Блажен муж...

Эпиграф

Псалом 1. Псалом Давида

Блажен муж, который не пошел на совет нечестивых, и на путь грешных не вступил, и не сидел в сборище губителей;

Но в законе Господнем воля его, и закону Его будет поучаться он день и ночь.

И будет он словно древо, насажденное у источников вод, что принесет плод свой во время свое; и листва его не опадет, и во всем, что творит, преуспеет.

Не так будет с нечестивыми, не так! Но они, как прах, взметаемый ветром с лица земли.

Посему не воскреснут нечестивые на суд, и грешники – в совет праведных.

Ибо ведом Господу путь праведных, а путь нечестивых погибнет.

Глава 1. Интервью

«Город Малков был неприбранным и неухоженным, словно великовозрастный сирота, который и сам еще не может о себе позаботиться, и о родительской заботе не имеет понятия. Уже несколько десятков лет у власти в городе стояли не хозяева, а временщики, которые только говорили, обещали, планировали и – ничего не делали для его развития. А еще воровали. Воровали. Воровали…

Впрочем, несмотря на свой не особенно привлекательный внешний вид, Малков обладал несколькими сокровищами, которым не грех было и позавидовать. Чтобы на них посмотреть, многие гости из других городов соглашались терпеть и грязные улицы, и весьма ограниченную туристическую инфраструктуру. Главным сокровищем был, конечно, древний кремль, простоявший на высоком холме при пересечении двух рек уже девять столетий с хвостиком. Его белокаменные палаты, громадный кафедральный собор в стиле нарышкинского барокко, устремленная в небо стрела четырёхъярусной колокольни… В кремле располагался краеведческий музей с весьма богатой экспозицией. Были в Малкове и другие удивительные места, среди которых несколько особняком стоял местный кукольный театр, к походу в который заботливые родители готовились заранее, покупая своим чадам билеты почти за месяц. А еще с лихих девяностых здесь ставили удивительные, подчас просто уникальные спектакли для взрослых зрителей. Какие-то из них стали легендами, какие-то по 10 и более лет не сходили со цены. А, например, спектакль по знаменитому роману Федора Достоевского «Раскольников» был номинирован на театральную премию «Золотая маска» аж в пяти номинациях!»

«– Так кто же убил?

Порфирий Петрович усмехается и переспрашивает:

– Как кто убил?

Но человек резко отворачивает голову, словно устраняется, прячась за высокой спинкой дивана и своими длинными волосами. Только руки его и тонкие нити в них говорят, указывают на куклу, беззащитно замершую на диване. И Порфирий Петрович со вздохом усаживается рядом с ней.

– Как кто убил? – повторяет он. – Вы и убили, Родион Романович.

Человек и кукла одновременно поворачивают к нему лица и робко пытаются отпереться.

– Нет. Это не я. Я никого не убивал!

– Вы, вы, Родион Романович, – вкрадчиво, почти ласково настаивает Порфирий, обращаясь к кукле, а потом проводит ладонью вверх по тонким нитям марионетки, поднимает голову и добавляет, глядя в глаза человеку. – Больше некому.

Кукольный Раскольников не может без человека, который вдыхает в него жизнь. Человек играет и без куклы. Но один ли он на сцене, или они оба, страдание героя ощущается одинаково остро. Страдание хорошего человека, который убедил, заставил себя совершить преступление. И не смог с этим жить дальше.

Но самое тяжелое, что пьеса обрывается на публичном признании своей вины, предательстве себя, как говорит герой. Потому что в этот момент у него в душе лишь гордое отчаяние. Нет там ни веры, ни любви. Разве что слабая, по-петербуржски чахоточная надежда на то, что они когда-нибудь там поселятся. Это обещает в своем гениальном романе Федор Михайлович. А еще – в последние минуты обращенная в зал улыбка главного героя, первая настоящая улыбка за весь спектакль».

Юля поставила точку, сохранила текст и глубоко мучительно вздохнула. Она уже несколько раз перечитывала и правила текст, перечитывала и правила снова, понимая, что дело не в том, что написанное было плохо, а в том, что писать хотелось не о городе, не о театре и даже не о спектакле. Писать хотелось о конкретном человеке. О том, каким он был вчера на сцене: страдающим, слабым, добрым, несчастным… О том, как ему удалось пропустить весь этот сложный материал через себя и отдать зрителям. Хотелось увидеть за этим изломанным героем Достоевского человека, которому удалось на целых два часа перевоплотиться в него. Хотелось снова увидеть его глаза, волосы, руки, услышать его голос. Хотелось поговорить с ним… Или, раз это невозможно, хотелось видеть его фотографии. Много фотографий! Разных! Разных лет, разных образов. Потому что он был РАЗНЫМ, подчас неузнаваемым, не похожим на себя и вместе с тем удивительно цельным. Она знала, чувствовала это, не в силах объяснить, откуда взялось ее знание. Фото, которые удалось отыскать, завораживали. Но их было слишком мало. Да, для Малкова он был достаточно известным, даже знаменитым актером, в свои тридцать с хвостиком – почетным деятелем культуры. Но Интернет с неиссякаемой щедростью соглашался поставлять лишь киноартистов, так что его фотографии удалось раздобыть лишь на сайте театра да на страничке в соцсети. Юля просмотрела их все, что-то сохранила для себя, снова и снова пролистывала, заглядывая в удивительные серо-зеленые глаза и – не могла справиться с собой. Ей просто необходима была информация об этом человеке. Ей нужен был он сам. Но добыть ни то, ни другого не представлялось возможным. И это было невыносимо.

Впрочем, способ существовал и был удивительно прост в своей наглости…

Юля пыталась понять саму себя, понять и остановить то, что с ней происходило. Нет, ну в самом деле, нельзя же назвать это любовью! Ну как можно полюбить актера, увидев его в спектакле? Да, тысячи женщин, миллионы переживали подобное, но ситуация все равно оставалась глупой и тупиковой. Допустить, чтобы высокое чувство катарсиса выродилось в одержимость поклонницы, которая бегает за живым человеком и мешает ему жить только потому, что он хорошо делает свою работу. Нет, об этом стыдно даже думать.

И тем не менее, должен же был существовать какой-то выход из этого замкнутого круга!

***

Понедельник прошел в сплошных душевных терзаниях и, в конце концов проиграв битву собственной, как она ее определила, жажде приключений, Юлия ближе к вечеру позвонила Татьяне, администратору Малковского театра кукол. Ее номер она узнала в прошлом году, осенью, когда классная младшего сына попросила ее организовать поход их класса в кукольный театр на нашумевшую премьеру. Спектакль был по «Маленьким трагедиям» Пушкина, входившим в школьную программу.

Если сказать честно, то уже тогда, осенью, душевное состояние Юлии после спектакля было похоже на то, что она испытывала сейчас. Словно все переворачивается внутри, и надо немедленно куда-то бежать, что-то делать и кого-то спасать. Вот только тогда эта сладкая тоска была куда более легкой и размытой… Зато теперь она сжимала ей сердце так, что невозможно было дышать и слезы стояли у горла.

Во вторник утром она постаралась как можно быстрее сделать на работе все неотложные дела и к двум часам дня была готова отправиться в театр. Это время назвала ей Татьяна, и Юлия гнала мысль о том, что на самом деле назначил его тот самый человек, о котором она неотступно думала все последние дни. И еще, как ни крути, получалось, что она заманила его в ловушку. Он, занятой человек, специально нашел время для деловой встречи, а она на самом деле…Нет, она, конечно, не собиралась в первые же минуты падать в его объятия со стоном: «Евгений, возьмите меня немедленно прямо здесь!» Хотя…

Нет, конечно, нет. Она взрослая женщина, мать двоих детей, и вполне способна держать себя в руках. Она просто хотела с ним поговорить, посидеть рядом, посмотреть на него вблизи, послушать голос. В этом ведь нет никакого преступления?.. И, возможно, удастся даже осмысленно побеседовать. Это будет трудно. Но она – справится. В конце концов, он ждет журналистку, а она и есть журналистка, с серьезным стажем и большим опытом.

***

Юлия прибежала к театру на пятнадцать минут раньше назначенного времени и остановилась на крыльце, мучительно стараясь упорядочить мысли и успокоить слишком сильно стучавшее сердце. Ровно в 14.00 она потянула на себя высокую и тяжелую дверь и вошла в прохладное фойе театра.

Администратор Татьяна, миловидная светловолосая девушка в очаровательном платье в мелкий цветочек, проводила Юлию в небольшое уютное помещение с огромным светлым диваном вдоль одной стены и с несколькими небольшими столиками вдоль другой.

– Это наш специальный зал для гостей, – сказала она. – Располагайтесь, Евгений Васильевич сейчас подойдет.

И действительно, едва она успела выйти, как дверь снова открылась, пропуская внутрь молодого светловолосого мужчину. Он был невысокого роста, крепкий, поджарый и гибкий, одетый в джинсы и легкую толстовку, красную с кремовыми рукавами. Длинные, до плеч, волосы он собрал на затылке в хвост. Это был, без сомнения, актер Евгений Курочкин, и одновременно, это был человек, совершенно не похожий на героя Достоевского, которого она видела на сцене. Он был совсем, просто слишком обычным, только серо-зеленые глаза словно горели изнутри, разглядывая незнакомую женщину внимательно, даже немного дерзко.

Впрочем, манеры его были безупречны. Он предложил даме сесть, устроился напротив, дождался, пока она дрожащими руками достанет и приготовит диктофон, и доброжелательно спросил, из какого она издания и какова будет тема интервью.

– Я фрилансер, – набрав в легкие побольше воздуха, пошла ва-банк Юлия, – и я хотела бы написать о вас книгу.

– Книгу? – переспросил Курочкин удивлённо и откинулся на спинку дивана, словно специально увеличивая расстояние между ними. – Я еще ничего для этого не сделал.

Юлия кивнула. Оказавшись в привычной ситуации беседы с диктофоном в руках, она стремительно успокаивалась.

– Ваши главные достижения, несомненно, впереди. Но и сегодня найдется немало людей, которым интересно знать кто вы, откуда, и какой вы?

– Если кому-то вдруг будет интересно, эти сведения есть даже на сайте нашего театра, – небрежно бросил Курочкин, ни на миг не спуская внимательных глаз с собеседницы.

– Вы имеете в виду дату и место рождения, а также название театрального вуза, который вы закончили? Этого слишком мало даже для краткой биографии. И там ни слова нет о том, какой вы. Если вас смущает размах моего замысла, я готова рассмотреть ваше предложение.

Курочкин чуть усмехнулся одними губами. «Упрямая и настырная. Журналистка!» Он не раз уже встречался с представителями этой породы, и чаще всего их интересовал отнюдь не он сам, а возможность написать яркий материал, раскрыть интересную тему, описать событие… Сейчас в этой собранной и настойчивой женщине он видел что-то совсем другое. Подлинный интерес именно к нему.

О нем самом, без привязки к информационному поводу, обычно спрашивали поклонницы. Но и их вело собственное тщеславие, а не интерес к нему как к актеру, и еще меньше – как к человеку. Селфи со знаменитостью, автограф, «Какой ваш любимый цвет?», «Куда вы ездите отдыхать?», «Когда женитесь снова?..»

Курочкина передернуло. Нет, представить, что новая знакомая будет задавать такие же вопросы, было непросто. Ее внимательный взгляд притягивал, почти завораживал. Так почему бы не попробовать?

– Хорошо. О чем конкретно вы хотите поговорить?

– Если можно, я хотела бы начать с вопроса о спектакле «Раскольников». На сегодняшний день это – самая значимая и оцененная из ваших творческих работ, а я как раз два дня назад впервые увидела вас в роли Родиона Романовича.

Курочкин снова чуть улыбнулся.

– Надеюсь, вам понравилось.

– Не сомневайтесь, очень. Итак, в одном из ваших интервью в год премьеры я прочла, что вы внутренне воспринимали Раскольникова как человека, не совсем здорового душевно. Возможно, сказали вы, что он вовсе не убивал старуху, ему это привиделось…

– Да, была такая тема. И до сих пор актуальна.

– Значит, вы не хотите играть убийцу? Даже играть на сцене убийцу? Даже раскаявшегося убийцу играть?

– В моей профессии трудно следовать подобным желаниям. Но вы правы, пока можно, я буду искать лазейку.

– Но ведь это дополнительная нагрузка: балансировать между задачей, поставленной режиссером, и своим внутренним видением!

– С такими ролями в любом случае не бывает просто. Это же Достоевский. Но именно поэтому их так интересно играть.

– Вы сказали, что не обсуждали свой взгляд на героя с режиссером. А что по этому поводу думали ваши близкие? С ними вы говорили? Или это оставалось вашей с Раскольниковым тайной?

Курочкин снова устремил на нее внимательный, почти пронизывающий взгляд, помолчал немного, а потом заговорил слишком ровным голосом:

– У моих близких свой взгляд на «Преступление и наказание». Например, самым интересным персонажем является Свидригайлов. Он тверд и последователен. Если уж грешить, то грешит и не особенно стесняется. Если же делает добро, то ухитряется всем в романе по-настоящему помочь. Да и коллизия с Дунечкой очень впечатляет. Так что мой больной и метущийся Раскольников не очень-то был ко двору, потому что даже классический герой считался слабаком.

– Спасибо за такой откровенный ответ. Мне надо его обдумать.

– Право, не придавайте такого большого значения этим словам.

Она вопросительно взглянула на него, но продолжения не последовало, и Юля задала следующий вопрос:

– Я поняла разницу между вашим героем и персонажем романа. А в чем главное различие между Родионом Романовичем и вами самим?

На этот раз Курочкин задумался и ответил неожиданно серьезно, даже сурово:

– Я верю в бога. И знаю, что про воскресение Лазаря надо читать в одиннадцатой главе Евангелия от Иоанна.

Юля меньше всего ждала от этого молодого, элегантного и, казалось, совершенно светского человека подобного ответа. Растерянность явно отразилась на ее лице, и, Евгений решил ободрить ее:

– Очень интересный вопрос, спасибо. Еще никто не задавал мне его, а ведь спектаклю в марте исполнилось четыре года.

Юля чуть улыбнулась. Ей очень хотелось продолжить разговор на религиозную тему, но она понимала, что совершенно не готова к этому, и решила взять паузу.

– Мы продолжим разговор о спектакле позже. А сейчас я хотела бы вернуться к биографии и поговорить о вашем детстве в Гавриловске – маленьком провинциальном городке.

В этот момент дверь в комнату открылась и вошел высокий худой, темноволосый мужчина примерно одного возраста с Курочкиным. Он взглянул на беседующих, и лицо его неприятно изменилось, а взгляд стал колючим и неприязненным. Повесив на вешалку длинный плащ, он сел на кресло в углу.

Курочкин решительно встал и протянул даме руку:

– В таком случае, позвольте мне предложить вам перейти в мою гримерную, куда никто не вломится посреди разговора.

«Биография так биография», – решил он про себя. В конце концов, время есть, почему бы и не оказать любезность интересной собеседнице. У него вполне найдется несколько эпизодов из театральной студенческой юности и первых лет в театре, о которых он еще никому не рассказывал. На час-полтора приятной беседы вполне хватит.

Гримерка оказалась скромной прямоугольной комнатой с большим окном и двумя длинными столами вдоль противоположных стен. Над столами висели зеркала и лампы. Курочкин опустился на табурет у правого стола и предложил Юлии расположиться там, где ей удобно. Левый стол выглядел странно пустым. На нем стоял лишь портрет импозантного пожилого мужчины в темно-синем камзоле и белой сорочке с большим кружевным воротником.

– Это Владимир Федорович Романов, – пояснил Курочкин, заметив интерес гостьи. – В роли Атоса.

– Атоса? – удивилась Юлия. – То есть… это был спектакль по «20 лет спустя»?

– Это были «Три мушкетера». Один из наших легендарных спектаклей. Я тогда только пришел в театр после института и получил роль сына Атоса, Рауля. По сюжету граф де Ла Фер рассказывает ему о своей молодости, о чести, верности, дружбе.

– Да! – вдруг воскликнула Юлия. – Вспоминаю. Конечно, я смотрела этот спектакль лет десять назад. Там было два Атоса: молодой и старый.

– Три. Еще была кукла.

– Конечно! Это был замечательный спектакль. Но… Почему здесь стоит эта фотография? Разве господин Романов….

– О нет, он жив, слава богу. Просто на заслуженном отдыхе уже. А этот стол из уважения к нему наш директор велел никому не занимать. Он планирует со временем расширить наш небольшой театральный музей. Вы ведь там были, конечно? – Юля кивнула. – Так вот директор хочет собрать в нем не только кукольные экспонаты, но и память о корифеях тетра, посвятивших ему свою жизнь. Так что я сейчас выступаю в роли хранителя реликвий и очень этому рад, потому что Владимир Федорович и меня многому научил.

Юлия устроилась на банкетке спиной к мемориальному столу, почти рядом с Курочкиным.

– Он был не первым вашим театральным педагогом, ведь вы прибыли к нам, закончив театральный вуз. А кто стал вашим первым учителем? Занимались ли вы в театральной студии в школьные годы?

– Да. Мне выпало такое счастье. Собственно, благодаря той женщине я и выбрал свою профессию. Ее звали Тамарой Ионовной.

Его рассказ полился легко и свободно. Он с удовольствием вспоминал свои подростковые годы, воскрешая в душе пережитые тогда эмоции. Юля слушала его, затаив дыхание и при этом разглядывала с жадным любопытством, наслаждаясь долгожданной возможностью. У него был острый неровный нос, пожалуй слишком большой рот – улыбка от уха до уха! – и уши, не закрытые волосами, торчали смешно и не совсем симметрично. А небольшие чуть запавшие глаза сидели ближе к носу, чем следовало бы. Одним словом, он не был красив, но Юлия буквально тонула в потоке его обаяния: и артистического, и мужского. А Евгений ловил себя на мысли, что к нему приехала старшая сестра или подруга, которую давно не видел. Полно, журналисты так не слушают! Они вечно спешат куда-то. Не успел ответить на первый вопрос, тебе задали второй, а думают уже про третий, вне зависимости от того, что именно ты отвечаешь. Юлия никуда не торопилась. Она разматывала интересную тему словно клубок, уточняя нюансы, иногда подзадоривая и даже провоцируя, попутно подмечая, какое невероятное множество оттенков звучало в его голосе, насколько виртуозно он владел этим инструментом, стремясь точнее передать смысл и эмоции. У него не всегда получалось сразу сформулировать свою мысль, проще было сыграть то, что он хотел сказать, с помощью того же голоса, жеста, выражения лица. Но Юля не велась на это. Она задавала уточняющие вопросы, терпеливо слушала, стараясь как можно лучше понять то, что имел в виду собеседник. Она чувствовала, что ему интересно беседовать с ней, что его оставило внутреннее напряжение, которое ощущалось в самом начале, и это придавало ей вдохновения.

Через полтора часа Курочкин позвонил в буфет и попросил сварить им кофе. Позволяя ему передохнуть и спокойно насладиться напитком, Юля сама рассказала, как занималась в школьном драматическом кружке и как ей приходилось играть не только женские, но и мужские роли, потому что с мальчиками было проблематично. Они дружно и весело шутили по этому поводу.

– Вы очень скромны в отношениях с женщинами. Для вашей профессии и возраста это несколько нетипично, – продолжила интервью Юлия, снова включив диктофон. Курочкин подумал, что сейчас последует вопрос про жену, и внутренне напрягся. А чего он, собственно, хотел? Чтобы читателей оставили без сладкого? Конечно, он может сказать ей, как и всем до нее, что на эту тему говорить не будет. Сможет ли?

– Актерская профессия предполагает глубокий эмоциональный контакт с партнером по сцене, - продолжила между тем Юлия. - В целом ряде спектаклей вашей партнершей является Анна Громова. Как вам удается снова и снова играть любовь и – оставаться друзьями. Или вы не друзья?

Евгений даже не смог сдержать вздох облегчения и с особой теплотой улыбнулся собеседнице.

– Мы не совсем друзья. Аня, она – муза. Полунебесное создание, приносящее вдохновение. Ею следует восхищаться на расстоянии.

– Но у многих творческих людей музами были их жены и возлюбленные, – возразила Юлия, и Евгений снова невольно сжался.

– Не у всех, – тихо ответил он. – Моя муза – коллега и соратник. К тому же у нее замечательный муж, с которым мы давно дружим.

И пока она не перекинула-таки мостик к его собственной семейной жизни, заговорил о большой любви юности, с которой учился в институте.

Еще через час кто-то толкнул дверь в гримерку снаружи, и почти тотчас зазвенел телефон Евгения.

– Женька, ты где? – раздался чей-то громкий голос. – Режиссер собирает всех на сцене через 10 минут. Мне сказали, ты в театре.

– Я в театре, – откликнулся Курочкин. – Леха, не переживай, буду вовремя.

Юлия поспешно поднялась на ноги, убирая диктофон в сумку.

– Мы засиделись. Спасибо, что уделили мне так много времени.

– Это вам спасибо, – ответил актер, помогая ей надеть плащ. – Но… разве вы больше не придете?

Она вскинула глаза:

– А вы хотите, чтобы я еще пришла?

Он мягко, чуть смущенно улыбнулся и эта его улыбка, как в зеркале, отразилась в улыбке Юлии.

– Конечно. Ведь на книгу мы еще не наговорили. Дайте мне, пожалуйста, свой номер. Я позвоню, когда буду свободен.

Он проводил ее до служебного выхода и как раз успел на сцену к назначенному времени.

Глава 2. Взгляд со стороны

Юлия вернулась домой в странном состоянии счастливого оцепенения. Это было не счастье, даже не радость. Это был свет, ожидание радости, предчувствие ее. Словно ты видишь маленький зеленый росток, который показался из земли. Рано радоваться, может, и не вырастет, да и что вырастет-то – непонятно, но что-то внутри заставляет улыбаться: все-таки растет. Новая жизнь.

Младший сын Андрейка ночевал у бабушки, и это позволило Юле полностью погрузиться в это новое, вернее, хорошо забытое эмоциональное состояние. Она не могла и не хотела ни с кем говорить, даже есть или пить не стала. Разделась, забралась с ногами на кровать и долго сидела, обняв подушку, пребывая в грезах, полных благодарности, нежности, восхищения. Она не ложилась спать, потому что подсознательно не хотела, чтобы этот удивительный день заканчивался. Она не знала, что принесет день грядущий, а опыт подсказывал, что вслед за тем, когда так хорошо, обычно бывает больно...

ххх

Спектакль в этот вечер Курочкин отыграл на одном дыхании, словно премьеру. Да и после спектакля чувствовал внутренний подъем и совершенно беспричинную радость, шагая домой по ночному весеннему городу и повторяя про себя Иисусову молитву. После легкого ужина он взял в руки книгу, которую читал последние дни, но желания читать не было. Евгений отложил книгу, сделал было музыку громче, но через пару минут выключил вовсе. Душа хотела другой, своей музыки. Он снял с полки гитару, забрался с ногами на диван и принялся перебирать струны.

Перед глазами плыли события прошедшего дня. Он представлял себе свою новую знакомую, ее лицо, улыбку, голос, ее взволнованный взгляд. Он думал о том, что она красивая. Может, это не сразу заметно: сама красота словно прячется от случайного любопытного взгляда. Кто-то скажет «зрелая красота», а кто-то…

– Интересно, сколько же ей лет? – сам себя спросил Евгений. – Впрочем, это неважно. Она старше меня. Ну и пусть. Что, из-за этого она не может мне нравится? Кстати, – спохватился он, откладывая гитару, – она ведь оставила мне свой номер!

Он открыл шкаф и достал из кармана джинсов вдвое сложенный листок из блокнота. Обычно журналисты давали ему визитки. Деловые и безликие, лишенные всякой индивидуальности. Этот листок был кладезем бесценной информации: качество бумаги, четкий ровный почерк, которым написаны цифры номера и буквы имени.

– Имя и фамилия! Прекрасно. Давайте проведем время, совместив приятное с полезным.

Пристроив на коленях ноутбук, он погрузился в поиски. Информация нашлась не сразу. Юлия Андреевна покинула фокус светской жизни несколько лет назад. Но от того периода остались и статьи, и рецензии, и фотографии. Она работала на одно из самых читаемых изданий города, писала о знаменитых и влиятельных людях, имела двух хрустальных журавлей – профессиональную награду журналистов. В последние же годы работала в каком-то издательстве при администрации области редактором. Фотки были разные: и жанровые сценки, и портреты. Евгений смотрел, как она радостно улыбается, и не мог не улыбаться в ответ.

В какой-то момент он положил ноут рядом на диван и снова взял гитару. В груди разливалось полузабытое тепло: так он чувствовал себя рядом со своей студенческой любовью, о которой рассказывал сегодня Юлии Андреевне.

Она училась на драматическом и относилась к «кукольнику» Курочкину слегка свысока, но его это не обижало, а забавляло. У них были общие интересны, общая цель, они понимали друг друга с полуслова.

А еще у них были совершенно разные темпераменты. Веселый, дурашливый, подвижный, словно ртуть, и очень добрый Женька учил свою принцессу радоваться каждому дню, больше доверять Богу и любить людей. Вдумчивая и уравновешенная Рита помогала ему сдерживать сиюминутные порывы, анализировать ситуацию и не торопиться. Нигде. Особенно в постели. Им было хорошо вместе. Курочкин был не против прожить с ней всю жизнь. В конце концов, мало ли городов, где есть и драматический театр, и кукольный? Вон Малков тот же. Они даже расположены в двухстах метрах друг от друга. Но Рита считала иначе. Актерская семья – предприятие провальное изначально, заявила она. Их обоих после выпуска приглашают на работу. В разные города. Они прожили вместе четыре замечательных года. Институт остался за спиной. Теперь у каждого впереди собственная дорога. Евгений и сегодня не понимал, как его подруге удалось тогда так обставить их расставание, что в душе осталась светлая печаль, но не боль и обида. Они до сих пор иногда созванивались и даже пили вместе кофе, когда Курочкин оказывался в Петербурге, где она теперь жила и служила в театре «Современник».

Струны гитары под пальцами тихо шептали что-то утешительное. Он не рассказал сегодня Юлии о том, как и чем закончился их роман с Ритой, но почему-то представил себе, как в ее глазах заблестели слезы.

Ему вообще было удивительно приятно думать о ней. Где она сейчас? Что делает? Спит уже или думает о нем так же, как он – о ней? Например, слушает его голос на диктофоне и глаза ее светятся нежностью.

– Эх, Курочкин, Курочкин, – простонал Евгений вслух, – ты неисправимый идиот и романтик. Откуда она возьмётся, эта нежность? Она тебе просто пригрезилась. Какими бы мотивами ни руководствовалась она, появившись сегодня в театре, твое благополучие там едва ли упомянуто, а уж личное счастье – тем более. Ты же совсем ее не знаешь, а она – не знает тебя. Она просто умеет хорошо делать свою работу…

Голос разума был неумолим, но душа не желала его слушать, не хотела подчиняться. Она, вопреки здравому смыслу, утверждала, что знает эту женщину, а ее душа – знает его душу, и встреча их неслучайна.

«Она – та, кто полюбит меня».

Строчка из маленького стихотворения, которое он сочинил в юности, вспыхнула в голове, словно фонарь на темной улице, и отозвалась болью. «…та, кто полюбит…» Он сразу, вопреки собственному желанию окунулся в мысли о том, как проникало в его душу чувство к жене. «К бывшей жене!» – в который раз поправил он сам себя. Как проползало, просачивалось, процарапывалось оно туда, буквально вместе с его и чужой кровью. Как укрепилось оно там так, что теперь, кажется, и не выдрать, не убрать. Два года пытается. И не то, чтобы любовь к ней осталась в душе, пустоту нечем заполнить. Некем. Поверить в то, что эта новая знакомая, Юлия Андреевна, войдет в его истерзанную душу, как горячий нож в масло, – легко, свободно, без боли, с радостью. С первого взгляда, с первой улыбки, с первой фразы: «Я хочу написать о вас книгу»…

Евгений глубоко вздохнул и соскочил с дивана. Гитара жалобно блямкнула, и он убрал ее на полку. Так не бывает. Разве что в книгах, в кино, разве что в спектаклях, которые ему доводилось играть на сцене. Но не в жизни.

xxx

Курочкин не звонил.

Она ждала звонка с самого утра, то и дело поглядывая на телефон, таская его с собой в душ и на кухню. Она не убрала его в сумку, как делала обычно, а положила в карман, когда отправилась на работу.

Когда время перевалило за обеденный перерыв, ожидание стало медленно, но неуклонно катиться к отчаянию.

В каком-то смысле теперь стало даже хуже, чем было во все эти сумасшедшие дни после «Раскольникова». Тогда она страдала от того, что хотела добраться до Курочкина, и не могла. Теперь она побывала там, рядом с ним: слушала, расспрашивала, шутила, любовалась… Она убедилась в том, что он не только талантливый, но и очень простой, добрый и светлый человек. Она была несказанно благодарна ему за это интервью, за три с лишним часа времени, которые он посвятил ей одной, и смогла бы жить дальше этими воспоминаниями. Пусть не сразу, но смогла бы: успокоилась, смирилась, время от времени устраивала бы себе встряски, посещая спектакли с его участием. Но он ее не отпустил! Зачем он так смотрел на нее, так улыбался, словно ему действительно хотелось увидеться с ней снова, зачем попросил ее номер телефона?! Просто потому, что актер? Потому, что производить впечатление на зрителя, пусть даже единственного, – как дышать? Курочкин словно поймал ее за руку, когда она уходила, и теперь она не могла ни войти обратно к нему, ни вернуться в свою обычную жизнь, подвешенная в неизвестности, словно в безвоздушном пространстве.

Спасти от этих разъедающих мыслей могло только дело. После нескольких настойчивых попыток удалось углубиться в работу. Она читала, правила, звонила в редакции, спорила, убеждала… Она вычитала все, что оставалось недочитанным со вчерашнего дня, и что прислали на завтра и послезавтра, успешно сдала две газеты в типографию. Коллеги ушли, удивляясь ее непонятному настроению, и, когда работа закончилась, она заперла офис изнутри и минут двадцать рыдала, уронив голову на руки. Дома плакать было нельзя. Там Андрейка ловил ее настроение, словно барометр, даром, что ему уже 16 лет. А через два дня должен приехать на майские праздники старший сын: он учился в Саратове, в консерватории. И если младший не понял бы слез, то старший – их причины. Юлия вытирала салфеткой мокрое лицо, стараясь взять себя в руки. Слезы принесли облегчение, в голове прояснело и – возникла неожиданная, но удивительно простая идея по поводу того, как пережить вечер и завтрашний день.

ххх

Весь вечер накануне она расшифровывала запись на диктофоне, врачуя душу звуком его голоса и занимая голову работой. Писалось удивительно легко. Сорвавшаяся с языка фраза вполне могла стать плотью – начало книги об актере Евгении Курочкине было практически готово.

А на следующий день Юлия снова постаралась быстрее закончить дела на работе и – пошла в театр. Но центральный вход оказался закрыт, так что ей, волей-неволей, пришлось звонить Татьяне. Та попросила ее подойти к служебной двери.

– Здравствуйте. Вы опять пришли? Но Евгений Васильевич сейчас на репетиции.

– Это не страшно. Я пришла не к нему. Мне очень хотелось бы поговорить о нем. Взгляд со стороны. Вот ваш взгляд, например. Вы ведь давно его знаете?

Татьяна заметно растерялась, опустила глаза, вздохнула.

– Давно.

– Тогда расскажите мне о нем.

Она еще больше посерьезнела, даже побледнела немного и твердо взглянула Юлии в глаза:

– Вам придется мне кое-что пообещать. По-настоящему, железно.

– Что именно?

– Все, что я вам скажу, вы никому не передадите на словах. Запись потом сотрете, а текст, который напишите, покажете Евгению Васильевичу. И нигде ни строчки не напечатаете, пока он вам этого сам не разрешит.

Юлия кивнула.

– Я могу смело и абсолютно железно вам это обещать, Татьяна. Потому что именно так всегда и работаю.

Администратор чуть расслабилась и повеселела.

– Тогда хорошо. Только пойдемте, я вам укромное место покажу. У меня в кабинете чужих ушей полно.

Пару минут спустя, когда они устроились в маленькой коморке под служебной лестницей, Татьяна, волнуясь, произнесла.

– Ну, задавайте свои вопросы. Мне самой интересно с вами поговорить. Евгений Васильевич еще ни с одним журналистом так долго не беседовал. Полчаса – час, от силы.

– Честно сказать, я сама не поняла, как мне удалось его разговорить. Может, дело в том, что он мне по-настоящему интересен? Расскажите, какой он в коллективе? Его любят? Он душа компании или наоборот?

Татьяна задумалась было, а потом тихо рассмеялась.

– Душа… Ее ведь нельзя ни увидеть, ни услышать, ни потрогать, но она есть и без нее – все остальное мертво и бессмысленно. Или, к примеру, хлеб на столе. Кто сегодня считает его главным блюдом? Кто похвалит купившего хлеб, а не торт, колбасу или выпивку? Но без хлеба любое застолье неполно. Так и Евгений Курочкин. Любую вечеринку поможет организовать, сумки с продуктами принесет, столы сдвинет, а потом сядет в уголке и будет смотреть, как другие блистают в центре внимания. Он, кстати, очень неплохо на гитаре играет и поет, но мы это услышали лишь когда он за Алисой, своей будущей женой, ухаживал. Он для своей профессии вообще, наверное, чуть серьезнее и скромнее, чем надо. Дурачиться не любит, хоть и умеет прекрасно, вперед не лезет, наград своих стесняется, перед начальством не заискивает, почти не пьет, с женщинами не путается.

– Татьяна, остановитесь. Это прямо образ святого!

Девушка пожала плечами.

– Почему святого? Просто христианина. Он в храм Богородицы при больнице ходит с тех пор, как в наш город приехал вчерашним студентом. Я еще в котеночном возрасте была, когда его там увидела в первый раз.

– Но… Тогда ему непросто живется…

– Вот именно! К примеру, у нас тут есть такие… путешественницы по чужим постелям. Особенно после праздничных застолий. Они по его поводу просто ядом исходят, словно змеюки. Или вот Суржика взять…

– Это тоже актер? Виктор Суржев? Он, кажется, в «Маленьких трагедиях» дон Гуана играл?

– Он самый. И роль эта его не просто так нашла, – Татьяна многозначительно усмехнулась. – Так он год за годом Евгению Васильевичу жить спокойно не дает, завидует.

– А смысл завидовать? У него ведь тоже и роли хорошие есть, и награды, и известность…

– Только меньше, чем у Курочкина.

– Ну так и масштаб личности не тот.

– Вот! – воскликнула Таня, с восторгом схватила руку Юлии, крепко ее пожала. – Вы это поняли. И директор понимает, и Валерий Николаевич, худрук. И даже я, убогая. А Суржик не желает понять. Ему все кажется, что Евгений Васильевич его обкрадывает, а значит, он имеет право ему любую боль причинить. Даже Алису эту рыжую соблазнил, чтобы его унизить.

– Алису? Жену Курочкина? – внезапно дрогнувшим голосом переспросила Юлия.

– Это случилось до начала их отношений. Она пришла к нам работать администратором, а через некоторое время по театру пополз слух, мол, новенькая на недотрогу Курочкина глаз положила. Обломается.

– Не обломалась…

– Еще бы! Она ведь в беду попала. Под Суржева. А он ее спас. Утешал. Так и до свадьбы дошло.

– Я смотрю, вы сами тоже не любите Алису.

– А за что мне ее любить, воображалу и эгоистку.

– Евгений был несчастен в браке с ней?

– Куда там! Просто на крыльях летал. Несколько званий престижных заслужил, премии, чуть-чуть до «Золотой маски» не дотянул. Машину купил, квартиру построил, а она даже ребенка ему родить не захотела! Все ей было мало. Все рвалась куда-то… Взяла несколько частных уроков вокала и сразу вообразила себя великой певицей. Столичную сцену ей, видите ли, подавай, - в нашем захолустье ей тесно!

– Она его бросила?

– Ну… подробностей ни он, ни она не рассказывали. Но, да. Она ушла от него. Наши дамы, те, что хорошие, Анна Громова, например, очень переживали тогда, боялись, он руки на себя наложит.

- А вы? Вы не боялись?

- Не этого. Я боялась, что он в монастырь уйдет или еще что-нибудь устроит, как Ксения Петербуржская, например… Он ведь тогда три дня в храме жил, ночевал на скамьях, не ел и молился. Я его там видела. Отец Петр тоже молился вместе с ним, чтобы Господь утешил Евгения Васильевича, открыл ему новый путь. И мне велел никому не рассказывать, где он, чтобы люди ему не помешали. Ну, и Господь услышал. Евгений Васильевич тогда из храма почти сразу в школу отправился, только в порядок себя привел… А раньше о театральных кружках и слышать не хотел. Всех хулиганов в школе в свою студию собрал, Мишку Самсикова даже на поруки взял, когда его летом в полицию в деревне загребли, в краже обвинили.

- Как это, в краже обвинили? Почему?

- Ну, его же раньше на воровстве ловили, на учете стоял. Вот и решили сразу, что он стибрил, даже разбираться особо не стали. А он Евгению Васильевичу позвонил. Заметьте, не маме с папой! И поклялся, что ничего не брал. И Курочкин за него поручился, а весь их районный МВД на уши поставил, добился расследования и оправдания парня. Он потом его в театр привел, как меня когда-то Владимир Федорович, и попросил найти работу. Каррасов, директор, сразу Мишке сказал, мол, пропадет казенное добро, с Курочкина вычтет. А тот ответил, что скорее руки себе отрубит, чем в театре что-нибудь возьмет. И с тех пор по колосникам лазает, к осветителям прибился. После девятого класса на электрика учиться собирается.

Юлия вдруг припомнила, что похожую историю про кражу она читала в одной из районных газет, которые редактировала. Но было ли там имя Курочкина?

Глава 3. Татьяна

Семья у Татьяны была не то, чтобы совсем пропащая, но.. неблагополучная. И девчонка росла, словно трава, под крик и матюки дома и постоянные упреки в школе. Таких ребят в их параллели было трое: она и два пацана. Владимир Федорович Романов, народный артист России, актер Малковского театра кукол, вел в их школе драматическую студию. В начале седьмого класса он лично пригласил к себе в труппу каждого из этих ребят. Пацаны пришли потом, глядя на нее и слушая уже ее уговоры. А Таня пропала в театральном мире с первой же репетиции. Своего режиссера юные артисты просто боготворили. Он учил их правильно говорить, красиво двигаться, вживаться в чужой образ, и как-то само собой получилось, что они перестали прогуливать и курить, начали читать и учиться. Татьяна прекрасно отдавала себе отчет, что успешно сдала экзамены и получила свой аттестат о среднем образовании только благодаря Владимиру Федоровичу. А еще он привел их в настоящий театр, в котором служил. Из уважения к нему, мэтру, никто не гонял его «беспризорников», и они болтались по театру, какое-то время почти жили в нем. Потом парни смогли найти себя за его стенами: один поступил в военное училище, другой уехал в техникум, в другой город. А Татьяна оставалась в театре, словно маленький домовой, который приглядывает за обитателями жилища, знает их тайны и даже иногда помогает, чем может…

Событие, связавшее общей тайной Татьяну и Евгения Курочкина, произошло более девяти лет назад. После нового года.

***

Они ушли с новогодней вечеринки вместе. Суржев и Алиса. А Курочкин сидел, крепко стиснув зубы и глядя на свою тарелку, словно от недоеденного куска курицы в ней зависела вся его жизнь. Он чувствовал, как смотрит на него Виктор. Тот даже двигался вдвое медленнее обычного, когда подавал пальто девушке и когда одевался сам, словно сытый кот, растягивая удовольствие. Евгений перехватил и ее мимолетный взгляд, на мгновение подняв голову от тарелки. Странный взгляд. Если бы в нем было хоть что-нибудь, за что он смог бы зацепиться и – не пустить… Но нет, она была спокойна и даже вроде довольна. И откуда оно вообще взялось, это болезненное желание вмешаться?! Он ведь и внимания не обращал на эту рыжую Алису, пока ею не занялся Суржик. Ну, почти не обращал…

Они ушли. А он остался и – начал пить. Вместе с драгоценными коллегами, которые очень обрадовались такому редкому желанию с его стороны. В тот год, за отсутствием денег на полноценный корпоратив в ресторане, вечеринку проводили в родных стенах, накрыв стол чем бог послал. Водки, тем не менее, было много. Евгений не помнил, в какой момент выбрался изо стола и отправился бродить по театру, почему он оказался у сцены и как умудрился подняться на нее бесшумно, учитывая, что ноги повиновались ему с большой неохотой. Но, как бы там ни было, Татьяна, которая была в тот момент на сцене, не заметила его появления. Ей тогда едва исполнилось пятнадцать, и, конечно, никто не позвал ее на праздник для взрослых. Если бы Курочкин был трезв, то непременно задался бы вопросом, как она вообще оказалась в театре в это время. Но он был пьян, и происходящее захватило его, подчиняя себе. Татьяна стояла возле громоздкой декорации к новогоднему спектаклю и читала монолог Джульетты, обращаясь в темный зрительной зал, как когда-то героиня Шекспира обращалась с балкона в ночной сад отцовского дома:

—Что в имени? То, что зовём мы розой, — звенел неподдельной страстью юный голос, –

И под другим названьем сохраняло б

Свой сладкий запах! Так, когда Ромео

Не звался бы Ромео, он хранил бы

Все милые достоинства свои

Без имени. Так сбрось же это имя!

Оно ведь даже и не часть тебя.

Взамен его меня возьми ты всю!

– Ловлю тебя на слове: – слова Шекспира слетели с уст Евгения сами собой, – назови меня любовью – вновь меня окрестишь,

И с той поры не буду я Ромео.

Татьяна вскрикнула, повернулась к нему и испуганно отступила к бутафорской стене. Курочкин в несколько шагов пересек сцену и, подойдя вплотную, прижал девушку всем телом, обдал запахом спиртного, нашел губами ее губы. Но целовал, даже сейчас, так как умел: медленно, глубоко и нежно. В какой-то момент замершая статуей девушка чуть ожила, неловко отвечая ему, и тонкие руки даже обвили шею мужчины. И в тот же момент его руки опустились вниз, зашарили по ее бедрам, потянули вверх юбку, колено решительно раздвинуло девичьи ноги.

– Нет! – вскрикнула она ему в губы, прерывая поцелуй. Маленькие ладошки уперлись в мужские плечи, она вся затрепетала, пытаясь вырваться. – Не надо! Евгений Васильевич, нельзя же. Вы… вы потом жить не сможете…

Он тоже замер, продолжая сжимать ее в объятиях, и постепенно отчаянный девичий голос дошел до его затуманенного сознания. Он чуть отстранился, взглянул в круглые, в пол-лица, полные слез глаза и резко отшатнулся. Потом повернулся к ней спиной, добрел до края сцены и сел, спрятав лицо в ладонях. Она постояла, глядя на него, и медленно подошла, села на пол у него за спиной, робко погладила по плечу.

– Вам плохо сейчас, да? – прошептала она так тихо, как только могла. – Вы скажите, чем помочь, я помогу. Только не так. Так Господь запрещает, закон запрещает. С меня-то спрос какой, а вы… Давайте мы с вами дружить будем, разговаривать, когда вам одиноко, в храм вместе ходить. Я могу даже еду вам готовить или убираться помогать.. Три года быстро пройдут. А потом я вас любить буду до самой смерти, вы подождите только.

Он убрал руки от лица, затряс головой, словно пытаясь избавиться от ее голоса, спрыгнул вниз, в зрительный зал, и ушел, ни разу не обернувшись. А она еще долго сидела на холодных досках и горько плакала, впервые по-взрослому осознав, что правильные поступки тоже могут приносить боль.

ххх

На следующее утро в театре начались новогодние каникулы. Целая неделя после месячного марафона по два и три спектакля в день. Татьяна пришла в театр, зная, что там никого не будет, кроме уборщиц, и предложила им свою помощь.

– Опять прогуливаешь? – проворчала уборщица тетя Зина, закрывая за ней дверь служебного входа. – Лучше бы в школу пошла. Как экзамены сдавать будешь?

– Да пойду я в школу, пойду, тетя Зина, – покаянно отвечала Таня, снимая куртку и сапоги. – Вот прямо завтра и пойду.

– Так почему же не сегодня?

– Ну… дела у меня.

– Дела! Ладно, что я тебе, мама, что ли? Но если завтра снова будешь прогуливать, я Владимиру Федоровичу позвоню, так и знай.

– Ладно, тетя Зина, договорились. Завтра ни одного урока не пропущу. Зуб даю.

Женщина засмеялась и протянула ей ведро, резиновые перчатки и тряпку.

– В буфет ступай. Там работы много.

Татьяна послушно отправилась в буфет и, оттирая там столы и скамейки, то и дело прислушивалась и оглядывалась, изнывая от ожидания. Она была уверена, что Евгений Васильевич придет ее искать. И придет именно в театр, потому что другого способа ее найти, не наводя дополнительных справок, у него нет.

Курочкин появился ближе к обеду. Тетя Зина пришла и попросила Таню спуститься в служебный вестибюль, приговаривая, что некоторым отпуск не нужен, их в дверь, так они – в окно. Там, в полутемном коридоре она оставила их одних, бледных до болезненности, взволнованных, боящихся взглянуть друг другу в глаза.

– Таня, – начал, было, Курочкин и – замолчал.

– Здравствуйте, Евгений Васильевич, – ответила она. – Зачем вы здесь? Вам отдыхать надо.

– Я пришел… чтобы просить у тебя прощения, – честно выпалил он одним духом, с тревогой вглядываясь в осунувшееся личико девушки. – Ведь я… обидел тебя вчера?

Она замотала головой, еще ниже наклонив ее.

– Нет.

Он сделал шаг к ней, потянулся было взять за руку, но не решился и произнес почти шепотом, сквозь ком в горле.

– Таня, я просто последняя свинья и знаю это. А ты ангел. Пожалуйста, скажи мне правду. Я ведь что-то… что я сделал с тобой?

В этом вопросе было то самое отчаяние, которое чуткая Таня предвидела в нем еще вчера.

– Да ничего вы мне не сделали, Евгений Васильевич, – воскликнула она и сама стиснула его руку. – Правда. Ничего плохого. Только поцеловали меня – и все.

– Поцеловал?

– Да, – она снова потупилась и убрала руку с его руки, чувствуя, как запылали щеки. – По-взрослому. С языком и.. все такое.

Курочкин с тихим стоном закрыл лицо ладонью.

– И напугал, конечно, козлина. А больше ничего? – все еще мучимый смутными подозрениями уточнил он.

– Ничего! – твердо соврала Таня. – А вы… совсем не помните?

– Помню, – он снова взглянул в глаза девушке, которая мужественно выдержала этот взгляд. – Помню, как ты читала что-то из Шекспира. И была такая красивая!... Ты сможешь меня простить? Хочешь, я Владимиру Федоровичу признаюсь, он мне врежет от души.

– А мне запретит в театре появляться?! Нет уж. Вы лучше пообещайте…

– Что?

– Что поцелуете меня еще раз. Когда я вырасту.

Евгений невольно улыбнулся.

– Только не говори, что тебе понравилось.

– Еще как понравилось! Честно-честно.

– Ну что ж, как исполнится восемнадцать, обращайся.

Они расстались успокоенные и даже довольные друг другом. Татьяна умом понимала, что данное ей обещание поцелуя вовсе не обязывает Курочкина к тому, чтобы ждать ее взросления, но ей нравилось так думать. А потом…

Через два месяца Суржев вполне ожидаемо бросил Алису, а Евгений принялся ее утешать. После чего последовала реплика Виктора, ради которой и разыгрывалась вся эта пьеса: «Такова твоя судьба, Курочкин: довольствоваться крошками с моего стола». Следующим действием была, разумеется, драка. Настоящая и не на шутку жестокая. Суржев сломал Евгению нос, а тот подбил ему оба глаза и изрядно помял челюсть. Обоим понадобилась помощь врачей, оба получили выговор от худрука. Курочкин начал ухаживать за Алисой и через полгода они поженились. А Таня снова горько плакала, и даже слова отца Петра о том, что никто не знает будущего и замыслов Господа, ее не утешали. Но батюшка был, конечно же, прав.

ххх

Когда Курочкины развелись, Татьяне уже исполнилось двадцать лет. Она заочно училась в Ярославском театральном институте и работала в театре, что называется, на подхвате, – в том цеху и в том месте, где нужна была помощь. После ухода Алисы с должности администратора, директор предложил смышленой девушке занять ее место. Татьяна с радостью согласилась, увидев в этом не только карьерный взлет, но и обещание куда более желанного статуса. Она лучше всех в театре знала, как тяжело пережил Евгений Курочкин разрыв с женой, потому что единственная видела его в храме в те страшные для него дни. Но время шло. Он играл на сцене, участвовал во всевозможных творческих и благотворительных акциях, занимался со школьниками, даже возил их первый спектакль на междугородний театральный фестиваль и что-то там выиграл… Он снова научился смеяться и ни одну женщину не подпускал к себе слишком близко, то есть вел себя так, как раньше, до Алисы… И вот однажды, в особенно удачный день, когда театр был почти пуст, Татьяна решилась и постучала в дверь его гримерки.

