоньку отогревалось, благо печи пылали во всю свою мощь, да сбитень – отличное лекарство, но я бы не отказался от хреновой медовухи[5]. Я мелкими глотками пил сбитень и наблюдал за рабами.

Правду говорят, вечно можно на две вещи смотреть, как люди работают, и как горит огонь. Хотя касаемо работы – некоторые раздражают. Холопы бегали туда-сюда, натаскивая горячую воду, через семьдесят частей они пригласили меня в баню отца, я допил напиток, поставил пустую чашу на стол и направился в баню.

В предбаннике скинул порванную окровавленную одежду на пол, холопы уберут, а дальше вошел в баньку.

Два раба набрали тазик с теплой водой и стали помогать мне обмываться, ранки от чуть горячей воды щипало. Час отмывали меня невольники от лесной грязи и крови, но еще надо было ранки обработать.

Посвежевший, я вышел в предбанник, надел штаны и рубаху, расшитую серебряными нитями, и, довольный, покинул отцовскую баню. В его покоях меня уже ждал лекарь, он занялся обработкой ранок, замазал синяки, а еще в глазах читался восторг с недоверием.

Меня клонило в сон, а мытье и горячий напиток расслабили. Еще бы поесть, но до завтрака еще сто двенадцать частей.

– У вас нигде больше не болит? – заботливо спросил врачеватель.

Он меня ощупал всего, благо переломов не было. Я надел рубашку и кивнул лекарю на выход. Он ушел, а я, выйдя, задумался, где покои княжича, я не знал. Дружинники отца вытянулись по струночке, но мне было не до них.

Я двинулся по коридору наугад и нарвался на развилку, закрутил головой, пытаясь понять куда мне, при этом рассматривал внутреннее убранство гридницы. Стены были покрашены в темно-синий цвет, граничащий почти с черным на фоне ночи и восходящей кровавой луны. На рисунках изображались сцены охоты на нечисть и других тварей. Темные колонны, темное дерево с вырезанными тварями нави. И в этот момент меня пробрала дрожь. А тьма внутри меня ликовала, мрачная обстановка ее приводила в абсолютный восторг. Кого здесь только не было изображено: оборотни, вампиры, вурдалаки, двоедушные, богинки[6], даже высокий старик с двенадцатью глазами. Глаза, как обруч, обхватывали голову, из одежды сиреневая льняная рубашка и штаны. Этот образ меня взволновал, я впитывал каждую чёрточку, и меня не отпускало чувство, что мы знакомы.

Дальше нагие русалки стояли на берегу и заманивали путника, одна стояла в пол-оборота, и было видно внутренние органы со спины. Дальше черти играли в игры, другие готовили человека на вертеле, третьи просто кривлялись.

И между разными сценами висела шкура медведя, щиты, голова волка и много других охотничьих трофеев. Но особенно меня заинтересовали когти-кинжалы, они явно принадлежали какой-то твари, я даже их потрогал. Меня пробрала темная энергия. Я отдернул руку, благо больше ничего не происходило.

Несмотря на живописные картины, это мне не давало ответа, где мои покои, а как жестами спросить у слуг, я не знал.

Пока я стоял в раздумье на развилке, подошла холопка, приносившая мне сбитень в комнату. Она смотрела в пол и переминалась с ноги на ногу, украдкой рассматривая меня, только иногда поднимая глаза, чтобы увидеть выражение лица.

Я приподнял бровь вопросительно, она не сразу заметила, а потом, спотыкаясь на каждом слове, спросила:

– Вы заблудились?

Я кивнул.

– Давайте я вас провожу, – выпалила она и залилась краской до самого воротника.

Я снова кивнул, и она, обрадованная, повела меня в мои покои.

И только я подумал, что лягу спать, как моим планам не суждено было сбыться. На моей постели внаглую расселась девица с черными волосами с кровавым оттенком и красными глазами. Лицо округлое, как у свиньи, фигура не лучше. Одета она была в темно-синюю рубашку до пят, поверх одежды запона с вышитыми из жемчуга лебедями. Волосы заплетены в толстую косу, в подмышках пятна от пота, что вызывало отвратительное зрелище.

Она смотрела на меня злобными кровавыми глазами и пропела, растягивая гласные:

– Что-о-о ту-у-ут у-у-у на-а-ас? Мальчишка-дурачок обрел разум?

Я улыбнулся в ответ, ожидая, что она скажет дальше.

– Ма-а-а-ма-а-а ска-а-а-а-за-а-ал-а-а-а-а, что-о-о ты-ы-ы о-о-от-ны-не будешь моим хо-о-о-ло-о-о-по-о-ом!

На ее заявление я улыбнулся и стал приближаться к своей сестре нарочито медленно, при этом показывая широкую улыбку в тридцать два зуба, девица забеспокоилась.

– Не подходи, раб, без моего позволения! – противно взвизгнула она.

А мои глаза наливались ледяной тьмой, я чувствовал, как холод превращал мою кровь в горную реку. Она бурлила и рвалась на волю.

Неродная сестра в ужасе уставилась на меня, рот раскрылся в крике:

– Дружина!

В комнату ворвались воины, но остановились, а я развернулся к ним в пол-оборота, и они попятились:

– Дьявол!

Я усмехнулся, страх людишек меня позабавил, а неродная сестра, воспользовавшись моментом, рванула прочь, только пятки сверкали.

