Блаженная

Глава 1. Увертюра

В начале ХХ века английский физик сэр Оливер Лодж выдвинул гипотезу, согласно которой привидения представляют собой призрачное отображение какой-то длительной трагедии. Он предположил, что мощные эмоции могут запечатлеться в окружающей обстановке и восприниматься людьми. Поэтому призраки появляются именно в театрах, переполненных эмоциями актеров и зрителей.

***

Дама элегантного возраста в элегантном черном костюме не сводит с меня тщательно подведенных, припухших глаз.

Смотрит как маленькая девочка на фальшивого Деда Мороза — с очевидным недоверием и плохо скрытой надеждой.

Недоверие я могу понять. Здравомыслящий человек не станет планировать свою жизнь, опираясь на магические прогнозы. И уж тем более решать серьезные проблемы.

Но дама твердой рукой подрисовала заплаканные глаза, облачилась в дорогой костюм, и пришла ко мне в надежде на помощь.

Значит она наполовину здравомыслящая, а наполовину… в общем, как все люди. Поэтому ее надменный вид и поджатые губы меня не смущают.

Когда я делала первые шаги на скользкой тропке шарлатанства, совесть грызла меня, как собака палку. Но я сумела с ней договориться с помощью нехитрой медитации.

“Я не делаю ничего плохого!” — твержу я по утрам перед зеркалом, приводя себя в порядок в ожидании первого посетителя,— “Я просто разыгрываю маленький спектакль. Мой зритель получает свое успокоительное. Или болеутоляющее. Или оба сразу. А я получаю гонорар взамен аплодисментов.”

Мое отражение криво усмехается, понимающе подмигивает и я иду трудиться. Уже год как я не имею права выходить на сцену, но комедиантскую сущность ничем не вытравишь.

Дама в элегантном костюме пришла в первый раз. Мой доверчивый зритель. В глубине души она надеется на чудо. Станет ли она моей постоянной гостьей во многом зависит от того, насколько точно я угадаю цель ее визита.

Угадывать я умею — не нужно быть экстрасенсом, чтобы отличить обманутую жену от разлучницы. Диагноз вспыхивает у меня в голове в первые пару секунд, а дальше начинается чистой воды цыганщина.

По малейшим изменениям мимики я угадываю, куда двигать свои фантазии на заданную тему. Наблюдательность развивается очень быстро, когда от нее зависит кусок хлеба с маслом. А еще необходим хорошо подвешенный язык и магнетический взгляд. Тут меня выручают начитанность, природная болтливость и упомянутое выше сценическое прошлое. Но каждый раз холодный пот струится вдоль позвоночника, когда я озвучиваю клиентке свои озарения. Я боюсь погореть на какой-нибудь ерунде, которая рентгеновским лучом высветит мою насквозь фальшивую сущность.

Я надеваю на свою бесстыжую физиономию выражение, соответствующее обстановке. А обстановку я завела что надо.

Целую комнату в огромной, опустевшей квартире я отвела под кабинет.

Моя сцена. Я не пожалела ни сил ни денег, чтобы выстроить на ней впечатляющие декорации и подобрать реквизит.

Здесь царит вечный полумрак. Высокие окна выходят во двор-колодец, а лиловые бархатные портьеры не оставляют ни малейшего шанса чудом заблудшему лучику солнца. Лиловый бархат мне подарила знакомая костюмерша. У них в театре прорвало трубу, отрез подмок и пошел пятнами. Для костюмов не годится, а для кабинета гадалки в самый раз.

Посреди комнаты стоит старинный дубовый стол, изукрашенный резьбой. Он оказался тяжелым, как слон. Чтобы притащить его сюда из гостиной, мне пришлось звать на помощь дворника. Бабушка застилала его белоснежной скатертью, а я накрыла лиловым шелком и делаю на нем расклады.

За моей спиной высится шкаф из дедовой библиотеки. Мастодонт, под стать столу. За его стеклянными дверцами дремлют книги — пророчества Нострадамуса, жизнеописания знаменитых шарлатанов, мемуары Вольфа Мессинга, магия теоретическая и практическая — хватит на эзотерический отдел в книжном супермаркете. Эти книги не для меня, это реквизит. Я открываю их лишь изредка, чтобы не впадать в самообман и помнить, кто я есть на самом деле.

На изящном столик, на котором стоит серебряное блюдо для вознаграждений. Блюдо фамильное, бабушкино. Она выкладывала на него горячее печенье и мы с ней пили чай за тем самым круглым столом. Теперь я пью чай на кухне. За маленьким кухонным столиком не так остро чувствуется одиночество.

В простенке между окон — афиша, датированная 1837 годом. “Юбилейный спектакль “Федра” в честь пятилетия Александринского театра с участием звезды императорских театров блистательной г-жи Блаженной”.

Ее подарила мне бабушка в день моего поступления в театральное училище.

Беспощадные пальцы времени истрепали в тончайшее кружево ее края. Пожелтевшая, хрупкая, она покоится под стеклом в тонкой серебристой раме, как в хрустальном гробу. Одна Мельпомена знает, каким чудом этот хрупкий артефакт дотянул до наших дней.

В семье Блаженных живет легенда, что звезда императорских театров — наша прародительница. И я склонна верить этой легенде, очень уж редкая и странная у нас фамилия. Она передается из поколения в поколение, хотя в семье рождаются в основном девочки.

А еще у меня полно всяких штучек вроде кристаллов, хрустальных шаров, баночек и прочей ненужной дребедени я приволокла с индийской ярмарки.

Впрочем, я немножко привираю: дребедень эта очень даже нужная. Она отвлекает внимание зрителя от моей профнепригодности. Бабушка все это выкинула бы вон. Она обходилась одной-единственной колодой Таро. К бабушке приходили женщины с встревоженными лицами и мне приходилось отправляться в мою комнату. Я делала вид, что ушла, а сама скидывала тапки, тихонько прокрадывалась в темный коридор к плотно закрытой двери и подглядывала в замочную скважину. А там бабушка раскладывала на столе старинную колоду и что-то тихонько рассказывала.

Она очень неплохо зарабатывала своим ремеслом нам на жизнь, а со мной даже в петушка или курочку отказывалась играть и к картам не подпускала. Говорила — не время. Я спрашивала: а когда время? А она отвечала — надеюсь никогда.

Время настало, когда меня с треском вышибли из профессии, о которой я мечтала и которую добыла потом и кровью.

Надеюсь, бабушка не слишком сердита на меня за это. Что бы она сказала, узнав, чем я тут занимаюсь? Отходила бы крапивой по ногам или похвалила бы, что я не пропала, а выгребаю как могу?

***

Я сканирую даму пристально-рассеянным взглядом и, чтобы выиграть время я медленно тасую старинную колоду Таро, ту, самую, бабушкину.

На обманутую жену дама не похожа. Даже сейчас, когда она расстроена и не в пике формы, я чувствую — она тверда, несгибаема и уверена в себе.

За таких держатся обеими руками и не бросают, даже если предают.

И на разлучницу она не тянет — для этого ей не хватает особого огонька в глазах. Я этот огонек сразу засекаю, его не спрячешь за маской добропорядочности. Здесь не тот случай. К таким не убегают.

Чего же хочет от меня дама с прямой спиной и заплаканными глазами?

Она тоже изучает меня, хочет убедиться, что я та, за кого себя выдаю.

Похоже, в сегодняшнем спектакле первую реплику должна произнести я.

В приоткрытую форточку потянуло жареным мясом. Я поморщилась. Ни к селу ни к городу вспомнился Виталик, мой однокурсник, верста коломенская под центнер весом. У него было два брата, такие же громилы, и их миниатюрная мама жарила котлеты ведрами. Еще бы — муж и три сына! Что за дурь мне в голову лезет? При чем тут три сына?

Вытягиваю карту. Паж жезлов. Хм… Юноша, рвущийся к успеху.

— Сын? — брякаю я наобум.

Тщательно подведенные глаза наполняются слезами и я понимаю: попала. Опять повезло. Каждый раз я каким-то чудом выкручиваюсь. И каждый раз удивляюсь тому, как моя память подбрасывает нужную ассоциацию.

Следующую карту можно не вытягивать — мой вопрос будто пробку вышибает. Дама начинает говорить. Банальная, в общем-то история.

Связался мальчик черт-те с кем, та, неровен час, залетит, женит его на себе и тогда все, все пропало!

Дама аккуратно промокает уголки глаз согнутым пальцем.

Прошу показать фотографии сына. На маму похож. Красавчик. Подбородок как у Альберта… Губы твердые. Упрямец. Может быть жестоким.

Девицу покажите. Вот их общее фото. Девочка как девочка — нежное, немного капризное лицо. Ничего угрожающего.

Отворо-о-т? Нет, я такими делами не занимаюсь.

Я хоть и шарлатанка, а из ума не выжила даже понарошку такое изображать. Расклад могу сделать, по картам Таро историю сплету — заслушаетесь. Но осторожненько, выбирая выражения, чтобы не напугать человека. И чтобы была возможность подкорректировать свой прогноз, если уж совсем промахнусь. Мои гадания… Стыд и позор. Я почти механически описываю то, что вижу и ничего не чувствую.

Вот и сейчас. Я смотрю и рассуждаю. И все время сверяюсь с лицом дамы — туда или не туда?

— Видите — Паж жезлов. Мальчик ваш сильный, твердый, своевольный. Рвется к покорению новых вершин. Такого сложно окрутить, если сам не захочет. Ваша порода.

В заплаканных глазах вспыхивает гордость. Опять я угадала. Сказала то, чего от меня ждали.

— Это верно. Он еще когда в восьмом классе учился… Мне из школы звонят и говорят: срочно приходите, ваш сын документы забирает!

— Забрал?

— Я забрала. Он меня вынудил. Захотел в гимназию.

— Ну вот видите, какой он у вас! А вы девочки боитесь.

Теперь, имея на руках предварительный диагноз я смело раскладываю карты.

Собственности вы точно не лишитесь, ясно вижу. Сын ваш ее преумножит. А девочку не троньте, безобидная. Тем более, она уедет скоро. Видите — колесница ей выпала.

Дама глубоко и радостно вздыхает.

Даю ей розовую соль в красивом мешочке — на всякий случай, чтобы отвадить недобрых людей. Начинаю водить вдоль дамы руками.

Руки у меня белые, гибкие. Я замечала, что люди любят на них смотреть. Вот и эта. Я перед ней руками танцую, а она смотрит как зачарованная.

Как бы невзначай спрашиваю, проверяла ли она щитовидку — очень уж характерные припухлости у нее под глазами, никаким консилером не замажешь. У подружкиной мамы такие были, она тироксин принимала.

И снова попадаю в цель.

Конечно проверяла, никуда не годится щитовидка, с такими-то волнениями.

Еще один мне плюсик. Ну тут, понятное дело, надо успокоить человека, погладить ласково по шерстке.

Из черного бархатного мешочка я достаю маленький кристалл. С индийской ярмарки, как и прочий реквизит. Даю даме в руки, велю каждое утро смотреть на него и глубоко дышать. Вдыхать свет, выдыхать тьму. И к эндокринологу сходить обязательно. И беречь себя, холить и лелеять.

Дама клятвенно обещает.

Я до сих пор не перестаю удивляться, как мне, девице двадцати четырех лет от роду, удается словно малых детишек успокаивать почтенных матрон. Природная самоуверенность, я считаю.

Ну вот и скажите, что плохого я делаю? Полегчало ведь человеку? Значит не такая уж я шарлатанка.

Дама бережно прячет соль и кристалл в дорогущую сумку и уходит, оставив солидный гонорар на серебряном блюде.

Возможно, она еще вернется за порцией душевного комфорта. А может посолит своему мальчику еду моей волшебной солью и покажется ей самой, что все не так уж страшно. Так тоже бывает. Приходят, говорят, что все вдруг само собой разрешилось. Благодарят, конечно, за помощь. А я беру. Шарлатанкам тоже кушать хочется.

***

Проводив даму, я бреду в ванную. Я умываюсь после каждого посетителя, иначе к вечеру голова треснет от боли.

Брызгая в лицо холодной водой, задумываюсь. Я даже близко не подхожу к тем пределам, за которыми вспыхивают протуберанцы магических битв, где обитают люди, видящие по-настоящему. А им, беднягам, каково, если даже у меня, притворяшки, болит голова после рабочего дня?

Едва я переступила порог своей мастерской, как спинным мозгом ощутила — я здесь не одна.

А-а-а… Клиентское кресло фонит. Обеспокоенная мамаша оставила в нем шлейф своей печали. Я такие штуки хорошо улавливаю. Надо проветрить.

Я делаю шаг к окну и шарахаюсь в сторону с тихим писком.

В кресле с высокой спинкой притаился человек. Сидит себе спокойненько, смотрит на меня и улыбается одной стороной рта.

— Как вы… что вы… — лепечу я.

— Прошу прощенья, если напугал. Дверь была открыта. — произносит человек мягким баритоном.

Ой, как глупо! Потерять лицо перед посетителем! И как я после этого буду вешать ему лапшу на уши? Во избежании подобных конфузов нужно завести клиентское кресло с низкой спинкой.

Я беру себя в руки, с величавым достоинством усаживаюсь на свое место и, включив магнетический взгляд, рассматриваю посетителя. А он, все так же криво улыбаясь, не сводит с меня своих неподвижных, черных глаз. И вдруг меня как будто током пробивает.

Господи, боже мой! Как я могла забыть? Это же тот самый человек, что накаркал мне беду.

И теперь прилетел, чтобы расклевать мои кости.

Глава 2. Годом ранее

АКТ I

Годом ранее.

— Спаситель прощал, умирая! Бог да сохранит и тебя и Его… — прошептала я и умерла.

Лежа в кромешной тьме я услышала отчаянный, звериный вопль моей матери, вбежавшей в комнату. Я слышу его не в первый раз, пора бы привыкнуть, но кровь стынет в жилах снова и снова. Даже предсмертный стон моего возлюбленного не причиняет мне такой боли.

Потом еще кто-то вбегал, кричал, чего-то требовал, кого-то в чем-то обвинял, но это меня уже совсем не трогало. Все было кончено.

А потом на меня повеяло ветерком, запахло пылью и раздался шум и грохот. Я приоткрыла один глаз и сквозь темную вуаль моих рассыпанных волос увидела, как сомкнулись пунцовые крылья занавеса.

Мишель Булкин, притаившийся за левой кулисой, показал мне большой палец. Я подмигнула ему. У нас получилось. Этот шум и гром, доносящийся до нас — честно заработанные аплодисменты.

Я мигом вскочила и мы, артисты, встали на поклоны. Занавес разъехался.

Каждый раз, когда это происходит, я чувствую себя так, словно у моей ванной рухнула стена ровно в тот момент, когда я расслабляюсь под душем. Даже еще более беззащитной я чувствую себя в эту минуту. Моя обнаженная, растрепанная душа лежит перед зрителями на ладошке.

О, благодарю, я обожаю когда розы несут охапками. И ваши роскошные наряды я люблю, и сверкание ваших украшений, и изысканные парфюмы. Но еще больше я люблю выворачивать перед вами душу. Мне кажется, только в эти моменты я настоящая.

Мой взгляд скользит по первым рядам парьера. Теперь я могу рассмотреть тех, кого успела почувствовать. Я не притворяюсь, что обо всем забываю на сцене. Я чувствую всех, кто сидит неподалеку. Не вижу лиц, не читаю мыслей, но ощущаю зрителей каким-то особым органом, которого нет у нормальных людей, только у артистов.

Вот юная девица, она мечтает о сцене.

Вот ее молодой человек, его раздражают все эти кривлянья, он ждет не дождется, когда эта трепетная лань поступит в его безраздельную собственность и станет варить ему борщи.

Роскошная дама, которая гордится тем, что сидит на премьерном спектакле в первом ряду партера… Ее напыщенный супруг, который не заснул только благодаря роскошному декольте леди Мильфорд…

А вот свободное место. Я забронировала его для бабушки. Она не пропустила бы мою премьеру, притащила бы огромный букет, хлопала бы, не жалея ладоней. Если бы…

А вот и он. Тот, кто фонил сильнее всех. Улыбается белоснежными зубами и всасывает меня взглядом. А глаза его — черные дыры. Антиматерия. Жутко в них смотреть, а хочется. Я роняю букет. Поднимаю дрожащими руками. Слава богу, занавес. Аплодисменты не смолкают.

Наступил момент подняться на сцену главному герою вечера, нашему постановщику. В просвет расползающегося занавеса я наблюдаю его победное шествие. Он идет, скромно улыбаясь, но в каждой морщинке, каждом движении, даже на кончике породистого носа сияет гордость и самодовольство. Альберт не знает другого сценария. Он триумфатор. За это я его и люблю.

Под усилившиеся аплодисменты он поднимается на сцену, проходит в центр и вклинивается между мной и Региной.

Он берет меня за правую руку своей левой. А правую протягивает Регине, своей супруге. Она сегодня играла леди Мильфорд. Роль моей мечты, мою роль!

Ничего, ничего Регина, пройдет совсем немного времени и я возьму свое. И твое я тоже возьму. Ты — угасающая звезда, прима, отступающая в тень. Скоро, очень скоро ты будешь играть старенькую фрау Миллер, а я — леди Мильфорд. И все главные роли я у тебя заберу. А твоего мужа я заберу сегодня.

Альберт, держа за руки своих жену и любовницу, делает шаг вперед. Последний поклон. Занавес.

***

— Блаженная, на банкет идешь?

Блаженная — это я. Фамилия такая, а не то, что вы подумали.

Я смерила Булкина взглядом, в котором должно было ясно читаться все, что я о нем думаю. Что за идиотский вопрос?

А, поняла, это он меня дразнит. Перебрав в голове несколько достойных ответов, я вдруг, сама того не ожидая, спросила:

— Булкин, у тебя шампанское есть?

Настал черед Булкина сделать возмущенное лицо.

— Ну так принеси…

— Сюда?

— Нет, Регине в кабинет! — окрысилась я.

— Понял.

Булкин исчез, а я брызнула порцию мицеллярной воды на ватный диск.

Сейчас начнется спектакль в моей собственной постановке и размазанный грим мне ни к чему. Руки дрожали. Я вдруг осознала, что дрожат они с того самого момента, как я перехватила взгляд человека с глазами-дырами.

Чушь собачья! Просто премьера, волнение, и для меня еще ничего не кончилось, а только начинается. Вот и дрожат руки.

В дверь гримерки постучали.

— Да. — ответила я глухо и гнусаво — как раз стирала грим с носа.

Стук повторился, такой же аккуратный и настойчивый. С каких это пор Булкин стал таким деликатным? Всегда без стука вламывается к дамам в гримерки, на него уже и внимания никто не обращает. Наверное я действительно великолепно отыграла премьеру, если Булкин так меня зауважал, что стучится!

— Да входи уже, господи ты боже мой! — я с досадой швырнула ватный диск, выпачканный гримом, взяла новый и занялась правым глазом.

— Добрый вечер. — вкрадчиво прозвучал незнакомый голос.

Я быстро обернулась. Еще не успев как следует рассмотреть незванного гостя, я уже знала — это он, тот самый, с глазами-дырами.

Более того, я знала, что он придет ко мне в гримерку. И наблюдая, как он аккуратно прикрывает за собой дверь и отвешивает мне церемонный поклон, я словно пересматривала давно забытое кино.

— Поздравляю с премьерой. Это было блистательно. — произнес он тихо и отчетливо. Словно змея прошипела.

Я молча смотрела на него, а в голове у меня свистел ветер. Я будто забыла, что полагается отвечать в таких случаях.

…Бывает, что вещь сделана давно, но ею никто никогда не пользовался. Она в идеальном состоянии, но налет времени лежит на ней, будто слой пыли. Таким был мой гость.

Темные волосы без намека на седину оттеняют бледную, словно выцветшую кожу. Белоснежные зубы и мертвая улыбка. Яркие глаза и вбирающий, старческий взгляд.

— Позвольте представиться — Борис Павлович Каргопольский.

Он откинул голову немного назад и я заметила у него на лбу вдавленный шрам. Каргопольский ловким движением прикрыл лоб волнистой прядью.

И снова дежа вю. Четкое ощущение, что я когда-то видела это треугольное углубление с белой полосой посередине. Что-то похожее на обрывок тяжелого сна промелькнуло в голове, вильнуло хвостом и ускользнуло. Нет, не могу вспомнить.

— Я имею честь сделать вам весьма интересное предложение. — продолжал Каргопольский, не дождавшись от меня ответа.

А мне вдруг стало до того тоскливо, плохо и страшно, что в животе заныло. Я не могла понять почему, и не хотела думать об этом, копаться в своих ощущениях и искать причины. Я хотела одного — чтобы он исчез из моей гримерки.

— Но прежде, чем перейти к сути дела, я хотел бы соблюсти некоторые формальности.

Он извлек, как мне показалось, из рукава, плоскую коробочку, обтянутую потертым малиновым бархатом и сделал шаг ко мне. Я непроизвольно отшатнулась.

— Не в моих правилах чтить талант с помощью убитых растений. — продолжал он, ничуть не смутившись, — Предпочитаю произведения искусства.

Неуловимое движение пальцев, крышечка отскочила и изящный золотой браслет в виде двух льнущих друг к другу нарциссов заиграл бриллиантовыми искрами в ярком свете гримировальных ламп.

— Вы с ума сошли! Я не возьму. — прошептала я, не сводя глаз с искристых лепестков.

— Не будьте мещанкой. Это всего лишь цветы.

С суховатым стуком раскрытая коробочка легла на мой гримировальный столик.

Я смотрела на браслет, и не могла отделаться от ощущения, что это он смотрит на меня. Старинный, сразу видно. Тончайшая работа, камней на целое состояние, но… он был мне неприятен. Эти нарциссы словно принесли с кладбища.

— Уверяю вас, — вкрадчиво продолжал Каргопольский, — этот скромный презент ни к чему вас не обязывает. Это дар вашему таланту, а не вашей красоте.

Я подозрительно посмотрела на него.

Он учтиво кивнул.

— Не хочу. Заберите.— выговорила я хрипло. Прочистила горло и добавила тверже:

— Бриллиант — не мой камень.

Гость улыбнулся краешком рта и слегка пожал плечами.

— И не мой тоже.

Сделав над собой усилие, я захлопнула крышку и отодвинула от себя подношение. А Каргопольский словно ожидал такого развития событий.

— Вижу, вы не расположены к серьезному разговору. — произнес он сочувственно, — Вы блистательно отыграли премьеру. Вы молоды, талантливы, удачливы. Судьба вам благоволит… так вам кажется.

— Почему “кажется”? — вырвалось у меня.

— Потому что все может измениться в любой момент. — с готовностью откликнулся Каргопольский, — Сегодня. Сейчас. И было бы разумно хотя бы выслушать меня. Чтобы не пожалеть об упущенной возможности, когда Фортуна повернется к вам… спиной.

Он хихикнул.

— Выйдите из гримерной. — процедила я.

Он будто не расслышал. Стоял и смотрел на меня с мерзкой улыбкой.

— Мне позвать охрану?

Не переставая улыбаться, он учтиво поклонился.

— Не смею более злоупотреблять вашей любезностью. Благоволите сообщить, когда будете готовы продолжить нашу беседу. Смею вас заверить, госпожа Блаженная, вам не придется об этом жалеть.

Из кармана пиджака он достал золотую визитницу и аккуратно положил карточку поверх футляра. Золотистые цифры на угольно-черном поле. Номер телефона и ничего больше.

Продолжая держать меня на прицеле своих глаз, он отступил к двери.

— Заберите браслет. — потребовала я.

Каргопольский сделал сочувственную мину, чуть качнул головой.

— Не могу-с. Это ваш браслет. Пусть он напоминает вам о предстоящей встрече.

Церемонный, театральный поклон — и он вышел.

Пару секунд я сидела в оцепенении, тупо уставившись на дверь и пытаясь справиться с предчувствием неотвратимой беды.

“Он просто не в себе, этот Каргопольский, — уговаривала я себя, — “Благоволите… Смею заверить… Не могу-с…” Среди театралов такие встречаются. Вполне безобидные граждане, хотя и неприятные. Только вот что мне делать теперь с этим браслетом?

Дверь распахнулась от молодецкого пинка, заставив меня подскочить на стуле.

Булкин! Дорогой, любимый, невоспитанный Булкин возник на пороге. Физиономия его победно сияла, в одной руке он держал бутылку шампанского, в другой — два бокала. В первый раз за все время нашего знакомства я ему по-настоящему обрадовалась. Пока он ножкой прикрывал дверь, я быстренько смахнула в ящик стола футляр вместе с визиткой и взяла чистый ватный диск.

— Ну и глаза у тебя! — хихикнул он, — как у панды.

— Лей. — коротко скомандовала я.

На дураков не обижаются.

***

Через двадцать минут оживленная шампанским и полная решимости, я выгнала Булкина из гримерки и влезла в платье, купленное специально для сегодняшнего банкета.

Что это было за платье! Черное, струящееся, с открытыми плечами. Если бы женщина в таком платье попросила меня съесть мою пудру и запить мицелляркой, я не смогла бы ей отказать.

Дрожащими пальцами и я набила сообщение для Альберта :

“ Жду тебя в кармане.”

Бросила последний взгляд в зеркало на бледную женщину с растрепанными волосами и отчаяньем в глазах. И ринулась навстречу судьбе.

Каблуки моих туфель отстукивали что-то сбивчивое, как если бы вдребезги пьяный ударник вздумал сбацать мазурку на деревянном ящике.

И вот я в кармане. Так у нас в театре называется темный, глухой закуток возле правой кулисы. Обычно там громоздится отработанный реквизит и дежурят костюмеры, держа наготове платья для быстрого переодевания между сценами. Было темно, лишь слабый свет просачивался со стороны сцены.

По моим расчетам Альберт уже должен был там меня дожидаться. Сообщение мое он прочел, а от банкетного зала коротким путем идти не больше минуты. Но в кармане грустил лишь зеркальный столик из будуара леди Мильфорд, и черный кружевной пеньюар был наброшен на зеркало. Я сдернула пеньюар и швырнула его на пол. Зеркало превратилось в бездонный колодец, в котором маячил мой мрачный силуэт. Повеяло мускусом. Это от пеньюара. Регина даже на сцену тащит свой душный парфюм. Леди Мильфорд конечно не бюргерша, а особа королевских кровей и фаворитка герцога. Духами она безусловно пользовалась. Кельнской водой, Пармской фиалкой, чем там еще душились во времена Шиллера? Но кому, кроме меня есть до этого дело?

“Блаженная, ты не только сволочь, ты еще и зануда. Тебя только на сцене можно терпеть.” — сказал мне как-то мой однокурсник. Это он верно подметил. Я сама себя только на сцене могу терпеть.

Альберт прокрался бесшумно, как кот в темную кухню. Я ощутила его присутствие раньше, чем осознала, что он стоит за моей спиной. Я обернулась и мои руки взлетели к нему на плечи.

И сразу стало ясно — что-то не так. Я словно обняла бетонную плиту. Он вальяжным жестом, мягко, но решительно, снял мои руки с плеч, поцеловал левую, прохладно приобнял меня и коснулся губами моего лба.

—Умница. — сказал он чужим голосом. — Только сцену с миледи чуть пересиропила. Завтра все скажу на разборе полетов. А сейчас — быстренько за стол. Будем праздновать. — Он сделал движение, будто собирался уйти. Наверное Регина бродит где-то рядом. В его кармане зазвонил телефон.

— Да, дорогая!

Дорогая — это Регина. Значит нет ее поблизости. Значит неладное мне не померещилось.

— Сейчас иду.

Я дождалась, пока он даст отбой и взялась обеими руками за лацканы его пиджака.

— Ты сказал — после премьеры. — напомнила я.

— После премьеры… что?

— После премьеры — все. Ты скажешь Регине. Мы уедем из театра вместе.

— А… это… С-с-слушай… давай об этом завтра. Я устал. Ты устала. Все устали.

Он чуть отступил, но я крепко держала его за лацканы.

— Нет. Нет. Вчера было завтра. И позавчера. И месяц назад. Ты сказал — после премьеры точно. Сейчас.

Он взял мое лицо в ладони, прищемив прядь волос браслетом часов.

— Тина, Тина, Тина… — зашептал он мне на ухо, — Чертово имя! Меня затянуло в тебя, как в тину. Но что с тебя проку? Ты как персонаж из пьесы. Обворожительная, но не настоящая. Выдуманная.

Меня словно хлестнуло. Я вырвалась, отступила на шаг.

— А Регина? Она настоящая?

— О! Более чем. Она не просто настоящая, она из тех, кто создает реальность. И, надо сказать, весьма комфортную. Умеет нагреть место. — Что? Что ты сказал?

— Все. Я сказал — все.

Нет. Это не может быть правдой.

— Подожди… Ты же… Я… — я давилась словами, как горячей картошкой.

Он отцепил мои руки от своих лацканов.

— Твое место на сцене, девочка. Только там ты существуешь. Только там что-то из себя представляешь. Там и оставайся.

На моем лице легко читать. Должно быть сейчас на нем отразились мои намеренья. На моем платье не было лацканов и Альберт схватил меня за плечи, слегка встряхнул.

— Не смей. — сказал он жестко.

— Чего я не должна сметь?

— Ничего. Если хочешь остаться в театре.

***

Я брела вдоль кулис. Я сильно хромала на правую ногу — где-то в закоулках и потемках осталась шпилька моей новенькой туфли. Дрянь такая. Купила за бешеные деньги. Такая же фальшивка, как Альберт.

Этого не должно было случиться. Только не со мной.

Из трех китов успеха — талант, трудолюбие и удача — на первое место я всегда ставила трудолюбие. Талант и удача соперничали за серебро и бронзу в зависимости от обстоятельств.

Я поступила в театральный. До сих пор не понимаю, почему меня взяли.

“ Сутулая, косолапая, голос не летит… но что-то в ней есть… ” — подслушала я через дверь, за которой шло обсуждение абитуриентов. Это было обо мне. Меня взяли. Мне, девочке, избегающей зеркал, это казалось сказкой.

Я отвоевывала сантиметр за сантиметром у своего тусклого голоса, у косолапых ног, у сутулой спины. Я понимала, что судьба выдала мне кредит на астрономическую сумму и пахала как двенадцать лошадей, чтобы выплатить его с процентами. Я с блеском отыграла дипломник и получила красную книжечку, где черным по белому стояло: “Актриса драматического театра и кино.” Я победила сама себя.

Мне нельзя по-другому. Я не имею права на шаг не в ту сторону.

И вот Альберт, сорокалетний, женатый, красивый и гениальный стал камнем, обходя который, я сбилась с пути.

Чудным майским вечером, случайно, от нечего делать он забрел на наш дипломник. После спектакля он подошел ко мне и предложил роль в своей новой постановке в театре “Тет-а-тет”.

Я никогда не слышала об этом смешном театре. Но это шанс — говорила я себе. Когда удача плывет к тебе в руки, отвернуться от нее в гордом расчете на свой талант будет черной неблагодарностью судьбе. Еще не настало время отказываться от ее скромных подарков. Сейчас надо с благодарностью принимать все, что она дает — убеждала я себя. Это синица в руках — лукавила я, прекрасно понимая, что не в синице дело.

Альберт… Я теряла способность соображать от его взгляда, от звука его голоса, от его аромата. Даже если бы он предложил мне мыть полы в театре всю оставшуюся жизнь — я нашла бы причину, чтобы согласиться.

Но не все было так просто — мне предстояло еще пройти фейс-контроль примы, а по совместительству супруги режиссера и сестры главного мецената театра.

Регина… Эта старая перечница играла Леди Мильфорд — роль моей мечты. И мужчина моей мечты был не просто у нее под каблуком, а как бабочка на булавку насажен на шпильку ее дорогущей туфли. Но этого я пока не знала.

Я оделась как можно скромнее — джинсы, черная водолазка. Усмирила волосы. Жена режиссера должна убедиться, что я ей не соперница.

— Альберт Леонидович видел тебя на сцене и считает, что ты справишься с ролью Луизы. — процедила Регина, подозрительно прищурившись.

Я скромно потупила глазки и чуть склонила голову — Луиза сделала бы именно так.

— Но я… — продолжала Регина, — я тебя не видела. Я доверяю своему мужу в вопросе подбора актеров, но за тобой буду наблюдать. Ты не подходишь по фактуре. Ты жесткая. Нежности, что ли, тебе не хватает, воздушности… Пока репетируешь Луизу во втором составе. Там посмотрим.

Я еще ниже склонила голову чтобы скрыть мою радость.

Мне казалось, что Регина мигом догадается по моим сияющим глазам, что я по уши влюбилась в режиссера, который по досадному недоразумению оказался ее мужем.

***

Итак, я брела вдоль кулис, ведя захватывающий диалог с голосом разума.

— Не лезь на банкет, дура. — твердил он мне. — Ты проиграла сражение, не проиграй войну! Поезжай домой. Поплачь, напейся, выспись. Завтра все будет по-другому.

— Молчи, дурак! — мысленно огрызалась я. — Я всегда тебя слушалась и была уверена, что ты меня не подведешь. Но ты осрамился. Нет тебе больше доверия.

— Да, осрамился! — парировал голос как ни в чем не бывало. — И что? Решила последовать моему примеру?

— Да пошел ты! — ответила я ему вслух, входя в банкетный зал.

Все обернулись ко мне. Через секунду раздался смех и аплодисменты. Секунду подумав, я сбросила туфли. Босиком можно сохранить достоинство, на одном каблуке — нет. Подошла к столу, схватила бокал стоящий перед Альбертом и выплеснула из него шампанское, облив кое-кого из труппы.

— С ума сошла?

— Немножко. Имею право. Сегодня особенный день!

Все смотрели на меня. Кроме Альберта. Его глаза были прикованы к блестящей вилке, на которую он сосредоточенно нанизывал зеленые горошинки. В гробовой тишине я схватила бутылку шампанского, налила себе полный бокал. Разумеется, через край. Опять кого-то облила. И запрыгнула на стол, сопровождаемая всеобщим “Ах!”

— Всех с премьерой! — громко сказала я и сделала глоток. Слишком большой глоток. Поперхнулась, закашлялась. Краем глаза я видела, как шепчутся вокруг, видела грозный взгляд Регины, брошенный на Альберта, его фальшиво-недоуменный ответный взгляд. Но меня несло.

Я уже не смогу обратить все в шутку, даже если очень захочу. Почему все молчат? Почему никто не сдернет меня со стола?

— Я… как это говорится… имею честь сообщить вам радостную новость. Мой любовник только что сделал мне предложение. Правда, Альберт? Извини, Регина, сегодня не твой день. И не твой год. И мужчина не твой.

Что было дальше, я помню урывками. Чьи-то руки пытаются меня схватить и стащить со стола, а я с визгом уворачиваюсь. Помню, как вылила шампанское из своего бокала на голову Альберту. Помню крики — “Она рехнулась! Она все врет!” Помню, как летели на пол тарелки, бокалы… Кто-то смеялся, кто-то вскрикивал. Но я чувствовала, что публике нравилось происходящее. Эти насквозь фальшивые люди, даже вне сцены привыкшие к вызубренным ролям, жадно глотали мои настоящие эмоции, как сидящие в душной комнате глотают струю воздуха из выбитого ветром окна.

***

Утро.

Сообщение от Альберта: “Надеюсь, ты понимаешь, что это конец.”

И еще одно — от Мишки Булкина.

“ В театре кошмар. Лучше не приходи сегодня, я вечером заеду. Это было грандиозно! ”

Мой верный друг-стервятник. Он мне сочувствует, но в каждом слове его сообщения светится плохо скрываемый восторг — он обожает скандалы.

Нет, дружочек, не заедешь ты ко мне вечером. Где ж ты был вчера, когда твоя помощь была необходима? И в театр я приду. Я не из тех, кто забивается в нору, поджав хвост. Я сумею уйти красиво.

***

Просить прощения у Регины за интрижку с ее мужем — идиотизм. А вот за безобразное поведение и испорченный банкет порядочные люди извиняются. И вот, отбивая от себя косые взгляды — жадные, сочувствующие, злорадные, — я шагаю по коридору к Регининому кабинету. Вошла без стука.

Регина молча проследила, как я прошла через кабинет и села в кресло по другую сторону ее стола.

— Прошу прощенья за вчерашнее, Регина Владиславовна. — сказала я, глядя ей в глаза. — Я не должна была вести себя подобным образом.

Регина выдержала паузу, будто дожидаясь продолжения. Не дождавшись, она бросила:

— Ты уволена.

Я знала, что так будет. Я была даже не против. Мне было стыдно за мое вчерашнее поведение и нового скандала я не хотела. Я потеряла интерес к этой истории в тот момент, когда поняла, какой дрянью оказался мой возлюбленный.

Но Регинин пренебрежительный тон, жест, которым она отбросила прядь волос от лица, то, как безразлично она опустила глаза в дрянной глянец, распластанный перед ней, всколыхнуло во мне всю желчь.

— Ясно. Ну так вот вам мое “до свиданья”. — сказала я спокойно, хотя внутри у меня все дрожало.

— Ваш театр — дерьмо собачье. Хотя, какой вы театр… У вас тут драмкружок при маникюрном салоне. Вам на перекурах интересней, чем на репетициях. У вас все мысли об очередном уколе ботокса и о том, кто с кем спит. Да ладно бы только это! Вы же играть не умеете! Вы передвигаетесь по мизансценам и произносите текст с заученными интонациями. Чего-то пыжитесь, кривляетесь, Шиллера играете. Какой вам Шиллер? Вам Васю Пупкина доверить нельзя. Потому что все вы тут… Очень. Хреновые. Актеры.

Зачем я это несла? Ну зачем?

Регина не останавливала меня и выражение ее лица не менялось. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что она стойкая и хладнокровная и держит лицо, как самурай. Но я-то знаю, что это из-за ботокса.

— Можешь проститься с профессией. — хрипло произнесла Регина, дождавшись, пока я выдохнусь, — Тебя не возьмут ни в один театр. Даже аниматором тебе работать не придется. Я лично об этом позабочусь.А если я хотя бы заподозрю, что ты продолжаешь лезть к моему мужу…

— То что?

— Вылетишь из Москвы, как пробка из бутылки.

***

Я возвращалась из театра будто с кладбища.

Дома меня ждал ворох цветов — это мне вчера надарили. Мои первые и последние цветы. Да, еще эти нарциссы… Я так и не сняла браслет со вчерашнего вечера. Забыла.

Я плюхнулась на диван, подобрав ноги, будто хвост поджала.

В этой милой моему сердцу квартирке на уютной Московской улочке мне можно жить еще месяц — пока хватит депозита. Денег, что выдадут мне в театре (если выдадут), хватит исключительно на то, чтобы не помереть с голоду за этот месяц. И в этот же месяц я должна найти работу. Не по специальности. Кем я смогу стать? Официанткой в обжорке? Поломойкой? Беби-ситтером? Без профессии я просто сожру сама себя, сойду с ума раньше, чем умру с голоду. Вопрос времени, причем недолгого.

За целый год моей жизни в этой квартире я не успела обрасти вещами. Некогда было. Из родного Питера я привезла только бабушкину фотографию. Все собиралась вставить ее в рамочку, да так и не нашла подходящей. Теперь я достала фотографию из блокнота, который мне подарила бабушка при последней встрече. Чтобы записывать впечатления дня — так она сказала. Блокнот остался чистым — слишком много было впечатлений, чтобы их записывать.

Я держала фотографию в руках и всматривалась в бабушкино лицо, будто ждала от нее подсказки. Бабушка на фотографии смеялась. А я не могла даже улыбнуться в ответ.

— Что мне делать? — спросила я у фотографии, — Что мне делать… что делать, — бормотала я, как заклинание, — ну подскажи, что мне делать?

Телефонный звонок прервал мою сомнительную медитацию.

Булкин, черт его раздери! Эта гадюка обещала подползти сегодня к вечеру. Полная решимости послать его подальше, я дотянулась до телефона.

— Да!

— Тинусь… — послышался гнусавый от слез голос моей давней подружки, одноклассницы Таты.

— Татусь… — вздохнула я.

— У него кто-то есть! — зарыдала Татка, — Он себе бабу заве-е-е-л!

— Чем тебе помочь? — спросила я. Мы с ней обходились без лишних слов и держаний за ручку. Просто прибегали на помощь друг дружке по первому писку.

— Может мне кажется? Может все не так страшно? Как думаешь? — шмыгала носом Татка.

Я молчу. Думать тут нечего. Ей не кажется. Таткин муж — тот еще котяра. Вдобавок врун, каких мало. Страшно ли это? Ну… кому как. Мне это кажется полной фигней по сравнению с моей катастрофой.

— Думаю, никуда он от тебя не денется.

Я не лукавлю, я действительно так думаю.

— Я с ним разведусь… — гнусавит Татка, — я так больше не могу.

— Уверена?

— Не знаю… Тинусь, а может погадаешь?

Я бесшумно вздыхаю и возвожу глаза к потолку. За годы нашей с ней дружбы, я много раз брякала наобум свои прогнозы о ее очередной вечной любви и каждый раз каким-то чудом попадала в десятку. Даже когда я перебралась в Москву, она звонила мне по видеосвязи и я играла с ней в гадалку. Как теперь откажешь?

Я молчу и смотрю на бабушку. Она улыбается мне. Правый глаз у нее сощурен чуточку больше левого и мне кажется, что бабушка мне подмигивает. А может это ответ? Может уже настало время? А, бабуль?

— Тин… погадай, а? Погадаешь? — канючит Татка.

— Ладно. — вздохнула я, — Через пару дней. Я возвращаюсь домой.

Глава 3. "Он оставил мне гонорар, чтобы не оставлять выбора."

— Вы меня помните? Борис Павлович Каргопольский. — медленно произносит мой незванный гость. Разумеется, я помню. Не каждый день к тебе в гримерку вламываются дарители бриллиантовых браслетов. Но мне кажется, наше знакомство случилось много раньше. Будто мы виделись с ним когда-то. В прошлой жизни? В детстве? Или я видела его во сне и фамилию его слышала там же… Не могу вспомнить. Словно дверь в голове захлопывается, когда я пытаюсь об этом думать.

А Каргопольский тем временем протягивает руку через стол и мне ничего не остается, как пожать прохладную и влажную ладонь. Б-р-р-р!

С трудом преодолевая желание вытереть руку о бархатную обивку кресла, я натянуто улыбаюсь.

— Я вас помню.

Обычно я любезна и дружелюбна даже с несимпатичными мне посетителями. А Каргопольского хочется оскорбить и выгнать вон. Он мне неприятен. Рядом с ним я чувствую себя как возле открытой розетки — нельзя, опасно, но так и тянет сунуть туда пальцы.

Опустив подбородок на руки, сложенные домиком, он гипнотизирует меня своими черными дырами, явно наслаждаясь моим смятением.

Пока я придумывала какую-нибудь вежливую гадость, он опередил меня:

— Как все изменилось, м-м-м?

Я промолчала. Терпеть не могу подтверждать очевидное.

— Забавная штука жизнь! Еще вчера ты на коне, и рука твоя крепко держит поводья… и вдруг — небольшой камешек на дороге… хлоп! И ты в канаве. И мир понесся дальше, и все, что ты можешь — швырнуть ком грязи ему вслед. — философствовал он, прожигая меня глазами.

— У вас ко мне какое-то дело? Жена изменяет? — подчеркнуто вежливо поинтересовалась я.

— Жена? Вот уже много лет, как она лишена возможности изменять кому бы то ни было. — равнодушно произнес он.

— Извините.

— Не стоит. Я сам виноват. У меня не так много времени, предлагаю не тратить его на обмен колкостями.

И снова пауза. Я вдруг почувствовала себя гостем в собственном кабинете. Бабушкина колода Таро — мой спасательный круг — лежит передо мной на столе, а я не в состоянии протянуть к ней руку. Вдобавок у меня противно затянуло мышцу где-то глубоко в спине, а я почему-то не могла пошевелиться и изменить положение.

Я тихо паниковала, а мой посетитель, казалось, чувствовал себя все более уверенно. Я могла поклясться, что он знает все обо мне, даже про мышцу в спине знает. И ждет, что я начну говорить. Ну уж нет! Не дождешься.

Я сделала над собой усилие, повозилась в кресле, убедилась в том, что мое тело все еще мое, положила ногу на ногу, руки скрестила на груди. Мышцу в спине отпустило. А Каргопольский словно того и дожидался.

Он подался вперед и облокотился о край стола:

— Я хочу ангажировать к себе на службу одного человека. И мне было бы желательно знать, есть ли у этого начинания… — он приостановился и поднял глаза к потолку, словно выискивая в памяти подходящее слово, — … перспектива! Да, перспектива. И что меня ждет в случае, если этот человек примет мое предложение.

Он смотрел на меня, не мигая и улыбался этой своей фирменной кривой улыбочкой. Что за дурацкая игра? Ясно же как день, что речь идет обо мне. Я сгребла одеревеневшей рукой бабушкину колоду, перемешала. Одна карта выпала из колоды, скользнула на пол.

— Выпавшие карты тоже следует учитывать. — подсказал мне Каргопольский. Вот наглец!

Я подняла карту, положила на стол.

— Восьмерка жезлов… — заметил он, мельком глянув на карту, — …советует принимать решения без промедления. Поправьте меня, если я ошибаюсь.

— Все верно.

— Кладите карту. — скомандовал он.

Я повиновалась. Как он это делает?

— Семерка кубков.

— Хм. Мечтания и заблуждения. — нахмурился Каргопольский, — Нельзя забывать об иллюзорности этого мира. То, что кажется нам прочным и незыблемым, может рухнуть в одночасье, и дай нам бог выбраться из-под обломков наших воздушных замков. Чем дольше избегать прозрения, тем тяжелее последствия. Вам это должно быть хорошо известно.

— Я что-то не понимаю, кто здесь кому гадает… — процедила я сквозь зубы и хлопнула об стол следующей картой. — Принц Мечей. Вы не в состоянии сделать правильный выбор.

— Почему?

— Вам виднее. Может информации не хватает. Может боитесь. А может вам приходится выбирать из двух зол. Так или иначе, вы не знаете, как поступить. Ни на что не можете решиться.

Мне доставляло удовольствие говорить ему гадости.

— Позвольте, я сам себе вытяну карту!

— Думаете, вам это поможет? Хорошо, тяните.

Моя растерянность и злость вдруг сменились веселым азартом. Я протянула ему колоду, он вытащил карту, положил на стол.

— Принц Жезлов. Что скажет Дельфийский оракул?

— Оракул думает, что один человек очень хочет над всеми доминировать и все контролировать, — отчеканила я, глядя на него в упор, — Этот человек так упивается своей властью, что не всегда следует голосу разума. Он несется вперед и уверен, что крепко держит вожжи в руках. Но, как сказал один мой знакомый, маленького камешка на дороге иногда бывает достаточно, чтобы свернуть шею.

— Ну и нагнали вы, милочка, жути! — Каргопольского, похоже, тоже забавляло происходящее. В нем вдруг появилось что-то мальчишеское — щеки порозовели, волосы растрепались, глаза заблестели. Это, наверное, Принц Жезлов так на него подействовал.

— Эта карта может символизировать взросление, переход на новый уровень. — разглагольствовал он, — Возможность разобраться в себе и сделать верный выбор.

— Интересно, откуда вам это известно? — поинтересовалась я, тасуя колоду.

— Поживите с мое, еще не то узнаете. — немного помолчав, ответил Каргопольский.

— Ну, так или иначе, Принц Жезлов советует вам притормозить и разобраться в своих желаниях. Нужно хорошенько взвесить все “за” и “против” и только после этого действовать.

— Я обдумаю его совет. — пообещал Каргопольский, — И все-таки, мой главный вопрос: будет ли иметь успех мое начинание? Имею ли я шанс получить согласие нужного мне человека?

— Девятка Жезлов. Добрый знак. У вашей ситуации хороший потенциал. — была вынуждена я признать. Подходящий момент для реализации планов. Но все-таки… — я энергично перетасовала колоду. — Узнаем, каков будет исход дела.

— Семерка жезлов. Опасность. — задумчиво произнес Каргопольский.

— И, возможно, серьезная! — подхватила я, — Завистники и недоброжелатели что-то замышляют.

— Но если нам с вами завидуют, значит мы изначально в выигрышном положении! Прямо успех нам не обещают, но шансы хорошие.

— Нам с вами? — притворно удивилась я, — Когда это мы успели объединиться?

— Мы с вами гадаем о нашем общем будущем, вы же не станете делать вид, что не понимаете этого. Семерка жезлов призывает нас идти до конца и ни в коем случае не сдаваться. Шансы на победу велики.

— Слушайте, может хватит? — спросила я и припечатала колоду к столу.

— Да мы, кажется, закончили. — он тщательно пригладил шевелюру и вальяжно откинулся на спинку кресла. — Мне понравилось то, что я увидел и услышал. Звучит обнадеживающе.

— Ну… Как сказать. Я бы на вашем месте трижды подумала.

— Я имел в виду не совсем это. Я ведь пришел не за раскладом, а за тем, кто раскладывает. Вы азартны, хорошо соображаете и вы очень артистичны. Думаю вам это известно. Тем вы и держитесь на плаву. Ваши познания Таро весьма… схематичны.

Я почувствовала, как краска заливает мое лицо.

— Простите, если обидел, — он прижал холеную руку к тому месту, где у людей бывает сердце, — Увидев вас на сцене год назад, я понял, что вам не место в том болоте… — он сделал небрежный жест куда-то себе за плечо, — …но видеть вас в этом цирке шапито… — еще один небрежный жест, на этот раз в сторону моего рабочего стола, — …не менее прискорбно.

Не столько его слова, сколько этот жест и пренебрежительный тон всколыхнули во мне всю желчь. Я создавала это пространство с любовью и приложила немалые усилия, чтобы создать достойные, как мне казалось, декорации.

— Я так понимаю, что встреча наша подошла к концу, — надменно проговорила я, поднимаясь с кресла, — была рада помочь.

— Вы слышали что-нибудь об усадьбе “Вороний приют?”— спросил он, не двигаясь с места.

Я вытаращила на него глаза. Слышала ли я о “Вороньем приюте”? Да я, можно сказать, выросла в нем! Остов разрушенной часовни был виден из окна моей комнаты в старом бабушкином доме.

Игнорируя строжайший бабушкин запрет, я пробиралась в заброшенную усадьбу, бродила по обломкам наборного паркета, ловила свое отражение в осколках зеркал и представляла себя роскошно одетой дамой 19 века, какой-нибудь графиней, приглашенной на бал.

А усадьба умирала. Местные жители растаскивали кирпич из ограды, а мы с друзьями обрывали яблоки с замшелых яблонь — чудом уцелевших старожилов графского сада.

— Что-нибудь слышала. — усмехнулась я, — я выросла в тех местах. Дом моей бабушки был в Воронине. Буквально в двух шагах от усадьбы. Я приезжала к ней на лето, до тех пор пока… — я осеклась.

Он смотрел на меня выжидательно. А я молчала. Не его это дело.

— Я слукавил, задавая вам этот вопрос. Я имел честь быть знакомым с вашей бабушкой. И о трагедии мне известно. Примите соболезнования.

Я молча кивнула.

— Серафима Андреевна никогда не упоминала обо мне? — как бы между делом поинтересовался Каргопольский.

— Никогда.

Он едва заметно прищурился. Мне вдруг показалось, что он мне не верит.

— Что вы так смотрите? Честное слово, я о вас от нее не слышала.

— Я вам верю. Но странно… Что ж, возможно ваша бабушка мне не симпатизировала.

— Почему вы так думаете?

— Таких, как я не любят в небольших городках. Приехал деньгами трясти!

— Бабушку бы это не смутило, уж поверьте. Она судила людей по поступкам, а не по деньгам. Может, у нее была другая причина не упоминать о вас?

Каргопольский помедлил с ответом.

— Она была необычной женщиной. — произнес он задумчиво. — Ее до сих пор вспоминают с любовью и благодарностью.

— Но… если вы знали мою бабушку, зачем спрашивать меня, знаю ли я “Вороний приют?” — осенило меня.

— Чуточку терпения и вы все поймете. Я не случайно спросил вас о “Вороньем приюте”. Едва ли вам известно, что произошло с усадьбой после того, как вы покинули эти места.

— Почему же? Знаю. Слышала. За нее долго сражались министерство культуры и академия наук. А потом его вроде выкупил какой-то богатенький Буратино. Говорили, он отвалил обеим конторам по такой сумме, что они успокоились и помирились.

Моя версия событий позабавила Бориса Павловича, он захихикал.

— Буратино… Можно и так сказать. — согласился он, отсмеявшись. — Хотя мне на память приходит… хи-хи… другой литературный герой… Так или иначе, — посерьезнел он, — я и есть тот самый… Буратино.

— Вы?

— Постойте-ка… Каргопольский… Я вспомнила! Ведь это фамилия владельца усадьбы! Неужели вы…

— Его пра-пра-пра… Потомок. Наше семейство было вынуждено бежать заграницу во время революции. Вернуть к жизни родовое гнездо было мечтой нескольких поколений нашей семьи. И вот я ее осуществил. Но главное — театр. Вы знаете, что в усадьбе в девятнадцатом веке был театр? Жемчужина “Вороньего приюта”

Я вспомнила полуразрушенное здание, сгнившие подмостки, останки амфитеатра…

— Крепостной. — сурово уточнила я, — Слышала.

— Он восстановлен! — с гордостью объявил Каргопольский, ничуть не смущенный моим укоризненным взглядом, — И ваш покорный слуга — его режиссер, директор и меценат. — он важно поклонился.

— По старинным рисункам, по материалам местного музея, буквально по крупицам нам удалось воссоздать интерьеры, зрительный зал, сцену. Местные умельцы сумели реконструировать машинерию — двести лет назад театр был передовым в техническом смысле. А костюмерная… Большой театр позавидует. Наша портниха — гений. Моцарт швейной машинки! А какие актеры! Талантливые, яркие ребята, одержимые профессией. Грандиозные планы. Потрясающий репертуар.

Он перевел дух и принялся приводить в порядок растрепавшуюся шевелюру. И снова, как тогда, год назад, под волосами мелькнул вдавленный шрам. И снова я замерла, пытаясь ухватить смутное, детское воспоминание. Где я видела этот шрам? У кого?

Каргопольский перехватил мой взгляд, смахнул прядь волос себе на лоб.

— Итак. Мое к вам предложение. Что вы скажете о том, чтобы вернуться в профессию? Я ведь знаю о ваших злоключениях… О вашем триумфальном выступлении в том, с позволения сказать, коллективе… — он поморщился, — И о волчьем билете знаю. А ведь я видел вас на сцене. Я понимаю, чего вы стоите. Тем печальнее мне видеть одаренную актрису в столь убогих декорациях. Ваше место на сцене, а не в этом цыганском шатре. — он брезгливо оглядел мой кабинет.

Я насупилась.

— Работаю как могу. — отрезала я.

— Вы можете не так.

Он полез в портфель. Передо мной легла увесистая папка, на первой странице надпись “Опасные связи”

— Уверен, вы с блеском сыграете маркизу де Мертей.

— Мертей… — тут я прочувствовала, что означает выражение “в зобу дыханье сперло”.

— Репетиции уже идут. Не хватает только вас.

Маркиза де Мертей… Я бредила этой ролью, она мне до сих пор снится по ночам. После всего, что случилось со мной я сыграю ее совсем по-другому, чем могла бы пять лет назад, я доросла до нее. Внутри у меня все дрожало от радости. Но…

В голове моей воцарился страшный сумбур. Вроде все получается гладко, но почему у меня такое чувство, что он чего-то не договаривает? И я не могу вывести его на чистую воду, потому что даже не знаю, за какую ниточку уцепиться.

— Подождите, подождите… А год назад? Вы уже тогда хотели пригласить меня?

— Точно так. Но вы не пожелали со мной говорить. Я понял — не время.

— Вы знали бабушку, — гнула я свое, — значит… значит в прошлом году вы уже знали кто я? Вы искали меня?

Он замялся.

— И да и нет. Мы искали интересную актрису подходящей фактуры. И вот я вижу яркий талант на сцене очень плохого театра. Открываю программку чтобы узнать имя. И вдруг такое совпадение! Актриса, которая практически выросла в моем театре. Да еще и внучка безмерно уважаемой мною женщины. Поверьте, Тина, не стоит искать подвоха там, где его нет.

— И как вы меня нашли? Я в черном списке. Меня даже актерские агентства поудаляли из баз.

— Не все актерские агентства настолько педантичны. — уклончиво ответил он. Разыскать вас оказалось непросто. Но за вас стоило побороться.

“ — Мутный тип этот Каргопольский, не находишь? “ — поинтересовался голос разума.

“— О! Умник проснулся! Ты где был, когда я на стол лезла?”

“— Давай забудем прошлое. Станем снова друзьями. Я ж за тебя волнуюсь!”

“ — А у меня теперь новое правило: послушай голос разума и сделай наоборот.”

“ Дурочка ты все-таки. Я, какой-никакой, а голос разума. Рассоришься ты со мной, и что потом?”

— И что потом? — машинально повторила я вслух его последнюю реплику.

— Потом? если все сложится удачно — получите новую роль. Сможете остаться в труппе. Ну а… если не захотите — мало ли что… я смогу замолвить за вас словечко. — он показал глазами вверх, — У меня хорошие связи в минкульте. Достаточно прочные, чтобы аннулировать ваш волчий билет.

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— А зрители? трепыхалась я, —Ни за что не поверю, что местные станут смотреть классику.

— Тут вы почти правы. Но мы и с этим справились. Главное здание усадьбы переделано в апарт-отель. Там сдаются помещения для всяких… коворкингов, ретритов, семинаров, конференций. Мы уверены, в зрителях недостатка не будет. А местные — это дело времени. Подтянутся.

— “Не было ни гроша, да вдруг алтын”... — пробормотала я, машинально.

— Итак. — важно произнес Каргопольский, — Вы сможете на какое-то время приостановить вашу… практику и быть на репетиции в понедельник в 11 утра?

В его голосе вдруг прозвучали властные, хозяйские нотки. Почему он уверен, что я соглашусь? Или у меня на лбу написано, что я готова на все, лишь бы снова вдохнуть пыль кулис?

— Смогу. Пару дней дадите?

— Боюсь только пара дней у вас и есть. А мое время почти закончилось — он бросил взгляд на часы, — Я так понимаю, мы договорились?

Он протянул мне руку через стол. Помедлив пару секунд, я энергично ее встряхнула. На этот раз она не показалась мне липкой и холодной.

— Доберетесь сами, или вам потребуется… трансфер? — деловито поинтересовался Каргопольский.

— Доберусь. У меня машина.

— Вам будет подготовлена комната в актерском флигеле. Или вы предпочтете жить… в вашем родовом гнезде?