– Открыто.

Девушка с трудом перевела дух, вошла и быстро закрыла за собой дверь на замок.

Курочкин стоял у окна, сжимая в руках листы с текстом пьесы – учил роль. Он поднял на нее слегка удивленный взгляд, и в следующую минуту отложил в сторону бумаги. Татьяна почему-то почувствовала, что он понял, зачем она пришла, и ее ноги, которые и так дрожали, словно заячий хвост, едва не подкосились.

– Евгений Васильевич, я пришла требовать с вас долг, – выпалила она заготовленную фразу, боясь утратить решимость. – Вот уже два года, как на него нарастают проценты.

Курочкин чуть улыбнулся, но сразу снова стал серьезным и жестом предложил ей сесть на банкетку у стола. Она почти упала на нее и, затаив дыхание, стала ждать ответа. Евгений оперся рукой о подоконник, к которому стоял спиной, и, склонив голову набок, некоторое время смотрел в лицо Татьяне.

– Проценты, говоришь? – тихо произнес он наконец. – Да, ты уже совсем взрослая девочка, Танюша, поэтому я буду с тобой откровенен. Заранее извини, если это будет тебе неприятно. – Он помолчал еще немного, опустил глаза, снова впился взглядом в девичье лицо: – Ты хочешь, чтобы я провел с тобой ночь? Переспал, если быть более точным?

Лицо Тани вспыхнуло, она замотала головой, но так ничего и не смогла сказать.

– Просто именно это я хотел сделать тогда на сцене, пьяный. Трахнуть тебя. Ты смогла меня остановить, за что я бесконечно тебе благодарен. И теперь ты пришла требовать, чтобы я довел-таки дело до конца? Или я должен поверить, что ты действительно явилась за одним единственным поцелуем.

– Я пришла, потому что люблю вас, – едва слышно смогла произнести Татьяна, сглатывая слезы. – И мне нужна не ночь… а чтобы совсем… на всю жизнь.

– Да, – кивнул он, – ты именно этого заслуживаешь. Но я не могу, потому что не люблю тебя.

– Но вы хорошо меня знаете, и я вас знаю. Брак – это взаимный труд, уважение, ласка. Отец Петр говорит…

– Стерпится – слюбится? – Евгений глубоко вздохнул. – Возможно, это замечательный вариант и для тебя, и для меня. Но не для нас с тобой. Ты для меня как младшая сестра или… дочь.

Татьяна наконец не выдержала и разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони. Курочкин сел рядом с ней, крепко обнял за плечо и стал нежно баюкать, словно ребенка.

– Я давно знаю, как ты ко мне относишься, девочка моя. Но молчу, потому что ничего не могу тебе предложить. Попроси бога, чтобы он помог тебе перестать думать обо мне и послал хорошего, доброго, работящего парня. Я тоже буду об этом молиться. И морочить тебя взрослыми поцелуями не стану, прости. Мне все равно никогда не расплатиться с тобой за то, что ты для меня сделала. Я очень хочу видеть тебя счастливой.

– И я вас тоже, – тихо произнесла она, постепенно успокаиваясь. Ей было трудно произносить эти слова, но она знала, что должна положиться на бога, раз уж два человека, которым она так доверяет – отец Петр и Евгений Васильевич – просят ее об этом. – Ну что ж, брат так брат. У меня братьев не было. Я рада.

Курочкин улыбнулся и нежно поцеловал ее в макушку.

– Вот и умница. Я пойду, а ты посиди еще, успокойся, подумай. Когда будешь готова, просто захлопни за собой дверь.

Она кивнула. Он поднялся, собрал листы пьесы, снял с вешалки куртку, закинул ее на плечо и уже на пороге обернулся.

– Только у меня к тебе огромная просьба. Ни под каким видом не связывайся, пожалуйста, с Суржиком. На этот раз мы просто убьем друг друга.

– Можете не волноваться, Евгений Васильевич, – усмехнулась Таня. – Я его терпеть не могу.

– Ну, вот и отлично.

***

Однажды после репетиции, когда Евгений зашел в общую комнату артистов «в гости к кофемашине», вошедший следом Суржев пристроился за столик рядом с ним. Все, кто был в комнате, невольно напряглись, а сам Курочкин почти рефлекторно убрал со стола телефон и даже потянулся снять с руки часы. Во время их последней разборки с Виктором он разбил циферблат.

– Слышал, что говорят наши театральные кумушки-сплетницы? – как ни в чем не бывало начал Суржев. Он никогда не был трусом, и реакция окружающих на его поведение всегда его мало волновала. – Маленькая Танюша удалила из телефона все твои фотки и даже плакат с Моцартом сняла со стены в своем кабинетике. Ты лишился последней поклонницы, Курочкин!

Евгений отхлебнул кофе, скрестил под столом пальцы и лениво поднял на собеседника глаза.

– Ну так займись ею. Все знают, что твоя судьба – морочить головы женщинам, которым нравился я.

Суржев изменился в лице и даже весь передернулся от этих слов, но в бочку не полез. Лишь бросил сквозь зубы:

– Много чести.

Поднялся и вышел из комнаты.

Евгений, с трудом сохраняя каменное выражение лица, прикрыл глаза и возблагодарил Господа. Татьяна все-таки нашла в себе силы отказаться от бесплодных мечтаний, а Суржик не собирается вмешиваться в ее жизнь. «Аллилуйя!»

Глава 4. Признание

Юлия медленно шла по улице, погруженная в только что услышанную историю. Вдруг в кармане у нее зазвонил телефон.

– Юлия Андреевна, – невольно вздрогнув, услышала она голос Курочкина. – Я вижу вас из окна. Вы были в театре? Почему мне никто не сказал об этом?

– Здравствуйте, Евгений, – как можно беззаботнее откликнулась та. – Во-первых, вы обещали позвонить мне, когда будете готовы к новой встрече. А во-вторых, я приходила не к вам. Изучала взгляд со стороны коллег.

– Собирали сплетни, – подвел итог Курочкин.

– Почему вы так думаете?

– По опыту, Юлия Андреевна, по опыту. Держу пари, вам теперь не терпеться поговорить о моем браке.

– Если вам эта тема так неприятна, я не буду ее касаться.

– Ну уж нет. Не знаю, с кем именно вы разговаривали, но… В любом случае, предпочитаю, чтобы вы узнали все именно от меня, а не по сарафанному радио. У вас есть сейчас время? Я освободился, и мы можем встретиться.

– Хорошо. Мне вернуться в театр?

– Нет. Пожалуйста, подождите меня у «Гончарова». Ну, у входа в ресторан, который прямо у вас на пути. Я буду минут через десять.

Он появился даже немного раньше, стремительный, легкий, снова одетый в джинсы и клетчатую фланелевую рубашку поверх белой футболки. Волосы его, сегодня свободно распущенные, трепал теплый весенний ветерок. Он лукаво взглянул на Юлию и кивнул в сторону резных дверей «Гончарова»:

– Пригласить вас в ресторан?

Юлия ответила ему такой же лукавой усмешкой.

– Я еще ничего для этого не сделала. К тому же, это заведение уже год, как не работает.

– Увы, гораздо больше года. Ну, да и бог с ним. Видите вон там, в глубине дворов, высотку? Там мое гнездо. Если иметь в виду этаж и размеры, то вполне буквально. Разрешите пригласить вас туда на чашку настоящего чая с травами и имбирем по моему секретному рецепту.

Юлия не сразу нашлась с ответом, так застучало вдруг ее сердце.

– Вы приглашаете меня к себе домой, Евгений? А не боитесь, что я могу сделать из этого слишком смелые выводы?

Пришла его очередь не то чтобы смутиться, но… озадачиться.

– А вы можете сделать такие выводы? – чуть сбив дыхание, переспросил он. А потом улыбнулся и добавил с теплотой в голосе: – Тогда сделайте эти выводы, Юлия Андреевна, если только вас это не испугает.

– Ничуть. Я всегда умела за себя постоять.

ххх

Дом был новым, построенным в форме книги, раскрытой под прямым углом, с собственным двором и подземной парковкой. Во дворе за шлагбаумом, обрамляя детскую площадку, росли кусты сортовой сирени, на которых уже распустились белые и темно-фиолетовые цветы. Евгений быстро подошел к одному из кустов, вернулся и протянул Юлии мохнатую душистую ветку.

- Простите меня. Я хотел позвонить вам вчера, но не успел, был занят до самого вечера. Мы начали работу над новым спектаклем. Приглашаю вас на премьеру в конце мая. Обязательно приходите!

Юля почувствовала, как в груди поднимается волна благодарности, смывая обиды и сомнения вчерашнего дня. Она поспешно поднесла сирень к лицу, чтобы скрыть смущение.

– Премьера в самом конце сезона? – удивилась она.

– Это уже традиция. Я так понимаю, вы редко бываете у нас?

«Ничего, теперь наверстаю», – подумала Юля и только улыбнулась в ответ.

Отделанный дорогой плиткой подъезд с панорамным лифтом украшали живые комнатные растения. Юлия всячески старалась не слишком явно таращиться по сторонам, но получалось у нее плохо.

– Красиво? – с пониманием взглянув на нее, уточнил Курочкин, когда они вышли на предпоследнем этаже.

– Да. Я всю жизнь прожила в «хрущевке». Меня это все… впечатляет.

– Впечатление обманчиво.

Он прошел в дальний конец коридора, где было всего две двери, одну из которых и отрыл.

– Проходите. Располагайтесь. Я займусь чаем, а вы пока осмотритесь, если хотите. Руки помыть можно прямо по коридору.

Планировка квартиры представляла собой знакомые Юлии по съемной квартире на Кипре апартаменты с одной спальней, с той лишь полезной разницей, что здесь еще была прихожая. Большую кухню-гостиную на две неравные части разделял большой диван с высокой спинкой и целым набором думочек. Все здесь было новым, с любовью и тщательностью подобранным друг к другу: обои, шторы, чехлы на диване и двух креслах, небольшой ковер на полу в гостиной, даже легкий балдахин над супружеской кроватью в спальне, пуфик у пустого туалетного столика и сервировочный столик на колесиках… Все это восхитило ее до глубины души. В этот дом были вложены не только деньги, но и часть души ее хозяина. А по тому, какие вокруг царили чистота и порядок, трудно было предположить, что живет здесь одинокий мужчина. Юлии невольно стало стыдно за собственный захламленный дом, в котором никогда не было такого порядка.

В странном смешении чувств Юля вошла в кухонную зону. Здесь тоже было чисто, светло и очень уютно. Курочкин, выставив на столешницу три пузатые стеклянные банки с травами, колдовал над чайником. Юля невольно замерла, залюбовавшись его ловкими движениями и всей его упругой крепкой фигурой, дышавшей молодостью и энергией.

– Я думала о вашей студенческой любви, – заговорила она, чтобы отвлечься от непрошенных мыслей. – А почему вы сами не пошли учиться на актера драмы?

Курочкин повернулся к ней, в глубине глаз затаилась насмешка.

– Потому, что не поступил. Фактуры не хватило.

– Чего, простите?

– Не претворяйтесь, Юлия Андреевна, не надо. Вы же сами именно это и подумали, когда увидели меня в первый раз лицом к лицу. Ни роста, ни разворота плеч, ни точеного профиля. Деревенский мальчишка, чуть обтесавшийся на городских харчах. Да я такой и есть. Когда в институте меня хотели обидеть, то говорили, что Курочкину ширма не нужна, – его и так никто не заметит.

– Но это неправда! – горячо возмутилась Юлия. – Может внешностью вы и не Ален Делон, но уж совершенно точно – талантливый актер. И для зрителя это совершенно очевидно, за ширмой вы или нет.

– А для вас, – вдруг тихо уточнил он. – Для вас очевидно?

– Конечно!

Евгений пару мгновений пытливо смотрел на нее, желая убедится, что она не лукавит, после чего робко и даже трогательно улыбнулся.

– Выходит, я перехитрил своих институтских товарищей, когда выбрался из-за ширмы? Спасибо нашему художественному руководителю. Он способен увидеть в людях то, чего они и сами в себе не видят.

Когда чай был заварен, Евгений и Юля вернулись в гостиную. Он достал с полки небольшой альбом с фотографиями и не глядя отдал его гостье. Та открыла его и заглянула в темно-карие глаза рыжеволосой красавицы на первой странице.

– В век цифровых фотографий мне нравилось печатать самые любимые на бумаге. Вот они и остались мне на память… Мы прожили вместе семь лет. Она была удивительно везучим человеком. Ну просто всегда все получала, что хотела, пусть даже и не сразу. Она увлеклась мной… И не оставила мне выбора.

Он тихо вздохнул, встал, прошелся по комнате. Юлия вдруг представила, как он достает из пачки сигарету и прикуривает новую от окурка. Но так бы сделал другой мужчина. Курочкин не курил. Никогда. Она не спрашивала его об этом, но не сомневалась в ответе.

- Я очень ее любил, - продолжил он словно через силу. – Красивая, веселая, отважная. Мне было с ней интересно и… тревожно, что ли? И почему-то казалось, что ее беспокойный нрав однажды изменится, одомашнится… Поэтому так старался обзавестись собственным домом. Я вложил деньги в эту квартиру, нас обманули застройщики, и мы вместе с другими обманутыми дольщиками боролись за свои квадратные метры.

– Надо же, даже такой элитный дом оказался не застрахован от подобного мошенничества!

– Увы. Был момент, когда я совсем простился и с выплаченными деньгами, и с мечтой поселиться в этих стенах. Но… С божией помощью, правда восторжествовала. И мы принялись обустраивать свое гнездышко. Мне это доставляло огромную радость, да и Алисе тоже…

– А почему у вас нет детей? Вы хотели, чтоб он родился в своем доме?

Курочкин лишь тихо вздохнул и покачал головой.

– Алиса не хотела? Но вы ведь могли попробовать убедить ее…

– Пробовал.

Юлия Андреевна чуть склонила голову на бок и губы ее тронула лукавая полуулыбка, которая практически мгновенно, словно в зеркале, отразилась на лице Евгения.

– Да, самыми разными способами. Но у нас все равно не получилось. Может быть, она пила-таки таблетки, хоть и не признавалась. А может, – он вздохнул еще раз, – дело во мне.

Юлия невольно поежилась, услышав в его голосе глубоко скрытый страх, если не отчаяние. «Да, – подумала она про себя. – Прошлась по тебе любимая женушка, словно танками раскатала».

– Ну так вот, – продолжил Курочкин свой рассказ, – как только все в квартире было сделано… Да мы и двух месяцев не прожили здесь, в своем новом, обустроенном доме, когда она сказала, что надо все продать и ехать в Москву. Этого как раз хватит на первый взнос за квартиру на новом месте.

– После стольких лет скитаний по чужим углам и съемным квартирам обрести, наконец, свой дом, чтобы сразу его бросить, – с пылким возмущением воскликнула Юлия. – Держу пари, ваша жена всегда жила в собственном жилье. Она ведь была отсюда, из Малкова?

Курочкин с благодарностью взглянул на собеседницу, невольно выныривая из тяжелых воспоминаний.

– Вы знаете, что значит быть бездомным? – удивился он. – Но вы ведь тоже малковчанка. Вам приходилось снимать?

– Если только в других городах, – покачала головой Юлия. – Но я давала приют подруге, когда ее выставили из общежития после окончания университета.

Евгений выразительно махнул рукой.

– В любом случае вы понимаете, что чувствует другой человек, потому что хотите понять. А Алиса не хотела. Домашний очаг, столик на колесиках, балдахин над кроватью, – Евгений поддел ногой маленькую подушку, упавшую с дивана, и точным ударом отправил ее в распахнутую балконную дверь. – Все это не представляло для нее серьезной ценности. Мещанство, пошлость! – он подошел сам к этой двери и замер, положив руки на косяк и глядя куда-то вдаль. – Слава. Слава с большой буквы «С» – вот что ее интересовало. И деньги. Большие, огромные деньги, которые можно заработать только в столице. А все мои жалкие аргументы, типа «разве нам чего-то не хватает?» она отметала одним презрительным взглядом или мановением руки. С каждым годом она все сильнее желала покорить Москву, а мне это было не нужно. Решительно и категорически.

– И вы совершенно правильно сделали, что не согласились на ее авантюру, – горячо заговорила Юлия. – Я лично знала одну актерскую пару, которая уехала покорять Москву в конце девяностых. Она смогла найти свое место в столице, а он – нет. Но и признать свое поражение, несостоятельность не смог. И кончилось это все страшно – он покончил с собой.

Курочкин какое-то время молчал.

– Я знаю эту историю. Мне ее как раз рассказывали, чтобы отговорить от Москвы. Это были не наши актеры.

– Не ваши. Из театра драмы. Я прошлый раз говорила вам, что занималась в школе в драматическом кружке. Они были моими наставниками.

– Господь уберег меня, слава ему, – тихо проговорил Евгений, сделал шаг вперед, повернулся и продолжил рассказывать, глядя на нее с той стороны балконной двери. – А последней соломинкой, которая сломала нашу семью, стал мой несостоявшийся триумф, как это ни странно.

– Вы о «Золотой Маске»?

– О ней. И о «Раскольникове». Опять.

Наш спектакль был заявлен тогда в пяти номинациях. Мы ехали в Москву, уверенные, что вернемся победителями. Мне было только 29 лет. Среди лауреатов таких молодых актеров немного, – он снова замолчал, а потом глуховато продолжил, отвернувшись. – Мы не получили ничего. Не только я, – весь наш спектакль, весь театр. Это был щелчок по носу. И будет глупо и нечестно отрицать, что я пережил серьезное разочарование. Почему-то совершенно не помню, как мы возвращались домой после церемонии. От насмешливого взгляда Суржика еще в зале и до каменного лица Алисы уже дома – чистый лист. Алиса заявила, что произошедшее лишний раз доказывает, что москвичи никогда не оценят провинцию по достоинству, и никогда ей ничего не отдадут. Они все распределяют только между своими. О том, что нас обошел другой провинциальный театр, она даже слушать не стала.

– А вы?

– Я? – Курочкин чуть усмехнулся. – Я, как говорят, переспал с этой проблемой, пережил ее, обдумал все наедине с собой и – успокоился. Обида ушла, осталась только благодарность. Это был аванс, сказал я себе. Какие наши годы! Был аванс – будет и зарплата. Я служу в лучшем театре страны. Я умею работать и умею ждать.

Юлия невольно захлопала в ладоши.

– Замечательный вывод!

Евгений слегка улыбнулся.

– Да, худрук тоже его оценил, да и все наши ребята и девчонки. Не оценила только Алиса. Через несколько дней после всех тех событий она сообщила, что завтра придет риэлтор смотреть квартиру, чтобы выставить ее на продажу. А я твердо и безапелляционно заявил, что продавать ничего не собираюсь, потому что никуда не еду... Она оделась и ушла. Больше мы не виделись. За вещами она приходила, когда меня не было дома.

Повисла долгая пауза. Евгений остался на балконе и сел прямо на деревянный пол. Стемнело. Юлия перестала его видеть и, возможно, осознание этого помогало ему продолжать рассказ.

– И тогда она уехала в Москву одна?

– Она… она нашла с кем уехать. Решила, если я не еду с ней, нет смысла начинать все с ноля, можно прийти на готовое… И нашла богатого… покровителя.

Курочкин опять надолго замолчал. Юлия тоже молчала, не зная, что будет менее жестоко: прервать эту тяжелую исповедь или позволить довести ее до конца. Да, Татьяна страдала, когда рассказывала ей эту историю. Но волнение доброй девочки не было даже тенью того страдания, которое пережил и теперь вспоминал сам Евгений.

– Ушла, как настоящие мужчины из дома уходят: практически с одной зубной щеткой. С чемоданом платьев и косметики. Даже планшет свой не взяла. А недели через три, может, чуть больше, когда я только-только думать начал, что смогу-таки жить дальше, мне этот мужик ее, не поверите, присылает предложение… Мол, девочка скучает, и он согласен, чтобы я тоже перебрался в Москву и жил с нею. Обещал помочь с работой и деньгами…если… Ну, если я буду… делить с ним Алису.

У Юлии просто дыхание перехватило:

– А вы? – вырвалось из груди.

– Что я? Поехал морду ему бить. Думал, охрана его меня убьет, – отмучаюсь. Но он охрану вмешивать не стал, так что я несколько раз врезать ему все-таки смог. И на том спасибо. Весовые категории у нас разные… – Курочкин глубоко и прерывисто вздохнул. – Одним словом, он сломал мне пару ребер и – оставил в покое. А я месяц потом лежал на том самом диване, где вы сидите, и думал о смысле жизни. Ребята из театра меня навещали, спасибо им.

– Боже мой, Евгений, – воскликнула Юлия, не в силах больше сдерживать переполнявшие ее эмоции, – как же вы все это пережили?!

– Как? – он издал какой-то непонятный звук, то ли фыркнул, то ли хмыкнул, а потом ответил тихо-тихо, словно открывая величайшую тайну: – С богом. А еще работа спасла и дети. Здесь рядом во дворах школа есть, знаете? Вот я пришел прямо к директору и заявил: Курочкин, актер театра кукол, номинант на «Золотую Маску», хочу вести у вас театральную студию. И денег мне никаких не надо… С тех пор и тружусь. Уже два больших спектакля поставили.

Он беззвучно поднялся на ноги и вдруг появился в дверном проеме, строго, почти насмешливо взглянул на нее.

– И не стоит так переживать, Юлия Андреевна. Алиса в последнем «Голосе» участвовала, почти до финала дошла, связями обзавелась и знакомствами. Обо мне и подавно говорить нечего: успех – мое второе имя.

– Вы не хотите, чтобы я вас жалела, Евгений? Не бойтесь, я не жалею. Я восхищаюсь вами.

Он явно хотел еще что-то сказать, но после этих ее слов передумал. Пригладил взлохмаченные волосы, весь как-то встряхнулся и заявил с улыбкой.

– Предлагаю прекратить мучить друг друга и пойти пить чай. Он настоялся лучше некуда. А к нему у меня есть кое-что вкусное собственного приготовления.

***

Курочкин открыл холодильник и достал из него блюдо с целой горой профитролей. Немного кособокие, румяные, щедро политые шоколадной глазурью, они выглядели очень аппетитно.

– Как вы находите время еще и для этого? – восхищенно воскликнула Юлия.

Евгений поставил блюдо на стол, достал чашки, стал разливать чай.

– Мне после «Раскольникова» всегда дают выходной. Так что была возможность пройтись по магазинам, купить продукты. А готовятся они быстро.

Юлия откусила кусочек и с наслаждением прожевала.

– Божественно. У них еще и крем с маскарпоне!

Курочкин был очень доволен.

– Да. Сливки, взбитые с маскарпоне. Я обычно их в театр отношу, девчонок угощаю, а сегодня вот забыл взять с собой, – он замолчал, словно задохнувшись, и посмотрел на нее. – Зато есть, что вам к чаю предложить. Вы ешьте, пожалуйста, не стесняйтесь. Мне столько сладкого не осилить.

Юля отпила из чашки ароматный, чуть терпкий чай и снова восхитилась: чай и десерт были словно созданы друг для друга.

– Эти вкусняшки вы научились готовить для Алисы, правда? – неожиданно для себя самой спросила она. – Алиса любила сладкое и могла одна справиться с целым блюдом?

Он мгновенно помрачнел, лицо его окаменело.

– Не надо так, Юлия Андреевна, – ровным, почти безжизненным голосом попросил он. – Это уже неважно. Ее давно нет рядом, а я все равно готовлю их.

– Потому, что они ее напоминают. И то время, когда вы были вместе. – Курочкин отставил чашку, встал и отошел к окну. – Вы до сих пор любите Алису и потому согласились говорить о ней.

- Нет! – бросил он резко и безапелляционно. – Вы ошибаетесь! Я больше не люблю ее и не хочу ни говорить о ней, ни слышать. Я хочу полюбить вас!...

Последняя фраза вырвалась у него сама собой, и он быстро обернулся, шагнул к Юлии, встревожено, почти испуганно глядя ей в глаза.

– Глупыш, – тихо пробормотала та. – Это невозможно. Я гожусь тебе в матери.

– Вы искренни сейчас? Вы действительно в это верите? Тогда скажите мне, зачем вы пришли? Ко мне? В театр? Ведь интервью, – это только предлог. Вы не собирались ничего писать…

Она ухватилась за эти слова, словно утопающий за соломинку.

– Вы неправы, Евгений. У меня получились целых две главы. Они с собой, на всякий случай.

Она поспешно полезла в сумку, но он склонился к ней, решительно положил свою руку на ее, не позволяя ничего достать.

– Зачем вы пришли ко мне? Ответьте!

Эта внезапная перемена почти испугала Юлию. Его твердый требовательный тон, его сверкающие глаза, в неумолимом взгляде которых ей чудилось обвинение, причиняли настоящую боль. Чувствуя подступающие к глазам слезы, Юлия крепко зажмурила глаза и прошептала:

– Я… влюбилась.

– Что?

Его пальцы сжались на ее руке, она почувствовала, как они дрожат.

– Я влюбилась в вашего Раскольникова.

Он издал странный звук, словно поперхнулся на вдохе, убрал руку и резко отвернулся, почти рефлекторно пряча лицо за завесой длинных волос.

– Я была на спектакле в субботу и просто опьянела, – с огромным трудом удерживая слезы, продолжала говорить Юлия. – Ни спать не могла, ни думать ни о чем другом. Книгу перечитала, фильмы смотреть пыталась, искала в интернете ваши фото и информацию о вас… И в конце концов просто взяла в руки диктофон и позвонила Татьяне, администратору, – слезы все-таки потекли по ее щекам, но она продолжала говорить, всеми силами стараясь не всхлипывать. – Я сказала правду, что пришла побольше узнать о вас, понять вас…

– Ну и как… успехи? – глухо поинтересовался он. Курочкин сидел, уперев локти в колени, опустив голову и глядя на сцепленные пальцы рук. Вся его поза говорила о жестком стремлении обуздать бушевавшую внутри бурю.

– Вы – не Раскольников, – едва смогла ответить Юля.

Евгений кивнул.

– Да, так и есть. На этом и разойдемся?

Он вскинул голову, взглянул ей в лицо и – увидел слезы. Язык прилип к гортани, и слова, продиктованные обидой, остались непроизнесенными.

А Юлия энергично замотала головой и, уже не сдерживаясь, продолжила сквозь всхлипывания и ком в горле:

– Вы не так поняли, я… вы лучше Раскольникова. Я вообще про него забыла. Обо всем забыла. Вы необыкновенный…Нет, не это важно. Вы просто мой человек, понимаете? По взгляду на жизнь, по духу. Но я ни о чем не прошу вас, ничего от вас не жду. Наверное, мне должно быть стыдно за свои чувства... Но в них ведь нет ничего плохого. Я уже очень-очень давно ничего подобного не испытывала.

Он скользнул со стула на пол, к ее ногам, встал на колени, заглянул снизу вверх. Так было удобнее: и волосы не мешали, и она не могла спрятать лицо. Протянул руки, стал стирать ладонями слезы с ее щек.

– Юля…

– Не играй со мной, прошу тебя. Я действительно влюблена, но я почти на пятнадцать лет старше тебя…

– Это неважно. Вот, правда, совершенно неважно. Скажи мне лучше, в твоей жизни есть человек, которого оскорбляют твои чувства? … Мои чувства к тебе?

Она медленно покачала головой.

– Я вдова. И дети мои почти совсем взрослые.

– Понятно, – с невольным облегчением выдохнул он и робко улыбнулся. – Ну а обо мне ты сама все знаешь.

Она тоже протянула руку и тоже погладила его по щеке, пропустила шелк белокурых волос сквозь пальцы. Он пересел к ней на диван, крепко обнял и нежно поцеловал в мокрые соленые губы. Его руки больше не дрожали, он овладел собой, но Юлия всем существом ощущала внутренний жар, исходивший от него, готовый охватить их обоих. Она невольно сжалась, почти испуганная этой внутренней энергией, и когда поцелуй закончился, робко затихла, уткнувшись лбом Евгению в основание шеи.

– Я не буду тебя торопить, – тихо произнес он, поглаживая ее по плечу и стараясь дышать глубоко и ровно. – Мне очень хорошо даже просто с тобой рядом. А сейчас, – он снова поцеловал ее, – сейчас я отвезу тебя домой, вернусь сюда и буду мечтать о тебе до нашей следующей встречи.

Она тоже улыбнулась, радостно и благодарно.

– Я тоже буду думать о тебе, как и все эти дни.

– И ты не исчезнешь? Не сделаешь так, чтобы я не смог тебя найти, потому что это для меня будет лучше?

Он отстранился и взглянул ей в глаза, серьезно и печально. Юлия поняла: он действительно боится, что она так поступит и потому не хочет ее отпускать. И подумала, что ни за что не сможет причинить ему такую боль.

– Нет, – твердо ответила она. – Я буду ждать твоего звонка.

И тогда он улыбнулся. Широко и открыто, по-настоящему, своей фирменной курочкинской улыбкой, которую так любили и ждали зрители. И которую, теперь она это понимала, надо было заслужить.

– Ты удивительно добрая и очень-очень красивая, Юля. И ты тоже мой человек, я уверен в этом.

Его серая «Лада Гранта» ночевала на стоянке перед театром, и они в обнимку шли к ней от дома и весело шутили по поводу того, зачем вообще нужна машина, если до работы проще и быстрее дойти пешком. А потом Курочкин привез Юлю к подъезду, как обещал, и, как обещал, не сделал ни одной попытки даже рукой коснуться ее коленки, но без поцелуев все равно не отпустил. И когда она, разомлевшая, растрепанная, в расстегнутом плаще, но совершенно счастливая выбралась, наконец, из машины, пожимая на прощание ладони потянувшихся за нею рук, Евгений подумал, что жизнь прекрасна и Господь, возможно, обратил-таки на него свой благосклонный взор.

Глава 5. Заявление

Следующее утро выдалось дождливым и пасмурным. Заметно похолодало. Отопление в квартире отключили два дня назад, так что вылезать из-под одеяла совершенно не хотелось. Юле и ее коллегам по пятницам разрешалось приходить или не приходить на работу в зависимости от производственной необходимости – приятное последствие ковидно-карантинных времен. Пользуясь такой возможностью, Юля повалялась в постели подольше. Но вставать все равно пришлось: Андрейка поскребся у двери спальни и попросил погладить ему рубашку.

– Забыл вчера сказать. Классная просила прийти в белой рубашке и с георгиевской ленточной.

– Ленточку нашел?

– Нашел. Я бы и рубашку сам, но на кухне яичница жарится. Что-нибудь неминуемо пострадает: или одежда, или завтрак.

– Ладно, уговорил.

Юля накинула халат, сходила умылась и взялась за утюг. На душе было легко и радостно, она тихо мурлыкала себе под нос какую-то песенку. Андрей принялся ей подпевать, что еще больше подняло им настроение. До того, как Антон уехал в Саратов, он очень болезненно реагировал на попытки родных петь вслух, потому что сразу слышал все ошибки и безжалостно на них указывал. Желание петь после таких уроков пропадало надолго и постепенно перевелось вовсе. Зато сейчас мать и сын во весь голос распевали песенку Бременских музыкантов, и пасмурное утро становилось светлее и теплее.

Закончив завтрак, Андрейка вернулся из кухни в комнату, где Юля, пользуясь случаем, гладила и себе свежую блузку. Подошел к столу, взял часы и, застегивая на руке браслет, как бы между прочим заявил:

– Я вчера с балкона видел, как ты приехала на машине. А потом эта машина еще с полчаса стояла, после того, как ты домой пришла. Я даже подумал, что ждет тебя, типа переоденешься и снова поедете куда-нибудь. – Юля поставила утюг на подставку, чтобы ничего не спалить. Андрейка был чутким, внимательным и легким человеком, она почти не боялась его реакции на грядущие перемены, но не ожидала, что придется давать объяснения так скоро. – Держу пари, твой новый знакомый из тех, с кем можно поговорить о Достоевском, о нашем кукольном театре, а еще лучше – о спектакле «Раскольников» и актере Евгении Курочкине.

– Даже не знаю, выиграешь ты это пари или проиграешь, – усмехнулась Юлия и, неожиданно для самой себя, выпалила: – Это был сам Курочкин.

Андрей, собиравший сумку в школу, выронил учебник по «Алгебре и началу анализа». Тот шлепнулся на пол.

– Курочкин? Актер, который Раскольникова играл?

– Андрей, ты же только что сам мне его называл!

Парень поднял учебник и… опустил его мимо сумки.

– Но я же видел, как вы с ним в машине обнимались...

Юля, снова взявшаяся было за утюг, отставила его и взглянула на сына со смешанным чувством восхищения и возмущения.

– Молодой человек, вам не кажется, что биофак в педуниверситете слишком прост для вас? Ваше место в желтой прессе! Ну… или в полиции.

– Почему же сразу желтая пресса или полиция? – Андрейка потихоньку пришел в себя. – Я ведь не собираюсь сплетничать. Хочешь, даже Тохе не скажу.

Юля посерьезнела.

– Антону, думаю, рассказать все равно придется. Рано или поздно.

Андрей, углубившийся было в содержимое сумки, снова удивленно поднял голову.

– Я не понял. Это у вас с ним серьезно, что ли?

– А ты думал, твоя мать разменивается на пустые интрижки? – Юля полушутя сдвинула брови.

– Но он же вроде женат?

– Он разведен. Два года уже. И я ему очень-очень нравлюсь.

– Офигеть, – Андрей оставил-таки сумку и уставился на мать, начиная понимать, что это не просто шутливый разговор, а начало чего-то из ряда вон выходящего.

– Он мне тоже нравится, это ты и так знаешь. НО главная проблема в другом, – не смогла сдержаться Юля, – ему едва исполнилось 32 года.

– Целых 32? – протянул сын, не понимая. – И в чем здесь проблема?

– В том, что мне уже 45! – с прорвавшимся отчаянием воскликнула Юля. – И в этом году исполнится 46.

Андрей поскреб светлые пряди пятерней.

– С общепринятой точки зрения, наверное, вы действительно будете странной парой. Но если спросить, например, Леру или Светку, да и Колю с Василием, они в один голос скажут, что ты – классная. И прическа, и маникюр, и одеваешься стильно, и вообще.

– Так твои друзья обо мне говорят? – Юля была польщена. – Правда?

– Конечно, правда, мамуля, – он подошел и чмокнул ее в щеку. – А мне очень понравилось, как мы сегодня пели. Это здорово, что ты счастлива. И не непонятно с кем, а с вполне уважаемым человеком.

Юля обняла его и тоже чмокнула в щеку.

– Спасибо, сынок.

xxx

Гроза началась ближе к обеду.

Порывы ветра гнули деревья и ломали ветки, выворачивали и вырывали из рук зонты, поднимали пыль и мусор. Небо заволокло черными тучами так, что стало почти темно, далекий гром постепенно приближался, его грозные раскаты сопровождали вспышки молнии. Во дворе Дома печати от старого тополя отломился сук и, упав, погреб под собой две легковые машины. Еще до того, как упали первые капли, Юлю охватило тягостное ощущение надвигающейся опасности. Она позвонила Андрейке, тот сидел в школе и что-то учил. Успокоившись на его счет, она набрала номер Курочкина, с которого он позвонил ей вчера. Абонент был недоступен.

– Как это может быть? – сама себя спросила Юля и, воспользовавшись обеденным временем, добежала до театра.

Машины Евгения на стоянке не было, дома он тоже едва ли мог быть, ведь они начали работу над новым спектаклем… Стягивая у горла полы плаща, продрогшая Юля в растерянности стояла перед закрытыми дверями театра, когда хлынул ливень. Не медля больше ни минуты, под холодными струям она бросилась назад, в офис, но с половины пути свернула в церковь. Никольский храм у Дома печати был величественным и громадным, она иногда заходила в него заказать службу, но сейчас бросилась к иконе Святого Николая с мольбой о Евгении, о том, чтобы великий чудотворец спас и защитил его. Это было не просто волнение по поводу их дальнейшего будущего, совместной жизни и тому подобного. Это был самый настоящий страх за жизнь Курочкина.

В голову даже закралась жуткая мысль о том, что ей суждено быть одной, и любые попытки изменить вдовий статус приведут к очередной трагедии…

Маленькая опрятная старушка неслышно возникла возле Юли и произнесла словно бы в пустоту, ни к кому не обращаясь.

– Иисусову молитву читать надо. И псалмы. Девяностый и двадцать шестой.

Юля резко повернулась к ней, испуганная.

– Двадцать шестой? – зачем-то уточнила она.

– «Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? – процитировала старушка. – Господь Защитник живота моего, от кого устрашуся?» Знаешь ли?

– Я… я читала, – промямлила Юля. – Но наизусть не знаю.

– Эх, молодежь, – сокрушенно покачала головой странная собеседница. – А вот пришла нужда, и где взять, если в голове-то нет? Ладно, повторяй за мной. Время дорого.

– Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? – ни секунды не сомневаясь, начала Юля.

Она молилась горячо, потеряв счет времени. Нельзя было сказать, что она молилась так впервые. Нет. Ей случалось просить Всевышнего и о сыновьях, и о муже. Но еще ни разу она не молилась так в храме, и ни разу еще не снисходила на нее внезапная радостная уверенность в том, что ее молитва услышана.

Это было похоже на чудо: словно крылья выросли за спиной. Она поспешно обернулась, чтобы поделиться своим ощущением со старушкой, но той нигде не было. Юля вспомнила, что вообще-то рабочий день, и ее ждут в офисе. На улице гроза улеглась, даже дождь едва капал, выглянуло солнце, и над Домом Печати в полнеба светилась радуга. На работе никто не обратил внимание на ее отсутствие, только спросили, не намокла ли она?

xxx

Прошло не менее трех часов. Юля закончила все дела и даже сходила в ближайшее кафе подкрепиться, с грустью думая о том, что, наверное, придется ехать домой, так и не получив никаких вестей от Курочкина.

Долгожданный звонок почти застал ее врасплох.

– Юля…

– Евгений! С тобой все в порядке? – выпалила она, едва услышала его голос.

Собеседник удивленно замолчал.

– Ну… более-менее, – отозвался он. – Я очень хочу увидеть тебя.

– Хорошо. Я еще на работе, так что смогу быстро прийти.

– Замечательно! – она слышала в его голосе подлинную радость. – Я буду дома минут через десять. Очень жду тебя… И еще, – он слегка замялся, – не сочти это наглостью. Купи, пожалуйста, хлеба.

Настала очередь Юли удивиться.

– Черного или белого? – машинально уточнила она.

– Всякого понемногу.

– Ну… хорошо. Договорились.

Первый раз она набрала номер его квартиры на домофоне у ворот двора и долго ждала ответа. Так долго, что у нее даже мелькнула шальная мысль, что он решил сам выйти к воротам, чтобы открыть ей. Наконец в динамике зазвучал знакомый голос:

– Юля? Прости, пожалуйста, я… задержался. Проходи.

Следующий рубеж охраны был на двери в подъезд, и, судя по тому, что ответил Курочкин сразу, он просто ждал, не отходя от входной двери. Юля окончательно убедилась в этом, когда лифт плавно и бесшумно поднял ее на этот его немыслимый, не умещающийся в голове 24 этаж, и она увидела, что дверь его квартиры открыта, а он действительно ждет ее, но почему-то не на пороге, а в глубине коридора, погруженного в густой полумрак.

Тем не менее, Юлия с легким удивлением разглядела, что Евгений одет в спортивные штаны и майку. Как-то уж совсем по-домашнему.

– Привет, – поздоровалась она. – Почему не горит свет?

Он помог ей снять плащ, мимоходом нежно чмокнув в уголок губ, забрал из рук сумку с продуктами:

– Да… пугать тебя очень не хочется, – и вышел из коридора в кухню, заметно прихрамывая на правую ногу.

- Что с тобой? – она в волнении последовала за ним, мгновенно забыв обо всем на свете. – Что…

Он убрал батон в хлебницу, обернулся, и она невольно вскрикнула: на лице, наискось от лба почти до подбородка, красовалась свежая широкая ссадина.

– Да ерунда это все, – он попытался улыбнуться в ответ на ее волнение, и тут же поморщился, потому что улыбаться, видимо, было больно. – Врачи сказали, заживет полностью, следов не будет. Даже мазь дали специальную. Спасибо тебе большое за хлеб, а то бутерброды не с чем было сделать. Ты садись к столу, у меня чай уже готов.

Юлия молча села, продолжая внимательно разглядывать Евгения. Руки у него тоже оказались поцарапаны. Но, тем не менее, он по-прежнему ловко управлялся с чаем.

– Ты скажешь мне, что произошло? – спросила она, наконец.

– Ну, если коротко, – он разлил чай по чашкам и сел за стол напротив нее, – то я попал в аварию, и мой железный конь, скорее всего, уже не подлежит восстановлению.

– Ничего себе! И ты говоришь, «ерунда». А где это произошло?

– Мы возили спектакль в область, в детскую школу-интернат под Гремякиным. Такие маленькие гастроли на пятерых. Дети так здорово нас принимали…

– Вы что, все ездили на своих машинах?

Евгений вздохнул. Юлия слишком хорошо соображала, а ему так не хотелось рассказывать подробности, чтобы не волновать ее еще сильнее.

– Нет. Они на театральном автобусе поехали, а я не мог с ними, мне надо было с утра на мероприятие в школу, там мои ребята из студии выступали… Ну, я успел, мы все отыграли, пообедали, – и поехали обратно.

– Они на автобусе, а ты – на машине? В грозу?

– Конечно. Не мог же я машину там оставить! Хотя в итоге, собственно, так и получилось… Но я не об этом хотел с тобой поговорить. У тебя с собой паспорт?

– С собой. А зачем он тебе?

– Чтобы подать заявление в загс.

– Что? Ты собираешься выдать меня замуж?

– Нет, я сам хочу на тебе жениться, разве это не очевидно?

Юлия опустила голову и отвернулась от него.

– Перестань, это не смешно.

– Конечно. Это очень серьезно. Ты мой человек. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Евгений, ты слишком торопишься. Такие важные решения не принимают столь молниеносно.

– А по мне, если уверенность в правильности такого решения не возникает сразу, так его и принимать не стоит.

– Женя…

– Юлия Андреевна! Объясните мне, будьте добры, как женщина в столь умудренном возрасте, о котором вы мне то и дело напоминаете, поступила, словно сумасбродная девчонка-подросток? Разве то, что вы пришли ко мне, не было отголоском того самого решения, внутренней уверенности в его правильности?

Юлия закрыла лицо ладонью. Он протянул руку через стол и сжал ее ладонь, убирая ее от лица. Она вздрогнула всем телом.

Евгений нахмурился.

– Может, я обманываюсь или просто не знаю истиной причины? Ты словно боишься… Боишься, что я позволю себе лишнее? Или тебе вообще не нравятся мои прикосновения? Ты… не хочешь… меня?

Щеки Юлии запылали, а сердце испуганно забилось. Она подняла на Курочкина глаза, полные восхищения и тоски.

– Я не хочу? Да у меня голова кругом идет, когда ты просто вот так близко, как сейчас. Твои глаза, голос, волосы эти… Когда я смотрю, как ты двигаешься, даже как чай пьешь… Но я не хочу себя обманывать, понимаешь? Мужчине, молодому мужчине необходимо красивое молодое женское тело. Ты сам меня не захочешь.

– Вот как? А это что тогда?

Он поднялся изо стола, задрал край майки, сделал шаг и встал так, что резинка его спортивных штанов оказалась почти на уровне Юлиного лица. Тонкая трикотажная ткань предательски демонстрировала, даже подчеркивала степень его возбуждения. Щеки женщины запылали еще сильнее, она сначала потупилась, а потом, видимо приняв для себя какое-то решение, чуть прикусив губу, протянула руку...

– Нет!

Евгений отпрянул назад, точно наступив на больную ногу, почти взвыл и оперся о край барной стойки. Юлия вскочила, желая поддержать, как-то помочь, но он вскинул ладонь в запрещающем жесте.

– Не переживай обо мне. Боль сейчас – мой лучший друг. А вот если ты его приласкаешь, мы оба за себя не ручаемся.

Юлия растерянно смотрела на мужчину и чувствовала, что глаза наполняются слезами.

– Я не понимаю тебя, Евгений, – тихо прошептала она. – Совершенно не понимаю.

Курочкин глубоко вдохнул несколько раз, доковылял до стула, сел и хлопнул себя ладонями по коленям.

– Хорошо, я расскажу тебе все. Только обещай, что не назовешь меня сумасшедшим.

– Ты настоящий сумасшедший, Курочкин, я говорю тебе это сейчас, и обещаю отнестись со всей серьёзностью ко всему, что ты скажешь.

Он ухмыльнулся.

– Ладно, договорились. Когда я сегодня вырулил из-под колес КамАЗа в кювет и летел на неуправляемой машине точно на здоровенное дерево, мне вдруг привиделось твое лицо. А потом я услышал голос. Он сказал, что если бы я согрешил вчера, то погиб бы сегодня. И если я нашел сокровище, то должен хранить и оберегать его... Я врезался в то дерево, снес половину салона с пассажирской стороны, но отделался, как видишь, легким испугом, – он поднял голову и взглянул ей в глаза. – Ты мое сокровище. И я хочу тебя до безумия. Но я не настоял на нашей близости в прошлую встречу и не прикоснусь к тебе, пока не буду иметь на это право. Перед богом и людьми. Юлия Андреевна Румянцева, я, Евгений Васильевич Курочкин, предлагаю вам руку и сердце. Вы согласны?

Она не могла говорить. Только кивнула, снова с трудом сдерживая слезы. Тогда он встал, как мог быстро, и раскрыл объятья. Она прильнула к его груди и тихо-тихо зашептала что-то нежное и бессмысленное. Их поцелуй был ласковым и неглубоким, а потом Евгений, не в силах оторваться от нее, в свою очередь прошептал на ухо:

– Благословенные дамы, которые регистрируют желающих вступить в брак, работают еще полтора часа, так что нам надо поторопиться. Я вызову такси, но сначала придется переодеться во что-то приличное. В эти штаны я едва смог влезть с моей ногой, так что, скорее всего, без твоей помощи брюки мне не надеть…

– И не надо. Это ведь у тебя спортивный костюм? Просто одень его верхнюю часть – и поедем.

– И тебя не смутит, что твой будущий муж будет подавать заявление в таком виде?

– Меня смутит, если он еще больше повредит свою раненую ногу из-за таких глупостей. Я бы предпочла, чтобы мы отложили любые поездки, пока ты не поправишься. Но… – Курочкин безапелляционно покачал головой, и она глубоко вздохнула. – Хорошо, едем. А вид у тебя непередаваемый. С такой ссадиной на лице о спортивных штанах можно смело не беспокоиться.

***

Приключения начались, едва они вышли из дома. До такси Евгений дохромал вполне бодро, но, когда они подъехали к зданию ЗАГС, такси не отпустил, попросил дождаться.

Посетителей в зале не было, и регистратор сразу занялась ими, но это вовсе не означало, что все пошло гладко. Евгений подошёл к ее столу, ощутимо опираясь на руку Юлии и изо всех сил стараясь не хромать. Юлия, все более беспокоясь за него, очень обрадовалась, что возле стола стояла пара стульев. Но едва оба уселись и перевели дух, как регистратор, рассматривая документы, обратилась к Курочкину:

– Вы хотите подать заявленные на заключение брака? Вы хорошо подумали? Она же на 14 лет вас старше.

– Вот как? – не моргнув глазом, заявил тот. – Жаль. Я не знал точную цифру, думал, она больше.

Юлия фыркнула от смеха, и регистратор взглянула на нее с еще большим осуждением, после чего принялась выяснять по своим бумагам, действительно ли она вдова, ведь свидетельства о смерти мужа у нее с собой не было. Тем временем Евгений становился бледнее с каждой минутой, плотнее стискивал зубы. Лицо его словно заострялось, и в нем все явственнее проступало жесткое, почти хищное выражение, живо напомнившее Юлии Чуму из «Маленьких трагедий», Наконец они перешли к выбору даты свадьбы, и тут регистратор тоже никак не могла взять в толк, почему они готовы расписаться в мае, не обращая внимания на «глупые предрассудки», как выразился Евгений, хотя обычно люди так не делают. Когда эта пытка наконец закончилась, Курочкин попытался встать, опираясь рукой о край стола. Получилось у него лишь тогда, когда Юля подхватила его под второй локоть. Идти сам, как она быстро поняла, он почти не мог и едва сдерживался, чтобы не застонать. Шага через три-четыре у него все-таки вырвался какой-то звук, и регистратор подняла глаза от бумаг, чтобы посмотреть им вслед.