– Господин, она вас больше не потревожит, – немного заикаясь, сказал молодой воин.

Я величественно кивнул, а глаза продолжали источать тьму. Дружинник закрыл двери, холопка ойкнула, я перевел взгляд на девицу и похабно улыбнулся и, не выпуская ее из поля зрения, присел на кровать и похлопал по кровати.

В очах ужас, она отчаянно помотала головой. Я одарил ее ледяным взглядом, и рабыня примерзла к полу. Но двинуться она явно боялась, а чтобы у нее не возникло сомнений в моих намерениях, я снял штаны, сделав приглашающий жест. В глазах невольницы блеснули слёзы, а я, равнодушно смотря на нее, ждал.

Она упала на колени, причитая:

– Умоляю, не надо, я еще не была с мужчиной.

Я склонил голову, рассматривая ее, как букашку, и снова сделал жест только повелительный.

Она залилась слезами.

– У меня жених есть.

Я бросил издевательский взгляд: «Правда, что ли, а я будто не вижу по твоей одежде, вплетенным двум ленточкам, что у тебя есть жених».

Она правильно истолковала взгляд и поникла, а потом вскинулась, ей явно пришла какая-то идея, и я добавил во взгляд немного любопытства.

– Хотите, я позову Ингу?

Я скривился, эту девицу перепробовали все, кому не лень, и отрицательно покачал головой. Ее золотистые волосы вызывали раздражение, а вот грудки и всё ниже было ладным, она слишком была прекрасна для невольницы. Я видел, как она мелко дрожала, и это наполняли меня радостью.

Во мне боролись две половинки: одна немедленно хотела овладеть девичьим телом, а другая призывала не портить жизнь девице, ей и так несладко. Правда мой взгляд сказал больше, и он склонялся к тому, чтобы узнать, какая она.

– П-п-п-прош-ш-шу, не надо, как я буду жениху смотреть в глаза! – взмолилась она.

Насмешливый взгляд стал ответом, и я передразнил, как она стреляла глазками.

Она в ужасе уставилась на меня и заныла:

– Я ни-и-и-че-его такого не и-им-ме-ела в виду…

В моих глазах заискрился смех, что-что, а улыбкой и глазами я умел разговаривать всегда.

– М-мы-ы просто сп-по-р-р-ри-и-и-ли, кто по-о-о-йдет узна-е-ет-т, правда ли к вам вернулся ум, г-г-гос-по-о-о-ди-н-н.

И она разрыдалась, а я молчаливым жестом велел ей продолжать.

– Н-ну-у-у, старшая сказала, чтобы понять, это надо соблазнить вас, – и девица залилась краской.

А я с интересом посмотрел и приподнял брови.

Соображала она быстро:

– Ну, – смутилась она, – мы раньш-ше-е всегда так с вами заигрывали, з-за-а-бав-н-но было смотреть, как вы пу… – и она осеклась.

– Прос-с-сти-те, я ничего такого не имела в виду, – ужаснулась она, и глаза забегали.

Я предложил ей продолжать то же жестом.

– Отпустите, – взвыла она и закрыла глаза руками, плечи содрогались от слёз, она упала ниц.

Хотя видел, стоит ее чуть-чуть дожать, и она покорится моей воле. Я указал на дверь!

– Спасибо! Спасибо! – горячо поблагодарила она и рванула, как выпущенный камень из пращи.

Я делал вдох, выдох.

«Раз луч, два луч, три луч», – считал я мысленно, стараясь утихомирить похоть и тьму одновременно. И только досчитав до десятого луча, я успокоился. Глянул на часы, до завтрака оставалась двадцать частей, у меня сон как рукой сняло.

Вообще, за окном светило солнце, и мне захотелось прогуляться, а еще кожу раздражала одежда из хлопка, сняв ее, я заглянул в свой сундук, достал рубаху и штаны изо льна, быстро облачился в новую одежду с обережной вышивкой из серебра, с вышитой жар-птицей. Теперь надо было найти обеденный зал.

Выйдя из своих покоев, я застыл в нерешительности.

В этот момент спешно шла служанка с подносом.

– Князь велел вам оставаться в своих покоях! – немного дрогнувшим голосом сказала девица.

В ее широко раскрытых глазах плескался ужас, она со страхом поглядывала на мои покои и явно не желала заносить завтрак. Я снова окинул ее фигурку похотливым взглядом.

– Милиса! Что встала? – раздался грозный голос главной горничной.

Ее все опасались, это была крепкая, большая баба с тяжёлым характером. Увидев меня, она поклонилась и перевела взгляд на рабыню, ожидая ответа:

– Я вам го-ов-в-в-во-рила, чт-т-то-о-о его бо-ою-ю-юсь! – на глаза набежали слёзы.

А горничная нахмурилась:

– Может, мне поговорить с князем, чтобы тебя продали в дом терпимости! – сурово сказала она златовласой, тряхнув тяжёлыми черными космами.

Рабыня расплакалась, я молча наблюдал эту сцену. Всё-таки холопка с солнечными волосами меня не оставила равнодушной, я по-хозяйски осматривал ее фигуру, желание обладать обрушилось с новой силой. Я посторонился, сделав приглашающий жест, та на дрожащих ногах вошла в мои покои. Главная по прислуге посверлила свою подопечную несколько мгновений и, поклонившись, удалилась.

Я задумался, как дружинникам сказать, чтобы никого не пускали. Они стояли, молча ожидая, а я морщился, соображая, как донести приказ. Наверное, впервые я пожалел, что речь мне недоступна.