— Нет. Нет. Лучше во флигеле.

— Как пожелаете. Ждем вас в воскресенье.

Он направился было к двери, но остановился на полдороге, обернулся ко мне.

— Забыл спросить… Приходилось ли вам слышать о Марфе Сапожниковой?

— О ком?

— О крепостной актрисе, которую якобы замуровали где-то в здании театра.

— А-а-а… припоминаю. Так говорили нам, детям, чтобы мы держались подальше от развалин и не посворачивали себе шеи.

— Марфа была великой актрисой, хоть и из крепостных. Слухи сопровождают таких людей, как свита короля. Слухи… Со временем они обрастают подробностями, превращаются в страшные истории, потом легенды и начинают жить собственной жизнью. Надеюсь, вас не пугают подобные истории?

— Детские страшилки о привидениях? — фыркнула я, — Очень странный вопрос.

— Вы, возможно, еще не раз услышите о Марфе. Надеюсь, эти слухи вас не обеспокоят. Пока я жив, вас ожидают лишь приятные подарки судьбы. Надеюсь и впоследствии тоже.

— Подарки! — воскликнула я, — Как я могла забыть? Вот голова дырявая!

Я быстро встала, подошла к старинной конторке, распахнула секретер. Порывшись в нем, я выудила футляр малинового бархата.

— Заберите ваш браслет.

— Это ваш браслет. — спокойно ответил Каргопольский, — я не имею привычки хранить у себя чужие украшения.

Он отвесил свой фирменный старомодный поклон и быстро вышел, оставив меня в полном замешательстве

Я не сразу заметила черный конверт, оставленный Каргопольским посреди разбросанных карт.

Сумма в конверте значительно превосходила предполагаемые дорожные расходы и даже для аванса казалась великоватой.

Похоже, он оставил мне гонорар, чтобы не оставлять выбора.

Глава 4. "Воронiй прiютъ"

Это случилось в четверг. А в воскресенье утром я уже гнала по трассе Черную Каракатицу — мою смешную машинку, купленную на честно заработанные неправедным трудом гонорары.

Пары дней мне хватило едва-едва. Несколько моих постоянных клиенток расстроились от того, что их болтливая феечка собирается упорхнуть. Но я-то понимала, что без меня в их жизни ничто не может по-настоящему измениться, поэтому была за них спокойна. Клятвенно пообещала, что буду с ними на связи, если понадоблюсь, сделала подарочный расклад для каждой напоследок — и я свободна.

Надо сказать, что все это время мой внутренний голос нудел мне в ухо, что подозрительная какая-то выходит история. Нормальный человек не станет настойчиво предлагать ангажемент никому не известной актрисе, да еще и обладательнице волчьего билета. Значит Каргопольский — ненормальный. А связываться с ненормальными опасно для здоровья, дураку ясно.

Рациональное зерно в его рассуждениях было, но я отмахивалась от него, как лошадь от слепня.

Тоска по сцене пересилила голос рассудка.

Для успокоения этого зануды я прямо в утро отъезда наугад вытянула карту из бабушкиной колоды.

“ — Вот, смотри, Фома неверующий. Колесница. Значит путешествие. Переезд. Я уверенно управляю своей жизнью. Понял?

— Шею свернуть не боишься?

— Надеюсь, тебя укачает в дороге.”

Прощальный взгляд на окна моей квартиры — и Черная Каракатица несет меня в неведомые дали, точнее, в места моего детства.

Я рассчитывала приехать в “Вороний приют” засветло, чтобы не с корабля на бал. Чтобы осмотреться, отдохнуть, хорошенько выспаться и в 11 утра понедельника явиться на репетицию.

Но эти планы постигла та же участь, что и прочие мои попытки быть рациональной. На полдороге я пробила колесо. Самостоятельно ставить запаску не рискнула, а Всеведущий Поисковик сообщил, что ближайший шиномонтаж в двадцати километрах. Чертыхнувшись, я подкачала колесо и черепашьим шагом поплелась до мастерской. Пару раз мне пришлось останавливиться, чтобы снова подкачать колесо.

Пока добрые ангелы в комбинезонах приводили в порядок Каракатицу, я поняла, что зверски проголодалась. Мысль о придорожной забегаловке я решительно отмела — я барышня осторожная, подозрительная, рисковать здоровьем не люблю. Голос посоветовал мне пообедать пышками, ими не отравишься. Хм… Бывают и у него минуты просветления.

В очереди за пышками растаяли сорок минут.

Еще раз я остановилась, когда сообразила, что ближайшая заправка — возможно, последнее место, где я смогу разжиться кофе. Пришлось туда зарулить и наполнить термос. И заправиться, раз уж я на заправке.

Ну и бутерброд съесть, чтоб два раза не вставать.

Когда впереди замаячил долгожданный поворот на Воронин, ближайший к усадьбе городок, уже почти стемнело.

Я вдруг почувствовала усталость, такую, что хоть тормози и засыпай на руле. Так дело не пойдет.

Я остановилась у обочины, приложилась к термосу. Не помогло. Я прошлась взад-вперед по шоссе, энергично размахивая руками и поднимая колени.Похлопала себя по щекам. Помассировала уши. Можно было еще постучать головой о дерево, с которого на меня таращилась одинокая ворона, но я решила воздержаться. Тем временем посыпался мелкий дождь.

— Ну, давай, зайчик, последний рывок! Километров тридцать осталось.

Я села за руль, включила радио. Мне сейчас был нужен хороший джаз — под него заснуть сложно. Но даже радиостанции сегодня сговорились против меня — вместо бодрящих джазовых септим мне досталось нежное “My funny Valentine”.

Переключать рука не поднялась. Я ехала по пустой дороге в приятной компании Чета Бэйкера и тихонько подпевала.

У бабушки была пластинка с этой песней. Иногда, после особенно напряженного дня она ставила ее на проигрыватель, вытягивалась в своем любимом кресле, закрывала глаза и, по ее выражению, смывала музыкой энергетическую грязь. Иногда она мурлыкала себе под нос, так же как я сейчас. Я хорошо помню эту картину. Она встает передо мной, стоит мне закрыть глаза…

Бабушка сидит удобно и расслабленно, ее руки в старинных кольцах отдыхают на подлокотниках, мягкий свет лампы с белым абажуром размывает резкие черты. Уютная, милая картинка, но что-то в ней не так, и я никак не могу понять, что. Кресло… у нас такого не было. Да это и не кресло вовсе, а инвалидная коляска с блестящими колесами. Откуда? У нас никто никогда…

— Тина, проснись! — вдруг кричит бабушка, резко обернувшись ко мне.

Я вздрагиваю и бью по тормозам в тот самый момент, когда темная тень бросается мне под колеса. Удар!

“...Stay, little Valentine, sta-a-a-a-y…”

Я выворачиваю руль насколько могу, меня несет по мокрому шоссе под соло трубы, я уже ничего не понимаю, ничего не контролирую.

…” each day… is Valentine day…” Труба плавно затихает, переходит на шепот и умолкает в тот самый миг, когда я снова слышу удар и звон битого стекла.

Я жива. Я врезалась в столб. Я сбила человека.

С трудом выпутываюсь из ремня безопасности, выползаю из машины. Меня колотит дрожь. Живой? В ушах противно пищит, мне кажется, я слышу эхо трубы.

Обвожу взглядом пустую дорогу. Меня качает. Где он? Улетел в канаву? Пересекаю шоссе. В кювете никого. Неужели он мне приснился? Но я же видела его. Я почувствовала удар. Или не было ничего? Мой мозг создал этот фантом, чтобы разбудить меня? Я ведь проснулась на встречной полосе. Чудо, что дорога пуста.

Бабушка… Она явилась с того света и спасла мне жизнь.

Больше всего на мне сейчас хочется сесть и зареветь. Но такой роскоши я себе позволить не могу. Надо что-то делать. А что делают в таких случаях?

Нетвердой походкой я подошла к Каракатице. Левый бок ободран, задняя левая фара осыпалось. Как меня так закрутило? Но встреча с фонарным столбом могла закончиться гораздо печальнее. Повезло.

Надо, наверное, куда-то позвонить, кого-то вызвать. Содержимое моей сумке оказалось рассредоточено по салону. Сколько раз я давала себе клятву застегивать молнию! Я побросала в сумку то, что под руку попалось. Где телефон? Наверняка улетел под какое-нибудь кресло, я потом его найду. Сейчас не могу. Я ничего не соображаю.

Попробовать завестись? Рискнем… Трясущейся рукой я повернула ключ, раненная Каракатица обиженно заворчала. Есть контакт! Я потихоньку тронулась, выползла с обочины, развернулась. Каракатица моя дорогая! Прости меня, глупую, я тебя обязательно починю!

Итак, мне снова повезло. Никто не умер. Никто меня не видел. Каракатица жива. Стекло и треснувшую фару придется менять, но это ерунда.

Меня все еще била дрожь, нельзя за руль в таком состоянии. Надо немножко отдышаться и поблагодарить тех неведомых, что спасли мне жизнь. Я выползла из машины, уселась прямо на дороге, уставилась бессмысленно перед собой.

Узкое шоссе. Тусклые фонари. Канава. За канавой лес. На опушке торчит одинокий дуб с раздвоенным стволом, словно растолстевший олень встал на дыбы и устремил в небо раскидистые рога…

Это уже было со мной когда-то. И дуб-олень мне знаком, только рога у него были покороче. И я так же сидела на дороге, было так же холодно и хотелось плакать. И машина была… только она лежала в канаве кверху колесами… Чья это была машина?

Я потерла виски, встряхнула головой. Хватит. Пора отсюда выбираться.

Взбодренная адреналином, сна ни в одном глазу, я без приключений одолела остаток пути.

По темной аллее, ведущей к воротам усадьбы я ползла тишайшей сапой. Въездные ворота оказались заперты, и никого поблизости. Лишь два тусклых фонаря за воротами меня встречали и кованная надпись на ограде:

“Воронiй прiютъ”.

Я оставила Каракатицу под липами, чемодан забирать не стала, решила сперва осмотреться. Калитка, к счастью, оказалась незапертой и я вошла в усадьбу.

Когда здесь в последний раз ступала моя нога? Лет пятнадцать назад или больше? В полутьме, едва разбавленной робким светом фонарей все выглядело неузнаваемо. Я смутно припоминала развалины, битый кирпич, бурьян… Сейчас под ногами тихонько похрустывает гравий, пахнет розами и каприфолью. В конце центральной дорожки возвышается главное здание усадьбы с колоннами у входа и балюстрадой вдоль второго этажа. Я смутно припоминаю, что где-то рядом, в левой части сада, гнулись под грузом прожитых лет замшелые яблони. Сейчас на их месте живописные островки кустарника и розовые шпалеры

Справа и слева, в отдалении белеют флигели, в одном из них — уютно светится окошко на втором этаже. Меня потянуло к этому золотистому пятнышку, как ночного мотылька.

Где-то там, за высокими кустами, за флигелем, если я ничего не путаю, должен быть пруд. Я припоминаю белые кувшинки на темно-зеленой воде и прибрежную осоку, на которой качались тоненькие стрекозы, голубые и розовые. В те времена я была уверена, что это водяные феи прилетают ко мне. Помню, как одна такая сидела на руке у очень старой женщины, которая прилегла на землю возле пруда. Я знаю эту женщину, но не помню, кто она. Кажется, я опять вспоминаю сон… До меня доносится взволнованный мужской голос. Еще немного и я его узнаю…

— Осторожно! — слышу я в тот самый миг, когда моя нога цепляется за большой камень. Я лечу в траву, но меня подхватывает чья-то сильная рука. Едва удержавшись от энергичного выражения эмоций, я крепко хватаюсь за эту руку.

— Спасибо! Как вы вовремя. — выдыхаю я, возвращаясь в вертикальное положение.

В темноте я не могу разглядеть лица моего спасителя, вижу только, что он высок и худощав, на крупном носу поблескивают очки.

— Ушиблись?

— Да… — Я потираю ногу и злобно кошусь на камень, что так некстати встретился на моем пути, — Как я не заметила такой здоровенный… ой, на нем что-то написано… Марфа…

— Сапожникова. — подсказывает мне незнакомец. — Этот камень несколько раз переносили с места на место. И все равно об него кто-нибудь спотыкается. И я не исключение.

Я похолодела.

— Я споткнулась о могилу?

— Ну что вы! Это кенотаф — памятный камень. Под ним никого нет.

— В любом случае, спасибо вам, что… поймали.

— Не за что. На конференцию приехали? Мне казалось, заезд только через неделю.

— На конференцию? Боже упаси! Я актриса.

— А… Маркиза де Мертей?

— Друзья зовут меня Кристина Блаженная. Тина.

— Тина… Блаженная… — повторил он озадаченно.

Что ж, он не первый, кого смущает моя странная фамилия.

— Не волнуйтесь. С головой у меня все в порядке. — на всякий случай предупредила я. — Блаженная — это фамилия, а не диагноз.

Я ожидала, что он вежливо посмеется моей шутке, и назовет свое имя, но он молчал, как будто все еще пытался что-то сообразить и ему это никак не удавалось.

— А вы? На конференцию? — спросила я, чтобы нарушить эту странную паузу.

— Что? — он словно очнулся.

— Или вы тоже актер?

— Боже упаси! — воскликнул он, точно скопировав мою интонацию, — Я доктор. Лечащий врач хозяина усадьбы и по совместительству семейный терапевт для всей труппы. Вадим. Герцын. — он протянул мне руку. Как Герцен, только через “ы”. — добавил он чуть виноватым тоном, словно извиняясь, что не дотянул до Герцена. Я пожала его твердую, прохладную ладонь.

— Герцын… Вадим… Что-то знакомое.

— Мы виделись с вами… два года назад. Я работаю в больнице, в Воронине. Не помните меня?

Конечно. Его подпись стоит под заключением о смерти бабушки.

Но его самого я не помню.

— Значит, вы приехали… работать… в театре? — произнес он с неуверенной, полувопросительной интонацией, будто пытаясь освоиться с этой нехитрой мыслью.

— Получается так, — улыбнулась я, — только, похоже, меня здесь не очень-то ждали.

— Вас ждали. — возразил он с интонацией, которую я не смогла понять. — Просто все сейчас в городе, в ресторане. Отмечают день рожденья.

— Куда же мне теперь? — расстроилась я.

— Могу проводить вас в актерский флигель. Там сегодня готовили комнату для вас.

— Это было бы здорово! Многовато сегодня приключений. Только у меня чемодан… он в машине.

— Пойдемте. Проведу вас коротким путем.

Мы свернули на почти незаметную в темноте боковую дорожку и медленно двинулись к воротам.

— А вы не поехали на день рожденья? — спросила я просто чтобы не молчать. Но этот простой вопрос, казалось, застал доктора врасплох.

— Я? Я… нужен здесь. — неуверенно ответил он. Мне показалось, брякнул первое, что пришло на ум. Соврал. Зачем?

Я искоса взглянула на Вадима, а он на меня. Повисла тягостная пауза.

Я не выдержала первой.

— Значит, работаете здесь? Ушли из больницы?

— Я и здесь и там. — с готовностью откликнулся Вадим. — Я немного занимаюсь наукой, а в больнице хорошая лаборатория. Здесь у меня практика.

— И вы все успеваете?

— Это нетрудно. Труппа молодая, мои услуги здесь почти невостребованы. Если бы не Борис Павлович, сидел бы без работы.

— Борис Павлович? Он болен?

— Ему нужны… консультации. — был уклончивый ответ.

Мы подошли к воротам и в свете фонарей я наконец-то смогла рассмотреть моего спутника. Он оказался примерно таким, каким я его представляла. Лет около сорока. Очень светлые, грустные глаза прячутся за очками. Пепельные вьющиеся волосы. Красивый, только очень какой-то холодный. Краем глаза я заметила, что Вадим тоже украдкой меня изучает, пока мы возились с багажником, и я в двух словах описывала мои дорожные злоключения.

Если бы в 19 веке уже придумали чемоданы на колесиках, то садовые дорожи было бы запрещено посыпать камешками. Мой чемодан громыхал, как чертова колесница и я боялась, что сейчас сбежится народ из окрестных деревень. Но, в общем-то это было неплохо, под такой грохот разговаривать было невозможно, а значит не будет этих дурацких пауз, которые я не умею заполнять.

Мы подошли к тому самому флигелю, где на втором этаже призывно светилось окошко. Нас встретил неизменный тусклый фонарь, небольшая, прохладная передняя, выкрашенная в бледно-бирюзовый цвет и узкая деревянная лесенка на второй этаж. Вадим с легкостью поднял мой тяжеленный чемоданище и двинулся вверх по лестнице. Я поплелась следом, лелея надежду, что этот сумасшедший день близится к завершению.

И вот длинный коридор, выстланый ковровой дорожкой, двери… двери… двери… Моя оказалась в самом конце коридора. В замочной скважине торчал ключ.

Спасибо вам, заботливые люди! После моих сегодняшних приключений упереться в закрытую дверь было бы выше моих сил.

Перед тем как разойтись мы разыграли небольшую пантомиму — я театрально раскланялась, прижав руку к сердцу, давая понять всю глубину моей признательности. Вадим же всем своим видом выразил — ерунда, не стоит благодарности. В тот самый момент, когда он двинулся обратно по коридору, а я занялась ключом, мне показалось, что где-то рядом тихонько скрипнула и чуть пристукнула дверь. Я обернулась — все спокойно.

Пожав плечами, я перешагнула порог моего нового пристанища и нашарила выключатель.

Ух ты! Обстановочка-то историческая. Кинув чемодан у входа, я осмотрела кухню-гостиную. Газовая плита, стилизованная под печь, латунный таз вместо раковины, блестящие медные краники. В маленьком шкафчике я обнаружила мини-холодильник, а в нем коробка яиц, бутылку молока и кусок масла. В буфете я обнаружила пачку печенья, чай в пакетиках и банку с сахаром. Вот это забота! Будет мне чем позавтракать.

За высокими распашными дверями оказалась спальня. Стены выкрашены в бледно-серый, полупрозрачная французская штора чуть колышется ветерком из приоткрытого окна, высокая кровать застлана белым стеганным покрывалом, рядом с ней комод, в дальнем углу платяной шкаф. Ближе к окну — небольшой столик с ящичками, вполне может быть и письменным и туалетным, а может и тем и другим. Дощатый пол слегка похрустывал и поскрипывал, но мне и это понравилось. Я люблю живую музыку.

За узкой дверью в углу притаилась очаровательная ванная комната с глубокой купелью на бронзовых лапах. Я покрутила фарфоровые краны — вода оказалась вполне приличной, хоть и попахивала болотцем.

Преисполнившись решимости разобрать чемодан, я вернулась обратно и замерла в шаге от входа.

Кругом царила полнейшая тишина, но я отчетливо почувствовала, что за дверью кто-то стоит. Значит, скрип и тихий стук в коридоре мне не послышался. Я рывком распахнула дверь и чей-то силуэт отпрянул назад, в темноту.

— Да ладно, входите уже, раз я вас застукала. — милостиво разрешила я.

Глава 5. Лика

Девушка нерешительно шагнула вперед и остановилась на пороге.

Такую, должно быть, искала Регина, когда ей вероломно подсунули меня.

Белокурая, голубоглазая, розовая от смущения.

— Извините. — девушка виновато улыбнулась, —Так глупо получилось.

— Да войдите же, я закрою дверь. Или вы мимо проходили?

Девушка робко шагнула в мою комнату и тихонько прикрыла дверь.

— Я не собиралась к вам вламываться. Просто мне показалось… Извините.

— Перестаньте. Не за что. Это я тут нашумела в коридоре.

— Вы… Вы одни? — она обежала глазами комнату, словно ожидала увидеть в ней кого-то еще, — Мне послышалось…

— Мне ваш доктор помог вещи донести. Я одна.

Мне показалось, девушка вздохнула с облегчением.

— А что, должен был кто-то еще приехать? Может я в чужую комнату вломилась? — забеспокоилась я.

— Нет-нет, все правильно! Мне просто показалось… Я Лика! — она лучезарно улыбнулась, — Живу в соседней комнате. Можно на ты.

— Договорились. Я Тина.

— Ты — маркиза де Мертей?

Я подтвердила ее догадку.

Мой чемодан так и стоял у входа, перегораживая дорогу, но едва я протянула к нему руку, как он открылся сам собой, вывалив на пол все мое добро.

— А это мой чемодан!

Мы рассмеялись. С Ликой было легко.

Я спохватилась, что мы слишком шумим, но Лика успокоила меня — мы одни во флигеле.

— Точно. День рожденья.

— Да. У нашей костюмерши.

— А ты почему здесь?

— Меня не пригласили. — усмехнулась Лика, — Ты наверно устала с дороги, а я тут…

— Устала, как собака, — призналась я, — но не лягу пока не уберу это безобразие. — я кивнула в сторону груды тряпок у порога.

Лика помогла мне втащить раскрытый чемодан в спальню, и, пока я распихивала вещи по ящикам комода, она поставила чайник и загремела посудой в буфете, уверяя, что с дороги мне надо выпить чаю.

— Ой, что это у тебя?

Я обернулась. Лика уже была рядом и подбирала с пола карты из бабушкиной колоды. Одним движением я собрала колоду, выхватила мешочек из Ликиных рук, сложила в него карты и сунула в ближайший ящик.

— Извини, пожалуйста, я неуклюжая такая.

— Ерунда. Надо было лучше прятать.— сердиться на Лику было невозможно, очень уж беззащитной она казалась.

— А ты гадаешь? — осторожно спросила она.

— Балуюсь. — неохотно призналась я. В мои планы не входило продолжать мою сомнительную практику, но оставить колоду дома я тоже не решилась.

— А можешь по… Ой, что я, дура! — оборвала Лика сама себя, — ты же устала, и время позднее.

У меня есть правило. Просят — погадай. Можно было бы отложить на завтра, сославшись на усталость, но я сегодня чудом избежала смерти, и погадать Лике — меньшее, чем я могу отблагодарить кого-то, кто оставил меня жить.

— Не так уж и поздно — всего одиннадцать. Я погадаю.

— Можно и завтра. — предложила Лика, не сводя с колоды горящих глаз.

Я решила быть великодушной.

— Я сегодня в долгу перед судьбой. Нужно расплатиться. Только вот чаю бы выпить не помешало.

— Чайник вскипел, я сейчас конфеты принесу! — просияла Лика, — Ты ешь шоколад?

— Я все ем. Тащи.

Я быстренько раскидала оставшиеся вещи по ящикам и развесила то немногое, что требовало плечиков. А Лика тем временем принесла начатую коробку трюфелей и пачку хорошего рассыпного чая, вытащила из буфета бело-голубые фарфоровые чашечки.

— Это Борис Павлович придумал… — с гордостью сказала Лика, — Для атмосферы. У нас же как бы старинный театр. Борис Павлович так разбирается во всем, что относится к девятнадцатому веку, будто сам тогда жил. Он вообще очень… необычный.

Я вопросительно посмотрела на нее.

— Ну… изысканно разговаривает, со всеми на “вы”.

— Изысканно, да… — признала я, — даже слишком. Такая… стерильная речь. И как будто чуточку слышен акцент.

— Еще бы! Он ведь большую часть жизни прожил заграницей. Он приехал сюда лет пятнадцать назад. Или шестнадцать.

“ Шестнадцать лет назад…” Эта фраза вызвала у меня ощущение, похожее на то, как сломанный ноготь цепляет волосы, когда пытаешься собрать их в прическу.

Лика заварила чай, разлила по чашкам, выложила конфеты в изящную вазочку. Ей удавалось одним своим присутствием создать ощущение, что все хорошо, а будет еще лучше.

Пока я восстанавливала силы и нервы уже пятой конфетой, Лика щебетала без умолку.

— У нас тут все классные. Потрясающие актеры. Борис Павлович лично отбирал каждого. Он ведь хотел, чтобы каждый актер был похож на кого-то из той… прежней труппы.

— Ничего себе задачка! И как? Преуспел?

— А вот завтра придешь в театр, сама посмотришь. Там галерея… Нет, не буду рассказывать! Сама увидишь. А тебя он очень долго искал. Но оно того стоило! — она смотрела на меня почти с восхищением, — Ты идеально подходишь!

— Куда подхожу? — насторожилась я.

— Ну… завтра поймешь. — Лика загадочно улыбалась, и как я не старалась, мне не удалось добиться от нее большего.

— Еще чаю налить?

— Ой, нет, мне уже хватит. Будем гадать?

Лика сложила руки и прижала их к груди, умильно глядя на меня своими голубющими глазами.

— Тогда давай все это уберем.

Лика в один миг освободила стол, а я накрыла его шелковым шарфиком и принесла бабушкину колоду.

— Какой у тебя вопрос?

— Вопрос… — Лика наморщила носик, — Есть один человек. Он важен для меня, но… — она замолчала.

Ну разумеется! О чем еще может спросить это юное и очаровательное создание? Конечно, об одном человеке! Я терпеливо ждала, пока она соберется с мыслями.

— Он очень важен для меня… — смущенно повторила Лика.

Я ободряюще улыбнулась.

— Про неважных людей не спрашивают, — заметила я, тасуя колоду.

— Да. Мне кажется, что он… что мы… То есть, мне не кажется. Но есть одно обстоятельство, из-за которого мы пока не можем быть вместе. Он говорит, что это вопрос недолгого времени, что они отпустят друг друга… Но, мне кажется, что он не хочет, не может ее отпустить. Или она его не отпускает. Понимаешь?

Я кивнула.

— Понимаю. Слишком хорошо понимаю.

— Нет. Здесь другое. Между ними… особая связь. Так он говорит. Он уверяет меня, что осталось совсем немного, но я беспокоюсь… Может быть, я себе напридумывала чего-то? Может быть я должна доверять ему? Или предложить ему выбрать? Или лучше мне перестать надеяться и забыть о нем? Но трудно забыть того, кто рядом. Так тяжело ждать неизвестно чего… Мне еще кажется, что он не говорит мне всей правды. Я совсем запуталась. И еще… мне почему-то страшно. — грустно призналась она.

Бедная зайка! Эта история стара как мир.

“Бросай этого вруна к чертовой бабушке! Особая связь обычно оказывается совместной ипотекой и алиментами в ползарплаты.” — сказала бы я ей, будь у меня такое право. Но человек должен пройти свой путь, не опираясь на костыли непрошенных советов разных умниц, вроде меня.

— Давай все-таки попробуем сформулировать вопрос. — предложила я.

— Хорошо. Сейчас. — Лика подняла глаза к потолку, украшенному лепными гирляндами, — Можно ли доверять одному человеку и… нет, не так. Как сложится моя судьба, если я буду и дальше доверять этому человеку? Так будет правильно?

— Да. Это хороший вопрос.

Он действительно хороший. И правильно поставлен. Эта Лика совсем не дурочка, хоть и щебечет без умолку.

Я продолжаю не спеша перебирать колоду, а сама посматриваю на Лику, пытась прочесть на ее личике нужную мне информацию — что она хочет услышать? Впрочем, тут и думать нечего. Услышать она хочет звон свадебных колоколов, дураку ясно. А вот готова ли она, если вдруг, услышать плохое? Судя по тому, как она мнется, она и сама не верит своему избраннику. Недоверия не бывает без причин, особенно если сомневается такая нежная лапочка, как Лика.

Иногда мне самой становится интересно, что покажут карты. А сейчас я почему-то уверена, что ничего хорошего не увижу.

Колода вдруг показалась мне холодной, будто ее держали в холодильнике. Я погрела ее в руках. Холодная. В первый раз о мной такое.

— У тебя руки теплые? — спросила я Лику.

— Теплые.

— Погрей. — я протянула ей колоду.

Лика обхватила ее ладошками, подержала, вернула мне.

Такая же холодная и будто неживая. Может это оттого, что я была сегодня на волосок от смерти?

— Что-то не так? — робко спросила Лика.

— Карты немного устали с дороги, — отшутилась я, — Давай сегодня сделаем простой расклад, а завтра я погадаю как следует. Как сложится твоя судьба… как сложится судьба…

Сначала мы достанем одну карту и определим, кто у нас ты…

Колода стала неудобной, словно чужой в моих руках. Одна карта выскользнула.

— Карты полетели, полетели… нам уже подсказывают…

Я нагнулась за картой. Выпрямилась. Сердце мое тяжело стукнуло и замерло, окатив меня горячей волной.

Лика сидела напротив меня в той же позе, но голова ее опустилась на грудь, волосы свисали вниз, закрывая лицо и с них капала вода. Руки безвольно повисли вдоль тела.

— Лика… — позвала я ее и не услышала собственного голоса.

Она подняла ко мне мертвенно-бледное лицо. Вокруг закрытых глаз расползлись синие круги, губы тоже посинели. Веки ее дрогнули…

“ Сейчас я умру. Она посмотрит на меня и я умру…”

Синие губы шевельнулись…

—...Тина! Что с тобой, Тина? — Я вздрогнула. Открыла глаза. Передо мной сидела Лика, совершенно нормальная, розовощекая, только глаза очень испуганные.

— Лика… ты… Что случилось?

— Ты подняла карту, хотела мне что-то сказать и вдруг застыла как-то…

Может тебе лучше отдохнуть?

— Нет… я…в порядке. Резко нагнулась, голова закружилась…

Может и правда? Резко наклонилась, круги пошли перед глазами, вот и померещилось… Я взглянула на поднятую с пола карту, которую все еще сжимала в руке.

— Что тут нам выпало… Луна. Ты пребываешь в иллюзиях. Возможно тебя обманывают… путаница какая-то вокруг тебя. — бормотала я, стуча зубами, а перед глазами стояло страшное видение, — Зависть и ревность по отношению к тебе. Но Луна… символизирует еще и силы подсознания. Тебе нужно доверять себе, своей интуиции, она у тебя очень развита, правильно?

Лика печально кивала, слушая мое бормотание. Новости ее явно расстроили. Но я расстроена еще сильнее. Сочетание Луны с моим видением — это плохо. Так плохо, что хуже некуда.

Я должна сказать ей… сказать, что ей грозит опасность. А я несу ахинею. Ей нужна настоящая помощь, а не мои выдумки.

Надо взять себя в руки. Надо хотя бы попробовать разобраться.

— Теперь он… Король Пентаклей перевернутый.

— Что это значит?

“Это значит, что он опасен для тебя. Что тебе надо бежать от него, сломя голову. Может быть, при других обстоятельствах я нашла бы другие слова, а сейчас не могу. Я чувствую беду.” — вот так я должна ей сказать, потому что я и правда так чувствую. В первый раз за время моей практики я что-то чувствую. Но как я могу такое сказать?

Может и правда, не стоило сегодня браться за карты? Но если Лика буквально сама сунула их мне в руки, значит есть причина.

— Это значит… — мямлю я, — что тебе нужно быть осторожней с этим человеком. Он… “аморальный, жестокий, готовый пройти по головам…” — проносится у меня в голове, но говорю я совсем другое:

— Он нечестен с тобой, он преследует только свои, одному ему понятные цели.

— Какие цели? — шепчет расстроенная Лика.

Я вытаскиваю следующую карту. Жрица. Перевернутая.

— Его цели несбыточны. Они… за гранью материального мира. Они недостижимы, но он этого не понимает. Он готов все принести им в жертву. — выпаливаю я так легко, будто кто-то продиктовал мне эти слова.

— Что же мне делать? — машинально произносит Лика, в то время, как моя рука уже выкладывает следующую карту.

— Смерть.

— Ой!

— Подожди, это не так плохо! Смерть означает выход. Освобождение. Ты избавишься от тяжелой ситуации. Оглянись вокруг — ты увидишь выход. Может быть он уже…

В коридоре послышался топот и громкий стук в чью-то дверь.

— Это ко мне… — Лика подскочила и метнулась к двери.

— Подожди, я с тобой!

Мы выскочили в коридор и оказались лицом к лицу с маленькой, разгневанной женщиной. Ее черные волосы были стянуты на макушке в растрепанный хвост, огромный нос и вытаращенные глаза делали ее похожей на воинственного скворца.

— Где он? У тебя? — прошипела женщина.

— Яна, успокойся! Его здесь нет. Хочешь — обыщи!

— Ну уж нет! — я встала на пороге своего жилища. — Мою комнату никто обыскивать не будет.

— А ты кто такая? — Яна шагнула ко мне.

— А ты? — я уперлась рукой в дверной косяк.

— Яна, успокойся, это Тина. Она только что приехала. Она — маркиза де Мертей… — миролюбиво объясняла Лика.

— Мертей…А где Арик? — Яна растерянно посмотрела по сторонам.

— Аркадия мы не видели. — словно маленькой девочке втолковывала ей Лика, — Он же вместе с вами…

— Он уехал… — глаза Яны наполнились слезами, — мы поссорились. Трубку не берет…

— Яночка, пойдем я отведу тебя домой. Аркадий погуляет немножко и придет. Ты же знаешь…

— А он точно не у этой?.. — Яна сунулась было в мою сторону, но я демонстративно уперлась другой рукой в противоположный косяк.

— Тина приехала час назад. Они с Аркадием даже не знакомы.

Лика обняла Яну за плечи и повела по коридору. Обернулась, помахала мне рукой и подмигнула.

Я понимающе кивнула, хотя ровным счетом ничего не поняла. Сегодня я даже не буду пытаться что-то понять.

Я вернулась в комнату. Собрала рассыпанные карты. Они уже не казались мне холодными. Может все не так страшно? Мало ли что может показаться… Ясно одно — мне срочно нужно отдыхать. Лягу я, пожалуй, спать, пока еще кто-нибудь по мою душу не явился. Хорошо бы текст повторить — утром репетиция. Или лучше завтра встать пораньше? Да, так и сделаю. А сейчас рухну спать, только окно открою пошире, душновато что-то мне.

Я распахнула окно и с наслаждением вдохнула аромат каприфоли, плывущий втеплом, сонном воздухе. Луна смотрела прямо в мое окно, ярко освещая сад.

Луна… Надо будет последить за Ликой, мне очень не понравился ее расклад. И виденье это… Б-р-р! Знать бы, в кого она влюбилась… Может спросить у нее напрямую? Люди, сами того не подозревая, сообщают мне гораздо больше, чем карты. Даже когда болтают о самых обыкновенных вещах.

“Ладно, завтра видно будет. Завтра будет новый день, будет новый, чудесный день…” — твердила я себе.

“ — Да-а-а… такие здесь чудеса творятся, что впору такси вызывать.” — заметил внутренний голос.

“ — А я тебя не слушаю. Будь ты умный, посоветовал бы мне спать ложиться поскорее.”

“ Это ты и без меня сообразишь. А чем на луну таращиться, ты бы лучше вниз посмотрела.”

По дорожке, ведущей к нашему флигелю медленно шла женщина в белом платье, длинные темные волосы скрывали от меня ее лицо. Кто-то из актрис, наверное, возвращается с дня рожденья.

Откуда она взялась? Дорожка хорошо просматривается, я должна была заметить ее раньше. Может вышла из-за кустов?

Женщина остановилась. Постояв немного, она сошла с дорожки и исчезла среди высоких кустов, примерно в том месте, где я споткнулась о кенотаф.

“ Мда… Странноватая здесь публика. Должно быть, хорошо отдохнули на дне рожденья.” — успела я подумать, прежде чем провалиться в сон.

Глава 6. "Ты видела ее?"

Божечки, пол одиннадцатого! Я вскочила с кровати метнулась в ванную. Десять минут душ, десять минут добежать до театра.

“А где он, этот театр, — соображала я, яростно намыливаясь, — вчера в темноте ничего толком не поняла. Куда-то влево надо бежать, а потом, кажется, за центральное здание.

Хлебнув из термоса вчерашнего остывшего кофе, напялила первую попавшуюся под под руку рубашку. Ах ты, черт, юбка моя репетиционная где? Длинная черная юбка — неизменная спутница каждой артистки. Куда я ее вчера пихнула? Юбка отыскалась в комоде, в куче прочих черных вещей, которые я выволокла из ящика и бросила валяться на полу. Балетки, сумка, текст пьесы в зубы. Рванув щеткой по волосам, я пулей вылетела за дверь, не удосужившись ее запереть.

Путаясь в длинной юбке, скатилась по лестнице, вылетела на улицу и чуть не сбила с ног Вадима, который тихо-мирно брел себе по дорожке.

— Снова вы куда-то мчитесь, а я вас ловлю! — улыбнулся он, подхватив меня под руку.

— Вадим, дорогой, извините, бога ради, я ужасно опаздываю! Покажите, где театр! — взмолилась я, подпрыгивая на месте, а Вадим спокойненько, с улыбочкой за мной наблюдал.

— Вы не опаздываете. Борис Павлович уже предупредил помрежа, что задержится. Полчаса у вас точно есть.

— Уф! Какое счастье! Вот был бы позор опоздать на первую репетицию! Можете показать мне как пройти к театру?

— Есть указатели, — Вадим с улыбкой кивнул на столб с табличками-стрелками, возле которого мы стояли,— но я, пожалуй, вас провожу, если вы не против. Вдруг вы опять где-нибудь споткнетесь.

Я сегодня не тороплюсь.

— Спасибо, я очень даже за.

И снова мы идем по дорожке, только сейчас я могу рассмотреть моего провожатого при свете дня. Он действительно красив — высокий лоб, вьющиеся светло-пепельные волосы, строгие, четкие линии носа и подбородка. Только глаза мне не нравятся. Слишком прозрачные, слишком светлые, слишком непроницаемые.

— Вы совсем не помните усадьбу? — спросил Вадим, видя, как ошалело я кручу головой по сторонам.

— Очень смутно. Последний раз я здесь была лет пятнадцать назад. Помню только живописные развалины.

Мы подходили к главному зданию.

— А что сейчас здесь?

— На первом этаже — конференц-залы. На втором — что-то вроде мини-отеля для участников мероприятий. А третий этаж занимает Борис Павлович. У него отдельный вход и специальный лифт.

— Лифт? В историческом здании? Как же Борис Павлович такое разрешил?

— Когда шли восстановительные работы, он был прикован к коляске. И не было ни единого шанса, что это когда-нибудь изменится. Поэтому был построен лифт.

Мы обогнули главное здание и пошли вдоль пышных клумб и рабаток.

— Никогда бы не подумала, что Каргопольский был прикован к коляске.

Он отлично двигается, сколько я успела заметить.

— Борис Павлович — настоящий феникс. — без улыбки ответил Вадим. — Я только начал работать в Воронинской больнице, когда его привезли после несчастного случая…

— Несчастного случая?

Вадим кивнул.

— Его привезли в больницу практически без признаков жизни. Я стал свидетелем настоящего чуда.

— Но, вы же… патологоанатом? Или я что-то путаю? Ваша фамилия стоит под заключением… бабушкиным.

— Так и есть. Но я всегда интересовался нейрохирургией. И Борис Павлович дал мне возможность проявить себя в этой области. Впрочем, об этом может говорить только он сам. Но едва ли захочет.

Меня насторожила последняя фраза, тем более, что он произнес ее чуть понизив голос и словно себе под нос.

Кроме этого, его слова об инвалидной коляске и несчастном случае напомнили мне вчерашний сон посреди дороги. Бабушка в коляске, человек под колесами… Есть здесь какая-то связь, или я ее придумываю по привычке все усложнять?

Мне ужасно хотелось расспросить Вадима о подробностях, но ясно было, он не расскажет. Во всяком случае, не сейчас.

— Вот мы и пришли. — сказал он.

Здание театра стояло на небольшом пригорке. Выкрашенное в бледно-желтый цвет, с белой полукруглой колоннадой и позолоченным фронтоном, оно словно парило над пышными шапками белых и голубых гортензий.

— Просто небесный дворец над облаками! — вырвалось у меня.

— Этого впечатления Борис Павлович и добивался. Для него театр — храм. Вы очень тонко чувствуете, Тина. — произнес Вадим, понизив голос и глядя мне прямо в глаза.

Я смутилась. Мне вдруг подумалось, что Вадим неслучайно оказался возле актерского флигеля, и эта мысль меня немного расстроила. Не то, чтобы он мне не нравился, скорее наоборот. Но это еще хуже.

Я твердо усвоила, что интрижки на рабочем месте до добра не доводят и больше не собиралась допускать ошибок.

Хотя, с другой стороны… как можно стать хорошей актрисой, если не получить опыта надежд и разочарований, взлетов и падений? Все в копилочку, как у нас говорят.

Я отвернулась. На моем лице легко читать. Не хватало еще, чтобы Вадим уловил мои мысли.

— Спасибо, что проводили. — сухо сказала я, — Дальше я сама.

Здание театра напомнило мне схематичное изображение птицы: два крыла, расположенные под углом друг к другу, а полукруглая колоннада между ними — голова. Я поднялась по ступенькам и вошла в открытые настежь двери.

В небольшом фойе меня встретил прохладный полумрак и почти музейный аромат — известки, старого дерева, паркетного воска. Так пахнет время.

Огромное, от пола до потолка зеркало в золоченой раме, старинное, мутное. В нем твое отражение словно покрывается налетом времени.

Тишина казалась плотной и в то же время хрупкой. Медленно, осторожно, чтобы не разбить, не вспугнуть ее эхом моих шагов, я подошла к стене, на которой располагалась галерея актеров.

Она состояла из двух рядов. В верхнем — портреты тех, кто выходил на сцену двести лет назад. Старинные портреты. Крепостные актеры, запечатленные крепостным художником.

— Фрол Ковалев — трагик… Лукерья Парамонова — комическая старуха… Акулина Ключарева — инженю… Антип Карасев — герой-любовник… — шептала я, рассматривая портреты.

Под каждым висела фотография. А это уже мои новоиспеченные коллеги.

О! Лика… Анжелика Белецкая она, оказывается. Ее фотография в золотистой рамке висит прямо под портретом Акулины Ключаревой. Как они похожи! Тот же нежный румянец, мягкий, лукавый взгляд, белокурые волосы. А кто у нас герой-любовник? Аркадий Ковригин. Аркадий… Должно быть тот самый Арик, из-за которого случился небольшой сыр-бор в коридоре. Ничего такой. Эффектный брюнет. Любит себя, сразу видно. Поэтому и его любят, и Яна эта носатая с ума сходит. И он действительно немного похож на Антипа Карасева. А остальные? Престарелая кокетка… Печальный влюбленный… Субретка… Гранд-дам… Все они похожи на своих крепостных коллег.

А вот пустое место на стене, чьей-то фотографии не хватает. Я перевела взгляд выше, на порет.

Марфа Сапожникова, трагическая героиня… Красивая. Единственная, кто удостоилась чести быть запечатленной в роскошном платье и напудренном парике. Прочие артисты изображены в простой крестьянской одежде.

Я смотрела на Марфу, пытаясь сообразить, какого же цвета ее волосы, пудреный парик ей явно не подходил. Слишком резко он оттенял глаза оттенка зеленого янтаря, темные брови и бледный рот. Портрет настолько живой, что кажется, губы сейчас шевельнутся…

Я разглядывала Марфу, пытаясь понять, кого она мне напоминает.

— У вас есть что-то общее, не находите?

Я вздрогнула. Как же он тихо подкрался!

— Борис Павлович! Напугали… Здравствуйте!

Каргопольский был великолепен. В черной тройке, белоснежной рубашке, на жилете поблескивает золотая цепочка от карманных часов. Будто в театр собрался. Хотя, в сущности, так и есть.

— Вижу, вас заинтересовала галерея?

— Очень! Я только думала, в труппе больше актеров.

— Это лишь один спектакль. Первый и пока единственный. Подбирать артистов непросто.

— Мне кажется, или современные актеры похожи на… них?

— Вы наблюдательны. Я подбирал актеров с учетом внешнего сходства с их историческими коллегами.

— Это для аутентичности?

— Не только. Моей целью было точное попадание в амплуа. Не замечали, что люди, имеющие внешнее сходство, часто бывают похожи и по характеру?

— Замечала.

— Так вот, мне кажется, что это правило работает на любых отрезках времени. Простак — он и через двести лет простак. И героиня остается героиней в любые времена. И злодей. И не только в театре.

— Интересная теория. Значит, вы считаете, Марфа Сапожникова похожа на меня? То есть я на нее.

— Я бы не сказал, что сходство поразительно. Но обратите внимание на выражение лица. Она как будто знает много больше, чем мы с вами. И много больше, чем считает нужным сказать. Это вас роднит.

— Ну, не знаю. Я ведь вижу только свое отражение в зеркале. А там все иначе.

— Когда здесь… — он указал на пустое место на стене, сверкнув изумрудным перстнем на мизинце, — … будет висеть ваша фотография, вы поймете, о чем я говорю. Я рад, что вы все-таки приехали. Мы ждали вас вчера, и уже отчаялись. Дозвониться до вас не смогли.

— Я добиралась с приключениями…

— Вадим Алексеевич уже рассказал мне об аварии. Счастье, что вы остались живы.

— Это точно. Я ведь заснула за рулем.

— В каком именно месте это произошло?

— М-м-м… Знаете такой дуб с рогами?

— То самое место. — произнес Каргопольский, немного помолчав.

— Что, простите?

— Возле этого дуба часто случаются аварии. Говорят, у водителей бывают приступы внезапной сонливости и… даже виденья.

— Мне досталось и то и другое.

Я в двух словах пересказала Каргопольскому свою чудесную историю. Он внимательно выслушал меня, и мне показалось, что его лицо посветлело, а в глазах отразилось что-то вроде удовлетворения.

— Тем радостнее видеть вас здесь, в добром здравии. — торжественно объявил он.

Странная у него все-таки манера изъясняться! Он как будто все время в образе персонажа двятнадцатого века. И этот жест, которым он достал из жилетного кармана старинные часы, и то, как привычно щелкнул крышкой…

— Однако, мы с вами заболтались, а репетиция начнется через пять минут.

Прошу… — он повел рукой в сторону чуть приоткрытых раззолоченых дверей, за которыми угадывался зрительный зал. Я сделала шаг к этим дверям и остановилась.

— Борис Павлович! А если бы я не согласилась?

— Я перенес бы премьеру на следующий год и продолжил вас уговаривать. — невозмутимо ответил Каргопольский.

Входя в зал, я замедлила шаг и инстинктивно придержала дыхание.

Вот он, этот миг, о котором я мечтала, на который уже не надеялась.

— Господа, Маркиза де Мертей! В миру — Кристина Блаженная. — театрально объявляет Борис Павлович, сопровождая меня к сцене.

Перед сценой стоит круглый стол, за которым сидит несколько человек. Еще несколько рассредоточились по первому ряду партера. Все оборачиваются ко мне, но лиц я не могу разобрать, зал погружен во мрак, только сцена освещена.

Думаете, мне неловко? Ничего подобного. Это еще, конечно, не момент славы, но уже что-то похожее на реванш. Судьба вновь повернулась ко мне лицом, хотя оно еще скрыто полутьмой так же, как лица моих новых коллег.

Каргопольский хлопнул в ладоши и потер руки.

— Так, друзья мои, встаем на ножки! Состав в сборе, начнем. С богом, господа артисты!

Господа артисты зашевелились.

— Борис Палыч, какая сцена? — статная дама с массивным подбородком поднялась из первого ряда. Я ее узнала. На фотографии в галерее она значилась как помощник режиссера, Анна Львовна Смыр.

— Начнем со сцены Сесиль и Дансени, Мы ее начали в прошлый раз. После их сцены делаем Мертей, Сесиль, Воланж. После перерыва Мертей, Вальмон. Анна Львовна, командуйте.

— Все слышали? — провозгласила Анна Львовна на весь зал. — Лика, Давид на сцену, Мертей, Воланж готовятся!

— Вот это голосина у помрежа! Аж занавес колыхнулся. — шепнула я Лике, усаживаясь в первый ряд с ней рядом. — Я тоже такой хочу!

— Все хотят. Так что вставай в очередь. — тихонько хихикнула Лика и пошла на сцену

Борис Павлович занял центральное кресло в первом ряду и сделал мне знак глазами, чтобы я садилась неподалеку. Я села во второй ряд, я люблю смотреть репетицию, удобно устроившись на спинке кресла, стоящего впереди.

Лика была очень хороша в роли Сесиль, просто идеальное попадание.

Тем более, что ее партнер, черноглазый, порывистый мальчик был явно в нее влюблен и Лике оставалось только отыгрывать его реплики, наполненные неподдельным, живым чувством. Я даже позавидовала Лике, хоть мальчик и не в моем вкусе. Мне нравятся постарше.

Борис Павлович был режиссер что надо. Прекрасно объяснял задачу. Знал, когда пошутить, когда прикрикнуть. А главное — заставлял актеров думать головой. Не то что у Альберта, где приходила Регина и придумывала всем интонации! Я благодарила судьбу за головокружительный кульбит, с помощью которого она привела меня домой.

Сцену выстроили на одном дыхании и Борис Павлович объявил пятиминутный перерыв. Довольная Лика спустилась в зал, бросила на меня победоносный взгляд. Я показала ей большой палец. Давид шел за ней следом, видно было, что он очень хочет сесть рядом, но стесняется. Значит, точно влюблен. Помявшись немного, все-таки отважился, присел на соседнее кресло,

— Что скажете? — обернулся ко мне Борис Павлович.

— Я? По-моему здорово! Лика — идеальное попадание. Именно такой и представляешь себе французскую аристократку.

— А как вам Дансени? Безумно талантливый парень! Я переманил его из… — он назвал такой театр, что у меня округлились глаза, — Да, да! Хорошие роли, достойное жалованье, и любая звезда будет твоей. — расхвастался Борис Павлович.

Я чувствовала себя не просто не в своей тарелке, а так, будто с ногами забралась в чужую. Не должен режиссер обсуждать с актрисой коллег!

На меня уже поглядывали косо. Особенно Анна Львовна. Ни от кого не укрылось особое отношение ко мне Бориса Палыча. Наверняка все думают что я его любовница. С первого дня настроить против себя труппу не входило в мои планы. Тем более — я целый год не выходила на сцену. Еще неизвестно, что я выдам, когда очередь дойдет до меня.

Только Давиду ни до чего не было дела, он вертелся возле Лики, и дела его, похоже, шли неплохо. Он что-то шепнул ей на ухо, она снисходительно улыбнулась ему, что-то ответила шепотом. Я внимательно наблюдала за ними — вчерашний расклад не шел у меня из головы. Неужели Лика на него гадала? Если да, то ей очень повезло, а я очень бездарная шарлатанка. Королем Пентаклей здесь и не пахнет. Мальчик весь как на ладони, явно не из тех мутных типов, про кого ничего не понятно и которые сами не знают, чего хотят. И угрозы от него я не чувствую. Только обожание и восхищение. Этот Давид на руках ее будет носить, пока ее это развлекает.

Вот о чем я думаю? Сейчас моя сцена, мне надо готовиться, а я…

— Мертей, Воланж, Сесиль на сцену! Вальмон не спит! — протрубила Анна Львовна в свою Иерихонскую трубу.

— Я не сплю! — встрепенулся Аркадий, разбуженный чьим-то тычком в бок.

И вот я поднимаюсь на сцену. Чуть пружинят до блеска натертые доски, аромат, неописуемый, ни с чем не сравнимый, щекочет мои ноздри. Благодарю вас, боги!

Декорации к спектаклю еще не построили, кулисы и задник были перекрыты высоченными ширмами, обтянутыми черным брезентом.

В левой кулисе состряпана небольшая выгородка для первой сцены — ломберный столик, за которым дамы играют в карты, козетка для Мертей и Воланж, если я правильно понимаю, и небольшой пуф для Сесиль, чуть поодаль, ближе к кулисе. То есть к черной ширме, ее заменяющей.

Текст пьесы я знаю наизусть — успела выучить за пару дней до отъезда, этого хватит, чтобы не ударить в грязь лицом и не тормозить работу.

Сцена беспечного дамского трепа давалась нам без особого труда.

Довольно быстро мы добрались до появления Вальмона, героя-любовника. Аркадий Ковригин уже стоял в правой кулисе и готовился к выходу.

Фактурный мужик. Высокий, породистый. Недаром в противоположной от него, ближней к нам кулисе маячит Яна, та самая гениальная костюмерша и вчерашняя скандалистка. Его жена, как выяснилось. Опасается за свое сокровище.

А сцена тем временем идет. Входит мажордом, докладывает маркизе на ушко о появлении Вальмона.

— Стоп! — крикнул Борис Павлович, — Тина, сделаем так: он говорит тебе на ухо, ты перевариваешь информацию, отыгрываешь, встаешь и выходишь на авансцену. Здесь окно. Ты смотришь в него, видишь карету… А партер тем временем любуется твоей красотой… Кто-нибудь помашите Тине ручкой из зала!

Все сидящие в зале сделали мне ручкой.

— И тогда ты говоришь: “Хорошо. Я приму его.” И триумфальной поступью следуешь на свое место. С вызовом, бравируя. Понимаешь? Дальше реплика Воланж — ей будет что играть.

Я кивнула.

— Начали!

Вошел мажордом, шепнул мне: “ Аркашка приперся, сейчас денег будет клянчить. Смотри, не давай!”

Это было неожиданно, даже изображать ничего не пришлось, моя реакция была более чем живой. Я встала, не спеша проследовала на авансцену.

— Хорошо. Я приму его.

Величественный разворот и… я застыла на месте.

Прямо передо мной стояла женщина в промокшей насквозь белой рубахе до пят. С длинных, темных волос капает вода, но следов от капель не остается, словно вода испаряется в воздухе. Женщина смотрит прямо на меня, едва заметно шевеля бледными губами.

“— Отпусти меня.” — прозвучало где-то внутри моей головы.

Мою грудную клетку словно сдавило тисками, в ушах зазвенело.

Женщина шагнула ко мне… нет, не шагнула, а переместилась, словно ее перенесло сквозняком.

Кажется я закричала, не могу сказать наверняка, потому что в моей груди не осталось воздуха. Кажется, я шарахнулась от нее, но я не уверена, потому что мое тело перестало мне повиноваться.

Помню, я хватаюсь за что-то, пытаясь удержаться на ногах, а потом вдруг громкий крик нескольких человек. От этого крика я очнулась и как в замедленной съемке увидела, как трехметровая черная ширма валится прямо на сидящих за столом актрис. Воланж вскакивает, бросается бежать. А Лика не может убежать — ее длинная юбка за что-то зацепилась. Лика дергает ее, но безрезультатно. Я с ужасом смотрю, как ширма летит прямо на Лику, как она закрывает голову руками. Краем глаза я вижу, как Давид одним прыжком взлетает на сцену, бросается прямо под ширму и принимает на себя ее удар. Ширма соскальзывает и валится вбок, Давид падает. Я прихожу в себя от Ликиного визга.

Давид поднимает голову, Лика, отцепив наконец подол, бросается к нему.

Слава богу, все живы! К ним кто-то подбегает, поднимается из зала на сцену Борис Павлович. Он белый, как стена. Кто-то, выбегая из-за кулис, толкает меня, а я не могу шевельнуться, стою, как к полу прибитая.

— Ты пьяная, что ли?! — кричит какой-то мужик с бородой, кажется кто-то из рабочих сцены. Я понимаю, что это он мне. Это я уронила ширму.

— Я… случайно, я не заметила… — лепечу я, но никто не смотрит на меня и не слушает. Все столпились вокруг Давида и Лики. Давид пытается подняться, но морщится от боли.

На сцену поднимается Вадим — его успели вызвать.

Пока он осматривает Давида, кто-то успокаивает Лику — ее трясет, она вытирает слезы. Я наконец-то смогла оторвать ноги от пола. Они тяжелые, чужие. Подхожу ближе. Давид все еще лежит на полу.

— Что… что с ним? — спрашиваю я, но меня никто не слышит.

— На первый взгляд, без тяжелых повреждений. Но надо ребра смотреть. Я бы сделал рентген. — говорит Вадим.

— Простите меня… Давид, я не хотела. Лика…

Давид мужественно улыбается мне.

— Ничего, бывает.

— Лика!

А Лика вдруг перестает плакать и шепчет мне на ухо:

— Ты видела ее, да?

Глава 7. "Езжай домой, дура!"

Давида уже увезли в больницу в Воронин в сопровождении Вадима и Лики, а страсти вокруг ширмы все еще кипели. Я сидела на Ликином пуфике, понемножку приходя в себя и наблюдала отдельные мизансцены. Вот Яна смахивает пылинки с Аркадия. Хлопочет вокруг него, будто он пострадал сильнее всех, а он даже на сцену не выходил в момент, когда летела ширма. А она? Она ведь стояла в нашей кулисе, буквально в трех шагах от меня и от ширмы. Надо бы спросить у нее, не видела ли она чего странного. Борис Павлович что-то горячо обсуждает с Анной Львовной.

Бородатый мужик в полосатой рубашке, тот, что наорал на меня, объясняет что-то другому бородатому мужику, очень на него похожему, только в клетчатой рубашке. Клетчатый, видимо, не склонен ему верить, потому что полосатый горячится, трясет руками перед носом клетчатого, тычет пальцем в сторону ширмы и мою.

А я сижу и пытаюсь понять, что же все-таки произошло.

Полосатый в отчаяньи махнул рукой на клетчатого и решил обрушить на меня свой праведный гнев.

— Из какого места руки у тебя растут? — заорал он, — Как? Вот объясни мне, как тебе удалось вырвать из пола крепления?

Пока я открывала рот для ответа, Анна Львовна налетела на клетчатого, как разъяренный индюк на ястреба, кружащего над его выводком.

— По-твоему вот эта вот глиста в обмороке, — Анна Львовна энергично ткнула пухлым пальцем в мою сторону, — вырвала с корнем крепление?

Ее рыжие кудри колыхались, словно змеи вокруг Медузы Горгоны. Я послала ей взгляд, полный благодарности. Хоть кто-то не считает меня виноватой! Я даже не обиделась на глисту.

— Ты нажрался и забыл ее закрепить! А если бы кто-то пострадал? Ты бы сел надолго! И я бы села! Мы бы все тут сели!

— Я ее закрепил! Сашка свидетель! И не пил я ничего. Она вон пусть дыхнет. — он махнул бородой в мою сторону.

А мне вдруг стало все безразлично. Кто бы что не орал, как бы меня не называл, по сравнению с тем, что я видела, это были сущие пустяки.

К скандалистам тем временем приблизился Борис Павлович и мягко положил руку помрежу на плечо.

— Анна Львовна, не волнуйтесь, все ведь обошлось. Федор, успокойтесь, мы во всем разберемся.

— Разберетесь вы, как же… Вот же, смотрите, дырки от саморезов! — чуть не плакал полосатый. — Их кто-то вывинтил!

— В голове у тебя, Федя, дырки. От саморезов! — снова вскинулась помреж. — Кто их мог вывинтить? Кому это надо?

На этот вопрос Федя ответить не мог. А вот меня он навел на некоторые соображения. Федя, похоже, говорил правду. Я чую вранье за версту, и сейчас моя чуйка говорила, что Федя чист, как магический кристалл. Во всяком случае, он верит в то, что закрепил ширму. Возможно, ее действительно кто-то вывинтил в расчете, что она упадет. Но это же глупо!