– Что это такое? – немедленно воскликнула она. – Вы нам пол испачкали. У вас со штанов грязь на пол капает… Или это что? Кровь?!

Услышав этот вопль, Юля, которая всеми силами старалась помочь Евгению идти, испуганно дернулась, чтобы оглянуться, но он намертво вцепился в ее руку.

– Такси! Нас ждет такси. Скорее.

Но когда двери государственного учреждения закрылись за ними, Юля не смогла сдержать эмоций:

– Ты действительно сумасшедший, Курочкин! – воскликнула она, перехватывая руку и буквально взваливая его себе на плечо. – Хочешь сделать меня дважды вдовой?

– Тише, тише, – шептал он сквозь стиснутые зубы. – Нам просто надо дойти до такси.

Через десять шагов, бледный, как полотно, он упал на заднее сидение машины и простонал.

– Домой.

– Ну уж нет, – Юля обошла автомобиль, открыла дверцу с другой стороны и села, – в БСМП, пожалуйста, будьте добры.

xxx

В приемном отделении больницы скорой помощи молоденькая медсестра, едва взглянув на его промокшую от крови штанину и кроссовок, который из белого стал ржавым, усадила Евгения на коляску и повезла в кабинет. Юля пошла вслед за ними. Врач сидел за столом и что-то писал. Девушка, оставив пациента, тоже села к столу оформлять документы.

– Там, в паспорте, заключение из Гремякинской больницы, – подсказала ей Юля, еще в ЗАГСе приметившая эту бумагу. – Ему оказывали сегодня первую помощь после того, как он попал в аварию.

– А вы ему кто? – бросила медсестра. – Мама?

Курочкин возвел глаза к потолку.

– Нет, – чуть резче, чем следовало, возразила Юля. – Невеста. Хотите, документ покажу.

Доктор поднял голову и с интересом взглянул на пришедших.

– И что вы так смотрите? – с трудом переведя дух, усмехнулся Курочкин. – Я не Прохор Шаляпин. Я Максим Галкин.

Доктор усмехнулся и стрельнул взглядом в сторону Юли.

– Не сомневаюсь.

Он встал, подошёл к медсестре, взглянул на паспорт.

– То-то мне ваше лицо показалось знакомым. Я, между прочим, ваш поклонник, господин Раскольников.

Курочкин возвел глаза к потолку второй раз. А Юля вдруг рассмеялась. Так весело, звонко и заразительно, что все в комнате повеселели, заулыбались.

– Жениться на ней хотите? – уточнил доктор, ловко разрезая мокрую штанину. – Правильно делаете.

Потом взглянул на открывшуюся рану и резко посерьезнел.

– Ну и какого рожна, извините за мой французский, вы с такой травмой потащились в город? Когда вам был прописан постельный режим?

– Мы ездили подавать заявление в ЗАГС, – ответила за Курочкина Юля. – Он настоял.

– Ну, знаете! – всплеснул руками доктор, но так и не нашел, что сказать. Только строго взглянул на медсестру и приказал: – В перевязочную его.

Они увезли Евгения в соседний кабинет, а Юля осталась одна, размышляя о том, что собралась замуж за сумасшедшего рыцаря, что вокруг так много замечательных людей и что жизнь вообще – замечательная штука.

Глава 6. Еще один взгляд со стороны

– Здравствуй, Евгений, – Юлия закрыла за собой входную дверь, разулась и прошла на кухню. – Как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно. Нога почти не болит, у меня есть костыли. И вообще, меня удерживает в постели только данное тебе слово.

– Вот и замечательно. Ты что-нибудь ел? Я приготовила овощное рагу с индейкой. Будешь?

Курочкин, выглядывавший из-за спинки дивана, ещё сильнее вытянул шею.

– Рагу? Конечно, буду.

Юлия достала из сумки пластиковые контейнеры и принялась накладывать еду на тарелку, чтобы разогреть в микроволновке. Евгений внимательно следил за ней.

– Юля, подожди, – остановил он ее пару минут спустя. – Пожалуйста, эту порцию, на тарелке, раздели на две. Мне просто столько нельзя. Да и тебе не надо.

Юлия внимательно посмотрела на него, а потом надула губки и воскликнула капризным голоском:

– Он даже не успел попробовать, а уже сказал, что я толстая и не умею готовить.

Курочкин засмеялся.

– Напротив, я уверен, что ты отлично готовишь и я очень быстро стану толстым. И не помещусь ни в костюмы, ни в декорации. А какой из толстого Курочкина нищий студент Раскольников, который ел один раз в три дня, да и то по случаю.

Юля пожала плечами и переложила половину порции на свою тарелку.

– Чем ты сегодня занимался? По телефону ты сказал, что принимаешь гостей.

– Приходили ребята из театра, принесли костыли, развлекли меня последними новостями.

– Надеюсь, Виктору Суржеву не отдадут твои роли, пока ты на больничном.

Евгений криво усмехнулся.

– Нет, все не так плохо. Даже в новом спектакле режиссер не хочет меня заменять. Пока они читают пьесу, я могу участвовать онлайн, а потом уже необходимо будет присутствовать лично, так что мне надо быстрее поправляться. К тому же, ходят слухи, что в июне мы поедем на гастроли.

– То есть ты должен беспокоить свою рану как можно меньше, – резюмировала Юля, хотя при слове «гастроли» у нее что-то неприятно сжалось внутри.

– А как дела у тебя?

– Замечательно. Вот узнала, что в Гремякинской больнице какой-то добрый ангел оставил деньги на ремонт крыши. Ты его случайно там не встретил, когда тебе первую помощь оказывали?

Она поставила еду в микроволновку и пошла в комнату, чтобы найти переносной столик. Взглянув на Курочкина, она отметила, что он стал непривычно серьезным, даже помрачнел слегка.

– Откуда ты это узнала? Ты служишь в полиции на самом деле?

– Я читаю районные газеты. А для Гремякина и ваш спектакль, и такой щедрый дар, и даже автомобильная авария – весьма заметные события.

– Они что, написали обо мне?! Но я же просил… – Евгений осекся и опустил голову, явно расстроенный и готовый к упрекам.

– Не волнуйся, они упомянули твое имя только в статье про спектакль. В двух других случаях ты – просто житель областного центра.

– Но… как же ты тогда поняла, что речь обо мне?

– Ну, я убедилась в этом только сейчас, – лукаво улыбнулась Юля и достала из сумки свернутые в трубочку листы бумаги. – Вот, почитай сам.

Евгений с невольной опаской взял трубочку в руки.

– Что это?

– «Белки». Газету еще печатают в типографии, но это образец того, какой она будет.

Евгений развернул бумаги А3 формата и разложил перед собой на диване. На одной газетной полосе была статья про визит артистов Малковского театра кукол в интернат с большим заголовком и несколькими интересными фотографиями. На другой, в углу, притаилась заметка про аварию, и там тоже была фотография: того самого дерева, о котором Евгений рассказывал Юлии, и того, что осталось от его «Лады».

– О! – тихо выдохнул он. – Как страшно это выглядит со стороны, оказывается.

– Да, – тоже тихо откликнулась Юля, возвращаясь из кухни с тарелками. – Я тоже это оценила.

А половина третьей полосы была посвящена проблемам районной больницы, в которой уже больше года протекает крыша, а местные власти никак не могут изыскать средства для ее ремонта. И вот теперь, неожиданно, благодаря помощи благотворителя этот вопрос будет решен. Евгений бегло просмотрел все три статьи.

– И все-таки, как ты догадалась, что неизвестный благотворитель – я?

Юля пожала плечами.

– Ну… это профессиональное. Понимаешь, все три материала написаны одним человеком. И словно на одном дыхании. Их пронизывают совершенно неподдельные эмоции: и зрительский восторг, и сочувствие, и благодарность. Он даже эпитеты одни и те же употребляет в статье про спектакль и про больницу, когда пишет о тебе. Почитай. Если будешь внимательным, ты сам это заменишь.

– А ты не откажешься сама почитать мне? – попросил он неожиданно.

Юля засмеялась:

– С удовольствием. Я до сих пор иногда читаю книги младшему сыну. Ему нравится. Правда, он, в отличие от тебя, не профессиональный актер. Надеюсь, ты просишь меня почитать не для того, чтобы посмеяться или покритиковать.

Евгений поднял на нее честные глаза.

– Ни в коем случае. Клянусь, я просто очень люблю, когда читают вслух. А мне, как ты понимаешь, постоянно приходится делать это самому…

– Ладно, – она снова улыбнулась: тепло, нежно и радостно. – Уговорил. Только сначала поешь. Рагу остывает.

Юля устроилась на раскладном стуле рядом с диваном. Евгений взял вилку, но, вместо того, чтобы начать есть, снова взглянул на нее. Внимательно и тревожно.

– Мы выяснили, что в статье про крышу идет речь именно обо мне. Ты действительно не собираешься ругать меня за то, что я сделал? Или просто хочешь подождать, пока я поем?

– Ругать? – удивилась Юля. – За что?

– За то, что я отдал деньги, – серьезно пояснил он. – Ведь ты теперь моя невеста. Как это говорят?.. У нас должен быть общий семейные бюджет.

– Ну, когда ты их отдавал, я еще не была твоей невестой, – опять пожала плечами Юля. – И потом, ты ведь оставил там не сто рублей, и даже не тысячу. Я так не могу, – она вздохнула. – Не мне с моей скаредностью и страхом перед завтрашним днем судить тебя.

Курочкин замер на своем диване и даже побледнел.

– Вы… нуждаетесь? – тихо спросил он.

– Нет-нет, – Юля замотала головой. – Слава богу, все у нас хорошо, всего хватает. И уж точно на деньги, которые достались Гремякинской больнице, мы не рассчитывали, не волнуйся. Просто после смерти мужа я все время боюсь, что не смогу свести концы с концами.

– Не бойся. Теперь я буду заботиться о вас.

– Ну что ж, готовься. Два взрослых дармоеда: один студент, второй выпускник школы…

– Ничего, я справлюсь, – твердо заявил Евгений.

– Справишься, если будешь хорошо питаться. Ешь, пожалуйста.

Евгений подцепил вилкой рагу, отправил в рот, пожевал и даже зажмурился от удовольствия.

– Ты называешь это «рагу»? По-моему, это манна. Или как там греки называли пищу богов?

– Нектар, – буркнула Юля. – Курочкин, не переигрывай.

Он красиво взмахнул пустой вилкой.

– Я чист и честен, как младенец. А еще голодный, как крокодил, так что можешь смело верить моим словам. Ребята понадеялись на Дашу, которая обещала приготовить рыбу. Не знаю, как я вообще смог съесть хоть сколько-то! Даша, конечно, милейший ребенок, но готовить совершенно не умеет. Надо попросить Татьяну взять над ней шефство.

– Мне показалось, или вокруг тебя слишком много женщин? – ревниво поинтересовалась Юля. – И при этом ты сидишь целый день голодный. А если бы я не пришла?

– Если бы ты не пришла, я бы умер не от голода, а от тоски. Но вообще тебе совершенно не о чем переживать. Теперь, когда есть костыли, мне ничего не стоит доковылять до холодильника, где найдутся и сыр, и колбаса, и кефир.

– Ну что ж, я очень рада, что ты не беспомощен. Значит, могу со спокойной душой идти домой.

Улыбка на лице Евгения померкла, словно солнце внезапно скрылось за тучей.

– А… тебе уже пора? – тихо уточнил он. – Ты же обещала мне почитать!

– Почитаю.

Она забрала грязные тарелки и пошла на кухню, к раковине.

– Не надо, я сам помою, – запротестовал Курочкин.

– Если я правильно поняла, наша общая задача – беречь твою ногу. Тем более, что здесь и мыть-то нечего.

Она быстро закончила, убрала посуду в сушку, вернулась в гостиную и устроилась на диване, рядом с Евгением с газетными полосами в руках. Он внимательно выслушал все три статьи:

– Что ж, у автора хороший язык: грамотный, легкий, лиричный. Я не совсем уловил то, о чем ты мне говорила, но – получил удовольствие. Пожалуй, назвать меня «малковским Гамлетом» за роль Пьеро в сказке «Золотой ключик» – это перебор, но в остальном, спасибо ему большое.

– Я бы особенное спасибо сказала за то, что он назвал тебя «добрым ангелом» в статье про больницу, – улыбнулась Юля.

– Он это не про меня сказал.

– Ну, как посмотреть…

– Добрый ангел – это женщина, которая сидит сейчас рядом со мной и великолепно умеет читать вслух.

– Женька, не подлизывайся.

– Ну почему ты мне не веришь?! – в шутливом отчаянии воскликнул он, сел, обнял Юлю за плечи и, слегка развернув, почти уложил спиной себе на колени. Потом пристроил думочку, чтобы ей было удобнее, и приник губами к ее губам. Он целовал медленно, не давая себе воли, и все равно это был необыкновенный поцелуй, заставивший колотится сердца обоих влюбленных.

– Тебе действительно надо уходить? – спросил он, сверху вниз глядя в ее затуманившиеся, полные нежности глаза. – Завтра воскресение. Я хотел попросить тебя заночевать здесь, со мной. Вон там, на большой кровати в спальне. Там хорошо. У меня даже есть ночная сорочка.

– Алисина, – опустив глаза, уточнила Юля.

– Нет, ничья. Абсолютно новая. Я сам ее купил, потому что… на ней цветы почти такие же, как на пододеяльнике…

Она погладила его ладонью по щеке, уже покрывшейся русой щетиной, по шее, завела пальцы за ухо и зарылась в длинные волосы.

– Не буду притворяться, что не хочу этого, – прошептала она. – Но завтра приезжает из Саратова на праздники мой старший сын. Мне надо встретить его дома.

Евгений глубоко вздохнул, явно не ожидавший столь несокрушимого аргумента. Юля с явным сожалением выпрямилась и снова села рядом, покинув его колени.

– Понятно… Конечно, вы соскучились друг по другу, вам надо побыть вместе. Я… я подожду, – он немного помолчал, собираясь с мыслями, снова лег на спину, заложил руки за голову. – Мы сделаем так. Ты еще немного побудешь, а потом я вызову тебе такси, хорошо? Давай просто поболтаем о чем-нибудь приятном. Хочешь, я расскажу тебе об Италии?

– Почему нет? Я не была в Италии. Зато я могу рассказать тебе много интересного про Грецию!

– О, да тут разговоров на всю ночь!

xxx

Приятные воспоминания, подкрепленные просмотром фотографий и чаепитием, затянулись часа на три. Когда Юля вернулась домой, было уже около полуночи.

И не успела она закрыть за собой входную дверь, как из комнаты в коридор шагнул ее старший сын Антон, высокий, немного сутулый молодой человек, обычно довольно красивый внешне, сейчас он был бледен и разгневан.

– Что тут у вас, в конце концов, происходит?! – бушевал Антон. – Я меняю билеты специально, чтобы поскорее приехать к вам, чтобы вас увидеть. И что? Приезжаю домой, а тебя нет! Ты с молодым любовником.

– Что-о? – Юля, сверкнув глазами, уставилась на Андрейку, который безуспешно пытался затащить брата обратно в комнату.

Тот замотал головой.

– Я ничего такого не говорил. Просто сказал, где ты, чтобы он не волновался.

– Не волновался?! – Антона понесло. – Да я просто вне себя!

– Так, – строго начала Юля, пытаясь взять ситуацию под контроль. – Во-первых, он мне не любовник, никогда им не был и никогда не будет.

Андрей опешил:

– Вы расстались?

– Нет. Мы подали заявление в ЗАГС.

Тут уже опешил Антон.

– Ничего себе дела! Да ты просто с ума сошла.

– Не смей со мной так разговаривать, – Юлю захлестывали обида и боль от незаслуженных обвинений.

– А как я должен с тобой разговаривать? Ты опозорила папу.

– Папу она не может опозорить, он умер, – мрачно, но твердо возразил Андрей. – Бабушка говорит «мертвые срама не имут».

Этот аргумент произвел впечатление на обоих спорщиков.

– Я не это имел в виду, – слегка сбавил обороты Антон. – Она предала папину память.

– С чего ты взял, что отец ждал от меня загробной верности? – с трудом сдерживая слезы, произнесла Юля. – Он любил меня. Он хотел бы, чтобы я была счастлива.

– Бабушка говорит, – снова мрачно подал голос Андрей, – что маме нужна опора. В жизни без мужчины тяжело.

– Без мужчины? Да если бы речь шла про мужчину, надежного, серьезного, – снова начал распаляться старший. – А это кто? Шут гороховый! Парень чуть старше меня.

– Он вообще-то на десять лет старше, – не унимался Андрей. Но на этот раз брат предпочел его не услышать.

– Да он, наверное, просто мошенник. Подумай хорошенько, – снова обратился он к матери, – что ему от тебя нужно? Квартира?

– У него своя есть, намного лучше, чем наша.

– Прекрасно. Тогда, наверное, он хочет, чтобы ты взяла кредит на свое имя и отдала ему. Или просто болен и ему нужна бесплатная сиделка.

– То есть вариант, что молодой, здоровый и успешный человек просто влюбился в меня, ты даже не рассматриваешь? – в сердцах воскликнула Юля.

– Такое бывает только в сказках, а ты сама велела мне взрослеть.

Юля закрыла лицо руками.

– Все, я не хочу больше разговаривать с тобой. И не буду!

Она быстро прошла в свою комнату и захлопнула дверь.

– Ну, Тоха!.. Ты… чудак на букву «М», – тоже поддаваясь эмоциям, воскликнул Андрей.

– Ты еще мне будешь тут…лекции читать! Сам такой.

– Ты маму обидел!

– Так она же глупость собирается сделать. Ты что, не понимаешь? Я образумить ее хочу, остановить.

– По-твоему, наша мама совсем не разбирается в людях?

– Ну, он ей голову задурил.

– Папа в свое время тоже постарался произвести впечатление, если ты помнишь рассказы о первом времени их знакомства.

– Наш отец был порядочным человеком!

– Единственным порядочным человеком на земле?

– Слушай, Андрей, ты что его так защищаешь? Он тебе тоже, что ли, голову задурил, этот ваш Цыплёночкин?

– Я вообще-то маму защищаю, а не его. Хотя и про него ни одного плохого слова не слышал и не читал.

Антон тяжело вздохнул. Его артистичная натура с трудом обходилась без поддержки, и теперь ему было неуютно одному против двоих (даже троих, если в перспективе).

– Ладно, пойдем спать. Я кучу времени на ногах уже.

– Да, пойдем спать. А утром ты попросишь у мамы прощения.

– Только если она пообещает расстаться с этим актеришкой.

Андрей фыркнул и пошел чистить зубы. Он не был согласен с братом, но и ссориться не хотел.

***

Ночью Юля почти не спала. Обиженная, напуганная, потерявшая последний душевный покой, она пыталась понять, как жить дальше. Под утро забылась тревожным бесполезным сном и проснулась после 10 утра. Мальчишки все еще спали. Она тихо поднялась, поела и поехала к Курочкину.

Однако, прямо на площадке перед его дверью она столкнулась с молодым (примерно ровесником Евгения) священником. Сам Курочкин, опираясь на костыли, стоял в дверях.

–Как удачно Господь все устроил, – с радостью воскликнул батюшка, приветствуя ее. – Отец Петр, настоятель церкви в честь иконы Богородицы Утоли моя печали. А вы Юлия? Можно я попрошу вас немного проводить меня? Евгений, ты ведь не будешь против?

Юля от неожиданности не нашла, что возразить, и кивнула, а Курочкин просто расцвел улыбкой.

– Я буду счастлив, если вы поближе познакомитесь, – ответил он.

Батюшка пропустил ее вперед, входя в лифт, и они поехали вниз.

Пока ехали, Юля пришла в себя, и вся ситуация показалась ей на удивление глупой.

– А вы ко всем прихожанам, которые субботнюю службу прогуляли, на дом приходите? – не без иронии усмехнулась она, когда они вышли из подъезда.

– Только к тем, кто не смог прийти сам по уважительной причине, и при этом нуждается в поддержке и благословении, потому что принял важное решение.

Юля передернула плечами.

– Можно подумать, вы в прошлый раз его перед свадьбой не благословляли!

Батюшка грустно улыбнулся.

– Благословил. Потому что он очень просил. Но и отговаривать пытался.

– Он вас не послушал? – удивилась Юля.

– Нет. Но если иметь в виду те сиюминутные желания, о которых он просил тогда Господа, он получил все сполна.

Юля, ошарашенная его словами, какое-то время молчала.

– Никто в такой ситуации не просит о сиюминутном, – возразила она, наконец. – Все хотят жить долго и счастливо и умереть в один день.

– Вы в самом деле так думаете? Если бы это было так! – он лукаво глянул на нее. – А как же обладать любимой женщиной без остатка?

– Чтобы мы были счастливы вместе, понимали и любили друг друга, – парировала она упрямо.

– А квартира, машина, загородный дом?

– Чтобы дети были сыты и росли здоровыми, а родители – здоровы и жили долго.

– А слава и профессиональное признание?

– Чтобы работа была в радость и приносила пользу людям.

Юля остановилась, вынудив отца Петра тоже остановиться, и почти с вызовом взглянула ему в глаза.

– Я редактор по должности и могу долго играть в слова. Вопрос: зачем? – он не успел ответить, она сама вдруг спохватилась, пораженная пришедшей мыслью: – Погодите, это вот «машина, квартира, дача, слава» – это про Евгения было?

– Ну а про кого же еще? – батюшка смотрел на нее доброжелательно, почти ласково. – Хотел, чтобы у любимой все было, что ни пожелает. И почему-то до «долго и счастливо» дело так и не дошло. А у вас самой, кстати, как с такими земными вопросами?

– С машиной и загородным домом? Как-то обхожусь. Квартира есть. Слава тоже была, хотя я к ней не особенно и стремилась. А Курочкин… Он в больнице, куда его после аварии привезли, все свои сбережения оставил, даже не подумал, что машина разбита в хлам, так что деньги самому будут не лишними. Если и просил он когда-то о земном, то больше не просит.

– Вы его не осуждаете. Это хорошо. Но деньги те он на свою машину все равно не потратил бы. Если я правильно понял, это был «форс-мажорный кошелек».

– Что?

– Человек понемногу откладывает, чтобы иметь возможность сделать доброе дело, помочь кому-то, когда возникнет такая необходимость. Если не ошибаюсь, Евгений все два года после развода эти деньги складывал, а теперь, когда вас встретил, отдал. На что, говорите, они пойдут?

– На ремонт крыши в больнице.

– Символично.

Юля вдруг почувствовала жуткую усталость. Она подошла к скамейке, села на нее и вся поникла, словно подрезанная травинка.

– Отец Петр, можно я попрошу вас: отговорите вы его от нашей свадьбы. Я простая грешная тетка. Не потяну я все это. Он совсем меня не знает, мы знакомы меньше недели, – она тяжело вздохнула и заставила себя произнести: – Я просто переспать с ним хотела, когда нашей первой встречи добивалась.

Батюшка сел рядом с ней.

– Он мне тоже сказал, что у него от вас «крышу сорвало». И все-таки вы оба не поддались страсти. И ваши чувства имеют все шансы перерасти во что-то по-настоящему серьезное, – он помолчал, размышляя. – Вас я вижу впервые, но Евгений… Он вас любит. И словно знает давно.

Юля подняла глаза, к которым опять подступали слезы.

– Я тоже его люблю. Сама не знаю, как это получилось. Очень люблю. И мне страшно от этого!

– Не бойтесь, говорит нам Господь. Если происходящее – не его воля, не ответ на молитвы Евгения – не о земном! – то что тогда? Не скажу, что вам будет легко. Вы взрослый человек и прекрасно знаете, что легко в семейной жизни не бывает, особенно в начале. Но и наградой вам может стать то самое счастье, когда жили долго душа в душу и умерли в один день.

– Вы действительно верите, что у меня получится? Почему?

– Потому что вы – не Алиса.

У Юли в груди потеплело от этих слов. Но лишь немного.

– У меня как минимум две проблемы, куда более серьезные, чем непомерные амбиции Алисы. Это возраст и то, что старший сын против наших отношений с Евгением.

– Сколько лет человеку?

– Двадцать два. Я знаю, вы скажете, что он не имеет права вмешиваться в мою личную жизнь.

– Уж диктовать вам, с кем и как строить отношения, точно не должен, – серьезно согласился отец Петр. – Ему пора заниматься собственной жизнью. К сожалению, не знаю подробностей ситуации, но могу сказать совершенно твердо – поддаваться на подобный шантаж нельзя.

Юля тяжело вздохнула.

– С этим я согласна. Хотя… сами понимаете… это сын. Я, конечно, надеюсь, что он поймет… – она снова вздохнула.

– Что же касается второго вопроса, то тут уже ничего изменить нельзя. Хотя лично я не угадал бы ваш возраст. Евгений ведет очень правильный образ жизни. Думаю, с ним вместе вы быстро не постареете.

– Шутите, да? Внешность, это, конечно, тоже важно, но главное, я боюсь, что не смогу родить ему ребенка.

Отец Петр помолчал, погладил окладистую бородку.

– Чадородие – не главное в браке. Только в супружеском союзе человек может обрести гармонию и спастись от блудных соблазнов нашего мира. Супружество ценно само по себе и лишь потом призвано к продолжению рода.

– Отец Петр, это, конечно, очень правильные и красивые, но – слова. Да, Курочкин подпишется под каждым из них, но в душе он мечтает о ребенке. Если я не смогу выполнить его мечту, я верну ему свободу.

– Ну что ж, я с такой постановкой вопроса не согласен, но очень надеюсь, что со временем ваша категоричность смягчится. С божьей помощью. Кстати, когда вы были последний раз на службе?

– На Пасху.

– Хорошо. Причащались?

– Да, – Юля почувствовала себя двоечницей, которую внезапно спросили каким-то чудом выученный урок.

– Очень хорошо, – снова похвалил батюшка. – Постарайтесь бывать в храме почаще и причащаться не реже раза в месяц. Лучше всего, если вы будете ходить вместе с Евгением.

– А он… каждые выходные ходит?

– Когда может ходить, то – да. Каждое воскресенье.

– А работа как же?

– У нас ранняя литургия начинается в 7 утра, а первый спектакль в театре – в 10 часов. Он успевает.

Батюшка поднялся со скамейки.

– Вы постарайтесь не нервничать и не бояться напрасно. Уповайте на Господа. Если вдруг чего-то не знаете, или непонятно вам, у Евгения спрашивайте. Вам обоим это только на пользу пойдет.

Юля тоже встала. Нужно было что-то сделать…Кажется, руки сложить по-особому… Отец Петр улыбнулся ее замешательству и положил свою ладонь ей на голову.

– Да благословит вас Господь.

***

Батюшка ушел, а Юля опустилась обратно на скамейку. Этот разговор, вопреки логике и ожиданиям, не успокоил ее, не разрешил сомнений, а, напротив, поднял в душе настоящую бурю. «Он, видите ли, уверен, что получится! Да как вообще можно в этом мире быть хоть в чем-нибудь уверенным?! Особенно, – в другом человеке». Мысль о том, что отец Петр уверен вовсе не в человеке или людях, а в боге, мелькнула где-то на границе сознания и исчезла, не найдя отклика.

Подниматься наверх не хотелось, Юля не знала, что сказать Евгению, как вести себя с ним. Претворяться она не умела, тем более, что это было бесполезно: профессиональный притворщик Курочкин разгадал бы ее мгновенно.

Вдруг в кармане зазвонил телефон.

– Мама, ты где? – зазвенел переполненный радостью голос Андрея. – Позвонила тетя Света: сегодня в аквапарке «Перлы» большая акция. Они едут с Анжеликой и могут нас взять. Мы купили билеты и собрали вещи, даже твой купальник и тапочки. Скажи, куда за тобой заехать?

Юля невольно улыбнулась. Как, однако, все в последнее время повадились все решать за нее!

– Я… на Театральной площади. Буду на остановке через пять минут.

– Отлично! – парень слегка замялся и добавил тише. – Тоха обещал извиниться.

– Эта поездка и есть извинения, как я понимаю.

– Ну… Может он все-таки добавит что-то на словах?..

– О, я не обольщаюсь. Но все равно, очень ценю его усилия.

– Спасибо, мам. Я тебя люблю. Жди на остановке, мы скоро.

И он повесил трубку раньше, чем она успела что-то сказать.

День в аквапарке прошел очень весело: они купались, пока не надоело, потом кушали, гуляли по большому парку вокруг, катались на колесе обозрения. Андрей весело болтал с Анжеликой, дочкой Юлиной подруги, а та бросала заинтересованные взгляды на Антона, который был холодно-вежлив со всеми и держался немного в стороне от бурного веселья. Светлана рассказывала Юле о своих заботах, путешествиях и проблемах, так что до Юлиной жизни дело так и не дошло, чему она была очень рада. Вернулись домой поздно и, усталые, сразу улеглись спать. На следующий день встали к обеду, перекусили и отправились к бабушке. Вместе готовили большой семейный ужин, слушали рассказы Антона о студенческих буднях. Вечером гуляли в парке. Утром Первого мая опять проспали полдня, позавтракали и стали собираться на вокзал, провожать Антона на поезд… Юля все воскресенье не брала телефон в руки, отключив звук, а когда взять пришлось, увидела послание от Курочкина, которое он отправил еще накануне днем: «Если ты не звонишь, значит, не можешь. Я подожду».

Ей стало до слез стыдно за свое малодушие. И за то, что он там один в эти праздничные дни. Один, даже если кто-то из его друзей нашел время навестить его. Один. Потому что ждет. Ее.

***

Саратовский поезд скрылся вдали, и Андрейка решительно повернулся к матери.

– Все, Тоха отчалил, можешь ехать к своему артисту. Пойдем на остановку.

Юля удивленно взглянула на него.

– Я видел, что ты у телефона звук выключила и, думаю, специально его из сумки не доставала, чтобы Тоха орать не начал. А он может!.. Но теперь все нормально. Езжай.

– Ты, правда, не против? – тихо произнесла она.

– Ну… – Андрей слегка смутился, – я про то, что он будет… как бы отчим, не думал еще. Но, главное, чтобы ты хотела быть женой, так ведь?

– Ты сказал тогда Антону, что ничего плохого про Курочкина не слышал… Ты искал информацию?

– А то! Конечно сразу стал искать, как ты мне сказала, что вы встречаетесь! Тем более, что и искать особо не надо: если не брать всякие подробности личной жизни, он весь, как на ладони. И.. он клевый, правда.

Юля порывисто обняла Андрея.

– Спасибо!

Тот сразу смутился еще больше.

– Ладно, иди уже. Ждет ведь, наверное…

Юля почти бегом бросилась к остановке, вскочила в подошедший троллейбус. Эта поддержка заставила ее душу сжаться: если она оставит Курочкина, больно будет не только им двоим…

Глава 7. Кровавые сомнения

Когда Юля вошла в дверь его квартиры, Евгений уже сидел на диване так, чтобы сразу ее увидеть.

– Здравствуй, солнце мое. Не представляешь, как я соскучился.

Она сняла туфли, но осталась в плаще и, войдя, остановилась на пороге комнаты. На лице его мелькнуло беспокойство. Он отложил книгу, которую, видимо, читал перед этим, и протянул к ней обе руки. Но Юля опустила голову, сделав вид, что не заметила этого жеста, прекрасно понимая, что если он обнимет ее сейчас, никакого разговора не получится.

– Нам надо поговорить, – выдавила она. – Мы оба поторопились, и нам следует остановиться, пока мы не наделали глупостей.

Евгений побледнел и словно застыл, внимательно вглядываясь в ее лицо.

– Это не твое решение, – тихо произнес он после паузы. – Кто укрепил тебя в этой мысли? Отец Петр? Нет, – он покачал головой и даже рукой взмахнул, словно отгоняя такую возможность, – не может быть. Тогда кто?

– Это не важно. Важно то, что он прав. У тебя была причина потянуться ко мне. Ты просто устал от одиночества и придумал меня, а потом поверил в собственную сказку.

– Как интересно! Хорошенького же мнения обо мне твои советчики! Я, конечно, проклятый романтик, но не идиот и уже не пылкий юноша. Я тебя не придумал, а разглядел. Разглядел то, что есть в тебе и кем ты можешь стать, если захочешь. С моей помощью.

Юля замотала головой.

– Ты говоришь так, словно я кукла к твоему будущему спектаклю, которую тебе стоит только взять в руки, и ты заставишь ее выполнить любой замысел небесного режиссера.

– Ха-ха-ха, – изобразил смех Курочкин. – Кукла?! Что ты знаешь о куклах? Даже это устройство из папье-маше, дерева и ниток невозможно просто заставить делать то, что тебе нужно! Это всегда сотрудничество, внимание друг к другу. А в тебе я вижу не куклу, а жену. Спутника жизни. Разве можно заставить кого-то быть твоей половиной, частью тебя – и не умереть при этом?

Юля чувствовала, что сходит с ума. Ей было очень лестно слышать его слова и неимоверно трудно продолжать спор, тем более, что каждый его аргумент выбивал почву из-под ног. Но и не высказать все, что терзало сердце, раз начав, она тоже не могла.

– Это все – о вечности. Но даже отец Петр говорил со мной о земном. И о том, какая я в повседневной жизни, ты действительно ничего не знаешь.

– Ошибаешься. Я знаю достаточно. О тебе, между прочим, в Интернете можно найти гораздо больше информации, чем обо мне. Ты была известным журналистом, публичной личностью.

– Это все шелуха и значит даже меньше, чем твои биографические сведения на сайте театра. Ты не знаешь, например, что я плохая хозяйка. У тебя в доме идеальный порядок, хотя ты мужчина и я просто ума не приложу, когда ты успеваешь его наводить, а у меня – вечный бардак, которому нет конца.

– Что ж, никогда не поздно учиться чему-то полезному и важному. Ты станешь хорошей хозяйкой, если захочешь, а я помогу тебе в этом. Или просто привыкну к твоему стилю ведения хозяйства. Ведь твой муж, царство ему небесное, привык?

Юля окончательно потеряла надежду убедить его в своей правоте и решила прибегнуть к запрещенному приему. Она подошла к дивану, присела на корточки, заглянула снизу вверх в серо-зеленые глаза, горящие упрямым огнем:

– Может, просто проведем вместе ночь? – с огромным усилием произнесла она, сгорая от стыда и ненависти к себе. – Ты же действительно хочешь меня. Доставим друг другу удовольствие и – расстанемся?

Его губы, чуть дрогнувшие в улыбке, когда она подошла ближе, поползли в стороны, превращаясь в волчий оскал. Она никогда еще не видела у него такого выражения лица!

– Не получится. Я в такие игры не играю, сударыня, – каким-то чужим голосом почти прошипел он. – Или навсегда. Или никак.

Она плюхнулась на пол, потому что ноги не выдержали, и закрыла лицо руками. Ее всю трясло, даже дышать было больно.

Вдруг она почувствовала теплую ладонь, которая мягко легла на ее склоненную голову, погладила по волосам, и с невольным опасением подняла лицо. Он снова смотрел на нее так, как всегда, с нежностью и заботой.

– Это опять не твои слова, Юля, – почти с мольбой произнес он, и голос его дрогнул. – Ты на самом деле не хочешь – так. Я помню, как ты боялась, в первый раз сидя со мной вот на этом самом диване, когда я целовал тебя. Боялась, что пойду дальше.

– Я бы уступила тогда, – с безжалостной честностью призналась Юля.

Евгений кивнул.

– Уступила бы, я понимаю, потому что хотела меня, и никто не осудил бы тебя за это. Никто, кроме тебя самой. И это я тоже почувствовал и понял, что нашел свою женщину.

- А если я не смогу родить тебе ребенка? – с отчаянием в голосе воскликнула Юля. –Женя, пойми, ты можешь стать лучшим отцом на свете, а я отниму у тебя эту возможность. Тебе нужна молодая жена.

Курочкин, запустивший, было, обе руки в волосы, резко ударил ими по коленям.

– У меня была молодая жена! – почти крикнул он. – И отсутствие ребенка само по себе доказывает абсурдность того, что ты говоришь. Дитя – это чудо. И если господь посылает его, то не смотрит ни на возраст, ни на достаток, ни на желание… Я хочу стать отцом, но если этого не произойдет, в этом не будет твоей вины. Это мой выбор и воля бога.

Возразить Юле больше было нечего, и какое-то время они просто сидели в тишине, особенно глубокой, словно звенящей, после разговора на повышенных тонах. Вдруг Курочкин воскликнул.

– Какой же я дурак! Ты же сама сказала мне, что приезжает твой старший сын… Это он, да? Он убедил тебя в том, что наш брак – пустая затея?

Юля глубоко вздохнула.

– Он не умеет убеждать. Он просто громко кричит, когда ему что-то категорически не нравится, – она вздохнула еще раз. – Например, наши отношения.

Евгений прижал ладонь ко рту и прикрыл глаза. Цугцванг. Чтобы он ни сказал, чтобы ни сделал сейчас, все будет против него. Разве может он соперничать с сыном! Сам бы, небось, роди ему Алиса сына и оставь здесь, в Малкове, их обоих, и помыслить бы не посмел привести в дом Юлю, если бы мальчик не захотел этого… Чужую беду руками разведу.

Он поднял на нее полные боли глаза.

– Что ж, если ты для себя решила, что не будешь жить со мной, хватит спорить. Сможешь уйти, уходи.

После чего отвернулся к спинке дивана и замер, ясно давая понять, что разговор окончен. Юля еще пару минут смотрела на его затылок, потом встала и медленно пошла к двери.

***

Она ушла. Замок похоронно щелкнул.

Что он делает не так? Почему в жизни женщин, которые говорят, что любят его, всегда находится что-то или кто-то важнее его чувств и его самого?

Он медленно опустил на пол обе ноги, взял костыль и поднялся с дивана, прошел в спальню и, подпрыгнув, повис на турнике. Подтянулся раз, другой, третий, четвертый, восемнадцатый… Заныли руки, тело отозвалось болезненным напряжением мышц, даже кольнула царапина на лице, которая уже совсем не беспокоила. Но на зияющую пустоту в душе и в голове это не повлияло. Не было ни чувств, ни мыслей. Может быть, именно так ощущает себя марионетка, когда он после спектакля оставляет ее за сценой, одну... Он привычно спрыгнул на пол и задохнулся от боли, приземлившись на больную ногу. Боль отвлекла, поэтому он, оставив костыль на полу, медленно поковылял в гостиную и там инстинктивно остановился напротив иконы Спасителя. «Господи, помилуй мя».

Он поднял взгляд на икону и в голове возникли эти слова молитвы. Возникли по привычке. Многолетней благочестивой привычке, которая сейчас оказалась воистину спасительной. «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», – подумал он уже сознательно, а потом произнес вслух, медленно опускаясь на колени:

­– Господи, да не обличишь меня в ярости твоей и не накажешь меня в гневе твоем! Помилуй меня, Господи, ибо немощен я; исцели меня, Господи, ибо содрогнулись кости мои, и душа моя в сильном смятенье… О, Господи, доколе?…

***

Прошло часа полтора.

В тишине особенно громко щелкнул замок входной двери. Юлия вошла в прихожую, скинула туфли и через минуту опустилась рядом с Евгением на диван.

– Что-то забыли, Юлия Андреевна, – лишенным всякого выражения голосом произнес Курочкин.

Она взглянула на его лицо, обращенное к ней в профиль, и тоже уставилась на противоположную стену.

– Да. Саму себя. Ты сказал: «Уходи, если сможешь». Я не смогла. Если ты действительно считаешь, что все препятствия преодолимы, я готова сделать все, чтобы их преодолеть.

Он повернул голову. Она не заметила это боковым зрением, а просто всем существом почувствовала его взгляд. Но когда сама повернулась, этот взгляд, нечитаемый, почти страшный, потряс ее.

– Больше так не делай, – по-прежнему безжизненным голосом произнес он.

Она накрыла ладонью его руку, лежащую на диване.

– Прости меня, – тихо попросила она. – Прости меня, дуру.

– Больше так не делай, – повторил он и сжал ее ладошку своими ледяными пальцами. – Никогда.

Она подумала, что он опять как-то чудовищно преобразился за то недолгое время, пока ее не было: словно стал моложе на добрых лет восемь и при этом опаснее, жёстче. А потом, едва успев мельком удивиться, что он не лежит, а сидит на диване Юля увидела промокшие от крови бинты на его больной ноге.

– Боже мой! – выдохнула она еле слышно. – Что же ты… что же я наделала?!

В следующие минуты она заметалась по квартире: мыла руки, искала и надевала передник, маску, доставала стерильные салфетки. А потом дрожащими руками аккуратно отклеивала и убирала пропитанные кровью. Слезы ручьями текли по ее щекам, но она не утирала их, только прятала лицо от Евгения. Тот сидел, словно замороженный всем произошедшим, молчал, закусив губу от боли, и не спускал с нее потемневшего, внимательного взгляда. Когда она с грехом пополам закончила и, устроившись на полу, ткнулась мокрым лицом в брючину его здоровой ноги, он наклонился к ней и потянул за руку.

– Пожалуйста, сядь поближе. И посмотри на меня.

Она подвинулась по полу ближе к изголовью и неохотно подняла покрасневшие глаза.

– Юля, – тихо и как-то невероятно весомо произнес он, – я знаю, что мы не в сказке, и даже не на сцене. Я понимаю, что будет сложно, но… действительно готов идти до конца. Прошу тебя, просто дай мне шанс сделать нас обоих счастливыми. И, если сможешь, помоги.

Она кивнула и опустила голову, прижалась щекой к его ладони.

– Я люблю тебя, – так же тихо ответила она. – И больше всего на свете хочу быть с тобой. Просто мне страшно. И ты не раз еще услышишь от меня эти слова.

– Пусть так. Но обещай, когда будет страшно, бежать ко мне, а не от меня. Пожалуйста.

– Я… – она смогла снова поднять голову и встретиться с ним взглядом, – Я постараюсь, – она помолчала, вглядываясь в его бледное, осунувшееся лицо. – Нога болит?

Он слегка повел плечом и бросил небрежно.

– Ерунда. Не умру.

– Нет, не ерунда. Прошу тебя, давай вызовем скорую помощь. Я боюсь, что от моей перевязки тебе будет только хуже. Пожалуйста!

Он согнул раненую ногу в колене, вздрогнув от боли, нехотя глянул на нее и вздохнул:

– Я позвоню доктору из БСМП, он ведь оставил мне свою номер. Попрошу кого-нибудь прислать.

– Хорошо, – Юля быстро нашла телефон Евгения и подала ему.

***

Доктор из БСМП, Николай Алексеевич Корбашев, собственной персоной появился у них в квартире спустя приметно часа два.

– Почему вы сами? – смущенно воскликнула Юля, пропуская его в прихожую и принимая из рук плащ. – Мы думали, вы пришлете кого-нибудь.

– Так сегодня же вечер первого мая, дорогие мои обрученные друзья, – насмешливо откликнулся доктор. – Кто дежурит – на дежурстве, а у остальных – выходной. Где у вас тут руки моют, покажите, пожалуйста.

Когда он вернулся в комнату и подошел к дивану, Евгений пробормотал извинения.

– Да хватит вам, – отмахнулся Николай Алексеевич. – Можно подумать, я сам бы упустил такую возможность побывать в гостях у своего любимого артиста, посмотреть, как он живет, может быть, даже чаю с ним выпить…

Доктор лукаво улыбнулся.

– Чаю? – почти простонал Курочкин. – Боюсь, я не смогу…

– Я смогу, – Юля быстро направилась на кухню. – Ты просто руководи мною.

– Так, молодые люди, чай чаем, а я пришел к вам по делу. Показывайте, что у вас случилось.

Евгений вздохнул и снял плед с раненой ноги. Как и тогда, в больнице, едва взглянув на нее, доктор сразу стал серьезным и раскрыл принесенный с собой чемоданчик.

Вторая подряд перевязка давалась Курочкину тяжело. Юля старательно отвлекала его от боли, пользуясь необходимостью заварить ароматный напиток для гостя. Она выставила на стол баночки с заваркой и травами и под его руководством готовила чайный купаж. Лицо Евгения становилось все бледнее, под конец он почти не мог говорить, как недавно в ЗАГСе напоминая пушкинскую Чуму.

Завершив перевязку, доктор молча сделал Евгению укол, от которого тот почти мгновенно уснул, словно отрубился, после чего Юля с благодарностью пригласила его за стол. Разлила ароматный чай по чашкам, достала из холодильника сыр с маслом и варенье.

– Так что же у вас случилось? – спросил доктор после паузы, взяв в руки чашку. – Почему у него снова открылась рана?

– Я не знаю, – тихо и виновато пробормотала Юля. – Меня не было. Я… Я ушла.

– Вы поссорились?

– Нет. Просто я испугалась и попыталась расстаться с ним.

Доктор задумчиво отхлебнул и с восхищением кивнул, приподнимая чашку.

– Превосходно. Просто превосходный чай. Так чего же вы, собственно, испугались?

– Ну… После смерти мужа я уже решила, что жизнь моя будет теперь в детях, может быть, во внуках. И вдруг…

– Такое приключение! – понимающе усмехнулся Николай Алексеевич и снова кивнул. – Ясно. Евгений Курочкин – человек горячий, хотя по нему этого и не скажешь сразу. Он свой огонь на сцене проявляет, а в жизни – сдерживает, как только может. Но я думаю, вы понимаете, о чем я.

– Понимаю, – Юля невольно покраснела, вспомнив первый поцелуй, о котором напомнил ей сегодня Евгений. Она чувствовала себя тогда, словно объятой пламенем.

– Знаете, он мне интересен, – продолжал между тем доктор. – Я наблюдаю за его карьерой, судьбой с самой первой роли на сцене, с виконта де Бражелон. Я восхищаюсь им. У меня даже есть свои глаза и уши в кукольном театре… И хочу сказать вам одну вещь: Курочкин не приручается. Да, он светлый, доброжелательный, общительный, но собственный мир, личное пространство он охраняет твердо и последовательно. Всего несколько человек допущены в этот мир, и вы, скорее всего, уже всех их знаете или слышали о них.

– Хотите объяснить, насколько мне повезло? – грустно усмехнулась Юля.

– Почему нет? – развел руками доктор. – Ведь он вас выбрал! Если бы я мог выдать за него свою дочь, я бы это сделал. Но… во-первых, так уж сложилось, что они находятся едва ли не в разных вселенных по своим интересам и взглядам на мир, а во-вторых, как я уже сказал, Курочкина очень сложно приручить. Так что я готов сватать вас за него, раз никто другой за это не берется. Если любите его, то ничего не бойтесь, все постепенно наладится. Ну а если не любите, не мучьте ни его, ни себя. Он через такое уже проходил.

Юля дернулась от его слов, даже пролила чай на стол. Корбашев улыбнулся и похлопал ее по руке.

– Вижу-вижу, что любите. Это я специально сказал, чтобы вы сами мне возразили.

Он посидел молча, глядя как она вытирает лужу на столе, и задумчиво добавил:

– Вот все нынешнюю молодёжь ругают. А мне они нравятся: мыслят нестандартно, информацию по-другому структурируют, в суть стараются проникнуть. Не все, конечно. Одно мне в них не нравится: очень уж нетерпеливы, все хотят сразу, торопятся куда-то. Сегодня вечером встретились, ночью уже в постели, а через неделю надоели друг другу и пошли искать новых приключений. Это не любовь. Больше того, любовь так родиться не может.

Юля снова усмехнулась.

– Так у нас с Евгением тоже все слишком быстро, потому я и мечусь: на третьем свидании он повез меня подавать заявление в ЗАГС.

– Это в тот вечер, когда мы познакомились? – доктор кивнул. – Но готов поспорить на билет в театр, что в интимную связь, простите за бесцеремонность, вы не вступили до сих пор.

Юля покраснела и опустила голову.

– Ну, и на какой же спектакль вы хотите билет? – уточнила она после паузы. – На «Раскольникова»?

Он рассмеялся.

– Я смотрел его трижды и с удовольствием посмотрю снова.

– А может на премьеру, которая у них будет в конце сезона? Пока не знаю, что именно, только начали репетиции.

– О, очень интересно. Если на премьеру, то, пожалуйста, два билета. Мы придём с женой.

– Договорились, Николай Алексеевич.

– Спасибо за чай. Я приду снова дня через два, проконтролирую, как идет выздоровление, а вы пока подумайте над моими словами.

– Обязательно подумаю. Спасибо вам большое, за все.

Глава 8. О теле и о душе

Евгений проснулся как-то рывком, сел на диване и обвел взглядом погруженную в предрассветный сумрак комнату.

Опять один.