Я показал, как закрываюсь, на что старший изобразил мыслительную деятельность и спросил:

– Вы хотите, чтобы вас никто не беспокоил?

Я с облегчением кивнул.

– Хорошо, никого не впустим, скажем так, пока эта симпатичная холопка не покинет ваши покои.

И они заржали, а я удовлетворенно закрыл двери. Она уже поставила поднос и со страхом ожидала свою судьбу. Губы дрожали, вот-вот разревётся.

Я недовольно глянул на нее, проведя по шее ребром ладони, и пристально посмотрел на нее. Та всхлипнула один раз и судорожно вздохнула. Не стоило ей возвращаться! Я подошел к постели, пальчиком поманил ее, та всхлипнула еще раз, но задушила слёзы, подойдя на негнущихся ногах. Мальчишку обуяло нетерпение, молодой организм хотел женских ласк. Я скользнул за ворот нижней рубашки, сжимая мягкую грудь, беззвучные слёзы текли по щекам рабыни.

– П-п-про-ш-ш-шу, не надо! – взмолилась она, но только рассердила меня.

Я повернул ее лицом к кровати, толкнул на нее и задрал подол. Представший вид мне понравился, а та не сдерживала слёзы и выла в голос. Я грубо схватил ее за волосы, повернул лицо и глянул так, что она моментально перестала выть, а из глаз моих хлынула тьма. Я попытался ее отозвать, та неохотно подчинялась. Но нужный результат она принесла, всхлипывания сменились покорностью, что вполне меня устраивало. Я развязал штаны и ощутил тепло девичьего лона, рабыня вскрикнула, по бёдрам потекла кровь. А я с головой ушел в процесс. Ее тело охотно отзывалось.

Я отпустил ее только через час. Она выскочила, как загнанный олень, увидевший свободу. Я недовольно посмотрел на еду, та остыла и превратилась в неопрятную кашицу, но организм настолько проголодался, что я умял всю еду холодной. Хотелось еще, всё-таки приключения в лесу не прошли даром. Плоть наполнила нега, и глаза слипались, только царапины доставляли небольшой дискомфорт.

В комнату без стука вплыла величественно мачеха, поморщилась при виде смятой постели и следов слияния.

– Холопки, уберите комнату пасынка, – крикнула она в коридор и вышла.

Рабыни вбежали, не понимая, что происходит, я кивнул на постель, и те смущенно отвели взгляд. Но постель перестелили. Я указал взглядом на тарелки. Одна собрала их и, увидев мой тоскливый взгляд на посуду, курносая смешно нахмурилась. Она обладала темными, как недра пещеры, волосами, полненькое личико совершенно не портивло внешность. Одета была в сарафан зелено-голубого цвета, украшенного ромашками, среди которых разгуливали лебеди, и по краям запоны с обережной вышивкой.

– Вам еще принести яств? – спросила она, правильно расценив мой взгляд, видимо, князь предупредил чернь, что я в лесу лишился голоса.

Я кивнул. Та озорно подмигнула.

– Сейчас принесу, надеюсь, повариха не сильно рассердится. Вам побольше мяса?

Снова кивок. Девушка упорхнула, как солнечный зайчик. Через тридцать частей она пришла с новым подносом с кашей, сбитнем, медом и кабаньей ножкой.

– Еле-еле выпросила, по идее – это на обед.

Я поощрительно улыбнулся. Она всё расставила на стол, а я принялся уплетать за обе щёки, когда горячая еда кончилась, в основном мне понравился сыр со сливочным маслом. Я расслабленно откинулся на спинку стула и похлопал по коленям, та смутилась, но присела. Я просто ее обнял, наслаждаясь теплом девичьего тела, от этой невольницы пахло сандалом и какими-то травами. Я наслаждался ее ароматом, а она сидела тише воды ниже травы. Я ее поцеловал в щёку, телом завладела дрема.

Я всего на миг прикрыл глаза, как проснулся от того, что мы свалились со стула. Дева рассмеялась, и я тоже улыбался. Хотелось, чтобы она просто полежала рядом. Я поднялся, помог это сделать холопке. Отпустил ее и отправился к кровати, постучал рядом, в глазах рабыни мелькнул страх, я помотал головой. Просто показал, как обнимаю подушку. Она еще какое-то мгновение смотрела со страхом, но решилась и подошла, она была коренастой, плотненькой, такие бабы точно родят хорошее потомство. Но сейчас размножение меня не интересовало. Мне просто хотелось рядом теплое девичье тело. Я прилег поближе к стенке.

На миг в ее глазах отразилась сомнение, она смешно хмурилась, я улыбался и ждал. Она прыгнула словно в ледяной омут, просто не снимая одежду, легла рядом. Я, заграбастав ее, сладко засопел. Мне было хорошо.

Когда я проснулся, солнце уже стояло высоко, а рабыни не было. Сначала я поджал губы. Стряхнул сон и, сменив одежду на другую, длинную, благо ее было в достатке, вышел из своих покоев.

Один дружинник показал палец вверх, я кивнул.

– Двоих! – восхищено присвистнул молодой. – Правду говорят, что вы, княжич, пошли на поправку.

Я не ответил и прошел мимо, свернул в коридор и, пройдя через сени, вышел на двор.