Кто мог предположить, что я ее опрокину?

Но, возможно, тот, кто вывинтил саморезы, имел в голове другой план? Может быть, он или она рассчитывал сам в нужный момент толкнуть ширму?

Но я понятия не имею, кто против кого может здесь что-то замышлять.

Я могу опираться только на свое дурацкое гадание и предположить, что кто-то точит зуб на Лику. Яна, помнится, бродила в кулисах как раз с нашей стороны. Неужели она?

Но могла ли Яна сделать так, что Ликина юбка зацепится? Никоим образом. Сделать что-то с юбкой мог только тот, кто находился рядом с ней на сцене. То есть Воланж и…я. Идиотизм! Ни я ни Воланж… как там ее зовут, Вера, кажется, этого не делали.

Я незаметно осматриваю пол там, где сидела Лика. Там маленький гвоздик вылез из доски и загнулся, когда кто-то на него наступил. Вот за этот гвоздик, как за крючок, зацепилась Ликина юбка. Это безумие. Никто не смог бы это подстроить. Это случайность. И ширма. И призрак. Это цепь случайностей, не более того.

Но это еще страшнее. Человеческие козни раскрыть сложно, но можно. А козни судьбы не просчитаешь наперед.

“— А вот бабушка твоя считала по-другому. — возразил мне мой закадычный недруг.

“— Моя бабушка была настоящей гадалкой. А я…”

“ — Да ты бы хоть попробовала… Таро — не самое сильное твое место, но ты кое-что видишь. Может попытаешься понять хотя бы, каким местом ты это видишь?”

“— Я бы тебе сказала… если бы сама знала. А пока я вижу одно — вчера я почуяла опасность для Лики, а сегодня ее чуть не прибило ширмой.”

“— Опасность для Лики, говоришь? А пострадал Давид. И на сцене была не только Лика…

“— Ну да. Еще Воланж. И я… Ты на что намекаешь?

“ —Ни на что. Я всего лишь твой внутренний голос и знаю не больше тебя.

“— Ну и молчи тогда!”

Я поднялась с пуфика. Здесь больше нечего высиживать.

Подобрав длинную юбку как можно выше, я спускаюсь со сцены по крутой лестничке с частыми ступеньками, на которые невозможно уверенно поставить ногу, такие они узкие. Не хватало еще одного происшествия!

— Позвольте вам помочь.

Борис Павлович. Я оперлась на его руку и благополучно спустилась со сцены.

— Тина, мы можем сейчас с вами поговорить? Или вам нужно время, чтобы прийти в себя? — спросил он, продолжая держать меня за локоть.

— Нет. Я… в себе.

— Тогда пойдемте ко мне в кабинет. — он кивнул на дверь в стене зала рядом со сценой.

Я пожала плечами, послушно пошла следом. На меня навалилось безразличие к происходящему.

Каргопольский открыл дверь и пропустил меня вперед. Я вошла в крохотное помещение без окон, заставленное старинной мебелью. Письменный стол, два кресла, диван в углу, библиотека во всю стену.

— Располагайтесь, как вам удобно. Воды?

Я помотала головой и рухнула на диван. Борис Павлович пододвинул ближе к дивану посетительское кресло и устроился напротив меня.

— Сильно испугались?

— Я в порядке. — механически повторила я.

Некоторое время он пристально смотрел на меня поверх пальцев, сложенных домиком. Я ждала.

— Тина, прошу вас, скажите честно. Вы что-то видели?

Я пожала плечами.

— О чем вы?

— О вашем лице. На нем был написан ужас.

— Конечно. Я очень испугалась за Лику.

— Вы испугались раньше. Я внимательно наблюдал за вами —шла ваша сцена. Чего вы испугались?

Я молчала, глядя в стену и прикусив губу.

— Вы что-то увидели, но не хотите говорить. Вы боитесь, что вас сочтут сумасшедшей.

Я быстро взглянула на него. Его лицо было серьезно.

— Я… не уверена.

— Тина. Не мне вам объяснять, что театр — непростое место. Мистическое. Его пространство наполнено не только придуманными и показными чувствами, но и вполне реальными драмами и трагедиями. Ни одно событие, ни одна эмоция здесь не исчезает бесследно. Время не властно над этими следами. Оно только взращивает их и усиливает… Неудивительно, что сверхчувствительные люди, вроде вас, видят что-то, что недоступно простым смертным. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Я ведь сам из числа таких… сверхчувствительных людей. ….

— Вы… что-то видите?

Каргопольский печально покачал головой.

— Бог не наградил меня такими способностями. Но я чувствую. Эта усадьба — мое родовое гнездо. И сам я часть его. Я приложил немало усилий, чтобы умиротворить нечто, живущее в “Вороньем приюте”. И я ни в коем случае не сочту вас сумасшедшей. Вы можете сказать мне все.

Он наклонился ближе ко мне и, глядя мне в глаза, тихо спросил:

— Вы видели женщину?

Под ложечкой неприятно заныло. Чуть помедлив, я кивнула.

Каргопольский с видимым облегчением снова откинулся на спинку кресла.

Но мне, в отличии от него, легче не стало. Под ложечкой заныло сильнее.

— Откуда вы знаете? — насупилась я.

— Я не знаю. Я предполагаю. Вы ведь слышали истории о призраке Марфы Сапожниковой?

Я возвела глаза к потолку.

— Ваш предок замуровал ее в подвале и теперь она бродит по усадьбе и ищет выход? Борис Палыч, вы же взрослый человек!

— Вы не верите?

— Нет, конечно. И никто не верит. Эта история — пугало для детей, чтобы не лезли в усадьбу.

— Вы ошибаетесь. — сухо возразил Каргопольский, — Мой предок действительно замуровал Марфу в подвале.

— Почему вы так уверены?

— Потому что это правда. И ваше сегодняшнее видение это подтверждает.

— То есть, по-вашему, ее кости лежат сейчас где-то рядом с нами?

Каргопольский задумчиво пожал плечами.

— Ее останков не нашли в ходе восстановительных работ. Сейчас я жалею о том, что заложил часть подвалов.

— Но… при нашей последней встрече вы говорили, что все это слухи, что бояться нечего… Вы мне соврали?

— Н-нет. Я ведь не видел призрака. А кости… кому они мешают?

— Но вы сами только что признались, что чувствуете “нечто”! Значит… значит вы знали, что здесь творится какая-то чертовщина и не сказали мне!

Нечестно, Борис Павлович!

— Тина, не сердитесь. Я сам не был уверен. И о ваших способностях не догадывался до последнего момента. Все, что я о вас знал — вы великолепная актриса и… простите, бога ради, очень средняя гадалка.

— Не извиняйтесь. Я вообще не гадалка. Я как Шерлок Холмс — наблюдаю и делаю выводы. Это может любой.

Каргопольский с сомнением покачал головой.

— Сегодня вы обнаружили способности иного рода.

— Допустим. — хмыкнула я, — Вы сильно преувеличиваете, но допустим. И что дальше?

Каргопольский покрутил на пальце перстень, несколько раз провел рукой по волосам.

— Марфа была убита моим предком. Груз его преступления лежит на моих плечах. Я тяжко расплачиваюсь за его грех. И если вдруг вы сможете мне помочь искупить мою… то есть, его вину — я буду ваш вечный должник.

Он был абсолютно серьезен. Я попала в дурдом?

— Но чем же я могу помочь? — уточнила я преувеличенно вежливо. Все-таки передо мной худрук.

— Если вдруг… вы сможете понять, чего она хочет? Может она подаст какой-то знак… — прошептал он, всасывая меня умоляющим взглядом и явно ожидая ответа.

Вот это я влипла! Недаром мне казалось, что все выглядит слишком уж хорошо. Чуяло же сердце!

Стук в дверь избавил меня от необходимости отвечать.

— Да! — с досадой крикнул Каргопольский. В дверь всунулась огненная шевелюра Анны Львовны.

— Я прошу прощенья. Вадим Алексеевич просит напомнить, что вы с ним встречаетесь через десять минут.

Каргопольский поморщился.

— Процедуры. Пора уже это прекращать. — пробормотал он, — Иду, Анна Львовна! — ответил он громче, не поднимаясь с кресла.

Анна Львовна кивнула и скрылась за дверью.

Я поднялась и с чистой совестью направилась к выходу. Анна Львовна — мой герой. Снова пришла мне на помощь. Мне вовсе не улыбалось становиться скорой помощью для призраков.

— Прошу прощенья, Тина… Еще только один вопрос.

Я обернулась к нему.

— Волосы у нее рыжие?

— Да… — удивленно ответила я, — а у вас есть сомнения?

— Я не об Анне Львовне. У женщины, которую вы видели… рыжие волосы?

Я помотала головой.

— Темные.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Я поспешно ретировалась, сделав вид, что не замечаю его недоуменного взгляда. Мне хотелось побыть одной.

***

Я брела в сторону актерского флигеля и вела невеселый диалог с голосом разума.

— Езжай домой, дура. — твердил он мне, — Ты же видишь, здесь черт-те что творится.

— А как же Лика? А как же роль? — слабо трепыхалась я.

— Еще вчера днем ты и знать не знала о Лике. Кто она тебе? А роль… Ты готова рискнуть головой ради сцены?

— Если кто здесь и рискует головой, то это Лика.

— Ты сама-то себе веришь? Ты прекрасно знаешь, что твои предсказания гроша ломанного не стоят. Жук-притворяшка.

— От навозника слышу. Я не могу уехать. Мне машину надо приводить в порядок.

— Вот приводи и катись на ней отсюда.

У меня не было сил ему возражать. Тем более, что он был прав почти во всем. Почти. Что-то смутило меня при разговоре с Каргопольским. Нет, не его вранье, с ним-то как раз все ясно.

Что же тогда? Я мысленно перебирала нашу с ним беседу. И поняла.

Он обрадовался, когда я призналась, что видела призрак. Он словно услышал то, что давно хотел услышать. Он ждал этого от меня. Он за этим меня искал. Значит, дело не в роли. Он искал не актрису, он искал меня!

Тут я по-настоящему разозлилась, причем больше на себя, чем на Каргопольского. Это ж какой надо быть дурой, чтобы поверить его вкрадчивым речам и лживым комплиментам! Он с самого начала имел тайные планы на мой счет, и сегодня на репетиции понял, что не прогадал.

Я остановилась посреди дорожки. Может вернуться и вытрясти из него душу? Заставить рассказать мне всю правду?

“— Ага, так он тебе и рассказал! Я прямо вижу, как он испугается, заплачет и признается в своих коварных планах! Езжай-ка ты лучше домой.

— А вот фигушки. Никуда я не поеду. Я буду репетировать маркизу де Мертей и следить за этим… Борисом Павловичем. И знаешь что? Никакая я не шарлатанка! Мои предсказания сбываются. И не важно, с помощью чего я их делаю. Может я экстрасенс?

— Тогда тебе на первый канал.

— Можешь издеваться сколько влезет. Лике грозит опасность, я чувствую. Я должна присмотреть за ней, а заодно вывести Каргопольского на чистую воду!”

***

Решение было принято и мне стало легче. Я взлетела по лестнице к себе на второй этаж, но притормозила перед Ликиной дверью. Может она уже вернулась? Я постучала, и к моей радости, Лика открыла мне дверь. Живая, здоровая и вполне довольная жизнью.

— Как ты? Как Давид? — спросила я с порога.

— Слава богу, обошлось. Ни переломов, ни трещин. Только ушибы. Вадим сказал, через пару дней будет как новенький.

— Я обязательно зайду к нему.

— К Вадиму?

— К Давиду.

— Лучше завтра, он сейчас спит, наверное.

— Он сильно злится на меня?

— Давид? Что ты, он и злиться-то не умеет. Он сказал — ерунда, с каждым может случиться.

— Он единственный, кто так считает. Все остальные думают, что у меня с головой беда. А монтировщик… Федор, кажется, прямым текстом мне это проорал.

— Федя сам виноват. Плохо ширму закрепил, это все понимают.

Он поэтому и орет. Если бы случилось что-то серьезное, Федя бы за это отвечал. С актрисы какой спрос? Оступилась… Ты ни в чем не виновата.

— Да… — я поежилась, вспомнив женщину, тянущую ко мне руки.

— Тин… — Лика понизила голос, — ты что-то увидела?

Я кивнула.

— Я сразу поняла.

— Ты… тоже что-то видишь?

— Нет. Но я чувствую. Иногда на сцене становится так холодно, что прямо зубы стучат. Потом наступает тишина. Ни одного звука. И дышать очень трудно. Это длится буквально несколько секунд, но кажется, проходит вечность.

— И что же это, по-твоему, такое?

— Это она. Марфа. Я никому об этом не говорю. Но мне кажется… Борис Павлович тоже что-то такое чувствует.

— Почему ты так решила?

— Иногда во время репетиций он замирает, как будто не видит нас и не слышит. И лицо у него такое… как у тебя сегодня. Я поэтому и подумала. Это было страшно?

— Очень. Не хочу рассказывать.

— Понимаю. — Лика деликатно помолчала, — Старая усадьба — это тебе не ЖК “Воронино”. Здесь точно кто-то есть. Такие странные вещи случаются...

Лика поежилась.

— Вот, например моя юбка сегодня. Я прямо почувствовала, как меня кто-то держит.

— Там гвоздик вбит. Ты за него зацепилась.

Лика будто не расслышала моих слов.

— Кенотаф этот… ну, камень. Марфы Сапожниковой… За него постоянно кто-то запинается и падает. Его несколько раз переносили на разные места, и везде та же история. Теперь его положили в таком укромном месте, под деревьями. Захочешь, не споткнешься.

— Я вчера об него споткнулась.

— Вот видишь. Кажется, все такие мелочи, но от этого всего бывает не по себе. А однажды мне показалось, что кто-то зовет какую-то Ольгу. Вроде: “Ольга, ты слышишь меня?” А у нас в труппе нет никакой Ольги.

— А где это произошло?

— Возле пруда, ближе к больничному корпусу.

— Женский голос?

— В том-то и дело, что мужской.

— Может это вообще за оградой?

— Нет-нет, совсем рядом. Я ужасно испугалась.

— А ты узнала голос?

Лика помотала головой. Глаза ее были испуганными.

— Очень глухой голос. Он шел как будто из-под земли.

— Я уверена, все это имеет какое-нибудь простое объяснение. Может и не совсем простое, но без всяких потусторонних штучек. — я хотела успокоить Лику, но мои слова прозвучало не очень убедительно. Должно быть потому, что я сама не до конца в это верила. Прав Каргопольский, что-то висит в воздухе, придавая мистическую окраску простым вещам.

— Или вот… — продолжала Лика, снова оставив без внимания мои слова, — ты мне вчера сказала, что мне надо быть осторожней, и вот… если бы не Давид, меня бы прибило этой ширмой!

Я осторожно кивнула. С этим я поспорить не могла. Меня так и подмывало спросить, на кого она гадала? Кто этот человек, который дорог ей и опасен?

Неужели Давид? Не может быть. Он сегодня головой рискнул, чтобы спасти Лику. Он даже не скрывает, что влюблен в нее. А она? Не знаю, не знаю… Но я не решилась спросить ее прямо.

Сегодня ей повезло. Надеюсь, на этом все закончится. Надеюсь, она будет осторожнее. Мне не удалось успокоить Лику, надо хотя бы не напугать ее сильнее.

— Да уж, ширма. Она сильно подмочила мою репутацию.

— Брось. Завтра все забудут.

— Ты так думаешь?

— Слушай! — просияла вдруг Лика, — устрой вечеринку!

— Вечеринку…— опешила я, пытаясь прикинуть, в какую адскую прорву денег влетит мне вечеринка для всей труппы и технических работников.

— Здесь все новенькие устраивают что-то вроде праздника. Да ты не падай в обморок. Чисто символически. Фрукты, нарезки, сладостей немножко.

На напитки все скинутся. Ты со всеми перезнакомишься и все поймут, что ты нормальная… то есть, я хотела сказать… что ты классная. — смущенно улыбнулась Лика, розовея на глазах.

— Лика, ты просто прелесть! — рассмеялась я, — Вот только у меня нет

уверенности, что ко мне кто-нибудь придет.

— Не сомневайся. Здесь так мало развлечений, что все рады хоть какому-нибудь поводу для вечеринки.

— Завтра утром репетиций не будет, и неизвестно, будет ли после обеда… Я слышала, монтировщикам придется целый день работать, будут каждый винтик проверять. — рассуждала я вслух.

— Вот именно. И у тебя будет куча времени, чтобы успеть съездить в Воронин, все купить. Могу тебе помочь.

Лика чуть не прыгала от радости. Видно, здесь действительно очень плохо с развлечениями.

Что ж, это звучит заманчиво. Перезнакомиться со всеми, пообщаться и сгладить безобразное впечатление о себе.

Глава 8. Плюшевые тигры и Десятка пентаклей.

Приглашать каждого по отдельности казалось мне так себе идеей.

Я решила написать объявление о вечеринке и повесить его на афишную тумбу возле нашего флигеля. Лика оказалась счастливым обладателем толстого черного маркера, дело оставалось за ватманом. Узнав, что ватман здесь можно раздобыть только у декоратора, того самого, в клетчатой рубашке, я опечалилась. Придется отправляться в логово тигра, ведь где-то там бродит бородато-полосатый Федор, а он едва ли обрадуется встрече со мной. Лика вызвалась меня проводить, но я гордо отказалась.

Пусть все знают, что я никого не боюсь. Выяснив, что клетчатого декоратора зовут Александр, я отправилась в логово тигра.

***

Когда я подходила к театру, мне слышалось жужжание шуруповерта или еще какой-то штуки в этом роде. А сейчас на сцене и в зале было тихо и пусто.

Пара одиноких фонарей скрестили лучи над авансценой, освещая ломберный столик, козетку и пуфик. Злосчастная ширма лежала сложенная возле стены — завтра к Феде приедут помощники из Воронина, водрузят ее на место ее и закрепят намертво.

— Есть кто живой? — тихо спросила я у первого ряда кресел.

Не дождавшись ответа, поднялась по узким ступенькам и опасливыми шагами, будто ступая по болоту, описала круг возле выгородки.

Чего я хотела? Снова увидеть призрак, или убедиться в том, что никакого призрака нет?

Бархатный задник съедал звук моих робких шагов и тишина на сцене раздражала меня, казалась неправильной, невыносимой.

— Эй! Кто-нибудь…

Мой неуверенный призыв упал мне под ноги, не получив в ответ ни отклика, ни эха. Будто мышь пропищала. Я прошлась на середину сцены, произнесла пару своих первых реплик.

Когда-то, в прошлой, почти забытой жизни я стояла здесь. На этом самом месте.

Сколько мне было? Восемь? Девять? Театр был похож на старый сарай. На стенах цвели пятна плесени, лепные херувимчики печально смотрели на меня из-под под потолка, и мне казалось, что темные потеки на стенах — это следы от их слез. Доски сцены прогнили, из черных щелей между ними тянуло склепом. Я бродила по сцене, ежеминутно рискуя провалиться, и именно тогда в мою голову забрела мысль стать актрисой. Это была даже не мысль. Ощущение, уверенность, что мое место — здесь. Я просто вдруг поняла, что я — актриса. Тогда у меня не было в этом сомнений. Вернуть бы эту уверенность… Сцена — дама капризная, ревнивая, измены не прощает.

Погруженная в раздумья, я пропустила момент, когда это началось. В моем ухе зазвенел противный, тонкий писк. Я потерла уши, встряхнула головой, словно отмахиваясь от комара, и поняла, что пищит не внутри моей головы, а где-то снаружи.

Писк тем временем перешел в свист, вдобавок поднялся ветер — сначала тихий, потом все сильней, а свист перешел в жуткое завывание.

Бегом отсюда! Я метнулась на авансцену и в этот миг раздался страшный грохот справа, словно град обрушился на железную крышу. Я кинулась влево, и в этот миг прямо надо мной что-то загрохотало и погас свет.

Не помню, как я оказалась в зале, наверное спрыгнула со сцены. В ту же секунду все стихло.

— Что, маркиза, испугалась? — послышался веселый голос откуда-то с колосников. Вспыхнул свет.

Наверху, над сценой, что-то заворочалось загрохотали шаги,

и через пару секунд из-за задника высунулась довольная, бородатая физиономия. Федя.

— Что это было? — ошарашенно спросила я.

— Машинерия. — гордо объявил Федя.

— Вы с ума, что ли, сошли, так пугать?

— Зато мы с тобой теперь в расчете. — Федя подошел ко мне и протянул ручищу, — мир?

Я не спешила подавать ему руку.

— Ты, это… прости, что наорал. Испугался я.

Продолжать склоку не имело смысла. Зачем мне враг в театре? Я пожала ему руку.

— Хочешь, покажу как тут все работает? — сверкнул глазами Федя, не выпуская мою руку.

— То есть еще раз включите вашу адскую машину?

— Пошли, не бойся!

Федя ринулся за кулисы, увлекая меня за собой. За самой дальней ширмой пряталась деревянная лестница, один пролет вел наверх, другой уползал вниз, в темную яму, огороженную хлипким деревянным заборчиком. Федя ловко, как мартышка, взобрался наверх. Я растерянно остановилась.

— Держись только крепче! — крикнул он уже из-под колосников и софитов.

Я взялась за изъеденные жучком, затертые до блеска перила и, кляня свою мягкотелость, полезла вслед за Федей. А он уже поджидал меня на дощатом настиле над сценой. За его спиной громоздилось деревянное сооружение, из которого торчала черная металлическая ручка. Вся эта штука смахивала на здоровенную мясорубку.

— Машина ветра. — гордо объявил Федя, — Хочешь покрутить?

Его глаза горели, как у мальчишки, демонстрирующего друзьям новый велосипед. Мне ничего не оставалось, как подойти к этой адской машине и взяться за ручку. Она шла тяжело.

— Смелей! Сильнее налегай!

Я приналегла и услышала тот самый писк, с которого все началось. Ручка пошла легче, и писк перешел в визг и в завывание.

— Отличная вещь! — похвалила я. А что мне еще оставалось?

— Она совсем была раздолбана, я ее собрал и отладил! Чертежи старые нашел… — хвастался Федя.

— А теперь смотри…

Он обошел меня, прошел по настилу до боковой стены и дернул какой-то рычаг. Где-то в стене зашумело и загрохотало, словно град на крыше.

— Машина дождя! — проорал мне на ухо Федя, —Там шкаф такой спрятан, в нем движутся лопасти, вроде эскалатора, а на них сыпется керамзит. Пробовали дробь, как в девятнадцатом веке. Но керамзит лучше! Больше похоже на дождь.

Федя вернул рычаг на место и все стихло.

— Я бы тебе еще машину грома показал…

Я решительно восстала против машины грома. Я и так почти оглохла.

— Тогда пошли в нижнее отделение!

Было ясно — Федя не уймется, пока не продемонстрирует мне все свои сокровища. Поэтому я покорно спустилась следом за ним в самый низ, под сцену, где пряталась сложная система валиков, шестеренок, тросов, рукояток и рычагов.

— Я даже не буду пытаться понять, как это работает. Просто скажи, что это.

— Это чтобы волны на сцене ходили. — снисходительно пояснил Федя, — И наверху есть похожая. Если нужно спустить кого-то сверху. Зевса, например. Громовержца. Ну, там еще машину грома надо включать…

Федины глаза опасно сверкнули, я забеспокоилась, что он сейчас все это проделает и поспешила перехватить инициативу.

— А… там, внизу что? Вход в механические ады?

— Там ремонтная яма. Чтобы снизу подобраться к механизму. Хочешь посмотреть?

— Хочу.

Мы спустились еще на пролет. Федя включил фонарик и осветил деревянные внутренности машины. Но меня не очень-то заинтересовал сложный механизм. А вот узенький, коридор, уходящий во тьму, показался мне куда более заманчивым.

Я отобрала у Феди фонарик, посветила в коридор, но ничегоинтересного не обнаружила. Сырые, тесные стены, шагах в десяти от нас виднелся низкий арочный проход, заколоченный досками. Вот и все. Федя рассказал, что под театром была когда-то целая система подвалов, но их постоянно подтапливало, поэтому их убрали. А это хвостик коридора, где-то там должна быть лестница, но проход туда закрыт. Неровен час кто-нибудь заблудится.

— А это что? — фонарик случайно выхватил из темноты коридора узкую дверку с массивным железным кольцом. Мое сердце затрепетало. Это же мечта моего детства — потайная дверка!

— А никуда. — Федя дернул за кольцо, открыл дверку, за которой обнаружилась свежая кирпичная кладка. Кирпичи были разного размера и лежали вкривь и вкось, словно проем заделали наскоро.

— Обманка… — расстроилась я.

— Аппендикс какой-то был. Может подсобка. А может, ход в подвал — это же наружняя стена. За ней скорей всего лестница вниз. Иначе зачем его так капитально закладывать? Досок бы хватило. Все я тебе показал, пошли уже наверх.

— Да, да… — бормотала я, поглаживая руками кладку.

— Идешь?

— Иду!

Я с неохотой оторвалась от кирпичной стены, бережно прикрыла дверку и пошла по лестнице наверх, где уже маячила Федина борода. Он подал мне руку, помог выбраться.

— Ну как тебе?

— Класс. — машинально ответила я, все еще чувствуя ладонями холодок и шероховатую поверхность кладки. Мысли мои все еще бродили возле дверки с железным кольцом.

— Вот погоди, Борис Палыч начнет восстанавливать репертуар, все это будет работать на полную катушку. А ты приходила-то чего? Ширму прикручивать? — всхохотнул Федя.

— Приходила… Ой, да. Мне ватман нужен! — вспомнила я.

— За ватманом — это к Саньке. А тебе зачем?

— Объявление написать. Я вечеринку устраиваю.

— Хорошее дело. — одобрил Федя, — Пошли, к Саньке провожу.

Студия декоратора притаилась с противоположной стороны сцены. Я подумала, что смогла бы отыскать его и без Фединой помощи по запаху скипидара. Огромное помещение, заваленное фанерой, рулонами холста, заставленное стеллажами с красками, инструментами пропахло скипидаром от пола до потолка.

Посреди всего этого добра обнаружился Александр — клетчато-бородатый Федин двойник. Правда, при ближайшем рассмотрении оказалось, что они ничуть не похожи, в заблуждение вводили их одинаковый рост и бороды. Хотя и бороды были разные, если присмотреться — у Феди лопатой и с проседью, а у Александра — рыжеватая, аккуратненько подстриженная. Вообще, в нем с первого взгляда угадывался завсегдатай барбер-шопа. Правда, его модная стрижка порядком отросла — то ли времени ему не хватало, то ли с барбер-шопами в Воронине проблема. Впрочем, он и обросший был очень даже симпатичный.

Кусок ватмана он мне выдал, сообщив, что от сердца отрывает и предупредил, что после вечеринки заберет обратно. Для эскизов сгодится.

Я шла домой с рулоном подмышкой и размышляла о том, что раз тигры в логове оказались плюшевыми, то возможно и остальные страхи окажутся игрушечными.

Объявление было накарябано и повешено на афишной тумбе возле актерского флигеля. Тумба пестрела записочками, объявлениями и предупреждениями, место здесь, видимо, бойкое и я решила, что мое объявление не останется незамеченным.

Дело оставалось за малым — устроить вечеринку. Для этого нужно было как минимум раздобыть продукты.

Ехать в Воронин на Каракатице мне не улыбалось. Спасибо, что до усадьбы она меня довезла. Подвергать ее новым испытаниям, не показав автослесарю, я не решилась. Нет никакой уверенности, что моя и без того пострадавшая подруга выдержит местные колдобины. Ей необходим ремонт, не говоря уже о том, что где-то под сиденьем тоскует в одиночестве мой телефон. Выудить его мне не удалось, и даже точное местонахождение его определить не представлялось возможным — он давно погрузился в глубокий анабиоз. Получается, я без машины и без связи. Значит надо хватать кого-то в подручные, вызывать такси, ехать в Воронин, договариваться с каким-нибудь техцентром, и тащиться за продуктами.

Я решила провернуть это все завтра с утра пораньше. Репетиции назначены после обеда, с утра на сцене монтировщики.

Значит сегодня отдыхать. К тому же я со вчерашнего вечера ничего не ела, да и те пять конфет и три печенья едой назвать сложно. А утренний глоток вчерашнего холодного кофе тоже едва ли может сойти за завтрак.

Я вспомнила о яйцах, молоке и масле, которые со вчерашнего дня терпеливо ждут меня в холодильнике и направилась к себе в комнату с твердым намереньем соорудить себе омлет, пока не удалось разжиться чем-нибудь посущественней.

Возле актерского флигеля маячил Давид, живой и с виду вполне здоровый. Я сложила руки в покаянном жесте и пошла к нему навстречу.

Давид издалека заулыбался мне и помахал рукой — этот парнишка, похоже, и впрямь не умел злиться.

— Чем я могу искупить свою вину? Хочешь — обрушь ширму на мою глупую голову. — провозгласила я, делая трагическое лицо.

— Полно, маркиза! Уроните ширму снова, и я буду счастлив поймать ее для вас!

— Давид, кроме шуток. Я очень виновата. У меня прямо гора с плеч свалилась, когда Лика сказала, что ты ничего не сломал.

— Все, забудь. Ты, кстати, Лику не видела? — спросил он как бы между прочим, краснея при этом до ушей.

— Видела, пару часов назад. Она дома была.

— Мы с ней договорились погонять нашу сцену. Я пришел — ее нет.

“Плохи твои дела, парень. Если она пообещала тебе что-то и забыла об этом, то шансы твои не очень.” — подумала я, а вслух сказала:

— Странно. Куда бы ей деваться… — я глянула на часы, — Ого, почти восемь. Мне она вообще-то тоже нужна.

— Кто это вам обоим понадобился?

Из-за кустов боярышника на дорожку вышел Вадим. Он мельком осведомился у Давида о самочувствии и устремил на меня внимательный взгляд. Даже слишком внимательный. И холодноватый. Впрочем, может быть, он казался таким из-за слишком холодного оттенка глаз. И даже когда лицо доктора выражало интерес и дружелюбие, его прозрачные, как оконное стекло глаза меня смущали и немного отталкивали. Впрочем, разве он в этом виноват?

— Лика. Вы ее не видели?

— И… что вы собираетесь с ней делать?

— Я поняла. Это шутка. Смешно. Мне она нужна, чтобы… хотя, может и кто-то из вас сгодится.

Мужчины заинтригованно взглянули на меня.

— Мне завтра нужно ехать в Воронин закупаться для вечеринки. А я не знаю куда. Лика обещала подсказать.

— Если завтра, то я смогу вас подбросить. — с готовностью откликнулся Вадим, — В Воронине неплохой рынок и торговый центр. А если подождете меня полчасика, то и помочь смогу.

— Где подождать?

— Мне нужно ненадолго заехать в морг.

Идея показалась мне не очень, но я не стала отметать ее сразу. Меня постоянно упрекали в том, что я сначала откажу, а потом подумаю. В этот раз я решила сделать наоборот.

— Ну… там видно будет. Мне главное в Воронин добраться.

Мы условились о месте и времени завтрашней встречи и распрощались, оставив Давида дожидаться Лику. Мне было немного жаль мальчика и я предложила ему подняться ко мне перекусить и дождаться Лику у меня, но он сказал, что подождет ее на свежем воздухе, и по нему было видно, что Ликино отсутствие его тревожит.

Честно говоря, я тоже немножко волновалась, и взбивая яйца, то и дело поглядывала в окно. Лика не появлялась. В какой-то момент Давид тоже пропал с лавочки и я решила, что она все-таки пришла, а я, увлекшись готовкой, не услышала шагов в коридоре.

Я вылила взбитые яйца с молоком на сковороду, накрыла ее крышкой, убавила огонь и встала перед окном.

Разумеется, мне с моим везением досталось окно на запад. Теперь каждый вечер я буду наблюдать, как небо окрашивается в оттенки нежно-розового, лиловеет, потом наливается тяжелым багрянцем, словно кисточку с краской раз за разом окунают в стакан с водой. И вместе с красками неба сгущается беспричинная тревога.

— Ненавижу закаты. — сказала я вслух.

Окно моей комнаты в Питерской квартире выходило на запад. Когда я жила там вместе с родителями, закатов словно не существовало для меня. Просто садилось солнце и наступал вечер.

Но после того, как мы с бабушкой остались в этой квартире вдвоем, вечера превратились для меня в пытку. И чем ниже опускалось солнце, чем пунцовее становилось небо, тем сильнее душила тоска.

Темный канал, разноцветные кораблики, старик с саксофоном на углу Невского, затейливая головоломка крыш — все, что я раньше любила теперь вызывало у меня желание плакать.

Бабушка заметила это и предложила мне занять другую комнату, с окном на восток. Бывший папин кабинет. Тот самый, где я устроила потом свой цыганский шатер, по меткому выражению Каргопольского.

И вот мне снова придется наблюдать, как солнце валится за крыши домов и за кирпичную стену “Вороньего приюта”.

Внезапно меня осенило, что кусок остроконечной крыши и высокая печная труба, что виднеется за оградой, принадлежит дому моего детства. Бабушкиному дому. Когда я жила в нем, то из окна моей комнаты на втором этаже можно было видеть усадьбу — кусок крыши центрального здания выглядывал из- за полуразвалившейся ограды.

В детстве меня было две жизни. Одна из них зимняя — школа, день рожденья, чугунные львы со снежными колпаками на гривах, вишневый пирог в духовке, молоко с медом, шерстяные носки…

Другая жизнь начиналась летом. Живописные развалины усадьбы, игра в поиски клада и путешественников во времени, кислющие яблоки из усадьбы, подслащенные воровским азартом, осы в варенье, ужин на веранде… Я не помню, какую из этих двух жизней я считала более реальной, более своей. Но я точно помню, что мои планы, желания и даже мечты были зимними и летними.

В мои шесть лет у меня была летняя мечта — купить корову Розу, которая иногда забредала попастись к нам на лужайку. Старая женщина с белоснежной косой, уложенной вокруг головы сшила мне мешочек на веревочных завязках, канареечно-желтый в крупный черный горох.

— Копи деньги. — сказала она серьезно, — Накопишь, купим Розу. С молоком будем.

Кто эта женщина? Ее лицо стерлось из моей памяти, я вижу только белую косу.

Вечером к бабушке заходила соседка и мы, убрав после ужина посуду и застелив стол старинной вязанной скатертью играли в лото. Играли на деньги. Бабушка, соседка баба Аня и я. И та женщина с белой косой. Играли по честному — мне не помогали, не подыгрывали. Медленно, но верно пятаки накапливались в мешочке, я пересчитывала их каждый вечер. Моя мечта приближалась ко мне, хлопая рыжими ресницами и дыша травой и молоком.

И каждый вечер после игры и чая с домашним печеньем я забиралась к себе на второй этаж, в крохотную комнатку под крышей.

Бережно прятала свой мешочек в старинный письменный стол, потом забиралась на этот стол с ногами и смотрела через забор на крышу усадьбы — черный контур в темно-синем небе.

В этот час просыпалась моя вторая летняя мечта — стать хозяйкой Усадьбы. Нет, ни этих печальных развалин. Я мечтала переместиться в то время, когда Усадьба была молодой и красивой, когда ее дорожки были чисты и ухожены, когда розы благоухали возле флигелей и когда съезжались гости в красивых каретах. Похожее чувство я испытывала, когда расчесывала длинные белые волосы той женщины и пыталась вообразить, какой она была когда-то красавицей.

Запах горелого омлета вернул меня в реальность. Я сдернула сковороду с огня, отскоблила от нее то, что выглядело хоть немного съедобным и, опустив штору, уселась за свою одинокую трапезу.

Что ж, все не так плохо. Одна моя летняя мечта почти осуществилась — Усадьба обрела вторую молодость. Я приехала сюда, чтобы жить в ней и быть маркизой. А на закаты я смотреть не буду.

Голодного червячка я заморила и налив себе чаю, раскрыла пьесу, но червячок беспокойства продолжал меня донимать.

Я постучалась к Лике. Никого. Я вернулась к себе. Чертыхнулась. Может они с Давидом репетируют где-нибудь на свежем воздухе? И, кстати, почему я должна волноваться за взрослого человека?

Я скинула посуду в раковину, и не удосужившись ее помыть, разложила на столе шелковый шарф. Мешочек с картами был завязан неплотно и часть колоды выползла из него. Сверху лежала Жрица. Я протянула руку, чтобы вытащить колоду, но взгляд Жрицы меня остановил. Я потянула за край мешочка и карты легли передо мной на столе полураскрытым веером. Я медленно провела рукой и распределила их по шелковой глади.

Чем дольше я смотрела на колоду, тем более выпуклыми, говорящими становились кусочки старой бумаги. Я вглядывалась в картинки. Первый раз они показались мне не просто рисунками, а застывшими осколками жизни, абзацами из книги, в которой описано все, что только может случиться. Картинками в Книге Бытия.

В первый раз за все время моей игрушечной практики мне показалось, что фигурки смотрят на меня и пытаются что-то сказать. Каждая — своим голосом. Мне начало казаться, что я слышу тихое, невнятное бормотание, даже разбираю обрывки слов.

Я собрала колоду. Стало тихо. Но тишина была напряженной, как затишье перед грозой, готовое в любую секунду прорваться шумным потоком.

Я никогда не делала расклады для себя, но сейчас я чувствовала, знала — карты хотят что-то сказать мне, Тине Блаженной и никому другому. Я закрыла глаза.

Я чувствую себя как бумажный кораблик в бурной реке. Что мне делать? Куда плыть? За что зацепиться?

Я выложила перед собой три карты и открыла глаза.

Десятка Пентаклей. Хорошая карта. Обещает благосклонность капризной фортуны во всех сферах жизни. И с финансами порядок. Что ж, с этим не поспоришь. Я живу в роскошном месте на всем готовом и жалованье мне положено солидное. А если все сложится в театре, то городскую квартиру можно будет сдать.

Не о том я хочу спросить. Есть ли что-то, что может сказать Десятка Пентаклей именно мне и больше никому?

Я взглянула на карту другими глазами, как на стоп-кадр, на застывший кусочек жизни. Моей жизни.

Старик… Возле его ног вьются две собаки. Чуть поодаль супружеская пара, их ребенок гладит собаку, выглядывая из-за материнской юбки. А позади них кирпичная стена. Очень похожая на ту стену, что можно увидеть из моего окна, если приподнять малодушно опущенную мной штору.

Супруги заняты беседой, им нет дела ни до чего. Они похожи на моих родителей. Они у меня есть, но их нет со мной. А ребенок и старик гладят собак. Они заняты одним делом. Ребенок и старик… Связь поколений. Бабушка! Я вдруг поняла — бабушка. Есть что-то, что связывает нас помимо родственных уз. И я должна обнаружить эту связь.

А еще на карте кирпичная стена, за ней крыша дома и труба торчит.

Вид из моего окна. Мой дом. Он поджидает меня за кирпичной стеной, он знает ответы. Я должна спросить его!

Я это сделаю. Как только я буду готова, я войду в дом моего детства. Может быть, я вспомню то, что тщательно прячу сама от себя.

Я уложила колоду в мешочек, спрятала в ящик стола, распахнула окно спальни. В комнате было темно, и я могла позволить себе насладиться ароматом проснувшихся вечерних цветов, не боясь, что комары налетят по мою душу. Глядя на контур крыши бабушкиного дома, я прошептала: “Обещаю.”

Уже прикрывая окно, я заметила Лику, медленно бредущую к актерскому флигелю.

Глава 9. "Нет у вас никакого призрака!"

Лика двигалась как марионетка, которой управляет до смерти усталый кукловод — ноги едва отрываются от земли, плечи опущены, руки безвольно болтаются.

Моим первым желанием было выскочить ей навстречу, но я удержалась. В таком состоянии человек хочет одного — чтобы его оставили в покое.

Мне достаточно того, что она дома и ей ничто не угрожает. Сейчас она ляжет спать, а завтра… будет завтра.

Но для успокоения совести я прокралась к входной двери и обратилась в большое ухо.

“Как любопытная старушка у замочной скважины!” — мысленно пнула я себя, прислушиваясь к медленным, тяжелым шагам на лестнице, словно человек тащит на спине слона. Столько весят плохие новости.

Такими же тяжелыми ногами стала ходить Наташа, моя соседка по комнате в институтской общаге. Однажды она призналась мне, глотая слезы, что у ее отца уже давно другая женщина. Мамина близкая подруга, давний друг семьи. Она узнала об этом случайно, когда папа отправил ей сообщение, которое предназначалось “тете Рите”.

И пока она носила в себе чужую тайну, пока терзалась и не знала, как теперь общаться с отцом и мамой, шаги ее были такими, словно к каждой ноге привешено по тете Рите. Балетмейстер, Елена Павловна, кричала ей на занятиях: “Наташа, это мазурка, а не “Танец рыцарей”! Легче, воздушней! Спину держи!”

Так продолжалось до тех пор, пока Наташа не узнала, что мама давно в курсе происходящего, что у нее тоже есть другой человек, и они с папой сохраняли видимость семьи только для нее, для Наташи. После того, как она все узнала, ее походка стала как у уборщицы тети Люси. Разболтанная походка человека, которому на все плевать.

Как оказалось, не я одна караулила Лику. Едва ее шаги прошуршали по ковровой дорожке и послышалась возня ключа в замке, как открылась ближайшая к лестнице дверь и я услышала приглушенное восклицание Давида. Лика что-то едва слышно прошептала в ответ.

Я с досадой поморщилась — они говорили очень тихо, до моих любопытных ушей доносилось лишь невнятное бухтение.

Впрочем, тут и так все ясно. Давид мягко упрекает Лику, что зря прождал ее целый вечер,, а Лика устало и равнодушно извиняется.

Щелкнул замок.

— Лика! — повысил голос Давид.

— Тш-ш-ш!

Тихие, быстрые шаги по коридору, тихая перепалка возле Ликиной двери, хлопок, щелчок замка. Тишина. Лика его впустила.

Я порадовалась, что наши с ней комнаты расположены бок о бок, и мне не придется торчать под дверью в коридоре.

В гостях у Лики я побывать не успела, но если я все правильно понимаю, ее студия такая же, как моя. А значит, моя спальня соседствует с ее кухней. Их разговор с Давидом состоится именно там, или я тогда вообще ничего в жизни не понимаю. Я на цыпочках вошла к себе в спальню, радуясь, что заблаговременно выключила свет и оставила открытым окно — можно попытаться их послушать, не обнаруживая своего присутствия.

Моя совесть вяло трепыхалась, но я цыкнула на нее и она понимающе притихла.

Вдруг Давид посвящен в Ликины сердечные дела на правах подружки?

Я осторожно высунулась в окно, благословляя жаркие деньки, из-за которых окна у всех стоят распахнутыми.

У Лики на кухне зашумела вода. Правильно, чашечка чая никогда не бывает лишней.

— Давид, говори скорей, я ужасно устала. — сказала Лика бесцветным голосом.

Ага. Давид напросился к ней на разговор, А Лика, добрая душа, не смогла ему отказать.

Давид сразу взял быка за рога:

— Я все знаю.

— Что ты знаешь? — прошипела Лика. Вот как, оказывается, она умеет. Порхает как бабочка, а секреты оберегает, как шершень гнездо.

— О нем и о тебе. Может и не все знаю, но догадываюсь.

— Давид. Не надо догадываться. Это не поможет ни мне, ни тебе.

— Он тебя не стоит. — глухо сказал Давид. — Я бы давно набил ему морду, если бы…

— И что бы это изменило?

Видимо, Давид сделал какой-то молчаливый жест, потому что Лика сказала:

— Ну вот видишь.

— Да, я вижу! — Давид повысил голос, — Вижу, что тебе плохо. Этот твой… он как высохшее дерево, которое сломалось, но не упало, а нависло над тобой. Он как сегодняшняя ширма…

Я напряглась, как змея перед броском. Сейчас он скажет имя!

— Ну все, хватит. Спокойной ночи. — ровным голосом сказала Лика.

Щелкнула дверь. Должно быть, Лика распахнула ее, давая понять Давиду, что разговор окончен.

Я метнулась к входной двери. Совесть моя к этому моменту была окончательно задавлена любопытством.

“Назови, назови имя!” — твердила я, как заклинание.

Стоя возле двери, Давид спокойно произнес:

— Придушить бы этот старого козла… Всем стало бы легче. И тебе и Яне и…

Я думала, что сейчас услышу звук оплеухи, или, как минимум, разъяренное шипение, но голос Лики прозвучал мягко и понимающе, хоть и дрогнул от слез:

— Давид, ты хороший. Ты талантливый. Ты спас меня сегодня. Ты мне друг. Мне очень жаль, что я не люблю тебя.

Дверь тихонько закрылось.

Я проследовала в спальню и забралась под одеяло. Дело сделано, деревенская сплетница может спать спокойно.

Итак, это Аркадий. Давид подтвердил мои подозрения. Он тоже чувствует висящую в воздухе опасность. Но теперь ситуация у меня под контролем, значит все будет в порядке. Только бы Давид не наделал глупостей. Он безумно любит Лику, но… Такая любовь тоже может таить в себе угрозу.

***

Мне досталась комната с дефектным замком — утром его снова заело. Пока я, тихо чертыхаясь, возилась с ключом, соседняя дверь приоткрылась и Лика, свежая, утренняя, красивая, улыбнулась мне безмятежной улыбкой — Опять не слушается?

— Да вот… дрянь такая!

— Давай помогу, я знаю прием.

Я уступила ей место возле двери. Наблюдая, как она возится с замком, я силилась прочесть на ее лице отголоски вчерашней беседы с Давидом, но Лика была такой же, как всегда. При всей кажущейся открытости, она далеко не проста и умеет хранить свои секреты. Ничего удивительного, судя по тому, как безропотно подчиняются ей капризные замки и ключи.

— Ты волшебница! Что бы я без тебя делала?

— Ерунда. Научишься. А ты куда так рано?

— В Воронин. Вадим вызвался подбросить меня закупиться к вечеринке. Мы встречаемся у ворот через десять минут…

— Вадим? Алексеевич?

Лика казалась очень озадаченной.

— Ну да… Ликусь. Ты не могла бы съездить с нами? А то, боюсь, наша поездка будет смахивать на свидание.

— А это не так? — прищурилась Лика.

— Да боже упаси!

— Тогда конечно! — просияла Лика, — Мне тоже надо кое-что купить. Секундочку подожди!

И она исчезла в своей комнате. Я только успела спуститься вниз, а она уже догнала меня.

Возле флигеля стоял черный минивэн с инвалидным знаком. Возле него стоял Вадим. Он явно не ожидал, что мы будем вдвоем с Ликой.

— Я с коллегой… — ответила я на его недоуменный взгляд, — А что за странный автомобиль.

— Борис Павлович им пользовался… раньше. Теперь весь театр. — пояснил Вадим, распахнув перед нами дверцу.

— Можно я сяду впереди? — шепнула мне Лика, — Меня тошнит на заднем.

— Пожалуйста, мне все равно. — пожала я плечами и взялась за заднюю дверцу.

Мне не все равно. Поэтому так будет лучше.

***

До центра Воронина оказалось совсем недалеко. Мы ехали минут пятнадцать, да и то лишь потому, что дорога туда — одна сплошная колдобина.

Затаившись на заднем сиденье, я поглядывала на сидящую впереди меня парочку.

Вчерашнее озарение насчет Аркадия утром показалось мне сомнительным.

И не спрашивайте меня почему. Интуиция, если хотите. Тревога за Лику не утихает, поэтому я буду продолжать сканировать каждого представителя мужского пола. Только Давид, пожалуй, вне подозрения. Об остальных я слишком мало знаю.

Доктор и Лика… Лика и доктор… Нет. Слишком разные. И по возрасту и по внешности. Да и не похоже, чтобы их тянуло друг к другу. Лика сидит, вцепившись в коленки, сосредоточенно следит за кочками и ямами на дороге. Вадим занят тем же самым. И мне показалось, что он был раздосадован тем, что Лика едет с нами, нарушив наш предполагаемый тет-а-тет. И поглядывает на меня он довольно красноречиво. А чтобы обхаживать двух девушек сразу… нет. Не тот тип — решила я, мысленно вычеркивая доктора из черного списка.

Наконец приехали. Я с облегчением ощутила под ногами твердую землю парковки возле торгового центра — меня порядком укачало по дороге.

— Блаженная! Тинка, ты?

С полминуты я пялилась на долговязого парня лет около тридцати, но его физиономия в бледных конопушках вызывала в моей памяти лишь вялые подергивания.

— Подождите, я должна сама вспомнить…

Свет, забрезживший в моей дырявой голове, должно быть, отразился у меня на лице.

— Ну! Еще немного… Ты провалилась сквозь дырку в сцене в “Вороньем приюте” и я…

— Мишка!

— Ну наконец-то!

Я крепко обняла моего верного вассала, соучастника безумных затей, подельника в грабежах соседских садов и лучшего друга моего детства, Мишку Колесова.

— Как ты посмел стать взрослым?

— Тинка! Красивая какая!

— Ой, ладно тебе, просто давно не виделись.

— Ну ты что, ты где, ты надолго?

— Надолго, Миш. Надеюсь. В “Воронье гнездо” приехала работать.

— Артисткой что ли?

— Артисткой. — скромно заважничала я.

— Здорово!

Мы снова обнялись. Тут только я вспомнила, что не одна.

— Ребят, это мой старый друг, с детства не виделись! Миш, как хочется поболтать с тобой, но…я по делу приехала, ты, наверное тоже…

— Да я уж все переделал.

— Тинусь, вы пообщайтесь! — предложила Лика, — А я и без тебя все куплю.

Она вопросительно посмотрела на Вадима. Тот натянуто улыбнулся.

— Ой, ты что, неудобно.

— Да нормально, я все равно в аптеку собиралась.

После недолгих препирательств было решено так: Лика с Вадимом заезжают к нему в больницу, он там быстренько освобождается и они едут закупаться для вечеринки. А мы с Мишкой зайдем в техцентр, где работает его друг и договоримся насчет Черной Каракатицы. Потом сядем в кафешке, поболтаем, а потом Мишка меня отвезет в усадьбу.

На том мы распрощались и Мишка повез меня в автосервис, чтобы сразу покончить с делами.

Мишкин друг не советовал лишний раз заводить Каракатицу, пока ее не проверят и пообещал забрать ее в ближайшие день-два. Предварительная стоимость ремонта не показалась мне чрезмерной, но если прибавить к ней эвакуатор, да еще и расходы на вечеринку, то половины выданного мне аванса как ни бывало. Поэтому, когда мы с Мишкой сели в прохладной кафешке в центре города, я решила поумерить свои аппетиты и ограничиться кофе и рогаликом.

Мишка рассказал мне, что женат, что у него дочки-близнецы, и они с женой ждут третью. Что он не пошел по стопам отца и деда, служащих в полиции, а окончил историко-архивный и недавно получил должность замдиректора краеведческого музея.

— Делаешь карьеру? Поздравляю!

— Да какая там карьера! Мальчик на побегушках. — махнул рукой Мишка, — Зато в моем распоряжении архивы, документы… Ты не представляешь, сколько там всего!

Мишкины зеленые глаза так полыхали, будто в его распоряжении были не скучные бумажки, а сокровища царя Соломона.

— Денег маловато, конечно… Жена ворчит. Ну, подрабатываю, пишу статьи, веду блог по истории здешних мест. Материала… — Мишка взмахнул руками, чуть не опрокинув чайник, — на диссертацию хватит.

— Никогда бы не подумала, что про наш медвежий угол можно написать диссертацию, заметила я, выгружая в чашку третий пакетик сахара.

— Ну, не скажи. Город старый. Но моя тема — усадьба. Я много чего накопал. Даже имел счастье поработать на вашего Каргопольского.

— Вот как?

Мишка кивнул.

— Ему нужны были чертежи зданий усадьбы. И он пригласил меня консультантом.

— То есть ты пробрался в святая святых!

Кофе оказался очень даже ничего. Я устроилась поудобней на шатком стульчике.

— Да, повезло. Каргопольский столько знает об усадьбе все, будто жил здесь. Но только до восемнадцатого года. А после восемнадцатого — ничего. Странно.

Я пожала плечами.

— Знает то, что ему предки рассказали. А они уехали… когда?

— В восемнадцатом. Я слышал, что последнего владельца утопили красноармейцы. В пруду, в усадьбе.

Я чуть не поперхнулась рогаликом.

— Ужас какой. Но видимо это не так, раз Каргопольский появился на свет.

— Ну да. Раз появился… Каргопольский…

Мишка вдруг умолк, зачарованно глядя в свою чашку, словно обнаружив на донышке неожиданную мысль.

— Миш…

— С восемнадцатого года он знает только то, что в инете написано… — задумчиво продолжал он, — А особенно его интересовало, велись ли раскопки на территории усадьбы и в каком состоянии были стены после войны. Странно, да?

— Слушай, давай еще по кофейку, раз пошла такая тема. Тебя дома не хватятся?

— Я сейчас один. Мои девчонки к теще укатили. К бабушке, то есть. Так что могу тебя обедом угостить.

— Я сама тебя могу угостить! Ты давай рассказывай!

Мишка внимательно на меня прищурился.

— Что тебе рассказывать? У тебя какой-то конкретный вопрос? Что-то беспокоит?

Он прямо как доктор спросил. Надо же, рыжий хулиган стал таким важным.

— С чего ты взял?

— Глаза у тебя блестят нездорово. С такими глазами ты меня подбивала на поиски сокровищ в усадьбе.

— Не, Миш. Тут другое. Но ты почти угадал. Я прямо спрошу — во время раскопок какие-нибудь кости находили?

Мишка возвел глаза к потолку.

— И ты туда же! Каргопольский тоже все приставал ко мне с костями. С этим призраком прямо с ума все посходили. Не было никаких костей. Мы все обыскали. Даже тайные переходы между зданиями обнаружили. Борис Палыч платил немалые деньги, чтобы простучать все стены в театре и в подвалах… — Мишка так горячился, что даже покраснел.

— В подвалах? — насторожилась я.

— Да. Там под театром целый город. Уж ты-то должна помнить.

Он как-то странно мне подмигнул. Я подмигнула ему в ответ, хотя ничего не поняла.

— Да… Стены чуть ли не рентгеном просветили. Ничего там нет. Борис Палыч расстроился, когда ничего не нашли. Очень ему хотелось быть счастливым обладателем фамильного привидения. Увы и ах. Нет у вас никакого призрака.

Я была в замешательстве. Борис Павлович вскользь упомянул о том, что останков Марфы не нашли, но не похоже было, что это его печалит. А Мишка говорит совсем другое, причем он явно не врет. И эта его фраза насчет того, что я что-то должна помнить. И даже не сама фраза, в ней-то как раз нет ничего странного. А вот это его подмигивание что означает? О чем он вообще? Эта мысль стоит того, чтобы как следует ее обдумать. Но без Мишкиной помощи мне не обойтись.

Подошел официант с новым чайником для Мишки, кофе для меня и тарелкой с плюшками для нас обоих. Пока он выгружал все это добро на стол, я обдумывала следующий ход. Мишка меня опередил.

— Ты поселилась… в доме? — спросил он, как только официант отошел.

Он застал меня врасплох. Я не ждала этого вопроса. Я вообще не хотела об этом говорить.

— Нет. Я не была там с тех пор как…

— Я знаю. Прими соболезнования.

Мы помолчали. Мишка сосредоточенно размешивал сахар.

— Моя бабушка присматривает за домом… — сказал он, не отрывая глаз от ложечки. — стрижет траву… Иногда заходит протопить печку. Помнишь ее?

— Наталью Павловну? Конечно. Передай ей привет и… спасибо. Я с ней обязательно встречусь.

Мне показалось, что как-то слишком холодно в этом кафе и не так уютно, как было вначале. Мишка уловил мое настроение.

— Так как же ты вновь прилетела в Воронье гнездо?

— Ой, это почти мистическая история…

Мишка внимательно выслушал меня и забарабанил пальцами по столу. Я хорошо знала эту его дурацкую привычку. Он так делал, когда его распирала какая-то информация, которую ему запрещено было раскрывать. Эта привычка делала его ненадежным сообщником — сразу было понятно, что он либо врет, либо о чем-то умалчивает.

— В чем дело? Что не так? — строго спросила я.

— Не нравится мне эта история. Учитывая личность Каргопольского. И странности смерти твоей бабушки.

— Какие еще странности? — опешила я, — У нее был инфаркт. У меня на руках заключение о смерти.

— Если бы только инфаркт, вопросов бы не было. Но там не все гладко. Ее ведь нашла моя бабка. Они дружили, если ты помнишь. Она говорила… — он вдруг замолчал.

— Что, Миш, говори!

— Дурак я. Завел тему… Не уверен, что тебе стоит знать подробности. Дело давнишнее.

— То есть как это не стоит! Это же моя бабушка. Какие еще подробности? Я получила только заключение о смерти.

— Ну, в общем, бабка говорила…

— Ну!

— Когда она вошла, то… там был беспорядок, вещи разбросаны по полу, но главное… на углу печки была кровь и… рана у Серафимы Андреевны на голове. Небольшая, но…

— Я этого не знала. — с трудом проговорила я, — В заключении о смерти сказано — инфаркт. Больше ничего. Может быть она пыталась…

Я не смогла закончить фразу.

— Да, так и в полиции решили. И дело закрыли. Вернее, не открыли. Ты же не подавала заявления?

Я помотала головой.

— Мне даже в голову не пришло.

— А я как раз был в Москве. Диплом защищал.. Мы с тобой так и не увиделись.

— Я не знала, что можно подать заявление. Мне выдали заключение. Там было написано — инфаркт. — тупо повторяла я.

Моя голова отказывалась принять вероятность того, что бабушка могла умереть не своей смертью.

— Инфаркт может и был. Но что стало его причиной… Кто делал вскрытие?

— Доктор Герцын. Вадим Алексеевич. Я его видела тогда, но не знала. Я тогда вообще мало что соображала. Не до того было.

— Герцына знаю. Хороший доктор. Только странный какой-то.

— В смысле — “странный”?

— Ну, общаться с ним сложно. Весь в своих мыслях. И взгляд такой… Сразу почему-то приходят на ум средневековые фанатики-ученые. Которые и на себе опыт проведут, не моргнув глазом. И на тебе.

— Ну, это… ты уже цепляешься. Нормальный он. Не все ли равно какой он человек, если врач хороший.

Мишка не стал со мной спорить, но по упрямым складкам на лбу я поняла, что ему не все равно.

— Как думаешь, можно поднять это дело? — вернула я Мишку к нашим баранам, — Если бабушка… если ее… то это самое малое, что я могу сделать.