Потянулся за подлокотник, где пристраивал костыль. Его там не оказалось. События прожитого дня нахлынули, словно волна: ожидание Юли, ссора, турник, ее возвращение, перевязки, доктор… Дальше все обрывалось.

Но это ничего. Главное, что Юля – с ним, в его жизни, в его объятиях. Пусть и не сейчас.

На повестке дня, однако, оставался неприятно актуальный вопрос: как добраться до туалета без костыля, который остался у турника в соседней комнате? Видимо, в суете и эмоциональных переживаниях вчерашнего дня никто не обратил на него внимания. Нога почти не болела, слава Богу. Но тем меньше хотелось ее беспокоить… С тихим вздохом Евгений примирился с мыслью, что придется прыгать на здоровой ноге, снова сел, спустил ступни на пол и, чтобы поднять себе настроение, запел:

– Это не сон. Это не сон, – голос окреп, наполнился надеждой. – Это вся правда моя, это истина, – опираясь на подлокотник, он поднялся и выпрямился, придерживая больную ногу на весу. – Смерть побеждающий вечный закон – это любовь моя!

– Ты как соловей, Курочкин, – ласково и немного насмешливо прозвучало из соседней комнаты, когда он замолчал, – поешь только на рассвете и в гордом одиночестве? Или для меня тоже споёшь?

Он, уже направившись было в сторону уборной, замер и медленно обернулся на ее голос. Она стояла на пороге спальни, с растрепанными со сна волосами, в длинной до пола ночной сорочке.

– Юля!

Она быстро подошла, подняла с пола у дивана костыль и подала ему.

– Вот, возьми. Я нашла его под турником и принесла сюда.

Он оперся на костыль, а другой рукой крепко обнял женщину, прижал к себе, зарылся носом в волосы и нежно произнес:

– Соловей поет для своей любимой, ты знаешь об этом? И я готов петь для тебя. И на рассвете, и на закате, – когда захочешь.

Несколько минут спустя они устроились вдвоем на диване. Он сидел, положив раненую ногу на подставленный стул. Юля укрыла его одеялом, а сама закуталась в его же теплый махровый халат, обнаруженный еще вчера в шкафу во время поиска сорочки. Она забралась на диван с ногами и тесно прижалась к Евгению, положила голову ему на плечо. Он обнял ее одной рукой, потом обеими и она не только услышала, но и почувствовала, как дрожит его голос, когда он прошептал:

– Этот халат похож на доспехи, но я все равно знаю, что под ним лишь сорочка и…

– И тело, красоту которого ты явно переоцениваешь в своем воображении, – со вздохом ответила она. Эти слова звучали отрезвляюще строго, но на Евгения они не подействовали.

– Глупая моя, – нежно, жарко шептал он, – я хочу тебя. Тебя! Такую, какая ты есть.

Он не дал воли рукам, лишь крепче стиснул объятия, но ласковые губы поцеловали волосы, висок, щеку… Юля приподняла голову и их губы встретились. Волнение, рожденное его радостью при ее появлении и его словами, охватило ее всю, скручиваясь в узел страсти. Евгений, однако, владел собой. Он прервал поцелуй, тяжело дыша, и Юля разочарованно застонала.

– Я тоже хочу тебя! – воскликнула она. – Просто вижу, как сбрасываю это одеяло и забираюсь на тебя верхом…

Он издал какой-то захлебывающийся звук, разжал руки и одну из них быстро убрал под одеяло. Воспользовавшись внезапной свободой, Юля соскочила с кровати и убежала в спальню. Тоскливый, протестующий возглас раздался ей вслед. А спустя пару минут тишины он чуть хрипло и неожиданно властно произнес:

– Дальше.

– Что?… – внезапно оробев, пробормотала Юля.

– Что ты сделаешь дальше? – пояснил он, и его хриплому, страстному приказу невозможно было сопротивляться. Тем более, что он возбуждал ничуть не меньше поцелуев.

Юля села на кровать так, чтобы он не мог ее видеть, распахнула халат и начала ласкать себя там, где хотела бы ощущать его руки.

– Все та же старая история, дорогой: вверх-вниз, вверх-вниз, – не без труда произнесла она вслух и с удовольствием услышала его стон. – Но ты еще не во мне. Просто мы оба такие влажные и скользкие…

Сколько именно длилась эта игра, Юля не могла сказать, лишь призналась себе, что уже очень давно ей не удавалась доставить себе такого удовольствия. Придя в себя, она сходила в ванну и не вернулась в гостиную.

Евгений полулежал на диване и выглядел на редкость расслабленным и умиротворенным. Увидев ее, он приподнялся, перекинул руку через спинку и взял со стола кухонное полотенце. Вытерев им пальцы, он точным броском запустил его в раковину.

– Когда меня будут судить за то, что я нарушил клятву, – усмехнулся он, – я скажу, что ты взяла меня силой.

– Ты не нарушил клятву. Ты не прикасался ко мне, и даже не видел меня.

– Фарисейство.

– Хорошо, – она пожала плечами, шлепнула правой рукой себя по левой, левой по правой и обеими – по губам. – Больше до свадьбы – ни-ни.

Он тихо засмеялся и похлопал ладонью по месту рядом с собой.

– Давай просто посидим.

Она подошла и села, взяла его за руку. Обоим было так уютно и спокойно, так хорошо! Вот только хотелось спать, и Юля заговорила, чтобы разогнать дремоту:

– Ты расскажешь мне, что произошло? Как ты повредил ногу? Ты что, побежал вслед за мной?

Она подняла голову и встретила его долгий, словно изучающий взгляд.

– Нет, – все-таки ответил он после паузы. – Я спрыгнул с турника. Как-то забыл, что нога больная. А потом… Но это не важно. Лучше ты мне расскажи, что ты делала все то время, пока тебя не было? Как далеко ты ушла, и что заставило тебя вернуться?

– Что я делала? – грустно усмехнулась Юля. – Спустилась вниз, во двор, села на лавочку, потому что ноги не шли. Сначала просто сидела, потом достала телефон, открыла в нем одну из твоих фотографий и стала смотреть на твое лицо на экране. Сидела и смотрела. Пока ни собралась и ни вернулась.

– Слава Богу! – тихо произнес Евгений. – Получается, что мы и не расстались ни на минуту, потому что каждый все время думал о другом.

– Да. Именно поэтому я и поняла, что мы не можем расстаться. Вернее, это будет ошибкой.

– Причинить самому себе такую боль…

– Может только Евгений Курочкин! – весело закончила она, не в силах смотреть на его бледное несчастное лицо.

– Не вздумай подтрунивать надо мной! – фыркнул он, но лицо его просветлело. – Это ты все затеяла, не я. Я с самого начала знал, что не смогу с тобой расстаться.

***

После этой истории с неудавшимся расставанием Евгений и Юля стали намного ближе друг другу, более искренними и откровенными. И при этом – очень бережными.

Она приходила к нему почти каждый день, стараясь, однако, не встречаться с другими визитерами. Они по обоюдному согласию решили пока никого из посторонних не посвящать в тайну их отношений. Пару раз, заглянув к Евгению, Юля попала на онлайн-репетицию и тихо сидела в уголке, с замиранием сердца наблюдая за работой Курочкина.

Они оба отдавали себе отчет в том, что едва не нарушили данный Евгением обет, поэтому теперь старались держаться на расстоянии, проводя время в умных и интересных разговорах. Собственно, для обоих такая беседа была вполне сравнима с эротическим наслаждением. Исключение составляли беседы на богословские темы. Отец Петр, когда рекомендовал Юле спрашивать у Евгения все, что ей непонятно, не уточнил у него самого, готов ли он учить. А вопрос, как выяснилось, оказался непраздным.

***

В тот день она сдала газеты в типографию на редкость рано. Спешить домой не имело смысла, Андрейка вместе с товарищами разрабатывал поздравление на выпускной вечер для одиннадцатого класса, мозговой штурм обещал затянуться до глубокой ночи. А идти к Курочкину в середине дня она не хотела: мало ли кто у него в гостях? Или он-лайн репетиция в самом разгаре… Подумав, она отправилась пешком через парк и железнодорожные пути к самой старой городской больнице Малкова, на территории которой, видимая издалека, стояла белокаменная церковь с черными куполами, похожими на шлемы воинов: храм в честь иконы Богородицы Утоли Моя Печали. Это место было ближе к ее дому, чем к дому Евгения, и она хорошо знала, что старый храм, более 150 лет назад возведенный внутри больничной ограды, после революции взорвали. Отец Петр в нулевых годах задумал построить новый храм на том же самом месте, нашел архитектора и меценатов, долго обивал пороги, дошел до самого Святейшего, чтобы получить разрешение на строительство… И вот в течение нескольких лет небольшой, но удивительно уютный и вместительный храм был возведен, освещен и расписан. Ступени высокого крыльца вели в саму церковь, а под ней, на нулевом этаже, расположилась просторная трапезная с кухней, теплым благоустроенным туалетом, кабинетом, кладовками… Здесь проходили занятия детской воскресной школы и евангельские чтения для взрослых, изготавливали сухой душ и перевязочные комплекты для СВО, собирали детские вещи для малоимущих... Оба пространства соединяла витая металлическая лестница, довольно крутая, но даже пожилые прихожанки храма ловко сновали по ней туда и обратно. Впрочем, в трапезную можно было попасть снаружи по гранитным ступеням, ничем не рискуя. Поднявшись в храм, лестница не заканчивалась, а следовала выше, на хоры, устроенные прямо под колокольней. Юля пару раз бывала здесь раньше. Здесь было хорошо. Да, по сравнению с величественными соборами, пережившими в Малкове революционные гонения, церковь была крошечная, без больших икон в резных деревянных окладах и массивных подсвечников, но здесь почти всегда было очень светло, радостно, легко дышалось. И не принято делать замечания ни детям, ни взрослым. Неудивительно, что Евгению нравился этот храм, подумала Юля. В чем-то неуловимо похожий на своего строителя и настоятеля, отца Петра, храм Курочкину очень подходил. Внутри у него было неизмеримо больше, чем снаружи.

К вечеру она вернулась к Евгению и с каким-то внутренним трепетом заговорила:

– Знаешь, я была сегодня в твоем храме, Утоли Моя Печали. Даже отстояла вечернюю службу. Отец Петр передавал тебе привет.

Евгений так и просиял улыбкой, но ничего не сказал, внимательно и как-то выжидающе глядя на нее.

– Мне там очень понравилось, – продолжала Юля, переодевшись и устроив по полкам купленные продукты. Она села рядом с Евгением на диван и нежно улыбнулась. – Этот храм, он… очень молодой и очень похож на тебя: такой же светлый, чистый и открытый Господу. «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых…но в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь!» Это тоже про тебя.

Курочкин посерьезнел, глубоко вздохнул и даже отодвинулся немного от Юли. Если бы мог встать, наверное, ушел бы в противоположный угол комнаты, вдруг подумала она.

– Прости, я не готов говорить в таком тоне, – он помолчал немного, собираясь с мыслями. – Я знаю, какой я актер и трезво оцениваю себя, свои способности и старания. Ты можешь критиковать меня или хвалить, пожалуйста. Но о том, какой я христианин… Не надо! Особенно хвалить.

«Отойди от меня, сатана!»

Юля словно на всем скаку налетела на каменную стену. Она растерялась, покраснела, даже трудно стало дышать от нахлынувшей незаслуженной обиды. Она быстро встала и ушла на кухню. В комнате повисла тишина. Звенящая, недобрая.

– Юля, – тихо позвал Евгений через несколько минут. Судя по робкому тону, он тоже растерялся, – ты обиделась?

Она промолчала.

Курочкин сел на диване, свесил с него здоровую ногу, а потом и больную.

– Что ты делаешь? – испуганно воскликнула Юля, когда он с трудом поднялся и выпрямился во весь рост.

– Хочу подойти к тебе, – решительно ответил тот.

Она почти бегом вернулась в комнату, подхватила Евгения под руку. Он обнял ее за талию и заглянул в глаза.

– Прости меня, пожалуйста. Не обижайся.

Она мягко, но настойчиво усадила его обратно на диван, потом отошла и села по-турецки прямо на лохматый ковер.

– А что мне делать? Я снова не могу понять происходящее... Отец Петр велел мне спрашивать у тебя обо всем, что касается религии. Учиться у тебя.

Евгений покачал головой.

– Батюшка незаслуженно высокого мнения обо мне, – вздохнул он и надолго задумался. – Можно я расскажу тебе одну историю?

Юля подняла глаза, встретила его взгляд, в котором, казалось, пополам было боли и надежды. Для него все происходящее имело куда более серьезный и значимый смысл, чем для нее. Почему?

– Можно? – снова спросил он. И она кивнула.

– В детстве у меня был близкий друг, – медленно начал Евгений несколько минут спустя. – Его звали Филипп, он был сыном священника. Вторым по счету, одним из пяти детей. Серьезный, собранный парень. Наша дружба многому научила нас обоих. Например, я усвоил, что дурачиться надо редко и в меру, а потому дурачество твое должно быть, скажем так, качественным. Чтобы не стыдно было потом, чтобы смысл был, а не просто буйное веселье ради него самого.

Юлия переместилась по полу к самому дивану и устроилась, положив на него локти и внимательно слушая.

– Дурачество – это игра на сцене? – чуть прищурившись, уточнила она. – Твой друг не одобрял то, что ты занимался у кружке у Тамары Ионовны?

Курочкин улыбнулся.

– Ты не забыла имя режиссера моего школьного театра? Приятно… Нет, увлечение театром Филипп как раз поддерживал, даже ходил со мной на репетиции и все наши спектакли видел. Он был из тех, кто сказал мне, что сцена – мое поприще, сказал даже раньше самой Тамары Ионовны. А дурачество – это полухулиганские выходки, которые я позволял себе в отрочестве. Как-нибудь я тебе расскажу, но только не для книги, если ты все-таки будешь ее писать.

Юлия тоже улыбнулась.

– Обязательно буду. Но это дело не срочное, лет десять вполне может занять. А сам Филипп не пробовал себя в качестве актера?

– Тамма предлагала ему, но он только грустно улыбнулся и покачал головой. Как сейчас помню ту сцену. «Отец не одобрит», – сказал он. И это был приговор.

– Батюшка был так строг?

– Представь себе. Отец Иоанн – замечательный человек, можно даже сказать, подвижник, но в семье у него всегда царил настоящий домострой. А Филиппу было вдвойне сложно, потому что он не хотел продолжать дело отца. Он не чувствовал в себе призвания к священству, хотя лет с десяти помогал ему в храме, служил в алтаре. Но это была его тайна, которую он носил в сердце и даже мне открыл уже после того, как осуществил свой «план побега». После одиннадцатого класса он ушел в армию и – остался служить дальше, стал профессиональным военным. Вариантов, которые отец Иоанн принял бы в качестве альтернативы священству, было очень немного, и Филипп выбрал защиту Отечества. К сожалению, я не видел его с того самого времени и очень давно не получал весточек. Он служит где-то за границей. Может быть, стал нашим Джеймсом Бондом? Да благословит его Господь. Кстати, отец Иоанн к своим прихожанам, и вообще к людям был на порядок менее строг, чем к членам семьи. Когда я поступил в Ярославский театральный, он искренне меня поздравил. А когда закончил, история была еще интереснее. Я тебе рассказывал, что руководитель Малковского театра, Валерий Кадомский приезжал в институт принимать у нас госэкзамены и пригласил меня в свою труппу. У меня было несколько дней на раздумья, и я поехал домой, к родителям. Зашел и к отцу Иоанну. По началу идея с Малковым ему не понравилась. «Слишком близко к Москве, – проворчал он. – А от нее вся скверна расползается». Но буквально на следующий день с утра звонит мне и говорит: «Не слушай меня, старого болтуна. Есть в том самом Малкове священник, протоиерей Петр Кондрашов. Он настоятель храма Богородицы Утоли моя печали при тамошней городской больнице. А если в городе еще есть такие батюшки, значит и сам город – не погибший. Решишь работать там, – мое благословение да будет с тобою». Вот так я попал в Малков и к отцу Петру в прихожане…

Но вообще-то я увлекся рассказом. Я вспомнил Филиппа вот почему. Он мало говорил о Боге и всегда с величайшим почтением, но при этом так, как говорят о родственниках или наставниках. О живых людях, с которыми знаком лично. Я никогда и ни у кого больше не встречал такой веры. И, тем не менее, Филипп никогда никого не учил, избегал вопросов и вообще разговоров о Боге. «Я ни разу не апостол, – говорил он. – А для святой веры даже гонения лучше плохой проповеди».

– Что ж, я поняла. Ты не хочешь говорить со мной о боге и о вере, потому что считаешь себя плохим проповедником. А что, если я считаю иначе? – ее голос окреп, в нем зазвенели страсть и уверенность. – Если я вижу, что ты не словами, а поступками, годами жизни доказал свое право говорить о Господе, который все эти годы тебе помогал. И неважно насколько точно твои слова будут совпадать со словами писания!

– Юля, Юля… – он глубоко вздохнул, но хотя бы не попытался отодвинуться. Напротив, снова лег на диван, и теперь его лицо было почти напротив лица женщины, продолжавшей сидеть на полу. Вдруг в глазах его промелькнул непонятный огонек, он вынул из кармана носовой платок и за пару мгновений, ловко обернув его вокруг пальцев руки, превратил в смешного человечка. В куклу. А в следующее мгновение этот человечек обратился к Юлии, а сам Курочкин словно исчез, спрятался за ним, направив на него все свое внимание и энергию, подарив ему свой, хоть и изменившийся до неузнаваемости голос.

– Ну что ты пристала к человеку? – по-стариковски прошамкал человечек с мягким укором. – Не видишь, тяжело ему.

– Почему тяжело? – обращаясь к фигурке из платка, откликнулась Юля. – Он говорит, что любит меня.

– Любит, любит, в этом ни секунды не сумлевайся.

– Тогда почему не верит?

– Эвона ты хватила, – не верит. Верит. Ну… если только не доверяет чутка. Самую малость.

– Но почему?

– Знамо дело, почему. Он сам такие разговоры сколько раз пытался начать. И так, и этак. Да все без толку! На молоке обжегся, на воду дует. Тебе только потерпеть надо, времечко ему дать, чтобы он со счастьем своим пообвыкся. А то ведь, как говорят, много хорошо тоже плохо бывает.

– Хорошо, я подожду. Не буду приставать и обижаться.

– Вот и славно, коли так. Он ведь о такой женщине, может, всю свою жизнь мечтал. Он ради нее и на смерть пойти не побоится.

Последнюю фразу Курочкин произнес собственным голосом, и Юлия невольно подняла повлажневшие глаза от куклы, встретив его взгляд. В нем было столько всего, что он не мог или не решался выразить словами, но, несомненно, чувствовал, что Юля не выдержала. Словно внутри нее переполнилась какая-то чаша. Она обеими руками сгребла платочного человечка вместе с ладонью Евгения, прижала к губам и разрыдалась.

***

На следующий день Юля пришла домой расстроенная и усталая. В одной из районных газет, которые она вела, решила уволиться редактор. Она жаловалась на плохие отношения внутри коллектива, на усталость, проблемы со здоровьем… Все это Юля терпеливо выслушивала по телефону, чтобы буквально через 20 минут после окончания разговора выслушать приблизительно те же жалобы от заместителя редактора, которая и радовалась уходу начальства, и возмущалась этому, не желая принимать на себя ее обязанности. Она в двух словах обрисовала ситуацию Евгению и получила в ответ жесткое и точное определение: гадючник.

– Когда люди не хотят слушать друг друга, именно так часто и происходит. Не представляешь, сколько усилий прикладывают наш худрук и директор к тому, чтобы мы не грызлись между собой, как часто бывает в труппах, а старались сообща делать общее дело. Ты голодная?

– Я перекусила на работе: у коллеги был день рождения, она угощала нас курником и тортом.

– Вот и прекрасно. Я тоже не голоден, так что просто иди ко мне, давай посидим вместе.

Когда Юля устроилась радом с ним на диване, он какое-то время молча держал паузу, словно готовился к чему-то торжественному.

– Ко мне сегодня приходили дети, – начал он, – основной состав, подростки. Принесли с собой пиццу, сами ее и съели по ходу, а потом заказали еще одну, для меня.

– И тоже съели почти всю, да? – рассмеялась Юля.

Курочкин кивнул.

– Что делать, растущие организмы! Ну так вот, у нас с ними вышел спор о смысле жизни, о том, для чего человек живет и почему должен научиться достойно встречать как радости, так и потери. Какое-то время я слушал, вставлял замечания, а потом просто заговорил о боге. И все сразу встало на свои места! Знаешь, я так благодарен тебе за вчерашний наш разговор, за то, что ты так настаивала, так хвалила мои ничтожные успехи на ниве Христовой… Возможно, без этого разговора я так и не решился бы сказать своим ребятам то, что сказал, так прямо и открыто.

– Я очень рада, – Юля почувствовала, как в груди разливается теплая благодарность и заботы дня оставляют ее. – А мне ты скажешь то, что доверил им?

– Да, – чуть хрипло согласился Евгений, и Юля вдруг осознала, что он волнуется. Очень сильно волнуется, просто по давней профессиональной привычке скрывает свое состояние. Она протянула руку и сжала его ладонь, лежавшую на краю дивана. Он внимательно и опять как-то торжественно посмотрел на нее и заговорил:

– После вознесения Христа Пресвятая Богородица прожила немало лет. Она видела, как распространялась Благая Весть, знала о трудах апостолов и сама участвовала в них. Ее жизнь не закончилась ни со смертью Божественного Сына, ни с его Воскресением, несмотря на то, что в ней, казалось бы, уже произошли события настолько великие, что с ними ничто не может сравниться. Потому что жизнь – и не только человеческая, но всего живого – бесценна. Она дана нам, чтобы до конца пройти путь, заповеданный творцом. И он готов помогать нам в любой момент этого пути.

Он запустил руку под свою подушку и совершенно неожиданно достал оттуда икону, но не показал Юле, прижал к груди. Юля поняла, что он специально заранее взял ее со своего иконостаса, даже видела пустое место, где она обычно стояла, но к стыду своему не могла вспомнить, кто на ней изображен.

– Это были мои первые гастроли после ухода Алисы. В Гродно. Кажется, третий день. И вот вечером, часа за полтора до спектакля, меня просят спуститься в фойе театра, к центральному входу, потому что там меня настойчиво спрашивают.

Спрашивают? Меня? Моему удивлению не было предела. Я не то что в этом городе, в Белоруссии был впервые и, конечно, никого здесь не знал.

Мужчина, стоявший у дверей, действительно был мне не знаком, но его это совершенно не смутило.

– Будь здоров, Курочкин, – приветствовал он меня, протягивая правую руку. В левой у него был небольшой бумажным пакет. – А в жизни ты меньше ростом, чем на сцене.

Он был какой-то лохматый, в распахнутой куртке и словно бы несерьезный, что ли…

– Мы знакомы? – на всякий случай уточнил я.

– Да нет, конечно, – со смехом ответил он и вдруг решительно сунул мне в руки свой бумажный пакет. В нем оказалось что-то твердое и приятно тяжелое.

– Это тебе подарок. Икона Богородицы. Ее мой родной брат написал, монах. Все почему-то рисуют юную деву с Богомладенцем на руках или, иногда, взрослую женщину, пережившую крестную смерть своего великого сына. А мой брат взялся изобразить Богородицу в конце ее жизни, перед самой смертью.

– Успением, – машинально поправил я.

– О, смотрю, ты в теме! – обрадовался странный мужчина. – Значит, я не ошибся. Эта икона помогает тем, кто потерял самое дорогое. Дает надежду и силы жить дальше. С божьей помощью, поможет и тебе.

Он усмехнулся и повернулся к дверям.

– Постойте, – воскликнул я. Это было непросто, я словно оцепенел. – Откуда вы… почему я?..

– Я видел вчера твоего Раскольникова, – обернувшись, все с той же усмешкой, ответил даритель. – Такую боль за деньги не играют.

– Но… как же вы отдаете икону… А как же сами? – мне удалось наконец сформулировать самый нужный вопрос.

Мужчина улыбнулся еще шире и запахнул куртку.

– Мне она уже помогла.

Он скрылся за тяжелыми дверями театра, а я, охваченный душевным трепетом, достал его подарок из бумажного пакета.

И теперь Курочкин, который сидел рядом с Юлей на диване, закончив рассказ, протянул ей небольшую, в половину тетрадного листа, икону, написанную на деревянной дощечке. И Юля в свою очередь потеряла дар речи. Как и почему она не заметила этого раньше?! Это была та самая маленькая, благообразная бабушка, которая разговаривала с ней в Свято-Никольском храме во время грозы! Да, на ней были древнееврейские одежды, а не серое пальто и платок с цветами, но лицо, вернее, лик!.. Курочкин, погруженный в собственные воспоминания о том непростом времени, не заметил того, что происходило с Юлей, и она решила ему не говорить. Во всяком случае, сейчас. Это было ее чудо, и его надо было как-то уложить, уместить в душе, ставшей вдруг, в сравнении с этим чудом, до невозможности мелкой и убогой. «"Приди и вселися в ны", молим мы, – подумала Юля, поднялась и вернула икону на ее законное место. – А сможем ли вместить?»

Курочкин очнулся от своих мыслей и продолжил:

– Они такие смешные, мои ребята, и порою такие мудрые! Василий говорит, мол, если Господь – наш небесный отец, тогда понятно, почему у него все постоянно чего-то просят, а он им не дает. Они не понимают еще, что, когда ты просишь о чем-то, то просимое может стать для тебя испытанием. И ты можешь не справиться с этим испытанием. Так было со мной... С тех пор, как Господь позволил мне заполучить Алису в ответ на мою горячую мольбу, я больше ни о чем его не просил. Пусть он сам решает, что для меня лучше, думал я. И ко мне пришла ты.

Ты пришла, потому что полюбила меня. Еще не зная. И я тоже полюбил тебя практически сразу, с первой нашей встречи. Ты очень переживала из-за нашей разницы в возрасте и ни на что не претендовала, кроме приятного знакомства. Но уверяю тебя, ты просто не представляешь, как испугался я, когда слова о любви сорвались с моего языка, спровоцировав объяснение. Я едва смог взять себя в руки!

– Когда ты говорил, что не будешь торопиться, – вдруг улыбнулась Юля, – ты говорил это не только мне, но и самому себе, прежде всего.

– Да. И Богу. Я говорил, что ни на чем не настаиваю и если просил о чем-либо, то о том, чтобы он проявил свою волю. И он это сделал, явно и однозначно. В той аварии. Это было настоящее чудо. И я не боюсь его так назвать, потому что знаю, ты чувствуешь то же самое и не будешь ругать меня или смеяться. Именно о таких отношениях, о такой женщине я мечтал. Честно говоря, мне казалось, что мечта навсегда останется мечтой, потому что я ее просто не заслуживаю. Ведь однажды Господь уже послал мне девушку… Чистую, любящую, преданную. Но… я не любил ее и понимал, что едва ли смогу полюбить по-настоящему, как должен любить мужчина, муж… Слава Богу за терпение. За его щедрость и милость к нам, грешным.

– Женя… Вот об этом я просила тебя. Будь моим мужем! Учи меня и направляй, помогай разбираться в том, чего я не понимаю.

Глаза Евгения засияли. Он какое-то время просто смотрел на Юлю с мягкой счастливой улыбкой, а потом протянул к ней обе руки:

– Иди ко мне.

Он крепко обнял ее, прижал к себе.

– Я буду твоим мужем, любимая! – потом повернулся к иконам и горячо произнес: – Господи! Ты послал мне эту женщину, помоги мне сделать ее счастливой.

Она уткнулась носом в основание его шеи, вдохнула аромат его тела. Поцеловала шею, за ухом, уголок губ. Ее руки скользнули под его футболку. Он приник губами к ее губам, его ладони тоже заскользили по ее животу, груди, пальцы ловко расстегнули несколько пуговиц. Юлия застонала от предвкушения, задрожала и взобралась на диван с ногами. Ее голые колени уперлись в его бедро, его ладонь немедленно нырнула под ее юбку.

– Юля… – простонал он, спустя несколько мгновений, заставляя себя убрать руку. – Останови меня. Пожалуйста. Я поклялся.

Она глубоко, мучительно вздохнула, медленно спустилась обратно на пол и сжала в своих обе его ладони, потянувшиеся вслед за ней.

– Когда будет можно, тебе придется спасаться от меня бегством, – прошептал он, зажмурившись.

– Это еще посмотрим, кто от кого спасаться будет! – ответила Юля, целуя его руки. – Как сказала Ирен Адлер Шерлоку, я бы имела вас прямо здесь, на столе, пока вы дважды не попросите пощады.

Глава 9. Отчим и пасынок

Честно проведя на своем диване 10 дней, Евгений взмолился к Корбашеву отпустить его на репетиции. Он не хотел говорить доктору, какая нагрузка будет на едва зажившую ногу, но тот был настойчив. В конце концов, он выписал Курочкину лекарства, подробно проконсультировал его и Юлю, что делать каждый вечер и утро, и отпустил артиста на сцену с миром. Но, несмотря на все старания, все две недели до премьеры Евгений приходил домой после целого дня, проведенного в театре, заметно прихрамывая. В новом спектакле приходилось много двигаться, но никакая боль не могла заставить его остановиться.

В один из вечеров Евгений и Юля вместе сидели на диване и рассматривали новые фотографии в группе театра во «ВКонтакте». Среди них нашелся и групповой снимок участников спектакля «Маленькие трагедии», на котором кто-то потрудился отметить всех присутствующих, в том числе и Евгения, и Анну Громову, и Виктора Суржева. Ссылка Суржева была «Виктор Victor», и Юля немедленно нажала на нее. Из профессионального любопытства.

– Зачем он тебе? – тут же отреагировал Евгений.

– Интересно. Твою страницу я по имени нашла, а он – шифруется. Вот теперь и посмотрим…

– Нечего там смотреть.

– Женька, ты ревнуешь или просто вредничаешь?

Страница Виктора была прямой противоположностью Курочкинской. Кроме того, что там не было ни настоящего имени, ни возраста, ни даты рождения, главное место на ней занимали две фотосессии: одна в темном костюме, другая – в светлом. В разных студиях, но почти в одних и тех же картинных позах. Юля развернула и просмотрела обе. Курочкин глянул на экран пару раз, фыркнул, взял костыль и отправился на кухню, пробурчав себе под нос:

– Дон Жуан!

Суржев действительно был красив. Высокий, стройный, с орлиным носом и мрачноватым взглядом темных глаз, с загадочной полуулыбкой и длинными густыми волосами.

– Он не похож на дон Жуана, – невозмутимо заявила Юля, рассматривая чудесные среднерусские пейзажи, которые обнаружились на страничке далее.

– Ага, как же! – Евгений поставил на стол чайные чашки. – Три истории я слышал сам, и это не считая Алисы. Да ты спроси кого хочешь!

Юля достала откуда-то свой рабочий блокнот в твердом переплете, знакомый Евгению по их первой встрече на интервью, и что-то туда записала.

– Я спрошу, спрошу, обязательно.

Курочкин налил чай в чашку, как-то тяжело глянул на нее через комнату и произнес:

– Из-за тебя мне тоже придется с ним драться?

Она подняла голову от ноута, обернулась и встретилась с ним взглядом.

– Не придется. Особенно «тоже». Если ты, конечно, останешься в рамках благоразумия.

Она встала, подошла к нему, заглянула в глаза. Поцеловала. Он стоял мрачный и словно скованный чем-то.

– Это не повод для ревности, Евгений, – тихо прошептала она. – Я же журналистка. Мне все любопытно и все интересны. Но люблю я одного тебя, и твой Моцарт с гитарой не пустит в мое сердце никаких красавчиков с рекламных билбордов.

Евгений осторожно, словно нехотя, обнял ее за талию, потерся носом о щеку.

– А почему он не похож на дон Жуана?

– Похититель чужих сердец уверен в себе и своей неотразимости. Он хищник, который охотится на женщину. А у вашего Виктора взгляд… потерянного щенка. Одинокий и несчастный человек, вот он кто, а вовсе не дон Жуан.

Евгений невольно задумался. Предубеждение против Суржева было очень сильно в его душе. Но если уж совсем «по чесноку», были ли все эти похождения Виктора настоящими, он никогда не задумывался.

***

Для Юли дни в мае были невероятно насыщенными: казалось, она прожила за эти недели полгода. Одна подготовка к свадьбе чего стоила! Они сразу решили, что никого приглашать не будут, распишутся вдвоем, словно сбежав ото всех, так что Евгений заказал домой праздничный ужин для двоих и купил новую сорочку, чем вся его подготовка и закончилась. А Юля ходила в салон красоты, как на работу, приводя в максимально ухоженный вид лицо и тело, покупала новое белье и так далее. Ну и, конечно, выбирала платье. У нее была мысль надеть брючный костюм, однако Евгений очень ласково и настойчиво попросил ее быть в платье. В любом платье на свой вкус. И в чулках. Даже подумать об отказе Юля не могла, так что выбор и покупка платья, не традиционно свадебного, но красивого и удобного, заняло у нее несколько дней, но результат очень порадовал. Да и усилия косметологов не пропали даром: Юля выглядела красивее и моложе, и это придавало ей уверенности. А еще, за неделю до свадьбы и премьеры, в понедельник, когда в театре был единственный выходной, Евгений решил встретиться с Андреем. Это был политический ход с обеих сторон. После демарша, устроенного Антоном, Андрей считал своим долгом встретиться с мужчиной, которого его мать выбрала в мужья, и продемонстрировать ему свое уважение. Евгений в свою очередь очень хотел найти общий язык с детьми Юли, чтобы они в будущем не стремились разрушить их отношения. И откладывать первую встречу не стоило, тем более, что Андрей, как и все, не был приглашен на свадьбу.

***

Андрей заметно нервничал и злился на себя за это. В кухне из крана монотонно капала вода, гулко ударяясь в мойку. Это очень раздражало. Время встречи приближалось, и парень, уже не в силах чем-либо заниматься, чтобы отвлечься от ожидания, вышел на балкон и принялся разглядывать немногочисленных прохожих во дворе. Вскоре один из них привлек его внимание. Молодой человек в модном спортивном костюме, со светлыми волосами, собранными в хвост на затылке, и в солнцезащитных очках, неторопливо шел, чуть ссутулившись и поглядывая в телефон.

«Дом он, что ли, ищет по карте?» – успел подумать Андрей, прежде чем тот, за кем он наблюдал, направился к его подъезду. Звонок в домофон заставил парня буквально подпрыгнуть. Мелькнула малодушная мысль не открывать, но парень отмел ее с презрением и, вытерев о штаны вспотевшие ладони, отправился к входной двери.

Когда гость поднялся на нужный этаж и позвонил в квартиру, Андрей распахнул ее настежь и невольно замер на пороге. Несколько мгновений мужчина и юноша разглядывали друг друга, потом Евгений снял очки и чуть улыбнулся уголками губ:

– Здравствуй, Андрей, – спокойно произнес он. – Пустишь внутрь?

– А? Да, – парень очнулся и отступил в сторону, позволяя гостю войти. – А почему вы не на машине? – выпалил он первое, что пришло в голову.

– Потому что у меня нет машины, – также спокойно ответил Курочкин.

– Как так? – уже осознанно продолжал допрос Андрей. – Ведь была же. Вы на ней маму домой подвозили. В самый первый вечер.

Евгений глянул на парня с явным интересом.

– Была. Но я разбил ее буквально на следующий день после того вечера. В дерево врезался. И с тех пор хожу пешком.

– А, ну да! Вы какое-то время даже пешком ходить не могли после той аварии. Мама рассказывала.

– Я не то чтобы совсем не мог ходить… Просто, чтобы рана заживала, врачи настаивали на полном покое, – он потянул вверх мягкую штанину, обнажая свежий шрам на ноге.

Андрей совершенно неожиданно для Евгения присел на корточки, заинтересованно разглядывая его.

– Значит, кости не были задеты? – живо уточнил он.

– Не были, слава богу.

– А чем была нанесена рана? Как я понимаю, она была глубокая?

Курочкин опустил штанину.

– Больше никаких подробностей, доктор. Мне тогдашних впечатлений хватило.

Андрей спохватился, улыбнулся и, виновато глянув исподлобья, произнес:

– Простите, я увлекся. Меня интересует травматология. Ну, пойдемте чай пить?

– Пойдем, – согласился Евгений. – Я как раз не с пустыми руками пришел.

Они отправились на кухню. Пока Андрей выставлял на стол чашки и разливал чай, Курочкин бросил пару косых взглядов на капающий кран и достал из рюкзака два контейнера: в одном лежали профитроли, в другом – два больших сэндвича. Андрейка в силу возраста хотел есть почти постоянно, поэтому при виде многоэтажного бутерброда глаза его загорелись, но он мужественно продолжал вести светскую беседу.

– Это вы сами приготовили? – уточнил он. – Мама рассказывала, что вы – первоклассный повар.

– Она необъективна, – улыбнулся в ответ Евгений. – По понятным причинам. Но ты можешь составить собственное мнение. Угощайся, пожалуйста.

Андрей осторожно откусил кусочек сэндвича и принялся жевать с большим аппетитом.

– Какой-то у вас тут соус интересный, – прокомментировал он прямо с набитым ртом. – Очень вкусно.

– Могу поделиться рецептом.

Первый сэндвич исчез неприлично быстро, и Андрейка с интересом глянул на второй. Евгений поощрительно улыбнулся.

– Ешь, если хочешь.

Андрей вздохнул и качнул головой.

– Это невежливо.

Курочкин аккуратно отрезал от сэндвича небольшой кусочек, положил его на свою тарелку и пододвинул большую долю парню.

– Теперь вежливо. Кушай, не стесняйся.

Андрей благодарно улыбнулся, и второй бутерброд исчез также быстро, как и первый.

Когда чай был допит, гость и хозяин переместились в комнату парня. Вернее, раньше это была комната обоих Юлиных сыновей. Об этом напоминала массивная деревянная двухъярусная кровать, гитара на стене, папки на тумбочке, из которых в беспорядке торчали нотные листы…

А вообще на полках вдоль стены над диваном чего только не было!

И модели автомобилей, и храм Христа Спасителя из картонного конструктора, и комплекты из Лего, и выжженные на дереве, невероятно похожие портреты главных героев книг о Гарри Поттере… Особое место занимала полка с микроскопом и целой стопкой коробочек и тетрадей.

Евгений взял в руки модель фургона-грузовика времен Великой Отечественной:

– Какая тонкая работа!

– Это отец помогал, – как-то сразу погрустнел Андрей. – У него руки были золотые. Мне всегда хотелось быть на него похожим, но… терпения не хватало.

– А теперь не хватает его поддержки? – тихо уточнил Евгений. Парень вскинул взгляд, и они впервые долго смотрели друг другу в глаза. – Я не пытаюсь занять его место, – так же тихо, доверительно продолжил он, когда Андрей отвел взгляд.

– Я так про вас и не думаю, – ответил парень. – Место у каждого свое.

Он помолчал, потер руки, явно собираясь с духом, и закончил:

– Мне надо было с вами увидеться, чтобы убедиться, что вы не обманете и не обидите мою маму.

– Убедился? – серьезно, даже строго уточнил Евгений.

– Да. Вы – порядочный человек, – твердо ответил Андрей.

Курочкин не то, чтобы выдохнул, но улыбнулся с облегчением.

– Это хорошо, что ты видишь главное. Но, думаю, вопросы ко мне у тебя все равно остались. Спрашивай.

Главное было сказано, и обоим собеседникам стало заметно легче. Андрей улыбнулся, сел на диван и даже привычно подтянул под себя ногу, приняв максимально удобное положение.

– И вы не обидитесь на мои слова?

– Очень постараюсь.

– Хорошо. Но я все равно не буду пересказывать все глупости, которые говорит о вас брат. Он не прав. Во-первых, потому что он далеко и вас совсем не знает. А во-вторых, он ревнует маму. Но… я сам тоже ни фига не понимаю. Евгений Васильевич, вы молодой, успешный, можно сказать, знаменитый чел, актер. Зачем вам мы? Мы ведь совсем обычные. И даже мама. Она, кстати, очень переживает, что старше вас. Зачем все это?

Евгений сцепил руки на коленях и бросил на него быстрый взгляд.

– Ну, с чисто практической стороны я, знаешь ли, совсем не подарок. Работаю, когда другие отдыхают, например, по вечерам, выходным и праздникам. У меня жесткое расписание репетиций, четкий режим дня, диета, тренировки, занятия со школьниками… Я регулярно уезжаю с театром на гастроли, и порой меня достают поклонницы. Конечно, я взрослый человек и умею со всем справляться сам, но, согласись, когда тебя кто-то ждет дома, жизнь становится намного приятней.

На юном лице Андрея медленно проступало удивление. Он был почти шокирован подобным поворотом ситуации. Евгений ухмыльнулся было, но почти тут же посерьезнел, вздохнул.

– А теперь оставим в стороне практичность, потому что вовсе не она руководила мной. Можно я спрошу тебя, Андрей, ты веришь в Бога?

Парень, окончательно сбитый с мысли этим вопросом, тряхнул головой и пожал плечами.

– Верю. При чем здесь это?

– Я тоже верю. И я вижу в происходящем его волю. Твоя мама сама пришла ко мне. Она сказала, что хочет взять у меня интервью, написать обо мне. Мы беседовали с ней три часа к ряду и я – влюбился. Просто голову потерял. Но если бы она не пришла, мы бы могли никогда с ней не встретиться.

Андрей усмехнулся.

– К папке моему она тоже когда-то сама подошла. Умеет мама выбирать!.. А вы знаете, почему она пришла? Вы ведь, если уж так рассуждать, ее со сцены позвали. Она от вашего Раскольникова тоже голову потеряла. Только о спектакле и говорила…

– Да. Я даже приревновал ее к Раскольникову, – тихо признался Евгений.

– То есть как? – не понял Андрей. – К самому себе?

Курочкин покачал головой.

– Я и мои роли – не одно и то же. В спектакле «Маленькие трагедии» я играю нескольких персонажей. Очень разных. Все они в чем-то похожи на меня, но в основном – совершенно другие. Они существуют только на сцене, и когда спектакль окончен – перестают существовать.

– Подождите, вы играли в «Маленьких трагедиях»? – удивленно воскликнул парень. – Да не может быть, я же смотрел с классом этот спектакль.

Курочкин опустил голову, обеими руками взлохматил волосы и, внезапно повернувшись к парню, хищно улыбнулся, мгновенно и невероятно преображаясь:

– Что делать, Фауст?

Таков вам положен предел,

Его ж никто не преступает.

Вся тварь разумная скучает:

Иной от лени, тот от дел;

Кто верит, кто утратил веру;

Тот насладиться не успел,

Тот насладился через меру,

И всяк зевает да живет —

И всех вас гроб, зевая, ждет.

Зевай и ты.

Андрей отпрянул к спинке дивана и смотрел на Курочкина с живейшим вниманием, в его глазах мелькнувший было страх сменился восторгом.

– О-го, – выдохнул он, когда Евгений закончил. – Ну, вы даете! Да я бы вас сейчас даже не узнал бы… Ну, то есть мы же сейчас разговаривали… И вдруг вы этот, как его…

– Мефистофель, – подсказал Курочкин, снова опускаясь на свой стул и становясь самим собой.

– Ага. А еще вы Моцарта играли. Я сейчас вспомнил. И знаете почему? Потому что на Моцарта вы в жизни больше похожи, чем на Меф.. на черта этого.

Евгений почти против воли широко улыбнулся. Эти слова были ему очень приятны.

– Но получается, – продолжил свою мысль смышленый Андрей, – что моя мама влюбилась в то, чего нет? Я имею в виду Раскольникова…

– Можно сказать и так. Но она поступила очень мудро. Она пришла, чтобы узнать как можно больше не о герое Достоевского, а обо мне, о настоящем человеке, не сценическом образе. И этот человек пришелся ей по душе.

– Да, кстати, мама о Моцарте тоже много говорила с братом. Они смотрели премьеру «Маленьких трагедий», еще в прошлом году, весной. Тоха ведь музыкант, на фортепиано играет. И поёт. Я вспоминаю сейчас, что впечатление у нее тоже было большое от спектакля, но… Не дожали вы тогда, – Андрей весело подмигнул собеседнику. – Без Раскольникова дело бы не сладилось. А вы – ревновать. Вам его благодарить надо.

– Да я уже это понял. Значит, мой Моцарт маме тоже понравился?

– А еще она сказала, показывая мне вашу фотографию, ту, что на сайте театра, что, как бы хитро ни ухмылялись, вы – Пьеро. Пьеро и Моцарт, – он вдруг привстал на диване и снял со стены гитару. – Сыграете?

– Легко.

Евгений взял инструмент, пробежался по струнам, чуть подтянул колки у двух из них и сыграл несколько аккордов:

– То в латах надежных, а то в домотканой одежде

Брожу я по свету, хранимый девизом одним:

Что все потерявший, но не потерявший надежды

Непобедим.

(В.Качан)

Андрей явно не ожидал, что Евгений не только играет на гитаре, но и поет. Он слушал с восхищением и даже завистью.

– Да… А я-то думал, вы на сцене просто делали вид, что умеете играть… – покаянно признался он, когда отзвучал последний аккорд.

Курочкин улыбнулся.

– Свою первую красавицу я купил с рук за 20 рублей по объявлению, – небрежно пояснил он. – В школе искусств занимался на фортепиано, но в 15 лет кому оно нужно?! У гитары были ужасные струны, просто резали пальцы в кровь, и жуткий звук. Но разве это могло остановить будущую рок-звезду? Так что я много чего умею, и на сцене, и в жизни. Например, мебельный гарнитур смогу собрать, если надо.

– О, это особенно важно! – Андрей забрал гитару и как бы невзначай указал на длинные изящные пальцы Евгения. – Людей оперировать не пробовали? У моего деда, тезки, царство ему небесное, такие же руки были. Он хирургом всю жизнь работал.

Курочкин с невольным любопытством взглянул на собственные руки, словно увидел их впервые.

– Я врачей еще никогда не играл. Упущение. Спасибо за наблюдение.

– Ну что ж, полагаю нашу встречу можно считать состоявшейся и – удачной, – Андрей повесил гитару, поднялся с дивана и протянул Евгению руку. – Не знаю как на счет отца, но друга такого, как вы, я хотел бы иметь.

– Я тоже хотел бы иметь такого друга, – серьезно ответил Курочкин, пожимая ее. – И сына тоже.

Андрей улыбнулся, выдохнул, расслабляясь, взглянул на экран мобильного.

– Мама придет через 20 минут. Дождитесь ее, пожалуйста, она очень просила. А мне пора. Меня ждет девушка.

– Похоже, что ты счастлив?

– Да и вы, по ходу, тоже? Так не будем портить друг другу карму!

***

Юля в легком платье и кардигане, веселая и даже раскрасневшаяся, вбежала в прихожую, бросила на пол бумажный пакет с покупками, заглянула на кухню и – остолбенела. Евгений расположился возле мойки. По локоть закатав рукава, он аккуратно разложил на столешнице детали злополучного крана и в этот момент как раз копался в недрах большого ящика с инструментами, который, без сомнения, нашел в ванной комнате. Взглянув на Юлю, Евгений весело рассмеялся.

– Привет. У тебя такой вид, словно я поливаю твой дом бензином из канистры. Не волнуйся, я не причиню твоей сантехнике вреда. Мой отец, царство ему небесное, был слесарем, кое-чему успел научить балбеса.

– Но зачем ты это делаешь? – выпалила Юля.

– Как зачем? Он же подтекал.

– Ну… его можно было просто не затягивать до конца, и тогда он переставал подтекать…

– Прекрасно. Теперь вообще подтекать не будет. Дай мне всего десять минут, и я все закончу.

– Ты такой забавный! Так странно видеть тебя – таким.

– А ты можешь не смотреть. И, главное, руками на трогай, а то я тебя выпачкаю. Десять минут.

Юля сняла кардиган и села к кухонному столу напротив Евгения.

– Хорошо. Но ты, пожалуйста, расскажи, как прошла ваша встреча с Андреем.

Курочкин выразительно хмыкнул.

– Как настоящий кастинг. Читал стихи, пел, играл на гитаре, отвечал на каверзные вопросы. Одним словом, старался произвести впечатление на строгую компетентную комиссию.

– Ну и как? Произвел?

– Вроде бы да. Можно надеяться, что роль мужа и отчима достанется именно мне, – он установил кран на место и стал неторопливо прикручивать его.

– Это замечательно, – она вдруг вскочила на ноги. – Я же совсем забыла, о чем хотела тебя попросить, а меня Татьянка ждет! Мы отложили такие замечательные осенние сапожки! Мои почти развалились, а на эти еще и цена такая хорошая. Ты не мог бы дать мне четыре с половиной тысячи рублей? Я как раз уложусь.