Стоял крепкий морозец, дружинники, кто не был на дежурствах, вовсю тренировались с князем. Слышался звон металла, и мне тоже захотелось размять кости, благо пока я спал, эта плоть приняла в себя магию, хотя работы с ним еще много. Я больше не мёрз, а одеяния слабо светились голубым сиянием, что меня озадачило, да и пробегавшие слуги останавливались, открыв рты. Надо было приводить тело в порядок.

Я направился к дружинникам, наконец, отец заметил меня, ему явно стало лучше. Словно не было малокровия. Я внимательно всматривался в лицо отца, он хмурился, но несмотря на худобу, не казался больше больным. Неужели моя магия его исцелила. Но гадать было бессмысленно.

– Блаженнолюб, почему ты раздетый?! – сурово спросил отец.

Я моргнул, меня же Одуванчик зовут, а потом вспомнил, что Одуванчик – это домашние имя, а на людях я Блаженнолюб. Я пожал плечами и твердой властной походкой приблизился к дружинникам.

– Иди быстро, одень свиту[7]! – повелел отец ледяным тоном.

Я подошел к дружиннику, взял у него меч и хмыкнул, для меня он оказался тяжёлым. Тот отобрал оружие, погрозив пальчиком, как маленькому ребенку.

Мне стало смешно – мне, древнему полубогу, грозят как мальчишке, и удивился своим воспоминаниям.

– Ты хочешь потренироваться? – спросил отец.

Вся дружина смотрела с удивлением, прошлый Блаженнолюб максимум, что держал в руках, только топорик, и то мамки-няньки его быстро отбирали у неразумного дитяти. Я твердо глянул в глаза отца и кивнул.

Последний призадумался. После коротких размышлений согласился.

– Но сначала вокруг гридницы и терема пять кругов! – приказал князь.

Я сорвался на бег, пять кругов мне дались тяжело, когда я пробежал, то дышал, как загнанная лошадь. Но встал перед отцом как Сивка-Бурка перед травой.

– Теперь десять отжиманий.

И когда я упал отжиматься, он обратился к дружиннику:

– Бурислав, займешься моим наследником.

– Как прикажете, князь, – откликнулся он и внимательно посмотрел на меня.

Я без передышки смог отжаться всего пять раз, следующие пять отжиманий я уже делал на чистом упрямстве. Когда закончил, встал на ноги, стряхнул снег, руки покраснели, но холода не ощущал.

Я занимался с отцовской дружиной целый час. Тренировки мне далась тяжело. Я весь взмок от усердия, руки дрожали, ноги тоже, что не могло не раздражать.

«Какой слабак этот Одуванчик», – я услышал лепет в голове и удивленно моргнул.

Неужели этот блаженный внутри меня?

Лучше бы лич утащил его душу, слабоумный в спутниках мне был без надобности. Детский лепет быстро затих. А я вернулся в комнату, велел слугам натаскать воды, смыл с себя пот, переоделся в свежую одежду.

Отец после тренировки пошел в терем. Скорее всего, к своей ведьме, и эта тварь опять будет пить его кровь. Но вмешаться я не мог, войти в святая святых отца меня просто бы не поняли, это Блаженнолюбу могло сойти с рук, в нём ума ни на зернышко, старому владельцу тела позволяли почти всё. А сейчас я наследник, и мне придется себя вести подобающе.

Я потянулся и покинул гридницу, подошел к воротам.

Стражу несли семеро дружинников.

– Куда, княжич, вы собрались да еще без сопровождения? – вопросил суровый дядька с пепельными усами.

Вот как ему ответить?

Я указал за ворота.

– В город то бишь собрались?

Я кивнул. Он задумался.

– Сеня, сбегай, кликни Буревестника и Святослава с Мясоедом, пусть сопроводят княжича.

Юноша кивнул и резво побежал исполнять приказ.

– Вы не одеты для прогулки по городу. В нижней одежде ходить не годится, так вам не по статусу, идите оденьте свиту.

Я покачал головой.

– И пояс забыли…

А вот тут я оплошал. Вообще, хотел в одиночестве побродить по городу, да кто позволит, да и объяснить это невозможно. Пришлось вернуться за поясом. Я вошел в комнату, где меня уже ждал холоп, заискивающе заглядывая в глаза.

– Господин, что оденете?

Я приподнял бровь, мол, ты серьезно?

Раб смутился и залебезил:

– Простите, простите, запамятовал, что вы застудили горло и говорить не можете. – Он стал доставать разные свиты. Каких только здесь не было: красные, фиолетовый, сиреневый, голубой, синий. Я в задумчивости рассматривал свиты и в итоге выбрал фиолетовый с синим, отороченный мехом и расшитый золотом.

– Но прежде чем вы облачитесь, князь вам передал шкатулку.

Раб бросился к ней, она стояла на столе, и достал из нее золотую цепочку и перстни. Я надел предложенные украшения. Потом надел фиолетово-серебристую свиту, подпоясался расписным поясом, напялил шапку, которую подал холоп. Всё это лежало в гардеробной, из которой он носил мне вещи, затем обулся в сапоги с загнутыми носами красного цвета с золотыми пряжками, взял варежки синего цвета и покинул свои покои.

У ворот меня уже ждали мои сопровождающие.

Дружинник с пепельными усами убедился, что я одет по статусу и, еще немного подумав, спросил:

– Колымагу запрягать?

Я помотал головой, и, наконец, меня выпустили на улицы Калинов Яра. Солнце отражалось от сугробов, и улицы патрулировали мертвяки. Меня пробрал холод.