— Я попробую, но… понимаешь, нельзя просто взять и открыть. Нужны какие-то новые обстоятельства, всплывшие улики. Надо отца спросить.

— Новые обстоятельства… Где же их взять? — вздохнула я.

— Тут еще такое дело… — Мишка снова побарабанил пальцами по столу, — В тот день возле вашего забора видели машину Каргопольского.

— Бориса Палыча?!

— Не факт, что именно он был у нее в тот день. Его машиной пользовались и другие. Тем более, минивэн видели днем, а Серафима Андреевна умерла поздно вечером. Сплошные домыслы. Но если сложить все вместе…

Я была как в тумане. Если предположить, что Борис Палыч имеет отношение к бабушкиной смерти, а теперь, спустя годы он нашел меня… Зачем? Что ему с меня? Кто я такая? Можно сказать никто. Ну почему, почему бабушка была такой скрытной?

— Миш. Если есть какая-то возможность хоть одним глазком заглянуть в то дело… Неофициально. Может через твоего отца… Может Наталья Павловна сможет что-то вспомнить?

— Поговорю с ней. И мы могли бы поискать свидетелей. Уверен, кто-нибудь что-нибудь да видел. Ты хочешь, чтобы открыли дело?

— Н-не знаю… Понимаешь, эта работа в Вороньем гнезде очень много для меня значит. Я только что нашла ее. Вернее, она нашла меня. А вдруг это все только домыслы? Я поссорюсь с Каргопольским, а он окажется ни при чем. Но если бабушку…

Я не смогла закончить фразу.

Мишка усиленно тер лоб. Этот жест тоже был мне очень хорошо знаком.

— Что? Мишка, говори!

— Когда я тебе сказал, что последнего Каргопольского утопили в пруду… а ты ответила, что нет, раз Борис Палыч появился на свет… — теперь Мишка принялся тереть свой нос.

— Ну!

— А если его все-таки утопили? — Мишка даже побледнел немного.

Мне стало жутко от его слов.

— Ты намекаешь, что Каргопольский… на самом деле не Каргопольский? — прошептала я, — А кто он тогда?

— Вот и мне интересно — кто?

Мишка энергично перевернул пустой чайник над чашкой, уронил крышечку, едва успел поймать. Я отодвинула от него посуду, забрала крышечку. Мишка сцепил руки в замок, положил перед собой.

— Тинка, считай меня параноиком, но мне не нравится твоя история с приглашением в усадьбу. От начала и до конца. Не нравится.

Мне захотелось спрятаться от его взгляда. Я аккуратно пристроила крышечку на место. Кончиком пальца собрала сахарные крошки со стола, задумчиво облизнула палец.

Мало мне этого зануды — внутреннего голоса. Теперь еще и Мишка. А что если они оба правы? Я вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, потерявшейся в мега-маркете.

— Миш, а что мне делать?

Мишка хлопнул ладонями по столу.

— Ладно. Я попробую раздобыть дело. Через отца. Неофициально.

— Мишка… спасибо. Ты настоящий друг.

— Я пока ничего не сделал. Говори свой телефон.

— Говорю. Только он не работает. Под сиденьем застрял.

— С этим-то мы справимся в два счета. — вздохнул Мишка.

— Помнишь, мы с тобой в Холмса и Ватсона играли?— спросила я, когда мы обменялись телефонами.

— Да. Ты всегда была Холмс, а я у тебя на побегушках.

— Теперь ты Холмс, а я… до сих пор играю.

Глава 10. Ловушка для осьминога

Мишка отвез меня в усадьбу. Мне удалось ни с кем не столкнуться на лестнице и одолеть замок с первой попытки.

Под дверью меня ждала записка от Лики. “ Все купили, отнесли ко мне. Вернешься — заходи.”

Успеется, подумала я, налила себе чаю и вытащила из ящика стола бабушкину колоду таро. Мне нужно было хоть полчаса, чтобы переварить информацию, которую Мишка на меня обрушил.

Я ужасно злилась на себя за свое малодушие и легкомыслие.

Инфаркт? Бабушка бегала по утрам, выглядела на десять лет моложе своих ровесниц и никогда не жаловалась на сердце. Почему у меня ни разу сердце не екнуло, почему не возникло даже малюсенького подозрения?

Меня немножко оправдывало только то, что я была раздавлена бабушкиной смертью. Думать о ней было слишком больно и я спряталась в работу, как страус в песок.

Закрыв глаза, я перебирала карты. Они помнят бабушкины ладони, и мне кажется, она держит меня за руку.

“Что с тобой случилось, скажи!”

Я положила колоду на стол. Сдвинула, поводила рукой, как по сонной воде в заросшем пруду. Открыла глаза в надежде увидеть просвет, мутное окошко, в котором мне покажут ответ.

В детстве я с жалостью и досадой смотрела как залетевшие в комнату бабочки бьются о стекло рядом с открытым окном.

— Ну, давай! — шептала я, — Чуточку вправо — и ты на свободе.

Но бабочки продолжали искать свою смерть в шаге от жизни.

Когда я выпускала их, мне казалось, что сама улетаю на свободу. И каждый раз чувство облегчения отдавало горечью — не у каждой бабочки есть такая большая, умная и добрая я.

Моя дрожащая рука бродит поверх разложенных карт в поисках приоткрытого окна. Меня никто не выпустит просто из сострадания. Где-то здесь должна быть раскрытая форточка… Мне кажется, или я действительно чувствую ладонью легкий сквознячок?

Первая карта. Я беру ее, не глядя, моя рука ползет дальше, бабочка бьется о стекло… Вторая. Главное — не потерять эту мятную прохладу в ладони… Третья и последняя.

Я глаза и переворачиваю карты.

Как говорится, выход есть, но он тебе не понравится.

Первая карта — перевернутый Король Мечей. Человек из ближайшего окружения. Тот, кто обладает влиянием и властью. Сметает все на своем пути. Не остановится ни перед чем.

Вторая карта — Маг перевернутый. Стремится подчинить себе то, что лежит за пределами человеческих возможностей. Мой коллега. Но цели у него черные.

Третья карта — десятка мечей.

Если бы выпала Смерть, можно было бы допустить, что бабушка умерла естественным образом. Но десятка мечей не оставляет сомнений. Человек на карте убит.

Если верить картам и моим рукам, то у бабушкиной смерти есть автор…

— Кто же ты такой?.. — задумчиво спрашиваю я Короля Мечей.

Король на картинке кого-то мне напоминает. Мне смутно знакомы эти высокие скулы и холодный, непреклонный взгляд.

На спинке его трона бабочки. Неподвижные, неживые, наколотые на булавку. Насмешка над моими жалкими попытками найти выход.

Что означает бабочка? Метаморфоза. Превращение. Умереть и возродиться…

Я смешала карты. Я ничего не понимаю, ничего не вижу. Я просто сижу и фантазирую.

А может, зря я все это затеяла? Может нет никакого преступления? Сердечный приступ у пожилой женщины — эка невидаль!

А машина у забора, беспорядок в комнате и рана у бабушки на голове… Что ж, бывают и не такие совпадения.

Я закрыла глаза и представила себе бабушку. Густая шапка темных с проседью волос, тяжелые серьги, правая бровь насмешливо приподнята — так она смотрела на меня, когда занималась со мной математикой, и я тупила в сантиметре от верного решения. Она сказала бы от чего умер человек. Я знаю, она умела это видеть.

“ От чего ты умерла?”

Я выдернула из колоды три карты.

Пятерка Мечей, Тройка Мечей, Туз Кубков.

Пятерка мечей. Победитель с довольной ухмылкой подбирает оружие поверженных противников. Побежденные покидают поле битвы.

Тройка мечей — пробитое сердце. Инфаркт? Да, все сходится. Кто-то напал на бабушку, она сопротивлялась и сердце не выдержало? А может битва была на словах? Скандал, ссора… и в результате инфаркт?

Ладно, смотрим дальше.

Туз кубков. Хорошая карта. Процветание, счастье, перемены к лучшему.

Рука из облаков протягивает золотой кубок, белый голубь несет церковную облатку — благословение. Помню, я читала об этом в книжке по Таро.

Но сейчас я вижу руку протянутую из неизвестности, из тумана… Белый голубь летит вниз головой и что-то бросает в чашу… Белый кружок с крестом… Таблетка? Отравленная влага переливается через край и капает в озеро с кувшинками…

Я вздрагиваю, словно просыпаюсь от тяжелого сна, смотрю на карты и пытаюсь собрать воедино все, что увидела.

Опасный человек — наделенный властью, хитрый, беспринципный обладатель сверхспособностей дрался с моей бабушкой, нанес ей удар в сердце и отравил. Бессмыслица какая-то… А может это надо понимать иносказательно? Отрава — это обман, предательство… Может он принес ей весть, которая разбила ей сердце?

Но зачем? Бабушка почти не бывала здесь последние годы, ни с кем не общалась. Кому она могла помешать?

А может, она что-то знала? Нечаянно раскрыла чью-то тайну с помощью гадания, и ее заставили замолчать.

Каргопольский. Кто-то из театра. Соседка баба Аня. Бред!

Гадать на ровном месте можно до бесконечности. Карты не скажут мне имя. Придется выуживать правду из людей.

Первым делом надо поговорить с Вадимом — ведь это он делал вскрытие.

Потом с Каргопольским — его машина стояла возле дома в тот день.

Разговор с доктором выглядит вполне невинно — внучка интересуется обстоятельствами смерти бабушки. Это вполне естественно и не вызовет подозрений.

А с Каргопольским как говорить?

“Борис Павлович, вы случайно мою бабушку не убивали? Нет? Ну тогда все в порядке. ”

Ладно. Поговорю для начала с Вадимом. Только очень осторожно, чтобы он не догадался о моих подозрениях. Поблагодарю за помощь с покупками, приглашу на вечеринку и как бы невзначай заведу разговор.

С Каргопольским сложнее. Может застать его врасплох и спросить напрямую, не помнит ли он, кому давал свою машину в тот злополучный день. Можно будет сослаться на Мишку. Или лучше не упоминать Мишку, мало ли что… Скажу — бабы на базаре говорили.

Эх, Мишка, зачем только я тебя встретила! Готовилась бы сейчас спокойненько к репетиции… Я бросила взгляд на часы. Уф! Целый час до начала. Еще можно кое-что успеть.

Больничный корпус я нашла по указателю — он размещался в ближнем к театру двухэтажном флигеле. С виду он не отличался от остальных построек, и внутри ничто не выдавало больницу — ни стерильной чистоты, ни специфического запаха, ни стеклянных витрин с наводящими ужас железяками.

Крошечная прихожая перетекает в небольшой холл, спокойный и приветливый — нежно-голубые стены, белоснежные двери, небольшие изящные диванчики. Роскошная монстера приветствует меня блестящими зелеными ладонями размером с Австралию.

Я не спеша прошлась вокруг холла в поисках открытой двери. Не обнаружив ни одной, уже собралась было отправиться на второй этаж, но тут мое внимание привлек небольшой выступ в дальнем углу холла. Как оказалось не зря. За выступом прятался узкий, темный коридорчик с единственной дверью в конце. На двери поблескивала латунная табличка с гравированной надписью “ВИВАРИЙ”.

Я могла только догадываться, что скрывается за этой дверью, но явно ничего хорошего. Неужели Вадим ставит опыты над животными?

— Это не то, о чем вы подумали. — послышался насмешливыйголос рядом со мной.

Я шарахнулась в сторону, стукнувшись плечом о противоположную стену.

— Вадим! Ну разве можно так внезапно возникать?

— Не так уж внезапно. Я живу на втором этаже. Услышал шаги.

Он стоял неподвижно. Мне вдруг очень некстати вспомнились Мишкины слова о фанатиках-ученых. Я почувствовала себя кандидатом в лабораторные крысы. Что ж, придется быть храброй крысой и броситься первой.

— Вы ставите опыты над животными? — осведомилась я прокурорским тоном.

— Слово “виварий” наводит дрожь на непричастных к медицине. — спокойно ответил Вадим, — И держит некоторых… сотрудников подальше от моих запасов спирта.

— Вот как? Значит, за этой дверью…

— Кладовка. Медикаменты, перевязочные материалы. Все, что может понадобиться в медпункте.

— И чистый спирт? — строго спросила я.

— В том числе.

— Неужели мои коллеги настолько неустойчивы в этом смысле, что приходится пугать их виварием? — усмехнулась я.

— Всякое бывает. — серьезно ответил Вадим и слегка коснулся моего плеча, — Пойдемте.

Как пить дать, врет. Врет и хочет как можно скорей увести меня подальше от вивария. Но я решила сделать вид, что ничего не замечаю и вообще дурочка. Так у меня больше шансов увидеть то, что от меня прячут.

Мы вернулись в холл.

— Я могу быть чем-то полезен? — холодновато спросил он. — Надеюсь, все здоровы.

Я сочла за лучшее изобразить Лику.

— Все здоровы.

Надеюсь, моя улыбка вышла хотя бы наполовину такой же нежной, как у нее,

— Я пришла поблагодарить вас. Огромное спасибо, что помогли мне с вечеринкой.

Он выдохнул. Напряженные плечи опустились.

— Не за что. — улыбнулся он, — Был рад помочь. Тем более, что я ничего не сделал. Покупками занималась… ваша подруга.

— Хотелось бы видеть завтра на вечеринке. — продолжала я, будто не заметив, что он не захотел произнести имя подруги. Ни за что не поверю, что он его забыл.

— О! Спасибо, я постараюсь прийти. Может быть, чуть позже. Завтра напряженный день в больнице — куча биопсий.

— Биопсий? Вы их тоже делаете? Вы же…

— В основном их я и делаю. Аутопсия, ну, то есть вскрытие… история нечастая.

Я автоматически скосила глаза на его руки. Не хотелось представлять, какие манипуляции проделывают эти узкие кисти с длинными, нервными пальцами. Вадим, словно перехватив мои мысли, заложил руки за спину. Я смутилась.

— И что же, некому вас подменить? Вы единственный патанатом на весь Воронин?

— Врачей моей специальности не бывает много. — Вадим виновато развел руками, — Непрестижная.

Повисла пауза. Я перебирала в голове варианты непринужденного перехода к главному, но Вадим меня опередил.

— Мне кажется, вы хотите меня о чем-то спросить и не решаетесь. Ваш друг что-то рассказал вам?

— С чего вы взяли?

— У вас на лице написано.

Ну да. конечно. Как я могла забыть. У меня всегда все на лице написано.

— Мой друг, да. Мы говорили о моей бабушке.

Тогда… в мой последний приезд… мне было не до того. И я просто не подумала… потом запрещала себе думать. Господи, как же трудно все время подбирать слова!

Он коснулся моего плеча.

— У меня есть отличный зерновой кофе. Предлагаю выпить по чашечке и спокойно поговорить.

— Спасибо, но боюсь, еще одна доза кофеина станет последней для меня. — натянуто рассмеялась я. — Может лучше на свежем воздухе?

Мы вышли из флигеля и сели на скамейке возле кенотафа Марфы Сапожниковой. С минуту я собиралась с мыслями, сосредоточенно наблюдая, как тень от кустов боярышника, словно кружевная вуаль. трепещет на грубом камне.

Вадим терпеливо ждал.

— Вы делали вскрытие бабушке? — решилась я наконец, стараясь не смотреть на его руки.

Вадим молча кивнул.

— Вы один?

— Нет, конечно. С ассистентом. Врач из нашей больницы.

— И ни у кого из вас не возникло сомнений в причине смерти?

— Ни малейших. Это был инфаркт. — твердо ответил Вадим, — А почему у вашего друга возникли сомнения?

— Они возникли у меня. Бабушка очень заботилась о своем здоровье после того, как… мы с ней остались вдвоем. Она говорила, что не может позволить себе роскошь умереть, пока я не стала самостоятельной. У нее было отличное сердце, я это точно знаю. Откуда инфаркт?

— Я не знаю, чего наговорил ваш друг, и лекцию не хочу читать, поэтому скажу в общих чертах. Чтобы сразу отпали вопросы.

Слышали выражение — разбитое сердце? Это был тот самый случай. Его еще называют синдром такоцубо — ловушка для осьминога.

— Что это такое?

— Сосуды спазмируются и сердце оказывается как бы в ловушке. В результате — инфаркт. А вот причину спазма установить обычно не удается. Его может спровоцировать внезапное страшное известие. Прием какого-нибудь препарата. Сильный испуг. — Вадим немного помолчал, — Я думаю, именно последнее было причиной.

— Почему вы так думаете?

— Не знаю, стоит ли говорить.

— Говорите.

— На лице Серафимы Андреевны застыло выражение ужаса. — произнес он, чуть помедлив.

Он говорил что-то еще, но я уже не слышала, не воспринимала.

Выражение ужаса… Бабушкино сердце продолжало биться даже после самого страшного события, какое может произойти с человеком. Что еще могло ее напугать? Она боялась только за меня. Но я была в Москве, в полной безопасности. Тогда что? Что?

— Тина… Ты в порядке? — Вадим осторожно коснулся моей руки. Я вздрогнула.

— Она ничего не боялась. — прошептала я. — Она говорила, что дорожит жизнью только ради меня… Подожди. Мишка сказал, что у нее была рана на голове…

— Небольшая ссадина, насколько я помню. Ударилась, когда падала.

Вадим вдруг обнял меня за плечи, будто угадал, что сейчас мне это необходимо.

— Твоя бабушка была удивительная женщина. Она видела людей насквозь и все-таки любила их.

Я украдкой вытерла глаза, отодвинулась немного.

— Когда ты успел так хорошо ее узнать? — мы как-то незаметно и естественно перешли на “ты”.

— Она приезжала иногда. Мы общались. Неужели она не упоминала обо мне?

Я будто услышала эхо. Тот же вопрос задал мне Борис Павлович во время нашей беседы у меня дома. Я покачала головой.

— Мы с ней редко виделись в последние годы. Я училась в Москве, приезжала только на каникулы. Бабушка не говорила, что ездила в Воронин. Мы с ней как будто договорились никогда не упоминать о нем.

— Серафима Андреевна умела хранить тайны.

— Да уж. Вот и о Каргопольском я от нее не слышала. А он утверждает, что они были хорошо знакомы… Это правда?

— Я точно не знаю, — Вадим снял очки и начал тщательно протирать их краешком рубашки, — Борис Павлович искал любую информацию об этих местах и об усадьбе. Разумеется, он пытался наладить дружбу с твоей бабушкой, но… — он поднял очки на свет, проверяя их прозрачность.

— Но… что?

— Серафима Андреевна даже не пожелала с ним разговаривать. — он снова водрузил очки на нос, нерешительно посмотрел на меня, — Если честно, мне казалось, что она боится его.

— Бабушка? Бориса Палыча?

Вадим медленно кивнул.

— Черт знает что такое, — проворчала я, — Все, кого я встречаю знают о моей бабушке что-то, чего не знаю я. Вдобавок врут мне и что-то скрывают!

Меня так и подмывало схватить Вадима за идеально отглаженный воротник и вытрясти из него все, что он знает. Но пока я обдумывала следующий вопрос, он заговорил сам.

— Вокруг смерти твоей бабушки ходило много разговоров. Много слухов, много версий. Но в одном я уверен — Серафима Андреевна делала все возможное, чтобы ты не приезжала в Воронин. Если она пошла на такую меру, как продажа фамильного гнезда…

— Какая продажа? Какого гнезда?

— В последний раз Серафима Андреевна приехала чтобы продать дом.

Я молча таращилась на Вадима, пытаясь осознать услышанное.

— Ты не знала об этом? — опешил он.

— Впервые слышу. Как же так…

— Насколько я понял, несколько поколений вашей семьи жило в этих краях?

— Все, кого я помню…

— Хм. Семейное место силы. — уважительно заметил Вадим, — У человека должна быть серьезная причина, чтобы избавиться от такого дома.

— Место силы… — задумчиво повторила я.

Этот дом когда-то принадлежал усадьбе. После отмены крепостного права дела Каргопольских медленно, но верно приходили в упадок и часть имения пришлось продать. Ее выкупил какой-то купец, родом чуть ли не из крепостных, и, словно в насмешку над своими бывшими хозяевами устроил в одном из флигелей школу для крестьянских ребятишек. Моя прабабушка училась в этой школе, потом работала в ней учительницей. И в этой же школе ей выдали жилье. И даже когда школа закрылась, ее семья продолжала жить в этом доме. Здесь родилась и выросла моя бабушка. И моя мама. А много позже мой дед выкупил этот дом.

Когда моя мама вышла замуж за папу, они переехали к нему в Петербург, и я родилась уже там. Но мы постоянно приезжали сюда к бабушке. И летние каникулы я проводила здесь. В последний раз это было в год аварии.

Но я не стала рассказывать об этом Вадиму. Я заводила разговор совсем с другой целью.

— А как Борис Павлович оказался в коляске? — вдруг вырвалось у меня.

Еще секунду назад я не знала, что задам этот вопрос. Вадима он тоже застал врасплох.

— Он попал в аварию…

— В каком году?

— В пятом, кажется. Я как раз переехал … Стоп! Подожди, при чем здесь Каргопольский?

— Каргопольский здесь очень даже при чем, если верить слухам.

— Послушай, Тина… — Вадим снова занялся очками, — если хочешь что-то узнать о Каргопольском, то спроси его самого.

— Я обязательно это сделаю. Мне очень не нравится вся эта история.

Я как будто играю в жмурки с прошлым. Единственная, у кого здесь завязаны глаза!

— Тина… — остановил меня Вадим, — Я терпеть не могу давать непрошенных советов, но… не надо тебе все это ворошить.

— Почему?

— Мне кажется… твоя бабушка и Борис Павлович знали что-то такое, за что поплатились. Каргопольский здоровьем. А Серафима Андреевна...

— По-твоему они знали что-то такое, что Каргопольскому подстроили аварию, а бабушку убили?

— Я не имел в виду человеческие руки.

— Только не говори, что ты веришь в сверхъестественное! Человек с высшим медицинским образованием… — с наигранной укоризной сказала я.

Вадим был не намерен шутить.

— Мне приходилось сталкиваться с вещами, которые сложно объяснить с рациональной точки зрения. Они существуют где-то на пересечении науки и…

— Эзотерики? — подсказала я насмешливо.

Он кивнул.

— Например?

— Например… один английский физик считал, что привидения — это отголоски давних трагедий. Поэтому призраки частенько появляются в театрах, где эмоции бьют через край. Говорят, Марфе Сапожниковой не нравится, что у нее балаган на могиле. — сообщил он на полном серьезе.

— Бабы на базаре болтают а ты повторяешь!

— Насчет баб не знаю. А вот некоторые свидетели вчерашнего происшествия рассказали мне, что у тебя было такое лицо, словно ты увидели призрак. У тебя на лице был написан ужас. Ты даже попытались от кого-то закрыться руками.

— Свидетели, это Лика, надо полагать. И ты поверил? Мы же актеры! Народ мнительный, суеверный… Глупости все это. У меня просто голова закружилась.

— А тебе не кажется, что слова “ужас на лице” слишком часто всплывает за последнее время? Серафима Андреевна. Теперь ты.

— То есть, призрак убил мою бабушку, теперь угрожает мне и я должна сбежать, поджав хвост. Так по-твоему?

— Это слишком грубо сказано, но…

— Знаешь, однажды я совершила глупость. Дала волю эмоциям и в итоге рассталась с профессией. А наша профессия ревнива. Она не прощает измены. Я никуда не сбегу.

Я встала, давая понять, что обсуждать нам больше нечего. Вадим тоже поднялся.

— Ты очень смелая и целеустремленная. А твоя бабушка была умная, практичная и рассудительная. И она сделала все, чтобы ты была как можно дальше от “Вороньего приюта”. Она жизни своей не пожалела, чтобы тебя защитить. И если с тобой что-то случится, то ее жертва окажется напрасной.

— Вадим… я спинным мозгом чувствую, что с бабушкиной смертью что-то нечисто. Я должна узнать все о ее последнем дне. И если выяснится, что ей помогли умереть… то этому человеку придется плохо.

Спасибо, что беспокоишься обо мне. Может показаться, что я тебе не доверяю… но это не так. Я тебе доверяю. В смысле, как врачу, не как человеку. То есть, как человеку тоже…

Я совсем запуталась, сбилась и замолчала.

Вадим выслушал мою ахинею с мягкой, спокойной улыбкой.

— Ты молодец! Любая на твоем месте усмотрела бы во вчерашнем происшествии дурной знак. На самом деле я рад, что ты остаешься. — он накрыл мою руку своей, — Если я тебе понадоблюсь… как врач и как человек… буду рад помочь.

Я внимательно взглянула на него. Он спокойно выдержал мой взгляд. Почему мне кажется, что он чего-то не договаривает?

Я осторожно высвободила свою руку.

— Спасибо. Мне сейчас очень нужен друг.

Я шла к театру и злилась сама на себя. Вадим просто мастер заговаривать зубы! Мы проговорили битый час, а что нового я узнала? Что у бабушки инфаркт непонятной природы? Это я и так знала. Что каждая собака здесь что-то знает и морочит мне голову? Тоже не секрет. Что мне грозит опасность? Только в чьем-то воспаленном воображении.

Но кое-что я все-таки заметила. Вадим очень настойчиво давал мне понять, чтобы я не лезла с расспросами к Каргопольскому и держалась подальше от “Вороньего приюта”.

Хотела бы я знать, чьи интересы он при этом оберегал — мои, свои или своего загадочного пациента?

Так или иначе, намеков я не понимаю, добрых советов не слушаю и с пациентом обязательно побеседую. Сразу после репетиции, на которую я опять опаздываю.

Глава 11. "Играть надо так, чтобы актрисы в обморок падали!"

Ну почему я не додумалась сразу переодеться в репетиционную юбку? Анна Львовна не пустит меня на сцену в штанах и уличных ботинках.

Кляня себя за легкомыслие, я помчалась домой.

Возле афишной тумбы, где висело мое объявление я сделала крутой вираж, взметнув облако пыли. Я не смогу полдня томиться в неведении и гадать, явится ли кто-нибудь на вечеринку, или мне придется самой все съесть и выпить.

Прекрасно! Под моим воззванием уже пестреют автографы, обещания и веселые угрозы. Общий тон посланий был такой: Тина, держись!

Кто-то даже не поленился сходить за красной краской и вывести красивым почерком: “Мы уже идем. Бойся.” Теперь этот ватман не сгодится даже на эскизы.

Я похихикала, и вдохновленная помчалась домой переодеваться.

На душе у меня просветлело — не такой уж я изгой, как выясняется, и нечего прибедняться. Коллеги неплохо ко мне относятся, у меня есть друзья и помощники, я обязательно во всем разберусь, тучи рассеются, будущее мое лучезарно.

Вбегая в театр, я зацепилась за порог, потеряла балетку, и, путаясь в длинной юбке, кляня себя за разгильдяйство, на одной ноге доскакала до банкетки возле актерской галери. Приводя себя в надлежащий вид, я машинально пробежалась взглядом по фотографиям и портретам и обратила внимание на маленькую странность, не замеченную ранее — в галерее не было портрета Бориса Павловича.

Яна, Анна Львовна, декоратор… Федина борода торчит — все есть. Кроме худрука. Интересно, почему?

— Кристина Блаженная, вы на работу пришли, или в Русский музей?

Цокая подковами, на меня надвигалась Анна Львовна собственной персоной. Глаза ее были круглыми от возмущения.

— На работу, Анна Львовна! Уже бегу!

— Куда ты бежишь?

— Э-э-э… На репетицию.

— Нет. Ты бежишь на фотосессию. Не читала объявление?

— Где?

— На тумбе афишной! Портрет для галереи тебе нужен?

— Да… вроде бы.

— Где декораторская знаешь?

— Знаю.

— Бегом! Сашуля тебе сейчас голову оторвет за опоздание. Объявления надо читать!

Я не стала говорить Анне Львовне, что я опаздываю именно потому, что читала объявления. Она скорей всего ответит, что я смотрю в книгу, а вижу фигу.

Я помчалась в декораторскую, предчувствуя попутный нагоняй от Каргопольского, но его еще не было в зале. Актеры бродили по сцене в ожидании, пока Анна Львовна заставит их заняться делом. Уф! Хотя бы от шефа мне не влетит. А ведь еще надо сообщить Сашуле, что его ватман безнадежно испорчен.

Я вбежала в мастерскую. Ее хозяин, облаченный в черно-красную клетчатую рубашку, согнувшись над огромным столом, возился с очередным макетом.

— Александр! А вот и я! — окликнула я его, не придумав ничего получше.

Он выпрямился, озадаченно взглянул на меня.

— Как вы сказали?

— На фотосессию пришла… — растерялась я.

— Нет, перед этим. Как вы меня назвали?

— Александр… — опешила я, — а разве нет? Это же ваше имя?

— Мое. — невесело признал декоратор. — Но зовут меня… То Санька, то Шурка, то Алик. А Анна Львовна… — он безнадежно махнул рукой.

Я поняла, что судьба дает мне шанс.

— Зачем же коверкать прекрасное имя? Тем более, оно вам так подходит. — мой голос можно было мазать на хлеб вместо варенья, —Я буду звать вас Александр, если вы не против.

Лицо декоратора расплылось в довольной улыбке. Он был явно не против. Я поняла, что капнула целительный бальзам на незаживающую рану и теперь мне простится все грехи, включая опоздание и порчу ватмана.

Пока Александр возился со штативом и освещением, я обдумывала следующий ход. Если уж мне суждено ловить рыбку в мутной воде, то не стоит пренебрегать возможностями, которые сами плывут в руки.

Я сегодня весь день думала о бабушке и ни разу не вспомнила о Лике!

А передо мной еще один подозреваемый, камеру настраивает. Вполне симпатичный, чтобы понравиться Лике. Можно ли влюбиться в него по уши? Не знаю, не знаю… Слишком уж он незамысловатый. А Лике драму подавай. Сколько я не напрягала воображение, не могла представить, что у этого милого парня имеется особая связь с какой-то женщиной. Мне кажется, ему кроме работы вообще ничего не интересно. Все его тайны здесь, на стеллажах и мольбертах. Впрочем, может он имел в виду свою маму?

Я еле сдержала хихиканье, так позабавила меня эта мысль.

Ладно, Александр, понаблюдаем за тобой. Начало нашего разговора получилось удачным. Я решила и дальше использовать неприкрытую лесть — не знаю ни одного художника, на которого она бы не подействовала.

— Я получила сегодня втык от Анны Львовны… — поделилась я, — когда зависла перед галереей. Уже сколько раз ее видела, а мимо пройти не получается. Потрясающие фотографии!

Александр расцвел.

— Ну что вы! Я просто любитель. Тут все дело в лицах.

— Фотогеничные?

— Не только. Важна наполненность. Второе дно. Шлейф прошлого. — объяснял Александр, затаившись позади штатива.

— Вы уже снимаете?

— Не обращайте внимания на камеру. Давайте просто разговаривать. Мы же хотим живых снимков...

— Давайте разговаривать. Я вот заметила, что фотографии Бориса Павловича почему-то нет в галерее.

— Чуть повыше подбородок… Он не фотографируется.

— Хм. А почему?

— Теперь на тот стеллаж слева посмотрите. На банку с охрой. Не знаю. Категорически отказывается.

— Может считает, что плохо получается?

— Может быть… Перечислите месяцы в обратном порядке.

— Что?

— Отлично! Перечисляйте! Декабрь…

— Ноябрь… — вспомнила я, — Похоже, это у него фамильная причуда.

— Вы о чем?

— Портрет его предка тоже, судя по всему, не сохранился. Октябрь… Сентябрь… Портреты актеров есть, а владельца усадьбы нет. Может пра-прадедушка Каргопольский тоже не любил позировать?

— Портреты актеров — моих рук дело. — скромно заважничал декоратор, — Я их написал по своим же снимкам.

— Да что вы! Я решила, что это подлинные. Это потрясающе! — искренне восхитилась я, — Но, подождите… Мне же говорили, что актеров подбирали…

— Вот так! Замрите! Что вы говорите?

— Говорю — август, июль…

Я решила не перегружать человека информацией. Чем меньше он знает, тем больше расскажет.

— Но как же вы писали Марфу? У вас ведь нет моей фотографии.

— Марфу я не писал. Это был единственный сохранившийся портрет. Борис Палыч дал. Голову чуть вправо, а смотрите на меня… Остальных просил написать в том же стиле. Только одежду сделать крестьянскую. Обычно актеров изображали в костюмах со спектаклей.

— А каким чудом сохранился портрет Марфы? Он был в музее?

Еще немного, и я вывихну либо шею, либо глаза. Но я не подавала вида. Зачем отвлекать занятого человека, тем более такого разговорчивого?

— Вы не поверите. В подвале есть закуток. Портрет законсервировался в нем, как в пирамиде. Кстати, уже можно отмереть.

— Подвалы же подтапливает. — заметила я, растирая затекшую шею, — Как он мог там сохраниться?

— В подвалах сухо.

— А Федя говорил — мокро… Поэтому их и закрыли.

— Феди здесь не было, когда вскрывали подвалы. А закрыли их совсем не поэтому.

— Почему же?

— Амурчик на потолке в вас целится из лука.

Я подняла глаза на Амурчика и удостоилась похвалы за одухотворенное лицо.

— Так почему закрыли подвалы?

— Зачем это вам? — Александр в первый раз за фотосессию посмотрел на меня не через объектив.

— Зачем… — растерялась я, — просто… я обожаю всякие подземные лабиринты!

— Вот поэтому их и закрыли. — Александр снова нырнул за камеру. — Сейчас просто сидите как вам удобно и думайте о чем хотите.

Я уронила руки между колен, мой рассеянный взгляд пополз по стене, зацепился за ярко-зеленую бутылочку на стеллаже.

Актеры, портреты, подвалы… Снова все мутно и непонятно. Почему все говорят разное? Почему не фотографируется Каргопольский? Блажь? Чудинка эксцентричного человека? Или… он не хочет, чтобы его имя было связано с этим лицом. Но почему? Мне вдруг вспомнилась Мишкина безумная версия, что Каргопольский вовсе не Каргопольский. Неужели это…

— Тина, вас фотографировать одно удовольствие. Очень живое лицо. Видно, как мысли сменяют одна другую.

— Спасибо, я в курсе. — проворчала я, — Мне от этого один вред. Ничего не удается сохранить в секрете.

Версия, конечно, безумная, прямо-таки киношная, но… надо будет поискать в интернете что-нибудь о Каргопольском. Странно, что мне это не пришло в голову раньше. В наше время сложно хоть где-нибудь не засветиться. Тем более, Борис Палыч личность отчасти медийная…

В “Вороньем приюте” куда ни сунься, везде загадки. В подвалах то мокро, то сухо. Призрак то есть, то нет его. Марфины кости то ищут, то не ищут. Туман вокруг усадьбы…

— Сейчас было прекрасное лицо. Вы действительно похожи на Марфу. Интересно, о чем вы задумались?

— О странностях и противоречиях этого мира. — вздохнула я, — И о тумане вокруг усадьбы.

— Думайте о них почаще. Вы становитесь нереально красивая.

А на сцене тем временем шла примерка. В центре стояла Даша, высокая, красивая брюнетка. Насколько я помню, она играет мадам де Турвель, ту самую, в которую должен без памяти влюбиться Вальмон, то есть наш драгоценный Аркадий. Яна вилась вокруг красивой Даши, раскладывая на ее плечах что-то воздушное и белоснежное. Я присела на краешек первого ряда возле Лики. Она мельком взглянула на меня и отвернулась.

— Привет! — шепнула я.

Лика кивнула не поворачивая головы.

— Что тут творится?

— Нужно срочно примерить платье Турвель. — холодновато ответила Лика, глядя на сцену.

— Вместо репетиции?

— Нет. Платье работает в сцене.

— Это как?

— Белая косынка должна слететь с плеч когда Вальмон попытается обнять Турвель.

Я залюбовалась Яниной работой. Платье из жесткой ткани глубокого чернильного цвета охватывало Дашину талию, и роскошными сладками обрушивалось к ее ногам. Даша выглядела в нем потрясающе красивой и безнадежно хрупкой, а белая воздушная ткань на плечах довершала впечатление уязвимости. Идея с косынкой эффектная, и исполнение, судя по всему, будет достойным.

Такие платья помогают актрисам играть. Если его придумала и сшила Яна, то мне понятно, почему ее со всеми странностями не увольняют из театра. Эта скандалистка действительно Моцарт швейной машинки.

Сейчас Яна скорее напомнила скульптора в припадке вдохновения.

Она танцевала вокруг Даши как кобра. Шаг назад — цепкий взгляд прищуренных глаз — бросок вперед, манипуляции со складками муслина, укол булавки. Это зрелище завораживало. В зале стояла тишина.

Яна сделала очередной шаг назад, несколько секунд стояла неподвижно и обернулась в зал, видимо желая насладиться впечатлением публики. Ее лицо, озаренное светом творческой лихорадки, вдруг помрачнело, глаза сощурились, потом расширились.

— Это что сейчас было? — ее тон не предвещал ничего хорошего.

Все сидящие в зале переглянулись. Только Аркадий остался неподвижен. Видимо вопрос предназначался ему.

— Что? — прикинулся он дурачком.

— Что значит “что?” — Яна набирала обороты, — ты подмигнул ей. — она ткнула пальцем в направлении Лики, сидящей через несколько кресел от Аркадия. — И губами сделал так… — она собрала губы в куриную гузку.

— Тебе показалось…

Яна развернулась к Даше.

— Ты видела?

Даша пожала плечами, помотала головой.

— Яна, прими таблетки. — устало бросила Лика.

— То есть вы уже вот просто так, при мне… — в голосе Яны зазвенела приближающая истерика, — перемигиваетесь…

— Яник, тебе показалось. — спокойно и твердо сказала Анна Львовна. — Никто никому не подмигивал.

— Сговорились, да? — подбородок Яны задрожал, — Анна Львовна, вы с ними заодно? А я считала вас порядочной…

Аркадий обреченно вздохнул и пошел на сцену. Он подошел к Яне, попытался обнять ее за плечи, но она вывернулась, резко подняв руки вперед ладонями.

— Не трогай меня!

Но Аркадий не сдавался, бормотал что-то нудно-успокоительное. Яна вырвалась, залепила увесистую оплеуху Аркадию. Он схватился за щеку, отступил, умоляюще посмотрел на Дашу.

Даша вздохнула, крепко обняла Яну, что-то зашептала ей на ухо иповела в сторону кулис. Яна обмякла и послушно пошла за Дашей, размазывая слезы.

Аркадий остался стоять посреди сцены. Он растерянно развел руками. Физиономия у него была удивленно-виноватая.

— Я ведь тебе не подмигивал… — полувопросительно обратился он к Лике. Та безнадежно махнула рукой.

— Я вижу, вы уже репетируете. Молодцы. — послышался издевательский голос Бориса Павловича.

Анна Львовна подбежала к нему и стала что-то объяснять, энергично жестикулируя. Лицо Каргопольского выразило досаду. Он покачал головой.

— Яна настолько доверяет Даше, что дала ей себя увести?— тихонько спросила я у Лики.

— Только ей и доверяет. Даша безнадежно влюблена в Давида и Яна об этом знает.

— О, господи. Бедная Даша! — вздохнула я. — Как у вас здесь все запутано.

— Зато у тебя все предельно ясно. — неожиданно жестко ответила Лика.

Я опешила. С чего такая перемена?

— Ты о чем?

— Обо всем понемножку. — уронила Лика, пристально глядя на сцену.

— Что случилось?

— Ничего. Ты сможешь забрать пакеты? А то мне холодильник пришлось бревном подпирать.

— Конечно… заберу после репетиции.

Что с ней такое? Что произошло, пока мы с ней не виделись? Ладно, зайду к ней за пакетами, узнаю, почему эта нежная бабочка вдруг начала кусаться.

Борис Павлович хлопнул в ладоши.

— Не теряем время, господа артисты. Сцена Вальмон — Турвель.

— Турвель приводит в чувство Яну. — сквозь зубы напомнила Анна Львовна.

— Да, да… Тина, подыграешь?

От неожиданности я уронила тетрадь с текстом. Актерское суеверие гласит: уронил текст — сядь на него и встань вместе с ним, иначе провалишь роль. Поэтому я как миленькая поползла под кресло. Пока я изворачивалась, пытаясь сесть на тетрадь, Борис Павлович подошел и протянул мне руку.

— Текст знаешь?

Я ухватилась за его руку, поднялась с пола, как положено, крепко прижимая тетрадь к седалищу.

— В общих чертах.

— Ну так вперед. — скомандовал Борис Павлович.

Я вскарабкалась на сцену, где уже стояла выгородка гостиной, похожая на ту, что была в первой сцене. Ломберный столик с разбросанными картами смеестился ближе к центру, чуть поглубже — диван с резной спинкой, возле него небольшая банкетка.

— Тина, подходишь к столику и перебираешь карты. — слышу я команду Каргопольского.

Довольно банальное начало, но слово режиссера — закон.

Я подхожу к столику, начинаю перебирать карты и привычным жестом, почти машинально переворачиваю три из них.

Пятерка пик. Тройка пик. Туз червей.

Что-то знакомое в этом сочетании… Пики, черви… это мечи и кубки.

Значит — Пятерка Мечей, Тройка Мечей, Туз Кубков. Эти же карты выпали, когда я спрашивала о причине бабушкиной смерти!

Мне кажется, стук моего сердца слышен в зале.

— Вы одни, мадам. — слышу я за спиной голос Каргопольского.

Чертов фокусник! Вылез на сцену вместо Аркадия и не предупредил меня!

Ну ладно, сейчас я тебе устрою!

Я роняю карты. Те самые три, что перевернула. Каргопольский бросается их собирать. Я роняю еще одну. Она падает картинкой вверх. Король пик. Он же Король Мечей. Каргопольский поднимает карту и протягивает мне.

— Не стоит… — произношу я слабым голосом, — кто-нибудь из слуг…

— Я так рад вас видеть. Жаль, что наша прогулка не состоялась.

Последние слова Каргопольский произносит медленно и значительно. Я понимаю, что они адресованы не мадам де Турвель, а Тине Блаженной.

— И мне жаль. — отвечаю я мимо текста, глядя на него в упор.

Я слышу, как в зале стихает обычный шепоток, все внимательно наблюдают за происходящим на сцене.

— Через неделю мои дела здесь должны быть закончены.

— Вот как…

— Однако, может получиться так, что я не смогу… уехать.

Снова не по тексту.

— Ну что вы. Вы должны ехать.

Я с трудом отцепляюсь от крючков его глаз, отворачиваюсь и иду к дивану, чувствуя, как он буравит мне спину взглядом.

— Вы по-прежнему хотите от меня избавиться? — спрашивает меня Каргопольский.

— Я хочу, чтобы моя благодарность к вам осталась неизменной. — отвечаю я, опустившись на краешек дивана.

Я верю в то, что говорю, в отличии от мадам де Турвель, которая сама не знает, чего хочет. Я — знаю. Я хочу чтобы рассеялись мои сомнения. Хочу выходить на сцену со спокойной душой. Хочу, чтобы мое сердце надрывалось только от выдуманных трагедий.

А вот чего хочет от меня Каргопольский, по-прежнему остается загадкой.

— Мне ни к чему ваша благодарность. — жестко говорит он, —Я жду от вас… — два шага ко мне, — чего-то более… — еще два шага, — существенного. Последнее слово пришлось на последний шаг, и он опустился на одно колено возле меня.

В зале стоит мертвая тишина. Все пристально следят за нами, даже Анна Львовна не реагирует на нашу отсебятину.

— Господь наказывает меня за… легкомыслие. Я была уверена, что это не может со мной произойти.

— Что “это?”

Я молчу. Он берет меня за руку и повторяет:

— Что “это”?

Он крепко сжимает мои пальцы и смотрит на меня так, что все плывет перед глазами. В ушах звенит от тишины в зале. Я отворачиваюсь.

— Взгляните на меня…

Он так произносит эти слова, что я не могу отказать. Какой же актер этот Каргопольский! Я поворачиваю голову к нему, и в этот миг он отбрасывает со лба прядь волос и я вижу белый вдавленный шрам.

Мне страшно. Мне плохо. Я пытаюсь закрыть лицо свободной рукой, но Каргопольский перехватывает ее.

— Имейте сострадание. Отпустите.

И смотрит своими черными дырами. Их мрак заполняет пространство вокруг меня. В глазах темнеет, словно я погружаюсь в толщу воды. Я задыхаюсь. Мучительным усилием отталкиваюсь от дна и поднимаюсь на поверхность. Прямо передо мной качается белая кувшинка. Нет, это белый на лбу у человека, склонившегося надо мной.

— Нужно отнести ее домой. — произносит он, — Где вы живете?

Я хочу ответить, но язык не повинуется. Снова все погружается в темноту.

Какой мерзкий запах… Как я оказалась в общественном сортире? Вонь становится невыносимой, сверлит голову изнутри.

Я пытаюсь увернуться, открываю глаза. Надо мной склонилось лицо Вадима. Он водит возле моего лица ваткой, от которой несет нашатырем.

— Тина, ты слышишь меня?

— Слышу.

— На воздух. — командует Вадим и вместе с кем-то, кажется с Аркадием, они помогают мне встать.

— Где… Борис Палыч?

— Я здесь, Тина. Простите меня. Я не предполагал, что вы так войдете в роль.

— Ничего. Вы были очень убедительны.

Я силюсь улыбнуться, но чувствую, что выходит плохо.

Вадим и Аркадий помогают мне сойти со сцены и ведут к выходу.

— Учись, Аркаша! — слышу я за спиной трубный голос Анны Львовны, — Играть надо так, чтобы актрисы в обморок падали!

Глава 12. "Перестаньте говорить загадками!"

Я решительно пресекла попытку вести меня под руки, относительно бодрым шагом вышла из театра и спустилась по лестнице, споткнувшись всего раз.

Плюхнувшись на скамейку возле входа, я заметила, что Аркадий испарился где-то по дороге. Я сделала слабую попытку последовать его примеру и шмыгнуть обратно в театр, но не тут-то было.

— Десять минут на воздухе! — строго сказал Вадим, — Минимум. Как врач говорю.

— Все нормально со мной!

— Обморок был глубокий. Вам, барышня, сердце бы проверить.

Я бросила на него злобный взгляд и снова попыталась улизнуть.

— Хочешь обследоваться? Устрою. — пригрозил Вадим, возвращая меня на скамейку.

— Ненавижу врачей. — пробурчала я себе под нос.

Вадим пропустил мой выпад мимо ушей.

— Раньше такое бывало?

— Не бывало. — мрачно отрезала я.

— Предвестники? Дурнота, головокружение?

— Ну, было… — неохотно призналась я, — Как в прошлый раз.

— Прошлый раз? А говоришь, не бывало.

— Я тогда в обморок не падала. А в глазах темнело. Когда ширму уронила.

— Оба раза на сцене. — заметил Вадим.

— Опять мистики нагоняешь?

— Я бы на твоем месте не паясничал.

Его тон не предвещал ничего хорошего. В воздухе запахло грозой, точнее больницей. Ну уж нет, здесь ему не виварий. Я решительно поднялась со скамейки.

— Все. Десять минут прошло. Пойду-ка я поработаю. Если опять хлопнусь в обморок, запишусь к тебе на прием. — пообещала я, занося ногу на первую ступеньку.

— Не хлопнешься. — уверенно сказал он мне в спину.

С чего бы такая перемена? Минуту назад он угрожал мне обследованием. Я притормозила, но не обернулась.

— Почему ты так уверен?

— У тебя сцена с Аркадием?

— Да.

— Не хлопнешься.

Я обернулась к Вадиму, но ногу со ступеньки не убрала.

— Почему?

— Потому что не с Каргопольским.

— В каком это смысле?

— Во всех.

Поколебавшись немного, я сделала пару шагов обратно к скамейке и остановилась на безопасном расстоянии.

— Говори, раз начал.

Вадим откинулся на спинку, положил ногу на ногу.

— Борис Павлович… не совсем обычный человек. — Пауза. — Он умеет оказывать особое влияние на людей, вроде тебя.

— Что за люди “вроде меня”?

— Сверхчувствительные. Восприимчивые.

— Мерси. Но комплимент сомнительный. И хватит говорить загадками!

— Почему ты согласилась уехать из Питера в эту глушь? Как он тебя убедил?

— В первый раз не согласилась. Если честно, он меня даже немного напугал. А потом у меня изменились обстоятельства. Каргопольский был не при чем. Он просто вовремя появился и… Да что я оправдываюсь! Это было мое решение. И я о нем не жалею.

Вадим смотрел на меня с грустной улыбкой, как мудрый дедушка на капризную трехлетку.

— Он так или иначе добивается своего. Кстати, не только с тобой. Со всеми, насколько я успел заметить.

— И с тобой?

Вадим кивнул, многозначительно глядя на меня.

— Ты хочешь сказать, что находишься здесь не по своей воле?

Вадим бросил взгляд на часы, поднялся со скамейки.

— Мне нужно в больницу. Мы вернемся к этому разговору. А пока запомни, что я сказал. И будь осторожнее.

И пошел по дорожке в сторону больничного корпуса. Я смотрела ему вслед и боролась с желанием броситься за ним и получить ответ на свой вопрос. Но рассудок одержал верх — ясно же, что ничего он сейчас не скажет. Так пусть не думает, что я заглотила его наживку вместе с крючком.

Я медленно поднялась на крыльцо. Мне показалось, что кто-то добавил ступенек к лестнице. И к сегодняшнему дню добавил еще один. Еще утром я сидела в кафе с Мишкой. Или это было неделю назад?

— “ Никогда не поддавайся на провокации!” — говорила Тине бабушка. Но Тина, как обычно, плохо слушала…

— Молчи. Без тебя тошно. Это все Вадим со своими намеками. И Борис Палыч. И Король Мечей. Два раза мне сегодня попался.

— Второй раз тебе его вручил Каргопольский. Не наводит на мысли?

— Наводит, не беспокойся.

— И о Короле Пентаклей ты забыла.

— Не забыла. Он мне не опасен. Он из Ликиного расклада.

— Ты в этом так уверена?

— Ты тоже будешь говорить загадками?

— Буду. Иначе ты не научишься думать своей головой. И хватит уже пялиться на галерею. Там ответа не написано.

— А где написано?

— А ты подумай. Может догадаешься…

— Хватит мне голову морочить! Я репетировать иду.”

***

Люди идут в актеры ради возможности побыть тем, кем не являются и никогда не станут. Чтобы играть людьми как пешками, надо родиться режиссером, и моя героиня, маркиза де Мертей, как раз такая. Гениальный кукловод, непревзойденный мастер любовных интриг.

А я не режиссер, я актриса. Исполнитель чужой воли. Я прямая, как трость кукловода и послушная, как марионетка. И в любви мне не не везет, и до интриг мне дела нет.

Может, если я побуду в шкуре этой манипуляторши, то возьму у нее на заметку парочку приемов. Они бы мне сейчас очень пригодились.

Репетируем первую часть сцены. Моя героиня уговаривает Вальмона, своего бывшего любовника, соблазнить дочь своей подруги, чтобы досадить другому любовнику, который посмел ее бросить, чтобы жениться на этой самой дочери. Вот это замысел! Я бы до такого в жизни не додумалась.

Сцена идет хорошо. Аркадий молодец, с ним легко и интересно. Отличный партнер.

Говорить гадости и колкости мне не привыкать,и чувства женщины, брошенной любовником я буду помнить всю жизнь. Мне остается только представить на месте юной и трепетной Сесиль монументальную Регину. Сложно, но можно. Зато реплики звучат убедительно. Если бы я могла сейчас отомстить Регине так, чтобы она загремела в монастырь в результате моих интриг… Год назад я сочла бы это подарком судьбы. А сейчас? Не знаю. Наверное, я изменилась за этот год.

— Стоп! — крикнул Каргопольский. — Господа, это хорошо, но очень плоско. Мне не хватает второго дна.

Мы с Аркадием переглянулись и одновременно уставились на Каргопольского, хлопая глазами.

— Аркадий, кто любовь твоей жизни?

— Э-э-э…

Аркадий бросил вороватый взгляд в сторону кулис.

— Я не про Яну спрашиваю. Кого любит Вальмон?

— Ну… мадам де Турвель.

Каргопольский вскочил с кресла и прошелся взад-вперед вдоль сцены. Остановился посередине и сказал, понизив голос.

— Турвель — пешка. Случайная фигура. На ее месте могла оказаться любая другая. А любит он ее! — он ткнул пальцем в моем направлении, — Я хочу, чтобы ты играл это так.

— Как скажете. — пожал плечами Аркадий и пристально посмотрел на меня, будто искал что-то, за что меня можно полюбить. Я состроила ему рожу.

— Тина, кого любит твоя героиня больше всех на свете?

— Себя. — ответила я уверенно.

— А я хочу, чтобы его, — Каргопольский ткнул пальцем в Аркадия, — Все истории о своих любовниках она рассказывает, чтобы сделать ему больно. И все свои мерзости она творит чтобы ранить его и в конечном счете убить. Ведь это она, по сути убивает его на дуэли, а не тот глупый мальчик. Это ее месть за то, что он посмел полюбить другую. Она жестокая гадина. Но она любит его. Понимаешь?

На этих словах он подошел к сцене, запрокинул голову, глядя на меня снизу вверх.

— Понимаю. — честно ответила я. — Можно играть ее так.

— Нужно играть ее так! Тогда она перестанет быть абсолютным злом

и станет женщиной, раненной в самое сердце. Тогда зритель будет ей сопереживать.

В жестком, белом свете софитов, направленных на авансцену, его бледность казалась неживой. Глаза, похожие на замороженный уголь, увлажнились, словно затаенное в глубине пламя подтопило хрупкую ледяную корочку.

Я с сомнением взглянула на Аркадия. Смог бы он ранить меня в самое сердце?

— Но перед смертью Вальмон говорит, что любил только Турвель… — возразил Аркадий.

— Он врет. Это его ответный удар маркизе. Он знал, что ей передадут его предсмертные слова. Он хочет, чтобы она страдала остаток жизни… — его лицо вдруг осунулось, потемнело. В одну секунду он постарел на сто лет.

— …страдала без возможности что-то исправить. — тихо и печально закончил он, глядя мимо нас.

Мне стало не по себе.

— Играем любовь вперемешку с ненавистью. — сказала я, чтобы прервать его молчание.

Каргопольский ожил, энергично тряхнул головой.

— Правильно! Так всегда и бывает. Одно неотделимо от другого. Вы, ребята, любите друг друга до умопомрачения. Пробуйте!

Он сел в первый ряд, подался вперед, уперев локти в колени. Глаза его мрачно светились из-под нахмуренных бровей.

Я подумала, что неспроста он выбрал пьесу, которой не было и быть не могло в репертуаре “Вороньего гнезда”. Ее попросту не существовало в девятнадцатом веке. И эта жуткая женщина, маркиза де Мертей, для него и убийца и жертва. И чем-то она ему близка…

***

Каргопольский выжал из нас с Аркадием все соки. Мы уползали со сцены, как отравленные тараканы — зигзагами и пошатываясь. Я переобувалась, вяло размышляя, стоит ли мне сначала опустошить холодильник, а потом плюхнуться в ванну, или наоборот. А может пропустить оба пункта и сразу рухнуть в кровать?

Ладно, пока доберусь до моей норки, решение созреет.

Главное — этот бесконечный день близится к завершению.

— Тина, мы можем поговорить?

Я как раз запихивала в сумку текст, и от неожиданности сунула мимо. Каргопольский поймал его на лету, вручил мне. Я приняла его осторожно, словно горячий утюг, убрала в сумку.

Я твердила себе, что не стоит принимать близко к сердцу слова Вадима — мало ли, что ему померещится. Но невольно держала дистанцию между собой и Каргопольским и избегала встречаться с ним взглядом.

— Поговорить? О маркизе? — я с преувеличенным вниманием занялась молнией на сумке.

— Нет. О вас. И обо мне.

Этого еще не хватало!

— М-можем, наверное, но…

— Я понимаю, вы устали, но, видите ли… Пока вы были без сознания, вы произнесли одну фразу.

— Какую фразу?

— “Не смейте впутывать Тину”.

— Это должно мне о чем-то сказать?

— А как вы сами думаете?

— Думаю, это бред. Мало ли что человек бормочет в бессознательном состоянии.

— Это не бред. Я понял, о чем речь. И еще один человек понял, как мне показалось.

— Какой человек?

— Я не могу сказать, пока сам не буду уверен. Я ведь сам, дурак, проболтался. Дело в том… — он нервно оглянулся, — Прошу вас, зайдемте ко мне. Я не хочу, чтобы нас подслушали.

— Борис Павлович, может быть лучше завтра? — без особой надежды проныла я.

— “Завтра, завтра, не сегодня…” — усмехнулся Каргопольский, но, наткнувшись на мой мрачный взгляд, сменил тон:

— Я прошу вас об одолжении, Тина.

Я пожала плечами, вздохнула.

— Хорошо.

Каргопольский запустил меня в свою каморку, молча указал мне на кресло для посетителей, запер дверь, выключил весь свет, оставив гореть лишь жутковатую настольную лампу в виде яйца на птичьей ноге.

Видя такие приготовления, я пожалела о своем легкомысленном согласии на разговор. Борис Павлович несколько раз прошелся по кабинету, остановился возле стены, сплошь увешанной потемневшими от времени черно-белыми фотографиями в рамках.

Машинальным движением он потянул за цепочку на жилете, вытащил часы, несколько раз щелкнул крышкой, вернул часы в жилетный карман, снова вытащил. Сел на диван.

— Много лет назад я совершил… ужасный поступок. — глухо начал он, бессмысленно глядя на циферблат, — И теперь обречен расплачиваться за него. Каждый день.

Мне стало холодно при мысли, что мы вдвоем в пустом театре, в звуконепроницаемом кабинете с запертой дверью. Каргопольский поднял на меня глаза.

— Вы — единственный на свете человек, кто может мне помочь. Возможно, вы не захотите… после того, что я вам только что сказал, и что скажу позднее. Но если вы не поможете мне, ваша жизнь останется в опасности.

— Что? В опасности? — от неожиданности я хихикнула, — И… что же мне угрожает?

— Вы поймете, когда выслушаете мою историю. Но я не шучу.

Его лицо было серьезно. До меня постепенно начинал доходить смысл его слов.

— То есть… Вы притащили меня сюда, а сами… и ничего не сказали! Вы… — я не могла подобрать слов, мне хотелось запустить в него этой мерзкой лампой., но я ограничилась тем, что вскочила с кресла.

Каргопольский тоже поднялся, шагнул ко мне. А я вдруг замерла, чувствуя, как все холодеет внутри.

— Я согласен со всем, что вы скажете. — произнес он, глядя мне в глаза, — Я еще большее чудовище, чем вы можете себе представить. И бог знает сколько людей пострадает из-за того, что я совершил.