Пока она оживленно щебетала, Евгений закончил с краном и встал перед ней, вытирая рабочей тряпкой руки и глядя смущенно, даже виновато.

– У… у меня нет столько, – тихо сказал он.

С Юлиного лица медленно исчезла улыбка.

– Как нет? Мы же на днях сводили баланс. Больше шести тысяч оставалось…

– Ты не говорила, что тебе нужны новые сапожки. Да и зарплата послезавтра.

Юля снова опустилась на стул, с трудом пытаясь уложить в голове очевидную ситуацию.

– А ты был вчера в храме...

– Мы вместе там были. Я для армии пожертвовал. Для наших солдат.

– Ну да, понятно.

Она сняла туфли, достала из сумки телефон, набрала номер.

– Танюшик, у меня тут… обстоятельства… – каким-то не своим, непослушным голосом начала она. – С сапожками придется подождать. Да, именно так. Ну, не радуюсь, конечно, но справлюсь как-нибудь. Нет, я пожалуй дома останусь. Ты не обидишься, что я тебя бросила? Спасибо... Что? Не переживай, я не представляю для Курочкина опасность.

Он улыбнулся ее последним словам, но быстро спрятал улыбку, такая Юля была непривычно тихая и потерянная. Он отмыл руки, забрал у нее кардиган, повесил его на вешалку. Она прошла в гостиную и села в кресло. Евгений последовал за ней и опустился на ковер, устроился у ее ног, как часто делала она.

– То есть ты для себя ничего не откладываешь?

– Ну, откладываю, когда действительно нужда. Те же ботинки пришли в негодность или брюки новые нужны, миксер или дрель. А так… Нет. Зачем?

– А если у тебя холодильник сломается?

Евгений пожал плечами.

– Кредит возьму.

– А если вдруг, как в пандемию, закроют театр, – и сиди дома без зарплаты? Или заболеешь, не дай бог, и не сможешь кредит выплачивать?

Евгений тихо вздохнул, поднял глаза и нашел ими единственную икону Богородицы, стоявшую на книжной полке. Потом взглянул на Юлю.

– Господь подскажет выход. Он попустил ситуацию, он и выведет из нее.

Юля какое-то время смотрела в его удивительные серо-зеленые глаза, безмятежные, как Средиземное море на рассвете. Он не просто верил в то, о чем говорил. Он знал, что так и будет.

Юля в свою очередь вздохнула и подняла глаза на икону.

– Да… В жизни это, оказывается, куда сложнее, чем в теории.

– Жалеешь, что связалась со мной?

Она покачала головой.

– Ты взрываешь мой мир, Курочкин, и делаешь это постоянно. Может быть, когда-нибудь я смогу жить так же, но на это понадобится время. А пока я попрошу тебя отдавать мне часть твоих денег с каждой зарплаты. На наши форс-мажоры. Или просто изменившиеся обстоятельства. Собственно, я сама смогла бы купить себе эти пресловутые сапожки, если бы вчера не заплатила за путевку в лагерь для Андрейки. Представляешь, он так мечтал, но мест не было, и вдруг – люди отказались!

– Хорошо, – он прижался щекой к ее колену. – Сколько я зарабатываю, ты знаешь. Я буду отдавать тебе любую сумму, какую ты назовешь. Надеюсь, жадничать не станешь.

Она положила руку ему на голову и едва-едва пошевелила волосы.

– Я тоже на это надеюсь.

***

В тот вечер Курочкин отправился в театр раньше, чем было нужно, и сразу же навестил Татьяну в ее кабинете.

– Здравствуй, прости, если отвлекаю. Что там за сапоги Юля присмотрела? Где, какие, сколько стоят?

Таня вышла с ним в пустое в это время фойе и принялась подробно рассказывать все, что он хотел знать.

– Они отложены до завтрашнего утра. Но я не смогу одолжить вам такую сумму…

– Я у тебя и просить не буду. Побогаче найдутся, – усмехнулся Евгений.

***

– Боже мой, – Юля достала из коробки изящный, приятно пахнущий кожей сапожок и прижала его к груди. – Это точно Евгений тебя попросил мне передать?

– Конечно, – Татьяна улыбалась, искренне радуясь за подругу.

– Но тогда почему он не отдал мне их сам?

– Ну, не знаю, – девушка пожала плечами. – Может, хотел, чтобы я тоже знала, что все благополучно закончилось. Мы ведь с вами их выбирали.

– Или чтобы я знала, у кого он денег занял? – без улыбки продолжила Юля.

– Может быть. Хотя точно я не знаю, только предположить могу.

– То есть, это не ты?

– Конечно, не я! Что вы! У меня такой суммы сразу и не бывает никогда! В день зарплаты, разве что, до оплаты счетов.

– Тогда у кого?

– Думаю, у директора. Карабас обычно никому не отказывает. Но ребята стараются этим не злоупотреблять. Деньги отрабатывать приходится.

– Это как? Огород директору вспахивать?

– Нет! – Татьяна расхохоталась, явно представив себе артистов на грядках с лопатами. – Нет. Он их на всякие мероприятия отправляет, типа свадьбы или корпоратива. По доброй воле-то у нас только Суржик да Иринка за такую подработку берутся. А Евгения Васильевича многие на своем юбилее, к примеру, хотели бы видеть. Вот, теперь повезет кому-то.

– Значит, долговая яма ему из-за моих сапожек не грозит?

– Нет. Евгений Васильевич вообще долгов старается не иметь.

Юля удивленно посмотрела на нее.

– А как же они с Алисой купили квартиру? Или ипотека долгом не считается?

Татьяна какое-то время смотрела на нее, словно решая про себя, отвечать или не отвечать на этот вопрос.

– Там в итоге оказалась не ипотека, – неохотно произнесла она, наконец. – Это был подарок, и только ему.

– Подарок? – ахнула Юля, широко распахнув глаза. – С шестью нулями в конце?

Татьяна помрачнела.

– Вы лучше спросите Евгения Васильевича сами. Там какая-то история была. Я подробностей не знаю, а сплетничать не хочу. Но только учтите, что он на эту тему говорить не любит.

Юля открыла было рот, собираясь расспрашивать, но Татьяна так выразительно стиснула зубы, что разговор прервался.

Глава 10. Свадьба

– Я приготовил тебе сюрприз.

– Ты постоянно стараешься меня удивить…

– Тебе это больше не нравится? – Евгений заглянул ей в глаза. – Пожалуйста, если тебе это надоест или сейчас напрягает, скажи. Не надо притворяться.

– Я совершенно не умею притворяться, Женя. Ты сразу меня раскусишь.

– Наверное, поэтому мне так нравится удивлять тебя. Ты так искренне радуешься всегда.

Юлия рассмеялась и поцеловала руку мужчины, лежащую на ее плече.

– Так что там будет за сюрприз?

– Он связан со свадьбой.

– Интересно. Ты все-таки хочешь пойти в ресторан? Мне и дома будет хорошо. Тем более что у нас не будет гостей.

– Все рассказывать не стану, только подстегну твое воображение. Ты заметила, что наш небоскреб разноэтажный, а наш подъезд – самый высокий? У моих соседей – пентхауз. Их двухуровневая квартира выходит на большую террасу, которая отделена от моего скромного балкона лишь фанерным щитом. Потому что я присматриваю за этой квартирой по-соседски, пока хозяин за границей, и он разрешает мне пользоваться террасой.

– О, вот это будет сюрприз! Центр города с 24 этажа, да еще и с террасы! – Юлия даже захлопала в ладоши от радости.

– Ну вот, – Евгений обнял ее, улыбаясь, шепнул на ухо: – Как можно не готовить сюрпризы человеку, который так их принимает.

Она обняла его в ответ, поцеловала в щеку.

– Люблю, люблю тебя, Курочкин.

– Обожаю вас, Юлия Андреевна.

Таким образом, появление накануне свадьбы в доме Евгения представителей клининговой компании, которые отмыли террасу и выставили на нее из соседней квартиры стол, стулья, буфет и садовые качели, было объяснимым, хоть и неожиданным.

– Может, не стоило тратить на это столько денег, – с сомнением спросила Юля. – Могли бы и сами…

– Не волнуйся, – усмехнулся Евгений. – Это входит в список их услуг по уходу за пентхаузом. Просто я попросил сделать эту уборку на месяц раньше, вот и все.

– Ты меня интригуешь.

– Это плохо?

Курочкин подмигнул и ни слова больше не добавил. Тема квартиры в сознании Юлии приобретала все большую таинственность, но, как назло, заняться разгадыванием этой загадки было некогда.

***

Бракосочетание было назначено на пятницу, на 15.00. На следующий день, в субботу, должна была состояться премьера, так что в этот день Евгений успел побывать на репетиции и отыграть общественный показ. Они с Юлей встретились уже в ЗАГСе. Малковский Дворец бракосочетания был когда-то Дворянским собранием, так что его лестницы, залы и коридоры поражали настоящей дворцовой роскошью и красотой даже в советское время. И вот сегодня, в пятничный день конца мая, этот дворец был абсолютно пуст: не было толпы брачующихся с их родственниками, фотографами, цветами, шампанским, не было очереди на получение заветной росписи. Евгений и Юля поднялись по парадной лестнице в огромный зал, выслушали торжественные слова работницы ЗАГСа, оставили подписи в государственной книге, поцеловались и – остались одни. Работница пригласила фотографа и ушла, предоставив им неожиданную возможность фотографироваться как и где угодно, как угодно долго. Взволнованная Юля много смеялась и болтала, а Евгений почти не говорил, но его глаза светились таким счастьем, что любые слова становились лишними. Свадебные фотографии они показывали потом всем тем, кого не пригласили на праздник. И все были в восторге.

Домой они вернулись на такси практически одновременно с машиной доставки из ресторана. Все поднялись наверх, вышли на террасу. Официант сервировал стол и тихо удалился, поздравив молодоженов. Когда они остались вдвоем на террасе, залитой лучами теплого предвечернего солнца, только они – и небо, у Юлии перехватило дыхание. Если существуют в жизни моменты, когда человеку кажется, что он может запросто дотронуться до облака, то сейчас был именно такой момент.

Евгений обнял ее за талию и чуть подтолкнул к столу.

– Пойдем поедим.

Она подумала, что он с самого завтрака, скорее всего, даже перекусить не успел, и не стала досадовать на испорченный момент, тем более, что стол стоял у самого края террасы, и наслаждение едой не мешало продолжать любоваться великолепным видом.

Евгений открыл шампанское, наполнил фужеры.

– Ты для меня, а я для тебя, – серьезно, глядя в глаза Юле, произнес он. – Пока смерть не разлучит нас.

В этих торжественных словах, в том выражении лица, с которым они были произнесены, даже в чуть дрогнувшем голосе было скрыто так много, что Юля предпочла не вспоминать о своем, объявленном отцу Петру, намерении увязать длительность их брака с рождением ребенка. В конце концов, лучшего момента для того, чтобы передать контроль за своей жизнью в руки Господа, тоже невозможно было придумать.

Они выпили, поставили фужеры на стол.

– Чего-то не хватает, да? – лукаво улыбнулся он.

– Чего же? Гостей?

– Ну, можно и так сказать. Некому крикнуть «Горько»!

Юля засмеялась, встала и, когда он встал рядом, положила руки ему на грудь.

– Мы прекрасно обходились до сих пор сами, думаю, и с этим справимся.

Он обнял ее за талию, привлек к себе.

– Конечно. Горькое шампанское, правда?

– Очень. И холодное.

Они поцеловались: мягко, нежно, неторопливо. И сели кушать дальше, растягивая удовольствие, как только могли. В центре террасы на табуретке лежала умная колонка, из нее лилась нежная музыка. Медленный танец молодоженов тоже был обязательной частью программы...

– Пойдем внутрь или останемся здесь? – заговорщицки произнес Евгений, наклоняясь к ее уху.

– А мы можем остаться? – невольно воскликнула Юля, чувствуя, как внутри все заходится от предвкушения. От тепла его дыхания на шее, от тяжести его ладони на талии.

– Конечно. Эту террасу видно только жильцам квартиры, а они, как ты знаешь, в отъезде. Ты… выполнила мою просьбу? Надела чулки, а не колготки?

– Да… – у Юли даже дыхание перехватило.

Он взял ее за руку и потянул за собой. Когда они подошли к буфету, Юля успела удивиться, что с него исчезла корзинка с фруктами, но в этот момент Евгений привлек ее к себе и поцеловал, заставляя забыть обо всем на свете.

Наконец-то он целовал ее так, как умел, как хотел, не сдерживая себя. Она прижалась к буфету, и, когда колени ее ослабли, его сильные руки легко и ловко подняли ее и усадили на буфетную столешницу. Поцелуй прервался. Евгений мягко раздвинул ее колени и встал между ними, запустив ладонь под пышную юбку. Она медленно заскользила вверх по ноге. Юля застонала, и ее руки тоже стали ласкать мужчину: его лицо, волосы, шею, грудь… В какой-то момент он поймал одну из ее ладошек и положил на пряжку своего ремня. Она замерла, открыла глаза, блеснувшие слезами, и встретила взгляд Евгения.

– Я знаю, что это не так, – прошептала она, – что так быть не может. Но моя душа утверждает, что ты… ты у меня – первый. И все… это происходит со мной впервые.

Евгений провел ладонью по ее щеке, его глаза тоже подозрительно заблестели.

– Я не решился тебе сказать, но у меня точно такое же чувство. Наверное, когда-то Господь создал нас друг для друга, и не важно, что мы не сразу встретились.

Она прижалась щекой к его щеке.

– Мне даже немного страшно.

Евгений улыбнулся, заглянул ей в глаза и качнул головой.

– Не бойся. Ничего не бойся. Теперь мы вместе.

***

В какой момент они перебрались от буфета на разложенные садовые качели, Юля не уловила. Кажется, они оба успели немного поспать: над террасой вовсю пламенел закат. Теплый чехол качелей был сшит из ткани, удивительно приятной телу, Евгений накрыл их обоих теплой трикотажной простыней. Придя в себя, Юля приподнялась на локтях и долго всматривалась в лицо дремавшего мужа, а потом принялась знакомиться с его телом, которое ей наконец-то позволялось исследовать: поглаживать, целовать, чуть покусывать, касаться языком. Мочка уха, шея, грудь, живот… Когда она сдвинула простыню с его паха, он явно напрягся, даже перестал дышать.

– Как ты красив, – промурлыкала она, разглядывая, но не касаясь. И услышала его тихий смех.

– Теперь понятно, почему меня не взяли на актерский факультет. Комиссия просто не видела, где именно я красив.

– Ты красив весь, – твердо возразила она. – А они – просто слепые.

Евгений, возможно, собирался что-то ответить, но Юля, закончив любоваться, приникла губами, и у него вырвался лишь слабый полувздох-полустон. Его ладонь легла на ее затылок, не то, чтобы фиксируя, но явно одобряя то, что она задумала. Впрочем, ладонь он тотчас убрал, но Юля в дополнительных намеках и не нуждалась...

Когда она закончила, сильные руки подтянули ее вверх и крепко обняли.

– Прости, – сдавленно прошептал он, целуя ее в висок. – Прости, я должен был остановить тебя, но не смог. За 10 лет я забыл, насколько это волшебно!

Разомлевшая Юля не сразу поняла его:

– Что волшебно?

– То, что ты сейчас сделала со мной.

– А-а, да. Это было волшебно, – сладко согласилась она. – Но почему тогда ты должен был меня останавливать?

– Ну… – он замялся, – это же удовольствие только для меня…

– Кто тебе сказал? – Юля потянулась, как кошка, легла на живот, прижалась. – Я получила не меньшее удовольствие, чем ты. Просто оно – другое. Почему-то на память приходят слова из священного писания про жену, которая познает мужа своего. Я познаю тебя, и это огромная радость.

– Взаимно.

Она подняла голову, заглянула ему в лицо, погладила щеку:

– Ты сказал, 10 лет…

Евгений с явной досадой на себя отвел взгляд:

– Я слишком много болтаю.

– Это та девушка, с которой ты встречался в институте? – настаивала Юля. – О ней речь?

Он уже по опыту знал, что отделаться от Юлиных вопросов почти невозможно.

– Да. О Рите. Мы подарили друг другу невинность, вот и учились всему вместе. У нее долго не получалось… ну… глубоко. Кашлять начинала. Но все равно настаивала, как и ты, что тоже получает удовольствие. Как минимум, говорила, от моих стонов и взглядов.

– А потом? После…– невольно робея, продолжила расспросы Юля.

– А потом ласкал я! – рубанул он почти грубо, и Юля, вздохнув, опустила голову ему на грудь.

– Спасибо, что ты соглашаешься говорить на такие темы, – тихо поблагодарила она, словно извиняясь. – Хоть это и тяжело.

– Смотря на какие темы, – снова потеплевшим голосом откликнулся он после паузы. – Например, о том, какая ты красивая и как я хочу тебя, можно говорить часами. Или рассказ о том, как мне нравится целовать тебя, обладать тобой…

– …Просто страшно заводит. Учти! И если ты не хочешь закончить свою жизнь в моих объятиях в ближайшие часы, стоит перебраться под крышу и лечь спать.

– Перспектива такой смерти очень заманчива. Пожалуй, я вернусь к этой теме лет через 50. А пока ты права, пора в настоящую супружескую кровать. Но сначала душ и поесть еще чего-нибудь.

Глава 11. Премьера

Новая работа Малковского театра кукол называлась «Замок Синей Бороды».

Это был необычный спектакль: полубалет, полупантомима. Аллегорическая история, рассказанная с помощью движения, живой музыки и минимума слов. Полностью женская история, потому что все героини на сцене были женщины. И с ними – Евгений. Обнаженный по пояс, одетый в струящиеся белоснежные штаны с широким поясом на талии, он неслышно ступал по сцене босыми ногами, возникая рядом с героинями то как воплощение мечты, то как иррациональное мужское начало, то как страх и причина крушения всяких надежд, то как собственно Синяя Борода, загадочный богач, забиравший мечты юных жен о счастье и богатстве вместе с их жизнями…

Там вроде бы угадывался счастливый конец, когда юную глупую жену спасали от смерти, но в последние минуты спектакля, когда уже прибавляли свет, Евгений вдруг снова появлялся из-за кулис, спокойный и уверенный в себе, выходил на авансцену и садился на край, глядя в зал с вызовом и насмешкой. И Юля была абсолютно потрясена тем, каким неузнаваемы и страшным он был, одетый в свою полунаготу, словно в броню, недосягаемый, желанный, неуязвимый...

Когда все закончилось, все цветы были подарены, занавес опущен и аплодисменты стихли, Татьяна повела Юлю в недра закулисья. Туда, где она уже была однажды, в гримерку Евгения.

Когда дверь маленькой комнаты закрылась за ее спиной, Юля опустилась на край банкетки, снизу вверх глядя на мужа, который, стоя перед зеркалом, старательно стирал грим с лица.

– Тебе понравилось?

– Я как во сне… Женя, скажи мне, это ты был сейчас там, на сцене?

Он внимательно посмотрел на нее, отложил салфетку, присел рядом, взял ее молитвенно сжатые руки в свои. Она была под глубочайшим впечатлением от его актерского мастерства. Это было лестно, но, безусловно, требовало терпения. Он умел перевоплощаться. Он занимался этим ремеслом почти всю свою жизнь. А для нее это оставалось волшебством, и просто грубо вырвать ее из мира грез было бы слишком жестоко.

– Нет, – тихо произнес он вслух. – Это был другой человек. Как тогда Раскольников. Их много, и я позволяю им использовать меня, чтобы зрители могли наслаждаться театральным искусством. А потом снова становлюсь самим собой. Твоим Женей. Те образы принадлежат всем, кто приходит в театр. А я сам – только тебе. Сейчас я до конца сниму грим, переоденусь, и мы поедем с нашими в ресторан праздновать премьеру, как и собирались. Ты сегодня такая красивая!

– Наверное, я сегодня тоже другой человек. С вечерним макияжем и прической, на высоких каблуках и так далее… – также тихо ответила она. – Я смогу произвести впечатление. Ради тебя. А потом мы вернемся в наше гнездо и снова будем сами собой.

Он потянулся к ее губам, но вовремя остановился и поцеловал руки.

– Именно так и сделаем.

Спустя 15 минут, за которые кто только ни заглянул в гримерку с поздравлениями и похвалой Синей Бороде, Евгений смог привести в обычный вид свою внешность и они вместе с Юлей вышли в полный артистов коридор. Все собирались спускаться в зрительный зал, когда в толпе неожиданно появилась Татьяна.

– Послушайте, – кричала она, стараясь привлечь к себе внимание возбужденных коллег, – официальное собрание откладывается. Ориентировочно минут на 40 или на час. Губернатор задерживается с другого мероприятия, просил дождаться.

– Ничего себе! – возмутился высокий парень рядом с Евгением. – А он в курсе, что нас в ресторане ждут?

– Танюша, ты позвони, предупреди, чтобы они водку из холодильника не доставали! – последовал совет из толпы.

Под дружный хохот Татьяна обещала немедленно этим заняться. Высокий парень повернулся к супругам.

– Здравствуйте, сударыня. Мы с вами незнакомы, я Алексей, – Юля протянула ему руку, но, едва пожав ее, он уже обращался к Курочкину: – Женька, ты сегодня просто себя превзошел, правда. Вот как ты можешь становиться страшным, а? Ну этого же в тебе самом нету, совсем нет. Научи меня!

– Леха, спасибо за добрые слова, – он обнял парня за плечи. – Я-то подскажу, с меня не убудет, но ты сам в училище чем занимался? Прогуливал?

– У меня была уважительная причина: любовь безответная. Я страдал! – приняв на мгновения Байроновскую позу, заявил Леша и тут же добавил обычным тоном. – Давай в твоей гримерке посидим, подождем вместе.

– Ты заходи, пожалуйста, а у нас с Юлей есть небольшое дело. Скоро вернемся.

Юля с удивлением взглянула на Евгения, но он уже тянул ее за собой по пустевшему коридору куда-то вперед и вверх. Они свернули в какой-то проход, за дверь, потом поднялись по узкой крутой лестнице и – оказались на плоской крыше театра! Вокруг царил ранний почти летний вечер. Солнце припекало к черной крыше, теплый ветер взметнул юбку легкого платья Юли, а ладонь Евгения скользнула с талии на бедро.

– Что ты задумал? – выдохнула она.

– Иди вперед, – глуховато выговорил он. – К краю. Там крепление для баннеров, есть за что держаться.

Вид с крыши открывался не такой потрясающий и панорамный, как с террасы дома, но зато все было ближе, крупнее, интереснее. В углу стояла массивная конструкция, которой пользовались до того, как у театра появился мультимедийный экран над входом. Конструкция частично закрывала угол крыши сбоку, от ближайшего здания. Курочкин вынул из кармана платок и вытер им пыльную металлическую направляющую.

– Встань ко мне спиной. Положи сюда руки.

Его голос звучал тихо и нежно, но совершенно безапелляционно, и это лишило Юлю не только способности сопротивляться, но даже возражать. Она еще понимала, что происходит, но уже вся растворилась в жарком предвкушении.

Близость была короткой, с минимумом взаимных ласк и прикосновений, даже взглядов друг на друга, но настолько яркой и страстной, что обещала занять место в ряду самых замечательных воспоминаний.

– Я люблю тебя, – шептала Юля, когда они, оба не очень твердо ступая, отправились обратно к выходу с крыши.

Внезапно у самой двери возник молодой мужчина, в котором даже Юля с первого взгляда узнала Виктора Суржева. Евгений издал звук, подозрительно похожий на рычание.

– Какое бесстыдство, Курочкин! Не можешь даже в общественном месте сдержать свое либидо?

– А ты не завидуй, Суржик, – Евгений загородил собой жену. – И не подглядывай. Так можно и летать научиться.

– Нет, – ухмыльнулся Виктор. – Сбросить вниз ты меня не решишься, да и не сможешь. А вот я сейчас на собрании расскажу всем, как вы проводили время в ожидании губернатора.

Евгений сжал кулаки, но Юля неожиданно встала между ними.

– Вы Виктор Николаевич Суржев, родом из Феликса, проживаете на улице Шестая линия в частном доме с матерью и старшей сестрой?

Услышав ее слова, мужчина не просто побледнел и изменился в лице, он буквально стал серым и потерял дар речи. Евгений остолбенел от изумления.

– Вы ведь будете сегодня в ресторане? – как ни в чем не бывало, продолжала Юля, делая вид, что не замечает потрясение обоих мужчин. – Мне бы хотелось поговорить с вами.

Он буркнул что-то невразумительное и отошел от двери, Юля взяла мужа за руку и потянула вниз с крыши.

– Давайте спускаться, а то пропустим приезд главы региона.

Когда они вернулись к гримеркам, оказалось, что губернатор приехал раньше и все уже пошли в зал. Пришлось поторопиться: они втроем вошли в зал одними из последних.

Официальные речи Курочкина не интересовали. Всеми силами стараясь скрыть тревогу, он исподтишка поглядывал на Суржева. Да, Юля непонятным образом осадила его, но он все равно мог выполнить свою угрозу. Конечно, ему никто не простит, если он вздумает позорить театр перед чужими, но вот когда свита губернатора уберется… Юля была такая красивая и интересная, ее появление уже заметили многие его коллеги и друзья, она, как и хотела, произвела на них впечатление. И вот это эффектное появление Суржев грозил превратить в порнографическую историю! Этого просто невозможно было себе представить!

Наконец все официальные поздравления с премьерой, которую вполне можно считать успешным завершением театрального сезона, были сказаны, все награды и подарки вручены (в том числе и Курочкину) и представители власти потянулись к выходу. Едва за ними закрылась дверь, как Каррасов снова призвал аудиторию к вниманию:

– Так, терпение, дорогие друзья. Ресторан в курсе наших обстоятельств, жаркое не остынет и шампанское не нагреется. Нам осталось еще одно важное и приятное событие – поздравить нашего замечательного Евгения Курочкина с законным браком, в который тот вступил буквально на днях. Евгений, Юля, поднимайтесь на сцену.

Курочкины встали со своих мест и пошли, Суржев отправился за ними.

– Я убью его, – прошипел Евгений на ухо Юле, – если он только вздумает открыть рот.

– Не волнуйся, я его крепко озадачила, – Юля явно волновалась, но к ее волнению угрозы Виктора не имели никакого отношения. Куда больше ее занимало предстоящее появление перед всем коллективом театра кукол. – Да если и заговорит, придумаем что-нибудь.

Каррасов обнял Евгения, поцеловал Юле руку, вручил большой букет цветов и сертификат на покупку мебели.

– Мы не обиделись на тебя, что ты проделал это все тайком, – попутно заявил он, – но учти, что в годовщину события тебе от нашего участия в празднике не отделаться!

– Договорились, Константин Аркадьевич, – выдавив улыбку, ответил Курочкин. – Спасибо.

В этот момент Суржев тоже поднялся-таки на сцену.

– Тебе чего, Виктор? – не слишком дружелюбно окликнул его Каррасов.

– Да вот, тоже хочу сказать нашему кумиру несколько слов.

Формат отношений между Суржевым и Курочкиным ни для кого не был секретом, поэтому лицо директора сделалось суровым.

– Хочешь опять начать какую-нибудь свару? Может, не будешь портить праздник всему театру?

– Да что вы, Константин Аркадьевич, сразу свару?! – Виктор неожиданно улыбнулся и развел руками, а потом подмигнул Евгению. – Я просто хотел поздравить молодоженов. Уж и к вашим словам присоединиться нельзя, сразу ругаетесь.

Каррасов и Евгений смотрели на него с одинаковым подозрением, но Виктор действительно просто подошел, пожал руку сначала Курочкину, потом Юле, пожелал счастья и предложил ехать уже в ресторан. Весь зал с невольным облегчением (а кто-то и разочарованно) поддержал его предложение.

***

В ресторан все весело ехали на автобусе театра. А на месте Евгения ждали новые сюрпризы. Прежде всего, возле автобуса появился симпатичный патлатый парень с большими бархатными глазами, в свободных модных штанах и белом худи с большим капюшоном. Едва Татьяна спустилась по ступенькам из салона, как он обнял ее и оторвал от земли.

– Привет.

– Егор, я же просила тебя надеть рубашку и брюки, – тихо возмущалась Татьяна, не слишком настойчиво пытаясь освободиться из объятий.

– Рубашку надел, – ответил он. – Но в ней холодно.

– Ладно, пойдем внутрь.

Он неохотно поставил ее на ноги, и они пошли в просторное фойе ресторана, почти следуя за Курочкиными. Евгений пару раз успел обернуться, пока они шли. Внутри Юля ловко завладела локотком Татьяны и, улыбнувшись мужчинам, утащила ее в дамскую комнату. Евгений подошел к Егору и встал за спиной.

– Обидишь Татьяну, голову оторву.

Парень обернулся и воззрился на мужчину с удивлением.

– Вы вообще кто?

Евгений подумал, что повода для конфликта вроде бы нет, и перешел на дружелюбный тон.

– Заместитель Владимира Федоровича. Знаешь такого?

– Ну знаю, клевый старик. И чо?

– Ничо! – передразнил его Курочкин. – Присматриваю за Татьяной в его отсутствие.

– А, понятно. Ну присматривайте, если надо, только близко не подходите.

В этот момент вернулась Татьяна.

– О, вы уже познакомились?

Мужчина и парень переглянулись.

– Не успели еще.

– Тогда знакомьтесь, Евгений Васильевич, это мой Егор. Егор, это Евгений Курочкин.

Парень тихо присвистнул.

– Как же, наслышаны.

Евгений усмехнулся, взглянул на Татьяну и спросил шепотом:

– Смелый он у тебя. А читать-то умеет?

– Умеет, – чуть покраснела Татьяна.

– Ладно, Моцарту привет, – бросил Егор и потянул Татьяну за собой.

– Не умеет, – сам себе ответил Курочкин. – Хорошо хоть музыку слушает.

Подняв глаза, он увидел Юлю, которая тоже тихо вышла из дамской комнаты и наблюдала всю сцену. И взгляд у нее был такой, что Евгений невольно поежился.

– Она мне как дочь.

– Она мне как дочь, – веско возразила Юля. – Ты для этого еще слишком молод.

– Первый раз вижу, как ты ревнуешь. Ты просто потрясающая!

***

Второй сюрприз ждал Курочкина в зале. У богато накрытого стола стоял, опираясь на трость, пожилой мужчина с роскошной седой шевелюрой. Его темный пиджак больше был похож на сюртук. Татьяна бросилась к нему обниматься, а Евгений с повлажневшими глазами долго жал руку и устроился за стол подле него. Это был легендарный Владимир Федорович Романов собственной персоной.

Проголодавшиеся артисты быстро расселись вокруг большого стола и принялись за еду и выпивку. Около часа спустя музыка на танцполе стала громче, и первые пары отправились танцевать. Второй танец диджей объявил «белым», и Юля, быстро шепнув Евгению, чтобы сохранял спокойствие, отправилась приглашать Суржева. Тот бросил насмешливый взгляд на Евгения почти через весь стол и принял приглашение. Тут же вскочила на ноги Татьяна и, буквально вытащив у Егора изо рта вилку, тоже повела его на танцпол.

– Правду говорят, что от труппы делегацию в зону СВО собирают, или так, брешут? – спросил Романов, наливая себе и Евгению коньяк.

– Что? – Курочкин не отрываясь смотрел на Юлю и Суржева, и голос Романова пробивался к нему словно сквозь плотную завесу. Только большое уважение, которое он питал к этому человеку, не позволяло ему вовсе игнорировать его. – А.. правду. Куда точно, не знаем... Наверное, в Мариуполь. Но пока – молчок!

Владимир Федорович бросил на Евгения внимательный взгляд, проследил за его взглядом, вздохнул. Потом просто вложил рюмку ему в руку:

– Выпьем за то, чтобы все сложилось удачно. И чтобы все вернулись.

Евгений кивнул и опрокинул рюмку залпом, по всей видимости, даже не заметив, что выпил. Романов вздохнул еще раз, покачал головой.

– Кто же так коньяк-то пьет, Женька! Чему тебя только на корпоративах учат?!

– А то вы не знаете? Глушить водку литрами. Я предпочитаю прогуливать такие уроки.

– Ну-ну, – решив сменить тактику, Владимир Федорович тоже принялся следить за танцующими и через пару минут заметил: – Смотри, что с нашей Татьянкой-то делается?

Татьяна с Егором танцевала в трех шагах от Юли и Суржева и смотрела на них таким горящим, ястребиным взором, словно собиралась растерзать Виктора, причем гораздо раньше, чем до него доберется Курочкин. Все попытки Егора отвлечь ее были еще более безрезультатны, чем попытки Романова.

– Переживает за вас девочка, – продолжил Владимир Федорович. – Она с твоей Юлей так крепко подружилась. И когда успела, не пойму.

– Да, похоже на то, – согласился Евгений.

– Танюшик, она как кошка, ложится на больное место, но не ко всякому пойдет.

Усилия Романова привели-таки к нужному результату: Курочкин наконец отвернулся от танцпола и посмотрел на собеседника.

– А Егор этот ее… Вы о нем что-нибудь знаете?

– Знаю, конечно. Она мне чаще звонит, чем родные дети. Да и забегает тоже. С ним пару раз приходила. Хороший парень. Пока, конечно, ветер в голове, но толк будет. Опять же, она его наставляет, в руках крепко держит…

Курочкин как-то исподлобья взглянул на Владимира Федоровича.

– Спит он с ней?

Романов поднял брови, откинулся на спинку стула и выдержал паузу, после чего заметил хоть и мягко, но неожиданно строго:

– А вот такие вопросы, Женька, ты, пожалуйста, не задавай, потому что знать тебе об этом совершенно не полагается.

Курочкин опустил глаза, словно спохватился о чем-то.

– Да, Владимир Федорович. Вы правы, – тихо согласился он.

В этот момент в зале что-то произошло: какое-то движение, недовольные возгласы. Евгений снова взглянул на танцпол. Суржив широкими шагами шел, почти бежал из зала, а Юля вполне спокойно двигалась к нему, аккуратно лавируя между танцующими. Курочкин снова взглянул на Суржева и вскочил.

– Тихо, Женька, тихо, – твердой рукой удержал его Романов. – Не кипятись. Витек, похоже, пострадавшая сторона.

Юля подошла к ним, легко погладила мужа по плечу и села на свой стул рядом с его стулом.

– Что он тебе сказал? – выдохнул Евгений.

– Кто? Суржев? Ничего не сказал. Просто ушел – и все.

– Ты лучше спроси, что она ему сказала? – воскликнула подлетевшая, словно смерч, Татьяна. – На нем же просто лица не было!

Все присутствующие: Татьяна, Евгений, Владимир Федорович и даже подошедший Егор уставились на нее, ожидая объяснений. Не тут-то было.

– Танюша просто преувеличивает, – пожала плечами Юля. – Мы вели светскую беседу, ничего больше, – она повернулась к Евгению и мило улыбнулась: – Может быть, ты нальешь нам всем шампанского, а потом потанцуешь со мной? Наверное, не очень правильно на празднике мужа танцевать с кем-то, кроме него.

Стало понятно, что никаких подробностей от нее не добиться, во всяком случае, сейчас. Все вместе выпили, и Курочкин отправился на танцпол вместе с женой. Спустя какое-то время, наевшись и натанцевавшись в волю и простившись с Романовым и Татьяной, они тихо выскользнули из зала и отправились восвояси.

– Ты так и не расскажешь, что произошло между тобой и Суржиком? – Евгений вернулся к интересовавшей его теме еще в такси. – Что ты ему сказала?

– Я предложила ему помощь, – спокойно и даже строго ответила Юля. – Не свою. Профессиональную.

– В смысле? – Евгений растерялся.

– В прямом. У него есть проблема, и я подсказала, кто может ее решить.

– Какая проблема?

Юля молча посмотрела ему в глаза и отвернулась.

– Эта не предмет для обсуждения.

Евгений тряхнул головой, словно мокрый пес, вылезая из воды.

– Д-да. Разумеется. Я не это хотел сказать. Как ты узнала?

– Это профессиональное качество. Я же не спрашиваю тебя, как ты умудряешься проживать несколько жизней одновременно, впуская в свою душу и Раскольникова, и Моцарта, и Пьеро, и Труфальдино, и Чуму…

– Боюсь, это проще, чем выяснять чью-то подноготную. Вы страшный человек, Юлия Андреевна!

– А я вас предупреждала, Евгений Васильевич, чтобы вы не связывались со мной.

…Он начал раздевать ее еще в лифте. Собственно, он едва утерпел, чтобы не начать в такси, из уважения к пожилому водителю.

Глава 12. Плеть

В воскресенье Евгений отыграл премьеру второй раз, пригласив на спектакль Андрея. В качестве бонуса молодой человек получил еще и приглашение на чай в четверг. Почему в четверг? Потому что с понедельника начальство отпустило Евгения и Юлю на три положенных новобрачным по закону выходных. И эти три дня они провели вдвоем, полностью отгородившись от внешнего мира.

В четверг у Курочкина была лишь одна репетиция с утра, так что после обеда он был уже дома и ждал Андрея. Появившийся после прохождения рубежей охраны на пороге квартиры юноша был, мягко говоря, ошарашен увиденным.

– Ну, одно несомненно, – заявил он, – вы женились на маме не из-за нашей квартиры! Там внизу прямо в подъезде диван стоит, и полка с книгами, и кофемашина…

– Это здесь называется лобби, а не подъезд, – с усмешкой поправил Евгений, отступая от двери, чтобы пропустить Андрея.

Но вместо того, чтобы пройти внутрь, юноша наклонился куда-то в бок и поднял на руки большущего белого медведя, упакованного в прочный целлофан.

– Это подарок для мамы ко дню свадьбы, – едва видимый за игрушкой, пояснил он. – От нас с Антоном.

Андрею удалось-таки войти, и он, с трудом удерживая медведя одной рукой, вторую протянул Евгению.

– Вас я тоже еще раз поздравляю. Мамино счастье – наша общая цель и радость. Идея с медведем, кстати, Антона. Вот бы кому ваш лобби показать! Он всякого рода понты очень уважает.

Евгений невесело усмехнулся:

– Ты про золотую клетку слышал?

Андрейка кивнул, слегка удивленно.

– Ну так вот это она и есть. Вернее, должна была стать ею по замыслу.

– Чьему замыслу?

– Человеческому, Андрей. Человеческому. Который разрушил Божий промысел.

Андрей открыл было рот для вопроса, но Евгений махнул рукой в сторону спальни:

– Давай я подержу подарок, а ты разувайся и отнеси его в спальню. Устроишь маме сюрприз. Классный мишка, кстати.

Когда Андрей вернулся из спальни, комкая в руках упаковку с игрушки, Евгений отправил его мыть руки.

– Я заварю чай. Мама придет, и попьем все вместе.

– А футбол она тоже будет с нами смотреть?

– Почему нет?

– То есть, вы ее этому научили? – засмеялся Андрейка. – И уверены, что она нас вместе с Пари Сен Жермен не разгонит?

– Очень надеюсь, что нет, – подыграл Евгений.

Он уже понял, что в прежней Юлиной семье она была главным персонажем, ее слово было последним и мнение – решающим. Он не осуждал Андрейкиного отца, только удивлялся тому, что уже взрослый сын толи в шутку, толи всерьез побаивался мать. Ведь с ним, Евгением, Юля никогда не лезла вперед. Он вполне обоснованно надеялся, что ей будет достаточно того, что он советуется с ней, прежде чем принять важное решение.

– Если хочешь, пощелкай пока, посмотри, что на других каналах. Они раньше, чем через полчаса, не начнут.

Андрей переключил канал телевизора. Зазвучала призывная мелодия, на экране появился ведущий в больших очках в дорогой оправе и со сладкой улыбкой на лице.

– Напоминаю, что тема нашей сегодняшней программы «Хвост кометы: прошлое «звезд». Какие события привели их к успеху? Благодаря или вопреки чему они добились того, что о них узнали миллионы людей.

– Это «Поговорим» с Малашкиным, – скривился Андрей.

– …И наша следующая гостья, участница последнего сезона проекта «Голос» Алиса Гладышева.

Чайный чайник со звоном упал на кафельный пол и разбился в дребезги, но Евгений этого не заметил. Андрей вскочил на ноги, в тревоге глядя на него, потом перевел взгляд на экран, куда, изменившись в лице, смотрел Курочкин. На экране крупным планом красовалась молодая женщина с копной рыжих кудрей и ярким макияжем.

– Здравствуйте, Алиса. Насколько я знаю, вы не так давно живете в Москве?

– Почти три года. Я родилась и выросла в Малкове.

– Вы были замужем?

– Да, семь лет. Моим мужем был ведущей актер Малковского театра кукол Евгений Курочкин, – Андрей присвистнул, – номинант Российской Национальной театральной премии "Золотая маска" в номинации "Работа артиста" за главную роль в спектакле «Раскольников» по роману Достоевского.

Андрей присвистнул второй раз. Евгений отмер и посмотрел на него.

– Как интересно! – воскликнул тем временем ведущий. – У него есть и другие профессиональные заслуги, не так ли? А какой он человек? И каким он был мужем?

– Он очень любил меня. И до сих пор любит. Знаете, молодому мужчине трудно быть одному, мне говорили, он пытался с кем-то сойтись, но… Ничего не получается. В его сердце одна лишь я.

На этот раз присвистнул сам Курочкин. Перешагнул лужу с осколками, прошел в комнату, сел на диван. Андрей молча примостился рядом.

– Мы жили очень дружно, – продолжала рассказывать Алиса. – Знаете, я сластена, и он специально научился готовить разные десерты, чтобы баловать меня. А когда я решила заняться пением, он первым меня поддержал, помог найти хорошего педагога.

– Так почему же вы развелись? – ведущий изобразил недоумение. – У вас есть дети?

– Нет. Детей не было.

– Может быть, дело в этом?

– Ну… отчасти, – протянула Алиса.

– Сук… – вырвалось у Курочкина. Андрей вздрогнул и посмотрел на него почти со страхом. Глядя на экран, его добрый и веселый отчим стремительно превращался в Мефистофеля.

– Но главная причина развода была в том, что я полюбила другого.

На экране в студии появился портрет импозантного мужчины лет пятидесяти. Потом – еще пара-тройка фотографий, где он был с Алисой на лужайке перед большим загородным домом, на пляже, в горах.

– Новый избранник сердца Алисы – известный бизнесмен и общественный деятель Павел Болошнев.

– Ха! Продалась, значит, – вырвалось на этот раз у Андрея. Евгений вздрогнул, его плотно сжатые губы чуть искривились в усмешке.

– И как же вы расставались? Со скандалами?

Алиса как-то потупилась, немного даже поёрзала на месте, прежде чем ответить.

– Я не выношу скандалов… Но да, расставаться было очень тяжело. Я видела, что его сердце разрывается, боялась, что он не сможет без меня жить.

Курочкин весь подобрался, словно хищник перед прыжком, глаза его сузились, губы кривились в усмешке, похожей на оскал. Андрей придвинулся ближе к нему, желая поддержать, и почувствовал, что его всего трясет.

– Я посветила ему один из своих хитов, чтобы хоть как-то утешить. Он присылает мне открытки к каждому празднику. Такие трогательные. Вот, послушайте, я захватила с собой одну из них.

«Здравствуй, Алиса, милый друг. Солнце встает. Я смотрю на него и понимаю, что вдали от тебя даже его свет кажется мне тусклым и бесплодным. Скучаю по тебе безумно».

Евгений до скрежета стиснул зубы, стараясь держать себя в руках.

– Лучше бы ты разделась и танцевала у шеста, чем это.

– Она все придумала? – аккуратно решился уточнить Андрей.

На экране ведущий, устроив Алису за общим столом, занялся новым гостем.

– Нет, не придумала. Переврала. Эту открытку я прислал ей пять лет назад, когда уехал на гастроли. Мы были еще вместе.

В этот момент щелкнул дверной замок, и в прихожую вошла Юля. Мужчина и парень подскочили от неожиданности, переглянулись и тут же оказались на ногах. Евгений встал так, чтобы закрывать от нее экран, и беззаботным тоном обратился к парню:

– Давай, Андрей, переключай уже, наверное, матч начался.

Андрей не был почетным деятелем культуры, поэтому промямлил в ответ что-то невразумительное, судорожно пытаясь найти пульт.

– Что у вас происходит? – удивилась Юля. – Двое мужчин в доме, а даму встретить некому.

Евгений глянул на экран, где Малашкин беседовал с новым гостем, и решился пройти в прихожую.

– Как ты могла подумать, что мы не сможем достойно встретить нашу самую любимую женщину! – воскликнул он, помогая ей снять плащ, по возможности продолжая закрывать спиной обзор. К сожалению, телевизор было прекрасно видно из коридора.

Юля поставила сумку, разулась, Андрей с радостным криком: «Так вот же он!» – извлек пульт из-под диванной думочки, Евгений повернулся к шкафу и достал оттуда плечики для плаща… В этот момент новый гость, которого тоже посадили в студии за большой общий стол, обратился к своей соседке:

– А почему вы не оставили фамилию Курочкина? Это был бы гораздо более внятный жест благодарности по отношению к мужу.

– Да я его фамилию никогда не брала, – жеманно поморщившись, ответила та. – Она слишком смешная и нелепая для артиста. Я и Евгения уговаривала ее поменять.

Услышав знакомую фамилию и взглянув на экран, Юля впала в такой же столбняк, что и Курочкин, потом быстро прошла в зал, почти к самому телевизору.

– Это… Алиса?

Евгений повесил плащ, закрыл шкаф и остановился на пороге комнаты.

– Алиса.

В это время та, о ком они говорили, начала прощаться с гостями в студии, ссылаясь на занятость.

– Как хотите, но без песни мы вас не отпустим, – заявил Малашкин.

Она расплылась в улыбке.

– О, тогда я хотела бы исполнить что-нибудь, отвечающее нашей сегодняшней теме… У нас с Евгением была общая песня, я помогала ее сочинять… Он ее даже так и называл «наша песня» и совсем недавно пел мне по телефону. Я попросила сделать для нее инструментальную аранжировку. Думаю, она вам понравится, – Алиса посмотрела прямо в камеру, – и Евгению тоже.

Она поднялась на импровизированную сцену, заиграла музыка. Незамысловатая мелодия была, пожалуй, слишком проста для оркестрового сопровождения, но красива. Голос у Алисы тоже оказался очень приятным, а искренние, бесхитростные слова о любви, заботе и преданности проникали в самое сердце.

Курочкин стоял столбом, опустив голову и стиснув кулаки. Ему очень хотелось выскочить вон из комнаты или, как минимум, выключить телевизор, но внешне эти желания никак не проявлялись: он явно решил претерпеть пытку до конца. Андрей несколько раз в течение песни поглядывал на отчима, и, когда певица под бурные аплодисменты закончила свое выступление, тихо спросил:

– Евгений Васильевич, слова «наша песня», о которых она сказала… Они ведь, ну… совсем другое означали? Вовсе не то, что вы вместе написали ее?

Курочкин прикрыл глаза.

– Это моя песня, которую я сочинил для нее. Про нас.

– Хм, она еще и воровка! – констатировал Андрей и выключил-таки телевизор, совсем забыв про футбол.

– Господи, как же стыдно, – едва слышно прошептал Курочкин. – Словно это я сам устроил… Все сам…

– А почему она сказала, что вы ей ее по телефону пели, да еще и недавно?

Юля, до этого молча следившая за происходящим, строго глянула на сына.

– Можешь не отвечать, Жень. Я в это не верю. У меня другой вопрос. Нет ли за этой историей с песней другой цели? Кроме того, чтобы похвастаться?

Евгений поднял на нее взгляд, полный страдания.

– Что ты хочешь сказать? Она знает про нас и сознательно врет, чтобы нас поссорить?

– Почему нет? Если у тебя в труппе есть и друзья, и враги, значит, Алиса тоже имеет друзей и осведомителей. Я бы хотела посмотреть эту программу целиком. Надо найти ее в интернете.

– Тебе не понравится.

– А я и не рассчитываю получить удовольствие. Мне нужны факты. Кстати, я убедилась, насколько правильно поступила, когда после свадьбы взяла твою фамилию.

***

Все трое старательно прикладывали усилия, чтобы спасти испорченный вечер, особенно Андрей, который не очень понял, почему отчима так расстроила вся эта история с телепрограммой. После чая с сытным угощением в виде самодельного пирога с мясом и под просмотр второго тайма футбольного матча Андрей вручил матери белого медведя.

Юля была скорее потрясена, чем обрадована.

– Какой огромный! Идея Антона, говоришь? Очевидно, он таким образом дал мне понять, что я еще ребенок, а мои решения и поступки – детские капризы.

– Мам, перестань. Ну что вы сегодня… Вечер какой-то неправильный. Магнитные бури, наверное.