– Не бойтесь, это слуги Кощея.

Я насмешливо глянул на свое сопровождение.

– Ну, вы только разум обрели, нам сказали, что вы многого не знаете, – простодушно пожал плечами Мясоед.

Я окинул его холодным задумчивым взглядом, и двинулся дальше. Когда проходили патрули заложных покойников, люди жались к стенам или спешили убраться с их пути. Хотя в глазах светился разум, но они вызывали оторопь.

Но не только дружина Кощея разгуливала по славным улицам, обычные дружинники тоже были и кланялись мне, поглядывая с интересом. А я улыбался в ответ той блаженной улыбкой, свойственная юродивым. Глаза дружинников тускнели. Они печально качали головой.

А мне хотелось веселиться, я наклонился, заграбастал снега, слепил комочек и кинул в своих сопровождающих. Они нахмурились, а я продолжал свое дело, отходя всё дальше, наконец, моя свита включилась в игру, врагам не стоило знать, что княжич снова обрел ум, так они скорее нападут, тем более князь Чернолесья давно жаждет заполучить в свои лапы Калинов Яр.

Так мы решили с отцом, он подошел ко мне после тренировки и сказал:

– Я хоть и счастлив, что ты обрел разум, но врагам это знать незачем, продолжай играть блаженного. А я буду распускать слухи, что при смерти. Боярам я сказал, что ничего не вышло, и они должны зашевелиться. В ближайшую деветницу, а может, две я буду изображать больного. Тем более супруга охотно мне поможет, после света в твоих глазах я словно прозрел. Не понимаю, как эту гадюку мог впустить в свой дом.

А я вспомнил встречу с дочерью мачехи, и та наверняка ей расскажет, что я обрел разум. «Или она ни слова не скажет, испугавшись тьмы?» – подумал я тогда про себя, а отцу кивнул.

Я убегал от дружинников, и они присоединились к погоне, несколько снежков попало в меня и оставило синяки. Я поморщился и, уловив момент, скользнул в узкую улочку, и в этот момент какая-то баба решила вылить помои, выиграв мне время, когда я скрылся за очередным поворотом.

Теперь я был свободен, осталось избавиться от кричащих вещей, что я сын князя. Я осмотрелся в поисках, где бы оставить одежду, но тщетно. Тогда я двинулся дальше и увидел вывеску «Сбитень от медослада». Я скользнул в наполненный людьми зал, купцы вели переговоры и пили сбитень со всякими вкусностями. Я подошел к хозяину и, достав империал, выложил на стойку, благо отец позаботился о моих карманных расходах.

Он вопросительно глянул, жадно смотря на золотой, а я выругался про себя, говорить-то не могу. Тогда стал искать глазами, чем бы написать благо кора от берёзы была. И снова выругался мысленно, как сложно, когда речь недоступна!

Стал изъясняться жестами. Он смотрел на мои движения. Мужик соображал туго, а время уходило и, плюнув на всё, я просто стал раздеваться.

Я блаженный, мне можно.

Мужик покраснел, как на морозе, и замахал руками. Он поманил меня, и я облегченно выдохнул.

Владелец проводил меня в комнату, там я снял одежду и снова задумался, как объяснить, что мне нужна свита попроще. Хотя в льняной рубахе и штанах будет веселей. Я снова приступил к объяснению, жестами разыгрывая спектакль, сложил свои вещи, увидел сундук и, подойдя к нему, открыл. Он был пустой, владелец с интересом наблюдал, как я складываю вещи в него, снимаю драгоценности и тоже кладу в сундук, закрываю его и подхожу к медосладу, беру из рук ключ и, подойдя к сундуку, показал, будто поворачиваю ключ.

– Вы хотите, чтобы я сохранил ваши вещи?

Я кивнул, пока разыгрывал представление, вспотел малость.

– Хорошо, я работаю до утра.

Я кивнул и покинул «Сбитень от медослада». Теперь я себя чувствовал свободно, в летней одежде во мне никто не заподозрит княжича. Я двинулся на рынок – место сплетниц.

____________________________________________________________________

[1] Доля – 72 мгновения.

[2] Часть – 1296 долей, по-нашему будут секунды.

[3] Сбитень готовится на травах, специях, из нескольких сортов мёда. Всё перемешивали и взбивали. Рецепт каждого сбитня был индивидуален.

[4] Незамужние девицы носили запону – холщевый прямоугольный кусок ткани, сложенный пополам и имевший на сгибе отверстие для головы.

[5] Хреновая медовуха – алкогольный напиток для крестьян, используется хрен и мёд. Повышает потенцию.

[6] Богинки – страшные природные демоны в облике старух или бледных девушек у них вздутый живот, отвислые груди, длинные волосы, гусиные или собачьи ноги, свиные клыки и крючковатый нос, длинные руки с тремя пальцами в виде когтя.

[7] Свита – это шерстяная одежда, которая одевается поверх рубашки и штанов изо льна, выглядит как кафтан.