— А бабушка? — осенило меня, — Это… тоже вы?

Каргопольский медлил с ответом, но мне было этого достаточно.

Я метнулась к двери, несколько раз дернула ручку, осознавая всю бессмысленность этого действия. Но что мне еще оставалось?

— Я не убивал вашу бабушку. — не двигаясь с места, спокойно произнес Каргопольский, — Ее здоровье и благополучие было для меня ценнее моего собственного. Но думаю, что она погибла по моей вине.

Моя голова шла кругом. Я ничего не понимала. Но если бы он хотел причинить мне вред, давно бы это сделал. Я отпустила дверную ручку, но возвращаться в кресло не спешила. Осталась стоять, вжимаясь в дверь.

— Объясните. — мой голос предательски просел, и грозная реплика прозвучала жалко.

— Я все вам расскажу. — с готовностью откликнулся Каргопольский, — Сядьте, прошу вас.

Не спуская с него взгляда, я вернулась в кресло.

— Рассказывайте.

Каргопольский примостился на краешке дивана и тихо заговорил, подавшись ко мне.

— Я хочу дать вам прочесть одну вещь. Мой дневник. Я вел его много лет. Он покажется вам странным. Возможно, вы решите, что я разыгрываю вас. Возможно, решите, что я сумасшедший. Но я умоляю вас верить мне. Когда вы прочтете, вам будет проще выслушать то, что я скажу.

Что ж. Непохоже, чтобы он собирался придушить меня прямо сейчас.

И он не врет. Уж что-что, а вранье я чую за версту. И… мне очень интересно, что там, в дневнике.

— Хорошо. Я прочту.

— Есть одна заминка. Я отдал Серафиме Андреевне в тот самый день, когда… В ее последний день.

— Бабушке?

Каргопольский медленно кивнул.

— И я подозреваю, что мой дневник — причина ее смерти. Прямая или косвенная.

Час от часу не легче!

— Среди бабушкиных вещей не было никакого дневника. — припомнила я.

— Полагаю, она спрятала его.

— Спрятала… — машинально повторила я, — а может, его кто-то забрал?

— Будь это так, я узнал бы об этом. — уверенно возразил Каргопольский, — Уверен — дневник где-то в ее доме. Как вы думаете, куда бы она могла его спрятать? Тайник?

А я уже перебирала в памяти бабушкины тайники. Она прятала от меня конфеты, а я каждый находила их в самых неожиданных местах. Быстро и безошибочно. В детстве мне казалось это игрой, а сейчас я подумала, что бабушка просто проверяет мои способности находить потерянные вещи.

— Если он в доме, я его найду.

— Тина! — Каргопольский сложил руки в умоляющем жесте, — если он попадет в чужие руки…

Нежные переливы аккордеона оборвали его на полуслове.

“ Никогда бы не подумала, что Борис Павлович поставит на звонок “Человека и кошку.” — машинально отметила я.

Каргопольский болезненно сморщился, выхватил телефон, не сводя с меня напряженного взгляда.

— Да! Что? Прямо сейчас? Иду.

Он дал отбой и отключил телефон.

— Простите. Я срочно должен идти. Подождите меня немного, полчаса, пожалуйста! А если я сегодня не вернусь… Завтра. После репетиции. Умоляю! Помогите найти дневник.

— Хорошо, Борис Палыч. Мы поищем ваш дневник. Завтра.

***

Этот день никогда не закончится!

Завтра — сказал Каргопольский. Завтра я буду знать все.

А сейчас — домой. Поваляюсь в пенной ванне и съем все, что хоть немного похоже на еду. С меня уже юбка слетает. Может я и в обмороки падаю от голода?

Проходя через фойе, я заметила, что портрет Аркадия висит на одном шнуре вверх ногами. Я бы на его месте усмотрела в этом дурной знак. Пока он не увидел и не расстроился, я бросила на пол сумку и попыталась сделать доброе дело — прицепить соскользнувший шнур к колечку на раме.

— Маркиза, ты мое стусло не видела?

Через фойе ко мне брел Федя, тоскливо поглядывая по темным углам.

— Чего не видела?

— Стусло. Такая штука с насечками. — Федя изобразил руками в воздухе фигуру вроде кирпича, — Углы запиливать.

— Я и слов-то таких не знаю… Федь, помогите Аркадия поправить. — Я показала Феде оборванный конец шнура.

— Кому тут надо поправить Аркадия? Тебе? — Раздался вкрадчивый голос у меня за спиной.

Яна. Подкралась бесшумно, как пума. Вид у нее был такой, будто она сейчас вцепится мне в горло.

— Ян, может хватит на сегодня?

— На сцене обжимайтесь, сколько хотите. Но не дай бог я что-то замечу…

— Да я просто…

— Просто не лезь к моему мужу. Поняла? И подружке своей передай.

В пруду утоплю!

— Янка, уймись! — вмешался Федя, — Портрет Аркашкин оборвался, поправить надо!

Яна мельком взглянула на портрет, сконфуженно сморгнула, но позиций не сдала.

— Головы вам поправить надо. Всем. — сварливо пробормотала она

и гордо понесла к выходу свое крохотное тельце. Паркет жалобно попискивал под ее ногами. Грохнула дверь. Мы с Федей переглянулись и дружно прыснули.

— Не обращай внимания. У нее бывает. — Федя крутанул пальцем возле виска.

— Обострение?

— Вроде того. Аркашка говорит, таблеточки попьет и нормальная будет.

— Ну-ну… — вздохнула я и побрела домой.

Этот день никогда не кончится.

Проходя мимо афишной тумбы, где красовалось мое объявление, я вспомнила, что у меня осталось еще одно, последнее дело на сегодня — забрать у Лики продукты.

Завтра я должна буду встретиться со своим страхом лоб в лоб, и если вы подумали, что речь идет о призраке, или о дневнике Каргопольского, или о туманных намеках Вадима, то вы ошиблись.

Все это детские игрушки по сравнению с ролью хозяйки вечеринки. Я из тех, кто ходит на чужие вечеринки, а не устраивает свои. На чужой вечеринке можно забиться в угол с телефоном и сделав вид, что у тебя куча дел, почитать книжку или полистать картинки с хомячками. Они прекрасно снимают стресс. И незаметно улизнуть, когда станет совсем невыносимо.

А устроить свою вечеринку… У меня зубы начинают ныть при одной мысли об этом. Я предпочла бы десяток призраков.

Без Ликиной помощи мне не справиться. Ей вечеринку устроить — раз плюнуть. Но она злится на меня, и я не понимаю, почему. Чтобы просить ее о чем-то, надо сначала выяснить отношения, а у меня ни сил, ни желания.

— Я же говорила, что все придут.

Рядом со мной стояла Лика и внимательно изучала подписи под объявлением.

— Лика! — обрадовалась я, — Я только что о тебе думала, а ты вот она.

— Ты домой? — спросила Лика, не глядя на меня. — Можешь зайти ко мне на минутку?

Пока мы поднимались по лестнице, я болтала что-то о вечеринке, о гостях, лишь бы не допускать неловких пауз. Лика молчала.

— Не хотела тебя беспокоить, но продукты… сама понимаешь.

Лика отперла дверь. Я вошла в кухню-гостиную, точную копию моей, только у Лики царил порядок, не то что в моей берлоге.

Возле порога пара зеленых тапочек с помпонами ждали хозяйку, но Лика не разуваясь, прошла к раковине, открыла воду и стала пить прямо из-под крана.

Я осталась мяться у порога. Лика будто забыла обо мне. Она опустила штору, потом зачем-то снова подняла, затем принялась переставлять с места на место баночки на столешнице. Я вдруг подумала, что она прячет от меня лицо.

—Лик… может я заберу покупки и пойду?

Лика устало махнула рукой.

— Можешь оставить их у меня. Завтра вместе дотащим.

— Ты же холодильник бревном подперла. — напомнила я ей и тут же пожалела о своей мелочности. Лика опустила глаза, щеки ее порозовели.

— Прости, что так вела себя сегодня.

Это было неожиданно. Пока я искала подходящий ответ, задумчиво произнесла, по-прежнему стоя ко мне спиной:

— Любовь меняет человека. Толкает на некрасивые поступки. А может не меняет, а просто показывает все, что в тебе есть. И хорошее и всякую гадость.

— Это точно… И гадость. — вздохнула я и, спохватившись, быстро добавила: — Это я о себе.

Лика, словно не расслышав моих слов, продолжала:

— Знаешь, я совсем не умею врать. Какой-то генетический дефект. Поэтому я просто предупреждаю людей, что ничего не скажу. Не могу. Не хочу. Ты — другое дело. Мне кажется, ты единственная здесь, кому я могу доверять. Ты не станешь использовать чужие тайны в своих интересах.

Бедняжка! Если бы она только знала, как заблуждается! В одном она права — ее доверием я пользоваться не стану. Я затаила дыхание, в надежде, что сейчас она мне все расскажет. И вместе мы придумаем как ей помочь. Но меня настораживало ее упорное нежелание повернуться ко мне лицом.

— Ты здорово гадаешь и людей, должно быть, видишь насквозь. — продолжала Лика, — Надо было послушать тебя, а я… Мне показалось, что ты догадалась о обо мне и о нем. И что между вами что-то возникло… и ты нарочно запугиваешь меня.

— Лика! Я ни о чем не догадалась. Я понятия не имею, с кем у тебя роман! Я хотела бы это знать, потому что уверена, эти отношения опасны для тебя. Но я бы никогда не перешла тебе дорогу! И было бы лучше, если бы ты мне все рассказала.

— Я очень хочу рассказать. Но сейчас не могу. Я должна сначала поговорить с ним.

У меня на языке крутилась едкая фраза насчет местной манеры говорить загадками, но Лика повернулась ко мне и я осеклась.

Ее лицо было почти неотличимо по цвету от полупрозрачной шторы у нее за спиной, даже губы побелели. Я поняла, что она чем-то до смерти напугана.

— Я сегодня сделала ужасную вещь… — она обхватила себя руками, словно ей холодно, — Прокралась к нему. Думала, что застану его с тобой. Но он был… не с тобой. И то, что я увидела… оно настолько ужасно, что в это невозможно поверить. Твои карты сказали правду!

На последних словах голос ее задрожал и сорвался.

— Что ты видела?

Лика замотала головой.

— Я должна убедиться, что правильно поняла то, что видела. Иначе это будут домыслы и сплетни.

— Лик… может лучше сейчас? Все эти штуки, которые мерещатся мне с того момента, как я сюда приехала… мне кажется, это связано с тобой. Тебе что-то угрожает, я не знаю, не вижу, что именно. Кто-то там… — я показала глазами на темнеющее небо за окном, — бережет тебя. Может меня для этого и прислали сюда. Что ты видела?

Лика словно не слышала моих слов.

— Я брошу его. — твердо сказала она, — Завтра. Но сначала поговорю с ним. А потом… Понимаешь, я хотела ему помочь… думала, что смогу. А сейчас мне кажется… — она зябко передернулась, — … ему нужна помощь психиатра.

Глава 13. В настоящее время абонент недоступен."

После того, как случилось страшное, я изводила себя мыслью, что не вымотайся я как собака за этот безумный день, все могло бы сложиться иначе. В тот вечер Лика была готова мне все рассказать. Но мечта о горячей ванне перевесила все человеческое.

И позже, свернувшись в клубочек под теплым одеялом, я твердила себе, что сейчас Лика в безопасности, а значит разговор спокойно подождет до завтра.

Если бы я только знала, к чему приведет минутная слабость в последний счастливый вечер.

***

— Все в сборе? — протрубила иерихонская труба.

Оглядев нас как священник паству и убедившись, что ни одна овечка не отбилась от стада, Анна Львовна поднялась на сцену.

— Господа артисты, у меня сообщение от Бориса Павловича. — объявила она драматическим тоном.

Все притихли. Лика сидела рядом со мной и я краем глаза заметила, как ее пальцы вцепились в подлокотники.

— Ему пришлось срочно уехать. — продолжала Анна Сергеевна, — Он написал, чтобы репетировали эпизоды, которые успели сделать за последние два дня. Если он не вернется к понедельнику, будем выстраивать следующие сцены. Инструкции он мне оставил. Концепция есть. Работаем так, будто Борис Павлович войдет в зал в любой момент. Вопросы?

Лика принялась наматывать прядь волос на палец. Размотала. Снова намотала.

— А куда он уехал? — спросил кто-то.

— В Москву. В министерство. Решать вопросы, связанные с усадьбой.

— Эти вопросы ночью возникли? — уточнила Лика дрогнувшим голосом.

— Э-э-э… Ему позвонил юрист, насколько я поняла. — слегка растерянно ответила помреж. Эта суровая женщина, по всей видимости, не привыкла задавать начальству лишние вопросы.

Я припомнила вчерашний звонок, после которого Каргопольский буквально сорвался с места. Но он ни словом не обмолвился о том, что ему надо уехать. Насколько я помню, он сказал “иду” а не “еду”.

Легкое облачко тревоги наливалось свинцом и грозило вырасти в тучу. А тут еще Лика. Она съежилась в своем кресле и все крутила и крутила эту несчастную прядку. Я попыталась понять, что она чувствует… Беспокойство? Смятение? Внезапно меня осенило — это паника. Она знает больше чем Анна Львовна, больше, чем я, и прямо сейчас сбываются ее худшие опасения.

Я тихонько толкнула ее в бок. Она криво улыбнулась мне и снова занялась своими волосами.

Репетиция получилась отвратительная. Актеры ползали по сцене как осенние мухи, забывали мизансцены и лепили отсебятину.

Анна Львовна срывала голос, но все без толку. Шла сцена Сесиль с Вальмоном. Лику было едва слышно, она периодически впадала в задумчивость, опаздывая с репликами, а Аркадий расслабился до такой степени, что зевнул в момент, когда поправляли его мизансцену.

— Вальмон, ты, может, ляжешь, поспишь? — устало предложила окончательно осипшая Анна Львовна.

Аркадий прижал руку к сердцу.

— Извините, Анна Львовна! Полнолуние, наверное…

Анна Львовна обозвала нас профнепригодными бездарностями и пообещала, что Борис Павлович непременно узнает о нашем безобразном отношении к работе. Выразив надежду, что нас всех разгонят к чертовой матери, помреж швырнула своим экземпляром пьесы в Аркадия и ушла.

Всем было очень стыдно. Расходились, виновато переглядываясь.

Я сунулась было к Лике, но она убежала, сославшись на необходимость срочно вымыть голову.

Срочно, так срочно. Мне тоже было бы неплохо привести себя в порядок. Рано или поздно Лика мне все расскажет — легкомысленно рассудила я и направилась домой.

Но по пути возникла неожиданная заминка. Прямо возле входа в театр вспыхнула на солнце Мишкина рыжая шевелюра.

— О! Давно не виделись… — начала было я и запнулась на полуслове.

Мишка был не один. Рядом с ним стояла пожилая женщина в жемчужно-серой блузе с оборками и длинной цветастой юбке. Ее лицо было полускрыто широкими полями ажурной белой шляпы. После секундного замешательства я ее узнала.

— Наталья Павловна?

— Здравствуй, Тиночка! Не забыла меня… Как приятно.

Мишкина бабушка! Как ее забудешь? Она кормила меня вишневым вареньем, перевязывала растянутые лодыжки, обрабатывала раны от ржавых гвоздей. Близкая подруга и соседка моей бабушки. Они вместе выросли, ходили в одну школу. Бабушка стала библиотекарем в Воронине, а Наталья Павловна закончила медицинское училище в Ленинграде, вернулась и всю жизнь проработала медсестрой в Воронинской больнице.

Последняя, кто видел бабушку живой и первая, кто нашел ее мертвой.

Мы обнялись, и я чуть не до слез поразилась, какая же она маленькая. Мне показалось, что я обняла плюшевого зайчика. Правда, благоухал этот зайчик розовым маслом, а внутри него чувствовался прочный, гибкий каркас.

— Как живешь? — тихо спросила Наталья Павловна. Она ласково смотрела на меня и не выпускала моих рук из своих. Это было явное приглашение погрузиться в скорбные воспоминания. А мне этого совсем не хотелось. Я постаралась, чтобы моя улыбка вышла беззаботной.

— Хорошо. Работать вот приехала. К вам… — я высвободила руки и широким жестом обвела усадьбу.

— Я рада, что ты снова здесь. А я вчера только вернулась с похорон. Еще одна подруга ушла… — Наталья Павловна рассеянно покачивала головой, будто в ответ на собственные мысли, — Теперь будем с тобой видеться. Будем видеться… Я прихожу сюда заниматься розами. У меня на них легкая рука. Борис Павлович увидел мой сад и пригласил меня. Помнишь мои розы?

Я кивнула больше из вежливости. Пахучие заросли возле Мишкиного дома я помнила смутно. В те далекие времена чужие сады интересовали меня только если в них росла клубника или малина. Но не таскать же их у бабушки лучшего друга!

— Теперь будем видеться. — тихо повторила Наталья Павловна, и, печально улыбнувшись вместо прощанья, направилась в сторону центрального здания.

Я смотрела ей вслед. Не оборачиваясь, она подняла руку и помахала одними пальцами. Могу поклясться, она чувствовала мой взгляд.

Только когда Наталья Павловна исчезла за кустами боярышника, я осознала, что Мишка что-то мне говорит.

— Что, прости?

— Забыла, говорю, Тинка, про свою таратайку? А я тебе эвакуатор раздобыл.— ворчливо пожурил меня Мишка, совсем как в детстве, когда я не являлась вовремя на условленное место перед вылазкой в усадьбу или плановым налетом на соседский сад.

— Золотой ты мой человечек! А техник к нему прилагается? Телефон бы мне выудить из-под сиденья…

Техник к эвакуатору на счастье прилагался. В маленьком городке людям приходится быть мастерами на все руки, и хлипкий на вид эвакуаторщик отработанным приемом ловко демонтировал водительское кресло. Многострадальный телефон был извлечен на свет божий, а Каракатица благополучно погружена на подъемник.

— Ты не едешь?

— Я на своей. Хотел поговорить. Сядем?

Он кивнул в сторону видавшего лучшие времена серебристого седана под липами.

Я открыла переднюю дверцу и чуть не села на роскошный альбом “Бабочки мира”, брошенный на пассажирское кресло.

— Кому такая красотища? Дочкам? — я взяла альбом в руки.

— Да... — почему-то смутился Мишка, — Бабушка привезла. В подарок.

Я плюхнулась на сиденье и раскрыла книгу.

— Сказочной красоты!

Бабочки… опять бабочки. Что-то много их в последние дни.

. — Ты хотел поговорить? Насчет моей просьбы?

— Да… Я говорил с отцом. Расследование было прекращено. Эксперт ничего не обнаружил. Медицинское заключение… сама знаешь. Состава преступления нет. Материалов на руки, разумеется, никто не даст. Ты можешь попробовать добиться возбуждения уголовного дела, но… отец говорит — без шансов.

— Ясно. — вздохнула я. — Спасибо, что попытался.

— Да в общем не за что. Ты как вообще? В дом свой не заходила?

— Н-не успела. Тут столько всего происходит…

— Охота за привидениями? — подмигнул Мишка.

— Если бы! С привидениями легче — они не скандалят. Тут еще Каргопольский как сквозь землю провалился! Кстати, помнишь, мы говорили про подвалы?

— Ну…

— Может сохранились какие-нибудь планы? Чертежи?

Мишка поскреб макушку.

— Чертежи есть. Но странные какие-то. Не соответствуют реальности. Вообще не факт, что они подлинные. Они датированы серединой девятнадцатого века, а усадьба была построена в восемнадцатом.

— А ты сам был в этих подвалах?

Вместо ответа я получила возмущенный взгляд.

— Ты чего? — растерялась я.

— Кому бы спрашивать про подвалы… Забыла, как тебя там с собаками искали?

— Меня?

— Нет, меня! Ты вообще ничего не помнишь? Или придуриваешься?

Мы с тобой играли в Тома Сойера и Бекки Тэтчер…

Я наморщила лоб, изображая интенсивную работу мысли.

— Что-то такое припоминаю… Смутно.

— “Смутно!” — передразнил меня Мишка, — Скажи лучше, стыдно стало. Весь город на ушах стоял. Батя мой до сих пор вздрагивает, когда вспоминает и спасибо мне говорит. Ведь это я тебя тогда нашел.

— Ты мой герой…

Я деланно рассмеялась, но Мишка даже не улыбнулся.

— Ладно, не дуйся. — примирительно сказала я, — Дело прошлое. Мы были маленькие. А потом-то ты в эти подвалы спускался?

— Всего пару раз. Каргопольский сильно нервничал. Половину из них заложили, насколько я знаю.

— Почему?

— Опять за рыбу деньги! — Мишка очень смешно возмущался, но мне было не до смеха. Он считал, что история с подвалами должна быть для меня предельно ясной, но в моей памяти, как я ее не напрягала, было так черно, будто там жгли старые покрышки.

— Ты можешь просто объяснить?

— Чер-те-жи не со-ответ-ствуют дейст-ви-тельности! — медленно и членораздельно, словно дурочке, объяснил мне Мишка, — Ориентироваться по ним в подвалах нельзя. Опасно. Поэтому Каргопольский решил их просто закрыть.

— А чего было не сделать новые чертежи? Чтобы соответствовали.

— Откуда я знаю? Ты с Каргопольским на короткой ноге, вот и предложи ему поработать над этим. Только зачем?

— Зачем… Мне просто странно, что человек, который так досконально воспроизводит обстановку, даже артистов набирает по внешнему сходству, вдруг одним махом отказывается от такой интересной штуки, как подвалы. Это ведь тоже часть истории.

— Опять не ко мне вопрос. Каргопольского тряси.

Мишка взял у меня альбом, открыл на середине и сердито уставился на зеленую бабочку.

— Миш… — я молитвенно сложила руки, — а можешь дать мне эти чертежи?

— С ума сошла! — вскинулся Мишка, — Опять заблудиться хочешь?

— Мишань…

— Я не имею права выносить их из музея!

Я смотрела на него несчастными глазами, сложив бровки домиком.

— Артистка… — проворчал Мишка, перевернул страницу и ткнул пальцем в ядовито-зеленую, волосатую гусеницу. — Вот. Твой портрет.

— Мишусь… — я похлопала ресницами.

— Могу переснять и прислать. — сердито буркнул Мишка.

— Спасибо тебе, дорогой!

— Попробую. Но не обещаю.

— Все равно спасибо. Вот твой портрет. — я показала на симпатичного оранжевого мотылька. Большие глазки на его раскрытых крыльях напоминали милую, грустную мордочку.

Мишка рассеянно улыбнулся, потом слегка нахмурился, поджал губы, забарабанил пальцами по рулю.

— Что опять задумал?

— Да я все насчет дома… Если тебе тяжело туда идти… может, я с тобой схожу?

— Я сначала сама. Прости.

— Да я понимаю все… Я-то ничего… а баба Наталья мне всю плешь проела. Они ж вроде как с твоей бабушкой тогда договорились о продаже.

— Я пока не думала о продаже. Но схожу. Вот только с силами соберусь.

— Не забудешь? Бабуля меня каждый день пилит.

— Отправляй ее ко мне. Меня распилить сложно.

Мы договорились созвониться в ближайшие дни, Мишка укатил, а я вернулась в усадьбу.

“ — Стыдно врать, Тина. Тем более старому другу. Ты ведь не помнишь, как потерялась в подвалах под театром.

— Да, я соврала. А что мне было делать? Рассказывать ему про провалы в памяти?

— Почему бы и нет? Он помог бы тебе вспомнить.

— Не помог бы. Мое детство как в тумане. И я не знаю, как его развеять.

“— Знаешь. Только, как обычно не хочешь подумать.

— Ты мне надоел.

— А тебе не кажется странным, что Мишка так настойчиво обхаживает тебя насчет дома?

— Он же сказал — баба Наташа плешь проела…

— Пф! Тоже мне, причина! И, кстати, ей-то что? Так беспокоится за взрослого внука?

— Чужие семейные дела — не моя печаль. Займусь домом, когда буду готова. Отстаньте от меня все!”

Я ввалилась к себе в комнату, воткнула зарядку в телефон и и дрожащими от нетерпения руками открыла мессенджеры.

Три дня назад — это Борис Палыч не мог дозвониться, пока я сидела в канаве. Незнакомый номер — это Мишкин. Надо сохранить. Бесконечная простыня неотвеченных звонков и голосовых сообщений от Татки. Меня ущипнула совесть — я перестала звонить подруге в самом разгаре ее очередной семейной драмы. Сил уже не было слушать ежедневные рыдания. Но сейчас, судя по количеству попыток со мной связаться, я ей действительно нужна.

Я считаю себя человеком практичным и время свое ценю, поэтому все подряд слушать не буду, а открою последнее голосовое.

“— Тинка, дрянь такая! Вот ты пропала с радаров и не знаешь, какие чудеса со мной происходят! А я тебе ничего рассказывать не буду, пока не позвонишь. Ладно, так уж и быть, скажу. Я очень, очень счастлива! Позвонишь — узнаешь. Ну хорошо, дам подсказку: Меня спасла зубная фея! Хочешь подробностей — звони. И поторопись, а то меня разорвет от счастья. Целую!”

Я с облегчением вздохнула. У Татки все хорошо. Позвоню, когда будет время. От счастья еще никого не разрывало. На душе стало легче.

Вот только упоминание о зубной фее меня смутило. Я не могла отделаться от ощущения, что в этих словах есть что-то важное лично для меня.

— Зубная фея… Тоже мне, мастер интриги. — проворчала я, возвращаясь в список неотвеченных сообщений.

В нем осталось еще одно. Голосовое от Каргопольского. Через час после нашего с ним последнего разговора. Я включила его, но услышала только короткое, невнятное шипение и треск, как если бы он собрался записать голосовое и передумал. Или что-то ему помешало.

“ В настоящее время абонент недоступен.” — ровным голосом сообщила мне несуществующая женщина.

***

Вечеринку было решено начать часиков в шесть, чтобы к семи уже вовсю безобразничать, а к десяти разойтись.

С Анной Сергеевной шутки плохи. Знающие люди шепнули мне, что она большая любительница потанцевать и поиграть в шарады всю ночь напролет, но на утреннюю репетицию явится вовремя. И горе тому, кто опоздает хотя бы на пять минут.

Сейчас четыре, значит у меня есть два часа — целая уйма времени, чтобы привести себя в порядок. И если вы думаете, что приводить себя в порядок я буду перед зеркалом, то вы плохо меня знаете.

Привести в порядок мне надо растрепанные мысли, и для этого у меня есть верное средство — горячая вода, ароматическая бомбочка и побольше пены.

А в зеркало я только любуюсь.

Поэтому я включила воду погорячее, опрокинула в ванну полфлакона гель-душа, погрузилась в пену и впала в задумчивость.

От чего у меня тянет под ложечкой и путаются мысли? Что меня тревожит? Два вчерашних разговора — с Ликой и Каргопольским.

Интересно, есть ли между ними связь?

Вчера вечером они оба были в сильном смятении и тревоге.

Каргопольский оборвал важный для него разговор из-за телефонного звонка. Сегодня его нет и Лика очень расстроена.

А что если… его позвала Лика? И между ними произошло что-то, после чего Каргопольский пропал.

“— Но тогда известие о его срочном отъезде не стало бы неожиданностью для Лики.

— О! Давно тебя не слышали. Но в кои-то веки ты говоришь дело. Лика не притворяется, она по-настоящему напугана.

— Лика призналась, что кого-то караулила. Значит этот кто-то позвонил Каргопольскому и попросил его прийти. И Лика стала свидетельницей их встречи.

— Да, это похоже на правду. Но что могло между ними произойти? Ведь Лика была в ужасе вчера вечером. И ты должна была вытрясти из нее правду.

— Я пыталась.

— Плохо пыталась. Нужно было проявить настойчивость.”

Я ушла с головой под воду и пару секунд пробыла так. Резко вынырнула, глубоко вдохнула.

“— Тебе не удастся спрятаться под водой от своей совести.

— Я и не пытаюсь. Мне так легче думается.

— Ну-ну. Посмотрим.

— Вопрос — кто позвонил Каргопольскому. Из вчерашних Ликиных слов следует, что это был ее амур. Король Пентаклей.

— Получается, ты вернулась туда, откуда начинала. Кто этот самый Король Пентаклей?

— Да уж… Подозревать можно любого представителя мужского пола. Как и три дня назад.

— Немногого же ты добилась. А ведь расклады ты прочла почти хорошо. Тебе только мозгов чуточку не хватает, чтобы дога…”

Я снова нырнула и вынырнула. На этот раз помогло. Горе-помощник умолк, теперь можно спокойно подумать.

От Лики правды не дождешься. Ее нежная беспомощность обманчива. Она упряма как пятьдесят тысяч ослиц и будет выгораживать своего Короля Пентаклей.

Займемся лучше Каргопольским. Он прямым текстом просил меня о помощи. Я понятия не имею, чем я могу ему помочь, но есть маленькая зацепка — дневник. А это уже что-то. Борис Павлович уверен, что бабушкина гибель связана с этим дневником. И есть у меня ощущение, что Ликина история переплетается с историей Бориса Павловича и с моей. Я не знаю пока, каким образом, но я узнаю. Возможно, дневник мне в этом поможет.

У меня так и чесались руки схватить телефон и начать звонить Борису Павловичу, но во-первых, они были мокрые и в пене, а во-вторых, я была уверена, что звонок будет безрезультатным. Имей Каргопольский возможность ответить, он позвонил бы сам. Итак, решено: оставить в покое Лику и заняться поисками дневника. И начну я с моего фамильного гнезда.

Мысли пришли в порядок, наступила относительная ясность. Мне даже задышалось легче. Значит решение я приняла правильное.

Но реализацию его придется еще немного отложить. Сначала — вечеринка.

Я выдернула пробку из ванной и включила душ.

Глава 14. В которой шампанское открыли преждевременно.

Мы с Ликой и Давидом тащили мешки со снедью по темным закоулкам позади сцены, ориентируясь на приглушенные звуки рояля.

Давид и Лика шли впереди — они знали, где находится малый репетиционный зал. А я ковыляла следом, полностью сосредоточившись на том, чтобы не свернуть шею в кромешной тьме — в каждой руке по пакету, держать фонарик было уже нечем.

Где-то скрипнула дверь, звуки рояля стали громче, и через пару секунд в темноте вспыхнул фонарик

— Идете?

— Федя! Как ты вовремя!

При свете фонарика Федя был страшен, как злобный гном. Он поманил нас рукой и нырнул в хитросплетение лестничек и коридорчиков, словно в пещеру горного короля.

— Что бы лампочку не повесить! — прошипела я, ткнувшись лицом в какую-то пыльную тряпку.

— Лампочка висит. Только перегорела. — добродушно ответил Федя.

Три ступеньки, поворот, и мы, наконец, вошли в небольшой зальчик с высокими арочными окнами.

Посередине стояли в ряд три дощатых, грубо сколоченных стола, заляпанных краской, Александр накрывал их листами упаковочной бумаги. Невзрачный паренек с огромными ушами, Паша, кажется, таскал стулья из подсобки.

В углу стоял старинный кабинетный рояль, за ним, в окружении дам сидел Аркадий и играл вальс Шопена, очень даже неплохо, насколько я могу судить.

— Значит здесь мы и будем…

— Не на сцене же! А тут все есть — столы от ремонта остались, бумаги, вон, Санька дал, грязь прикрыть. Даже музыка есть. А посуду можно у Януськи выпросить. Она у нас пока за реквизитора…

Перспектива что-то выпрашивать у Януськи меня не вдохновила, и я заверила Федю, что картонные тарелки и стаканчики закуплены, а вилку каждый может принести с собой.

— Ну и правильно. — одобрил Федя, а то побьют, чего доброго.

— Кого побьют?

— Посуду! — хохотнул Федя.

Давид, пристроил пакеты с напитками в уголке возле окна и медленно подошел к группе возле рояля.

— Привычная мизансцена, — негромко заметил он, — люди работают, Аркадий вдохновляет.

Аркадий замер на секундочку и звуки вальса плавно перелились в похоронный марш.

— Аркадий! Не нагнетай. — бросил Федя через плечо.

— Завидуйте молча, — ответил Аркадий, непринужденно вспорхнул из минора в мажор и вернулся к прерванному вальсу.

— Аркашка здорово играет, скажи? Не хуже, чем в ресторане! — в голосе Феди звучала такая гордость, словно за роялем сидел он сам, — Что хочешь подберет. А Давидка и Санька на гитаре. Такие дуэты отжигают! Услышишь сегодня.

— Господа артисты, почему нарушаем традиции?

Анна Львовна стояла посреди зала, уперев руки в боки и распространяя вокруг себя душный и сладкий аромат. Ей оказывается, не чуждо ничто человеческое — свои пышные формы она упаковала в зеленое платье с золотистой искрой, в ее ушах раскачивались длиннющие серьги.

— Анна Львовна, зачем вы обижаете артистов? Мы их как раз соблюдаем.

— А бокал для Марфы?

Я не поняла, о чем идет речь, но господа артисты приняли сконфуженный вид.

— Сашуленька, столик и Марфин бокал! — распорядилась помреж, сверкая сережками, — Открывайте вино! Тина, а ты готовься.

— К чему? — забеспокоилась я.

— Новенький подносит бокал вина Марфе Сапожниковой. — пояснила Анна Львовна, — иначе Марфа закроет дорогу на сцену.

Александр тем временем вернулся, бережно держа в руках бокал из зеленого, пузырчатого стекла с радужным отливом. Изящный, на длинной ножке, должно быть, ровесник Марфы Сапожниковой. Аркадий наполнил его красным вином и вручил мне.

— Я должна это выпить?

— Боже упаси! Это Марфе. Говорят, это был ее бокал.

— Неси на сцену. — распорядилась Анна Львовна, — И смотри, не расплещи. Не прольешь ни капли — все главные роли будут твои.

Ничего себе задачка! Я взялась за полный до краев бокал обеими руками.

— Конфетку не забудьте! — крикнула вслед помреж.

— С сухим вином? Варвары… — бормотала я, не отрывая глаз от темно-рубиновой поверхности.

— Марфа была сластеной, — пояснил кто-то за моим плечом.

Конфетку я могла бы нести только в зубах — налитый в края бокал я держала обеими руками.

Александр с шутовским поклоном распахнул передо мной дверь в закулисье.

— Включите фонарик! — взмолилась я, замерев на границе света и тьмы.

— С фонариком и дурак донесет. — заметил мне в спину Федя, — надо в темноте. Примета такая.

Я смирилась с неизбежным, шагнула в темноту, и дружною толпой, темным, извилистым путем, мы двинулись вперед, к сцене.

У меня получалось отлично. Вино едва колыхалось от моих плавных шагов. Поворот, три ступеньки вниз… Где-то здесь должна висеть пыльная тряпка...

Впереди, шагах в десяти от меня вдруг вспыхнула маленькая точечка, будто кто-то зажег свечу. Вокруг нее, как пятно воды на ткани, расплылось белое сияние и приобретало очертания женщины в длинной белой рубахе с пламенеющей, как огонек свечки, рыжеволосой головой.

Пока я соображала, что бы это значило, видение медленно двинулось в сторону сцены, освещая мне дорогу.

Ага, господа артисты, я поняла! Кто-то переоделся призраком в расчете на то, что я взвизгну, разолью вино и не видать мне главных ролей, как своих ушей. А вот фигушки вам! У меня тут с вами нервы закалились — дай бог каждому. Я даже виду не подам, хоть и неожиданную штуку вы придумали. Сжав зубы, я шла вслед за белой фигурой, вино еле-еле колыхалось, я чувствовала, что отлично справляюсь. Последний поворот и передо мной три ступеньки к сцене. Сияние померкло и последние три шага я сделала в полной темноте. Чья-то рука отодвинула бархатный задник — и я на сцене.

Она погружена в полумрак, лишь одинокий фонарь направлен в зрительный зал, его тусклое сияние напоминает свет луны. В самом центре поблескивает черным лаком изящный столик, на нем одинокая свеча в серебряном подсвечнике. А в противоположной кулисе я краем глаза вижу расплывчатое белое пятно. Я не могу поднять глаза и рассмотреть, кто же меня дурит, мое внимание приковано к поверхности бокала. Не чуя пола под ногами, я пересекаю сцену и с тихим стуком опускаю бокал на столик. Ни капли не пролила! Я гордо поворачиваюсь к моей свите и вскидываю руки над головой в победном жесте. Аплодисменты. Я отвешиваю поклон и оборачиваюсь к кулисе, в которой стоит мой ряженый проводник. Но там никого нет. Только пятно белеет на ширме — кто-то испачкал ее то ли мелом, то ли краской.

— А где… она?

— Конфетка? Держи, клади рядом. — Давид сует мне в руку шоколадный трюфель в бумажной розетке. Я рассеянно кладу лакомство рядом с бокалом и оборачиваюсь к коллегам.

— Ребят, колитесь, кто свечку нес?

Артисты переглянулись.

— Тинчик, ты хлебнула по дороге? — вежливо спросил Аркадий,

— Да нет, бокал вон полный. Надышалась, наверное. — живо подхватил Федя.

Я строго взглянула в удивленно-невинные лица коллег.

— Ясно. Будете морочить мне голову до упора. Ладно, сделаем вид, что я вам поверила. Зато теперь я прима!

— Удачи тебе, Тинусик! — поспешно воскликнул Аркадий.

— Ты попала в непростой театр, но ты справишься! — подхватила Лика.

— Ура! — сказал Федя.

Я махнула рукой.

— Фиг с вами, газлайтеры! Открывайте шампанское!

***

Помня свой печальный опыт, я решила не рисковать с шампанским, уж очень непредсказуемо оно на меня действует. Пока Аркадий наполнял бокалы, которые кто-то все же выпросил у Яны, я незаметно соорудила себе коктейльчик из яблочного сока, минералки и капельки вина.

Я была готова к скучным посиделкам с неискренними пожеланиями удачи и перешептываниями за спиной — такими были вечеринки в гадючьем гнезде, моем первом театре. Я дала себе слово быть начеку, вести себя хорошо и не запрыгивать на стол, если что-нибудь пойдет не так. И варварская смесь в моем бокале гарантировала мне ясную голову.

Но все оказалось легче и веселее, чем я думала. Коллеги выпили шампанского, расклевали нарезки и затеяли игру в шарады. После того, как команда Анны Львовны разгромила в пух и прах команду Аркадия, было предложено убрать столы, освежить напитки и потанцевать.

Аркадий мгновенно переместился за рояль и заиграл веселенький рэгтайм — полагаю, это был хитрый ход, чтобы его не припахали двигать мебель.

Я до того расслабилась и осмелела, что плеснула себе немножко неразбавленного белого вина, оттащила в уголок наименее ломкий стул и присела возле раскрытого окна отдохнуть, освежиться и понаблюдать за народом.

Лика последовала моему примеру — примостилась в противоположном углу возле окна. В ее бокале было красное вино, и происходящее в зале ее мало интересовало. Взгляд ее был прикован к гравийной дорожке за окном. В длинном льняном платье, с распущенными волосами она напоминала печальную нимфу.

Я запретила себе смотреть в ее сторону — так мне было проще соблюдать договоренность с самой собой. Но краем глаза я видела ее белое платье, бокал с вином… словно кровь у нее на коленях. Я честно отворачивалась, но красное пятно притягивало мой взгляд.

Примерно в этот же момент я уловила краем уха знакомый, но нераспознаваемый звук. Что-то вроде стрекота. Тихий, но явственный, он пробивался сквозь музыку, смех, разговоры и звон бокалов. Сначала мне показалось, что дребезжит рояль. Я прислушалась — нет, не то. Что-то тихонько трепещет, будто ветерок, веющий в раскрытое окно играет шнуром от шторы. Я оглянулась — штора лениво покачивается, не касаясь стекла. Но источник звука здесь, совсем рядом.

Я заглянула за штору — так и есть. Бабочка. Небольшая, голубая с белой окантовкой, похожая на фарфоровую брошку, бьется о стекло на расстоянии крыла от распахнутой створки. Я осторожно накрыла бабочку рукой, подставила снизу другую и отправила неразумное существо на волю.

Все еще чувствуя ладонями трепет бархатных крылышек, я откинулась на спинку стула с таким облегчением, словно освободила не бабочку, а саму себя. И тут же, ни к селу, ни к городу мне вспомнился момент, когда я несла бокал с вином. Я тогда была уверена, что кто-то нарядился призраком, чтобы напугать меня, или рассмешить, а может и то и другое. А сейчас мне стало ясно — никто из присутствующих не мог быть той белой фигурой, которую мне так и не удалось рассмотреть. Все они шли за мной по темным коридорам. Всех их я видела на сцене. А значит… значит снова галлюцинация.

Я почувствовала себя лесным зверем, по глупости забредшим на открытое пространство. Сердце глухо и тяжело стучало, ворочалось где-то возле горла. Зря я пила вино, мне нельзя ни капли. Надо бы на воздух, но сил нет подняться. Меня подташнивает и уши заложило, звуки извне не доходят до меня, я слышу только нервный шорох крыльев бабочки по стеклу. А живые люди рядом со мной превратились в персонажей немого фильма.

Александр и Федя сидят за столом, уничтожают остатки колбасы, беззвучно чокаются и, судя по жестам, о чем-то горячо беседуют. Паша сидит рядом и пытается встроиться в разговор, но у него не получается. Раньше я не обращала особого внимания на этого лопоухого паренька — он играет Азолана, слугу, общих сцен у нас нет, а живет он во втором флигеле. Перехватив мой взгляд, он робко приподнял руку и помахал мне. Я рассеянно улыбнулась ему и перевела взгляд на группу возле рояля.

Яна на своем привычном месте — поближе к Аркадию, следит, как бы чего не вышло. Вера поет, ей вторит Анна Львовна, она очень старается, даже глаза слегка закатывает. Даша стоит к роялю вполоборота, вяло шевелит губами, а сама то и дело бросает взгляды в угол, где мучает гитару Давид. Он беззвучно перебирает струны, не сводя глаз с Лики. А та по-прежнему сидит в уголке и задумчиво смотрит в сад. Она не замечает, что бокал в ее руке накренился и красное вино вот-вот прольется на белое платье, и Давида она не замечает, и того, как смотрит на нее Аркадий поверх голов. Ее внимание поглотила гравийная дорожка и куст белой гортензии под окном.

Вдруг ее пальцы крепко сжали бокал, в последний момент перед тем, как прольется вино. Она отвернулась от окна, посмотрела на меня, и, перехватив мой взгляд, отвела глаза. Я наблюдаю за ней, а она за мной.

Я похолодела от внезапной мысли, что, опасный для Лики человек — я сама. Что если я сбила ее с толку своими откровениями? Может, без меня вся эта история плавно сошла бы на нет, а я вмешалась и повернула ход событий в сторону катастрофы? Что если Лика усугубит ситуацию страхами и подозрениями, которые внушила ей я? И что теперь? Бросить все, как есть нельзя, продолжать действовать — значит наломать еще больше дров.

Пока я была шарлатанкой, от меня не было вреда. И призраков я не видела…

— Скрываешься от общества? Вот это героиня вечера!

Вадим. Я не заметила как он вошел.

Стрекот в ушах оборвался. Окончилась эра немого кино, комната наполнилась звуками.

Аркадий играет надрывный цыганский романс, Давид вторит ему на гитаре, девушки поют теми расслабленными, наполненными голосами, что прорезаются после бокала хорошего вина.

— Предпочитаю наблюдать. — ответила я, улыбнувшись как можно беззаботнее, — Так гораздо больше можно узнать о людях, чем собирая сплетни.

— Ты хитрая. И что же тебе удалось узнать?

— Ну, например… что Федя с Александром давние друзья, а Паша очень хочет в их клуб, но его не берут. Его вообще никуда не берут. А еще он никак не определится, подкатить ему к Лике или ко мне, но понимает, что в обоих случаях его ждет неудача. Даша неравнодушна к Давиду и желает Лике провалиться сквозь землю… Мне продолжать?

— Продолжай.

— Вере скучно, она пришла сюда потому что больше некуда пойти. Она… мне кажется, мечтала о чем-то, но ее мечты не сбылись. А еще… примерно каждый смотрит на Лику, как кот на сливки, а ей на всех плевать. И еще она встревожена и подавлена.

— И слишком много пьет. — добавил Вадим.

Лика как раз подливала себе вина, рука ее дрожала. Мне показалось, что она намеренно не смотрит в нашу сторону. Более того, как только вошел Вадим, она развернулась вместе со стулом и сидит теперь боком ко мне. Как только вошел Вадим… Она больше не смотрит в окно, сидит в неудобной, напряженной позе. Неужели все-таки?...

Аркадий завершил романс головокружительным глиссандо и плавно перешел в нежную блюзовую импровизацию. Александр выключил верхний свет, оставив гореть только небольшие боковые софиты, по широкой дуге подошел к Дарье и смущенно пригласил ее танцевать.

Отличный момент, чтобы проверить мое подозрение.

— Ты танцуешь? — спросила я у Вадима и, не дожидаясь ответа, протянула ему руку. Он с готовностью поднялся, обнял меня, и, медленно кружа, повел ближе к центру зала.

— Намечается белый танец… — шепнул он.

Я окинула взглядом зал — Лика подошла к Давиду. Он мгновенно вскочил, вручил гитару Феде, для которого это явилось полной неожиданностью, и обнял Лику, будто в последний раз. Лика положила голову Давиду на плечо. Паша не стал ждать подарков судьбы, а быстренько пригласил Веру. Яна осталась возле Аркадия, решительно отклонив Федины притязания. Но Федя оказался не из тех, кто унывает, он нежно прижал к себе гитару и закружился вместе с ней. Анна Львовна не смогла вынести этого зрелища, схватила Федю и решительно повлекла его танцевать.

Мне никак не удавалось увидеть Ликино лицо. Когда я поворачивалась к ней, их пара делала круг и я могла видеть только закрытые глаза Давида.

Но вот Вадим сделал неожиданный разворот, и я оказалась лицом к лицу с Ликой. Она смотрела прямо на меня. Не подмигнула, не улыбнулась. Просто смотрела, пока ее лицо не скрылось за плечом Давида.

И опять я ничего не понимаю.

— Ты многое видишь… — шепнул Вадим и обнял меня чуть крепче. — И чувствуешь.

Зря я пригласила его. Я и так думаю о нем больше, чем нужно. И изо всех сил стараюсь не давать этим мыслям свободы. А сейчас, когда в крови циркулирует бокал белого вина, звучит нежная музыка, он что-то шепчет мне на ухо, а его руки лежат на моей спине…

— Я... нет. Нет.

Это был ответ и Вадиму и самой себе. Я не могу. Мне нельзя.

— Иногда я боюсь тебя. А иногда… — его щека чуть коснулась моей.

Мои руки сами собой сомкнулись у него на шее.

На мое счастье Аркадий завершил свою импровизацию красивым, печальным аккордом, и в ту же секунду вспыхнул свет. Я очнулась, отдернула руки от Вадима, словно от чужого кармана.

Игнорируя возмущенные возгласы, Аркадий подошел к столу, плеснул себе вина.

— Тинчик, за тебя! Гори… сияй, моя звезда! — и он залпом опрокинул бокал.

А Яна уже тут как тут. Привстала на цыпочки и что-то зашептала ему на ухо.

— Янусик, хоть выпить-то я могу без твоего участия? — спросил Аркадий, прижимая руку к сердцу и закатив глаза.

Лика приблизилась к столу, подлила себе вина, потом плеснула мне, перелив через край. Мне это совсем не понравилось. В ее глазах затаился огонек, не предвещающий ничего хорошего.

— Присоединяюсь к Аркадию! — с вызовом сказала она, — Тина, желаю тебе удачи на сцене и… во всех твоих делах! А еще хочу пожелать всем присутствующим, чтобы каждый получил то, о чем мечтает… и что заслужил.

Последние слова она произнесла раздельно и с нажимом, глядя мне за плечо. Я озадаченно смотрела, как она осушает бокал.

— Что она творит? Нужно вести ее домой. — тихонько сказала я Вадиму.

Дамы тем временем силой вернули Аркадия за рояль. Впрочем, сопротивлялся он только для вида.

— Вы сами этого хотели! — прорычал наш тапер, свирепо вращая глазами, и заиграл танец маленьких лебедей.

Если он планировал кого-то этим расстроить, то это ему не удалось. Все радостно подхватили идею и устроили маленький кордебалет. Александр, Федя, Давид и Паша выстроились в ряд и запрыгали.

— Тин… может пойдем на воздух? — нерешительно предложил Вадим. — мне кажется нам есть о чем поговорить.

Я не знала, что ему ответить. Я совсем запуталась.

— Тиночка, я заберу у тебя Вадима Алексеевича? — пробасила Анна Львовна, подплывая к нам, — У меня к нему медицинский вопросик. Вадим, вы не откажете?

Доктор обреченно вздохнул.

— Пожалуйста, Анна Львовна!

Добрая женщина выручила меня, но это ненадолго. Пожалуй, самое время бежать, желательно прихватив с собой Лику. Но боюсь, она не пойдет со мной.

А тут еще Давид. Он долго бродил кругами, не решаясь приблизиться к Лике, наконец набрался храбрости, подошел, присел рядом, заговорил. Лика выслушала его с вымученной улыбкой. Помотала головой.

Аркадий, одной рукой наигрывая танго, выхватил у Яны бокал с шампанским, сделал глоток и произнес на весь зал:

— Давидик, ей скучно с тобой!

Давид поднял глаза на Аркадия. Даже мне стало не по себе от его взгляда.

Он встал и направился к роялю.

“Сейчас будет драка…” — мелькнуло у меня в голове.

А Давид в ритме танго подошел к Яне, тоскующей возле рояля, взял ее за локоть и развернул к себе. Яна мгновенно оценила ситуацию, закинула руку на плечо Давиду, обернулась к Аркадию и послала ему взгляд полный наигранного презрения. Они с Давидом сделали великолепную проходку через весь зал. Аркадий встал.

Музыка оборвалась, на зал обрушилась тишина, но лишь на мгновенье.

Александр ловко подхватил оброненный ритм на гитаре.

Аркадий шел прямо к танцующей паре. Давид, увидев его, притянул Яну к себе и запрокинул ее назад так низко, что ее волосы почти коснулись пола. Они замерли. Секунда — и Яна легко взлетела к Давиду на колено.

“ А вот сейчас точно…”

Аркадий, не нарушая ритма, крадучись приблизился, выразительным, точным движением перехватил жену у Давида, прижал к себе. Давид отступил. Александр прижал струны ладонью. Раздались аплодисменты.

— Артисты! — одобрил Федя.

Я выдохнула — драка отменяется. Лика сидела, подперев голову рукой и едва ли видела блестящее выступление, посвященное ей. Надо срочно тащить ее домой, она совсем расклеилась. Я поискала глазами Вадима — может он мне поможет? Нет, едва ли, он что-то объяснял Анне Львовне, тоскливо глядя по сторонам. Что ж, может оно и к лучшему.

— Доктора пасешь?

Обдав меня ароматами парфюма и алкоголя, ко мне подсела Вера с полным бокалом в руке. Видимо, настроилась на длинную беседу. Странно. До сих пор наше с ней общение сводилось к обмену репликами маркизы де Мертей и Мадам де Воланж. Она казалась мне излишне манерной и в то же время удивительно безликой — я, наверное, не узнала бы ее на улице.

— С какой стати? — фыркнула я.

Вера сладко улыбнулась.

— Все время возле него трешься.

— Что? — возмутилась я, — Да он сам…

— Вадим Алексеич? Са-а-ам? — почти пропела Вера, округлив глаза, —Ты бы хоть справочки навела, зая… А уж потом врала.

— А в чем дело?

— В чем дело? Он же монах!

— В каком смысле?

— В прямом.

Вера глотнула вина, глядя на меня поверх бокала, выдержала загадочную паузу.

— Ну почти. У него жена погибла… лет пятнадцать назад. Говорят, он хранит ей верность.

В моей голове со скрипом и свистом закружилась карусель из обрывков мыслей, слов, сцен… “ Но как же… не может быть…”

Моя прекрасная версия насчет Лики и Вадима рассыпалась в пыль.

— Это не мое дело. И не твое, полагаю. — отрезала я.

Вера по-своему перетолковала мою досаду.

— Неприятная новость, правда? — издевательски-сочувственно откликнулась она, — Не расстраивайся, заюш, не ты одна. Многие пробовали к нему подкатить. Бесполезно.

Она еще что-то болтала, но я уже не слышала. Я думала о Вадиме. Мне вспомнились Мишкины слова об ученом-фанатике, которому чуждо любое человеческое проявление. Почему я этого не вижу? Почему мне все время кажется, что Вадим проявляет ко мне больше, чем интерес. Мне с самого начала, с нашей первой встречи так показалось. А сегодня я в этом убедилась. И все же в словах Веры что-то есть. Эта его холодность, отстраненность…

— …так что ищи кого-нибудь другого. Хотя… кого тут найдешь?

Вера со вздохом обвела глазами зал.

— Давидика на Лике заклинило, да и молодой он еще. Аркашку Яна держит когтями и зубами. Федя — гном. Пашка — хоббит. Сашулька? Никак не определится между Дашкой и Аркадием. Монтировщики пьют как лошади. Тоска… Разве что Борис Палыч…

Мне стало душно и противно.

— Я сюда, вообще-то, работать приехала, а не ерундой заниматься.

— Ну, работа работой, а часики-то тикают. Вон Лика… помается-помается, да и выпасет ее цыганенок.

— Кто?

— Ну, Давидик.

Вера сделала большой глоток. Больше всего на свете мне хотелось вылить ей остаток вина за шиворот, но я приказала себе терпеть и слушать.

— У него бабка цыганка. Зря Лика его дразнит. Давидка ревнивый… придушит ее как куренка.

Я встала.

— Мне пора.

Вера смерила меня насмешливым взглядом, приподняв нарисованную бровь.

— Что так рано?

— Тошнит меня, заюш. Рядом с тобой.

И не дожидаясь ответной реплики, я подошла к Лике.

— Пойдем?

Лика посмотрела на меня, встала.

— Пойдем.

— Вы куда? — Давид вскочил было, но Лика усадила его на место, едва коснувшись его плеча. Повернулась и пошла к выходу.

— Проветримся немного, — успокоила я Давида, и поспешила вслед за Ликой, прихватив ее сумочку.

Мы вошли в темный коридор. Лика сразу же оступилась и я едва успела подхватить ее под руку. Включив фонарик на телефоне, я повела ее к выходу.

— Тина…

— Т-с-с-с! Сейчас выйдем на воздух.

— Все не так…

— Все хорошо, Ликусь. Ты просто перебрала немножко.

— Я хотела поговорить…

— Да-да, мы обязательно поговорим…

— Не с тобой.

— А с кем? Осторожно, здесь ступеньки!

Я едва успела подхватить Лику, мы буквально вывалились на сцену и приостановились, глядя на столик с одиноким бокалом.

— Я сама!

— Лик… пожалуйста, держись за меня!

— Пусти, я сама!

— Нельзя на сцену в таком состоянии!

Лика вырвалась, сделала пару неуверенных шагов.

— Осторожно!

Я бросилась за ней, но ее уже повело влево, и, удерживая равновесие, она схватилась за столик. Марфин бокал опрокинулся, покатился и упал со столика, залив сцену красным вином. Лика замерла на месте, глядя на меня округлившимися от ужаса глазами.

— Что я наделала… — прошептала она.

— Ничего страшного!

Я подняла бокал. Его радужно-зеленый бок был рассечен трещиной. Я повернула его к Лике целой стороной.

— Он не разбился — видишь?

— Это плохой знак!

— Ничего страшного. — я подхватила Лику под руку, повела ее со сцены, — все хорошо, сейчас будем дома.

— Будто кровь… — прошептала Лика, обернувшись назад, на багровое пятно на полу.

— Отмоем, все отмоем!

Мы благополучно спустились по лестнице, вышли из театра. Проходя мимо колонн, Лика погладила одну из них.

— Я не вернусь сюда, я знаю, чувствую…— шептала она, вытирая слезы.

— Вернешься, как миленькая! Завтра репетиция. Хороша ты на ней будешь! — ворчала я.

— Беги отсюда… обещай мне!

— Хорошо, обещаю!

Мы уже шли по дорожке. Полпути пройдено.

— Ты уедешь завтра?

— Уеду… только не плачь.

Наш флигель уже совсем близко.

— Борис Павлович… он не вернется.

Я остановилась.

— Почему? Откуда ты знаешь?

— Обещай, что уедешь…

— Господи, как же напилась! — пробормотала я, подставила Лике плечо и помогла подняться по лестнице. Она засыпала на ходу. Я выудила из Ликиной сумочки ключ, открыла дверь и мы ввалились в ее комнату. Осталась финишная прямая. Несколько шагов и Лика рухнула на кровать. Я, как смогла, натянула на нее одеяло и выдохнула. Дело сделано. Теперь домой и спать.

***

Не включая свет, я села на собственной кухне напротив окна и уставилась на темные крыши домов за оградой.

Я устала сегодня. От света, от музыки, от движения, от впечатлений. Но сильнее всего я устала от мыслей. И с этой усталостью я ничего не могу поделать. Я не умею отдыхать от мыслей.

“Тина, расслабь голову!” — частенько говорила мне бабушка. Правильно говорила. Еще знать бы как.

После того, что я узнала о Вадиме, моя версия насчет него и Лики рассыпалась. С одной стороны это плохо… то есть хорошо, а с другой… Нет, это со всех сторон плохо. Я совсем запуталась. Не буду думать о Вадиме.

Я не хочу никаких отношений, не хочу всех этих переживаний, я сыта ими по горло. Я просто хочу заниматься своим делом.

Бабушка нашла бы сейчас слова для меня. Очень простые волшебные слова. В ее голове все было разложено по полочкам, недаром она много лет проработала в библиотеке.

Я поймала себя на том, что повторяю пальцем на поверхности стола очертания крыши бабушкиного дома.

Он укоризненно смотрит на меня из-за ограды. А где-то там, в его недрах, возможно, дожидается меня дневник Каргопольского.

Я бросила взгляд на часы — почти одиннадцать. Время детское. До утра многое можно успеть. Главное не задумываться.

Я сгребла со стола связку ключей и выскочила из дома.

Глава 15. В которой Тина вспоминает то, что ей приказано забыть

В детстве, чтобы попасть в усадьбу и остаться незамеченной, я подползала под оградой в дырку, словно заботливо проделанную такой же сорви-головой, как я, только лет пятьдесят назад. Но теперь я взрослая, веду себя прилично и под заборами не ползаю. Тем более, что дырку наверняка заделали.

Поэтому придется делать крюк по усадьбе, а значит, пройти мимо раскрытых окон малого репетиционного, где все еще веселятся коллеги.