Уже на улице, когда Евгений и Юля пошли провожать Андрея на остановку, парень сказал:

– Забейте, Евгений Васильевич. Что бы там ни выдумывала ваша бывшая, что бы ни было на уме у Антона, у вас с мамой все будет хорошо.

Он вскочил в автобус и весело махнул им из окна рукой.

– Я с ним полностью согласна, – заявила Юля, обеими руками взяв мужа под руку. – Не расстраивайся.

– Надеюсь, ты не думаешь, что я каким-то образом скучаю по Алисе и из-за этого…

– Нет. Я думаю, что она сделала из вашей камерной истории шоу, и ты этим недоволен.

Евгений вздохнул, опустил голову.

– Честно сказать, не ожидал, что это все так на меня подействует. Словно в соляную кислоту нырнул. Никак в себя не приду. Ты не обидишься, если я немного побуду один?

Юля пожала плечами.

– Хорошо. Ты хочешь еще погулять без меня?

– Нет, я думаю, мне следует помыть посуду и прибраться на кухне, а заодно и подумать. А ты можешь почитать книжку в спальне, например.

– О, ключевое слово «почитать». Хорошо, что ты напомнил. Я ведь взяла с собой работу: мы выпускаем на следующей неделе небольшой журнал, вот сейчас и почитаю.

– Никак не могу привыкнуть, что для тебя чтение – это работа, а не отдых.

– И это говорит человек, для которого работа – театр!

***

У туалетного столика в спальне было великолепно оборудовано освещение. Читать, сидя за ним, оказалось очень удобно, и Юля прочитала несколько страниц без особых усилий. Но оставшиеся все-таки отложила. Столик был до того женственной деталью интерьера, что печатные полосы смотрелись на нем почти противоестественно. Юля достала из сумки, которую привез по ее просьбе Андрей, баночки с кремом, тоник, маску и «умывашку», аккуратно расставила перед зеркалом. Сразу захотелось заняться своим лицом, но для этого надо было собрать рассыпанные по плечам волосы, чтобы они не лезли под руку, а заколку для волос она второй день не могла найти.

Немного подумав, она подошла к кровати и попробовала заглянуть за высокое изголовье.

– Юля? Что ты там делаешь? – раздался из кухни голос Евгения. Оказывается, он наблюдал за ней.

– Ищу свою заколку на волосы. Не знаю, куда я ее дела. Может, она упала за кровать?

Он подошел к кровати и, приноровившись, потянул ее на себя.

– Как она выглядит? – переводя дух и снова берясь за изножье кровати, уточнил он.

– «Крабик» или «ракушка».

Кровать чуть отъехала от стены, и Юля заглянула за изголовье.

Евгений вдруг изменился в лице.

– Стой!

Юля вздрогнула и обернулась.

– Что случилось?

– Не… надо, – он быстро подошел и встал между ней и кроватью. Потом протянул руку и снял с балдахина прицепленный к ткани «крабик».

– Это она? Твоя заколка?

– О, да. Оказывается, я ее сюда пристроила.

Евгений молча придвинул кровать обратно и вернулся на кухню. Юля видела, что он сам не свой, но ничего не сказала. Он просил оставить его в одиночестве. Она согласилась. Уврачевав душевное беспокойство приятной косметической процедурой, она пожелала мужу спокойной ночи, устроила в ногах кровати подаренного медведя и легла спать.

***

Проснулась Юля внезапно в каком-то странном внутреннем разладе.

Евгения рядом не было. Он вошел в спальню несколько минут спустя в домашних трикотажных брюках и майке, прилипшей к торсу. На плечах она совсем промокла от влажных волос.

– Тебе тоже не спится? – тихо и словно издалека спросил он.

– Нет, я спала. А сколько время?

– Шесть утра.

– Так рано… Мне просто приснился плохой сон. Такой странный…

Евгений сел на кровать, но не рядом с ней, а в ногах, и внимательно взглянул ей в лицо.

– Мне снилось, что ты привязан к столбу, а я бью тебя кнутом.

Он странно изменился в лице: оно словно окаменело, – и издал какой-то мучительный звук, толи стон, толи вздох. Потом отвернулся и по-прежнему тихо сказал:

– Врать нехорошо.

– Что? – не поняла Юля. – Когда я тебе врала?

Он встал, отошел к окну и замер там, крепко сцепив руки за спиной.

– Впрочем, о таких вещах говорить непросто, так что сон – вполне сносный предлог. Пусть будет сон.

Он снова подошел к кровати, нагнулся и достал из-за спинки тонкую гибкую плеть в полметра длиной, похожую на мухобойку.

– Я так и понял вчера, что ты ее видела. Правда, не думал, что захочешь ее использовать, но… От судьбы, видно, не уйдешь.

Он бросил инструмент на кровать рядом с Юлей, отвернулся и стянул с себя майку, обнажая спину.

– Пожалуйста, постарайся не рассекать кожу, – попросил он, не поворачиваясь. Шире расставил ноги, опустил голову. – Ты знаешь, мне приходится раздеваться на людях, и любые шрамы – повод для лишних разговоров.

Юля смотрела на него в немом ужасе, подняв руки к горлу, словно старалась с их помощью протолкнуть внутрь ком, мешавший говорить и дышать. Повисла тишина.

– Если тебе удобнее, чтобы я встал на колени или лег, скажи, не стесняйся, – тем же ровным, безжизненным голосом добавил Евгений.

Юлия замотала головой и наполовину прокричала, наполовину прохрипела:

– Курочкин, ты рехнулся?

Он только вздрогнул всем телом и ниже опустил голову. Тогда она вскочила с постели, обняла его сзади, прижалась щекой к теплой беззащитной спине, словно желая закрыть ее собой, и запричитала, сглатывая слезы.

– Да что же это такое?! Это был просто дурной сон. Я никогда-никогда не причиню тебе боль и никому не дам над тобой издеваться. Слышишь?

У него внутри словно что-то оборвалось. Его ледяные ладони медленно поднялись к ее рукам, он покачнулся. Она поддержала, помогла сделать шаг до кровати, лечь поперек. Потом пулей сбегала в кухню, принесла стакан воды. Евгений выпил его залпом и снова лег на спину, закрыл лицо руками. Ему было по-настоящему плохо. Она ласково и осторожно, едва касаясь, гладила его по рукам, по волосам, пока он полностью не пришел в себя.

– Что это было, Женя? Почему ты решил, что я буду?... нет, если тебе тяжело, не отвечай. Я обойдусь. Просто запомни, что я не…

– Алиса, – через силу выдавил из себя Курочкин.

– Алиса? – Юля немедленно поняла, что именно он хотел сказать. – Она порола тебя?

Он кивнул, не убирая рук. Она совершенно растерялась.

– Это… это была любовная игра?

– В смысле? – Евгений опустил руки, с трудом приподнялся и взглянул на нее с недоумением.

– Ну, – замялась Юля, – прелюдия такая. Перед сексом.

Недоумение в его глазах сменилось насмешкой.

– Да вы дрянная девчонка, Юлия Андреевна, – он криво, почти хищно ухмыльнулся, и Юлю снова кольнуло в самое сердце. Ну как человек, который умел так ухмыляться, мог меньше десяти минут назад стоять, подставив ей беззащитную спину, и ждать удара, словно приговоренный к казни. – Нет. Меня такие ласки не возбуждают, – он помолчал еще, снова становясь серьезным. – Это было наказание.

– Наказание? – пришла очередь Юли недоумевать. – За что?

– За то, что я отдал деньги погорельцам.

– И… много денег? – уточнила Юля, начиная понимать ситуацию.

– Много, – он снова лег, заложил руки за голову и принялся медленно рассказывать. – Я складывал эти деньги почти два года, по чуть-чуть. На черный день, но не наш, а чей-нибудь. Того, кто попал в беду. А Алиса узнала об этой кубышке и захотела купить новый диван в съемную квартиру. Но не успела. Отец Петр как раз рассказал нам на литургии о многодетной семье, у которой сгорел дом со всей мебелью и вещами. Ну я и… Она меня два дня изводила упреками, наконец я не выдержал и спросил, легче ей будет, если она меня физически накажет? Но тогда уж ругать прекратит... Она сказала, что вариант интересный. Одним словом, я принес ей похожую плеть из реквизиторской. «Хочешь быть праведником, – сказала она. – Будешь мучеником». Я попросил ее не богохульствовать, за что получил еще парочку особенно жестоких ударов. Мне потом целый месяц в тренажерный зал с нашими ребятами пришлось не ходить, потому что в душе мыться не мог. Да и позже они на мою спину со странным выражением поглядывали. А Алиса вот эту самую плеть по интернету купила, за кровать убрала и еще два раза меня охаживала за подобные же поступки, хоть и не так беспощадно.

Юля заерзала, не находя себе места, соскочила с кровати, заходила по комнате:

– Не понимаю, почему ты позволял ей так с тобой обращаться!

Он помолчал и тихо, едва слышно ответил:

– Я любил ее.

– Разумеется! Вот корень любого домашнего насилия. Никакая любовь не должна допускать и прощать такое! Да, я поддавала обоим своим мальчишкам, было дело. Но чтобы поднять руку на мужа или чтобы он на меня!..

– Так я же сам предложил ей, значит сам и виноват, – по-прежнему тихо ответил Евгений и повернулся, чтобы видеть Юлю. – И еще. Если бы она так не издевалась надо мной, я, возможно, не нашел бы в себе сил отпустить ее. Так что, спасибо Богу за все.

Он перекрестился. Она не без труда сделала тоже самое. Они помолчали.

– Кстати! Теперь понятно, почему ты так напрягся тогда, после истории с крышей в Гремякинской больнице, когда я узнала о ней!

Евгений качнул головой, и губы его чуть дрогнули в грустной улыбке.

– Хочешь сказать, я понимал, что заслужил плетей? Нет, дело было не в этом. Впрочем, инстинктивный страх наказания может быть и был: такой опыт бесследно не проходит. Но в тот момент я больше всего боялся, что ты просто уйдешь, не станешь связываться с человеком, который раздает деньги кому попало.

Она вернулась на кровать, села так, чтобы видеть его глаза, когда он лежит на спине, снова стала легкими прикосновениями ласкать его лицо, волосы, плечи…

– Если честно, – вернулся к прежней теме Евгений после того, как несколько минут наслаждался этой нехитрой лаской, – я совсем забыл про эту плеть, только вчера вспомнил, когда ты попросила отодвинуть кровать от стены. Я был уверен, что ты ее заметила, никак заснуть не мог, вспоминал прошлое, думал, как тебе все это объяснить…

– Понятно. Потому что ты так громко думал об этом, мне и приснился тот кошмар.

– То есть сон действительно был?

Она пожала плечами.

– Врать нехорошо. Я же сказала, что мне приснился кнут, арапник, а не эта плеть. Я ее и вчера в глаза не видела.

На этот раз Евгений застонал, уже не сдерживаясь, и снова закрыл лицо ладонями.

– Какой же я все-таки идиот! И судя по всему, совершенно неисправимый.

– Это спорное утверждение, – чуть улыбнулась Юлия, – но заслуженное. И все-таки, почему ты решил, что я тоже хочу тебя пороть? Ведь сейчас даже наказывать было не за что!

– Вину всегда можно найти, было бы желание, – он вздохнул. – Меня, видимо, просто переклинило. С начала я в себя прийти не мог после передачи про Алису, потом плетка эта! Я боялся заговорить с тобой на сложную тему, всю ночь, считай, не спал, и вдруг ты говоришь об этом сама, да еще в самом жутком для меня ракурсе.

– Да… ты неисправим.

Она растянулась на постели, коснулась пальчиком тонкого шрама на боку у Курочкина, чуть выше бедра. Потом поцеловала его и аккуратненько проложила от шрама дорожку из поцелуев к трикотажной резинке штанов, подняла голову, встретила его изменившийся, оживший взгляд:

– Можно?

– После того, как ты отказалась меня пороть, тебе все можно. Даже не спрашивай.

И, прежде чем сдвинуть вниз эту самую резинку и окунуться в мир чувственных удовольствий, Юля подумала, что Курочкин действительно неисправим, но совершенно в другом: он терпел Алису со всеми ее выкрутасами, потому что любил. И сейчас, практически ни минуты не колеблясь, готов был отдать себя ее в руки, когда ему показалось, что она этого хочет. Потому что любил.

Глава 13. Мариуполь

Евгений и Алексей возились во дворе театра, помогая укладывать в микроавтобус небольшие декорации. Мимо металлических ворот проходила женщина средних лет. Глянув сквозь ворота, она остановилась.

– Евгений Васильевич, – он удивленно остановился, оглянулся. – Подойдите ко мне на минутку, пожалуйста.

Курочкин оставил свое дело и направился к воротам, думая о том, что ни бумаги, ни ручки у него нет, да и у поклонницы руки пустые, значит, с автографом придется что-то придумывать… Женщина ждала и за воротами выглядела, словно за решеткой. Евгению вдруг подумалось, что для нее он – за решеткой.

Подойдя, он открыл рот, чтобы поздороваться, но она вдруг вскинула правую руку и… осенила его крестным знамением:

– Господь да благословит вас, – торжественно произнесла она и осенила его вторым знамением, – да сохранит и помилует вас, – третье благословение последовало за вторым, – и даст вам мир.

Евгений остолбенел от неожиданности, а потом преклонил голову в благодарность. Женщина тоже поклонилась ему, повернулась и пошла дальше по своим делам. Когда Евгений очнулся, она уже завернула за угол глухого бетонного забора, окружавшего театр. Он схватился за решетку ворот, толкнул, но ворота были закрыты на замок, и бежать за ключом не имело смысла: догнать свою удивительную поклонницу ему бы все равно уже не удалось.

***

Через две недели после премьеры Евгений пришел домой с цветами для Юлии и даже заказал домой закуски из ресторана, но в итоге до ужина дело так и не дошло: первый же поцелуй увлек обоих в спальню. Причем Евгений, как обещал ей до свадьбы, затеял такую изобретательную любовную игру, что Юле в пору было просить пощады.

В конце концов он привел ее к такому бурному оргазму, что она потом больше получаса приходила в себя, не желая покидать мир грез. Евгений успел как следует вздремнуть.

– Что это было? – сладко поинтересовалась она, возвращаясь к реальности. – Чудесно, конечно…

– Я очень соскучился, – серьезно пояснил Курочкин, приподнимаясь и внимательно, без улыбки глядя ей в глаза. – И хочу, чтобы ты тоже соскучилась, – он сделал паузу и закончил: – Мы с театром едем в Мариуполь. На две недели.

Юля тоже перестала улыбаться и резко села в постели.

– Ты говорил про гастроли…

– Это и есть гастроли. Утром будем работать в больнице, а днем и вечером показывать спектакли. Для больных и раненых, ну и для детей, конечно.

Она с трудом перевела дух.

– Кто еще едет?

– Аня, Даша, Леха, директор, само собой. Компания подбирается душевная.

– А Суржев?

– Нет. С ним какая-то непонятная история получилась. Планировалось, что поедет, но он отказался.

– Отказался?

Евгений тоже сел, оперся спиной о подушку.

– Каррасов берет всего шесть человек. Понятно, что в идеале они должны быть максимально задействованы в спектаклях, чтобы составить интересный репертуар. Так что наших молодых новичков, которые туда рвались, директор не берет. Вот они, горячие парни, подкараулили Суржева в комнате для отдыха и потребовали объяснений. Я там в углу кофе пил и случайно стал свидетелем.

***

Молодые парни окружили Виктора, словно охотничьи собаки – волка. Он стоял в центе полукруга и мрачно смотрел на них, готовый ко всему. Для того, кто, как Евгений, хорошо знал его характер, было очевидно, что парни играют с огнем: ни бежать, ни давать какие-либо объяснения Суржев не станет.

– Ты трус, Витька, – бросил ему в лицо самый молодой из ребят, сам недавний выходец из под Херсона. – Тебе дело серьезное доверяют, а ты – в кусты?!

Суржев взглянул на него и неожиданно опустил глаза.

– Я не боюсь. Просто не могу.

– Что значит «не могу»? – подхватили парни.

– А вот это, друзья, не ваше дело, – раздался за спинами ребят резкий голос директора. – Оставьте Виктора в покое. Есть обстоятельства, над которыми человек не властен. Ну-ка все марш отсюда!

Суржев поднял голову и взглядом поблагодарил Каррасова. Парни, бормоча извинения и подталкивая друг друга, вышли из комнаты. Директор прошел внутрь и, оглядевшись, обнаружил в углу Евгения, которого, как выяснилось, и искал. Они встретились взглядами с Суржевым, и Курочкину показалось, что он что-то хотел ему сказать или спросить о чем-то важном, но… просто опять опустил голову и отошел к окну. Евгений в странном смешении чувств последовал за директором.

***

Выслушав эту историю, Юля понимающе кивнула и тихо произнесла: «иждивенцы».

– Что ты сказала? – не расслышал Евгений.

– Ничего, – Юля смотрела на мужа и лихорадочно искала новую тему для разговора, чтобы не думать о его словах. О том, куда и как скоро он уезжает. – А как же Аню взяли? С ее-то выводком детей?

– Вопрос был непростой, конечно. Если не брать ни Суржева, ни Аню, можно и меня смело дома оставлять. Ну, или мне ехать с молодыми только в больнице работать. Но Анюта за дело встала горой, едва ли не письменное ходатайство от мужа и родителей принесла, что они разрешают ей ехать и заботу о детях полностью берут на себя, – Евгений пустился в рассуждения, явно охваченный тем же желанием не думать о близкой разлуке. – Если бы Суржик был с нами, они с Дашей и Лехой играли бы «Каменного гостя», а мы с Лехой – «Фауста». Вот уже и «Маленькие трагедии». А теперь вместо Суржика поедет Виталий Иванович и весь расклад поменяется. Будем играть «Моцарта и Сальери» и «Скупого рыцаря». Постановочно это сложнее. Зато они из чеховского спектакля смогут целиком первую часть показать. Ну и три детских сказки повезем. Нормальный репертуар получается.

Юля снова улеглась рядом с ним, прильнула, прижалась щекой к упругому плоскому животу.

– Телефоны там работают? – тихо спросила она. – Ты сможешь звонить мне?

Евгений вздохнул и принялся перебирать пальцами ее волосы.

– Не знаю. Но я буду использовать любую возможность, обещаю.

Ее ласковая ладошка медленно поползла по его бедру.

– А если тебе там встретится милая молоденькая хохлушечка… – начала она.

– Руки уберите, сударыня! – рявкнул вдруг Курочкин, причем так резко и строго, что она в страхе отпрянула от него. – Я женат.

– Уф! – Юля с трудом перевела дух. – Ты меня напугал.

– Да? Вот и замечательно. Именно так и буду обходиться со всякими докучливыми молодыми особами, – она покачала головой и снова устроилась возле него. – А ты? Ты будешь ждать меня?

– Ты сомневаешься в этом?

– Не-ет. Просто… мне так тяжело оставлять тебя! Ведь у нас еще медовый месяц не закончился… Но ничего не поделаешь. Придется набраться терпения, веры и мужества.

***

Через два дня, утром, все отъезжающие и провожающие устроились в ярком автобусе театра и поехали на железнодорожный вокзал Малков-2.

С первого сидения поднялся Каррасов и начал инструктаж. Юля, пропуская мимо ушей смысл того, что он говорил, невольно залюбовалась им. Вот уж где роскошная фактура была налицо! Недаром он много лет назад пришел в кукольный театр из драматического. Высоченный, плечистый, с гордой осанкой и лукавым прищуром внимательных глаз, с седеющей гривой по-прежнему густых и вьющихся волос, он в свои пятьдесят с гаком выглядел не просто импозантным мужчиной, но настоящим красавцем.

Выслушав все наставления, Евгений взглянул на жену и толкнул ее локтем, заметив с усмешкой:

– Влюбилась?

– А! – Юля очнулась и виновато взглянул на него. – Что?

– Только то, что Константин Аркадьевич умеет произвести на неподготовленную аудиторию ошеломляющее впечатление. Хорошо, что он едет с нами. Меньше поводов для ревности.

Юля покраснела и с подчеркнутой небрежностью бросила:

– Вовсе никаких поводов. Я просто первый раз увидела его так близко, вот и… Интересно стало.

– Ага. Он очень интересный: умен, образован, требователен и строг. Наши не зря его Карабасом Барабасом прозвали. Мне иногда и вовсе кажется, что он читает мысли.

– Это он одолжил тебе денег мне на сапоги? – вдруг осенило Юлю.

– Он. Причем не одолжил, а послал зарабатывать: в одну крупную контору, на мероприятие по тимбилдингу. Сам-то он таких заказчиков на дух не выносит.

В этот момент Каррасов повернул голову в их сторону и сказал негромко, но строго:

– Курочкины, хватит перемывать мне кости! Лучше скажите друг другу пару лишних нежных слов. Время – самое подходящее.

Евгений выразительно глянул на Юлю. Как он узнал? Ведь они разговаривали очень тихо.

– Понял, Константин Аркадиевич! – бодро отозвался он вслух. – Будет сделано.

А Юля невольно вздрогнула, впервые услышав со стороны свою новую фамилию.

Евгений обнял ее за талию, зарылся носом в волосы, но обещанных слов так и не произнес. Они оказались такими же лишними, как и рассказ о Каррасове, за которым Курочкин прятал свое волнение и нежелание расставаться. Остаток дороги они просто тихо сидели, плотно прижавшись и слушая дыхание друг друга.

***

Антон вышел на перрон в Ростове и не спеша направился к зданию вокзала. Поезд в Малков подадут только через полтора часа, так что можно спокойно выпить кофе с чем-нибудь сытным на привокзальной площади. Рядом в том же направлении спешили его попутчики и пассажиры, сошедшие с поезда, прибывшего к другой платформе того же перрона.

– Женька, – вдруг услышал он громкий голос откуда-то сзади, – Женька! Курочкин!

Молодой невысокий мужчина со светлыми волосами, собранными в хвост, и спортивной сумкой на плече, который только что обогнал Антона, обернулся назад, откликаясь:

– Что?

– Номер автобуса помнишь?

– Конечно. Спасибо!

После чего с улыбкой засунул в ухо наушник и быстро зашагал дальше. Антон прибавил шаг, чтобы не отстать. Сердце его колотилось, словно сумасшедшее. Неужели это тот самый Курочкин?! Или совпадение? Что ему здесь делать?

На огромной привокзальной площади незнакомец остановился, оглядываясь, а потом направился к большим автобусам, припаркованным в стороне. В один из них, что-то уточнив у водителя, он и вошел, легко взбежав по ступенькам. Антон, стараясь не показывать своего интереса, медленно подошел к автобусу. На лобовом стекле у него была помещена бумага с написанным от руки словом: «Мариуполь».

«Ничего себе! – продолжил размышлять Антон. – Совсем непонятно».

Прошелся туда-сюда, хотел было задать вопрос вышедшему из салона водителю, как чья-то сильная рука схватила его сзади за шиворот.

– А ну-ка, молодой человек, чего вы тут шныряете? – строго и решительно спросил лысыватый мужчина средних лет .

– Я не шныряю, – искренне возмутился Антон. – Просто удивился, что автобус идет в Мариуполь.

– Это не рейсовый автобус, – покачал головой подошедший к ним водитель.

– Да уж конечно, – усмехнулся Антон. Ему был не очень приятен такой прием, но он постарался сдержать свое возмущение. – Если он малковских артистов туда везет!

– Ишь ты! – строгий мужчина стал еще суровее. – А ты откуда знаешь, что артисты, да еще и из Малкова?

– Да потому что я сам оттуда, и тоже артист. Музыкант. В Саратовской консерватории учусь, – и, решив пойти ва-банк, выпалил: – Я у вас в кукольном театре не раз бывал.

– Вот как? А покажи-ка нам документы, гражданин артист. Что-то слишком складно поешь…

Антон не стал спорить, достал студенческий билет, показал паспорт.

Оба мужчины явно успокоились, посмотрев их, повеселели.

– Земляк, значит? И внимательный зритель? Это хорошо. А тут-то, в Ростове, что забыл?

– Так домой еду, на каникулы. С пересадкой.

– Ну удачи тебе.

Мужчины вошли в автобус, а Антон отошел немного в сторону, но уходить не собирался. Что-то словно удерживало его рядом.

Евгений, устроившись на своем месте и убрав сумку, с интересом встретил вошедшего в салон мужчину.

– Что там у вас случилось, Виталий Иванович?

– Ваш коллега почти шпиона изловил, – с улыбкой прокомментировал водитель. – Но тот оказался простым любопытным студентом.

– Земляк наш, представляешь, – тоже с улыбкой подтвердил Виталий Иванович. – Антон Румянцев. Но проверить все равно надо было. Время и место такое, что бдительность не…

– Антон Румянцев? – резко переспросил Евгений, мгновенно становясь серьезным.

– Да вроде так. Постой, он ведь прямо за тобой шел до самого автобуса! Ты его знаешь?

Курочкин криво усмехнулся.

– Я – нет. А вот он меня очень даже знает.

– Ну так иди, познакомься, если хочешь. Вон он стоит.

Виталий Иванович указал на большое лобовое стекло, сквозь которое было хорошо видно Антона, который что-то смотрел в телефоне, стоя в двух шагах от автобуса. В этот момент он поднял голову, встретился взглядом с Курочкиным и, быстро отвернувшись, пошел к вокзалу. Евгений, привставший было со своего места, опустился обратно.

– В другой раз.

***

Дни в Мариуполе были насыщенными и сложными, каждый по-своему.

Сразу по прибытии они потратили немало времени, чтобы привыкнуть к отсутствию мобильного Интернета, сотовой связи и многих других благ цивилизации, которые дома были до того привычными, что казались неотъемлемой частью повседневной жизни. Почти как смена дня и ночи. Теперь же, чтобы иметь возможность просто позвонить домой, пришлось раздобыть местную СИМ-карту и устраивать вокруг нее совместные пляски с бубнами, чтобы заставить ее работать.

Вода из крана текла, но пить ее и готовить на ней было нельзя. Для таких целей воду следовало замораживать или покупать питьевую в специальном автомате.

А еще очень трудно было смириться с тем, что вокруг лето, жара, а море – вот оно! Но купаться в нем нельзя, и даже пройтись по пляжу – нежелательно, потому что никто не может точно сказать, все ли мины обезврежены.

Поселили их в какой-то ведомственной гостинице, еще советской. Она не пострадала от обстрелов, но изрядно поизносилась за прошедшие годы. Стены были обшарпаны, краны подтекали и покрылись ржавчиной, кровати рассохлись. «Слава богу, – комментировал их заселение Евгений, – что матрасы и белье – не ровесники этим стенам». Были, впрочем, и другие плюсы: жили они подвое в комнате и на блок из двух комнат полагался один санузел. Причем в душе был бойлер – настоящее богатство, обеспечивающее жильцов горячей водой. Подобную возможность помыться в комфортных условиях имел далеко не каждый житель Мариуполя.

В госпитале тоже пришлось осваиваться. Первое время они ухаживали в основном за лежачими больными, причем мужская часть группы использовалась в качестве грузчиков. Но, так как таскать и переворачивать приходилось много, помощь крепких рук была бесценна вне зависимости от того, чьи это руки – вчерашнего студента-медика или директора театра. И едва они успели освоится со своими новыми обязанностями, как на фронте началось наступление и в госпиталь, находившийся в нескольких десятках километров от передовой, стали поступать раненые. И тут уж работы прибавилось, только успевай поворачиваться!

Когда Леха и Евгений впервые оказались на вертолетной площадке, даже не зная, куда и зачем идут, когда увидели наших солдат, которых сгружали из чрева железной птицы, в окровавленных бинтах, в посеченной осколками военной форме, они оба остолбенели, словно налетев на невидимую стену. Но кто-то из врачей ощутимо толкнул обоих в спину:

– Что встали, артисты? Давайте, берите носилки и – вперед! У этих ребят каждая минута на счету.

И Леха с Евгением вняли этим словам со всей ответственностью, на которую были способны. Увы, не в их силах было спасти солдат от смерти или хотя бы облегчить их страдания. И это стало настоящим испытанием для маленькой труппы. Единственное, что они могли сделать для бойцов, это показать свое искусство, позволив отвлечься и вспомнить о мирных днях. Играть спектакль в тот вечер в конференц-зале больницы, куда собрались все, кто мог ходить, было непросто. Мешали усталость и глубокие эмоциональные переживания, но ребята справились. Чеховские миниатюры подняли настроение зрителям и они от души хлопали артистам, отказываясь их отпускать.

А на утро продолжились рабочие будни в госпитале.

Сон, еда, дорога, раненые… Все повторялось, и каждый день был непохож на другой. Так прошла первая неделя. В воскресенье им дали выходной, позволили выспаться и даже поводили немного по огромному пустому городу, показывая уцелевшие достопримечательности. А на следующий день отправили в творческую командировку по детским садикам. Целый день они развлекали детишек, показывая привезенные сказки. Потом снова были три дня в госпитале и – день в детских садах. Маленькие мариупольцы с восторгом принимали артистов и детский смех, их счастливые лица в свою очередь давали ребятам новые силы, служили бальзамом для страдающих сердец.

Каждый вечер Евгений поднимался на последний этаж гостиницы, проходил по длинному общему коридору, открывал дверь балкона и, глядя на темное южное небо, молился. О Юле, оставленной в одиночестве во время медового месяца, о своих коллегах, которые нуждались в поддержке, обо всех, кто находился в госпитале: врачах, больных, раненых, о маленьких детях из садиков и их родителях… И неизменно благодарил Господа за прожитый день. Когда тяжело было даже просто стоять и глаза слипались от усталости, он убирал молитвослов и обращался к творцу простыми словами. Эта вечерняя молитва неизменно приносила Евгению утешение. Нет, он не дерзал сказать, что завтрашний день пройдет благополучно, просто был уверен, что сделал для этого все, что мог.

Когда удавалось позвонить Юле, они тихо шептались о том, как соскучились друг по другу. Он с удовольствием слушал рассказы Юли о мирных буднях, а на все вопросы отвечал одинаково: «Все хорошо, только устаю».

Глава 14. Марийка

Спектакль для детей закончился. Маленьким зрителям позволили поближе рассмотреть кукол, даже подержать их в руках. Артистов они тоже рассматривали с большим интересом. Потом дети вышли на прогулку, гости быстро собрали свой нехитрый скарб, стали грузить его в автобус. Тем временем родители один за другим приходили и забирали переполненных впечатлениями малышей домой.

Перед самым отъездом Евгений, по давней привычке, еще раз вернулся в зал и проверил, не забыто ли что-нибудь. Вечер был удивительно теплым, и он невольно замешкался во дворе садика, не торопясь к автобусу.

Сквозь витую решетку забора была хорошо видна небольшая, почти пустая улица, застроенная пятиэтажными хрущевками, в той или иной степени пострадавшими в результате недавних событий. Пока Евгений разглядывал улицу, из какого-то проулка на нее вышла молодая женщина в ярком желтом платье. Она была еще далеко, но маленькая девочка, с которой недавно беседовал Курочкин, показывая свою куклу, узнала ее.

– Мама, – воскликнула она, показывая на женщину ручкой и обращаясь к воспитательнице. – Светлана Семеновна, там мама.

В следующее мгновение произошло несколько событий одновременно. Раздался резкий странный звук, похожий на свист, заставивший местных женщин испуганно оглянуться. Светлана Семеновна попыталась поймать за руку девочку, но она уже бежала к ограде садика, махая маме рукой.

– Марийка, вернись! – крикнула воспитательница, и ее голос слился с криком заведующей садиком:

– Всем – в укрытие!

Кто-то схватил Курочкина за руку и куда-то потянул, но он, вывернувшись, бросился вслед за девочкой. Звук усилился.

– Ложись! – кричал кто-то кому-то.

Евгений догнал девочку, упал на землю рядом с ней, как мог аккуратно повалил ее и закрыл своим телом. Женщина, тоже спешившая навстречу дочери, закричала и замахала руками. А в следующий момент, прямо у нее за спиной раздался оглушительный взрыв. Что-то подкинуло женщину в воздух и с размаху швырнуло с высоты на металлическую решетку. Желтое платье, ставшее красным, зацепилось за кованый листок и тело повисло. Нелепое. Изломанное. Евгений увидел половину лица с остановившимся глазом и в ужасе зажмурился, пытаясь подавить тошноту.

Кто-то подбежал к нему, растолкал, заставил подняться. Он инстинктивно прижимал к себе ребенка, не позволяя ей увидеть то, что осталось от матери, еще минуту назад живой и здоровой. Девочка плакала и звала маму, но за шею Евгения держалась крепко и не желала идти ни к кому другому, даже к воспитателям.

Они быстро спускались куда-то в подвал, ошеломленный и, возможно, слегка контуженный Курочкин спотыкался и пару раз едва не упал вместе со своей драгоценной ношей, но чья-то твердая рука поддерживала его, кто-то направлял, останавливал, где надо. А потом они устроились рядом на длинных скамейках в полутьме: привыкшие к обстрелам ребятишки быстро оправились от испуга, слушали сказку, которую при свечке читала Светлана Семеновна, и перешептывались между собой, а взрослые актеры сидели, притихшие и словно придавленные всем произошедшим. Марийка больше не плакала, только судорожно всхлипывала время от времени, и тогда Евгений гладил ее по головке или по спине. Каррасов, как главный и ответственный за всех, первым поднялся наверх вместе с заведующей садиком и вскоре вернулся с плохими новостями: одним из взрывов повредило их газель и водителя ранило осколками. Аня и Даша тотчас убежали оказывать первую помощь, а Константин Аркадьевич остался внизу и пояснил, что добраться до гостиницы не на чем, а идти пешком им не разрешают – город большой и опасный, гостиница далеко. Так что им придется ждать, пока найдут другой транспорт, возможно, даже заночевать здесь. Минут сорок спустя актерам разрешили подняться наверх из подвала. К тому времени всех детишек уже забрали родители и только маленькая Марийка по-прежнему сидела у Евгения на руках. Перед тем, как отправить спать, гостям выдали по стакану молока и по два куска белого хлеба. Девушек устроили в музыкальном зале на ковре, разложив на нем подушки и гобеленовые покрывала.

Мужчинам постелили ковер в спортивном зале и тоже выдали подушки. А для маленькой Марийки, которая, уже успела уснуть, специально принесли из группы матрасик и одеяло.

– Пусть с вами пока побудет, – вздохнула заведующая в ответ на вопросительный взгляд Евгения. – Она совсем одна осталась, сиротка. Отец еще полгода назад погиб. Родители его давно за границу сбежали, в Польшу, или еще куда подальше, с сыном не общались, потому что он с ними ехать отказался. А у Сонечки, мамы, мать умерла, а отца, почитай, и не было. Завтра будем Марийку в интернат определять.

Курочкин аккуратно опустил спящего ребенка на импровизированную постель, сел рядом и погладил растрепавшиеся русые косички.

– А можно, я ее с собой заберу? – тихо попросил он, снизу вверх взглянув на заведующую.

Та только рукой махнула.

– Куда тебе ребенка? Ты сам еще мальчик.

Евгений тряхнул головой, провел по лицу ладонью, словно пытался избавиться от обманчивого впечатления, которое он неизменно производил на людей в тяжелые для себя минуты.

– Мне тридцать два года. У меня есть жена, квартира, работа. Ей будет у нас хорошо, обещаю вам.

– Тридцать два? – не поверила заведующая.

– Именно, – внезапно подключился к разговору Каррасов. – Евгений Васильевич – ведущий актер нашего театра, порядочный и обеспеченный человек.

Заведующая в замешательстве перевела взгляд с одного мужчины на другого. Солидность и властная манера Константина Аркадьевича явно произвели на нее впечатление.

– Это… очень серьезный вопрос. Давайте не будем на ночь глядя… Вы ведь не завтра домой уезжаете?

– Мы уезжаем через три дня, – твердо закончил дискуссию Каррасов. – И я настоятельно прошу, чтобы к этому времени все необходимые документы были у нас на руках. Вы сами должны понимать, что нельзя увозить ребенка, как котенка, подобранного на улице.

Когда заведующая ушла, Курочкин быстро встал и протянул директору руку.

– Спасибо вам, Константин Аркадьевич.

– Не за что пока, Женя, – ответил тот, пожимая ее. – Вот когда привезешь девочку в Малков, тогда и скажешь «спасибо». А теперь давайте укладываться спать. Не удивлюсь, если за нами завтра приедут ни свет ни заря.

Конечно, он оказался прав. На следующий день на кухне едва загремели кастрюлями, как у ворот садика остановился микроавтобус. Сердобольные поварихи, знающие, что по утрам их гости работают в госпитале и что с вечера они остались фактически голодными, наскоро наварили им манной каши и какао, наделали бутербродов с маслом. Марийка тоже с аппетитом съела тарелку каши, устроившись за столом рядом с Евгением.

Пришла Светлана Семеновна. Ей еще вечером позвонила заведующая, возмущенная предложением Евгения увезти девочку из Мариуполя. В отличие от начальства, воспитательница была от этой идеи в восторге. Она накануне активно помогала артистам в организации представления и успела несколько раз пообщаться с Курочкиным, решая разные вопросы, и теперь считала, что Марийке очень повезет, если у нее будет такой приемный папа. Так она и сказала Евгению, чем вызвала его искреннюю благодарность. Они оба как раз попытались объяснить девочке, что Евгений уезжает по взрослым делам, а вечером вернется и заберет ее, когда за Курочкиным пришла Аня Громова. Однако Марийка на все уговоры только решительно мотала русой головкой, вцепившись в штанину Евгения.

– Нет.

Он присел перед ней на корточки, заглянул в голубые глаза, стремительно наполнявшиеся слезами.

– Почему, нет? – как можно мягче спросил он. – Это же твой садик, твоя любимая воспитательница. А я приду сразу, как освобожусь.

Она снова замотала головой, и слезы тяжелыми прозрачными каплями потекли по щекам.

– Мама не пришла и ты не придешь. Я пойду с тобой, – пользуясь тем, что его лицо теперь на одном уровне с ее лицом, она шагнула ближе, обняла его за шею и жалобно всхлипнув, добавила: – пожалуйста…

В эту минуту в комнату вошел Каррасов, чтобы поторопить застрявших подопечных. Четыре пары глаз, одинаково полных слезами с одинаковой мольбой обратились на него:

– Константин Аркадьевич, – дрогнувшим голосом произнесла Анна, – Марийка Женьку не отпускает. Что мы всей кучей за одним ребенком присмотреть не сможем? Разрешите ей ехать с нами.

– Куда? В госпиталь? – не то, чтобы сурово, скорее растерянно поинтересовался директор. – Что она будет там делать?

Евгений обнял девочку и выпрямился, держа ее на руках. Слезы дрожали на его ресницах, но он старательно улыбался.

– Раненых будет радовать, что же еще? Стихи читать. Марийка, – обратился он к девочке, – ты умеешь читать стихи?

Она кивнула и, минутку подумав, начала читать нараспев:

– Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя

То как зверь она завоет, то заплачет, как дитя.

– То по кровле обветшалой вдруг соломой зашуршит, – подхватил Евгений, – То, как путник запоздалый, к нам в окошко постучит…

Дверь в комнату открылась, и появился Алексей.

– Вы чего не идете? Там новый наш водила нервничать начинает.

Каррасов взглянул на него, потом на Курочкина с ребенком, на Аню, безуспешно пытающуюся незаметно вытереть мокрое лицо, на взволнованную воспитательницу и…махнул рукой.

– Ладно, разберемся. Идите уже в машину все.

***

Главврач не смог скрыть неудовольствия при виде маленького ребенка и, конечно, захотел узнать, откуда и зачем он появился. Константин Аркадьевич принял огонь на себя и с мягкой настойчивостью, своим бархатистым голосом принялся проникновенно рассказывать о вчерашних вечерних и сегодняшних событиях. Нельзя сказать, чтобы доктор счел то, что артисты будут теперь таскать девочку с собой, правильным, но, по крайней мере, согласился с этой ситуацией и позволил горе-волонтерам приступить к своим обязанностям.

– Но вам, Евгений, как ответственному за ребенка, придется работать в терапии. В хирургическом отделении девочке делать нечего, всему есть предел. Возьмите с собой помощницу и отправляйтесь на шестой этаж.

– Аня? – обернулся к Громовой Курочкин.

– А.. а можно, я? – смущенно выступила вперед Даша. – Можно мне в терапию?

Евгений невольно замешкался с ответом, и Аня едва слышно шепнула ему на ухо:

– Она боится крови. Но не признается…

Курочкин поспешно кивнул Даше.

– Пойдем.

Они втроем поднялись на шестой этаж и в коридоре сразу наткнулись на старика, которого вся больница называла «дед Захар». Он появился здесь примерно месяц назад после серьезного прилета в соседний квартал: помогал таскать раненых, сам перепачканный кровью. Рана у него оказалась пустяковая, похоже, осколок стекла порезал плечо, но уходить из больницы старик не желал, появлялся почти каждый день, помогал, чем мог. Его не гоняли. Телосложение и фигура выдавали в нем водителя с десятилетиями стажа. Полноватый, невысокий, хмурый, он чаще всего приходил именно в терапию, потому что здесь лежали две пожилые женщины, его соседки по двору. Одна долгие годы страдала сахарных диабетом и уже едва могла ходить, другая перенесла инсульт.

Дед Захар пожал Евгению руку, косо глянул на малышку, усмехнулся.

– Давайте сегодня с нашего Геббельса начнем, – предложил он. – Это хорошо, что я с вами буду. Глядишь, он орать не решится.

И не дожидаясь согласия, толкнул дверь мужской палаты. Сейчас в ней лежал только один человек. Как-то так получалось, что его соседи либо выписывались, либо умирали, либо просили перевести их в другую палату! Как звали этого пожилого круглого, лысоватого мужчину, Евгений не знал, он не разговаривал с волонтерами, хоть и не отказывался от их услуг. По рассказам, он в последние годы работал на радио, поэтому дед Захар и называл его именем министра фашистской пропаганды.

– Ну что, контра? – как всегда с порога обратился к нему дед Захар. – Говорил я, что найду для тебя достойный подарочек? Встречай!

Старик подошел к стене точно напротив его кровати, достал спрятанный на груди сложенный лист бумаги и коробочку из-под спичек. Листок, бережно расправленный на тумбочке, оказался портретом президента Путина примерно альбомного формата, а в коробочке – кнопки. Через пару минут кропотливого труда портрет занял свое месте на стене.

– Убери это! – воскликнул пациент, лицо которого исказилось так сильно, что, казалось, ему сейчас станет плохо. – Здесь не политическое заведение… здесь нельзя!

– О-о, – с явным удовлетворением ухмыльнулся дед Захар. – Как же тебя перекосило-то, Петро! Прямо-таки как черта от иконы.

– Ты не имеешь права! – переходя на фальцет, продолжал протестовать тот. – Я потребую у главврача, чтобы он это снял!

– Попробуй. Роман Антонович - мужик, конечно, с закидонами, но не думаю, что он совершит такой недальновидный поступок, – еще веселее откликнулся старик. – У него в кабинете наверняка такой же висит. Это теперь наш президент. И твой, кстати, тоже. Президент нашей страны.

– Оккупант он, а не президент, – буркнул Петро, стараясь отвернуться, чтобы не видеть портрет.

– Это западенсы твои оккупанты, контра, – дед перестал улыбаться и зло сдвинул брови. – Мозги нормальных людей с твоей помощью оккупировали. Ладно, давай привыкай к взгляду Владимира Владимировича. Тебе полезно будет.

Даша вынесла судно, но ничего больше они с Евгением сделать не успели. Мужчина замахал на них руками.

– Уходите! Уходите!

– Ну, как говориться, была бы честь предложена, – заметил старик. Артисты пожали плечами, забрали оробевшую Марийку и пошли в женские палаты.

– Доброе утро, сестрички, – заявил дед Захар, распахивая дверь в первую из них. – Встречайте гостей!

Появление Марийки вызвало в палате легкое оживление. Но Евгений и Даша без промедления приступили к своим обязанностям. Дед Захар помогал Евгению переворачивать лежачих пациенток, Даша ловко орудовала губкой, совершая утренний туалет. А Марийка, освоившись, забралась на стул возле стены, как учили ее артисты в автобусе, и принялась читать стихи. Оказалось, что она знает их на удивление много: и Пушкина, и Агнии Барто, и Маршака. Не то, чтобы она их все идеально помнила, но тут уже Евгений и Даша, а то и сами бабушки подхватывали, стоило ей запнуться, а потом дружно хлопали.

Так они вчетвером обошли три палаты, и стало ясно, что малышка устала. Четвертая палата была именно та, где лежали соседки деда Захара.

– Петровна, – обратился тот к одной из них, – смотри, кого я тебе привел. Помнишь, у тебя книжка детская где-то завалялась.

– Привет, Захарка, – откликнулась полная и почти лысая пожилая женщина. Ее распухшие ноги лежали поверх простыни, но лицо украсила искренняя улыбка. Она поманила Марийку и неуклюже протянула руку к тумбочке. – Посмотри там, в самом низу.

Даша и Евгений занялись женщиной, а Марийка осторожно вытащила из-под белья и пустых контейнеров книжку формата А4 в твердом переплете. На обложке красовались лисенок и цыплёнок. Она показала ее Евгению, и тот громко прочел.

– Тутта Карлсон, первая и единственная, Людвиг четырнадцатый и другие. Это очень хорошая книга, малыш.

Марийка принялась листать потрепанные страницы с крупными и очень красивыми картинками.

– Это про лисенка и курочку? – догадалась она. – И про собаку еще…

Когда Евгений и Даша закончили гигиенические процедуры, Петровна попросила посадить Марийку к ней на кровать и открыла первую страницу. Дальше артисты работали уже без своей маленькой помощницы.

Когда подошло обеденное время, медсестра Роза, чья грация и восточная красота выдавали в ней уроженку Кавказа, позвала волонтеров обратно в палату, где осталась Марийка.

– Девочка ваша щей покушала со всеми вместе, даже уговаривать не пришлось, а теперь носом клюет. Да и Елизавету Петровну она замучила, та уже больше читать не может. Вероника Валерьевна предлагает ее к ней в кабинет отнести, пусть там на кушетке, в тишине поспит.

Вероника Валерьевна была высокой сильной и немного грозной на вид заведующей терапевтическим отделением. Евгений устроил спящую Марийку у нее в кабинете и собрался уже пойти что-нибудь поесть, когда из палаты, где он только что был, раздались громкие голоса.

– Да с чего ты это взяла, Петровна?

– Мне Розочка сказала. Только что из реанимации позвонили, Вероника Валерьевна сама Захару сообщила.

Любопытная Даша и не подумала идти, когда Евгений поманил ее из коридора, пришлось тоже войти в палату.

– То есть, у деда Захара здесь лежала жена? – спросила девушка Петровну.

– Ну да, во время прилета ее тяжело ранили на улице, почти месяц в коме пролежала. А ты, милая, небось думала, что он к нам со Светкой женихаться ходит?

– Да все так думали, Петровна, – хмыкнула баба Света. – Тем более, что Захарка уже сто лет разведен.

Петровна вздохнула, поправила халат на массивной груди.

– Мало ли кто с кем разведен и почему… Полюбить-то он за всю жизнь никого другого так и не смог. А теперь она умерла.

– А почему же они развелись? – Даша имела слабость к романтическим историям. Евгений слышал, что она пыталась разузнать у Ани их с Юлей историю, и была очень разочарована тем, что подруга ничего толком не знает.

Петровна снова вздохнула.

– Грустно там все было. Сын у них родился инвалидом. Глубоким таким: без рук, ножки как у куклы, шеи нет… Еле жизнь держалась. Но она его выходила, жена Захаркина. Лекарства, физиопроцедуры, массажи, последние деньги отдавала, с работы ушла. Захар с начала держался, надеялся уговорить ее еще ребеночка родить, потом понял, что все напрасно, и ушел.

Дверь палаты открылась. Дед Захар стоял на пороге.

– Обо мне сплетничаете, старухи? – каким-то не своим, неестественно высоким голосом бросил он. Потом, пошатываясь, вошел внутрь, сел на стул у стены. Руки у него тряслись, на лице застыли боль и ожесточение. – Когда за плечами 70 лет, два года – не в счет. И кому какое дело, что из этих семидесяти только два счастливыми и были…

Все, кто находился в палате, молча смотрели на него.

– В морге был, – тихо произнес он после паузы. – Попрощался. Царствие ей небесное, отмучилась. Целый месяц в коме была, боролась, упрямица. Вернуться не могла, а уходить не хотела! Все за кровососа своего переживала, небось. А сегодня ушла. Надеюсь, потому что он, наконец, сдох!

– Ты, Захар, бредишь, что ли? – воскликнула баба Света, лицо ее исказилось. – Кто сдох?

Петровна вскрикнула даже с подвыванием и прижала к груди кулачки обезображенных болезнью рук.

– Это ты не про сына ли своего говоришь? Упаси Господи!