Глава 3

Стоило только войти на рынок, как я ощутил холодный взгляд в спину, остаться незамеченным не вышло. Люди то дело косились в мою сторону, некоторые вертели пальцем у виска, хочешь стать центром внимания – выйди на улицу в летней одежде. Я подошел к прилавку с сырами, торговец подозрительно покосился на меня. Ну да, мальчишка в добротной летней одежде не вызывает доверия. А я озорно подмигнул торговцу, он нахмурился, но быстро заулыбался, когда к нему подошла прекрасная барышня с черными волосами, заплетёнными в косу. Красивое лицо, загорелое на солнце, словно она только что вернулась из теплых краёв, поверх шубы из соболя с летящими лебедями полукруглые сережки в ушах и коварный взгляд черных глаз.

– Не подскажете, какой сыр у вас самый вкусный? – она кокетливо улыбнулась.

И мужчина поплыл, а я заметил кровавую радужку, что говорило о том, что барышня с магическими способностями. Ее черные волосы шевелились, словно змеи, фигура настолько пышная, что вдвоем не обхватить. Я нахмурился, очень она была похожа на поляницу, вытащившую меня из леса. Пока торговец плыл под улыбками незнакомки, я умыкнул сыр с голубой плесенью и двинулся к следующему прилавку.

Вообще, идея найти гильдию воров мне казалась заманчивой. Я прошел мимо прилавка с рыбой, овощами и фруктами и оказался у лавки с пирожками, мой желудок заурчал, очень они маняще пахли, а каких только здесь не было: круглые, треугольные, квадратики и в виде ромба. За прилавком стояла симпатичная продавщица, но, увы, уже замужем, а так я бы с ней развлёкся. Округлая фигура, пышные груди, даже овечья шуба не скрывала соблазнительные прелести, они выпирали, как спелые дыни, но вышивка в виде белых курочек говорила о том, что дама уже замужем, кос не было видно, видимо, недавно потеряла свободу. А ее очи цвета персика завораживали, что наводило на одну мысль – барышня магиня. Я попытался проникнуть в ее душу, но что-то меня ударило, и я помотал головой, выругавшись про себя. Защита у нее что надо, и будь я в своей прежней силе, она бы мне не помешала, а пока я слишком слаб.

Напротив нее стояла разодетая матрона преклонного возраста и кривила губы. Шуба из бобра говорила, что барышня богата, вышитые курицы из жемчуга это подтверждали, и рядом с пятью курицами было вышито дерево, сообщающее, что женщина имеет пятерых детей. Она придирчиво осматривала пирожки, словно это янтарь или жемчуг или, вообще, дорогое платье, и по ее недовольному взгляду было видно, что вид румяных поджаренных пирожков ее почему-то не радует.

– Вы решили мне подсунуть вчерашние пирожки? – холодно спросила богатая матрона.

Дева уперла руки в боки и сказала:

– Я их только что испекла!

– Ага, все вы так говорите! – возмутилась она.

– Возьмите и попробуйте, чтобы развеять сомнения, – предложила она с улыбкой, а сама что-то прошептала.

Довольная женщина схватила жирный пирожок и сразу половину откусила.

– У вас ужасные манеры! – поморщилась продавщица.

А с интересом смотрел за развивающимся конфликтом, дерзкая продавщица меня восхитила.

– Что?! Да как ты смеешь, чернь, мне говорить о манерах?!

– Ой, простите, куда нам необразованным до этикета!

– Вот именно, молчи, или завтра этой лавки не будет! – проворчала матрона и запихала себе в рот вторую половину пирожка.

Она обтерла руки о скатерть, на которой всё стояло.

– Не задерживайте очередь, а то, знаете, пирожки остынут! Будете брать?!

Матрона недовольно глянула на выстроившихся в очередь и снисходительно сказала:

– Давай мне пирожки с бараниной, семнадцать штук.

– Два алтына, – сказала она и сложила в бумажный пакет пирожки.

Дама заплатила и отошла.

Подошла крестьянка и попросила два пирожка с репой, девушка продала, та, еще немного помедлив, спросила:

– Вы слышали, говорят, что сам Кощей должен прибыть завтра на пожертвование?

– Слышала, – и в глазах продавщицы мелькнул страх.

– А еще говорят, что князь своему сыну разум вернул! – загорелись глаза покупательницы восторгом.

– Враки, – поморщилась продавщица.

Тут к прилавку пробралась другая крестьянка и оттолкнула говорливую покупательницу.

– Не видишь, очередь! – возмутилась первая.

– Ты уже купила, проваливай! – грубо ответила бойкая девица.

И первая ушла.

– Марьяна, представляешь, – бойко начала говорить подскочившая толстуха, одетая в шубу из овцы с лебедями, а в ушах красовались продолговатые сережки.

– Говорят, что сегодня прямо из-под носа Кощея кто-то умыкнул тысячу душ! – та воровато оглянулась и, понизив голос, продолжила, косясь на меня:

– Поговаривают, что это небесное войско поработало.

– Тише ты, услышат, – испугалась Марьяна, кося одним глазом на меня.

– Да кто услышит, этот блаженный? – она махнула в мою сторону.

– Я говорила, что Аврос всем еще покажет! – она чуть не подпрыгивала на месте.

– Теперь Кощей не приедет, и нам не придется отдавать дочерей и сыновей им на прокорм. Кстати, слышала, что боярская дочка сбежала с каким-то мошенником? Оставив отца без гроша!

– Кто?! Дарьяна Велимировна? – загорелись любопытством глаза Марьяны.

– Да.

– Слышала, только другое, что ей бродячий музыкант ребеночка сделал, а сам ее кинул. И отец ее с позором выгнал, – понизила она голос.