Если кто-то из них ненароком увидит меня в окно, то наверняка окликнет, а возвращаться на вечеринку мне не хочется.

Можно пройти другой дорогой — не доходя до театра, повернуть вправо, миновать больничный корпус и вдоль ограды дойти до ворот.

Но маячить возле больничного корпуса мне тоже не улыбалось — Вадим мог уже уйти с вечеринки и бродить на сон грядущий возле больничного корпуса. А встреча с ним не входит в мои планы.

Не зная, какую дорогу выбрать, я замедлила шаг возле кустов боярышника и правильно сделала — неподалеку от меня захрустел гравий. Я инстинктивно юркнула в кусты в тот момент, когда дорожке появился Вадим.

Он шел, посматривая по сторонам, и остановился в том самом месте, где я стояла секунду назад. Учуял? Я затаила дыхание. Побыв несколько секунд в раздумьях, Вадим полез в карман пиджака, в его руках засветился экран телефона.

Я ругнула себя, что не отключила звук на своем. У доктора есть номера всех артистов труппы, и мой не исключение. Если Вадим решит позвонить мне, то в ту же секунду мое укрытие будет обнаружено. А если я сейчас начну возиться, то Вадим конечно же услышит шуршание в кустах. Я могла только наблюдать, как он листает список контактов и молиться, чтобы он искал не мой номер.

— Вадим Алексеевич! — послышалось неподалеку. К Вадиму подбежал запыхавшийся Давид.

Возблагодарив судьбу за очередной подарок, я вытянула из кармана телефон и выключила его.

— Вы не видели Лику и Тину?

— Сразу обеих? — усмехнулся Вадим.

Давид был слишком взволнован, чтобы заметить сарказм.

— Они вышли подышать, но их давно нет.

Вадим беспечно пожал плечами.

— Я никого не встретил. Думаю, Тина отвела Лику домой. Лика немножко пере…старалась.

— Она не подходит к телефону.

— Давид, успокойтесь. Уверен, она спит. Идите домой.

Давид не ответил и двинулся в сторону актерского флигеля.

Вадим пожал плечами, и побрел в сторону больничного корпуса, снова уткнувшись в телефон.

Я подождала, пока затихнут его шаги, тихонько выбралась из куста и, держась поближе к кустам, направилась к театру — Вадим не оставил мне выбора. Убедившись, что площадка перед театром пуста, я пересекла ее, шмыгнула за угол и оказалась как раз под окнами малого репетиционного.

Музыка уже стихла, слышно было, как кто-то двигал мебель и убирал остатки праздника. По-хорошему, я должна быть там и помогать. Стыдно, но что поделаешь. В следующий раз останусь, — пообещала я своей совести. В этот момент хлопнула входная дверь и я услыщала голоса Яны и Аркадия. Они, как обычно, ссорились, точнее ссорилась Яна, а Аркадий что-то миролюбиво бубнил. Ангельское терпение у человека.

Тихо, как мышка, я прокралась к воротам, и, оказавшись за оградой, наконец-то смогла выдохнуть. Теперь надо свернуть направо и пройти вдоль ограды по грунтовой дороге, плавно огибающей усадьбу. Там, за высоким забором уже можно разглядеть причудливые контуры крыши моего дома, словно вырезанный из черной бумаги силуэт наклеен на чернильно-синее, вечернее небо.

Я все замедляла шаг, словно желая отодвинуть момент, когда моя рука коснется рассохшейся, промытой дождями, просушенной солнцем калитки.

Как часто я вспоминала ее! Первое время после переезда меня болезненно тянуло в Воронин, но бабушка наотрез отказывалась туда возвращаться.

На мои вопросы она отвечала уклончиво, а когда я уже чуть не плакала, приставая к ней, она ответила, что последняя просьба моей мамы к ней была — держать меня подальше от этого дома.

— Вырастешь — решишь сама. — твердо сказала бабушка, — А пока я отвечаю за тебя, мне и решать. Ты ничего не обещала маме. А я своей дочери — обещала. Ее последняя просьба будет выполнена.

Что ж, я действительно ничего не обещала маме. Она просто не успела меня ни о чем попросить. Но и бабушке я ничего не обещала.

Я открыла калитку и пошла по дорожке, вьющейся между пышных зарослей пионов и роскошных розовых кустов. Заботливая рука Натальи Павловны чувствовалась и здесь.

А кирпичи на дорожке выкладывала бабушка — после смерти деда она почти все делала сама, а я как могла ей помогала. Нам это нравилось — делать вместе дорожки, красить, шкурить, делать всякие садовые штуки.

Я шла очень медленно. Дом забыл меня. Ему нужно время, чтобы вспомнить. Как старая собака, которая когда-то радостно встречала хозяина, а теперь, когда нюх и зрение с годами ослабли, ей нужно время, чтобы признать своего.

Мне казалось, что не я приближаюсь к дому, а он плывет ко мне, как темный корабль, Летучий Голландец, где команда превратилась в призраков.

Я узнаю бревенчатое сердце дома, вокруг которого выросли круглые башенки, терраса, второй этаж, мансарда и мезонин.

Прежде чем начать перестраивать дом, дедушка сделал макет — миниатюрный проект будущего дома. Потом он переделал его в лампу, и я помню как уютно вспыхивали в нем крохотные окошки по вечерам.

Чем ближе я подходила к дому, тем сильнее меня к нему тянуло, и вместе с тем отталкивало, будто я пытаюсь проникнуть на чужую территорию.

Я поднялась на резное крыльцо, погладила дверь со знакомыми трещинками, сучками и несчетными слоями облупившийся краски. И только сейчас вспомнила о ключе, который остался дома, в Питере. О чем я только думала, когда отцепляла его от связки?

Почти без надежды я провела рукой по выступу над дверью — бабушка, как мне смутно помнится, хранила там запасной ключ. Возможно, где-то в глубине души я надеялась, что не найду его там и с чистой совестью сбегу домой. Но он лежал там, среди пыли, березовой шелухи и прочего мусора, который не убирает за собой время.

Щелкнул замок, и я, словно в воду, окунулась в запах, знакомый с детства. Дерево, бумага, пыль, травы, клубничное варенье, мел, чернила, скипидар, печная зола, скатерти, переложенные лавандой, прорастающие семена укропа, краска, крем для рук — каждое поколение оставило свою травинку в этом букете.

Не включая верхнего света, я подошла к окну. На широком подоконнике за диваном стояла та самая лампа-дом. Нащупала выключатель — к моему изумлению все работало, вспыхнули крошечные окошки. Миниатюрный дом проснулся, это должно быть сигналом для большого. Я прошла по комнате, включая настенные светильники. Теперь можно осмотреться.

Мне тоже нужно время, чтобы вспомнить дом и признать в нем своего. В последний раз я была здесь год назад, но тогда дом был не дом и я была не я.

Родовое гнездо… Я знаю о нем немного. Когда-то он был частью усадьбы.

К концу девятнадцатого века дела у Каргопольских шли неважно, имение заложили, но этим дела было не поправить, и усадьбу начали продавать по частям. Одну из частей приобрел купец Редькин, по слухам, бывший крепостной Каргопольских. И рубленый, одноэтажный дом, длинный как вагон, с каменным фундаментом и широкими окнами, превратился в школу для ребятишек из деревни Воронино.

В этой школе обучалась грамоте моя прабабушка, потом, уже после 1917 года работала в ней учительницей и жила там же, в небольшой комнатке. В эту комнатку принесли мою новорожденную бабушку.

Потом деревенька Воронино выросла в городок, там построили новую школу, а старая закрылась. Но моя семья так и жила в ней. В этом самом длинном, как вагон, одноэтажном доме.

А потом в Воронине появился юноша со странной фамилией Блаженный. Студент Академии художеств, он приехал из Питера на лето и искал комнату, где ему позволят вонять скипидаром. Он нашел эту комнату здесь, в этом самом доме. А еще он нашел мою девятнадцатилетнюю бабушку. “Пришел, увидел и пропал.” — говорил мой дед. Больше он не покидал этот дом.

А потом он стал театральным художником, начал хорошо зарабатывать и смог выкупить весь дом и землю, когда появилась такая возможность. И он превратил бревенчатый вагон в сказочную избушку. К дому пристроились крылья, две башенки с витражными окнами по бокам, “ чтобы дом смотрел на все стороны” — цитировала бабушка деда, второй этаж, и очаровательный чердачок — обожаемое мною место, капитанский мостик, с которого я озирала окрестности.

Дом, построенный в начале прошлого века пережил многое. Революция, война… Он стойко выносил все, что выпадало ему на долю, так же как и его обитатели. И был вознагражден — получил новый облик, сказочный, неповторимый.

Комната, в которой я сейчас стою и набираюсь храбрости — как раз та самая комната, с которой все началось.

Она осталась почти такой же, какой была — бревенчатые стены, огромная печь в углу, настоящая русская печь, когда-то беленая, а потом обложенная изразцовой плиткой, которую сделал мой дед. Русалки, птица Сирин, баба-Яга в ступе с помелом и прочие анчутки — они были друзьями моего детства. Когда бабушка топила печь, я устраивалась рядом, и, прикрыв глаза, чтобы не спугнуть, наблюдала, как просыпаются и начинают жить своей жизнью диковинные создания на разноцветных изразцах.

Рядом с печью стоит чудовищных размеров старинный, расписной сундук, окованный железом, запертый на замок размером с калач. Его выцветшая роспись вдохновляла деда на изразцы.

Потертый кожаный диван приехал сюда из питерской коммуналки деда — единственная вещь, которую он привез с собой. “Краски, диван и старая афиша — вот и все его приданое.” — смеясь, рассказывала бабушка.

Рядом с диваном возле стены стоит здоровенный шкаф, ровесник дома. Когда-то это был посудный шкаф, но дед переделал его в книжный. Он богато изукрашен резьбой, протирать пыль изо всех ее завитков было моей священной обязанностью. В шкафу царил идеальный порядок — не зря бабушка всю жизнь проработала в библиотеке. Каждой книге было отведено свое место, и горе нарушившиму этот священный, незыблемый порядок. Бабушка с грозой в голосе отправляла нарушителя восстанавливать статус-кво.

Я присела на диван, закрыла глаза. Мне показалось, я чувствую аромат сырого дерева и слышу, как на пол шлепнулась мокрая тряпка.

Бабушка обожала скоблить дощатый пол.

— Тина, подними с пола свою книжку! — привычная с детства фраза так явственно прозвучала в ушах, что я инстинктивно скосила глаза на пол — куда я успела бросить книжку?

Я подхожу к шкафу, открываю застекленные дверцы. Когда-то шкаф запирался на ключ, но бабушка отменила этот порядок — книги нельзя запирать на ключ.

В шкафу порядок, пыль протерта — Наталья Павловна молодец. Нет ощущения, что этот дом стоит без хозяина. Но я чувствую — со шкафом что-то не так.

— Нет, не пихай, куда попало! — слышится мне, — Сказки на второй полке слева!

Точно… Сказки слева, приключения справа, посередине классика.

Ну конечно! Книги не на своих местах. Сказки распиханы по разным полкам, перемешаны с другими книгами. Биографии художников вперемешку с детективами, книги о целебных травах вместе с романами, Диккенс рядом с Зощенко… Бабушка содрогнулась бы ужаса.

Чтобы все так перемешать, надо сначала вывалить из шкафа его содержимое. Но зачем и кому это могло быть нужно?

Пробегая глазами по рядам книг, я узнала зеленый корешок бабушкиного альбома с фотографиями, и моя рука сама потянулась к нему. Я помню эти фотографии наизусть, я тысячу раз листала альбом и каждый раз мне было интересно, будто перечитываешь любимые сказки.

Вот бабушка и дед — молодые, красивые, счастливые. Родственники деда… Моя взрослая мама… Папа со мной на ручках.

А вот я. В клетчатой рубашке и штанах с драными коленками. Я порвала их, когда пробиралась в усадьбу. Это случилось буквально накануне того дня, когда… И снова в моей голове вырастает стена.

Было время, когда я верила, что смогу пробить эту стену, и до боли напрягала голову. А потом поняла, что это бессмысленно и, может быть опасно. Вдруг за этой стеной бездонная, темная яма с чудовищами?

Я захлопнула альбом, втиснула на полку и заметила еще один знакомый корешок.

Бабушка называла его “другой альбом” . Обтянутый выцветшим бирюзовым бархатом и истертый многочисленными руками, листавшими его. В нем нет живых людей. Бабушка по какой-то странной прихоти, а может из суеверного страха не хранила давно умерших рядом с живыми.

Я села на диван, альбом положила на колени.

Женщина с тонкими чертами лица взглянула на меня удивленными глазами с первой страницы. Тяжелый узел волос сползает на хрупкую, длинную шею. Она немного похожа на меня. На ту, какой я хотела бы быть. “Александра Федоровна Блаженная” — написано чернилами под фотографией. Моя другая бабушка. Много раз виденные мной незнакомые люди, мои предки. Я читаю их имена как в первый раз. А ведь я видела этот альбом. И бабушка наверняка рассказывала мне о его давно ушедших жильцах.

Вот и последняя фотография. Подписи под ней нет.

Старая женщина с белой косой вокруг головы держит на ручках крошечного ребенка. Лицо женщины мне незнакомо, но я точно помню, как расплетала и снова заплетала эту белую косу. Еще почему-то помню, как солнце играет на поверхности темно-зеленой воды и как тоненькая розовая стрекоза качается на узком листике осоки.

“— Смотри, утопнешь!” — звучит в моей голове.

— Не утопну… — шепчу я, едва шевеля губами.

И вот она лежит в траве и молчит, а я плачу и зову ее… сейчас… сейчас… “ — баба Рина, вставай!”

“ — Это твоя бабушка?” — слышится мужской голос где-то над моей головой.

“ — Прабабушка.” — всхлипываю я.

Моя прабабушка! Я вспомнила! Арина Глебовна… А девочка на фотографии… неужели это я? Нет, не может быть, в этом альбоме только мертвые. И я точно знаю, что была светленькая в детстве, а у малышки на фотографии темные кудряшки. Наверное, мама.

Зачем баба Рина улеглась на берегу пруда? Чей голос я слышала?

Снова стена. Мне удалось достать из нее только один камушек, остальные держатся прочно.

Я захлопнула альбом. Надо убрать его на место. Я шагнула к шкафу. Стоп. Его место…

Его не хранили в шкафу. Где он лежал? Я помню, как в дождливые дни мы с бабушкой рассматривали фотографии, а потом она убирала его… В сундук! И вот неизвестная, чужая рука перенесла его в шкаф.

Если до этого момента у меня оставались сомнения, то сейчас они развеялись.

Возможно, перепутанные книги и альбом с мертвецами в книжном шкафу — не повод начать расследование. Но для меня это значит очень много. Я точно знаю — кто-то перерыл всю комнату.

Может я и параноик, но я уверена — бабушка умерла не своей смертью.

Ее убили и перерыли весь дом. Зачем? Больших денег у бабушки не было. Ценностей тоже.

Что-то подсказывает мне, что убийца искал то, за чем я пришла сюда — дневник Каргопольского.

Кому и зачем мог понадобиться его дневник?

Я с досадой потерла лоб. Я могу подозревать всех подряд, могу протереть дыры в колоде Таро, могу выдумать кучу историй. Но пока я не найду и не прочту дневник Каргопольского, я ни на шаг не приближусь к разгадке.

Нечего рассиживаться, надо начинать поиски. В этой комнате нет смысла терять время — ее перерыл наш мистер Икс. Остается одно — делить дом на квадраты и приниматься за дело.

В кармане тихонько зажужжал телефон. Я же звук отключила, дурында! Неужели Вадим?

Нет, слава богу, всего лишь Татка.

— Блаженная взяла трубку! Это чудо!

Мы с ней не тратим время на приветствия и прощания. Нам это не нужно.

— Рассказывай.

— Ты ведь, дрянь такая, как в воду канула, и не знаешь, что я-таки развелась! — радостно объявила Татка.

— О! Поздравляю. — осторожно ответила я. Таткина радость частенько переходит в рыдания.

— Этот гад так мотал мне нервы, что у меня адски разболелся зуб. Ни спать, ни есть… А потом щека опухла! Теперь-то я понимаю, что это работа зубной феи… Я побежала в ближайшую стоматологию и там... Тинка, он такой… такой… — Татка едва переводила дыхание.

И в эту самую минуту…

Стук, стук… на крылечке, топ… топ… Заскрипела входная дверь.Чьи-то осторожные шаги замерли в прихожей. Слушает. Я затаилась, едва дыша от страха.

Это он. Выследил меня. Пришел за дневником.

Меня найдут в этой комнате с искаженным от ужаса лицом.

Я уронила квакающий телефон и вжалась в стену, глядя, как медленно поворачивается дверная ручка.

Глава 16. "Не смейте впутывать Тину!"

— Наталья Павловна… Как вы меня напугали!

— А я сразу догадалась, кто пришел. — невозмутимо ответила Наталья Павловна, прикрывая за собой дверь, — Ключика-то нет в секретном месте… Здравствуй, Тиночка.

Наталья Павловна была одета в блекло-лиловое свободное платье, плечи кутались в ажурный серый палантин, тонкий и легкий, как паутина, белоснежные волосы сияли, словно нимб.

Она обвела комнату цепким, хозяйским взглядом, задержавшись на распахнутых дверцах шкафа и альбоме, который лежал рядом со мной на диване.

— Умничка, что зашла. — проговорила она, не глядя на меня, неторопливо подошла к шкафу и плотно прикрыла дверцы.

— Спасибо вам, Наталь Пална, что присматриваете… — Я повозилась на диване, подтянула под себя ноги, чуть подвинула к себе альбом. Кашлянула. Мне вдруг стало неловко, будто я влезла в дом Натальи Павловны без приглашения.

— Не стоит… — Наталья Павловна опустилась в кресло в углу. Обитое темно-зеленой рогожкой, оно напоминало гигантскую жабу в деревянной короне. Любимое дедово кресло. Он отыскал его на какой-то свалке, собственноручно отреставрировал и перетянул. После смерти деда в нем сидела бабушка. И больше никто.

— Я ждала, что ты приедешь. Целый год ждала.

— Сначала я не могла, а потом… работа, дела… — мямлила я.

В голове крутилось, что это кресло было бы лучше занять мне самой, тогда Наталье Павловне оставалось бы только устроиться на диване, как и подобает гостье. Сейчас получилось все наоборот.

— Дела… А дом тоскует без хозяина. Я стараюсь скрасить его одиночество. Самое малое, что я могу теперь сделать… для Серафимы.

Наталья Павловна устремила задумчивый взгляд на автопортрет деда на стене. Раньше рядом с ним висел портрет бабушки — обе работы были написаны к их серебряной свадьбе. Сейчас вместо бабушки на рядом с дедом красовался один из его пейзажей.

Руки Натальи Павловны мерно поглаживали подлокотники кресла. Кольцо на ее пальце тихонько скребло какую-то резную завитушку, будто мышь возилась в углу.

— Бабушка была бы рада… — я сгребла с дивана альбом и прижала его к себе, прикрываясь им, как щитом.

— Что ты думаешь делать дальше? Поживешь здесь?

— Эм-м-м… Еще не решила. Я пока живу в усадьбе. В актерском флигеле. Так проще.

Наталья Павловна понимающе кивнула.

— Дом для тебя, должно быть, обуза.

— Я тоже так думала. А сейчас, когда пришла сюда… Знаете, у меня такое чувство, что дом ждал меня. Что он мне рад. И… бабушка тоже. — призналась я.

Едва уловимая тень легла на лицо Натальи Павловны.

— Я стала плохо спать. — неожиданно призналась она, немного помолчав.— Все брожу. Думаю о Серафиме. — она помолчала. — Я виновата перед ней.

— Виноваты? В чем?— искренне удивилась я.

— Что послушала Петра. Сына. Он настоял на том, чтобы я изменила показания. Он ведь, ты знаешь, начальник отдела полиции…

— Какие показания?

— О смерти Серафимы. Он говорил, что это дело мертвое. Как это у них говорится… “глухарь”.

Мое сердце тяжело и тревожно стукнуло.

— Разве дело было открыто?

Наталья Павловна покачала головой.

— Я хотела. Но он отговорил меня. И теперь совесть не дает мне покоя.

— Вы считаете…

— В моем возрасте лгать не имеет смысла. Я уверена, Серафима умерла не своей смертью. — медленно произнесла Наталья Павловна, глядя мне прямо в глаза. — и я догадываюсь, кто ее убил.

— Кто? — едва выговорила я. Я ждала одного-единственного слова, но Наталья Павловна не спешила называть имя.

— Я знаю Серафиму почти всю жизнь. — неторопливо заговорила она, выдержав паузу, — Мы выросли вместе. Она никогда никого не боялась. И только один человек… Она бледнела, когда говорила о нем. Каждая встреча с ним вырывала кусок из твоей семьи. А последняя стоила жизни ей самой

— Кусок из семьи? О чем вы говорите?

— Ты не помнишь, как умерла… Арина Глебовна? — осторожно спросила Наталья Павловна.

— Баба Рина… — я невольно покосилась на альбом, — нет. Не помню.

— А аварию?

— Аварию… Нет. Знаю только, что в ней погибли мои родители. Что какой-то человек попал под нашу машину.

— А его ты не помнишь? — медленно произнесла наталья Павловна.

— Как же я могу его помнить? Я была здесь, с бабушкой… наверное.

Наталья Павловна недоуменно смотрела на меня. А я на нее. Мне показалось, что наши молчаливые переглядки как-то слишком затянулись.

И тишина повисла тяжелая, гнетущая. Мне хотелось нарушить ее, что-то спросить, хотя бы поменять местами затекшие ноги, но я не могла. Тело вдруг стало тяжелым, я почувствовала, как что-то давит мне на плечо и на шею, и немного отдает в живот.

А еще мне показалось, что кто-то вдруг притушил свет. Комната тонула в темноте.

Наверное я засыпаю… как неудобно! Ко мне человек пришел в гости… Я встряхнула головой, протерла глаза.

Что случилось? Я в машине на заднем сиденье. За рулем мама, папа рядом с ней. За окнами темно, сыпет мелкий дождь, мелькают тусклые фонари. От этой картины мне грустно, тревожно и очень хочется плакать.

И вдруг — прямо посреди дороги в тусклом, желтом свете фонарей вырастает темный силуэт.

— Мама, человек! — кричу я.

— Где? Там нет никого.

— Спи, Тиночка, не отвлекай маму…

Но я запрещаю себе спать. Человек на дороге мне померещился, но я знаю, что темнота таит в себе опасность. Я чувствую, что сейчас произойдет что-то страшное… вот сейчас.

— Мама, человек!

Кто-то из темноты прыгает прямо на нашу машину! И начинается жуткая мешанина из вспышек и звуков, ударов… И темнота.

…Что-то сильно тянет плечо, шею и живот. Я зову маму и папу, но мне никто не отвечает. Боже мой, как страшно! Меня тащат из машины… разноцветные вспышки слепят глаза, я слышу крики… а папа и мама молчат.

Меня куда-то несут, я оборачиваюсь посмотреть, что там с мамой и папой, но вижу чужих людей с носилками. Человек на носилках накрыт синей тряпкой. Одна рука свисает, она ярко освещена прожектором, на ней вспыхнула зеленая искорка — перстень. Я где-то видела его… А в руке горсть земляники… Нет, это кровь стекает в ладонь.

Кто этот человек, как он здесь оказался? Почему мне знаком этот перстень? Почему машина вверх ногами? И при чем тут земляника?

— Тина… Тина!

Кто-то трясет меня. Я открываю глаза. Вижу испуганное лицо Натальи Павловны где-то на потолке. Нет, это не на потолке, это я лежу на полу, а она склонилась надо мной.

— Слава богу! — Наталья Павловна берется за сердце, тяжело опускается на пол возле меня.

— Человек… авария... — торопливо бормочу я. Мне страшно, что я снова все забуду. Я пробую подняться, но Наталья Павловна мне не дает.

— Подожди, нельзя так резко вставать! Посиди.

Я сажусь, опершись спиной о диван. Наталья Павловна поднимается, распахивает окно, дышать становится легче.

— Куда мы ехали ночью?

— Голова не кружится? Не тошнит?

— Куда мы ехали ночью? — повторяю я громче.

— Упрямая… — вздохнула Наталья Павловна, — Твой отец вез вас с мамой домой, в Петербург. Сам он собирался вернуться в тот же вечер, помогать Серафиме с похоронами.

— С похоронами? — я попыталась встать, но делать мне этого не следовало. Меня накрыла тошнота и темнота. Я помню, как рука Натальи Павловны пригибает мою голову к коленям.

…Я вглядываюсь в темноту, в бездонную, черную яму. Там прячется кусок моего детства.

Я помню все, что было до аварии. Папа, мама, развалины усадьбы, Мишка, баба Рина. Все смутно, размыто, как в забытом сне.

Потом — провал.

А потом началась моя другая жизнь, в которой была только бабушка и огромная квартира в Питере, где мы с ней жили. Где на стене в моей спальне висели фотографии родителей. Эту жизнь я помню четко. В этой жизни я знала, что мои родители погибли в аварии. Я знала, что у бабушки дом в Воронине. Знала. Только сейчас я поняла, что знала это, но ничего не помнила.

Как так могло получиться? Почему я не спрашивала бабушку ни о чем?

…Синий халат в цветочек… Деревянный гребешок… У бабы Рины были длинные белые волосы, я любила их расчесывать. Мы ходили с ней собирать землянику. Где-то рядом была вода.

“ Не подходи близко, утопнешь!”

“Не утопну!”

К нам кто-то подошел… Я не помню лица, только руку, а в ней горсть земляники. Я тянусь за ягодами и вдруг слышу слабый вскрик:

“Уйди, сгинь! Я не виновата…”

Баба Рина заваливается в траву рядом со мной. Высокий человек наклоняется, берет ее руку, потом отпускает, дотрагивается до шеи. Его лицо как в тумане.

— Это твоя бабушка? — спрашивает меня человек без лица

— Баба Рина…

— Где вы живете?

— Там…

Человек подхватывает на руку бабу Рину.

— Ей нужен доктор! Покажи скорее где вы живете!

Дома начинается беготня. Люди в синих костюмах уносят на носилках бабу Рину. Ее лицо такое же белое, как ее волосы.

Человек без лица что-то тихо говорит маме.

— Тиночка, пойди погуляй! — говорит мне мама, — Сходи к бабе Наташе… Сейчас мультики начнутся… Наталья Павловна, уведите, пожалуйста, Тину!

…Я сижу на диване рядом с Мишкой, мы что-то смотрим по телевизору, но я ничего не вижу, не понимаю. Я очень беспокоюсь за маму. Она там одна с этим человеком…

Я бегу домой, тихонько прокрадываюсь под окошко. Я не дотягиваюсь до него, не могу заглянуть. Слышу только гневный мамин голос:

— Не смейте впутывать Тину!

Какая знакомая фраза! Она как-то связана с репетицией… я еще в обморок упала… Каргопольский! Это он разговаривал с мамой?

—Тиночка! Тина… — опять доносится издалека.

— Не смейте впутывать Тину… — шепчу я и открываю глаза.

— Деточка, тебе к доктору надо! Срочно!

— Это был Каргопольский? — бормочу я непослушным языком.

— Такие обмороки — плохой признак…

— Это был Каргопольский?

— Серафима взяла с меня слово молчать. Я обещала ей…

— Просто скажите — да или нет?

— Я и Мишеньке запретила. Тебе надо лечь на диван…

— Наталья Павловна! Со мной все хорошо!

Я заползла на диван.

— Я в порядке — видите? А теперь скажите! Одно слово — это он?

— Да.

— Что случилось? Откуда он взялся? Чего хотел? — вопросов у меня было больше, чем слов.

— Я обещала Серафиме ничего тебе не говорить. Я обещала… — как заведенная повторяла Наталья Павловна.

— Пожалуйста…

Наталья Павловна вздохнула, поднялась с пола, села в бабушкино кресло.

— Я была тогда у Серафимы. Зашла… за содой. Каргопольский принес Арину Глебовну на руках. Он сделал все, что мог и был не нужен, но все не уходил. Он крутился возле твоей мамы и прямо-таки пожирал ее глазами.

Арина Глебовна пришла в себя, увидела его и стала кричать: “Сгинь, мертвец, уходи в пруд!” Это было жутко…

Наталья Павловна замолчала, зябко кутаясь в свой паучий палантин, глядя мимо меня застывшим взглядом.

— А дальше? Наталья Павловна!

— Дальше… — словно очнувшись, продолжала Наталья Павловна, Каргопольский ушел, а Арина Глебовна… я думаю, она бредила… у нее помутилось в голове.

— Что она говорила?

— Что видела, как его убили. — прошептала Наталья Павловна, — В тысяча девятьсот восемадцатом году. Ей было тогда лет пять. … Она собирала землянику возле пруда. Она говорила — веселые люди с винтовками вывели его из усадьбы. Так и сказала… Она испугалась, спряталась в кустах и видела, как его ударили по голове, а потом расстреляли и бросили в пруд, привязав камень к ногам.

— Подождите… Вы сказали — его? Но это же бред! Видимо, тот Каргопольский каким-то чудом выжил, а Борис Павлович — его потомок.

— Это мы с тобой понимаем. А Арина Глебовна была уверена, что человек, который подошел к вам на прогулке — тот самый, убитый Каргопольский… Оттого она и испугалась до смерти. Много ли ей было надо? Она хоть и крепкая была старуха, но девяносто лет — не шутка! Подумала, что он с того света явился за ней.

— Бедная баба Рина…

— Серафима пыталась ее успокоить, убеждала, что ей просто показалось. А Арина Глебовна говорит: Как же показалось, когда у него вмятина на лбу ровнехонько в том месте, куда ему прикладом стукнули?

Я задохнулась от ужаса. Белый вдавленный шрам!

— Это совпадение. — сказала я дрожащим голосом. — у многих шрам на лбу.

— Разумеется! — воскликнула Наталья Павловна, — но слова Арины Глебовны не давали покоя и мне. И я как-то раз, невзначай спросила Бориса Павловича о шраме. Он ответил, что в детстве случайно попал под ворот колодца…

— Ну, ну, а дальше что было?

— Подъехала скорая, Арину Глебовну увезли в больницу. Серафима поехала с ней, а твой папа следом за ними на машине, чтобы после забрать Серафиму. Как только они уехали, вернулся Каргопольский. Он был очень взволнован, но вежлив, представился как наследник “Вороньего приюта” и стал упрашивать твою маму с ним побеседовать.

Еленочке было не до бесед, сама понимаешь, но он прямо-таки умолял, твердил, что это вопрос жизни и смерти. Твоя мама не смогла ему отказать. Такой она была человек — всегда старалась помочь, если это было в ее силах.

Она попросила меня забрать тебя на часок. Я отвела тебя к себе домой, угостила молоком с печеньем, посадила вас с Мишкой смотреть мультики.

Но тревога не отпускала меня. Я беспокоилась за Елену…

— Почему?

— Не знаю… Мне казалось, от Бориса Павловича исходит какая-то опасность. Он был… в отчаяньи? Да, в отчаяньи. Словно от разговора с твоей мамой зависит его жизнь. Но ведь он видел ее в первый раз! Мне все это показалось странным и опасным.

Наталья Павловна умолкла, покусывая нижнюю губу. Казалось, что она хочет что-то сказать и никак не может решиться.

— Я совершила некрасивый поступок — вернулась и подслушивалала под дверью. — глухо произнесла она и поспешно добавила, словно извиняясь: — Я очень беспокоилась за Елену.

— О чем они говорили? — нетерпеливо спросила я. Мне бы и в голову не пришло осуждать Наталью Павловну. Я на ее месте поступила бы точно так же.

Наталья Павловна с досадой прищелкнула языком.

— Я пропустила суть разговора, услышала самый конец. Борис Павлович сказал: “Поверьте, умоляю! Ну попробуйте хотя бы… Только вы можете это сделать!”

Что-то в этом роде.

— А мама?

— Твоя мама очень резко ответила, что даже если б она сошла с ума и поверила в такие бредни, то все равно она не знает, как это сделать и ничего такого не умеет. И добавила, чтобы он не смел впутывать тебя.

Так и сказала: “Не смейте впутывать Тину!”

— Как вы сказали? — переспросила я онемевшим языком.

— “ Не смейте впутывать Тину!” Мне тоже это показалось странным. При чем здесь ты? Тебе было тогда лет восемь-девять. Чем бы ты могла ему помочь? До сих пор ломаю голову. Спросить Бориса Павловича — значит признаться, что подслушивала под окном. Сама понимаешь, не могу…

— А потом что было?

— Потом вернулась Серафима. Арина Глебовна скончалась, не приходя в сознание. Вы уехали. Я осталась с Серафимой… слава богу, что осталась. Когда пришло страшное известие она не была одна. Позвонил Петр, мой сын. Он дежурил в ту ночь.

Борис Палыч Каргопольский угодил вам под колеса. Странная история. Его машина стояла рядом на обочине, она была полностью исправна. Он как будто нарочно дожидался вас. Может, хотел снова умолять о чем-то Елену? Нелепая случайность…

Наталья Павловна умолкла, кусая губы. Я тоже молчала.

…Это была не случайность. Он не пытался нас остановить, он намеренно бросился к нам под машину.

Зачем он это сделал? Что ему нужно было от мамы? При чем здесь я?

Можно сойти с ума. Думай же, думай!

— Бабушка ничего вам не говорила? Зачем он приходил к маме?

— Что? — Наталья Павловна словно очнулась, — нет. В тот день она так ничего и не узнала. А то, что произошло после, я не в силах объяснить, хоть и повидала многое, пока работала в больнице.

Она сжала подлокотники так, что побелели пальцы.

— Каргопольского привезли в нашу больницу. Он был мертв. И… обнаружил признаки жизни на секционном столе.

Я ожидала чего-то в этом роде, но интонация, с которой была сказана последняя фраза вызвала у меня легкий озноб. Наталье Павловне тоже, кажется было не по себе, она нервно передернула на плечах свою паутину. — Ему провели реанимацию. Он выжил. На нем не было живого места, кости переломаны, повреждены несколько позвонков. Если люди и выживают после таких травм, то остаются в кресле до конца жизни. Но Каргопольский поправлялся с какой-то нечеловеческой быстротой. Через несколько дней он начал шевелиться, через две недели уже самостоятельно сидел. Я видела чудо собственными глазами. Но это было страшное чудо…

— Вадим… Алексеевич мне рассказывал. — робко вставила я, — Сравнил его с птицей Феникс.

— Очень верное сравнение. Да, Вадим Алексеевич… Это невероятный человек. Прекрасный врач… Мог бы стать большим ученым, если бы не его печальные обстоятельства…

— Какие обстоятельства? — насторожилась я.

— Я не вправе их разглашать. — твердо ответила Наталья Павловна. — Он был тогда совсем молодым врачом, но подавал большие надежды. — продолжила она уже мягче, — Настоящий подвижник. Он буквально не отходил от Каргопольского. Учил его каким-то хитрым упражнения, читал ему книги. Они подолгу беседовали о чем-то. Именно тогда началась их дружба. Если бы не Вадим Алексеевич… Каргопольский это понимает. И очень благодарен своему спасителю.

Последнюю фразу Наталья Павловна произнесла медленно и значительно.

— А вы не пробовали узнать у Вадима Алексеевича, зачем Каргопольский это сделал? — осторожно спросила я. Наталья Павловна замахала на меня руками.

— Вадим Алексеевич под страхом увольнения запретил трогать эту тему.

— А сам он знает? Как вам кажется?

Наталья Павловна помялась.

— Не знаю, имею ли я право… Профессиональная этика, ты понимаешь…

— А по-человечески?

— Я думаю — да, известно. Может быть не все. Но что-то он знает.

Тут замолчала я. Вадим не раз говорил, что бабушка хотела меня от чего-то уберечь. Но от него правды не добьешься. Надо копать с другой стороны.

— А бабушка? Она знала?

— Узнала в свой последний день. — чуть помедлив, ответила наталья Павловна.

— В последний? Почему вы в этом так уверены?

— Я много лет уговаривала ее продать мне дом. Он пустовал, а у меня подрастал внук… Но Серафима не решалась расстаться с фамильным гнездом. Когда-то она была здесь счастлива…

Пальцы Натальи Павловны крепко сжали подлокотники кресла.

— А в тот день к ней пожаловал Каргопольский. Он пробыл у нее долго. Как только он уехал, Серафима пришла ко мне. Она едва могла говорить — ее буквально трясло. Я напоила ее чаем, она немного успокоилась и спросила — хочу ли я все еще купить у нее дом. Я сказала — да, конечно. “Он твой.” — сказала она, — “Приходи вечером, мы все обсудим.”

Я пыталась выпытать у нее, что произошло между ней и Каргопольским, но она ничего не сказала. Она всегда делилась со мной, а тут — как скала. Сказала только, что это для твоей безопасности. Что вы сюда уже не вернетесь. И что есть вещи, которых лучше не знать никому.

Я никогда не прощу себе…

Она печально поникла в кресле. Мне стало ее жаль.

— Если бабушка решила молчать, то правды не добьешься. Я-то знаю.

Наталья Павловна взглянула на меня с благодарностью

— Да… И вот теперь ты здесь. И ты в опасности. А Серафима жизни своей не пожалела, чтобы защитить тебя. Получается, ее жертва была напрасной.

Она смотрела на меня напряженным, вбирающим взглядом. Она ждала от меня... чего? Что я сию минуту решу избавиться от дома, вокруг которого словно ядовитый туман клубятся загадки?

Бабушкина смерть будет напрасной, если я не разгадаю этих загадок. Я должна узнать, что связывает мою семью с Каргопольским, иначе это будет продолжаться до последнего Блаженного.

Но приглашать Наталью Павловну в шкаф с семейными скелетами я не собираюсь. И про дневник я ей ничего не скажу. И вообще — что-то уж очень прочно она здесь обосновалась, даже кресло хозяйское к рукам прибрала.

— Ну так что, Тиночка? Как насчет дома? — не выдержала Наталья Павловна моего молчания.

— Насчет дома… — я словно вынырнула из глубокого сна,— Не знаю пока. Подумаю.

— Подумай. Я деньги хорошие дам.

Проводив Наталью Павловну, я вернулась в гостиную и села в бабушкино кресло. Как будто оно могло мне помочь понять, что чувствовала, о чем думала бабушка в свой последний вечер.

Во мне кипела дикая злоба на Каргопольского. Получается, папа и мама и бабушка погибли по его вине? Он погубил всех моих близких и любимых людей… а я теперь служу в его театре. Я ведь тоже оказалась здесь не случайно. Этот гад все подстроил.

Попадись Каргопольский мне сейчас, кажется, душу бы из него вытрясла.

Вовремя он уехал! Ничего, вернется, куда ему деваться. Тогда он у меня попляшет. Но сначала я найду этот чертов дневник. Может быть, злой гений нашей семьи заслуживает, чтобы его выслушали.

Я поднялась с кресла и решительно направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Я облазила все известные мне бабушкины тайники.

Дневника не было.

Глава 17. "Ты очень плохая подруга!"

Нога за ногу, я вернулась в гостиную и бухнулась на диван, словно большая гиря. Я непоправимо устала. Мне сегодня досталось слишком много впечатлений и переживаний.

Мой неверный друг, внутренний голос, завел свою волынку.

“ — Уезжай отсюда, дура. Твоя бабушка была не дура. Если она была готовы бежать отсюда, унося тебя в зубах, лишь бы не допустить твоей встречи с Каргопольским, значит для этого была очень веская причина. Тебе мало того, что ты услышала?

— Мало. — отрезала я, — Я не услышала главного: кто такой Каргопольский и что ему надо от моей семьи. Пока я не получу ответа на этот вопрос, опасность так и будет висеть надо мной, и над моими потомками.

— Если останешься тут сидеть, то не будет у тебя никаких потомков! Беги отсюда, засядь в какой-нибудь глуши, смени профессию, имя и внешность!

— А голову ты мне тоже предлагаешь сменить? Как я выкину из нее все, что знаю?

— Голову тоже смени. Твоя все равно не работает.

— Заткнись! Мне надо все обдумать.

— Ты еще и думать собираешься?

— Ага. Я еще и дневник искать собираюсь.

— Ну-ну. Желаю удачи. Она тебе понадобится.”

Наконец-то затих, зануда! Но, если честно, он прав. Три поколения женщин моей семьи расстались с жизнью и Каргопольский каждый раз маячил где-то поблизости. Теперь очередь дошла до меня, и я не знаю, за каким углом меня поджидает беда. Сменить имя и профессию, как советовал мне голос? Что ж, возможно, я останусь жива, но что это будет за жизнь?

Нет уж, дудки! Если я и ввяжусь в эти прятки, то буду тем, кто ищет.

Но только не сегодня. Я вернусь сюда завтра со свежими силами и еще раз обшарю весь дом. Сегодня я слишком устала, чтобы искать.

Запирая входную дверь, я вдруг задумалась — а знает ли Наталья Павловна о дневнике? Поразмыслив немного, я решила, что не знает. Если бабушка не сказала ей ничего, то и о дневнике промолчала.

Возле усадебных ворот я невольно замедлила шаг. Что если Каргопольский уже вернулся и караулит меня в темноте…

Зачем ему? А я не знаю. И от этого нормальный человеческий страх превращается в парализующий ужас. Я проскользнула в калитку и пошла по освещенной дорожке усадьбы. Срезать дорогу было страшно — за каждым кустом мне мерещился Борис Павлович. Я шла и оборачивалась — вдруг он даст мне отойти немного, а сам набросится сзади?

Уже немного осталось пройти… Уже приветливо подмигивает фонарик над входом в актерский флигель… Я обернулась напоследок — за спиной никого.

Темный силуэт возник передо мной перед входом во флигель.

Я заорала. В ответ раздался такой же дурной ор Яны.

Как я обрадовалась ей — не передать словами.

— Яна! Слава богу это ты!

— А чего ты радуешься? Что кудри вьются? Сейчас я это исправлю!

И она как кошка бросилась на меня. Это, конечно, было неожиданно, но я выше ее почти на голову и в плечах пошире. Я вернула ее на исходную позицию почти без усилий.

— Ян, ты что? Успокойся!

— Сейчас ты у меня успокоишься! Где мой муж?

— Аркадий? — удивилась я, — Я-то откуда знаю?

Должно быть, в моем голосе прозвучала неподдельная искренность. Во всяком случае, Яне этого хватило, чтобы поостыть.

— Он не с тобой?

— Как видишь.

— Значит с подружкой твоей! — снова вскинулась Яна.

— С Ликой? Так она спит давно. Я сама ее домой отвела, она… плохо себя почувствовала.

— Врешь!

— Хочешь проверить? Пошли, убедись. Только если орать не будешь.

Мы поднялись на второй этаж. Прошли по коридору до Ликиной двери — она должна быть открыта. Ключа от ее комнаты у меня нет и уходя, я просто прикрыла за собой дверь.

Я прижала палец к губам, выразительно глядя на Яну, включила фонарик на телефоне и мы бесшумно прокрались в спальню.

На полу возле кровати белело скомканное одеяло. Лики в комнате не было.

Что-то грохнуло и вспыхнул свет — это Яна шарахнула по выключателю.

— Ну! Видишь теперь? Она точно где-то с Аркашкой! Убью обоих! — завопила она и метнулась к двери. Я еле успела ухватить ее за край вязаной кофты-размахайки. Она развернулась, замахнулась, но я перехватила ее руки, прижала ее к себе. Яна вдруг обмякла и заплакала.

— Пойдем-ка ко мне. — сказала я.

Усадив рыдающую Яну за стол на кухне, я налила воды в стакан, сунула ей в руки.

— Пей.

Яна осушила его залпом, со стуком поставила перед собой.

— У тебя выпить есть? — спросила она, размазывая по щекам тушь.

— Только чай. — твердо сказала я. Еще одной мне не хватало.

Яна покорно вздохнула.

— Тогда покрепче.

Я включила чайник, достала чашки, заварку, маленький чайник.

— Заварить сможешь?

Ей сейчас главное руки чем-нибудь занять. А зубы ей заговорить я сумею. Я залезла в шкафчик, где у меня припрятаны на черный день коробка печенья и пара плиток шоколада.

— Говорят, ты гадаешь? — сказала Яна мне в спину. Я уронила печенье.

— Кто говорит?

— Да… не помню. Кто-то из девчонок.

Хм. Учитывая, что гадала я только Лике, сарафанное радио здесь вещает вовсю.

— Ну как, гадаю… — заюлила я, — балуюсь.

— Погадай, а? — шмыгнула носом Яна.

— Хорошо. Только ты сначала успокойся. Нельзя гадать, когда кверент в таком состоянии.

— Кто?

— Тот, кто спрашивает.

— Успокойся… — всхлипнула Яна, — Как тут успокоиться? Тебе сколько лет?

— Двадцать четыре.

— Двадцать четыре. — со смаком повторила Яна, будто откусила кусок песочного торта, — А этой… двадцать два. — это число она будто выплюнула. — А мне сорок три.

— Да ну, ладно… При чем тут возраст?

— Вырастешь — поймешь.

— Ты думаешь, Аркадий и Лика…

— Чего тут думать? Все ясно. — Яна обреченно махнула рукой, — Видела сегодня, как Арика перекорежило, когда Давид к Лике подсел?

— Не видела. — твердо ответила я, — Зато видела, как он Давиду чуть морду не набил, когда вы с ним танго танцевали. Классно, кстати, танцевали!

— Спектакль! — бросила Яна, — Аркашка любит на публику работать. Артист, чтоб ему провалиться!

Но на ее лице было написано совсем другое — гордость и восхищение, а глаза заблестели, как мокрые черносливины. Оказывается, они умеют не только метать молнии в подозрительные объекты женского пола.

Огромные, черные с синим отливом, словно чужие на ее маленьком, птичьем лице, будто в последний момент перед тем как выпустить в мир невзрачную Яну, добрый Боженька решил дать ей шанс на счастье. Сейчас ее глаза нежно светились и были прекрасны. Пари держу, именно таким взглядом она загипнотизировала Аркадия.

— Ты поосторожней со словами. А то и правда провалится. — я пододвинула к ней поближе вазочку с печеньем и поломанной шоколадкой.

— Да и черт с ним! Всю душу он мне вымотал! — Яна сгребла из вазочки печенье вперемешку с шоколадом, сунула в рот и громко захрустела.

— Я уж смирилась с его загулами. — пробубнила она, — А сейчас… он на себя стал не похож с Ликой с этой! Влюбился… — по ее щекам покатились слезы.

— А… она? — затаив дыхание спросила я.

— Да черт ее разберет! Она вся такая… сю-сю…

Я задумалась, припоминая сегодняшний вечер. Аркадий так красиво и драматично выхватил Яну из рук Давида. Спектакль? Нет, это было по-настоящему. А Лика… сидела понурая, крутила бокал в руке. И вдруг посмотрела на меня так, будто о помощи просила. А я не поняла. Не придала значения. Мне Вадим в этот момент что-то на ухо говорил.

Но даже если бы поняла — чем бы я смогла помочь? В любви союзников нет. Только соперники. Бедная Лика. И бедная Яна. И Аркадия жалко.

— Разведусь с ним. — вдруг сказала Яна без намека на слезы в голосе.

Мне это не понравилось. Если они разведутся, то дорога между Ликой и Аркадием будет открыта. А Лике это не предвещает ничего хорошего.

— Дело конечно твое, — осторожно ответила я, — но… знаешь, когда вы танцевали… было так ясно, что вы созданы друг для друга.

— Правда? — Яна смотрела на меня как Золушка на фею-крестную.

— Правда.

— А погадаешь? — спросила Яна, смущенно улыбнувшись.

Я поняла, что мне не отвертеться. Слегка подзабытая бабушкина колода выглянула на свет божий.

— Что ты хочешь узнать?

— Хочу понять, на каком я свете.

— То есть, прояснить отношения?

— Да. И узнать, есть ли у нас будущее.

— Я сделаю простой, но очень верный расклад, — предупредила я Яну, тасуя карты, — чтобы не усложнять, а ясно понимать ситуацию.

Я разложила карты.

Поехали. Сначала узнаем, как ты относишься к нему… Десятка Чаш.

— Что это значит? — напряглась Яна.

— Прекрасная карта. Ты очень любишь его и готова быть с ним хоть на краю света. Это твой человек, у тебя нет сомнений. Поэтому развод — плохая идея. Нельзя делать то, во что ты не веришь.

Яна прикрыла глаза, стерла пальцем слезинку.

— Дальше. Его отношение к тебе… перевернутая Звезда.

— Это плохо?

— Хорошего мало. Он чувствует себя отверженным. Замыкается в себе. Его надежды разбиваются, а обида затмевает любовь.

— Обида? На меня?

— А ты как думаешь? Ревность, недоверие… от этого и ангел озвереет.

Давай смотреть, что вам мешает… Восьмерка Пентаклей. Ссоры, скандалы… — я выразительно посмотрела на Яну, — Любовь не может пройти сквозь узкое горлышко. Ей тесно, душно.

— Наверное, я слишком сильно давлю на него. — с дрожью в голосе призналась Яна, — Я все время боюсь.

— Бояться не надо. Это бессмысленно. Давай посмотрим, что вас ждет в будущем… О, Солнце!

— Это хорошо?

— Это просто отлично! Вы все преодолеете, вас ждет радость и счастье. Лучшей карты просто не бывает.

Яна задышала свободнее, вытерла слезы, заулыбалась. Она услышала то, что хотела.

Я убрала карты и предложила ей подышать свежим воздухом на сон грядущий.

Только мы вышли за порог — как вот он, Аркадий, легок на помине. Яна натянулась, как струна.

— Яник, ну где ты? Я всю усадьбу обегал… тебя искал.

Яна подошла, обняла его, не говоря ни слова. Аркадий послал мне недоуменный взгляд поверх Яниного плеча. Я дружески подмигнула ему.

Мое присутствие больше не требовалось. Я поднялась к себе и рухнула в кровать.

У Яны с Аркадием должно быть все хорошо. Они пара. Надо объяснить это Лике. Мне теперь ясно, почему у нее такие плохие расклады — она пытается взять чужое, а это наказуемо. Обязательно поговорю с ней завтра. Ей будет больно, но она поймет, что это для ее же пользы.

В нее влюблен прекрасный мальчик, он головой ради нее рискнул. Надо бы ей на Давида погадать.

Все складывается хорошо… но отчего так погано на душе? Почему мне так стыдно перед Ликой, будто я виновата в чем-то?

Усталось брала свое, тело сладко цепенело, мысли крутились сонным хороводом, обволакивая разум белым, пушистым хвостом… И вдруг меня как булавкой кольнуло:

“ — Если Аркадий вернулся, то с кем тогда Лика?

— Н-н-не знаю… Сейчас придет… Я услышу ее крадущиеся шаги на лестнице. Надо будет перехватить ее и сказать… сказать… чтобы забыла про Аркадия, обратила внимания на Давида и что…

— И что ты очень плохая подруга!”

С этой мыслью я отключилась.

Утро. За десять минут до выхода я с трудом оторвала от подушки тяжелую голову. Успела почистить зубы, схватить одинокую печеньку, забытую Яной среди шоколадных крошек, и запить ее вчерашней холодной заваркой.

Выскочив в коридор, я подумала, что надо бы посмотреть, как там Лика — я ведь так и не дождалась ее вчера. Я стукнула в ее дверь, но ответа не получила. Секунду поколебавшись, я махнула рукой и помчалась в театр.

Лика, должно быть уже там, она всегда приходит заранее. Что толку гадать, пусть сама мне все расскажет.

Я вбежала в зал, где по сцене уже бродил Аркадий, повторяя текст.

Давид тоже был на месте. Вера поприветствовала меня насмешливым взглядом.

— Одна явилась. — объявила она.

— А где вторая? — спросила меня Анна Львовна.

— Лика? Не знаю… — растерялась я, — Я думала, она здесь.

Помреж развернулась к Давиду и все присутствующие последовали ее примеру.

— Чего вы? — оторопел Давид, — Я ее не видел со вчерашнего вечера.

— Та-а-ак. Хорошенькое дело. Господа, где актриса?

Господа переглядывались, пожимая плечами.

— Давид, сходишь, поищешь? Твоя сцена еще не скоро.

Давида не надо было уговаривать. Когда Анна Львовна закончила фразу, он был уже возле дверей.

— Вальмон, Мертей — на сцену. Азолан, Розмонд, Турвель готовятся. — пробасила Анна Львовна.

Хорошо, что моя сцена первая. Лучше заниматься делом, чем как на иголках сидеть в зале. Я поднялась на сцену. Там где вчера стоял круглый столик с угощением для Марфы Сапожниковой, темнело пятно от пролитого Ликой вина. На одно маленькое мгновенье мне померещилось, что на полу кровь. Я отвернулась, но пятно притягивало мой взгляд как варенье муху, и я невольно то и дело на него косилась. Запуталась в тексте, сбилась, остановилась.

— Мертей, в чем дело? Текст не выучили?

— Выучила… извините, сейчас.

Я с усилием отвела взгляд от темного пятна, прижала ладони к глазам, чтобы избавиться от наваждения. Хлопнули входные двери. Я отняла руки от лица и увидела сквозь слепящие прожекторы рампы, как по центральному ряду, пошатываясь идет Давид.

Все обернулись к нему.

— Ну? В чем дело? Не нашел?

— Нашел. — безжизненным голосом ответил Давид.

+++

Лика лежала на берегу пруда, пряча лицо в траве. Ее волосы плыли по воде, мешаясь с ряской, пятна земли покрывали белое платье.

— Она чувствовала — беззвучно произнес Давид и опустился рядом с ней.

— Ничего не трогать, — распорядилась Анна Сергеевна, — Тина! Позовите доктора. Аркадий, звоните в полицию. Я напишу Борису Павловичу. Кто-нибудь, уведите Давида!

Федя положил руку Давиду на плечо.

— Пойдем, парень. — сказал он, — Не будем мешать.

— Она чувствовала. — сказал ему Давид.

Федя поднял его и повел в сторону небольшой ротонды в двух шагах от пруда.

“Она не чувствовала. Она повторяла то, что слышала от меня. — подумала я, — А я знала. И могла ее спасти.”

Давид неподвижно застыл на скамейке, глядя в точку. Федя остался стоять рядом с ним. Кто-то звонил в полицию. Рядом со мной раздавались чьи-то тихие всхлипы. А я не могла заплакать. Твердый, болезненный ком перекрыл мое горло, а возле сердца стало горячо и пусто.

Я виновата. Я должна была отвести ее вчера к себе, остаться с ней. Сейчас она могла бы репетировать сцену с Вальмоном. А она лежит в грязном платье, вниз лицом, и волосы ее купаются в воде, и маленькая голубая бабочка сидит на безымянном пальце.

Я могла ее спасти. Но я была слишком занята собой.

— Тина! не спи! Доктора позови!

Я вздрогнула, с трудом сообразила, что от меня требуется и неуверенным шагом побрела к больничному корпусу. Но Вадим уже шел навстречу вместе с Александром, тот оказался расторопнее меня.

Доктор опустился на колени рядом с Ликой, взял ее запястье. Отпустил. Поднялся.

— Несколько часов… — сказал он.

“ Ночью. Когда я искала дневник. Гадала. Спала…”

— Это ты виновата! — послышалось из ротонды.

Я вздрогнула, вскинула голову и наткнулась на тяжелый, жесткий взгляд Давида.

— Вы уходили вместе. Что ты с ней сделала?

Что я с ней сделала? Бросила ее, потому что у меня были дела поважнее.

Давид озвучил мои мысли, но имел он в виду совсем другое. Он обвинял меня в убийстве.

И все это понимали, и смотрели на меня, и я должна была что-то сказать.

— Я… я привела ее домой и уложила в кровать. Я не видела ее больше… Я ничего не сделала.

Вместо голоса вышло слабое шипение, твердый ком стоял в горле.

Все молчали, но я чувствовала, как меня прожигают холодные, недоверчивые взгляды.

— Я заходил к ней через полчаса после вашего ухода. Ее уже не было в комнате.

Давид не изменил позы, он даже не шевельнулся, но Федя почему-то положил ему руку на плечо. Я инстинктивно попятилась, и словно наткнулась спиной на всеобщее подозрительное молчание.

Я повернулась лицом к труппе, чувствуя себя актрисой, позабывшей текст.

— Послушайте… я уложила ее в кровать и сразу ушла. Я пошла в свой дом, я пробыла там… долго. У меня есть свидетель! — вспомнила я, — Наталья Павловна, садовница, она может подтвердить. А потом я была с Яной… Яна, подтверди!

Яна молчала. И все молчали. Только кузнечики яростно скрежетали, освистывая мое бездарное выступление.

— Я виновата только в том, что оставила ее… но я ее не убивала!

— Что она тебе сделала? Чем помешала?

В голосе Давида зазвенела нотка, которая заставила меня отступить еще на шаг.

Давид бросился ко мне. Федя успел перехватить его, несколько мужчин кинулись на помощь. Поднялся шум, крики, кто-то завизжал.

Давида повалили на землю, он вырывался и кричал, что убьет меня. Я не чувствовала ни злости, ни страха, я вообще ничего не чувствовала.

Стояла, как вкопанная, и смотрела. Но будь у меня хоть малейшее подозрение о том, кто убил Лику, я бы, наверное, тоже бросилась на него.

Наконец Давид устал сражаться и затих. Федя прижал его к земле, Александр и Аркадий встали по обе стороны от них. Чувствовалось, что Давид собирается с силами для следующего броска.

Вадим сел на землю прямо перед ним.

— Давид. — произнес он ровным голосом, — Посмотри на меня.

Давид приподнял голову, взглянул на него из-под волос, закрывающих лицо.

— Сейчас ты встанешь и пойдешь со мной. Спокойно.

— Она удерет! — Давид попытался вырваться из-под Феди.

— Не удерет. Уже едет полиция. Они во всем разберутся. — монотонно говорил Вадим.

Давид поник головой.

— Сейчас тебя отпустят, ты встанешь и пойдешь со мной.

Давид обмяк и припал щекой к земле.

Вадим сделал знак Феде, тот выпустил свою жертву с некоторой опаской.

Доктор помог Давиду подняться, взял его руку повыше локтя и медленно повел в сторону медицинского корпуса. Давид стряхнул его руку.

— Не бойтесь, я ее не трону. — сказал он и повернулся ко мне.

— Будь ты проклята. — спокойно сказал он и побрел по дорожке, опустив голову. Вадим шел рядом, а Федя, как верный пес, следовал за ними.

Вдалеке взвыли сирены.

Глава 18. Только ждать

Полиция оцепила место происшествия, врачи скорой повторили слова Вадима. Когда Лику укладывали на носилки, голубая бабочка, словно уснувшая на ее руке, встрепенулась и полетела прямо ко мне. Я отшатнулась от нее, как от камня, брошенного в мою сторону.