Лицо деда Захара озарилось какой-то хищной радостью:

– Про урода я говорю, который всю жизнь мою под откос пустил! Хорош сын! Один палец ноги шевелился только и – 46 лет это чудовище отнимало у меня единственную женщину, которую я любил.

– Да никакое Колька не чудовище, – Петровна качала головой, глядя на Захара с болью и осуждением. – Он разумный был, добрый.

– Да что толку с его разумности? – дед Захар все больше повышал голос. – Пальцем ноги научился на компьютере работать, чтобы писать про себя в Интернет всякие небылицы? То он солдат спецназа, то летчик-космонавт. Жили впроголодь, а она только и знала, что хлопотала над ним: Коленька, Коленька.

Евгений выскользнул в коридор и поймал за руку спешащую куда-то Розу.

– Вы знаете адрес, по которому жила жена деда Захара? Можно узнать его?

– Да, – удивленно кивнула женщина. – Думаю, его можно узнать.

– Туда надо срочно послать спасателей. У нее был сын-инвалид.

Глаза Розы стали огромными от ужаса.

– О! Почти месяц прошел!

Она повернулась и убежала куда-то по коридору. Вероника Валерьевна вышла из своего кабинета.

– А, Евгений! Вас с Дашей уже ищут. Идите обедать, потом вернетесь за девочкой.

Даша как раз выскочила в коридор, лицо ее было мокрым от слез.

– И не смейте на меня так смотреть, несушки неразумные! И Богом меня попрекать не смейте! – летели вслед ей надрывные слова старика. – Что вы знаете о мечтах поиграть с сыном в футбол? Сходить на рыбалку? Посадить его рядом с собой за баранку, а? Это я был инвалидом все эти годы! У меня половину души отрезали!

– Ты сам у себя ее отрезал, Захар. Не клевещи на Господа.

Даша схватила Евгения за рукав и со всех сил потащила к лестнице.

– Пойдем! Я не могу больше…

***

В автобусе на пути в гостиницу Даша всеми правдами и неправдами отвоевала себе место рядом с Евгением, на коленях у которого сидела Марийка.

– Объясни мне, – взмолилась она шепотом, наклонившись к самому его уху. – Ты должен знать! Почему такое происходит? Почему Господь позволяет рождаться таким детям, как этот Коля, и мучить своих родителей? Я помню историю из Евангелия про слепого от рождения, которого исцелил Иисус. Он тогда сказал ученикам, что не согрешили ни родители, ни сам слепой, но все это нужно, чтобы на нем проявила себя слава господня. Получается, страдания этих людей, их жизнь со слепотой ничего не значат? Важен лишь результат?

Евгений отстранился, как мог, чтобы взглянуть девушке в глаза.

– Результат, безусловно, важен, ибо «по плодам узнаете их». Но скажи мне вот что: все ли дети, которые родились и выросли здоровыми, приносят родителям радость? Дают повод для гордости? Берегут их старость?

Дашин пыл сразу как-то поубавился. Далеко за примерами не надо было ходить: дети большинства тех, за кем они ухаживали в госпитале, уехали, спасая себя и оставив родителей. Девушка вздохнула.

– А Николай, – продолжил Евгений, – видимо, как-то скрашивал жизнь своей матери, любил и радовал ее. Они с дедом Захаром могли вместе его растить. Может, со временем и здоровых детей родили бы… Но он сам выбрал ненависть и разлуку с женой! – он помолчал, погладил Дашу по руке и в свою очередь наклонился к самому уху: – Не старайся быть святее Господа. У него есть план жизни каждого из нас, но этот план меняется от нашего выбора.

Глава 15. Бунт «музыкантов»

На следующий день утром все уже сидели в автобусе, ждали только Леху, потому что была его очередь звонить домой, и директора, потому что он по своему статусу никогда не опаздывал, а только задерживался и всегда располагал средствами связи.

Леха появился первым, бледный, с перекошенным лицом. Он влетел в автобус и едва не растянулся на полу, зацепившись за верхнюю ступеньку.

– Военный переворот, – выдохнул он, с трудом удержавшись на ногах. – Дома попытка военного переворота!

– В Малкове? – растерянно переспросила Даша.

– В России! «Музыканты» взбунтовались.

– Не может быть, – заявила Аня, рефлекторно прижимая крепче Марийку, которую держала на коленях. – Это хохлятская дезинформация.

– Увы, – мрачно возразил ей Каррасов, в свою очередь поднимаясь в автобус. – Это правда. Руководитель частной военной компании обвинил президента России в предательстве. Они захватили Ростов и колонной направляются на Москву.

Наступила тревожная тишина.

– И что теперь будет? – неожиданно выразил вслух мучившую всех мысль водитель автобуса, повернувшись в салон.

– Кто же знает? – вздохнул директор. – В любом случае, нам надо следовать нашему графику. Мы никак не можем повлиять на то, что происходит дома.

– А вот тут позвольте с вами не согласиться, Константин Аркадьевич, – тихо, но твердо возразил Евгений. – Мы можем молиться Богу.

Каррасов покачал головой.

– Женя… Ты опять за свое.

– А я считаю, сейчас как раз самый подходящий момент, чтобы воспринять-таки его слова всерьез, Константин Аркадьевич, – веско сказала Аня.

– И я тоже так считаю, – встрял Леха из-за директорской спины.

– Никогда не думал, что скажу это, – неожиданно подал голос Виталий Иванович, – но, похоже, молодежь права.

Директор обвел глазами всю труппу.

– Ну хорошо. И как ты предлагаешь молиться, Евгений?

– Можно каждому про себя. А можно и вслух, всем вместе.

– Прекрасно. Все по местам. Пора ехать. Давай, как самый опытный из нас, подавай реплику, а мы… где повторим, где подхватим.

Курочкин кивнул и как-то весь подобрался, сосредотачиваясь.

– Господи, Всемогущий Боже, Царь всех царствующих и Господь всех господствующих, сказавший, что и волос с головы не упадет у нас без воли Твоей, прекращающий брани до края земли, сокрушающий лук, преломляющий копье, сжигающий огнем колесницы! Будь помощью нашею, защитою и крепостью, каменною горою и оградою от врагов.…

В госпитале Константина Аркадьевича потребовали к главврачу на планерку, а остальных отравили туда же, где работали вчера. В терапии прямо у палаты Геббельса Евгения с Марийкой и Дашу встретила круглолицая дама средних лет, медсестра Наталья. Синий форменный халат обтягивал ее немалые габариты, но двигалась она при этом быстро и сноровисто.

– Доброе утро, артисты. Розочка мне по смене передала, что вы где-то ребенком обзавестись успели. Шустрый вы, Евгений, ничего не скажешь! – она игриво подмигнула ему. – А еще она просила сказать вам, что дед Захар сегодня похороны устраивает, но чуть свет сюда забегал, оставил у Петровны в 16 палате целую стопку детских книг для вашей девочки, так что можете сразу ее там оставить, – она распахнула дверь палаты Геббельса, – а сами…

– А! Явились! – раздался торжествующий крик из палаты. Ее обитатель сидел в постели, сжимая в руках небольшой портативный приемник. – Теперь отольются кошке мышкины слезки! Свергнут Путина и начнется у вас гражданская война, поймете тогда, что значит чужой дом разорять!

– Да, – задумчиво протянула медсестра, – не зря дед Захар кое-кого контрой кличет. Ваш дом в Николаеве, господин Рушненко, к слову сказать, никто до сих пор не разорил. А жаль. Вы уверены, что новая власть не захочет исправить это упущение?

Толстяк на кровати так и замер с открытым ртом.

– Ступайте, артисты, – повернулась она к волонтерам. – Здесь ваша помощь пока не понадобится. Идите в 16-ю. К тому же там пока не знают последние новости.

Стопка детских книг действительно оказалась немаленькой. В ней были и тоненькие почти тетрадочки в мягких обложках, и несколько толстых книжек: Евгений успел заметить «Приключения Чиполино» и «Маугли». Марийка немедленно устроилась возле стола, на котором они лежали, и принялась выбирать. Впрочем, долгим и мучительным выбор не стал. Стоило девочке увидеть сборник сказок, как она немедленно слезла со стула и понесла книжку Петровне. Пришлось просить ее подождать, пока папа Женя и Даша закончат свою работу, посмотреть картинки. Волонтеры как раз собрались в следующую палату, когда с планерки вернулась Вероника Валерьевна и велела им обоим идти вниз, оставив девочку на попечении Елизаветы Петровны и ее. Вчера ночью прибыли еще раненые. Евгений поцеловал Марийку, попросил ее слушаться бабушку Лизу и мягко взял за руку замершую столбом Дашу. На лестнице она снова остановилась, прижалась к стене:

– Я не хочу туда…

Евгений встал рядом, тоже оперся спиной о стену.

– Не представляешь, как мне страшно, – тихо произнес он.

– Что? – Даше показалось, что она ослышалась. – Тебе?

– По-твоему, я каменный? Там сейчас ребята с передовой, напичканные осколками, без ног и рук, раны, боль… А дома, может быть, та же картина! Наши солдаты убивают наших же…

– Отставить панику! – на нижнем пролете появился Каррасов. – Пока ничего подобного не происходит. Высшее командование призывает мятежников одуматься и не выполнять преступные приказы. Говорят, что колонна «музыкантов» действительно движется к Москве, но боевых действий нет. И ведутся переговоры. Правда, главврач принял решение в Ростов раненых со сложными случаями пока не отправлять, до выяснения обстановки. И это не хорошо. Так что Евгений идет помогать раненым, а ты, Егорова, мыть полы и перестилать постели. Давай, возьми себя в руки.

Даша глубоко вздохнула и подняла глаза на директора:

– Хорошо, Константин Аркадьевич.

И отправилась вниз первой.

Курочкин двинулся было за ней, но Каррасов придержал его за руку.

– Ты это специально? – тихо спросил он, внимательно глядя ему в лицо. – Чтобы она тебя успокаивать стала и отвлеклась от собственного страха?

Евгений усмехнулся.

– Ну, я что-то такое имел в виду, когда произнес все это вслух, но… не лгал. А вы тоже думаете, что я не должен ничего бояться?

Каррасов опустил глаза, замялся:

– Ты же верующий, значит, как я понимаю, должен в каждой ситуации предполагать… благоприятный исход?

– Предполагать божий промысел, вы хотите сказать? – Евгений чуть улыбнулся.

– Разве это не одно и то же? Как в народе говорят: что бог ни делает, все к лучшему.

– Так оно и есть, Константин Аркадьевич. Но зачастую то самое лучшее так далеко отстоит от первоначальной ситуации, что видно только Господу. И потому полное упование на волю его – это дар, мне пока недоступный. Грешен.

Каррасов тряхнул головой, усмехнулся.

– Ладно, ступай. Там палаты гудят, как ульи с пчелами. Они сильные и мужественные, они военные и верующие, потому что в окопах атеистов нет, этому мы уже не раз видели подтверждение. Но им страшно.

– Зато они никогда не признаются в этом.

– Да и ты бы не признался, если бы не хотел Даше помочь. Ступай.

Раненых было много. Аня Громова помогала в операционной, готовила перевязочный материал. Леха и Виталий Иванович доставляли лежачих раненых в операционную, отвозили обратно, перекладывали на кровати. Боец средних лет с перевязанной ногой пытался сам двигаться вдоль стены. Евгений протянул ему руку, подставил плечо.

– Спасибо, друг, – произнес тот, принимая помощь. – Ну как там, дома? Новости слышал?

– Переговоры ведут, – откликнулся Евгений.

Они направились было в сторону уборной, когда совсем рядом в палате раздались громкие голоса.

– А я тебе говорю, это «зеки», чего с них взять?

– Полегче, я воевал с «вагнеровцами». Они нормальные ребята.

– И направляли их всегда туда, где самая мясорубка! А когда дело сделали, не нужны стали?!

– Так война-то еще не кончилась. С какой стати нашим бить по своим?

– Стало быть, это такие «наши», что хуже лютых врагов. Пригожин в открытую заявлял о коррупции в руководстве армии, вот ему и не простили.

Подопечный Евгения вступил в спор, оставив своего помощника. Тот вернулся в коридор.

Время шло, росло внутреннее напряжение. Новости разлетались по отделению за пару мгновений, словно верховой пожар. Когда в дело вмешался президент Белоруссии, по палатам пронеслось одобрительное: «Батька? Батька Лукашенко!»

Евгений работал, упрямо повторяя про себя слова молитвы, стараясь не слушать разговоры вокруг, но уши не заткнешь. Он снова и снова сбивался и начинал заново, утешая себя тем, что просто «Господи, помилуй нас!» – уже великая молитва.

Когда на этаже появилась Наталья, у него почему-то сразу сжалось сердце: «Марийка!»

Медсестра оборачивалась и заглядывала в палаты, а когда увидела Евгения, направилась прямо к нему.

– Малышка ваша сбежала, - виновато наклоняя голову, сообщила она. – Бабульки узнали про мятеж и разволновались, стали громко обсуждать, и девочка, похоже, тоже разволновалась или испугалась. Пошла вас искать.

– Меня?

– Да. Крикнула так и убежала. Ума не приложу, где она может быть. Всем передали, все по мере сил помогают искать, но… Вы понимаете?..

– Понимаю. Буду искать сам.

Евгений быстро вышел на лестницу, поднялся до шестого этажа, но на этаж не пошел: уж там-то наверняка везде посмотрели, прежде чем панику поднимать. Он вошел на пятый этаж и принялся методично обходить палаты, спрашивая про Марийку, но ее никто не видел. Обойдя два этажа и чувствуя, как зародившаяся в глубине души тревога медленно перерастает в щемящее отчаяние, он снова вышел на лестницу. «Где же ты, малышка? - мысленно обратился он к девочке. – Где же ты спряталась?» Стоп! Мысль была гениальна в своей простоте. Может быть, она и хотела найти его, Евгения, но наверняка быстро поняла, что это слишком сложно и страшно. И тогда она – спряталась! Но куда? Он стал медленно спускаться по лестнице, стараясь представить, о чем думала девочка, спускаясь здесь. Его взгляд невольно упал на забитую досками дверь в закрытое крыло госпиталя. В него попала пара снарядов еще несколько месяцев назад. Такая дверь была на каждом этаже, но не везде они были забиты. Этажом ниже дверь подпирал старый стул, сейчас отодвинутый в сторону.

Курочкин приоткрыл дверь и заглянул в темный пыльный коридор:

– Марийка!

Под ногами хрустела бетонная крошка. Впереди был виден свет: гаснущий летний день проникал внутрь сквозь огромную дыру в стене. Евгений шел по коридору, палаты с правой стороны были разрушены почти все, но в разной степени. Он шел вперед, заглядывая в полуразрушенные, заваленные обломками мебели и всяким мусором комнаты и продолжал звать девочку. Она обнаружилась в самом конце коридора, в последней палате. Сидела в углу, за уцелевшим шкафом с распахнутыми настежь дверцами. Евгений ее не увидел: убежище за шкафом уже скрыла темнота, но услышал тихие всхлипывания.

- Маша! Слава Богу!

Она сидела, уткнувшись заплаканным лицо в колени. Он подхватил ее на руки, прижал к себе. Она мелко дрожала и теперь заплакала еще сильнее, обняв Евгения за шею.

– Долго… – разобрал он сквозь слезы. – Долго не приходил…

– Я же не знал, где ты. Ну разве можно было убегать?! – не сдержался Евгений, испытывая одновременно и радость, и облегчение, и раздражение. – Пойдем, тебя все-все ищут, волнуются…

Он вынес Марийку из заброшенного крыла, обнимая, стараясь передать ей свое тепло, и уже на лестнице почувствовал, что что-то изменилось. За закрытыми дверями слышались возбужденные голоса. Евгений поспешил вниз. У двери в хирургическое отделение он столкнулся с Аней. Лицо ее сияло от радости.

– Ты нашел ее! Ну, слава Богу! – она шире распахнула дверь, пропуская его в отделение. – А у нас радость! Батька Лукашенко обо всем договорился с мятежниками и с президентом. «Музыканты» развернулись от Москвы и возвращаются обратно в свои лагеря. Представляешь, они почти до Малкова дошли! И раненых в Ростов главврач разрешил отправлять.

Солдаты, все, кто мог стоять на ногах, были в коридоре. Они не кричали «ура», но открыто ликовали, на всех лицах светилось огромное облегчение. Кто-то обнимался, кто-то даже украдкой смахнул слезу.

Евгения вновь захватили эмоции: «Господи, спасибо тебе!».

– Здесь надо петь, – бросил он Анне. Она взглянула в его сияющие глаза и забрала к себе на руки Марийку, хотя та и пыталась протестовать.

– Иди! – сказала она. – Мы посмотрим на тебя и поддержим. Иди.

Повинуясь внутреннему порыву, Курочкин быстро прошел сквозь толпу в центр коридора и вскочил на лавку, стоявшую у окна:

– Здесь птицы не поют, – начал он в полный голос, – деревья не растут, и только мы, плечом к плечу, врастаем в землю тут…

– Взлетает красная ракета, – откликнулись рядом несколько голосов. – Бьет пулемет неутомим.

Из палаты, пробираясь сквозь толпу, в коридор вышел молодой парень с гитарой в руке. Вторая рука у него была прибинтована к груди, но это не помешало ему сильно и ловко бросить инструмент Евгению.

– А значит, нам нужна одна победа, – Курочкин перекинул ремень гитары через плечо и ударил по струнам. – Одна на всех, мы за ценой не постоим. Одна на всех, мы за ценой не постоим…

Они пели всем коридором, пусть не очень стройно, зато громко и от всей души. А когда смолкли последние аккорды, кто-то из толпы запел:

– Дай ему сил, чтобы он победил…

И военные с готовностью подхватили новую песню, Евгений подыгрывал на слух и тоже пел, слова были ему знакомы. Потом были другие песни, старые и новые, и «Любэ», и Высоцкий… Евгений утомленно опустился на лавку, ребята аплодировали ему, благодарили.

–А ныне — сам скажу — я ныне

Завистник. Я завидую; глубоко,

Мучительно завидую. — низкий глубокий голос с легкостью покрыл затихавшие аплодисменты и восторженный шум. Виталий Иванович вошел в коридор с лестницы, и люди рядом с ним невольно расступались, пропуская его в центр, к поднявшемуся со скамейки Курочкину. – О небо!

Где ж правота, когда священный дар,

Когда бессмертный гений — не в награду

Любви горящей, самоотверженья,

Трудов, усердия, молений послан —

А озаряет голову безумца,

Гуляки праздного?.. О Моцарт, Моцарт!

Евгений опустил гитару и снова вскочил ногами на лавку, подхватывая:

– Ага! увидел ты! а мне хотелось

Тебя нежданной шуткой угостить.

– Ты здесь! — Давно ль?

– Сейчас. Я шёл к тебе,

Нёс кое-что тебе я показать…

Конечно, пушкинская пьеса предполагала фортепиано, но во время спектакля Евгений играл именно на гитаре, так что этот инструмент в руках оказался очень кстати. Зрители затаив дыхание следили за драмой, которая разыгрывалась у них на глазах, без костюмов и декораций, на импровизированной сцене из двух скамеек и маленьком пятачке перед ней.

Когда пьеса закончилась, давая мужчинам передохнуть, на авансцену выбрались девушки. Даша и Аня тоже пели и читали стихи. Потом они все вместе импровизировали на ходу, соединяя сцены из разных спектаклей. Закончили уже поздно вечером, а в гостиницу добрались после полуночи.

Марийка заснула еще в больнице, а потом привычно свернулась калачиком на руках у Евгения в автобусе. В гостинице, пока он укладывал ее в постель, Леха занял душ.

Евгений сел на свою кровать, расстегнул рубашку, думая, что надо бы что-нибудь съесть в ожидании своей очереди и – уснул, даже не успев донести голову до подушки.

Проспал он, казалось, всего несколько минут, но вокруг была уже глубокая ночь, когда его разбудил Леха.

- Женька, Женя, проснись, твоя девочка плачет…

Марийка горько плакала и звала маму. Евгений рванулся к ней с постели, и вдруг какое-то тягостное и жгучее чувство пронзило его, сковав по рукам и ногам, прогоняя остатки сна. Она стала называть его папой почти сразу, легко, как казалось ему. И вот теперь он видел, что за этой кажущейся легкостью, там, в душе маленькой девочки, живет такая боль, которую она просто не в состоянии еще ни осознать, ни преодолеть. А он вызвался излечить эту раненую душу и только сейчас до конца осознал, насколько серьезную задачу поставил перед собой...

Евгений подошел к кроватке, сел на пол и погладил Марийку по волосам. Она повернулась к нему, ухватилась обеими ладошками за его руку.

– Мама… – всхлипнула она. – Я видела маму…

– Она на небе теперь, – тихо произнес Курочкин. – У Господа. Ей там хорошо, но она очень скучает по тебе. Наверное поэтому ей разрешили тебя навестить.

Девочка перестала всхлипывать и распахнула глаза: это было видно даже в предрассветном сумраке.

– А она придет еще?

– Конечно. Но только во сне. Закрывай скорее глазки и постарайся уснуть.

– Хорошо. Но ты не уходи…

Продолжая крепко сжимать его ладонь в своих, она подтянула ее под щеку и поудобнее устроилась в постели.

– Баю-баюшки-баю, – чуть слышно запел Евгений и с тихим вздохом оперся спиной о кровать.

***

Лехе снилось, что он пригласил Дашу на танец. Мелодия была нежная, романтическая и очень знакомая. Он как раз обнял девушку за талию, когда музыка вдруг оборвалась и – через секунду началась с начала. Даша почему-то исчезла, а мелодия, такая вроде приятная, начала раздражать… Однако, она успела полностью прозвучать еще раз, прежде чем Леха понял, что это – будильник. Он открыл глаза: телефон Евгения лежал на тумбочке у кровати и заводил свои романтические трели в очередной раз. Кровать Курочкина была пуста и даже не разобрана, а сам он крепко спал, сидя на полу возле кровати Марийки и уронив голову ей на матрас. Одна ручка девочки лежала на его плече, возможно, она пыталась обнять его за шею. Леха встал, взял телефон и выключил будильник. Больше всего на свете хотелось снова лечь и спать дальше: сегодня у них было свободное утро перед отъездом. Но он помнил, что Евгений куда-то собирался пойти, поэтому осторожно подошел к нему и снова тряхнул за плечо, стараясь разбудить.

– А!?

– У тебя звонил будильник.

– Будильник? Зачем?

– Не знаю.

– А… сколько сейчас время?

– Семь часов утра.

Евгений тряхнул головой, словно щенок, вылезший из воды.

– Церковь... Я хотел пойти в храм. Так, – он подавил зевок, аккуратно поднялся, чтобы не потревожить Марийку, потянулся со стоном, – мне надо в душ.

Мылся он не дольше 15 минут, но когда вернулся в комнату, обнаружил там Аню и Дашу, которые собрались идти в храм вместе с ним и предлагали Лехе к ним присоединиться. Разговаривали они громче, чем следовало бы, так что Марийка проснулась и принялась капризничать. Уговорить ее встать и пойти вместе со всеми в церковь оказалось непросто, так что Курочкин уже смирился с тем, что ему придется остаться в гостинице. Но в последний момент, когда за расстроенными друзьями уже закрылась дверь, девочка передумала. Одним словом, на службу они все-таки успели, но только потому, что собираться начали за два часа до ее начала…

Удивительно, но храм почти не пострадал от обстрелов, хотя вокруг многие дома были разрушены. Народу на службе было немного. Пожилой батюшка всех исповедал, всех благословил причаститься, особенно Леху, который ни разу не причащался с самого детства.

Когда они, полные светлой радости, шли из храма в свое общежитие, а Даша и Леха затеяли бегать с Марийкой наперегонки, Аня тихо обратилась к Евгению:

– Тебе удалось поговорить с Юлей? Рассказал ей о девочке?

Курочкин молча шел рядом с ней какое-то время.

– Нет. В этом нет необходимости. Она меня поймет и примет Марийку.

– Думаю, мой Димка бы тоже согласился удочерить малышку, – настойчиво продолжила Аня, – но я бы обязательно его предупредила.

Евгений взглянул ей в глаза.

– Как говорят, я тебя услышал. Спасибо за заботу, Аня.

Она вздохнула, понимая, что продолжать разговор с упрямым другом бесполезно, и дальше они шли молча.

А по возвращении в гостиницу их ждала приятная новость: Каррасов принес пакет с необходимыми документами маленькой Марии. Теперь Курочкин мог забрать ее с собой в Малков на законных основаниях.

Глава 16. Метод "каши из топора".

Юля очень скучала по Евгению и боялась за него. В первые дни было легче: они болтали о Курочкине с Андреем, парень живо интересовался подробностями его жизни до встречи с мамой, его ролями и взглядами на жизнь. Но несколько дней спустя Андрей уехал в лагерь.

Тогда Юля вернулась в «гнездо» - в квартиру Евгения на улице Революции, к его гитаре, вещам и иконам. Здесь можно было долго рассматривать, гладить подушечками пальцев и даже целовать его фотографии в альбоме или завернуться в плед, в который они заворачивались вдвоем, можно было и вовсе спать в его пижаме, предаваясь эротическим мечтам о его возвращении. Но скучала она все равно очень сильно. Однажды даже позвонила доктору Корбашеву, поинтересовалась его впечатлениями от премьеры «Синей бороды». Доктору спектакль очень понравился, он с удовольствием посвятил теме непревзойденного таланта Евгения Курочкина минут 20, после чего вынужден был вернуться к своим делам. Доктор был очень занятым человеком. Как и отец Петр, который, тем не менее, всегда находил для Юли 5 минут, когда она приходила в храм. Поэтому приходить она стала чаще, больше стала молиться, взялась перечитывать Достоевского…

А вот домой или к маме она наведывалась редко: Антон и бабушка разговоров о Евгении не поддерживали. Сын не рассказал Юле, что встретил Курочкина в Ростове, но все-таки задал несколько вопросов про Мариуполь и стал вести себя заметно терпимее и спокойнее. Юля была благодарна и за это, потому что мама, Софья Кирилловна, ворчала, не скрывая своего недовольства выбором дочери.

***

В один из дней в двадцатых числах июня Юля вышла из офиса после работы и с удивлением увидела на стоянке своего одноклассника.

– Привет, Юляшик!

– Привет, Юра. Ты как здесь оказался? По делу?

– Конечно, по делу. Тебя жду. Сорока на хвосте принесла, где ты работаешь, а я сегодня как раз мимо ехал…

– Сорока, говоришь?

– Можешь меня пытать, я своих осведомителей не раскрываю.

Юля усмехнулась:

– Очень надо тебя пытать. Как будто я почерк матушки моей не распознаю!

Юрий засмеялся и приложил палец к губам:

– Тс! Ты давай лучше садись в машину, подвезу тебя домой.

– Нет необходимости. Я теперь живу тут рядом, пятиминутная приятная прогулка в конце рабочего дня.

– А пацаны твои как же? Одни остались?

– Андрей в лагерь уехал, а Антон на репетициях пропадает. Его пригласили выступать на фестивале «Летние вечера в древнем кремле».

– Так это просто здорово, – он понизил голос, наклонил к ней голову и произнес со значением: – Можешь пригласить к себе, если ты одна. Чайку выпьем…

– Знаю я твой чай, Юрка, – серьезно осадила его Юля. – Даже не заикайся. Тебе матушка что, не сказала? Я замуж вышла!

Юрий тоже посерьезнел и сплюнул на землю.

– Да разве это замужество? После недельного знакомства…

– Там всего два дня было, а не неделя, – поправила Юля с гордостью. – Любовь с первого взгляда.

– Юлька, прекращай мне голову морочить! Я тебя знаю. Чтобы влюбиться, тебе и пары месяцев не хватит. Да и то не во всякого. Так что про неземную любовь к молодому парню, лицедею местному, будешь рассказывать кому-нибудь другому. Знаю я, что тебе там нужно.

– И что же? – Юля чувствовала, что закипает. Конечно, слушать Юрку было не так обидно, как Антона или маму, но удовольствия разговор, мягко говоря, не доставлял.

Он наклонился к самому ее лицу и прошипел, акцентируя каждую букву:

– Секс! Молодое тело и каменный…

Она отступила и резко вскинула руку вверх, гневно сверкнув глазами. Юрий смолк, проглотив похабное слово.

– А ну говори прямо, какого лешего ты сюда притащился? – сощурив глаза, также прошипела она ему в лицо.

– Да уж не для того, чтобы молодому самцу конкуренцию составлять, не переживай, – он вздохнул, достал из кармана визитку и сунул в карман ее пиджака. – У меня номер телефона изменился, будешь знать теперь. Когда твой супруг – он снова акцентировал каждую букву, – с тобой наиграется, и ты вернешься к реальности, позвони, буду ждать.

Юля достала карточку, разорвала ее на четыре части и выбросила в урну.

– Не дождешься.

Развернулась и быстрым шагом вышла со стоянки, кипя от бешенства.

Вечер был окончательно испорчен. Потому что даже спустя время, придя домой, Юля не могла вернуть себе душевный покой. Потому что этот шелудивый кот Юрик кое в чем был прав! Прежде всего, конечно, в том, что интеллектуальная и эмоциональная составляющие в общении с мужчиной были для нее более важны, чем эротическая. Проще говоря, если с мужчиной не о чем поговорить, у него практически нет шансов оказаться в ее постели. С Евгением было о чем поговорить! И все-таки, если быть до конца честной, Юля была вынуждена признать, что скучает по их беседам далеко не так сильно, как по его жарким объятиям, поцелуям и по его… по тому, кого она сегодня не позволила обозвать мерзким словом из трех букв! В этом, наверное, не было ничего плохого, ведь они супруги, но почему-то все равно что-то словно саднило в душе.

***

Дорога домой Курочкину, да и всей маленькой труппе запомнилась плохо. Внутренне, моральное и физическое напряжение, в котором они жили две недели, понемногу отпускало, и больше всего хотелось спать. Но – не тут-то было! Марийка, хоть и не представляла собой живую ртуть, как многие ее ровесники, спать сутки напролет вовсе не собиралась. Книжки деда Захара они из госпиталя не взяли, так что очень кстати пришлась помощь проводницы, которая продала Евгению детский журнальчик РЖД «Паровозик». Там было много заданий, настольная игра, комикс. Евгений упорно клевал над страницами носом, но Марийка толкала его в бок, пока немного отдохнувшая Аня Громова не пришла и не сменила его. Так они и ехали, вновь по очереди занимаясь ребенком.

***

Около двадцати часов спустя Евгений с драгоценной ношей на правой руке и дорожной сумкой – на левой и Анна с чемоданом на колесиках вышли с территории железнодорожного вокзала Малков-2. Нарядный автобус кукольного театра ждал всех своих вернувшихся сотрудников в пятидесяти метрах от вокзальных ворот. Аня остановилась и придержала за локоть своего спутника.

– Женя, я не поеду в театр. Вон моя машина стоит, рвану прямо за город, к бабушке и детям, – она чуть помолчала, подбирая правильные слова. – Ехал бы ты сегодня один домой, без сюрпризов.

Евгений посмотрел на нее со смешанным выражением благодарности, досады и упрямства.

– Я же говорил тебе, что никого подготавливать не буду. Юля поймет, вот увидишь.

– Ну, дай бог, Женя, тебе виднее. Речь не об этом. Она тебя две недели ждала, ночами не спала, наверное ужин приготовила праздничный с любимым твоим вином, новое белье купила, а ты с порога – сюрприз!... Мне кажется, это даже жестоко как-то. Подари ей хотя бы эту ночь. Она заслужила.

Курочкин изменился в лице, нахмурился, понимая, о чем говорит Анна.

– Но… Как я могу это сделать? У меня никого нет, кому бы можно было оставить…

– У тебя есть я.

– Аня! А ты сама? Разве тебя не ждут с таким же нетерпением, как и меня?

– А почему, как ты думаешь, меня встречает машина, а не водитель с цветами? Дима в рейсе, вернется только завтра. Так что нынче ночью я с детьми, а где трое, там и еще один легко затеряется.

– Не затеряется. Я найду и заберу обратно!

– Знаю, что найдешь, потому и предлагаю помощь. Давай, аккуратно усаживай ее в детское кресло. Если повезет, она не проснется до конца пути.

Он наклонился и ловко чмокнул молодую женщину в щеку.

– Спасибо тебе. Рюкзачок ее тоже возьми. Там непременно обнаружится что-то необходимое.

***

Юлия услышала, как пискнул электронный замок, и поняла, что Евгений прошел первый рубеж охраны. Боясь разминутся с ним, она не поехала вниз, но и в квартире не усидела, с нетерпением ожидая мужа у лифта. И едва он шагнул из разъехавшихся дверей, бросилась ему на шею и крепко-крепко поцеловала. Евгений едва заметил, что она в одном тонком халатике, и хотел было поднять ее на руки, но она выскользнула из объятий и потянула его за собой в квартиру. В этот момент он успел понять, как права была Анна, и какой замечательный подарок она ему сделала.

В коридоре Юля захлопнула дверь и, не позволяя Евгению сделать ни шагу дальше, прижала его к двери. Это было так непохоже на обычное ее поведение, что мужчина невольно замер, выжидая, наслаждаясь ее поцелуем и прикосновениями ласковых рук, которые перебирали его волосы, гладили лицо, шею, плечи, грудь… Не прекращая любовно исследовать его тело, она опустилась на колени, и Курочкина бросило в жар: он понял, что сейчас будет. Не дав ему даже разуться или помыть руки, она расстегнула его ремень и гульфик, освободив того, кто возликовал еще в лифте, словно заранее договорился о подобном приеме. Она ласкала глубоко и страстно, в полном упоении отдаваясь радости долгожданной встречи. Евгений кончил гораздо быстрее, чем ему хотелось бы. Но это было прекрасно.

Завершив, она медленно поднялась на ноги, попутно целуя его куда только могла достать, и, уткнувшись носом в основание шеи, прошептала.

– Спасибо.

– Мне-то за что спасибо? – выдохнул он, крепко прижимая ее к груди. – Тебе спасибо, радость моя. Вот это встреча!

– Тебе – за то, что позволил встрече состояться такой, как мечталось. На прервал, не откорректировал. Теперь можешь переодеться. Я готова тебя накормить.

– Хочешь сказать, – лукаво заметил Курочкин, чуть касаясь губами ее губ, – что сама есть не будешь? Ты уже сыта?

– Хулиган! – усмехнулась она.

Он снял джинсовку, скинул кроссовки и, подхватив-таки ее на руки, понес в ванную, потому что не хотел расставаться даже на несколько минут, чтобы помыть руки.

***

На следующий день Евгений от души выспался и отправился в театр. После большого общего собрания труппы, на котором прибывшие из Мариуполя дали своим коллегам подробный отчет в том, что и как делали в прошедшие две недели, они с Аней поехали в Сотчу, за Марийкой.

***

Юля пришла с работы пораньше. Она так соскучилась по мужу за две недели разлуки, что теперь просто не могла усидеть в офисе, поэтому взяла с собой присланные газетные полосы, чтобы читать их дома. Однако Евгений еще не вернулся, и Юля, досадуя не него и на собственное нетерпение, едва не расплакалась.

Читать сил не было, поэтому она включила ноутбук.

Взгляд ее невольно задержался на новости, присланной кем-то Евгению. Пост иллюстрировала фотография Курочкина с последнего апрельского субботника. Картинно опираясь на большую метлу и поставив одну ногу на носок перед другой, он лихо вскинул голову и повернулся к зрителям в профиль. «Выпендрежник!» назвала этот снимок Юля. «Дерзкий шут» – гласила подпись под ней, являясь одновременно заглавием текста.

«Россияне похищают в Мариуполе детей», – уточнял подзаголовок.

«Так называемые волонтеры в очередной раз продемонстрировали, что едут в Мариуполь вовсе не за тем, чтобы помогать мирным жителям или восстанавливать разрушенное. На днях актер Василий Ниточкин спас ребенка от артобстрела, во время которого погибла его мать. И сразу, как котенка за пазухой, увез его в Россию. Дальнейшая судьба маленькой девочки неизвестна».

Юля не успела как следует обдумать прочитанное: во входной двери повернулся ключ.

– Это ты, Василий Ниточкин, похититель детей? – улыбнулась она, чуть повернувшись от ноутбука.

Возня у входной двери прекратилась.

– Что, прости?

– Кто-то из ребят прислал тебе в «Телеграм» заметку, наверное, с хохлятского сайта. Про молодого актера, якобы похитившего в Мариуполе ребенка. Фотография над постом твоя.

– А, – Евгений продолжал стоять в коридоре, не закрывая входную дверь, и Юле пришлось встать и выйти ему навстречу. – И имя почти мое, да? Василий Ниточкин, ты сказала?

– Ну да. Просто переделанное.

– Что ж, в каком-то смысле и девочка почти похищена, – он сделал еще один шаг в коридор и из-за его ног выглянули испуганные синие глаза. – Знакомься, мама Юля. Это Мария. Наша дочь.

Он ласково положил ладонь на русую головку девочки. Юля остолбенела. Она смотрела на мужа и ребенка, пытаясь осознать происходящее, а они ждали ее реакции с непередаваемым и совершенно одинаковым выражением надежды, мольбы и страха в глазах.

Ноги как-то предательски ослабли, и Юля присела на корточки. Марийка восприняла это движение, как благоприятный сигнал и сильнее высунулась из-за Евгения. И Юля вдруг внутренне обратилась к Богу, умоляя помочь ей в этот важный момент все сделать правильно. И почти в ту же минуту, повинуясь внутреннему желанию, улыбнулась и протянула к девочке руки.

– Иди сюда.

Марийка взглянула снизу на Евгения и, ободренная его кивком, сделала к Юле несколько шажков.

– Так тебя зовут Мария? – спросила Юла, продолжая протягивать руку.

– Да… – тихо ответила та. – Только когда большая буду. А сейчас Марийка.

– Маша?

Она задумалась и серьезно уточнила:

– По-вашему? Ну, хорошо, Маша тоже можно.

Она наконец подошла так близко, что Юля смогла коснуться ее, ласково и осторожно погладить по плечику, по голове.

– А меня зовут Юля.

– Ты будешь моя новая мама? – она внимательно, даже строго смотрела Юле в глаза. – Как папа Женя – новым папой, да? Мои первые мама и папа на небе сейчас.

У Юли ком подкатил к горлу, и она смогла только кивнуть, а потому мягко потянула девочку к себе.

– Можно я обниму тебя?

Марийка подошла еще ближе и сама обняла ее. Так они провели, замерев, не меньше минуты. Потом малышка отстранилась.

– У тебя игрушки есть?

Юля быстро встала на ноги и протянула ей руку.

– Конечно! Пойдем, я тебя еще кое с кем познакомлю.

Они отправились в спальню, откуда тотчас раздался восторженный возглас. А потом из двери появился белый медведь, которого не без труда несла Юля и «вела» за собой Марийка. Ее восторг был вполне понятен: подарок Антона был больше ее почти в два раза.

– Папа, смотри, смотри! – радостно восклицала девочка. – Это Мишка! Я буду с ним играть!

Юля посадила игрушку прямо в центре комнаты на ковер, и Марийка немедленно устроилась рядом, рассматривая вышивку из сердечек на мохнатой белой груди.

Юля не торопясь подошла к Евгению, который так и стоял в коридоре с глазами, полными слез. Он немедленно обнял ее, притянул к себе и поцеловал.

– А ты и вправду его всамделишная жена, – раздалось рядом рассудительное замечание, мигом вернувшее взрослых к действительности. Марийка смогла подойти к ним, таща за собой тяжеленого медведя. – Я думала, тетя Аня жена. Но у нее свой муж есть. Он ее так целует. И дети свои. Мальчишки. У тебя дети есть?

– Есть, – не сразу справившись с голосом, ответила Юля. Они с Евгением так и стояли, обнявшись, только прервали поцелуй. – Только они совсем большие.

– Больше, чем у тети Ани?

– Больше, – вступил-таки в разговор Евгений. – Как тетя Даша почти.

Марийка задумалась.

– Это хорошо. Тетя Даша хорошая.

– А что значит «всамделишная» жена? – вдруг решила уточнить Юля. – А какие еще бывают?

– Как какие? – удивилась ее неосведомленности Марийка. – Невсамделишные. Вот как у папы.

– А зачем они нужны?

Марийка опять задумалась, даже нахмурила лоб.

– Не знаю. Просто так надо. Театр же.

Тут уже Евгений не выдержал и расхохотался. А потом подхватил Марийку на руки – она от неожиданности выпустила медвежью лапу – закружил и, усадив на руку, другой снова обнял Юлю.

– Девочки вы мои! Театр, Марийка, здесь совсем рядом, мы тебе его обязательно покажем. А это теперь – твой дом. Самый что ни на есть всамделишный.

Юля уткнулась лбом в его плечо и слезы, горячие, благодарные, волной хлынули из ее глаз. Она только сейчас осознала, что означала для них обоих эта маленькая сиротка. Ребенок. Их. Общий ребенок.

***

Следующие дни новоявленные родители вспоминать не любили: казалось, количество часов в сутках сократилось вдвое, поэтому успеть сделать все, что необходимо, было просто немыслимо. Прежде всего было знакомство с Антоном, который как раз уезжал на следующий день к друзьям и лишь сдержанно поздравил Юлю и Евгения. Правда, созвонившись с братом, он сказал, что это девчонка, возможно, спасет маме жизнь, потому что она теперь не станет пытаться родить сама. Андрей, не в силах справиться с любопытством, даже раньше вернулся из лагеря и пришел от маленькой Марийки в настоящий восторг.

Большие, но в целом приятные хлопоты, связанные с покупкой кроватки (пригодился подаренный сертификат!), постели, одежды, игрушек и т.д., были круто замешаны со сбором разных справок, получением документов и обзвоном близлежащих детских садиков. Процесс не стоял на месте, все постепенно решалось, но не быстро. И Евгения, и Юлю в июле ждал отпуск, но в оставшиеся несколько дней надо было с кем-то оставлять Марийку. В среду вечером вопрос этот встал ребром, и Юля отправилась к маме.

Однако Софья Кирилловна вовсе не обрадовалась новости про то, что у нее теперь будет маленькая приемная внучка.

– Объясни, зачем тебе это надо? – возмущалась она, глядя на дочь поверх очков, сидящих на кончике тонкого носа. – Опять детский сад, школа, кружки, уроки… Только более-менее разгребли эту каторгу. У Андрюши еще экзамены, институт. Да и у мужа твоего небось дети остались…

– У него нет детей, – тихо бросил бабуле Андрей, сидевший за столом тут же, на кухне бабушкиной квартиры с книгой по биологии в руках.

– Как нет? – обернулась к нему Софья Кирилловна. – Он же был женат, вы говорили?

– Был, но с детьми там не получилось, – по-прежнему тихо продолжил парень.

Бабушка осеклась, выдохнула, бросила взгляд на Юлю.

– Тогда понятно, почему он чужих брошенных ребятишек подбирает.

– Мама, ее никто не бросал. У нее погибли родители. Разве ты не слышала о войне? Как вообще можно рассуждать подобным образом?

– Очень даже можно! Тебе уже не 25, пора и о здоровье подумать, и нервы поберечь. Нашла себе молодую игрушку, так одной мало?

– Бабуля! – Андрей аж всплеснул руками.

– Что бабуля? Вот одноклассник бывший к ней сватался: ровесник, инженер. Чего уже лучше? Нет, артистов ей подавай.

– Я не щенок из подворотни, которого надо в хорошие руки пристроить! – почти закричала Юля. – Я женщина, которая имеет право любить и жить с любимым мужчиной. И ребенка вместе воспитывать. Я еще своего рожу, вот увидишь!

Пожилая дама тоже повысила голос:

– Прекрасно! Хочешь сходить с ума, в добрый час. Только на меня тогда не рассчитывай!

Юля развернулась и выскочила из дома, хлопнув дверью. Андрей догнал ее во дворе, отдал сумку.

– Ну почему, почему именно маме неизменно удается вывести меня из себя?! – воскликнули она, пытаясь вытереть слезы салфеткой. – Она ведь самый родной для меня человек!

Андрейка задумчиво пожал плечами.

– Трудно сказать. Но я слышал точно такие же слова от Антона.

– Что-о? – казалось, у Юли даже слезы высохли на щеках. – Он это… обо мне?

Парень вскинул руки в примиряющем жесте.

– Я ничего тебе не говорил. И вообще, меня здесь нет, это тень на шторе.

Юля постаралась глубоко-глубоко вздохнуть, как делал Евгений, подняла голову к небу и через минуту смогла улыбнуться сыну.

– Чтобы я без тебя делала.

Он чуть обнял ее и тоже улыбнулся.

– Вот, это уже лучше. Я чего, собственно, хотел. Если Марийку завтра не с кем оставить, ты привози ее к нам домой.

– К нам?

– Да, не к бабушке. Завтра Катя придет, мы вместе с малышкой погуляем. А еще попробуем поставить один эксперимент.

– Так, даже не думай опыты ставить над ребенком?!

– Мама! Ну что за недоверие. Успокойся. Эксперимент под названием метод «каши из топора» мы будем проводить над бабулей. И я уверен, никто не пострадает, даже если ничего не получится.

***

В течение всего следующего дня Юля и Евгений поочередно названивали Андрею и получали неизменный ответ: все, мол, хорошо, работайте и ни о чем не волнуйтесь.

Вечером, часов в семь, Андрей позвонил и сказал, что маме лучше приехать за малышкой немедленно. Юля сорвалась на такси в свой бывший дом, рисуя в своем воображении картины, одну ужаснее другой. Но действительность ошеломила ее сильнее, чем воображаемые картины. Во-первых, вместе с Андреем, который что-то писал в телефоне, не реагируя на внешние раздражители, в доме была Софья Кирилловна, которая читала Марийке «Буратино». Девочка, одетая в новую домашнюю пижаму, внимательно ее слушала и допивала через трубочку из стакана густую розоватую смесь, подозрительно похожую на свежеприготовленный смузи. Увидев Юлю, она радостно помахала ей рукой и принялась слазить с большого Андрейкиного дивана.

– А, мама? Привет, – вынырнул в офлайн Андрей. – Вот, смотри, все в порядке. А ты боялась, что на меня нельзя оставить ребенка. Если опять понадоблюсь, обращайся, – он выразительно подмигнул матери, которая потеряла дар речи. – Только завтра Марийка уже в садик пойдет, да?

– Ну… – протянула Юля, не понимая, что за интригу затеял Андрей. Вот бы сюда Евгения! Он бы мигом подыграл ему!

Но самым невероятным было выражение неприкрытого сожаления, отразившееся на лице пожилой дамы.

– Уже завтра в садик?

– Это в порядке исключения, – нашла, наконец, нужные слова Юля. – Потому что мне не с кем ее оставить.

– Да уже, доверить ребенка этому лоботрясу? Да ему его самого-то доверять рано.

Андрей за спиной бабушки показывал жестами, чтобы мать скорее сворачивалась.

– У нас, знаешь ли, не было выбора. Пойдем, Марийка, папа очень соскучился по тебе. Где твое платье?

– Там, в комнате. Пойдем.

– А откуда у тебя такая красивая пижама?

– Бабушка Софа принесла. Андрюша дал мне свою майку, – она засмеялась и тут же показала эту старую деталь гардероба синего цвета с огромной акулой на груди, ее бросили прямо на кровать Юли. – Она хорошая, только большая очень, я в ней упала.

– Не ушиблась?

– Не. Но баба Софа все равно Андрея ругала.

Платье висело на плечиках, прицепленное за ручку шкафа. Юля помогла малышке переодеться, и они ушли, наскоро попрощавшись.

Уже с улицы Юля позвонила сыну.

– И что все это значит?

– Потом объясню. Не занимай линию, пропустишь важный звонок.

Ничего не понимая, Юля решила пройти с Марийкой одну остановку пешком, вечер был очень теплый и приятный. Софья Кирилловна позвонила минут через двадцать. Она со вздохом признала, что была не права, сказала, что Марийка – замечательная девочка, и она с удовольствием посидит с ней столько, сколько надо, только попросила привозить ребенка сразу к ней домой, а не к Андрею.

Ошарашенная Юля не знала, что и думать. Герой вечера обнаружился слоняющимся возле ворот, когда они добрались-таки до дома Евгения.

– Ты позвонил?

– Зачем? Я не буду к вам подниматься. У меня еще планы на сегодняшний вечер. Просто пришел, чтобы ты могла меня похвалить. Я ведь, правда, молодец?

– Еще какой! Но как тебе это удалось?

Они вошли во двор, и Марийка сразу побежала к качелям. Андрей стал качать ее, попутно отвечая на вопрос матери.