А я двинулся дальше, проходя мимо керамических горшков, мясной лавки, украшений и многого другого, пока не дошел до места, где торгуют рабами. И застал сцену, как мертвецы заломили руки девушке с прекрасными, белыми, как снег крыльями, она вырывались, и над головой горел нимб. Это была ангел. Я с холодным равнодушием смотрел, как они отрубили ей крылья, и раздался истошный вопль. Ангел кричала, из прекрасных, как звёзды, очей бежали слёзы. Люди ликовали, а девицу заковали в магические цепи и повели прочь.

На земле остались ангельские крылья, и несколько людей дрались уже за право ими обладать. Я растолкал толпу и подхватил крылья, дерущиеся посмотрели на меня, в их глазах читалось безумие, смешанное с алчностью. Я дал дёру, не желая вступать в драку, ведь слишком для нее хил. Три огромных мужика ринулись в погоню.

– Лови вора!

И еще несколько человек присоединилось к преследованию.

Вот только крылья вдруг превратились в дымку и втянулись в мои руки, я от неожиданности замер, преследователи тоже остановились, не поверив своим глазам.

А потом услышал в голове настойчивый голос:

«Спаси мою хозяйку, и мы станем тебе служить».

Я помотал головой, пытаясь прогнать голоса.

«Спаси! Спаси!» – а потом моя кровь вспыхнула огнем, от кожи повалил пар, и я, как заведённая игрушка, побежал по следам похитителей.

Я просто кипел на задворках сознания, какие-то крылья взяли надо мной власть.

«Мы очистим тебя от тьмы! Твой отец совершил ошибку, но мы ее обратим в пользу своего господина! Спаси ее, и ты обретешь могущество!» – шептали крылья.

И когда до отряда осталось сорок аршинов, свет отпустил меня, и тьма льдом потекла по разгорячённой крови. Как тело выдерживало такие перепады, я не понимал.

Мертвецы меня заметили и обернулись! А я выпустил тьму, она хлынула из моих очей, и на кого падал мой взгляд – те просто исчезали, стирались из мира.

Мертвецы ринулись в атаку, но ни один до меня не добежал. Ангел осталась одна.

– Как тебя зовут, мой спаситель?

Я пожал плечами и, более не разговаривая, сделал один жест следовать за мной и побежал, потому что чувствовал, что приближаются некромаги!

Откуда такая уверенность?

Магию мертвых я узнаю из тысячи по ее запаху!

Я более не оборачивался, будучи уверенным, если ангел не дура, то последует за мной, не задавая лишних вопросов. Потому что, если нас нагонят некромаги, я не смогу дать отпор. На сегодня я лимит эссенции исчерпал, и он восстановится на закате, когда в свои права вступит магия света.

Если хочу выжить, надо возвращаться в дом. Страх меня гнал вперед, благо он не был всеобъемлющим, иначе я бы опять превратился в безвольный кусок мяса. Мои шаги грохотали по деревянному настилу, мы петляли среди лавок, я чудом не врезался в людей, ведь народу всё прибывало.

Наконец, рынок остался позади, и я оглянулся.

Ангел бежала за мной и оставляла следы света – это была кровь. Что было очень-очень плохо. Я остановился, и моя подопечная не успела притормозить, врезавшись в меня. Я недовольно поморщился.

– Прос-с-сти-те! – ее певучий голос задевал что-то потаённое в душе.

Я указал на шлейф из крови, и та поморщилась.

– Некроэссенция не дает моему телу регенерировать!

Я грубо ее развернул и снял с себя рубашку, порвал ее на несколько бинтов, перетянул так, чтобы кровь остановилась, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Взять ее на руки я не мог, слишком они слабые, вот сейчас я пожалел, что сбежал от дружинников, и когда уже думал ее бросить, то увидел поляницу, спасшую меня в лесу, я замахал руками, привлекая ее внимание. Она одарила меня презрительным взглядом, но подошла.

– Что еще? – холодным голосом осведомилась поляница.

Я указал на ангела и потом на воительницу, показывая, как что-то поднимаю.

Барышня нахмурилась, а я начинал злиться, подошел к ангелу, поднял ее на руки, с трудом удерживая, подал полянице. Брови богатырки взлетели вверх. А мои руки дрожали от напряжения, и я почти ее выронил. Поляница, снисходительно фыркнув, перехватила у меня ношу, но мы уже не успевали. Из рынка вышли мертвецы в кольчугах, и их зрачке источали черную дымку.

Тогда поляница меня удивила: черные волосы ожили, превратившись в змей, а взгляд приобрел серый цвет.

– Не смотри! – повелела она.

И я едва успел отвести глаза, когда боковым зрением заметил, как из очей воительницы полилась серая дымка, и мертвецы попятились, а она, окутывая их, как детей, превращала в камни, а змеи хватали поперек тела тех, кто бежал, и забрасывали на дома.

– Веди, долго заклинание не продержится.

Я увидел на лице чешуйки, но оставил вопросы на потом, когда придумаю, как их задать жестами, и сорвался в бег, богатырка поравнялась со мной, и уже через сорок пять частей мы были у княжеских палат. Поляница не поверила своим глазам.

– Правду народ молвит, что вам, княжич, вернулся разум, – сказала она, всмотревшись в мои черты.

Я бросил презрительно-насмешливый взгляд. Дружинники меня пропустили. Вопросы, где я оставил свое сопровождение, задавать, как ни странно, не стали, но в глазах читалась печаль, потому что раненая барышня на руках поляницы говорила об одном, что я ввязался в бой, и, видимо, они решили, что те полегли, защищая меня и мою прихоть в виде беловолосой девчонки.