Вернулся Вадим — он дал Давиду снотворное и оставил его под присмотром Феди. Сам он поехал с Ликой. Ему предстоит делать вскрытие. Кто-нибудь, отключите мне голову!

Среди полицейских я узнала Мишкиного отца — Петра Алексеевича.

Я удивилась, когда он сделал мне знак рукой — не ожидала, что он меня вспомнит. Этот угрюмый, немногословный человек едва ли замечал меня, когда я появлялась в их доме. Впрочем, никто из нашей компании не удостаивался его внимания, даже собственный сын. Мишка объяснял всем, что папа не любит, когда дети вертятся под ногами, потому что очень устает на работе.

Я подошла.

— Поговорим. — буркнул Петр Алексеевич и, не дожидаясь моей реакции, зашагал к самой дальней от пруда скамейке. Я послушно поплелась следом.

Он уселся, откинулся на спинку, хлопнул рукой рядом с собой. Я пристроилась на самом краешке.

— Я знаю, где ты была вчера вечером. Мать сказала. К тебе вопросов нет. Пока.

— В каком смысле — пока? — насторожилась я.

Петр Алексеевич проигнорировал мой вопрос.

— Ты, может, заметила что-то?

— Что заметила?

— Эта ваша… как ее…

— Ее зовут Лика. — Да. Молодая, красивая… мужики, небось, рядом крутились. — Может кто косо смотрел, или поцапалась она с кем-нибудь?

— Она ни с кем не цапалась. Она… не такой человек.

— Ну, может, сейчас кто из ваших странно себя ведет? Ничего не замечаешь?

Он сделал неопределенное движение в сторону пруда и внимательно посмотрел на меня.

— Петр Алексеевич, вы меня сейчас допрашиваете?

— Не заводись. Просто спрашиваю. По-человечески. Может, ты что видела или знаешь.

Прекрасно. Он думает, раз я дружила с его сыном, то сейчас вывалю ему все подробности отношений в труппе!

— Я ничего не видела и ничего не знаю. — холодно ответила я.

Петр Алексеевич чуть приподнял бровь. Ясно было, что он мне не верит.

И правильно делает. Я много чего видела и кое-что знаю.

Сидя в кустах, я наблюдала, как Давид бегал по усадьбе и искал Лику. И своими ушами я слышала, как Яна грозилась ее убить. И знаю, что Янин легкомысленный супруг был в Лику влюблен. Если бы можно было знать, кто на что способен…

— Я в труппе новый человек, всего три дня, как приехала. — криво улыбнулась я, разведя руками, — Подружиться ни с кем не успела.

— Подружиться, может и не успела, а активность уже развела. — заметил Петр Алексеевич, — От Мишки только и слышно — Тина то, Тина се…

Вот как. Значит Мишка рассказал ему о моих делах. И Петр Алексеевич, наверное, думает, что я сейчас разрыдаюсь от такой его осведомленности и во всем признаюсь.

— Эта активность касается только моих личных дел. — сухо ответила я, — У меня, кстати, есть к вам вопрос, Петр Алексеевич. Насчет бабушки…

— Лучше даже не начинай. — отрезал Колесов, — Толку не будет.

— Это почему?

— А потому. Ты прилетела и улетела. А нам потом возись. Медицинское заключение есть? Все.

— Ясно. А что насчет Лики?

Он встал и пошел к своим.

— Что насчет Лики? — крикнула я ему в спину.

— Насчет Лики будем дожидаться результатов вскрытия. — обернулся он на ходу, — Тогда и поговорим. С тобой в том числе. Советую напрячь память.

Я смотрела на его удаляющуюся спину.

“Дождемся результатов вскрытия.”

Это он о Лике. Мне снится кошмарный сон. Этого просто не может быть.

…С ее руки вспорхнула бабочка и полетела прямо ко мне. Я шарахнулась от нее, а ведь это последний привет от Лики. А может быть, ее последняя просьба? Если бы я могла заплакать, растаял бы ком в горле и не было бы так больно.

— Что это тут у вас творится?

Я вздрогнула — рядом со мной на скамейку плюхнулся Мишка и бросил мне на колени пластиковую папку безумно-розового цвета с изображением мультяшных феечек.

— Чертежи подвалов. — со скромной гордостью сказал мой друг, — Что происходит? Машина батина у ворот стоит…

— Лику убили. — ответила я беззвучно, прижав к груди папку. Ком напрочь перекрыл мне горло, не давая говорить и дышать.

— Что?

— Лику… убили. — сделала я еще одну попытку произнести это вслух.

— Не понял…

Третья попытка тоже не завершилась успехом. Но я наконец-то смогла заплакать, спрятав лицо за папкой с феечками.

***

Полиция уехала. Оставалось только ждать возвращения Вадима — он привезет новости. Тогда будет ясно — все плохо^ или же все очень плохо. Это для всех. Для меня в любом случае все очень плохо. Даже мысль о том, что меня могут обвинить в убийстве не особенно пугала. Я знала, что не убивала Лику. Но я знала также и то, что я виновна в ее смерти. И если меня обвинят в убийстве, это будет хоть и слишком суровым, но заслуженным наказанием.

Все давно разбрелись по своим норкам, Мишка тоже уехал — у него были срочные дела, а мне он ничем помочь не мог.

Когда умерла бабушка, только работа спасала меня от ужаса, царившего в моей голове и боли в сердце. А сейчас мне нечего было делать.

“— Одно дело у тебя есть. Отнеси папку домой.

— Зачем?

— Может по дороге догадаешься?

— Ты можешь просто сказать, по человечески?

— Не могу. Я не человек. И, кстати, не дельфийский оракул. Я всего лишь твой внутренний голос.

— Ну так и молчал бы, если сказать нечего. Я все равно не смогу сейчас разбирать чертежи.

— Тебя никто не заставляет разбирать. Просто отнеси папку домой. Не нужно ею светить перед всеми. Неприлично как-то.

Он прав. Феечки на папке слишком широко улыбаются и зубы у них слишком белые.

Где-то глубоко в голове чуть встрепенулась и вяло закопошилась мысль о феечках и зубах. Слишком глубоко, чтобы зацепить ее, вытащить и понять, откуда она взялась и для чего окопалась в памяти. Я решила оставить ее в покое до лучших времен.

Голос сделал попытку что-то вякнуть, но я цыкнула на него и он притих.

Я вошла в актерский флигель, поднялась на второй этаж.

Моя дверь. А рядом — Ликина. Привалившись к стене, я гипнотизировала дверь, будто желая взглядом вызвать из нее Лику.

Этого не должно, не должно было случиться! Господи, ну почему мне все время кажется, что я могу все исправить?

Папку я даже не открыла — разбираться в чертежах подвалов я была не в состоянии. Бросила на стол рядом с рассыпанной колодой Таро —

так и не убрала со вчерашнего вечера.

Я начала собирать карты, но мне никак не удавалось сложить их аккуратно. Какие-то карты упрямо ложились поперек. Неловкое движение — и колода выскользнула из моих дрожащих рук и рассыпались вокруг меня узорчатым ковром. Сделав над собой усилие, чтобы не заплакать, я села на пол и стала собирать их снова, аккуратно складывая одну к одной. На этот раз получилось. Нет, вон еще одна прячется за ножкой стула. Разумеется, это был мой старый знакомый, Король Пентаклей.

— Знаю я, знаю! — прорычала я, — Хватит мне пихать этого короля, я все равно ничего не понимаю! Не вижу! Не чувствую!

Я затолкала колоду в мешочек, швырнула в ящик комода и вышла вон из дома.

Куда теперь? Да, в общем-то, некуда. И делать нечего. Только ждать, когда вернется Вадим. И тогда будет ясно что делать — паковать чемоданы или продолжать мерить шагами эти дорожки и ждать очередного выверта судьбы.

А впрочем, зачем ходить? Можно сесть под кустом боярышника возле кенотафа и перечитывать буквы, составляющие имя человека, которого давно нет. Если сосредоточиться на буквах, то можно отвлечься от мыслей.

Я начинала понимать, для чего людям нужны тряпки на зеркалах, венки, закупка продуктов в промышленных масштабах и куча других дел, бессмысленных, жутковатых и никому не нужных. Если не занимать себя ими, то можно сойти с ума от мыслей. У меня похоже, уже началось — в ушах тихо и ритмично звучат две омерзительные ноты. Через секунду я догадалась, что эти ноты живут не в моей голове, а где-то снаружи.

А-а-а, это скрипит скамейка. Скрипит, потому что я раскачиваюсь взад-вперед. Так не годится. Я встала и бесцельно побрела вперед. Куда себя девать? Может в гости к бабушкиному дому? Мне ведь зачем-то нужно туда… Никак не вспомню, что я там забыла…

— Тина!

На моем пути возникло большое, мягкое препятствие, сильно пахнущее каким-то сердечным снадобьем. Вот так-так! Не заметить Анну Львовну — это ведь надо суметь.

— Я к тебе иду. А ты мне навстречу.

Оказывается, ее голос не всегда соперничает с Иерихонской трубой.

Он умеет быть домашним, теплым, чуть сипловатым.

— Пойдем-ка походим.

Я молча кивнула. Анна Львовна обняла меня за плечи, будто взяла под крыло. Мы медленно двинулись по дорожке.

— Я что хочу сказать… Ты не злись на Давида…

— Я не злюсь. Я все понимаю.

— Вот и хорошо. Накричал ерунды… истерика. Не принимай к сердцу. Он парнишка-то не особо крепкий. Лику как любил… — Анна Львовна промокнула глаза краем ладони.

— Да.

— Я еще спросить хочу… Ты ведь во вторник вечером с Борисом Палычем оставалась. Он не говорил, куда собирается?

— Нет. Ему кто-то позвонил. Он сказал — потом поговорим. И сразу ушел. Я только наутро от вас узнала, что он уехал.

Анна Львовна разочарованно вздохнула.

— Он и раньше, бывало, срывался по делам. Но всегда был на связи. А сейчас — звоню, пишу… ни ответа, ни привета. Думала, может ты знаешь.

Узкая дорожка, по которой мы шли, влилась в широкую аллею, обсаженную розовыми кустами, ведущую к главному зданию.

— Ты была в Господском доме?

Я мотнула головой.

— Не успела еще.

— Хочешь зайдем?

Я пожала плечами. Мне и правда было все равно. И на вежливость сил не нашлось.

— Там красиво. Пойдем покажу тебе.

Господский дом — длинное, двухэтажное здание, выкрашенное в белый. Чуть подзолоченное послеобеденным солнцем, оно казалось вырезанным из глыбы сахара. С одного бока к нему пристроен круглый эркер с плоской крышей, огороженной балюстрадой. Получалось что-то вроде балкона, или смотровой площадки.

— Видишь этот скворечник наверху? — Анна Львовна показала на причудливую надстройку на крыше со стороны эркера.

— Мезонин. — машинально поправила я.

— Правильно. Но мы зовем его скворечник. Здесь Борис Павлович живет. Его резиденция. Говорят, именно в нем жила когда-то Марфа. Каргопольский, ну, еще тот, ты понимаешь… был без ума от нее, исполнял все ее причуды. Кстати, тоже был Борис Павлович. Родовые имена Каргопольских… Так вот, Марфа пожелала выходить по утрам из спальни и кушать кофе на свежем воздухе. И тогда специально для нее, пристроили эркер с оранжереей и переделали мезонин, чтобы был выход на этот бельведер.

Анна Львовна обвела балкон с балюстрадой длинным, пухлым пальцем.

— Видишь, как бывает… Крепостная девка. Дочь сапожника. А барином вертела как хотела. А еще говорят…

Внезапный сильный порыв ветра, со звоном хлопнув окном где-то над нами, оборвал ее на полуслове. Мы дружно задрали головы. Балконная дверь медленно приоткрылась, сверкнув на солнце чисто промытым стеклом.

— Дверь открыта! — всполошилась Анна Львовна, — Надо подняться, проверить в чем дело. — она достала из поясной сумочки большую связку ключей, — Хочешь со мной на бельведер?

— Хочу.

Анна Львовна отперла дверь круглой пристройки и мы вошли в просторное помещение, состоящее из высоких окон, затененных тропической зеленью. Здесь было прохладно, пахло землей и известкой. В середине возвышалась мраморная колонна, обвитая лестницей.

Мы вскарабкались по ней и вышли на плоскую крышу, мощеную черно-белым мрамором — тот самый балкон с балюстрадой. На крыше стоял небольшой столик с недопитой чашкой чая на нем и плетеное кресло, в котором грустил белый плед, слегка присыпанный березовой шелухой. Стеклянная дверь, ведущая на балкон была приоткрыта. За этой дверью скрывалась святая святых — резиденция Бориса Павловича. Воронье гнездо. Я не удержалась, кинула туда взгляд украдкой. Но мне не удалось увидеть ровным счетом ничего, кроме плотно задернутых зеленых штор.

— Борис Павлович! — с досадой цокнула языком Анна Львовна, — Балкон запереть забыл. Это странно… если не сказать больше.

— Наверное, сильно торопился. — вступилась я за Каргопольского.

— Исключено. Он никогда не торопится. Все планирует заблаговременно. — отрезала Анна Львовна. — Поэтому я беспокоюсь.

— Тогда может быть, зайдем, проверим, все ли в порядке?

Глаза Анны Львовны округлились, брови поползли наверх.

— К Борису Павловичу? В его отсутствие? Исключено. Он и гостей-то не приглашает. А ты говоришь — зайдем.

— К нему что же, вообще никто не заходит?

— Никто. Для решения рабочих вопросов есть кабинет.

Последняя фраза прозвучала сурово. Помреж явно давала мне понять, что обсуждать здесь нечего. Но меня просто разрывало от вопросов.

— А готовит он тоже сам? А убирает? Воображаю Бориса Павловича с пылесосом…

Анна Львовна выразительной мимикой дала мне понять, что я несу неприличный вздор.

— Но все-таки? — не сдавалась я.

— Здесь есть одна женщина. — понизила голос Анна Львовна, — готовит ему и убирает. Наталья Павловна. Они давно знакомы. Он вызывает ее, когда требуется.

— А у нее есть ключ?

— Нет. Он сам ее впускает. И хватит уже глупости болтать. Давай-ка лучше попробуем прикрыть дверь снаружи.

Не переступая порога, Анна Львовна просунула руку в балконный проем, подцепила шнурок от шторы и принялась наматывать его на фигурный шпингалет с внешней стороны двери.

Я рассеянно наблюдала, как она проделывает эти манипуляции и размышляла:

Если человек до такой степени помешан на неприкосновенности личного пространства, то даже очень быстро покидая свою крепость, он тщательно проверит все засовы и замки, все окна и бойницы, как обычные люди проверяют плиту и утюг. Это значит… значит… либо он покинул дом не по своей воле, либо вовсе его не покидал. А ведь эта нехитрая мысль достойна того, чтобы ее проверить!

Анна Львовна тем временем завязала шнурок на трогательный бантик и подергала дверь.

— Вроде держится. Все, уходим.

“Черта с два мы уходим! — думала я, спускаясь по винтовой лестнице, — кое-кто обязательно сюда вернется.”

Мы вышли из оранжереи, Анна Львовна заперла дверь и дернула ее пару раз для верности. Надежная женщина. Повезло Каргопольскому.

— Хочешь пойдем ко мне? — неожиданно предложила помреж, — Чаю попьем… Уже пять часов, а я ничего не ела сегодня. Кроме валидола.

— Спасибо, Анна Львовна, но… я лучше похожу.

— Ну смотри.

— А Вадим Алексеевич когда вернется?

— Не знаю, Тин. Не раньше вечера.

Она помолчала.

— Завтра приедет отец Лики. Я позвонила ему… сообщила…

Анна Львовна вытащила из кармана пачку таблеток, дрожащими руками отковырнула одну, привычным движением бросила под язык. Пахнуло ментолом. Она перевела дыхание, слегка погладила меня по плечу, развернулась и пошла.

И я пойду. Мне лучше ходить. Я не могу сейчас быть на одном месте и валидол мне не поможет. Мне остается только ждать Вадима и… ночной темноты.

Нехорошо было отказываться от радушного предложения Анны Львовны. Ей сейчас отчаянно нужен кто-то, с кем она могла бы обмениваться ничего не значащими словами. Но этот кто-то — не обязательно я.

А вот интересную мысль, озарившую мою голову на крыше Господского дома, никто за меня не додумает.

Итак: либо Каргопольский покинул дом не по своей воле, либо он его не покидал.

Первое соображение казалось мне сомнительным. Каргопольский не из тех, кто подчиняется чужой воле. Мне вспомнилась фраза Вадима, о том, что Борис Павлович умеет особым образом воздействовать на людей. Это чистая правда. Вон, Анна Сергеевна, женщина-генерал. Всей труппой командует, а Бориса Павловича слушается беспрекословно, даже когда его нет рядом. Да и я сама, чего уж скромничать. С первого взгляда Каргопольский показался мне отвратительным типом. И вот я здесь. Борис Павлович цыганский табор заставит плясать под свою дудку. И дело не в том, что он платит всем нам зарплату. В его взгляде есть что-то такое, чему невозможно сопротивляться. Гибрид паутины и льда. Не могу представить себе человека, подчинившего Каргопольского своей воле.

Гораздо больше мне нравится второе соображение — Борис Павлович затаился где-то поблизости.

— Ну и зачем ему это? — встрепенулся мой бдительный друг.

— Не знаю пока. Сейчас это неважно. Думаю, Лика узнала что-то, что ей знать не полагалось. И это “что-то” было опасно для Каргопольского.

— Что может быть для него опасно?

— О, Господи! Не знаю же! Но узнаю, будь уверен.

— Ну-ну…

— Баранки гну. Алиби — знакомое слово? Борис Павлович изобразил внезапный отъезд, а сам спрятался где-то поблизости и убил Лику.

— Но тогда выходит, что у Лики был роман с Каргопольским. Все твои теории строились на том, что Лике грозит опасность со стороны любимого.

— Да… Я зациклилась на этих раскладах. А опасность исходила с другой стороны.

— Я тебе всегда говорил, что думать головой полезнее, чем раскладывать Таро. А уж если ты начнешь слушать меня…

— Обязательно. Но в другой раз. А сейчас я должна пробраться в мезонин.

— Опасная и противозаконная авантюра.

— Подумаешь! Даже если я не обнаружу там Каргопольского, то может быть мне удасться найти хотя бы намек на то, из-за чего погибла Лика.

— Ты сама-то понимаешь, насколько слаба твоя теория?

— Нет, не понимаю, объясни-ка мне, умник.

— Начнем с того, что строится она на незапертой балконной двери.

— Пф! Даже я запираю балконную дверь перед отъездом. А Каргопольский — педант, каких мало. И одержим манией охраны своей берлоги. Ты же слышал, что сказала Анна Львовна?

— Этого маловато для обвинения в убийстве.

— Для обвинения — маловато, а для подозрения достаточно.

— Хорошо. Допустим, ты права. Каргопольский обеспечил себе алиби, убрал свидетеля и затаился где-то поблизости в ожидании подходящего момента. Но ты понимаешь, голова садовая, как ты рискуешь? Ну заберешься ты в мезонин… А там Каргопольский! Если он справился с Ликой, то и с тобой справится.

— Нет его в мезонине. Он не дурак.

— Ну а вдруг?

— Я подготовлюсь.

— Возьмешь с собой столовый нож?

— Почему бы и нет? В случае чего и маникюрные ножницы сгодятся. Но я уверена, что Каргопольский прячется не в мезонине. И искать я буду не его, а улики.

— Дура. Ты просто самонадеянная дура.

— Возможно. Но меня просто распирает от желания проверить мою гипотезу. Я уверена, у него есть тайное убежище. И мне кажется, в мезонине я найду подсказку.

— Для поиска подсказки есть менее опасное место. Там лежит такая розовая папочка…

— О! Спасибо, что напомнил. Чертежи… Надо их посмотреть!

— Вот умница! Иди домой и займись чертежами. Целее будешь.

— Отличная мысль. Тайное убежище Каргопольского наверняка где-нибудь в подвалах. Слишком уж темная вокруг них...

Господи! Как я здесь оказалась?

Ответа не было. Этот хитрый умник всегда сматывается, когда он нужен.

А я стояла на берегу пруда, на примятой траве, на том самом месте, где пару часов назад лежала Лика...

Глава 19. "Он глубоко скорбит и шлет соболезнования."

Меня охватило очень странное чувство, будто это место давно меня ждет.

Стрекот кузнечиков, ветерок, играющий с гладью воды, дрожащие листья ивы, склоненной над водой — все словно говорило: “Тебя-то нам и надо.”

Я тихонько опустилась на примятую траву, посидела немного.

Легла лицом вниз. Моя рука словно сама собой скользнула в воду — теплую на поверхности, прохладную в глубине. Солнечные искры плясали на воде, мне казалось, я купаю руку в расплавленном золоте. Прямо передо мной колыхался на воде цветок кувшинки — белоснежный, чуть подсвеченный розовым. В его чашечку, в самое сердечко вдруг опустилась маленькая голубая бабочка.

Та самая… или ее сестра?

Боль утихла, и страха я не чувствовала.

Тина Блаженная вдруг словно исчезла, осталась сущность за пределом имени, мыслей, слов. Та часть меня, что не исчезнет, даже если я сейчас умру. Она не знает страха.

Ветер сердито зашуршал прибрежной осокой. Лягушка выпучила на меня глаза.

Не смотри на меня осуждающе, лягушка… И ты, трава, не шурши мне в уши, я без вас знаю, что натворила.

Если бы я могла увидеть в воде, как в зеркале, что здесь произошло вчера… Но я видела только свое лицо. И смотреть на него не хотелось. Я закрыла глаза.

Был ли это короткий сон, или мое воображение сыграло со мной очередную шутку, или золотые искры на воде сработали, как хрустальный шар…

Передо мной возникло Ликино лицо. Такое, каким я его помню — нежная улыбка, задумчивый взгляд. Без гнева, без осуждения.

Внутри меня наступила тишина, казалось, я могу услышать Ликины мысли, голос ее души, которая сейчас точно где-то рядом. Услышать не ушами, а каким-то тайным слухом.

“Подскажи, расскажи, дай знак…” — умоляла я.

Но душа разговаривает на своем языке, она не может ничего объяснить словами. Только трава шуршит…

Я открыла глаза и на зеленовато-розовой глади увидела свое отражение. Мне было неприятно смотреть себе в глаза. Я пошевелила рукой, чтобы рябь скрыла от меня мое лицо, некрасивое, виноватое.

А когда вода успокоилась, рядом со своим отражением я увидела ее. Молодую женщину с темными длинными волосами, в белом платье. Ту, что явилась мне на сцене и напугала до умопомрачения. Призрак? Я почему-то не чувствовала ее мертвой.

Бледные губы шевельнулись, но вместо слов я услышала только шуршание сухой травы.

Осторожно, медленно, чтобы не спугнуть видение, я приподнялась и обернулась. Никого не было рядом со мной, но трава зашуршала сильнее и медленно склонилась, словно кто-то провел по ней рукой.

Солнце почти село, розовые разводы на воде угасли, наступили сумерки, но трава вокруг меня чуть светилась, как будто с темнеющего неба на меня направили тусклый софит.

Пятно света немного расползлось и сдвинулось в сторону дорожки. Несколько сухих листиков приподнялись и снова упали, как будто их потревожил ветерок или подол длинного платья. Я поднялась, шагнула следом. Что-то тихонько хрустнуло и зашуршало возле кустов боярышника, будто птица вспорхнула.

Я шла, повинуясь знакам невидимой руки, а тусклое сияние сопровождало меня. Ночная бабочка — огромный пушистый бражник — впорхнула в круг света и полетела вперед. Легкий ветерок всколыхнул невесомую ветку садовой спаржи, она поманила меня будто зеленое, пушистое крыло.

Знать бы еще, куда меня ведут… В сторону тетра или к Господскому дому, или к воротам и вон из усадьбы?

И вдруг свет померк. Меня оставили одну.

Я всматривалась в темноту, вслушивалась в тишину в ожидании следующей подсказки. Куда идти? Я что-то сделала не так, поэтому меня бросили посреди дороги.

Поднялся ветер. Прямо передо мной куст чубушника склонился до земли, бросив в меня горстью белых цветов. Я инстинктивно заслонилась рукой, зажмурилась. Открыла глаза и… тихо вскрикнула от неожиданности. Передо мной стоял Вадим.

— Тина! Ты здесь?

— Вадим… Я должна… должна вернуться к пруду.

— Зачем?

— Она стояла у меня за плечом, она вела меня! А я потеряла сигнал… мне надо обратно!

Я бросилась было бежать, но он догнал меня.

— Кто стоял за плечом?

— Долго объяснять, мне надо обратно к пруду! Она покажет, кто убил Лику! Я должна найти того, кто это сделал!

— Тина, хватит! Этого никто не делал!

Я задохнулась от резкого порыва ветра.

— Что?

— Лику никто не убивал. У нее был сердечный приступ. — сказал Вадим.

— Сердечный… приступ…— я вдруг засмеялась, — Как у бабушки! Приступ…

Я хихикала, как идиотка, и размазывала слезы по щекам. Мне было ужасно стыдно, но я ничего не могла с собой поделать.

Я была уверена, что сейчас Вадим начнет играть в доктора — например, хлопнет меня по щеке — так ведь поступают с истеричками? — или начнет совать мне таблетку. Или применит гипноз, как сегодня с Давидом. А я от этого только сильнее стану хохотать.

Но Вадим ничего этого не сделал, он стоял и смотрел на меня.

— Давай-ка ты сядешь. — спокойно предложил он, когда я наконец затихла.

— Я не хочу сидеть, я… ладно, сяду.

Я съежилась на скамейке, подтянула к себе коленки, обхватила их обеими руками. Меня бил озноб.

— Твоя бабушка ни при чем. — сказал Вадим, присев на корточки напротив меня. — У Лики был порок сердца.

— Что? Порок? Какой еще порок?

— Серьезный. Понятия не имею, почему ее не оперировали раньше. Ей были опасны эмоциональные перегрузки. И алкоголь ей было нельзя. Буквально ни грамма.

— И никто не знал об этом?

Он переместился на скамейку рядом со мной, покачал головой.

— Даже я не знал. Она никому не говорила.

— Ты видел… это… собственными глазами? — прошептала я.

Он молча кивнул.

— Но… Почему эта женщина…

Я прикусила язык.

— Какая женщина?

— Я… — я крепче обхватила коленки, — ты решишь, что я сумасшедшая.

— Ты не сумасшедшая, — тихо и твердо сказал Вадим,— но я вижу, что с тобой творится неладное.

Я пристально разглядывала свои коленки, чувствуя на себе взгляд Вадима. — Расскажешь?

Я начала рассказывать. С самого начала. С того момента, как я по Ликиной просьбе взяла в руки колоду Таро. Рассказала о своем страшном видении. О том, что оно пугало меня сильнее, чем зловещие расклады. О том, что с первого дня я знала, что Лике грозит опасность.

Вчера, когда Вадим заикнулся о вещах, не имеющих рационального объяснения, я подняла его на смех. И вот я рассказываю ему о том, как сбываются мои предчувствия, а он слушает меня, не перебивая.

Даже когда я остановилась, чтобы перевести дух, он продолжал молча смотреть на меня.

— Я могла ее спасти. Ведь знаки шли один за другим. Сначала — мертвое лицо у Лики. На следующий день — ширма. И бабочки эти… И эта женщина…

— Какая женщина?

— Я не знаю, кто она. Темные волосы, мокрое белое платье… Из-за нее я уронила ширму.

Вадим изменился в лице. Его взгляд, до сих пор теплый и понимающий, вдруг застыл. Мне казалось, он смотрит сквозь меня.

— Она говорила с тобой?— спросил он просевшим голосом.

Я нерешительно кивнула.

— В первый раз… она просила отпустить ее. Но как я могу? Я ее даже не знаю. А сегодня она молчала.

— Почему ты не сказала мне?

— Зачем? Я и сейчас не хотела говорить. Просто… Нечего стало скрывать. Лики больше нет. Я виновата…

— Никто не виноват. Это был несчастный случай.

— Несчастный случай! Удобная формулировка, правда? Только не для меня. Я должна была остаться с ней. Тогда я могла бы что-то сделать. Не пустить ее к пруду. Или пойти с ней. Ну хотя бы позвать на помощь! А я в это время…

“ А я в это время играла в детектива.” — чуть не вырвалось у меня. Но я успела сообразить, что Вадиму незачем знать о моих открытиях в родном доме, и прикусила язык.

— Я не знаю как мне теперь жить.

— Просто будешь жить. Со временем тебе станет легче и ты поймешь, что все случилось так, как случилось. И не могло быть по-другому. И ты не могла поступить иначе.

Он обнял меня за плечи. Я вывернулась из-под его руки, замотала головой, словно отмахиваясь от его слов. Я не заслужила утешения, не имею на него права.

— Я знала, что ей грозит опасность. — твердила я, — Я могла ее спасти. Ее смерть на моей совести. Ты не можешь понять.

— Могу.

Вадим встал, медленно прошелся вдоль скамейки.

— Я держал на руках мою умирающую невесту. И я не смог ей помочь. Я живу с этим уже пятнадцать лет.

— Извини, я не знала…

— Неужто? Всем это известно.

— Я знала только, что твоя жена погибла.

— А что это случилось в день нашей свадьбы ты знала? А что я был виноват в ее гибели?

— О, господи, нет.

Вадим сел на скамейку, ссутулился, словно огромная тяжесть легла ему на плечи. Он уставился в куст чубушника невидящим взглядом и спокойно произнес:

— Я убил свою жену.

Он даже не взглянул в мою сторону. Казалось, его совершенно не волнует, как я отнесусь к его признанию.

Пока я переваривала сказанное, он заговорил снова, все так же глядя в темный куст, словно там притаился его невидимый собеседник.

— Меня взяли заведующим отделением неврологии в здешнюю больницу. Я только-только закончил интернатуру, ничего еще толком не умел. Но успел опубликовать несколько статей, в которых высказал некоторые свои мысли… неважно. Это была полная чушь. Но Михаил Семенович, главврач, разглядел во мне что-то. Он говорил, что у меня большой талант. Ему казалось, я могу стать кем-то особенным. Может, он рассчитывал, что отсвет моей славы падет на его больницу.

Он горько усмехнулся.

— Вчерашний интерн попал из грязи в князи. Ольга радовалась за меня… больше, чем я сам. Мы с ней только поженились, и наш переезд сюда должен был стать свадебным путешествием. Когда тебе двадцать пять, для счастья нужно совсем мало. А у меня было все. Блестящие перспективы, любимая женщина...

Ольга. У нас была одна душа на двоих. Мы чувствовали друг друга, как сиамские близнецы. Слышали мысли друг друга. И даже сейчас… я не всегда могу понять, какие мысли мои, а какие — ее.

Он снова замолчал. Я затаилась, едва дыша.

— Мы приехали в Воронин. В первый же вечер пошли бродить по усадьбе. Восстановительные работы шли полным ходом и территория была огорожена строительным забором. Мы гуляли вокруг. Мы целовались под каждым деревом. Мы дурачились, как школьники, нам было весело и мы были счастливы. Я не помню, кто из нас обнаружил дыру в заборе.

Поднималась луна… Мы бродили среди полуразрушенных зданий. При свете дня это были груды кирпича, но свет луны превратил развалины в зачарованный город.

Огромная ночная бабочка села Ольге на плечо. Ольга затаила дыхание, она смотрела на меня сияющими глазами, с такой гордостью, будто ее отметили высшие силы. Она верила… верила в сны, в приметы, в знаки. И чувствовала особую связь с бабочками. Она считала их посланниками высших сил и уверяла меня, что бабочки предсказывают ей самые главные события в ее жизни.

— Бабочки… — прошептала я, начиная догадываться. Вадим не услышал. Он был там, в городе, зачарованном луной, со своей любимой.

— Бабочка посидела на ее плече, вспорхнула, полетела дальше, в развалины. Ольга побежала следом и потащила меня за собой. Я пошел за ней. Я готов был идти куда угодно, лишь бы с ней.

Луна висела низко, огромная, яркая… В ее свете распущенные волосы Ольги казались покрытыми серебром… А я, как доктор Фауст, пожелал чтобы время остановилось. Я хотел, чтобы эта картина навеки осталась со мной… Зачарованный город, длинное белое платье, волосы, усыпанные серебром… И луна. Я чувствовал себя персонажем средневековой баллады, заблудившимся рыцарем, попавшим во власть лесной феи.

Ольга взобралась на полуразрушенное основание этой… проклятой беседки. Она послала мне воздушный поцелуй, спрыгнула на другую сторону и исчезла. Раздался всплеск. Я решил, что она играет со мной. Приглашает искупаться ночью при луне… Хочет изобразить русалку и утащить меня в воду. Я медленно пошел туда, где плеснула вода. Было тихо и я решил, что она затаилась в пруду…

Вадим замолчал. Я тоже молчала, у меня в голове билось:

“...длинное белое платье… огромная ночная бабочка”. Мне было страшно.

— Я нашел ее почти сразу. Она лежала в воде, возле самого берега, лицом вниз. Думаю, она поскользнулась, ударилась головой о каменную ограду на берегу. Потеряла сознание и упала лицом в воду. Если бы я бросился ей на помощь, как только услышал всплеск… я не потерял бы драгоценных минут. Сколько их прошло — пять, шесть? Этого оказалось достаточно.

— Ты… пытался ее спасти?

— Пытался. И не только я. Вся больница. Но мозг умер. Запредельная кома.

— Что это?

— Это все равно, что смерть.

— Вадим… ты не виноват, ты же не знал… не хотел… — бормотала я и мучилась от того, что плоские, корявые слова не способны выразить того, что творилось у меня в душе.

— Не надо. — спокойно остановил он меня, — Слова не помогут. Я виноват.

Он повернулся ко мне.

— Я никому не рассказывал об этом. И тебе рассказал только для того, чтобы ты знала, что с этим можно жить.

— Может быть, но… Пожалуйста, прости… В смерти Ольги нет загадки. У тебя нет сомнений.

— А у тебя есть сомнения?

Я немного помедлила, собираясь с силами и кивнула.

— Смерть Лики — несчастный случай. — сказал Вадим, и я узнала голос, каким он говорил с Давидом, — Никто не виноват.

— Вадим... Меня привела сюда женщина… В длинном белом платье. С длинными темными волосами. И раньше я видела ее. А теперь я не знаю, что и думать.

Лицо Вадима как-то вдруг осунулось.

— Ольга. — тихо произнес он.

— Я… я не знаю. Но когда ты сказал про белое платье… И бабочки… они преследуют меня с тех пор, как я сюда приехала. Может быть это она… Но я не чувствую ее мертвой. Почему она просила отпустить ее?

— Отпустить. — бесцветным голосом повторил Вадим, — Я не могу.

— Может быть, ты слишком много и тяжело думаешь о ней, и ее душе нет покоя?

— Та связь, что была между нами… мне кажется она все еще существует.

Уже много лет прошло, а я чувствую, она совсем рядом.

Я вздрогнула. Совсем недавно я слышала что-то похожее… Я даже не уверена, было это наяву, или приснилось мне. Как же меня измучили эти дежа вю! Вокруг меня словно приоткрываются двери, но совсем чуть-чуть, на ладонь и я не могу заглянуть и узнать, что там за ними.

— Как ты справился с этим? — спросила я, — Где берешь силы?

— Я помогаю другим. — ответил он буднично, — Ты скажешь, пафосно звучит, но это правда. Через несколько дней после… того, что произошло, к нам в больницу привезли Каргопольского. Его отправили в морг, но я обнаружил признаки жизни. Я вцепился в него, как в обломок разбитого корабля. Как будто этим можно что-то поправить. Так или иначе, я вытащил его… а он меня. Может быть, помощь другому поможет тебе справиться с чувством вины.

— Чем же я могу помочь? Я не умею спасать людей, я всего лишь актриса… очень средняя. Я даже в Таро совсем не разбираюсь.

— Ты не знаешь себя. Тебе не нужны карты. Ты наделена особым даром.

Он повернулся ко мне, пристально взглянул мне в глаза. Мне стало не по себе.

— Каким еще даром?

— Едва ли я смогу назвать его одним словом, но… Твоя интуиция, твое виденье людей. Твоя способность контактировать с мертвыми… Ты сама не понимаешь, на что способна.

— Ты намекаешь, что я экстрасенс?

— Я мог бы сказать, что ты — чудо…

Он наклонился ко мне, я почувствовала, как его ладонь легла мне на затылок… Я закрыла глаза.

И вдруг словно сирена взревела в мозгу, яркая вспышка ослепила меня. Я отшатнулась.

— Нет. Это неправильно. Невозможно.

— Прости, я… мне показалось…

— Нет, ты прости. Но… ты ищешь ее. Я так не могу. Я…

Что-то заверещало у меня в кармане, я подскочила на месте, в первый момент не сообразив, что звонит телефон. Мишка! Как он вовремя! Я вскочила со скамейки.

— Да, Миш.

— Тин, я дико извиняюсь, тебе сейчас не до меня…

— Все нормально, говори.

— Прости, что я лезу сейчас, но твоя машина готова. Было бы хорошо, если бы ты ее завтра забрала. Там места очень мало, негде держать.

— Я все поняла, Миш. Завтра заберу.

— Хорошо. Я тоже подъеду. Ты там держись.

Я заверила Мишку, что не лежу лицом к стене и дала отбой. Мне надо домой. Я не могу продолжать этот разговор. А еще мне почему-то очень страшно. Вадим поднялся со скамейки, шагнул ко мне…

— Тиночка! Ты все бродишь? — раздалось у меня за спиной. Анна Львовна! Боги, пошлите счастья этой женщине! Вадим чуть отступил.

— Вадим Алексеевич, еще раз здравствуйте!

Вадим молча кивнул.

— Ребят, у меня хорошие новости!

— А это вообще сейчас возможно?

— Борис Павлович наконец-то появился! — воскликнула Анна Львовна, всколыхнув своим пышным каре и сверкнув серьгами. В ее голосе прозвучал такой восторг, будто Каргопольский сможет оживить Лику.

— Он приехал? — вырвалось у меня.

— Пока нет, но он ответил на мои сообщения.

— Когда? — спросил Вадим.

— Час назад, почти сразу после того, как мы с вами поговорили.

— И что он ответил?

— Что обстоятельства не позволяют ему вернуться прямо сейчас, но он приедет, как только сможет.

— И это все?

— Нет. Он глубоко скорбит и шлет соболезнования.

Глава 20. "Это Марфа?"

— Шлет соболезнования и… все?

— А что еще он может сделать? — округлила глаза помреж.

“Действительно. Он уже все сделал” — чуть было не произнесла я вслух. Вадим тоже промолчал. Анна Львовна выдержала паузу и заговорила уже другим, соответствующим сообщению тоном:

— Завтра привезут Лику. Яна шьет ей платье. Белое. Уже почти готово.

— А когда… похороны?

Анна Львовна пожала плечами.

— Прилетает ее отец — он где-то заграницей. После прощания увезет тело домой, в Петербург. — ровным голосом сообщила она.

Тело. Меня передернуло.

Не сказав больше ни слова, Анна Львовна ушла. Я проводила ее взглядом.

Завтрашний день — последний, когда я могу что-то сделать. Когда Лика покинет усадьбу, рухнет занавес. Захлопнется моя дверь и я уже не найду ответы. Почему я в этом так уверена? Не знаю. Но чувствую — между моей семьей, Каргопольским и Ликой есть связь. Запутанный узел, в котором не найти концов. И если я не распутаю его завтра, вся моя жизнь пойдет по совершенно другому пути. И это будет не тот путь, который мне хотелось бы выбрать.

— Ты домой?

Вадим. Я совсем о нем забыла, погрузившись в раздумья.

— Да.

— Я провожу тебя.

— Не нужно.

Надо было уходить, но я чувствовала, что он хочет что-то сказать, он не отпустит меня, если не скажет. И я догадывалась, о чем пойдет речь. Поэтому стояла и молча ждала, пока он перестанет пинать камешки на дорожке и наконец-то соберется с духом. Наконец он поднял голову.

— Можно попросить тебя об одной вещи?

— Попроси.

— Если ты снова увидишь её… можешь попытаться поговорить с ней?

Ну конечно! Так я и думала.

— Вадим… Я не разговариваю с визитерами. Я не экстрасенс.

— Просто попробуй.

— Не могу. Я боюсь.

— Собака на сене. — процедил Вадим.

— Что?

— Будь у меня твои способности…

— Перестань! Мои способности… — повторила я с горечью, — Я умею угадывать, кто звонит, находить потерянные вещи и вижу, когда мне врут. Обычная интуиция. У женщин через одну такое. Будь у меня такие способности, о которых ты говоришь, Лика была бы сейчас жива.

Вадим смотрел на меня застывшим взглядом, его глаза, своей прозрачностью всегда напоминавшие мне оконное стекло, стали еще светлее.

— Ты можешь хотя бы попытаться?

— Нет.

— Но почему?

— Она не хочет разговаривать. Она хочет уйти.

Казалось, он не слышит меня и не видит.

— Отпусти ее!

Вадим развернулся и пошел прочь.

— Тебе станет легче… — беспомощно крикнула я ему вслед, вздохнула и побрела домой. Я сделала все, что могла.

Я шла очень медленно, словно несла на голове кувшин с водой в котором колыхались смутные догадки.

Бабушка, Лика, теперь еще Ольга. Каргопольский. Тина. И Вадим. Мертвые и живые. Кусочки пазла, который я должна собрать, не имея картинки. Думай, Тина, думай! От этого зависит твоя жизнь.

Какая связь между всеми нами? Погибла Ольга. Через шестнадцать лет — бабушка. Еще через год — Лика. Кажется, эти смерти не связаны между собой. Но между тремя мертвыми есть двое живых. Даже трое. Я, Вадим и Каргопольский. Кто будет следующим?

Я остановилась, охваченная внезапным приступом страха. Тяжелого, вязкого страха, который из солнечного сплетения расползается по телу и лишает способности шевелиться.

Следующей буду я. Очень скоро, я знаю…

Бежать отсюда, прямо сейчас! Вызову такси. В Воронин, в гостиницу. Завтра заберу машину, уеду и никогда не вернусь сюда.

Ввалившись к себе в комнату, я заперлась на два оборота, выволокла из шкафа чемодан и принялась опустошать ящики комода. Атласный мешочек с картами выскользнул из кучи одежды, упал возле ног. Я присела на корточки, подняла мешочек.

Точно так же, как в день моего приезда. Только тогда Лика уронила его. Она помогала мне разбирать вещи и случайно рассыпала карты.

Я ей гадала… а от карт веяло холодом. А потом я увидела Лику мертвой. Это было в воскресенье. А в понедельник упала ширма.

А вечером во вторник Лика вернулась сама не своя. Она увидела и узнала что-то страшное. И сказала, что я была права. То есть, ее возлюбленный — опасный человек. И она намерена с ним поговорить. В среду Лики не стало.

А я ведь и правда что-то предчувствую, предвижу. Но что толку с того, если я не могу ни на что повлиять?

Неправда. Кое-что я могу. Наказать того, кто ее убил.

Порок сердца? Допустим. Человека с пороком сердца можно сильно напугать, и тогда…

Но о пороке не знал даже Вадим. А Каргопольский? С его педантичностью — вполне мог. Мне нужны доказательства. И я их найду.

Я взглянула на часы — одиннадцать. Во флигеле тихо, все затаились по своим норкам. Может так же как я собирают вещи. Интересно, все уже знают, что Лику никто не убивал? Анна Сергеевна успела поговорить с Вадимом, думаю, новость уже облетела усадьбу. Кто-то вздохнул с облегчением. А кому-то никогда не будет покоя.

Словно в подтверждение последней мысли, в коридоре послышались тихие, осторожные шаги. По мою душу? Я обмерла. Шаги приближаются, они уже возле моей двери. Я помню, что заперла ее, но вдруг у него есть ключ? Разумеется! У него есть ключи от всех дверей в усадьбе. Я не успела. Мне конец.

Скрипнула дверь Ликиной комнаты. Что ему там надо? Уничтожает улики?

Мне страшно так, что сердце выпрыгивает, но это мой шанс схватить его с поличным. Застать врасплох. Он не посмеет напасть на меня, здесь люди кругом. Наверное… Почему так тихо во флигеле? Может все уже сбежали?

Нет. Не может быть. Иди и сделай хоть что-то стоящее в твоей дурацкой жизни!

Я на цыпочках прокралась к выходу. Проходя мимо кухни, прихватила с собой нож для фруктов — первое, что под руку попалось. Без единого звука повернула ключ в замке, вышла в коридор. Собрала остатки отпущенной на мою жизнь храбрости, рывком распахнула дверь Ликиной комнаты…

— Черт! Это ты?

— Давид?

— Ты… Ты что? Ты зачем…

Давид не сводил вытаращенных глаз с ножа, который я сжимала в кулаке.

Мысли проносились в моей голове с такой скоростью, что я не успевала их думать.

— Я… не знала, что это ты. Я думала… Ты что здесь делаешь?

Давид молчал. Он, должно быть понял, что я не кинусь на него с ножом и глаза его приобрели свою нормальную форму и размер.

— А ты?

— Я? Я хотела поймать убийцу. А ты?

— Я ищу телефон.

— Чей?

— Ликин, разумеется.

Умница! И как я сама не додумалась? Ее последние звонки!

— А полиция? Разве они его не забрали?

— Они не обыскивали комнату. А теперь, наверное, и не будут.

Давид сел за кухонный стол. Выглядел он плохо — осунулся, под глазами темнели круги. Я заняла место напротив. Положила нож на стол. Огляделась.

— Нашел?

Давид, не поднимая глаз, угрюмо помотал головой.

— И не найдешь.

— Почему?

— Его забрал убийца.

Давид вскинул на меня горящие глаза.

— Ты тоже так думаешь? Не веришь в сердечный приступ?

— Я не знаю… У сердечных приступов бывают разные причины. — вывернулась я. Мне пока не хотелось озвучивать свои подозрения. С Давидом надо быть поосторожнее. Кто знает, какая телега на него наедет!

А он словно прочел мои мысли:

— Тин… извини за то, что я устроил утром. — пробормотал он, глядя в стол.

— Перестань. Я все понимаю. Скажи лучше, почему тебя не устраивает официальная причина смерти?

— Потому что это неправда.

— Что именно неправда?

— Что это из-за алкоголя. Она не пила в тот вечер. Я знаю. Я почти все время был рядом с ней. Она пила вишневый сок.

— Вишневый… подожди! Я же вела ее домой… Она еле шла! Она Марфин бокал опрокинула, так ее шатало!

Давид горько усмехнулся.

— Я тоже купился. А это был спектакль. Лика сыграла пьяную. Классно сыграла!

— Но… как же запах?

— Мы все понемножку пили. Никто не почувствовал, что она не выпила ни капли вина. Она все рассчитала. Она была умница.

— Но зачем?

— Чтобы мы были уверены, что она пошла спать. А она что-то задумала и не хотела, чтобы ей помешали.

Давид несколько раз ударил себя ладонью по лбу. Я перехватила его руку.

— Хватит. Ты мне нужен живым. Я одна не справлюсь.

— А ты что задумала?

— Я тебе все расскажу. Чуть позже. Я хочу понять… Если она не пила вина, а в крови обнаружен алкоголь, то это значит…

— Алкоголь могли влить… уже потом.

Я ругнула себя, что так медленно ворочаю мозгами. Бедный Давид! Каково ему все это обсуждать, когда об этом даже думать страшно!

— Ты кого-нибудь подозреваешь?

— Конечно. Это сделал Аркадий. А потом украл телефон, чтобы уничтожить их переписку. Чтобы Яна не узнала. И Лику убил по этой же причине. Я видел его днем. Он крутился возле ее двери. И тогда я догадался. Я и раньше подозревал…

Он сжал кулаки.

— Давид, я не думаю, что Лика и Аркадий… — я запнулась. В этой версии что-то есть. Лика в первый день говорила, что ее возлюбленный никак не может разорвать какую-то связь, но скоро разорвет. Возможно, она увидела Аркадия с Яной в любви и согласии и это заставило ее действовать. Устроила скандал Аркадию…А Аркадий, оберегая свое семейное счастье, устроил ей сердечный приступ… Как? Напугал до смерти? Бред!

— У меня есть версия получше. — сказала я, — Правда, в ней не хватает мотива… Зато она объясняет факты.

И я изложила свою версию с Каргопольским. Давид отнесся к ней скептически. Отсутствие мотива — серьезный недостаток. Но и его версия не выдерживала серьезной критики. И обе они имели слабое место — не объясняли сердечного приступа.

— А что ты думаешь насчет доктора? — задумчиво спросил Давид.

— Насчет доктора я не думаю. Я знаю, что он не при чем.

— Откуда знаешь?

— Я не имею права с тобой об этом говорить, не мой секрет. Но поверь, ему не до Лики. И вообще не до кого.

Давид уныло кивнул.

— Я слышал какую-то болтовню об этом. Но…

— Что?

— Лика закончила театральный институт. Мы-то с тобой знаем, какие там нагрузки. И физические и эмоциональные. Человек с тяжелым пороком сердца таких не выдержит.

— Не выдержит… — автоматически повторила я.

Мне вдруг вспомнилась девочка с больным сердцем, с которой мы вместе учились в школе. Она, чуть что, начинала задыхаться, от малейшего волнения у нее синели губы. От физкультуры она была освобождена. В итоге ей сделали операцию, а потом она ушла из нашей школы.

Лика не была похожа на человека с больным сердцем. Вадим сказал, что ей были опасны эмоциональные перегрузки… А падение ширмы? Я помню, как Лику трясло после этого, как она переживала за Давида. Ее сердце все это выдержало, она даже от валерьянки отказалась. Но Вадим сказал, что видел порок… Он врет? Бедная моя голова! Этот дурацкий Давид все мне спутал. Но я не поддамся на провокацию. Сначала проверю собственную гипотезу, а уж потом, если не сработает, займусь другими.

Давид сидел, подперев голову рукой и внимательно за мной наблюдал. Я все время забываю, что мое лицо — открытая книга.

— Давид. — ласково сказала я, — Давай залезем в мезонин. К Каргопольскому.

Давид явно не ожидал такого поворота.

— С ума сошла?

Но по азартному блеску его глаз я поняла — его не придется долго упрашивать.

— Помоги мне проверить мою версию. А я помогу тебе с твоей. Сделаю все, о чем попросишь.

— Ладно. Я тебе припомню. И как же мы туда попадем?

— Пошли, покажу.

***

Я хотела стащить где-нибудь стремянку, но она не понадобилась. Вскарабкаться на балкон оказалось несложно — эркер был изукрашен всяким штучками, название которых знают только архитекторы. Выступы, козырьки, декоративные розетки, водопроводная труба — тут и лестница не нужна. Давид полез вперед, я за ним, благославляя автора этих финтифлюшек. Давид с обезьяньей ловкостью перемахнул через балюстраду и помог перебраться мне. Он, в отличии от меня даже не запыхался.

Мы распутали шнур от шторы, заботливо намотанный Анной Сергеевной на оконную ручку, и бессовестно вторглись в частную собственность Бориса Павловича Каргопольского.

Поплотнее занавесив окна гардинами, включили настольную лампу.

Мы стояли посреди комнаты, служившей, судя по всему, кабинетом. Письменный стол, глубокое кресло, обтянутое синей кожей, несколько книжных шкафов с дверцами из рифленого, дымчатого стекла.

Я распахнула один наугад. Книги в нем хранились в раздражающем порядке — бабушка пришла бы в восторг. Я пробежалась взглядом по корешкам.

Ух ты! Никогда бы не подумала, что Каргопольский до такой степени увлечен эзотерикой и оккультными науками.

Астрология, нумерология, гипноз, магия, спиритизм… В другое время я засела бы в этом кабинете с чашечкой чая, надолго и с комфортом. А сейчас со вздохом сожаления закрыла дверцы шкафа и перешла к следующему. Та же история. Только книги старинные, девятнадцатый, восемнадцатый век. Многие на иностранных языках. Есть рукописные.

— Тин, у тебя там что?

— Чертовщина всякая. А у тебя?

— И у меня. Заговоры какие-то… Проклятия… Ритуальная магия.

Я пересекла комнату и подошла к шкафу, возле которого врос в пол Давид, листая толстую книгу с красноречивыми иллюстрациями — жабы, коты, пентаграммы, непонятные значки.

— Господи… Неужели он этим всерьез увлекается?

Все книги выглядели так, будто их читали неоднократно. Некоторые пестрели пометками — выцветшими до рыжизны чернилами, карандашом, ручкой, будто их читали разные люди. Причем не просто читали, а пытались применить.

— Знаешь, я думаю, он увлекся всем этим… — Давид обвел взглядом книгохранилище, — после аварии. Он пережил клиническую смерть. Кто знает, что он там увидел…

— М-да… А мне кажется, он и до аварии этим увлекался. — пробормотала я, чуя спинным мозгом, что вся эта литература имеет отношение к моей истории и лично ко мне.

Следующий шкаф был посвящен современным достижениям науки — нейролингвистика, пластичность мозга, книги о телепатии, гипнозе, биографии знаменитых оккультистов и менталистов.

— Кто такой Агасфер? — спросил вдруг Давид. Он успел переместиться к следующему шкафу.

— Агасфер… Насколько я помню, сапожник, который не позволил Иисусу сесть на скамью и перевести дух, когда он нес свой крест на Голгофу. Агасфер велел Спасителю идти своей дорогой.

— Вот гад! И что было дальше?

— Дальше. Иисус сказал: “ Я-то уйду, но и тебе придется побродить по свету, пока я не явлюсь за тобой.” И теперь он бродит по миру и спрашивает каждого встречного, не видал ли кто человека с крестом. А раз в пятьдесят лет он возвращается в Иерусалим и сидит у Гроба Господня в мучительном ожидании Его чудесного воскресения. Почему ты спросил?

— Здесь целый шкаф посвящен этому парню.

Я поставила на место жизнеописание Елены Блаватской, подошла, заглянула в шкаф. Давид не преувеличивал. Шкаф был забит книгами о проклятом на вечную жизнь сапожнике. Книги на русском, немецком, французском. “Der ewige jude” Гете, “Рукопись, найденная в Сарагосе” Яна Потоцкого, “Вечный жид” Киплинга, “Агасфер” Стефана Гейма. И еще куча книг неизвестных мне авторов на неизвестных языках. В жизни не видела, чтобы этот неприятный персонаж вызывал такой интерес. Но если вспомнить предсмертный бред моей прабабушки и восстание из мертвых Бориса Павловича…

— Он что, мечтает о вечной жизни? — прервал Давид мои размышления.

— Если так, значит он не в своем уме. Кто захочет жить вечно?

— Очень многие, судя по этим книгам.

Следующий шкаф был забит трудами о продлении жизни всеми правдами и неправдами. Этот шкаф был последним. Захлопнув его дверцы, я подумала, что на месте Каргопольского тоже не хотела бы, чтобы кто-то увидел эту странную библиотеку и не пустила бы никого на порог своего жилища.

Мы перебрались в соседнюю комнату — гостиную. Здесь было помпезно и тоскливо. У меня зарябило в глазах от золотого и красного и мы поспешили убраться. По небольшому коридорчику проникли в спальню. Здесь тоже не было ничего интересного, кроме идеального порядка, явления для меня непостижимого.

Если бы я была одна, я пропустила бы эту дверку, удачно замаскированную под нишу в стене. А вот Давид заметил темное пятно, какие бывают вокруг дверных ручек и выключателей. Едва заметное, оно не укрылось от его внимания. Он надавил рукой на пятно, что-то щелкнуло и ниша провалилась в стену, открыв проход в крошечную комнатку, темную, как колодец в безлунную ночь.

Мы включили фонарики и оказалось, что это не комнатка, а лестница, ведущая вниз.

— Идем? — шепотом спросил Давид.

— Идем.

***

Сползая по узким, выщербленным ступеням, держась обеими руками за холодную цепь, прибитую к каменной стене, я ругала себя последними словами за безрассудство. Будь я одна, вернулась бы, не пройдя и десяти ступенек — очень уж было жутко. Но я сама втравила Давида в эту авантюру и надо было держать лицо.

Лестница привела нас в холодное, промозглое подземелье. Осторожно вдыхая тяжелый, влажный воздух, я мысленно отпустила крепкое словцо в собственный адрес. Но теперь у нас под ногами была более-менее горизонтальная поверхность, земляной пол, судя по удушливому запаху глины и плесени.

— Ну вот мы и на месте.

Давид обвел фонариком грубую каменную кладку и низкий свод потолка. Абсолютно глухая камера.

— Ну, все? Можем идти обратно? — издевательски-вежливо спросил он.

Я хотела что-то ответить, но в этот самый момент моя нога наткнулась на лежащий на полу предмет.

— Дай фонарик.

Давид протянул мне телефон, я посветила себе под ноги и прижала руку к губам, чтобы не взвизгнуть.

Под ногами у меня лежало нечто, бывшее когда-то человеком. Я отпрыгнула, насколько позволяли размеры камеры, Давид тоже шарахнулся в сторону.

Я медленно провела лучом фонарика вдоль человеческих останков. Это был не скелет. Это была мумия. Кости обтянутые потемневшей кожей, похожей на мятую бумагу, остатки бесцветных волос на черепе, черные ямы глазниц. Истлевшее тряпье неопределенного цвета покрывало то, что нельзя было назвать телом. Вокруг останков были разложены полузавядшие белые розы и расставлены оплывшие свечи.

— Господи… Это Марфа? — прошептала я, не в силах оторвать глаз от жуткой картины.

— Да. Наверное.

— Что… Что он делает с ней?

— Не знаю… Ритуалы какие-то. Надо рассказать всем. — Тяжело дыша, еле слышно ответил Давид.

— Пожалуйста, пойдем отсюда…

— Пойдем.

Я карабкалась по лестнице почти ползком, хватаясь руками за ступеньки, и подвывая от страха. Я слышала шаги Давида за спиной, а воображение рисовало мне мумию, которая ползет за мной по ступенькам. Едва живая от ужаса я ввалилась в спальню Каргопольского, Давид закрыл за нами потайную дверь.

Я улеглась на пол, остатки моих сил были съедены страхом. Давид сел рядом со мной.

— Давид… Ты думаешь, Лика видела это?

Он кивнул.

— Наверное. Застала его, когда он…

Давид скрипнул зубами и ударил кулаком в пол. Я подскочила, тихонько пискнув. Нервы у меня ни к черту.

— Я его убью. — спокойно сказал Давид.

Глава 21. Прощание

— Подожди, подожди.

Я переползла поближе к Давиду. Мне не понравилось его лицо. С такими глазами — равнодушными, потемневшими, пустыми — его нельзя отпускать.

— Зачем убивать? Нужно доказать его виновность. Он должен сесть в тюрьму.

— В тюрьму? С его деньгами? Не смеши. Я сам с ним разберусь, пусть он только вернется. — спокойно пообещал Давид.

Плохо дело. Мальчика нельзя оставлять одного хотя бы пару часов.

— Давид… можно тебя попросить об одной вещи? — я постаралась, чтобы голос мой звучал как можно жалобнее, — Мне ужасно страшно остаться сегодня одной. Ты не мог бы переночевать у меня на кухне? Пожалуйста. Там есть диванчик.

— Могу. Я и сам хотел предложить. Не хватало, чтобы этот упырь до тебя добрался. Думаю, ты права насчет него. Наверняка он прячется где-то поблизости. Надо уходить отсюда. Ты сможешь идти?

Конечно смогу, куда я денусь. Мы решили выйти из Господского дома нормальным путем — теперь уже неважно, будет ли заперта дверь в логово Каргопольского.

Мы молча шли к актерскому флигелю. И снова не было моей мятежной душе покоя. Казалось бы — я приобрела союзника в лице Давида, он поверил мне, он со мной заодно и готов меня защищать. Я должна радоваться, что не одна теперь буду лицом к лицу с “упырем”.

А я боюсь, что Давид наломает дров. Боюсь, что не успею разгадать тайну, связывающую Каргопольского с моей семьей. Меня так и подмывало рассказать Давиду о пропавшем дневнике, но я заставила себя прикусить язык. Сначала я найду его и прочту. А уж потом решу как поступить с Каргопольским. А с Давида нельзя спускать глаз. Он, чего доброго, осуществит свое намерение, а я опять буду виновата. Придется носить ему передачи в тюрьму, а я девушка ленивая.

Я выдала Давиду подушку и плед, заперла дверь, а ключ забрала с собой. И наконец-то смогла вздохнуть спокойно. Сейчас надо заставить себя лечь спать. Завтра утром служебный микроавтобус отправляется в Воронин за Ликой. Едет Анна Львовна, Яна с платьем, Аркадий с Яной, Федя и Александр. Мне бы напроситься с ними — забирать машину.

Но оставлять Давида без присмотра я не рискну, останусь в усадьбе. Эх, пропадай моя телега… Ладно, позвоню Мишке, может он поможет.

Утро пятницы выдалось пасмурным. Давид спал. Я позвонила Мишке, упросила его забрать Каракатицу и пригнать ее к Вороньему приюту. Мишка обещал. Заодно сообщил мне то, к чему я была готова. Официальная причина смерти Анжелики Белецкой — сердечный приступ.

Дело открывать не будут.

Полдня прошло в тщетных попытках разобраться в чертежах подвалов. К обеду я окончательно утвердилась в мысли, что чертежи это составлены с целью запутать случайного посетителя. Ничего похожего на правду в этих чертежах не было. Зря я только Мишку напрягла. Я запихнула чертежи в папку и выволокла из шкафа длинную черную юбку и черную льняную блузку.

***

Церемония прощания была назначена на три часа пополудни.

Солнце выглянуло, когда Ликин гроб вносили в театр. Но в фойе было сумрачно — шторы опустили, задернули гардины, огромное, чуть не в потолок зеркало закрыли старой кулисой.

Тихонько звучала, выворачивая душу наизнанку “Смерть Озе” из “Пер Гюнта”. Лика любила Грига.

Я встала так, чтобы не видеть Лику в гробу. Я смотрела на ее портрет, тот самый, что висел в актерской галерее. Теперь он, перечеркнутый черной лентой, стоит на крышке рояля. Интересно, его вернут на место? Или от Лики не останется и следа, когда ее отец увезет ее отсюда?

Ее отец… Он стоит возле гроба с растерянным, напряженным лицом. Красивый, белокурый. Очень похож на Лику. Но на его лице нет даже намека на Ликину лукавую нежность. Этот человек постоянно принимает решения, это чувствуется даже сейчас, когда он пытается осознать весь ужас случившегося. По нему не скажешь, что он был раздавлен горем. Впрочем, может оно и к лучшему.

Я бы, например, не хотела, чтобы моя смерть кого-то раздавила. Чтобы дорогие мне люди страдали по моей вине. Наверное хорошо, что по мне некому плакать.

Музыка смолкла.

Анна Львовна встала возле гроба и принялась говорить. Я едва слушала ее, мои уши будто забили ватой. Наверное она говорила хорошо, она это умеет. Я вскидывала глаза на Ликин портрет и тут же их опускала. Я не могла смотреть на нее. Мне было стыдно и тяжко, как если бы я на самом деле ее убила.

— А как ты хотела? Актриса замурована в подвале, а у нее на голове балаган… Будь уверена, это не последний покойник. — донесся до меня шепот из-за левого плеча. Я обернулась. Позади меня стояла Наталья Павловна под ручку с какой-то незнакомой женщиной. Наталья Павловна была облачена в длинное черное платье с высоким воротом, заколотым у горла перламутровой брошью в виде бабочки. Опять бабочки... Как вчера говорил Вадим? Посланники с того света...

Я отвернулась. И… встретилась взглядом с Вадимом. Я пропустила момент, когда он появился, и в толпе я его тоже не видела. Очень бледный, в темно-синем костюме, он стоял рядом с Ликиным отцом и что-то говорил ему на ухо, не спуская при этом глаз с меня.

— Сейчас прошу подойти и попрощаться с нашей дорогой Ликой...

Анна Львовна окончила свою речь и отступила от гроба.

Снова зазвучала “Смерть Озе”.

В этот момент в дверях фойе появился Давид. В руках он держал белую розу. Все, кто стоял возле гроба, чуть расступились, по ряду прошелестел шепоток. Анна Львовна взяла Давида за локоть.

— Нужно два цветка. — проговорила она, почти не размыкая губ, как чревовещатель.

Давид не взглянул в ее сторону.

— Давид! Цветов должно быть четное количество. — повторила Анна Львовна громче.

— Отстаньте, Анна Львовна. — устало сказал Давид, — Для вас она умерла, а для меня — нет. Он положил цветок Лике на руки и припал губами к ее лбу. Пора было отходить и дать место следующему, а Давид все стоял, склонившись над гробом той, которую любил.

…Я не могу на это смотреть, я не в силах слышать эту музыку!

Вадим подошел, положил руку Давиду на плечо. Тот отмахнулся. Вадим взял его за локоть.

Давид поднялся, окинул притихших артистов вызывающим взглядом.

— Она жива. Вы поняли? — сказал он в полной тишине. Никто не посмел ему возразить.

Я не знаю, как это случилось, но говорят, так бывает. Может сквозняк, а может быть кто-то случайно толкнул гроб… Белая ткань на груди у Лики колыхнулась, приподнялась, завернулась вбоки из-под нее показалось несколько пальцев. Анна Львовна болезненно сморщилась, поспешила поправить белый покров.

В тот же самый миг старая кулиса, наброшенная на зеркало с шумом рухнула вниз. Солнце, чуть сочащееся в щель между гардинами, вонзилось в зеркало и, отразившись в нем, осветило гроб.

Раздалось всеобщее приглушенное ”А-ах…” Все стояли и смотрели, словно окаменев.

— Закройте, закройте! — застонала Анна Львовна, и было непонятно, имеет она в виду зеркало или гроб.

Федя и Александр взялись за крышку.

Я так не успела подойти. Ничего, Ликину последнюю просьбу я услышала.

А видеть ее в гробу я не хочу.

— Прошу прощенья… Это ведь вы Тина Блаженная?

Я обернулась и вздрогнула, встретившись с Ликиными глазами на чужом лице.

— Да.

— Меня зовут Юрий Владимирович Белецкий. Я отец Лики.

Голос у него такой же как он сам. Мягкий, бархатный, но с металлическими интонациями.

— Она похожа на вас.

— Мне говорили, вы были дружны с Ликой.

— Да, наверное. Хоть и недолго…

— Я хочу поблагодарить вас. Лика была довольно замкнутым человеком. Держала сердце закрытым.

— Правильно делала. — откликнулась я в тон ему, — Раз вы не смогли уберечь ее сердце, ей пришлось делать это самой.

Юрий Владимирович чуть сдвинул брови.

— Что вы имеете в виду?

— Порок сердца я имею в виду! — бросила я. Мне было наплевать, что он обо мне подумает. И чувств его я была не намерена щадить. Таким, как он это только на пользу.

— Порок сердца? — озадаченно переспросил Белецкий.

— Порок сердца! Который надо было оперировать.

— Дорогая моя Тина, кто вам сказал такую чушь? — он явно пытался быть вежливым, и ему это почти удавалось, — У Лики не было порока сердца.

— Что?

— Вы меня слышали. — металл в его голосе зазвенел резче, — Будь у нее порок сердца, я бы ни за что не позволил ей связать свою жизнь с подмостками. С тех пор, как умерла ее мать, я удвоил заботу о здоровье Лики.

И ведь что самое интересное — он не врет.

— Но причина смерти…

— Сердечный приступ, я знаю. — перебил меня Белецкий, — Казуистика, но, к сожалению такое случается. Вадим Алексеевич подробнейшим образом разъяснил мне все о синдроме такоцубо.

— Ловушка для осьминога… — припомнила я вслух.

— Совершенно верно. Вижу, вы в курсе. Вадим Алексеевич — профессионал высокого класса. А насчет порока — вы, видимо, что-то не так поняли.

— Я что-то не так поняла… Да. Так и есть. Извините.

— Не стоит. Вы расстроены. Мы все расстроены. Еще раз благодарю вас, что вы были с моей дочерью в ее… последние дни. Он протянул мне руку.

Я машинально пожала ее. Он высокомерно кивнул мне на прощанье и удалился ровным шагом, оставив меня в полуразрушенном состоянии.

Не успела я собрать себя в кучу, как завопил дурным голосом телефон в кармане юбки.

— Да, Татусь… — шепнула я в трубку, поспешно покидая фойе.

— Можно до пенсии ждать, пока ты позвонишь. Я уже твердо решила обидеться и не звонить тебе больше никогда, но кому тогда я буду все рассказывать?

— Таточка, дорогая, извини… — начала было я. Ну не могу я сейчас разговаривать! Но Татка перетолковала мое извинение на свой лад.

— Да ладно, не извиняйся, — великодушно разрешила она. — Что с богемы возьмешь? Лучше слушай.

— Рассказывай… — вздохнула я, выходя из театра. Проще выслушать ее.

— Тинка, я так счастлива! — заорала Татка мне в ухо. — Знаешь он кто? Ты сейчас упадешь… Стоматолог!

— Поздравляю. Будут у тебя зубы со своего огорода. — мрачно ответила я.

— Блаженная, ты в своем репертуаре. Порадовалась бы за подругу! Нет, без зубной феи здесь не обошлось! Хоть у меня и нет камина… Это она нам устроила встречу. За то, что я была хорошей девочкой.

— Что? Что ты сказала?

— Я говорю, была хорошей девочкой.

— Нет, до этого.

— Ну… зубная фея.

— А камин при чем?

— Ты что, не помнишь, голова дырявая? Сама мне рассказывала во втором классе, как у тебя зуб выпал, ты спрятала его в дымоходе, а фея тебе за это…

— Татусенька… — ахнула я, — Спасибо тебе, солнце! Ты просто чудо! Прости! Я перезвоню…

Я дала отбой и помчалась к воротам. Как я могла забыть! Наша с бабушкой давняя игра… Зубная фея оставляла мне подарки в печке! В дымоходе есть такой выступ, бабушка прятала там маленькие подарки за выпавшие зубы и за то, что я была хорошей девочкой. Фея оставляла мне послание — дубовый листик на подушке, или ягоду, и это было знаком. Я мчалась к печке, засовывала руку в устье и шарила в дымоходе, предвкушая чудо.

И сейчас, много лет спустя, я получила дубовый листик от лучшей подруги. Надеюсь, она простит меня в стопятидесятый раз.

Подобрав юбку, я мчалась в бабушкин дом.

Возле моей калитки черной свечкой застыла Наталья Павловна.

— Тинушка…

— Наталья Павловна, извините, умоляю, не сейчас! Я потом зайду!

Едва не сбив старушку с ног, я влетела в калитку, промчалась по дорожке, одним прыжком одолела лестницу на крыльцо.

“Пожалуйста, окажись там…”

Руки дрожали, я никак не могла попасть ключом в замочную скважину.

Есть! Споткнувшись о порог, чудом не растянувшись посреди гостиной, я бросилась к печке.

Сунула руку в холодное устье, давно забытым, но таким привычным движением зашарила в дымоходе. Сердце радостно стукнуло. Моя рука ухватила железную коробку.

Я извлекла ее на свет божий, подолом юбки отряхнула от сажи. Та самая, с детства знакомая, старинная коробка из-под конфет. Я подцепила ногтем тугую крышку.

В коробке лежал белый конверт и небольшая книжка в потертом и засаленном кожаном переплете, с серебряными замочками, украшенными замысловатой монограммой БК. Это чудо! Я едва верила своему счастью. Если бы не Татка...

Я открыла конверт, вытащила сложенный вдвое листок. Бабушкина рука!

“Дорогая моя Тинушка!

Если ты читаешь это письмо, значит меня нет в живых. Последние дни меня гложут предчувствия, и карты предупреждают меня о надвигающейся беде, поэтому я спешу предупредить тебя. Я верю в твою счастливую звезду и в твой редкий дар, поэтому знаю — ты получишь письмо вовремя. Надеюсь, оно убережет тебя от опасного человека.

Я всегда старалась удержать тебя как можно дальше от него, но кто знает, возможно у судьбы свои планы. И я боюсь, что если вмешаюсь, то могу сделать хуже, чем есть сейчас.

Но я должна сделать все возможное, чтобы защитить тебя.

Прошу тебя, детка, держись подальше от Бориса Павловича Каргопольского.

Я никогда не забуду тот страшный день, когда он впервые переступил порог нашего дома. В тот день я потеряла мать и дочь — по его вине. Но судьба сохранила мне тебя. Ты выжила в той страшной аварии без единой царапинки. Но когда ты очнулась, то не вспомнила ни вашу прогулку с прабабушкой, ни этого человека, ни самой катастрофы. Этот день стерся из твоей памяти.

Я не хочу расстраивать тебя и возвращать в подробности того дня и следующих. Уверена, ты помнишь, как мы вместе зализывали раны и искали в себе силы жить дальше.

Но я не знаю, помнишь ли ты о своих необыкновенных способностях, которые ты утратила в день, когда потеряла родителей?

Ты предвидела события, ты видела людей насквозь, распознавала их намерения и глубоко скрытые мысли. Простая колода карт в твоих ручках становилась магическим кристаллом. Ровно до того дня, когда случилась катастрофа. Я не знала, жалеть о твоем утраченном даре или радоваться тому, что ты станешь жить нормальной жизнью. Мне казалось, такие способности ребенку не по силам.

В конце концов я решила покориться судьбе. Она забрала твой дар, она и вернет его, если сочтет нужным. Ей видней. В любом случае, сопротивляться ей бессмысленно и опасно. Но, как ты помнишь, я запрещала тебе гадать и близко не подпускала к картам.

Теперь я снимаю свой запрет. Ты уже взрослая, и если твой дар поведет тебя дальше, значит, такова воля Высших сил.

Сегодня Каргопольский пришел ко мне. Пришел, словно с того света, напугал меня до полусмерти, ведь я считала его погибшим. А онн выжил, восстановил свое переломанное тело и восстал как феникс из собственного пепла. Выглядит он так же, как почти двадцать лет назад. Мы говорили о тебе.

Он утверждает, что только ты способна снять с него заклятье, наложенное на него погубленной им актрисой. Он умолял привезти тебя сюда и дать вам встретиться. Я пригрозила ему полицией. Он сказал, что не сделает мне ничего плохого, никому не желает зла и умоляет об одном — прочесть его дневник и передать его тебе.

Я прочла. Я не знаю, что думать. Эта история похожа на бред сумасшедшего, в нее невозможно поверить, но я слишком многое видела, чтобы отрицать существование чего бы то ни было в этом чудесном мире, полном необъяснимых вещей.

Что я могу сказать напоследок? Давать тебе советов я не стану — я всего-навсего гадалка. Мне не дано видеть будущее, и я не знаю, что делать с тем, что мне показывают.

Может быть тебе эта ноша по силам.

Прочти дневник и решай сама, как поступить.

Люблю тебя, крепко обнимаю и желаю счастья.

Твоя бабушка.”

Я дочитала письмо, вытерла глаза и взяла в руки потрепанную книжку. Золотой обрез местами осыпался, плотная, плотная бумага пожелтела от времени, страницы с затертыми уголками густо исписаны мелким как бисер, изящным почерком. Чернила поблекли, порыжели от времени, и мне показалось, что дневник Каргопольского написан кровью.

Я раскрыла первую страницу.

Глава 22. Дневник Бориса Павловича Каргопольского.

“Годъ отъ Рождества Христова 1820

Я снова и снова вспоминаю тот страшный день, и снова и снова убеждаюсь в том, что не мог поступить иначе. Я замуровал бы ее снова, ибо не было сил моих долее терпеть эти муки. Это создание сводило меня с ума.

Жизнь мою я посвятил ей. Я боготворил ее. Беспрекословно исполнял любой ее каприз. Лишь в свободе я отказывал ей снова и снова. Получив вольную, она покинула бы меня, и жизнь моя обратилась бы в бесконечную пытку. Для меня невыносима одна мысль о том, что она могла бы обрести свое счастие вдалеке от меня, с другим.

Порою мне кажется, что я был с ней слишком жесток. Когда я закладывал камнями ее гробницу, ее последнее пристанище, она уверяла меня, что носит дитя и молила об отсрочку. Голос ее был жалок, неподдельное страдание звучало в нем… Сердце мое дрогнуло, но я усмирил его. Я не верил ни единому ее слову. Даже если она говорила правду, то я не мог бы быть уверен, что это мое дитя. А получив отсрочку, лживое создание могло бы измыслить какую-нибудь дьявольскую хитрость.

И когда оставалось положить последний камень, когда свет должен был окончательно померкнуть для моей любви, она прокричала мне:

— Будь ты проклят вовеки! Ты отнимаешь у меня жизнь, а я отнимаю у тебя смерть! Как я замурована в этом каменном мешке, так ты будешь замурован в твоем теле! Ты получишь свободу, когда я воскресну!

Ее голос был так страшен, словно не ее я замуровал, а злобного демона.

Волосы мои встали дыбом от ужаса, но рука не дрогнула. Я положил последний камень и опрометью бросился вон из подвала, чтобы не слышать глухих криков и стонов, несущихся мне вслед.

Мой бедный сын, мой вероломный сын, Иуда, предавший меня, так и не узнал о ее судьбе. До меня дошли слухи, что он пропал по дороге в то Богом забытое место, куда я сослал его на верную погибель. Я дважды преступник, но я не мог поступить иначе. Судьба не оставила мне выбора и я принял ее, какой бы страшной она не была.

И если Богу было угодно возложить на меня столь тяжкий крест, значит достанет у меня сил нести его столько, сколько назначено.

Год 1850

Поначалу я не верил в проклятие. Не верил, что человек способен жить вечно. Не сразу я свыкся с этой мыслью, но сейчас, когда прошло уже тридцать лет с того самого дня, я смотрю на свое отражение в зеркале и с ужасом осознаю, что не изменился ни на волос. В самом натуральном смысле. Шевелюра моя по-прежнему густа и черна, ни единого седого волоса не мелькнет в ней.

Ни одна новая морщина не безобразит моего лица. Будь мой сын сейчас жив и встань подле меня, нас сочли бы ровесниками.

Год 1875

Жестокий, сокрушительный удар нанесла мне судьба моя. Управляющий мой оказался вором и безбожно обирал меня несколько лет подряд.

Дела мои плохи до того, что я был вынужден продать продать часть моего имения моему бывшему мужику, Василию Редькину. Холоп, который прежде не смел поднять на меня глаз, обретя свободу, сделался купцом, разбогател и смотрит на меня сверху вниз. В доме, где угасла моя несчастная жена, деревенские ребятишки штудируют сочинения графа Толстого.

О, превратности судьбы!

Год 1916

Смерть снова обошла меня стороной. Я ушел на войну простым солдатом, в надежде погибнуть, защищая Отечество. Но судьба смеется надо мной. Я не получил ни единой царапины в этих страшных боях…”

Следующая запись была сделана карандашом, нетвердым, слабым почерком.

“Год 1917

Эти строки я пишу, примостившись в уголке, на сырой палубе, среди сотен таких же как я, обездоленных, больных, измученных беглецов. Мы покидаем Родину и отправляемся в неизвестность.

Сброд, захвативший мое родовое гнездо… Вооруженные, пьяные, они громили все, что попадалось им на пути. Я отказался выдать им ключи от винного погреба и они рассвирепели окончательно.

Удивительное дело — моя жизнь давно сделалась для меня невыносимой, но в этот страшный час я спасал ее. Я бросился бежать от обезумевших троглодитов. Я добежал до ограды, надеясь перебраться через нее, но она была высока и мне решительно не за что было ухватиться. И вдруг я услышал тоненький голосок:

— Дяденька, бежи сюда!

Сперва я не разобрал, откуда идет голос, но спустя мгновение из зарослей ежевики высунулась белокурая, растрепанная головка и девочка лет пяти поманила меня рукой.

— Ползи туда! Там дырка под камнями…

Я бросился в колючие заросли, и точно, обнаружил отверстие, которое прорыли, должно быть, деревенские дети, чтобы лазить в мой сад за яблоками. Но отверстие было мало для меня, а преследователи мои были уже близко. Завидев их, малышка задрожала и скрылась в колючих зарослях.

На мою голову обрушился страшный удар, я упал навзничь, раздалась отвратительная брань и в тот же миг прогремел выстрел. Одно из этих чудовищ выстрелило в меня. Стреляли в грудь, но пуля, выпущенная нетвердой, пьяной рукой, прошла через плечо.

Я подумал, что если меня не убила пуля, то доконает адская боль, Должно быть, я лишился чувств от боли и удара по голове, потому что следующее мое воспоминание — меня волокут по земле, прикручивают что-то к ногам и грязными сапогами сталкивают в пруд со свистом, хохотом и площадной бранью.

Что произошло далее, я вспомнить не могу, как ни пытаюсь. Сумел ли я отцепить камень, или он сорвался сам, будучи привязанным дрожащими, пьяными руками?

Я помню лишь, что вода заливала мой рот и нос, я всплыл на поверхность и сумел выкашлять воду. Отсиделся до темноты в густых зарослях рогоза. Все это время я слышал крики со стороны усадьбы, понимал, что озверевшие варвары крушат сейчас все, что попадается им под руку. Но мне было не жаль ничего. Я молился, чтобы они не обнаружили мое убежище.

Дождавшись темноты, едва живой от боли, я ползком выбрался из усадьбы и добрался до деревни. К счастью, у меня не было врагов среди крестьян и мне помогли спастись. Брат моего бывшего лакея, Порфирия, помог нам встретиться. Я умолил его принести мне из усадьбы кое-какие дорогие моему сердцу вещицы — они хранились в большой шкатулке, в тайнике. Воспользовавшись тем, что троглодиты напились и уснули, он добыл мне шкатулку. Помимо прочего там лежали золотые червонцы, несколько фамильных украшений и тетрадь, в которой я пишу эти строки. И браслет… мой подарок Марфе, который я сорвал с ее руки, перед тем как… Я щедро одарил моих спасителей, оставив себе лишь кое-что на дорогу и на первое время на чужбине. Не имею ни сил, ни желания описывать мои злоключения, скажу лишь, что ценой невероятных лишений мне удалось добраться до Одессы и сесть на пароход в Константинополь.

Боже, помоги всем нам!”

Я перевернула страницу. Следующая запись была сделана перьевой ручкой, чернила были довольно яркими, синими. А почерк стал крупным, твердым, уверенным, без росчерков и завитушек.

“Год 1940

Должно быть, судьба вознаградила меня за мою щедрость. То немногое, что я взял с собой, мне удалось превратить в громадное состояние, которое позволило мне безбедно влачить мою нечеловеческую жизнь.

Удача мне благоволит, я имею все, о чем только может мечтать человек, но нет покоя моей измученной душе.

…Уже в первые годы моего изгнания я начал осознавать, что имею огромное преимущество перед прочими людьми — время. Бесконечно много времени. И все, что мне нужно — это быть терпеливым.

И я работал где мог и как мог, учил языки — в этом Вавилоне, под названием Константинополь с кем только не приходилось водить знакомство. О моей жизни в Константинополе можно сочинить увлекательный роман. (Быть может, настанет день, когда я сделаю это. ) И вот настал миг удачи — на пароход, следующий в Нью-Йорк требовался помощник на кухню.

Так я оказался в Америке.

Я прошел свой крестный путь — чистил обувь, продавал газеты, работал грузчиком в порту. И все это время я мечтал вновь оказаться в театре, я готов был служить кем угодно, лишь бы дышать воздухом сцены.

И снова удача! Мне удалось получить работу подметальщика в одном из театров Нью-Йорка. Не могу передать, как трепетало мое сердце, когда, после стольких мытарств, я вновь оказался в милом моему сердцу месте. Вместе с чернокожими парнями я подметал зрительный зал после представлений, убирал обертки от шоколада, жареной кукурузы и прочий мусор, оставленный зрителями. Я был исполнителен и терпелив.

Я использовал любую возможность, чтобы показать мое рвение и любовь к работе. Вскоре я стал помощником монтировщика, придумал несколько остроумных технических решений. О! Это было несложно! Я прекрасно помнил, как все было устроено в “Вороньем приюте!”

И вот я уже заведую технической службой в театре, имею хорошее жалованье и ношу костюм, сшитый на заказ.

Я начал копить деньги, со временем научился вкладывать. В этой удивительной стране, где поначалу все казалось мне чужим и диким, меня поджидала удача. Все, за что бы я не взялся, приносило мне деньги.

И вот настал день, когда я собрал свою первую свободную труппу и арендовал помещение на Бродвэе.

Мой театр — жалкое подобие Вороньего приюта! — имел успех. Сборы были великолепные. Деньги приумножались с такой скоростью, что подчас становилось страшно.

Я женился, у меня появлялись дети, они взрослели, разъезжались, жены умирали, а я… я жил дальше. Наружность моя не менялась. Я лишь менял документы, выдавая себя за кого-то из собственных детей. С моими деньгами и связями это не представляло затруднений.

Из непонятного мне самому упрямства я сохранял имя, данное мне при крещении. Мне казалось, смени, потеряй я свое имя, я потеряю себя, забуду, кто я есть на самом деле. Моя жизнь и без того слишком нелепа и фантастична. Мое имя — моя точка опоры. И вдавленный шрам на лбу — заживший след от удара прикладом. Каинова печать…

Год 1967.

Я устал. Смертельно, непоправимо устал. Мне перестало быть интересно.

Денег у меня столько, что они уже сами заботятся о себе с небольшой помощью управляющих и юристов. Мне же остается лишь время от времени менять документы и переезжать с места на место.

Жизнь тяготит меня, и я ничего не могу с этим поделать. Психотерапевты прописывают мне лекарства от тоски. Они называют их антидепрессанты, но одно это слово вгоняет меня в депрессию. Снадобья эти лишь притупляют мой разум. Я перестал их принимать, перестал обращаться к психотерапевтам.

Я перестал надеяться на избавленье. За прошедшие годы я неоднократно обращался к людям, называвшими себя экстрасенсами, колдунами, медиумами. Ни один из них не смог увидеть, что я топчу эту землю уже больше сотни лет. Я оставил попытки снять проклятье.

Я объездил все фешенебельные курорты, посетил все мировые достопримечательности, потом стал ездить по самым отдаленным и заброшенным уголкам планеты. Но и это мне наскучило.

Лишь в одно место я не могу поехать — на мою родину. Мне страшно. Чего я боюсь? Смерть не может меня настичь, а если бы и так — я мечтаю о ней, как усталый путник о ночлеге.

Мне кажется, я догадываюсь о природе моего страха — где-то глубоко во мне теплится надежда, что там, где началась моя жизнь, возможно, ждет меня избавительница-смерть. И мне страшно, что этой последней надежде не суждено сбыться. Пока я вдали от родины, я могу эту надежду лелеять и думать, что возможно когда-нибудь…

Я перевернула страницу. О! Вот и шариковая ручка.

“Год 1995

Моя затейница-судьба занесла меня в крохотную деревушку в Пиренеях, где мне посчастливилось оказать помощь одному цыганскому семейству.

Они попали в беду, и вопрос нельзя было решить с помощью денег.

Много лет назад я взял себе за правило помогать людям, если это в моих силах. Я вызволил главу семейства из полиции, воспользовавшись некоторыми своими связями — за много лет я оброс полезными знакомствами по всему свет. Дело против него закрыли.

Цыгане были мне очень благодарны и хотели отблагодарить. Но что можно дать человеку, который ни в чем не нуждается? Тогда они устроили праздник в мою честь. Была приглашена вся деревня, меня усадили на почетное место. В разгар празднества появилась старая цыганка, мать спасенного мною главы семейства, на вид ей было лет за девяносто. Увидев меня, она страшно побледнела, глаза ее остекленели, ужас и отвращение отразились в них. Не сказав ни слова, она взяла меня за руку, вывела из-за стола. Никто не посмел ей возразить, даже глава семейства, ее сын, лишь почтительно склонил голову.

Это была сущая ведьма! Первый человек за сто с лишним лет, кто увидел висящее надо мной проклятье.

Она говорила на старинном цыганском наречии. И хотя за свою бесконечную жизнь я освоил множество языков, но понимал ее с трудом. Я говорил с ней по-испански, а она не столько понимала мою речь, сколько читала мои мысли. А я улавливал знакомые слова, латинские корни, коих множество в цыганских наречиях. Не уверен, что понял все дословно, но общий смысл был мне ясен.

— Ты проклят, сынок. — сказала она, как только мы остались с ней вдвоем. Ты совершил страшное злодейство, и проклятье твое заслуженное.

Я едва сдерживался, чтобы не зарыдать — она была первым человеком, с кем я мог говорить о моем преступлении.

В моей душе робко подняла голову надежда.

— Не проходит дня, чтобы я не сокрушался о содеянном! Раскаяние истерзало мою душу, я готов на что угодно, лишь бы искупить вину. Ты можешь снять проклятье? — взмолился я.

Цыганка медленно качала головой.

— Я не умею такое снимать. Сколько живу на свете, мне не встречалось проклятие на вечную жизнь.

— Неужели для меня нет избавленья?

Цыганка схватила меня за руку своими иссохшими пальцами, напоминающие птичьи когти, закатила глаза, тело ее затряслось мелкой дрожью.

— Вижу… Мертвая покинула склеп… Найди ее.

— Где мне найти ее?

— Там, где убил.

— И что делать, когда я ее найду?

— Мертвая встретится с живой. — бормотала старуха, — Родная кровь… ищи родную кровь той, кого убил.

— Родная кровь? Но это невозможно! У той, кого я убил не было детей…

— Я говорю, что вижу. Я вижу, что показывают. Поезжай домой! Ищи родную кровь! Мертвая встретится с живой…

Я обнял старую цыганку и поспешил было вон, но она снова схватила меня за руку.

— Не сверни шею, сынок. Твоя избавительница еще на свет не родилась. И дом твой разрушен. Но ты не бойся, поезжай домой. Ищи убитую и жди живую.

— А как я ее узнаю… живую?

Старуха глянула на меня блестящими птичьими глазами.

— Узнаешь. Дай ей вещь убитой. Ты знаешь, какую. Она испугается. Тогда будешь знать наверняка.

Год 2005. Россия, усадьба “Вороний приют”

Я дома. Путешествие мое длиною в двести лет должно завершиться здесь, или я окончательно распрощаюсь с надеждой на покой и буду мучаться вплоть до Страшного Суда. Предсказания цыганки продолжают сбываться. Но боже мой, сколько еще прольется крови по моей вине!

Теперь, когда мои руки вновь повинуются мне, я должен рассказать о том, что со мной произошло.

Я нашел ее, мою избавительницу. Нашел там, где в первый раз осознал страшную силу Марфиного проклятья.

Я не имею ни сил, ни слов, чтобы описать бурю чувств, разразившуюся во мне, когда я оказался вновь в моем милом “Вороньем приюте”.

Не в силах видеть чудовищную разруху и запустение, я в тоске побрел к тому самому пруду, в который меня швырнули мои незадачливые убийцы. По берегу гуляла старая женщина, за ее юбку цеплялась девочка лет пяти. Я заглянул в лицо девочке и похолодел. Она как две капли воды была похожа на ту крошку, что пыталась мне помочь в далеком 1917 году.

А старуха, увидев меня, побледнела до синевы, слабо вскрикнула и повалилась на землю. Я не растерялся, подхватил ее на руки и как можно ласковее попросил ребенка отвести меня к ним домой.

И девочка привела меня в дом, в котором я узнал бывший флигель моей усадьбы! Тот самый, что я продал моему бывшему крепостному.

А в доме… я едва не лишился чувств, увидев молодую женщину с лицом Марфы. Я застыл, как громом пораженный, не в силах отвести от нее глаз, а старуха между тем пришла в сознание, стала вырываться из моих рук и кричать, чтобы я шел обратно в пруд. Я понял — это та самая девочка, что пыталась меня спасти. А ее правнучка, Тина, смотрела на меня огромными, темно-ореховыми глазами. Марфиными глазами. Вот она, моя избавительница. Я узнал ее в первый миг.

В сложившихся печальных обстоятельствах мои откровения были бы совершенно неуместны, но меня охватила радостная лихорадка. Я понимал, что каким-то чудесным, непостижимым образом Марфа Сапожникова воскресла в этих женщинах. Я был не в состоянии держать себя в руках.

Видя, что мое присутствие усугубляет тяжесть состояния старой женщины, я поспешил скрыться, но уйти прочь от этого дома было выше моих сил. Я бродил вокруг и обдумывал план действий. Но голова моя шла кругом и я был не способен мыслить разумно.

Все, что я мог придумать — это дождаться благоприятного момента и поговорить с этими женщинами.

Когда скорая забирала полумертвую старуху, я сумел расслышать фамилию этого семейства — Блаженные. Это не охладило моего пыла — фамилии меняются, кровь остается.

Когда старушку увезли в больницу и в доме остались только молодая женщина и девочка, я совершил отчаянную глупость. Я попытался рассказать обо всем той молодой женщине. Тина, моя избавительница еще слишком мала, чтобы понять.

Разумеется, я был непонят и изгнан. Лучшее, что я мог бы сделать, это удалиться и ждать, как велела мне цыганка. Но в меня словно бес вселился. Я хотел получить свое здесь и сейчас. И получил.

Когда пожилая женщина, бабушка, вернулась с дурной вестью, молодая семья стала собираться в дорогу. Из своего укрытия я видел, как они переносят вещи в машину. Они уедут! Я снова потеряю ее!

Теперь, или никогда!

Я обезумел. Я решил броситься под их машину. Может быть так я получу избавление? А если я не найду смерть под колесами, то им придется хотя бы выслушать меня.

Я помню удар чудовищной силы, помню как меня отбросило в сторону, об дерево, о землю… адская боль… темнота.

…А потом я увидел себя в склепе, где полуразложившийся труп Марфы открывает глаза и говорит: “ Тебе снова повезло, чудовище! Она осталась жива…”

Было холодно. Невыносимо холодно. Так холодно мне не было даже на дне пруда. А потом… где-то позади моей головы что-то лязгнуло, меня куда-то потащили, и под закрытыми веками я увидел свет. Неимоверным усилием я разлепил веки, и в глаза мне ударил немилосердный свет огромных ламп. Меня окружали белые кафельные стены. Надо мной возникло лицо до половины скрытое белой медицинской маской.

Я попытался что-то сказать, но язык не слушался и пошевелиться я не мог.

Но я видел, как изменились глаза доктора. Он сдернул маску и крикнул:

— Он живой! Каталку быстро, реанимацию готовьте!

И снова наступила темнота. Когда я вновь открыл глаза, то уже лежал в больничной палате. Смутно знакомая немолодая женщина в белом халате возилась с капельницей. Увидев, что я очнулся, она всплеснула руками, выбежала и вскоре вернулась вместе с доктором.

Это был совсем молодой человек. Он осмотрел меня, рассказал, что я везучий, что еще немного и меня бы вскрыли. В моем теле почти не осталось целых костей. Позвоночник тоже был сломан, я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Мое тело стало моей тюрьмой, как пророчила Марфа.

Через некоторое время состоялся консилиум. На нем присутствовал тот самый доктор, который обнаружил у меня признаки жизни. Мой случай был сложный и интересный, медики долго обсуждали мое состояние и виды на будущее. Их прогноз был неутешителен: они считали, что я остаток жизни буду прикован к инвалидному креслу. Остаток жизни! Кажется, у меня была истерика. Я умолял их усыпить меня, разрезать на куски и уничтожить.

Возле меня сделали круглосуточный пост — видимо, опасаясь что я найду способ свести счеты с жизнью. Наивные люди! Уверен, мое дьявольское везение сыграло бы со мной очередную дикую каверзу и я остался бы жить несмотря ни на что.

Мой помощник, тот, что занимался делами усадьбы, продолжал делать свою работу. Я дал ему карт-бланш и открытый бюджет. Мне все равно, сколько денег на это потребуется, но усадьба должна быть моей. Просите, умоляйте, — говорил я, — давайте взятки, запугивайте, но усадьба должна перейти в мою собственность. Пусть на это уйдут все деньги, что у меня есть. Мне больше не на что их тратить, незачем беречь. И, как всегда, деньги решили все. В тот самый день, когда врачи объявили мне приговор, мой помощник сообщил, что усадьба снова принадлежит мне.

Я восстановлю ее.

Я найду то, что должен найти. И буду ждать ее, избавительницу.

С этого дня у меня появилась навязчивая идея — восстановить мое тело. Но медицинские светила не оставляли мне ни малейшего шанса.

На мое счастье, а может и несчастье, юный доктор, тот, что едва меня не вскрыл, не забывал обо мне.

Бедный юноша! Когда я узнал его историю, мое уважение к нему удвоилось.

Эту историю рассказала мне Наталья Павловна. Она работает медсестрой в больнице, очень милая и заботливая женщина. Я вспомнил ее. Она приходила в тот самый дом, где жили Елена и Серафима Андреевна и моя спасительница, чьей убийцей я чуть было не сделался.

Так вот… доктор, Вадим Алексеевич.

Он потерял юную жену при трагических обстоятельствах. Теперь бедняжка лежит в нашей больнице, жизнь ее поддерживают приборы. И несчастный мальчик не может решиться дать свое согласие на то, чтобы отключить ее.

Какая страшная судьба! Я восхищен мужеством молодого доктора, который находит в себе силы спасать жизни других людей.

Он приходил ко мне, мы беседовали. Он рассказывал мне новости. Его восхищали мои стойкость и жизнелюбие. Он поддерживал меня, читал мне истории о людях, которым удалось восстановиться в ситуациях, сходных с моей.

Я понемногу начал оживать. Пальцы левой руки. Потом правой. Когда я смог пошевелить большим пальцем правой ноги, я плакал, как не плакал с детства. С этого дня мое выздоровление пошло быстрее.

Настал момент, когда я смог нацарапать свое имя карандашом на бумаге.

Совсем скоро я смог самостоятельно сидеть. Руки мои окрепли и я уже могу перемещаться по больнице на коляске.

Вадим Алексеевич продолжает посвящать мне все свое время. Мы с ним подружились, у нас много общих интересов. И мне кажется, со мной он может ненадолго забыть о своей беде.

Год 2006

Прошло несколько месяцев. Я уже могу немного перемещаться на костылях. Моя цель все ближе, спасибо Вадиму Алексеевичу. Восстановительные работы в усадьбе идут полным ходом, уже отстроено главное здание. Пока что к нему пришлось пристроить лифт, но скоро нужда в нем отпадет — я буду подниматься по лестнице своими ногами.

Однажды поздно вечером Вадим вошел ко мне в палату.

Он был расстроен и потерян. Разумеется, я спросил его, что случилось.

Он рассказал, что главный врач больницы больше не может позволить ему держать в больнице жену. И бедный мальчик должен либо перевезти ее в другую больницу, либо отключить. Проблема казалась ему неразрешимой.

Но для меня это была не проблема, а задачка о трех яблоках.

Поток его благодарности я решительно пресек. Мое правило — помогать людям, если это в моих силах.

Это малая доля того, что я могу для него сделать в благодарность за то, что он сделал для меня.

Год 2007.

Я нашел ее. Марфу. То, что от нее осталось. Теперь ее останки в надежном месте. Остается отыскать Тину и ждать, пока она вырастет. Терпеливо ждать подходящего момента.”

Я оторвалась от дневника. Что я читаю? Сказки Гофмана или бред сумасшедшего? “Не смейте впутывать Тину!” Мамочка моя…

Он следил за мной с тех пор, как я была ребенком… Какой ужас! Какая гадость!

“Год 2016

Он надеется её воскресить. Безумец! Больше десяти лет она, как спящая царевна, лежит в хрустальном гробу. Я совершил роковую ошибку. Я не должен был вмешиваться в дела Провидения. У каждого своя судьба. Своя жизнь и своя смерть. Бедный мальчик не хочет смириться с неизбежным. Он сходит с ума у меня на глазах. И пропасть между разумом и безумием ширится с каждым днем. Кто присмотрит за этим несчастным, когда меня не станет?

Я умоляю его отключить Ольгу и обратиться за помощью.

Я прошу его быть милосердным, твержу, что душа его любимой заперта в мертвом теле словно в тюрьме. Все напрасно. Он не может решиться.

Год 2021

Я нашел Тину. Дал ей браслет. Все подтвердилось. Боже милосердный, помоги нам всем!”

Глава 23. Конец и начало.

Я захлопнула дневник.

Куда я попала? В сумасшедший дом?

Этот дневник — мистификация, его автор — авантюрист или псих, а я — доверчивая дура.

“— Прыгай в машину, Кристина Блаженная, и рви отсюда когти! — орал Голос, — Хватит играть в детектива.

— Но я ничего не понимаю! Почему Каргопольского заклинило на нашей семье? Что случилось с бабушкой?

— Каргопольский — псих и убийца, вот и весь ответ! Беги, пока он не появился! Когда окажешься в безопасности, решишь как лучше поступить. Беги, если не хочешь разделить Ликину судьбу!”

Я сунула дневник и письмо в железную коробку и выбежала из дома, не выключив свет, не заперев дверь. Коробку я крепко прижимала к груди. Эти бумаги понадобятся, когда я обращусь в полицию. В Воронин! К Мишкиному отцу! Но сначала — к Анне Львовне, пусть она всех предупредит, что Каргопольский опасен! Я почти домчалась до ворот…

— Тинушка…

— Наталья Павловна!

— Тинушка, помоги… — простонала Наталья Павловна, цепляясь за забор, словно ноги ее не держали.

— Что случилось? Вам плохо?

— Борис Павлович… — она тяжело переводила дух, держась за сердце.

— Что? Что?

— Убил… Вадима Алексеевича… я видела.

Земля зашаталась у меня под ногами.

— Как? Где он?

— Убежал… А Вадик там остался лежать… у себя.

— Он… жив?

— Не знаю… пойдем, пожалуйста…

Больничный флигель в двух шагах от ворот. Если Вадим жив, я еще могу успеть. А Каргопольский? Убежал, или затаился? Если что, отобьюсь коробкой.

— Вызывайте полицию! — крикнула я Наталье Павловне.

Окна в больничном флигеле не светились. Я нашарила в кармане телефон. Неловко, одной рукой, другой крепко прижимая к себе коробку, я включила фонарик. Страшно, господи, как же страшно! Я шагнула в приемную и быстро закрутила фонариком вокруг себя. Никого.

Сначала первый этаж… Я подергала ручки дверей, все оказались заперты. Нетвердыми шагами я двинулась в сторону вивария.

Дверь приоткрыта, из-за нее сочится свет. На всякий случай не выключая фонарика, я вошла. Комната с жутким названием заставлена стеллажами, на них коробки. В противоположной стене комнаты чуть приоткрыта дверь в смежное помещение. За ней лестница вниз.

“ — Что ты делаешь, дура? Куда лезешь? Беги отсюда! Позови подмогу!” — дурниной вопил Голос.

“ — А Вадим? Вдруг ему еще можно помочь? — оправдывалась я, спускаясь по ступенькам. — подмогу Наталья Павловна уже…

Я вошла в просторное помещение, оборудованное под больничную палату.

Посредине комнаты, на высокой кровати, в окружении приборов лежит женщина в белой рубашке до пят. Ее темные волосы красиво разложены вокруг бледного лица, изящно сползают на грудь.

Та самая женщина, что явилась передо мной на сцене в первый день, та, что отразилась в пруду за моим плечом. Ольга.

Позади меня послышался шорох. Я резко обернулась. Передо мной стоял Вадим, живой и невредимый.

Я попятилась от него, словно щитом, прикрываясь железной коробкой.

Он снял со стены трубку, нажал кнопку на стене.

— Наталья Павловна спускайтесь. — сказал он в трубку, не спуская с меня взгляда.

— Вадим… зачем это все? — беспомощно спросила я.

— Я же просил тебя. По-хорошему просил. — ответил он. — Ты отказалась. А что тебе стоило хотя бы попытаться?

Король Пентаклей. Тот, кого любила Лика. А вот и обстоятельство, которое мешает быть вместе. Особая связь. Лежит подключенная к приборам, ни жива и ни мертва. Жизнь об руку со смертью. Какая же я дура!

— Лика… — прошептала я, — Лика… Она это видела?

Доктор досадливо прищелкнул языком.

— Кто ее просил? Не лезла бы не в свое дело, была бы сейчас живехонька. Подслушивала, подглядывала, отношения выяснять пыталась… Ну и… пришлось принять меры.

— Ты… убил ее?

Он поморщился.

— В мои планы это не входило. Она была очаровательна. Я хотел ее просто усыпить. Ее нашли бы живой, отвезли в больницу. Там констатировали бы смерть. Ее мозг бы мне пригодился. Можно было бы попытаться пересадить его Ольге… Наталья Павловна, дверь прикройте, пожалуйста.

Наталья Павловна захлопнула обитую сталью дверь, повернула ключ.

— Она нашла дневник, Вадим Алексеевич. Он в коробке. — сказала она, передавая ключ хозяину.

— Я понял. — он требовательно протянул руку и мне ничего не оставалось, как отдать ему коробку. Он положил ее на белый одноногий табурет.

— Я изучу его внимательнейшим образом. Может найду в нем что-то полезное. В любом случае, его не увидит больше никто. Так же, как и его автора. — усмехнулся он.

— А Борис Павлович что тебе сделал?

— Сначала он был мне полезен. Предложил перевести Ольгу в усадьбу, помог обустроить эту палату. Но я чувствовал, что это не будет длиться вечно и оказался прав. Пару дней назад Каргопольский потребовал отключить Ольгу. Он называл это “отпустить”. Какой цинизм!

Угрожал мне. Говорил, что прекратит финансирование и закроет мою лабораторию в усадьбе.

— Ты его тоже…

— Уничтожить чудо Господне? За кого ты меня принимаешь! Бессмертная подопытная крыса — мечта любого ученого. Он будет жить в моей лаборатории и служить науке.

Он коротко и сухо рассмеялся собственной шутке. Наталья Павловна подобострастно улыбнулась. Она не сидела сложа руки во время нашего разговора — достала из шкафа стальную коробку, извлекла из нее ампулу и наполнила шприц. Теперь она стояла возле своего хозяина, держа шприц вверх иглой.

Меня передернуло от отвращения. Мне очень хотелось сказать Вадиму, что он чудовище, что его место в психушке, но толку с этого не будет. Я понимала, с ними двумя мне не справиться. И еще этот шприц… Но выиграть хоть немного времени я должна попытаться. Справа в углу я заметила узкую дверь. Вот бы мне до нее добраться…

— Меня ты тоже убьешь?

— Что значит “тоже!” Я никого не убивал. Каргопольский жив. Лика — несчастный случай. А ты…

Он сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отпрянула, наткнулась на кровать, где лежала Ольга. Еще один шаг ко мне.

Отступать было уже некуда и я застыла, как суслик в свете фар. Вадим провел пальцем по моей щеке, коснулся подбородка.

— Не бойся. Я тебя не трону. Ты больше не представляешь для меня угрозы.

— Угрозы?

— А ты как думала. Я ведь знал о планах Каргопольского. Я давно следил за ним. Я стал его помощником. Компаньоном. Сиделкой. Я стал его тенью. Я следовал за ним повсюду. Подслушивал. Подглядывал. И однажды я услышал нечто. Он попросил отвезти его в скромный деревенский дом.

— К моей бабушке.

— Разумеется я подслушивал. И услышал нечто такое, чему невозможно поверить. Проклятья… Бабушкины сказки. Сначала я думал, что оба они повредились рассудком. А потом задумался. Что такое проклятье с точки зрения психики? Приказ. Установка. Команда. По сути, то же самое, что гипноз.

Его прокляли — значит дали определенную установку.

Но любая установка может быть отменена. Таким же сильным гипнотизером. Если ты — потомок Марфы Сапожниковой, которая сумела дать такую мощную установку, то весьма вероятно, что ты унаследовала ее способности. И это значит, ты сможешь эту установку отменить. Помочь старику с эвтаназией по доброте душевной.

— И он умрет… — догадалась я, — И перестанет давать тебе деньги.

Вадим брезгливо скривил рот.

— Ты меркантильная. Думаешь, все это ради денег? Они нужны мне только для того, чтобы поддерживать жизнь Ольги. А я тем временем найду способ вывести ее из запредельной комы.

— Уверена, что найдете! — подала голос Наталья Павловна.

— А вы… — обратилась я к ней, — помогаете ему за деньги? Или вам это нравится?

— А ты мне не хами. У меня тут такое лекарство… на Серафиме, кстати, проверено. Хорошее лекарство. Вадим Алексеевич разработал! — она с гордостью взглянула на хозяина, — Вызывает кошмары такие, что сердце может не выдержать. Сейчас Вадим Алексеевич как раз над дозировкой работает.

— Вы… Бабушка… За что вы ее?

— Серафима увела у меня того, кого я любила. Деда твоего.

— жестко сказала Наталья Павловна. От ее обычной томности не осталось и следа.

Я опустилась на пол, закрыв лицо руками.

— Наталья Павловна, зачем вы так, — пожурил Вадим, — напугали девочку. А ведь она — тоже чудо Господне. Ее мозг — настоящее сокровище. Посмотри на меня, Тина… — сказал он ласково. Я замотала головой.

— Посмотри на меня.

Я подняла голову. Сжала зубы, чтобы подбородок не дрожал. Вадим опустился возле меня на колени, заглянул в глаза.

— Не плачь. Тебе нечего бояться. Нас с тобой ждет столько интересного.

Ты станешь моим медиумом.

— Что?

— Поможешь мне общаться с Ольгой. Может тебе удастся упросить ее вернуться ко мне.

Я лихорадочно соображала. Допустим, я для вида соглашусь. Ну ведь и он же не идиот! Он не отпустит меня пастись на травке. Он запрет меня или как-нибудь обездвижит. И я стану подопытной крысой в его лаборатории.

— Я не медиум…— лепетала я, — У меня нет таких способностей.

— Есть. Просто они недостаточно проявлены. Но это не страшно. Мы их немного простимулируем. Есть прекрасные препараты…

— Нет. Нет! Я не хочу! — я попыталась вскочить, но он крепко схватил меня за руку. Другую руку он протянул к Наталье Павловне и она молча вложила шприц в его ладонь.

— Давай по-хорошему. Это вещество вызывает страшные кошмары. Думаю, тебе хватит пары сеансов, чтобы согласиться сотрудничать.

— Не надо. — прошептала я. — Я согласна.

— Вот и умница. Вставай-ка… — он помог мне встать, точнее поднял меня, как тряпичную куклу на ватных ногах.

— Наталья Павловна, возьмите. — он протянул ей шприц, — постойте пока рядом.

Ассистентка застыла, как часовой, держа шприц наготове.

— Присядь, Тина… Сейчас уберу коробку.

Я опередила его на долю секунды. Он не ждал от меня такой прыти, я заставила его думать, что страх парализовал меня до бесчувствия. Я схватила коробку и со всей силы врезала ему по лбу. Вадим упал, схватившись за лицо. Я разбила ему очки — на то был и расчет. Другой удар коробкой получила Наталья Павловна — все-таки пожилая женщина, сноровка уже не та. Она даже не успела прицелиться иглой, как упала рядом с Вадимом. А я скакнула в угол и рванула узкую дверь, которую успела заприметить. Если она закрыта — мне конец. Она открыта! Стальная, тяжеленная…

Я грохнула дверью так, что вздрогнул флигель. Заперла вертушку на два оборота. Включила фонарик и вскрикнула от страха. В небольшой комнате стояло инвалидное кресло. А в кресле сидел Борис Павлович. Он был пристегнут широкими ремнями, голова свесилась на грудь. Я дотронулась до руки — теплая. Спит. Его чем-то обкололи эти психи!

Я осветила фонариком комнатушку. Коробки, стеллажи, глухие стены.

Я в ловушке. За дверью послышались стоны и возня. Я прислушалась.

— Наталья Павловна, ключи…

— Глаза целы, Вадим?

— Нормально все, дайте ключи от подсобки!

— Они там, в ящике… встать не могу… Колено!

Все кончено. Они сейчас откроют дверь и…

В глубине комнаты вспыхнула светлая точка. Я протерла глаза. Точка увеличилась в размере и переместилась немного ко мне. Это бабочка! Откуда бы ей здесь взяться? И почему она светится? Разве бывают такие большие, белые, светящиеся бабочки, которые могут пролететь сквозь каменную стену? Подожди, не улетай...

Комната как-то внезапно кончилась. Я не понимала, где нахожусь, кругом меня была темнота, и только сияющее пятнышко в нескольких шагах от меня указывало мне дорогу. Я не могу сказать, сколько я прошла, прежде чем споткнуться в темноте и падая, ухватиться за холодные ступеньки неразличимой во тьме лестницы. Бабочка исчезла. Я полезла наверх. Каменные ступеньки сменились деревянными, откуда-то сверху доносилась музыка, крики и топот. Задрав голову, я различила тонкие полосы света сквозь дощатый пол. Голова моя уперлась во что-то твердое и холодное. Я нащупала железное кольцо люка.

Какое счастье! Люди! Куда же я попала? Это подвал под театром? А на сцене — репетиция? С ума они там посходили, в театре траур! Я поднажала и откинула деревянную крышку люка.

На голову мне капнуло что-то горячее, а в глаза ударил свет. Не такой яркий, как бывает на сцене. Несколько огромных люстр со свечами висели надо мной. Люди в костюмах танцевали вокруг моей головы, торчащей из люка. Я спряталась на всякий случай, и тут же высунулась снова, но совсем чуть-чуть, чтобы не получить по лбу чьей-нибудь ногой. Что у нас там за кулисами? А за кулисами стоит какая-то тетка в сарафане а-ля рюсс, делает мне страшные глаза и машет руками. Что за ерунда! Почему я должна тут сидеть? У меня, между прочим, два психа на хвосте, мне в полицию надо!

Я выкарабкалась на сцену. Артисты растерялись, задвигались кто в лес, кто по дрова. Из зала раздался оглушительный хохот. Я обернулась и чуть не свалилась в люк от неожиданности. В зале сидели граждане в мундирах, дамы сверкали бриллиантами, глубокими декольте и высоченными прическами.

Пока я соображала, что бы это все значило, чья-то крепкая рука схватила меня за шиворот и потащила за кулисы. Публика захохотала громче.

— Вы что! Вы кто? Что вы…

— Совсем сдурела? На конюшню захотела? Благодари бога, что господа смеются.

Я вывернулась, встряхнулась. Передо мной стояла та самая тетка, что подавала мне знаки.

— Позвоните в полицию! — зашептала я, решив не обращать внимания на хамство, — Там Бориса Палыча в подвале к креслу привязали! Доктор и Наталья Павловна… Они его убьют!

— Типун тебе на язык! — Тетка перекрестилась, — Чего мелешь, полоумная? Барин в зале сидит!

— Какой еще барин? — растерялась я.

— Борис Палыч, вот какой. Угорела ты, что ль? А вот всыпет тебе барин хорошенько, сразу вспомнишь какой!

— Подождите, подождите… В зале?

— А где ему по-твоему быть? В хлеву?

Тетка, обрадовавшись своей шутке, заколыхала круглым животом.

— Глянь, вон, в дырочку. Вон-он он сидит. Не сердитый, вроде.

Она уступила мне место возле прорехи в занавесе и я, приглядевшись к странной публике, увидела в первом ряду Бориса Павловича Каргопольского, одетого в странноватую темно-зеленую штуковину с огромным воротником и двумя рядами блестящих пуговиц.

— Это что? Это как? Вы меня разыграли? А Лика? Она жива?

— Что еще за Лика? Не знаю таких. Сама-то чьих будешь? Не знаю тебя… Чья девка?

— Слушайте, хватит уже! — вскипела я.

— Ладно, ладно… Не хошь, не говори, раз такая гордая. Тебя звать-то как? — Тина.

— Чего за прозванье такое?

Я возвела глаза к потолку.

— Кристина. Кристина Блаженная.

— Ах, вона че… Блаженная! — обрадовалась тетка, — То-то я гляжу… А ты значит… Христина значит… Из немок? Аль из полячек? Никифор! — прошипела она куда-то вглубь кулис.

Словно из ниоткуда возник рыжий мужчина с растрепанной бородой, облаченный в грязнющую холщовую рубаху, подпоясанную веревкой и такие же портки с обтрепанными штанинами. Из-под штанин выглядывали черные от грязи, босые ноги. Мужчина был заспан, помят и недоволен.

— Чего тебе?

Тетка, увидев его, ахнула и всплеснула руками:

— Рожа твоя бесстыжая! Сколько раз говорено — не лезь в подлом платье к барину на глаза! Пошто ливрею бросил?

Никифор конфузливо поскреб всклокоченную голову.

— Давит всюду.

— Давит! Счас я тебе надавлю! Пошел переодеваться! Стой, погоди. Тут девка какая-то дикая бродит, на сцену лезет. — она цапнула меня за плечо и вытолкнула чуть вперед, я даже пискнуть не успела, — С господами приехала. Заблудилась. Сведи к приживалкам покамест.

Никифор равнодушно глянул на меня.

— Что еще за девка?

— Пес ее знает. Говорит, Христиной зовут. Из полячек.

Тетка наклонилась к Никифору, и, чуть понизив голос, добавила:

— Гляди, чтоб не обидел кто. Блаженная она. Умом скорбная. Таких грех обижать.

***

Конец первой части приключений Кристины Блаженной. Книга вторая в процессе…