– Как был блаженным, так и остался, – кто-то сплюнул..

А я улыбнулся и вошел в гридницу. Прошел в свои покои, поляница уложила раненую на мою кровать. Я хмыкнул, та приподняла бровь. Я пожал плечами и снова выглянул из комнаты, махнул рабыне, та не поняла и прошла мимо. Я начал сердиться. Потом поманил в комнату дружинника и показал на раны.

Тот всё понял и своим зычным голосом велел:

– Позовите кто-нибудь лекаря!

Через 89 частей зашел лекарь с обреченным лицом, и я приподнял вопросительно бровь. Он моргнул непонимающе, и я указал на свою добычу. Лекарь запричитал, но лечением занялся и что-то наговаривал, и я впервые увидел, как колдует врач. Глаза стали источать белый свет. Он касался спины больной, и яд выходил из крови. Раны затянулись, и лекарь утер пот.

– Старый я уже для таких процедур. Надеюсь, вы знаете, что делаете, если кто-нибудь из свиты Кощея прознает, что вы приютили ангела, быть беде!

Я посмотрел насмешливо на лекаря, и он широко раскрыл глаза.

– Давайте, я посмотрю ваши голосовые связки! – предложил лекарь.

Я кивнул, хотя был уверен, что они просто отсутствуют.

Он сосредоточился, и свет коснулся моего горла, и тот не поверил своим глазам:

– Они у вас отсутствуют.

Я пожал плечами. Он озадаченно почесал затылок.

– Но мы можем попробовать их нарастить!

Кривая улыбка была в ответ. Я покачал головой.

– Я доложу вашему отцу! – нахмурился он.

Я развел руками. Он махнул и вышел. А я сел в кресло, девушка удивленно смотрела на меня.

– Меня зовут Хель!

Я кивнул.

– Хм, – растерялась она, задумалась на миг и сказала:

– Возьмете к себе на службу?

Я прищурился и, будь моя воля, рассмеялся. Всё презрение я изобразил на лице, показывая на себя пальцем. Потом показал, как она сбросила меня, как мешок дерьма.

Хель покраснела и проворчала:

– Ну, простите, я не знала, что вы княжич, и, вообще, вы должны мне награду за то, что я спасла вашу будущую княжескую жопу.

Нет, она определенно мне нравилась. Я улыбнулся и сделал жест, мол, добро пожаловать.

– Вот это другой разговор, и я всё равно жду награду…

И в этот момент в покои вошел князь.

– Какую вы ждете награду? – он снова побледнел, под глазами образовались круги.

Поляница поклонилась.

– За то, что я спасла вашего сына из Черного леса.

Отец перевел на меня вопросительный взгляд, я кивнул.

– Хорошо, и чего вы желаете?

– Ну, во-первых, поступить в будущую дружину вашего сына, а во-вторых, – она призадумалась и добавила: – Это я вам сообщу позже.

– Ну, хорошо. А по поводу дружины – это вопросы к сыну.

Я кивнул.

Поляница опустилась передо мной на колени и произнесла торжественно:

– Я, Хель Мурзаева, клянусь вам, Блаженнолюб, служить верой и правдой.

Я задумался, как принять присягу. Стал глазами выводить буквы, и те вспыхивали черным пламенем:

«Я, Блаженнолюб, принимаю тебя, Хель Мурзаева, на службу в дружину».

Буквы, вспыхнув, исчезали, а отец попятился, не веря своим глазам.

– Ты не мой сын!

Я одарил отца снисходительно насмешливым взглядом.

Он понял, что я сказал и спросил:

– Кто ты?

Я пожал плечами и на миг задумался, выведя: «Я древний полубог – это всё, что пока я вспомнил. Ну, и во мне живут две силы: на рассвете просыпается тьма, а на закате ее сменяет свет».

– Хавал! – не поверил он своим ушам.

Новая вспышка боли, и подтверждение этих слов.

«Верно», – написал я черной эссенцией.

– Кощей его убил!

«В этом мире, да, но не в моём», – подтвердил я.

И теперь у меня появились личные счеты к Кощею.

– Хорошо, я никому не скажу, но днем тебе лучше не проявлять свою силу.

Я кивнул, а потом пожал плечами. А затем уставился на тающие буквы – это была латиница, язык нового бога.

– И ангела спрячь, жаль, что не ангел вселился в тебя.

Я лишь усмехнулся.

– Так, а голосовые связки?

«Восстановить невозможно. Я всегда был нем», – написал я и понял это все потому, что черничные буквы были полупрозрачные.

– Не трать силы, – сказал князь, а в глазах столько боли и разочарования. – Жаль, что ты не вернешь Авроза.

«А это кто?» – вспыхнули чернильные буквы.

– Новый бог.

Я криво усмехнулся и спросил:

«Его родила девственница?»

– Да!

«У нас он носил имя Иисус».

И глаза князя расширились от удивления.

– Значит, он жив.

«Конечно, куда он денется, и там он нас уничтожил полностью, но я готов вступить с ним в союз, если он поможет уничтожить Кощея», – я хотел еще задать вопрос, но буквы больше не появлялись.

Я развел руками и пожал плечами.

– Поговорим после заката, – верно понял он мой жест и вышел, о чём-то думая.