– Я же говорил, метод «каши из топора». Например, звоню я бабушке и говорю, что у меня все хорошо, мы гуляем с малышкой в парке аттракционов, она довольна, только хочет на колесе обозрения прокатиться, а ее одну не пускают. Что билетерам сказать, чтобы пустили? Или она уже мне звонит, а я рассказываю, что мы с Катей смотрим фильм по телевизору, битву гномов с орками, а Марийке не нравится, она капризничает.

– И бабуля велит тебе включить мультики? – сама себе не веря, подсказала Юля.

– Конечно! И обзывает меня лоботрясом, причем, заслуженно, что я с готовностью признаю.

– Да не может быть, чтобы мама повелась на это!

– Я тоже не был уверен. Но она повелась! Наверное, ей давно хотелось меня приплющить за что-нибудь, да повода не было. Ну, а когда я ей сказал, что мы с Катей пиццу с колой едим, а Марийка есть отказывается… Она сюда подорвалась кашу манную варить с такой скоростью, словно телепортировалась. И еще пижаму захватила, которую я в свое время так и не успел поносить, вырос. Мне, правда, Маша в моей майке больше нравилась. На летучего мышонка была похожа.

– Ну а почему ты торопил меня приехать за малышкой?

– Так бабулька как раз кайфанула от общения с ней, планы стала строить на ночевку, а ты весь этот кайф разрушила. И почему? Потому что бабуля сама нас всех вчера послала лесом. А так как она – женщина умная, то сделала единственный правильный вывод из создавшейся ситуации.

– Но думала она долго.

– Да уж! Я даже волноваться начал.

– Все-таки ты манипулятор, Андрейка.

– Это ты мне вместо «спасибо»? – обиделся парень.

– Нет, это я просто как факт. Я тебе очень-очень благодарна.

– А я рад, что у меня теперь есть такая замечательная младшая сестра, – он аккуратно снял девочку с качелей. – Давай прощаться, Марийка. Ты замерзать стала, домой пора.

Марийка обняла Андрея за шею и звонко поцеловала в щеку.

– А мы еще с тобой на том большом колесе будем кататься?

– Обязательно. До свидания, малыш. Передавай привет папе.

Она кивнула и побежала к подъезду. Андрей улыбнулся матери, махнул рукой и пошел к воротам.

Глава 17. Плеть (продолжение)

Юля с Марийкой поднялись в лифте, девочка побежала к двери, потянула за ручку и – дверь неожиданно открылась. Малышка вбежала в квартиру, обеспокоенная Юля почти бегом последовала за ней.

Евгений, в уличной одежде, сидел на диване, спрятав лицо в ладони.

– Папа, ты что, плачешь? – воскликнула Марийка, подбегая к нему.

– Женя? Что случилось?

Он медленно опустил руки от лица, и Юле показалось, что она физически ощутила то колоссальное усилие, которое он сделал над собой, чтобы повернуться к ним обеим с улыбкой.

– Что вы? Нет, конечно. Девочки мои, я просто репетирую. Вы не поверите, какую новость я сегодня узнал. В сентябре будет премьера нового спектакля. Георгий Георгиевич ставит «Гамлета»!

– «Гамлета»?! – невольно воскликнула Юля.

Евгений постарался принять более свободную позу.

– Угадайте, кто будет играть главного героя?

– Что тут гадать? Театр не ставит «Гамлета», если у него нет актера на главную роль, – засмеялась Юля. – Ты, конечно. Кто же еще?

– Да.

Марийка, нахмурившись, внимательно слушала взрослых, но, так и не поняв, чему они радуются, спросила:

– Какой «амлет»?

Евгений рассмеялся, встал, подхватил малышку на руки.

– Гамлет. Это имя. Так звали принца датского. Один гениальный человек 400 лет назад написал про него пьесу, и ее все эти годы играют в театре.

В этот момент зазвонил телефон Евгения, лежащий на диване. Он резко изменился в лице, поставил девочку на пол и, против обыкновения, ушел с телефоном не просто на балкон, – на соседскую террасу.

Юлю снова кольнуло беспокойство. Что-то не так. Она занялась Марийкой, постаравшись как можно быстрее уложить ее спать. Благо, прогулки и впечатления прошедшего дня утомили малышку, и она сама была не против скорее лечь в постель.

Когда девочка заснула, Юля подошла к Евгению, который сидел на диване без движения. Он переоделся и не закрывал лицо руками, но во всем его облике сквозило отчаяние. Юля села рядом, погладила мужа по плечу.

– А теперь давай, выкладывай начистоту, что случилось. Надеюсь, про «Гамлета» ты не придумал.

Он качнул головой, не глядя на нее.

– Не придумал. Это правда. Просто есть другая новость, которая испортила мне всю радость…

– Какая новость?

– Мне позвонил сегодня Малашкин.

– Кто?

– Андрей Малашкин.

– Тот, который в телевизоре?

– Да, на Втором канале. Он собирается снимать продолжение передачи, которую мы с тобой видели. Там снова будет Алиса, и он требует, чтобы я принял в ней участие. Дал мне неделю на размышления.

– Ты, конечно, отказался?

– Он не принимает отказа. Пикантные истории любит публика, сказал он, и ему не нужен я сам, чтобы рассказать ее.

– Да о чем он собрался рассказывать?

Евгений медленно повернул голову и с болью взглянул в глаза Юле.

– Он знает про плеть.

– Что? Откуда?!

Курочкин криво усмехнулся:

– Догадайся.

– Алиса? Но, боже мой, зачем она ему рассказала?

Евгений снова опустил голову.

– Не знаю.

– А если ты согласишься?

– Тогда я получу возможность влиять на сценарий, и эта история в него не войдет.

– А вот здесь он врет, – решительно заявила Юля. – От пикантного он ни за что не откажется. Это влияет на рейтинг программы. Мне встречались в интернете рассказы обманутых участников.

– Так я, собственно, и понял. К тому же, как все происходило на самом деле, его мало интересует. На такую тему просто грех не присочинить!

Она резко обернулась к нему.

– А если бы подобное грозило Татьяне? Или кому-то из твоих ребят? Вспомни Самсикова! Ты бы обязательно ввязался в драку. Мы должны бороться и за себя тоже, должны защищать свою частную жизнь.

Евгений вздохнул.

– Я уже разговаривал с нашим юристом. Он, конечно, хорохорится, но такая акула ему не по зубам и не по бюджету. Константин Аркадьевич как-то обещал мне свою защиту, но… Я ведь даже не смогу опровергнуть слова Малашкина: у меня до сих пор шрамы на спине остались.

– Наплевать! Я твоя жена, я с тобой и вместе мы все преодолеем. Давай ложиться спать. Завтра я поговорю с нашими юристами. Они в медиапространстве лучше ориентируются.

***

Как и предсказывал Андрей, на следующий день бабушка оставила Марийку у себя на ночь, и Юля с Евгением без помех вернулись к сложной теме.

– Наши говорят, Малашкин – это часть едва ли не корпорации. Снизу сражаться с ним бесполезно. Надо давить сверху.

– Как? – усмехнулся Евгений. – Позвонить президенту?

– Почти. Ситуация выглядела абсолютно тупиковой, пока в разговоре не прозвучала фамилия Болошнева.

– Болошнева? – с непередаваемым выражением переспросил Евгений.

– Именно. Ты знаешь, что ему принадлежит часть акций Второго канала? И что программа Малашкина – непосредственно в его зоне влияния?

– Юля, это невозможно. Просить помощи у… у Павла Болошнева!

– Женя, я понимаю, что затронута твоя мужская гордость, и не предлагаю тебе с ним общаться. Это сделаю я. Мне знакомы такие люди, и я не боюсь их. Но мне нужен способ выйти на Болошнева напрямую. Он у тебя есть, я знаю.

– Юля…

– Хорошо. Я оставлю тебя, как ты сам говорил, переспать со своими сомнениями, все обдумать и принять решение. Завтра утром дашь мне ответ. Но, повторяю, это самый простой и самый эффективный путь. Вполне возможно, единственный.

На следующее утро Евгений встал чуть свет. Когда Юля вышла из спальни, он уже вернулся с пробежки и принял душ. Взглянув на нее, он подошел, взял ее за обе руки и тихо сказал.

– Я долго думал. Если бы я был один, как раньше, то послал бы Малашкина подальше и положился на волю Бога. А там – будь что будет. Моя совесть чиста. Но я больше не один и отвечаю не только за себя, но и за покой тех, кто носит мое имя. У меня нет надежды на то, что твой план сработает, но если ты в него веришь, давай попробуем.

Он достал с полки ноутбук, поставил на столик, запустил «Спикер» и открыл нужную страницу.

– Так он общался с Алисой, а потом со мной. Только прошу, дай мне уйти, прежде чем будешь звонить, и не слишком доверяй его словам.

Юля позавтракала, оделась, причесалась и, перед выходом на работу, села к ноутбуку. На иконке Болошнева красовалась морда белого волка. Юля перекрестилась и нажала на значок телефонной трубки. Лицо мужчины, ответившего на видеозвонок, явно выражало удивление, которое стало еще сильнее, когда он увидел Юлю.

– Павел Викторович Болошнев? – уточнила она.

– А вы кто такая? – не очень вежливо ответил он. – Курочкин, насколько помню, выглядит иначе.

– Меня зовут Юлия Курочкина.

На лице медиамагната отразилась мгновенная и удивительно яркая игра эмоций.

– Да вы что?! – весело воскликнул он. – Жена? А Алисик всем поет, что он от тоски только что руки на себя не наложил! Нет, правда? Законная супруга?

– Вам показать паспорт?

– Если не трудно. Вы уж простите мне эту слабость…

Юля сходила за паспортом, развернула, показала штамп о росписи.

– Прелестно! Вы просто сделали мое утро, сударыня, – он еще пару раз весело фыркнул и успокоился. – Итак, Юлия…

– Андреевна.

– Юлия Андреевна Курочкина, чем могу быть полезен?

– Андрей Малашкин преследует моего мужа, принуждая его участвовать в своей передаче.

– О! Неожиданно. И Курочкин попросил вас позвонить мне?

– Нет, все точно наоборот. Я долго уговаривала его дать мне ваш номер.

– Понятно, – он задумался на пару мгновений. – Знаете, вы мне очень интересны, Юлия Андреевна. Завтра, в субботу, у меня есть дела за МКАДом. Приглашаю вас встретиться со мной в торговом центре «Азимут» и обсудить все вопросы лично.

– Вы прекрасно понимаете, Павел Викторович, что Евгений меня не отпустит на встречу с вами, а врать ему я не стану.

– Логично и объяснимо. Но я совершенно не против, чтобы он приехал вместе с вами. Главное, чтобы драку без повода не затевал.

Юля улыбнулась.

– Что ж, тогда я принимаю ваше приглашение.

– Договорились. До нашего разговора пусть Курочкин просто игнорирует звонки Малашкина. В субботу, в 9 утра, за вами придёт машина. Не беспокойтесь, адрес в Малкове я знаю. До свидания, Юлия Андреевна.

– До свидания.

Юля почти сразу позвонила Евгению и рассказала, что завтра Павел Болошнев назначил им встречу.

– Оперативно, – усмехнулся Курочкин. – Этот человек верен себе. Пусть так. У меня вечерний спектакль, я буду дома поздно. Пожалуйста, погладь мне оранжевую джинсовую рубашку, а себе приготовь шифоновое платье, в котором была на премьере. Пусть мы едем как просители, я не хочу, чтобы мы ими выглядели.

– Выпендрежник, – ласково констатировала Юля и обещала выполнить его просьбу.

После работы она заехала к маме за Марийкой. Софья Кирилловна немного поворчала, что они собрались куда-то везти с собой ребенка, и посоветовала взять лекарство от укачивания, на всякий случай.

Утром машина пришла точно в 9.00. Накануне Болошнев прислал сообщение с номером и названием модели. Евгений глянул на сообщение и снова хмыкнул:

– И ты еще меня называешь выпендрежником!

Автомобиль действительно был о-о-очень красивый и дорогой снаружи и внутри. Несмотря на предпринятые усилия, семейство выглядело рядом с ним бедными родственниками. Впрочем, Юлю это совершенно не волновало, вернее, она не заметила этого, потому что все ее внимание было направлено на Марийку: девочка капризничала, а Евгений, который сел на переднее сидение, уснул, едва они выехали за пределы Малкова. Марийка через какое-то время успокоилась и тоже задремала, а Юля долго смотрела в окно и просила у Богородицы помощи в том предприятии, которое они затеяли.

В торговый центр они приехали к обеду и сразу поднялись на третий этаж. Несмотря на середину субботнего дня, людей было очень мало. Еще в машине водитель дал Юле телефон, на который и позвонил Павел Болошнев.

– Добрый день Юлия Андреевна. Как вам дорога?

– Спасибо, доехали с комфортом.

– Мне сказали, вы с ребенком?

– Да. Подумала, путешествие будет ей интересно. К тому же, сегодня выходной, хочется побыть всем вместе.

– Это даже хорошо, – ответил Болошнев после паузы. – У вашего Курочкина есть законный предлог не сидеть с нами за одним столом. Справа от лестницы, по которой подниметесь, будет детский клуб и кафе. Оставьте его там с девочкой, а сами проходите по левой галерее вдоль окон. Буду ждать вас в "Шахматном кафе", его видно от детского центра.

Они так и сделали. Евгений поцеловал Юлю.

– Пожалуйста, будь осторожна. И помни, что я с тобой.

– Не бойся за меня. Все будет хорошо.

***

Она пошла по длинному коридору, невольно удивляясь странной архитектуре этого здания. Оно было похоже не на торговый центр, которые все, по сути, одинаковые, а на аэропорт. Во всяком случае, стена, вдоль которой она шла, полностью представляла собой окно, выходящее на район новостроек и многоуровневую транспортную эстакаду. Урбанизированный и даже в чем-то футуристический пейзаж притягивал внимание.

Не найти кафе, о котором сказал Болошнев, было нереально, так как в нем все, от цвета кресел и салфеток на столах, до формы настольных ламп было посвящено шахматам. Павел Викторович уже ждал ее за одним из столиков и поднялся, когда она подошла.

– Точность – вежливость королей, – заметила Юля, склонив голову в знак приветствия.

– Рад, что вы оценили. Прежде чем мы приступим к волнующей вас проблеме, позвольте мне полюбопытствовать. Девочка слишком большая, чтобы родиться после того, как Алиса бросила Курочкина. Это ваша дочь? Или, паче всякого чаяния, он соорудил ее вам, еще будучи в первом браке?

– Не то и не другое, – ответила Юля и улыбнулась удивлению, которое вновь отразилось на лице собеседника. – Мы удочерили малышку. Она сирота.

Болошнев оценил ее ответ. Юля не могла бы сказать почему, возможно, в силу большого числа проведенных интервью, она почувствовала, что собеседнику стало почти стыдно. Нет, он этого не признал, но молчаливая пауза, последовавшая за ее ответом, была очень выразительна.

Пока он молчал, Юля пыталась найти слова, чтобы описать его. Он был немного похож на Каррасова. Не то, чтобы грузный, а здоровенный: высокий, широкоплечий, с мощным торсом, который почти не портило весьма внушительное брюшко. Она сразу вспомнила слова про разные весовые категории. Да из него получилось бы два Курочкина при экономном крое! Как Евгений вообще не побоялся затевать ту драку?! Взгляд у Павла Викторовича был спокойный и властный, как у человека, привыкшего, чтобы ему подчинялись.

К ним подошла официантка.

– Могу я предложить вам кофе? – спросил Болошнев.

Юля улыбнулась.

– Да.

– Лате или раф?

– Раф. С большой шапкой взбитых сливок и печенькой.

На лице официантки мелькнуло замешательство, но Болошнев рассмеялся.

– Угодите даме, пожалуйста, – велел он.

Девушка кивнула и ушла.

Внезапно зазвонил телефон. Болошнев взглянул на экран и отбил звонок, а потом, извинившись перед ней взглядом, стал что-то быстро писать.

Юля повернула голову и посмотрела через длинную галерею на Евгения, который сидел за столиком в кафе. Марийка только что подбегала к нему с какой-то очередной обнаруженной игрушкой. Сейчас она убежала, и он просто спокойно сидел, держа в руках меню и чуть повернув голову в ее, Юлину, сторону. Длинные волосы спускались на воротник модной рубашки, прихваченные надо лбом солнечными очками. Она ни за что не смогла бы объяснить почему, но его анфас в этот момент показался ей образцом мужской красоты.

– Как вы на него смотрите! – восхитился внимательный Болошнев. – Что в нем такого? Не понимаю. Объясните мне, будьте добры, что вы обе нашли в этом странном парне? Он что, очень хорош в постели?

Юля невольно улыбнулась и лукаво взглянула на собеседника.

– Хорош, не буду скрывать. А еще он хорош до постели и после нее: внимателен, заботлив, нежен, надежен, верен...

– И деньги, трудом и потом заработанные, всем подряд раздает, – перебил Болошнев. – Вы его тоже плеткой за это угощаете или смирились?

У Юли перехватило дыхание. Она страшно побледнела и какое-то время просто испепелял мужчину взглядом, не в силах ничего сказать.

– Она и вам… И вам рассказала про плетку?! Но это же подло! – воскликнула она, наконец.

Болошнев пожал плечами и пододвинул ей бутылочку с водой, стоявшую на столе.

– Вот, выпейте. Вам нехорошо. Почему же подло? Он же тоже вам рассказал. Сам.

Юля выпила воды, стараясь успокоиться.

– Я узнала почти случайно… А вот Малашкин, как и вы, едва ли мог узнать случайно.

Павел Викторович прянул вперед, глаза его сузились.

– Малашкин? Он знает про плеть? И… шантажирует его этим? Так вот в чем дело!

Юля с трудом вздохнула.

– Да, именно из-за этого я решилась побеспокоить вас.

Он хлопнул ладонью по столу.

– Правильно сделали. Такое белье не для публичной демонстрации, вы правы. У каждого есть секреты, которые следует хранить в сейфе, и кое-кому придется об этом напомнить.

Он решительно поднялся на ноги, протянул Юле руку.

– Мне все понятно. Ни о чем не волнуйтесь. Я разберусь с Малашкиным, можете спать спокойно. Как раз несут ваш кофе. Пообедайте, пожалуйста, здесь, в «Азимуте», а потом мои люди отвезут вас домой так же, как доставили сюда. До свидания. Приятно было познакомиться с вами, Юлия Андреевна.

– Мне тоже, Павел Викторович. Спасибо вам большое.

Они еще успели улыбнуться друг другу, и Болошнев широкими шагами ушел куда-то вглубь огромного помещения центра. Юля спросила, сколько с нее за кофе, но официантка выразительно качнула головой. Взяв напиток, Юля сняла со спинки стула свою сумку и пошла к Евгению, который уже успел подняться навстречу ей.

– Ну что? Разговор состоялся?

Юля кивнула.

– Вполне. Он обещал разобраться и с Малашкиным, и с Алисой, чтобы она не рассказывала чужие интимные секреты кому попало.

Курочкина передернуло, но он ничего не ответил.

– Давай пообедаем? – предложила Юля, решив поскорее сменить тему. – Ты посмотрел меню? Там есть что-нибудь интересное?

– Интересное есть, но заказ сделать не позволяют, отправляют куда-то на второй этаж, – сухо констатировал Евгений. – Здесь явно какая-то гадость кроется. Давай поедим в другом месте.

– Где именно? Нас ждет машина, чтобы вернуть назад, в Малков. Мы здесь гости Павла Викторовича, я ему доверяю.

– А я – нет, – Курочкин упрямо стиснул зубы.

Но Юля ответила ему таким же упрямым взглядом.

– Хорошо, поступай, как хочешь. Мы с Марийкой поедим здесь.

Она подозвала официантку.

– Мы хотели бы пообедать. Принесите меню, пожалуйста.

– Если вы хотите сделать заказ, вам надо пойти на второй этаж, оформить талончик, – начала девушка, бросив хитрый взгляд на Евгения. Тот сделал выразительный жест: вот, мол.

Юля поставила свой кофе и решительно села за столик.

– Вот что, девушка. Я только что разговаривала с Павлом Викторовичем Болошневым. Он сказал, что я могу пообедать в любом кафе. Я хочу сделать это здесь. Если надо оформлять какие-то талоны, вы вполне можете сделать это сами. Я жду меню.

При имени Болошнева лицо официантки вытянулось, а глаза забегали. Она быстро принесла меню, а потом также быстро скрылась за внутренней дверью кафе.

***

Как раз в эту минуту Болошнев вошел в неприметную комнатку, битком набитую компьютерными мониторами, на которые передавались изображения с камер по всему торговому центру. Перед экранами сидели два оператора, а у них за спинами расхаживал высокий, статный молодой человек лет 25, гордый, надменный, одетый в дорогой костюм, шелковую рубашку и сверкающие кожаные ботинки.

– Здравствуй, отец, – приветствовал он Болошнева. – Я тут хочу немного позабавиться с одним ряженым попугаем и его курицей. Он, правда, явно что-то заподозрил...

Болошнев подошел ближе и как раз увидел на экране, как Юля, обменявшись парой фраз с Курочкиным, принялась изучать меню. Потом к ней подбежала Марийка, они стали вместе выбирать какие-то детские вкусняшки. Болошнев протянул руку к пульту, нажал кнопку и произнес громко, спокойно и строго:

– Детское кафе, никаких шуток. Предельная вежливость. Угощение и пребывание ребенка в клубе – за счет заведения.

– Почему еще? – разочарованно возмутился молодой человек. – Такая намечалась забава!..

– Паша, я как чувствовал, что ты меня подставишь! Ты хочешь, чтобы Курочкин оказался прав в своих подозрениях? Я пригласил этих людей. Пригласил! Сам. И хочу, чтобы они ушли довольными. По крайней мере, она с девочкой.

– Погоди, – нахмурился молодой человек и указал рукой на изображение на другом экране. Евгений вышел на открытую узкую террасу, опоясывавшую весь торговый центр на уровне третьего этажа, и замер, крепко вцепившись в перила и глядя на шумевшую рядом дорогу. Ветер трепал его волосы.– Как ты назвал его? Курочкин? Это тот самый парень? Бывший твоей рыжей?

– Да, – подтвердил Болошнев. – Муж.

Павел громко фыркнул.

– Ну тогда я совсем ничего не понимаю. В прошлый раз он подбил тебе глаз, и ты отпустил его, а сегодня не хочешь даже слегка потрепать ему нервы. Уж не запал ли ты на него, отец?

– Поговори у меня еще, щенок! – оборвал его Болошнев. Операторы старательно делали вид, что они слепые, глухие или их нет вовсе. Впрочем, сына слова отца нисколько не смутили. Он лишь пожал плечами.

– Ладно, отец, я перегнул, конечно, но… Стоило еще в прошлый раз переломать ему руки и ноги.

– За что? – Павел Викторович остыл так же быстро, как и вспыхнул. – За то, что он приехал драться из-за своей женщины со мной, счастливым соперником? Это были такие чистые, такие подлинные эмоции! – мужчина мечтательно прикрыл глаза. – Я благодарен ему за них.

Павел снова передернул плечами. Слова отца ничего ему не объяснили. Болошнев подошел к нему ближе и как-то доверительно, со скрытым сожалением произнес:

– Вот скажи мне, сын, ты когда-нибудь дрался из-за девчонки?

– Нет, – равнодушно откликнулся тот. – У меня не было такой необходимости.

– Да, – Болошнев кивнул. – Это и печально.

***

Машина, которая без лишней спешки везла Курочкиных домой, едва успела въехать в Малков, когда Евгению на телефон поступило сообщение из офиса Андрея Малашкина. «Приносим вам официальные извинения, – говорилось в сообщении. – На ваш банковский счет по номеру телефона в ближайшее время поступит сумма в 50 тысяч рублей в качестве компенсации за доставленные неудобства. Из планов будущих программ будут исключены сюжеты, предполагавшие ваше участие и даже упоминание о вас. Если в будущем вы сами проявите желание принять участие в нашей программе, ваш гонорар будет удвоен. С уважением, А.Малашкин». Евгений, который обратно ехал рядом с Юлей на заднем сидении, показал ей это послание. Она даже взвизгнула от радости, как девчонка.

– Класс! Молодец, Павел Викторович. Надрал мерзавцу задницу. Спасибо!

– Это ты молодец, – улыбнулся Евгений. – Тебе спасибо. И слава Богу.

***

Вечером, когда Марийка уже видела десятый сон, а Евгений и Юля смогли-таки оторваться друг от друга, наступило время серьезных разговоров.

– Завтра у нас очень насыщенный день. Надо обязательно все успеть.

– Да, я помню, – Евгений ласково перебирал Юлины волосы и явно собирался сказать что-то важное.

Юля подняла голову, взглянула ему в глаза.

– Что такое? Еще один Малашкин?

– Не дай бог! – Евгений тряхнул головой. – Не Малашкин, а Михалкин. Серега, мой шурин. Помнишь, мы собирались ехать ко мне на родину, в Гавриловск, через неделю?

– Конечно. У тебя и билеты на поезд взяты еще в майские праздники. А малышку так довезем, без места.

– В том-то и дело, что ехать теперь бессмысленно. В прошлый понедельник Сергей приехал в отпуск с передовой, у него легкое ранение было. Он на СВО с октября 22-го, с мобилизации, позывной "Учитель". И наш оборотистый Серега уже в Гавриловске, как я понял, договорился о путевках в санаторий в Кисловодске для тещи, мамы моей, и для себя с женой и сыном. Они завтра ночью полетят в Минводы. Нам же самолет сейчас не по бюджету, а на поезд мест нет. Да и вообще, Кисловодск – место дорогое и не лучшее для лета. И моря там нет. Это мое мнение.

– Вполне правильное мнение. А полетят они откуда? Из Москвы?

– Ну да.

– А до Москвы на чем поедут? Поезд из Ярославля в столицу через Малков идет и стоит обычно не меньше 20 минут.

Лицо Евгения мгновенно преобразилось:

– Мне это в голову не приходило. Погоди, сейчас позвоню и все узнаю.

Он соскочил с постели и ушел в соседнюю комнату, где лежал на зарядке его телефон, а Юля открыла в своем расписание поездов. Евгений вернулся через несколько минут, воодушевленный.

– Умничка моя! – он обнял Юлю и зарылся носом в волосы. – Они действительно на поезде в Москву едут.

– Прекрасно. Прямой поезд там один, он будет у нас завтра в 16.04 на вокзале Малков-1. Стоянка 26 минут.

Евгений еще сильнее обнял ее.

– Класс! Я увижу маму. И тебя с ней познакомлю, и Марийку. Она каждый мой отпуск ждет, а тут…

– А тут вмешался зять. Это нормально.

Евгений рассмеялся.

– Да. Семейное дело. Значит, в четыре часа нам надо быть на вокзале.

– Ну и денек нам завтра предстоит!

Глава 18. Июльские хлопоты

На следующее утро, приехав пораньше в храм, Евгений дал Юле купюру и попросил купить свечи, а сам, приложившись к иконе праздника, подошел к распятию, опустился перед ним на колени и погрузился в молитву. Юлия всегда поражалась тому, что его никто не беспокоил во время этой, довольно продолжительной, молитвы.

На ранней литургии в воскресенье народа в церкви было очень мало. В основном, бабушки и пожилые мужчины. Детей не было совсем, и Юля пошла с Марийкой к большому подсвечнику, чтобы поставить свои свечи и приглядеть за чужими. Это занятие могло надолго увлечь почти любого ребенка, особенно, если рост позволял ему самому доставать до свечей. Чуть позже в первой линии перед алтарем появились трое детей, девочки и мальчик. Причем, младшему едва ли исполнилось три года. За их спинами стоял суровый мужчина – отец или дед – и тихо наставлял, как надо креститься и кланяться. Про то, что можно где-то как-то присесть или куда-то уйти, речи не было. Юля постоянно наблюдала за ними с тех пор, как стала ходить сюда с Евгением. Перед чтением Евангелия должны были прийти еще детишки, самого разного возраста. Их не приучали столь строго стоять всю службу, они ходили по храму, занимались свечами, усаживались на солею и общались между собой без слов. Мамы всегда были начеку на тот случай, если кому-то вздумается, например, опрокинуть вазу с цветами. Но ни дети, ни взрослые никому не мешали. Юля уже не раз вспоминала слова кого-то из святых отцов о том, что дети должны уметь вести себя в церкви. Ничего они не должны! Просто таких детей, которые будут знать, как вести себя в церкви, и слушать богослужение, надо вырастить. В этой самой церкви. Ей лично это не удалось. Несмотря на то, что оба ее сына заявляли, что верят в бога, Андрей на все ее приглашения посетить службу отвечал мягким отказом, придумывая бесконечные отговорки, а Антон, который каждую субботу и воскресенье пел в церковном хоре, отказывался причащаться. Теперь Господь посылал ей еще один шанс.

Евгений закончил молитву и присоединился к ним с Марийкой у подсвечника. Когда девочке надоело заниматься со свечами, он поднял ее на руки и очень тихо что-то сказал, показывая на росписи храма. Юля поняла, что ему и в голову не придет спуститься с девочкой в трапезную или отпустить ее туда одну поиграть, пока не начнется причастие. Они пришли сюда, чтобы общаться с Господом и ничем другим заниматься не будут. И Юля готова была завидовать не только Евгению, для которого опыт внутренней молитвы стал почти постоянным спутником: он обращался к Господу всегда и везде, если только это было возможно. Она тихо завидовала даже Марийке, которая с открытой душой впитывала каждое слово приемного отца, сказанное о Боге. Сама же Юля чаще ощущала себя скорее зрителем, чем участником происходящего.

Не так давно одного из батюшек храма Богородицы "Утоли моя печали" митрополит перевел на службу в кафедральный собор. Настоятель отец Петр и второй священник теперь не справлялись с большим количеством исповедников и, чтобы не затягивать время службы, сделали исповедь общей. Это избавило Юлю от необходимости серьезно задумываться о собственных грехах и признаваться в них лично, что ее вполне устраивало. Время от времени она ловила на себе внимательные взгляды Евгения, но спрашивать он не решался, довольный уже тем, что она соглашалась приходить с ним сюда каждое воскресное утро.

***

После службы Евгений помчался в театр, к первому спектаклю, к 10.00. Марийка и Юля спокойно доехали до дома, позавтракали, снова надели свои наряды и пришли в театр на второй спектакль, к 12.00. И здесь, у центрального входа, совершенно неожиданно обнаружили Софью Кирилловну!

– Мама?

– Здравствуй, Юля, – она протянула руку Марийке, которая с радостью прижалась к бабушке. – Вот, решила с вами в театр сходить, на папу вашего посмотреть опять же.

– Мама, билетов перед спектаклем в наш кукольный театр обычно не бывает. Их заранее берут!

– Ну, придумайте что-нибудь! – пожала плечами пожилая дама.

Юля позвонила Татьяне.

– Танюша, извини, что отвлекаю. Мне срочно нужен еще один билет на спектакль в 12.00.

– Юлия Андреевна, там мест нет.

– Таня, для Жениной тещи, пожалуйста.

Таня хмыкнула.

– Ладно, заходите. Подставим стульчик, если что.

Всех трех дам Курочкина Татьяна умудрилась устроить с комфортом, но без накладок все равно не обошлось. Марийку, конечно, предупредили, что на сцене будет папа, но она с начала его совершенно не узнала и даже совсем забыла, что он должен быть, захваченная сюжетом «Сказки о Глупом мышонке». А когда разглядела его, то была так потрясена, что пищала от восторга на весь зал, и Юле стоило немалых трудов не пустить ее на сцену «помогать папе».

После спектакля Софья Кирилловна без каких-либо разговоров забрала с собой Марийку, так как обещала ей сходить в большой парк в центре города, чтобы она покаталась на всех качелях, которые там есть. Так что, когда Евгений вышел из дверей служебного входа, у театра его ждала одна Юля.

– Не переживай, – улыбнулась она, заметив выражение его лица. – Им обеим очень понравилось. Просто моей маме надо созреть, чтобы сказать тебе это в глаза.

– Не буду говорить, что обойдусь без ее похвалы. Она твоя мама. Но Марийку-то зачем она увела? Ее теперь моя мама не увидит.

– Прости, я как-то упустила этот момент. Она действует на меня, как удав на кролика.

– Да уж, семейные дела!

***

Поезд «Ярославль-Москва» прибывал на второй путь. Он медленно полз вдоль платформы, а Юля и Евгений быстрым шагом шли по ней, вглядываясь в окна.

– Вот шестой вагон, – воскликнула Юля.

– Давай поторопимся! – Евгений взял ее за руку и они побежали. Юле очень не хотелось, чтобы он тащил ее, поэтому бежала она так быстро, как только могла. Хорошо, что бежать пришлось всего три вагона: поезд остановился.

Сразу вслед за проводницей, которая раскрыла ступени и первая спустилась по ним, на платформу выскочил мальчишка лет семи-восьми и запрыгал вокруг Евгения.

– Дядя Женя! Дядя Женя!

Тот быстро и крепко обнял его и тут же отпустил, подавшись ближе к лестнице, по которой неуклюже спускалась пожилая полноватая женщина в просторном летнем платье. У нее была такая же, как у него, улыбка – от уха до уха. И светлые волосы, теперь уже жиденькие, собранные сзади в крохотный пучок.

– Мама!

Он помог ей преодолеть последние ступени и заключил в объятья.

– Как хорошо ты придумал, сынок, – говорила она, заглядывая в лицо Евгения и даже не пытаясь стереть слезу, побежавшую по щеке. – А я боялась, что совсем тебя не увижу.

– Это все Юля моя придумала, – продолжая обнимать маму одной рукой, он второй притянул к себе и обнял Юлю. – Знакомься, это жена моя.

– Здравствуйте, Галина Алексеевна, – Юля была очень смущена.

Та еще раз взглянула в лицо сына, потом на Юлю и снова улыбнулась.

– Спасибо тебе, деточка. У него глаза снова светятся. Давно его таким не видела.

Юля смутилась еще больше, не зная, что сказать. Но как раз в этот момент на платформу спрыгнул молодой мужчина в военной форме. Он был чем-то похож на Евгения: среднего роста, худой, крепкий, с добрыми и умными глазами.

Евгений отпустил Юлю и протянул ему руку:

– Ну как дела, «Учитель»? Раны заживают?

– Да я как новенький почти, – весело ответил военный и, пожав руку, не выпустил ее. – Прости меня, брат. Совершенно забыл, что ты в это время всегда приезжаешь.

– Ничего, с божьей помощью, приеду зимой на неделю. А пока пусть с тобой побудут, тоже соскучились ведь. Тебе когда на фронт возвращаться?

– Через две недели, – он достал из кармана сигарету и зажигалку, прикурил, затянулся. – Слышал, ты в Мариуполе работал?

Евгений кивнул.

– Хоть какая-то помощь, – вздохнул он.

– Не переживай, там любая помощь важна, уж поверь мне.

– Мама, иди к нам! Здесь дядя Женя!

В тамбуре, у верхней ступени лестницы появилась красивая молодая женщина. Наверное, она пошла не в маму, а в отца: рослая, статная, с высокой грудью и каштановыми волосами до плеч. Она смотрела на Евгения со странным выражением в глазах. Больше всего оно было похоже на тоску, подумала Юля, но тут же забыла об этом. Женщина медленно спустилась по ступенькам, подошла к Евгению и встала перед ним примерно на расстоянии метра.

– Здравствуй, Настя, – произнес Курочкин без всякого выражения.

– Здравствуй, брат, – эхом откликнулась она.

Михалкин даже сплюнул от досады.

– Ну что вы, как не родные, а? Взрослые же люди, а все не поймете, что важно, а что нет. Там, «за ленточкой», вся эта шелуха враз спадает.

– Вот и забери его с собой «за ленточку», чтобы он настоящего дела попробовал.

Евгений вздрогнул. Юля, которая инстинктивно подалась ближе к нему при появлении Насти, почувствовала это. Видимо, почувствовала и мама.

– Замолчи, Настасья. Не тебе чужие дела оценивать!

Она пожала плечами, повернулась и отошла к самой лестнице.

– Не слушай ее, – попросил Сергей. – У тебя своя миссия. Ты делаешь людей людьми, чтобы за них и умереть было не жалко.

Евгений крепко обнял шурина.

– Хороший ты мужик, Серега! Давай, разбирайся с врагами побыстрее и – возвращайся. Тебе детей надо учить. Чтобы было кому в будущем делать людей людьми.

Проводница, отходившая к соседнему вагону, быстрым шагом вернулась на свой пост.

– Граждане пассажиры, заходим внутрь. Поезд отправляется.

Евгений снова обнял маму, подхватил на руки племянника, пожал руку шурину и – кивнул головой Насте. Родственники поднялись в вагон, дверь зарылась. Они выглядывали из окна, махали руками. Поезд тронулся и очень быстро уехал.

– Ну вот, – тихо вздохнул Евгений, глядя ему вслед. – И кнут, и пряник.

– Что делать, семья, – вздохнула в ответ Юля.

***

В понедельник Евгений честно проспал полдня, наслаждаясь ужасно непривычным ощущением свободы. Не надо никуда торопиться, что-то срочно делать, с кем-то общаться… Впрочем, он точно знал, что радость это ощущение перестанет ему приносить уже к вечеру. Он умел быть один, но вот быть никому не нужным ему учиться так и не пришлось. После обеда, когда Юля пришла с работы, он накормил ее и предложил прогуляться за Марийкой. Если бабушка хочет, чтобы малышка ночевала у нее, пусть занимает очередь. Она еще к новым родителям толком не привыкла.

– По очереди, это правильно, – согласилась Юля. – А по дороге можем обдумать, что делать с отпуском. Раньше поехать в Хосту? Билетов нет. Здесь на асфальте сидеть тоже не хочется.

– Можем навязаться к Ане Громовой. Она предлагала свой флигель в Сотче. Лес, река, большой санаторий рядом, в нем детская площадка и всякие развлекашки для детей. А вообще, мне везде будет хорошо, лишь бы с тобой. И с Машей.

– Мне тоже, – она ласково улыбнулась. – Идея про Сотчу очень неплохая. Но тебе понадобится еще пара дней, чтобы закончить оформление Марийкиных документов. Ты не забыл, что на этой неделе я еще работаю?

– Как можно работать, когда у меня уже отдых?!

***

В четверг утром, войдя в квартиру после утренней пробежки, он застал Юлю сидящей перед ноутбуком. Вернее, она как раз поднималась на ноги из-за маленького столика, на котором он стоял.

- Как пробежался? – спросила она, подошла, чмокнула его в щеку и пошла на кухню.

- Как всегда. А ты…

- Я сегодня ухожу раньше, помнишь? Давай в душ, если хочешь успеть позавтракать со мной. У меня интересные новости.

Курочкину эта фраза про новости почему-то не понравилась.

– Хорошо, – кивнул он, снимая потную майку. – Я быстро.

И проходя в ванную, внимательнее глянул на экран ноута. Там был открыт «Спикер». И картинка была такая знакомая! Его охватило тягостное ощущение дежа-вю, как в той безобразной истории с найденной плетью. Он стоял тогда, ожидая первого удара, твердо уверенный, что до второго просто не доживет. Да и зачем она нужна, такая жизнь, в которой самые тяжелые переживания повторяются снова, словно по кругу, причем именно тогда, когда ты посмел поверить, что можешь быть счастлив. И вот снова, как раньше Алиса, пользуясь моментом, когда его нет дома, его любимая женщина любезничает по мессенджеру с… да-да, это именно его аватарка!

– Болошнев!

Евгений закрыл воду, взлохматил волосы полотенцем и, обернув его вокруг бедер, вышел из ванны. Юля уже полностью собралась на работу, а из кухни пахло яичницей с беконом и кофе.

– Это запрещенный прием, – игриво глянула она на его обнаженный торс, – приходить почти голым, когда у меня нет времени воспользоваться этим. Ты знаешь…

– Ты с кем-то разговаривала по ноутбуку? – прервал он ее. – С Болошневым?

Юля не смутилась, но улыбаться перестала.

– Да. Павел Викторович предлагает нам провести июль на Кипре. У него там недвижимость.

– Нет! – резко рубанул Евгений. – Нам от Болошнева никаких милостей не надо.

– Ты не понимаешь. Он просил…

– Нет! – Евгений повысил голос. – Я сказал: «Нет».

Юля хотела еще что-то возразить, но только вздохнула и опустила голову. И опустила ее почему-то так, что у Курочкина все внутри зашлось от эмоций, несмотря на гнев и ревность. Она так опускала голову только во время их интимных игр, когда он говорил ей: «Я хочу тебя так», или когда она сама спрашивала его с дрожью в голосе: «Как ты хочешь меня?», «Как мне лечь?», «Где мне сесть?» И так же, словно подчинялась ему в постели, прошептала:

– Как скажешь.

А потом, прежде чем он успел переварить произошедшее, аккуратно обошла его, сунула ноги в туфли, взяла сумку и уже на пороге обернулась.

– Как скажешь. Но ты несправедлив.

И ушла. На столе остались две тарелки с дымящимся омлетом и две чашки кофе. Не стала с ним завтракать… Но и спорить не стала, как делала обычно, пытаясь убедить его. Почему? Потому что поняла, что он ревнует. Но как было не приревновать, если этот альфонс великовозрастный только позвонил, – и они с Юлей поссорились.

«Ты несправедлив»

Курочкин так не считал. Он сел за стол, поел, выпил кофе, вышел на балкон подышать и… Ощущение собственной неправоты, едва кольнувшее от ее слов, накрыло его с головой. Надо было как минимум выслушать ее до конца. Ведь она явно не собиралась ничего скрывать. Он хотел было позвонить ей, но передумал. Со школьных лет он усвоил главное правило разбора конфликта: зри в корень, то есть, ищи первоисточник. Постояв на балконе еще минут пять, он вернулся в комнату, сел к ноутбуку и позвонил Болошневу.

– Да, Юлия Андреевна, – услышал он знакомый голос и по появившейся картинке понял, что его собеседник едет в машине и убирает в папку какие-то документы. – У меня как раз есть несколько свободных минут.

– Для чего? – с невольной хрипотцой, через силу выдавил Курочкин.

Собеседник замер и медленно поднял глаза к экрану.

– Для дела, разумеется, – совершенно серьезно ответил он. – Евгений… Васильевич, если не ошибаюсь? Не ожидал. Чем могу быть полезен?

– Нет, господин Болошнев, чем я и моя жена можем быть полезны вам, раз вы делаете нам такое щедрое предложение?

– Честно говоря, я полагал, что раскрыл вашей супруге все свои карты, и даже надеялся, что ей удастся вас уговорить. Вы все равно думаете, что я собираюсь использовать вас вслепую? Или… вы просто не стали ее слушать?

Курочкин замялся, потупился, и это не укрылось от внимательных глаз опытного функционера.

– Понятно.

Повисла пауза.

– Господин Болошнев, – Евгений сделал над собой немалое усилие и произнес, – скажите, вы действительно предложили это от чистого сердца?

Болшнев поднял глаза к потолку, и Курочкин подумал, что мысленно он выругался.

– Евгений Васильевич, – произнес он с непередаваемой интонацией, – я не владею вашей терминологией. Я деловой человек и нахожусь перед дилеммой: не отпускать хорошего работника в заслуженный отпуск или оставить дорогую недвижимость за границей на целый месяц без присмотра. Люди, которые подменяли управляющую раньше, покинули Кипр. Найти второго управляющего или хотя бы порядочных жильцов в столь короткий срок практически нереально. Юлия Андреевна бывала на Кипре и даже жила в Лимасоле, она знает местные реалии. Ну а уж в вашей порядочности я абсолютно уверен. Как, по-вашему, это от чистого сердца?

– Вы хотите сказать, – начал Евгений, понимая, что действительно «был несправедлив», – что отправляясь в разгар сезона на Средиземное море, чтобы пожить в вашей квартире…

– В квартире на море и доме в горах, если быть точным, – подсказал Болошнев, – причем, абсолютно бесплатно.

–… мы оказываем вам услугу?

– Именно так. И немалую.

– В таком случае, Павел Викторович, я согласен. Юля тоже была согласна, насколько я понимаю.

– Добро, – мгновенно переходя на деловой тон, ответил тот. – Когда вы сможете вылететь?

Евгений задумался.

– Надо посмотреть, есть ли билеты…

– Билеты – моя проблема, – с едва заметным нетерпением поторопил Болошнев. – От вас мне нужны точная дата и время, а также паспортные данные вас и малышки для билетов и кипрской провизы. Кстати, у девочки, наверное, еще нет загранпаспорта?

– Д-да, – Евгений растерялся.

– У нее ваша фамилия, как я понял? Тогда ее свидетельство о рождении, – веско уточнил Болошнев. – Это все, что нужно. И еще. Дата обратного вылета. Надеюсь, она будет не раньше, чем через месяц-полтора.

Курочкин нахмурился и постарался говорить также четко.

– У меня отпуск, могу отправиться хоть сегодня, но у Юли отпуск только со следующей недели. И обратно я должен вернуться через три недели, к первому августа. Я созвонюсь с женой прямо сейчас, уточню, может ли она уехать больше, чем на месяц.

– И кто может составить ей компанию после вашего отъезда? Мне будет спокойнее, если она будет не одна, но не хотелось бы навязывать ей общество незнакомых людей. Например, моего сына…

– Зачем же? – усмехнулся Курочкин. – У нее есть свой сын. Даже два.

– Взрослые?

– Шестнадцать и больше двадцати, насколько я знаю.

– Прекрасно. Приглашаю их обоих присоединиться к Юлии Андреевне после вашего отъезда. К вечеру, пусть даже поздно, жду информацию сюда, в «Спикер». А теперь прошу меня извинить, дела. Очень рад, что мы смогли договориться, Евгений Васильевич.

Евгений выдохнул, немного посидел, успокаиваясь, и позвонил Юле.

– Знаешь, я тут вспомнила, как один человек говорил мне, что ему везде будет хорошо летом, лишь бы со мной.

– Кто бы мог подумать, что речь тогда шла об отдыхе в квартире Болошнева на Средиземном море, не так ли?

Юля явно обрадовалась:

– Ты все выяснил? Я очень рада. И что думаешь?

– Думаю, что должен извиниться перед тобой. Но… одно имя этого человека выводит меня из равновесия.

– Прости, но в данном случае ты не только несправедлив, но и неблагодарен.

– Именно. Господь смиряет гордых – и правильно делает. Я всегда считал его мерзавцем, но ведь это Алиса бросила меня и ушла к нему. Он спас меня от Малашкина и сегодня заявил, как само собой разумеющееся, что уверен в моей порядочности. Я действительно несправедлив…

– Что ж, у нас есть шанс это исправить.

– Я сейчас напишу тебе все, что он просил приготовить и какие вопросы выяснить. Это же Болошнев, ему все нужно срочно.

Глава 19. Ремонт на Кипре

Господин Болошнев умел не только сам все делать очень оперативно, но и требовать такой же оперативности от других. За несколько дней до начала Юлиного отпуска Курочкины благополучно успели оформить все необходимые документы не только для себя и Марийки, но и для Андрея с Антоном. Евгений искренне раскаялся в том, что был несправедлив к Болошневу, поэтому, когда Павел Викторович спросил, может ли он дать супругам кое-какие деловые (и финансовые) поручения, Евгений тотчас ответил, что сделает все возможное.

Еще в России было решено, что из аэропорта Ларнаки они сразу поедут в горы. Дому в Платресе, небольшой живописной деревушке, требовался кое-какой ремонт, который должна была проводить нанятая менеджером бригада. Евгений должен был проследить за окончанием работ и оплатить их. Кстати, он вез с собой весьма приличную сумму наличными, чтобы пополнить счета Болошнева на Кипре. Однако, почти накануне вылета Павел Викторович, едва сдерживая раздражение, сообщил, что никакой бригады и ремонта не будет, так что Курочкины могут располагать временем на Кипре по своему усмотрению. Евгений только усмехнулся в ответ и сказал, что планы менять не собирается.

***

Юля отпросилась на работе на месяц и неделю, и 8 июля, в субботу, автомобиль Болошнева отвез ее с мужем и ребенком в аэропорт. Перелет был непростым, потому что лететь пришлось с пересадкой. И здесь, оказавшись ранним, но уже ощутимо жарким утром в крошечном аэропорту Ларнаки, Курочкины столкнулись с тем, что власть Болошнева распространяется на Кипр очень и очень условно.

Во-первых, их никто не встречал. Во-вторых, когда Юля стала звонить по номеру, который у нее был, недовольный голос пожилого человека ответил, что они вполне могут доехать до Лимасола сами, на автобусе. Пришлось настаивать, тем более, что ехать они собирались не в город, а в горы. После почти получаса препирательств по телефону и в месенджере, водитель все-таки приехал за ними. Это был мужчина лет 60, весьма ухоженный и хорошо одетый, но такой злой и ворчливый, что Курочкиным сразу стало ясно: проблемы с кадрами у Болошнева куда серьезнее, чем они думали.

Ехать в горы он решительно не хотел и поэтому сделал еще одну попытку заставить Курочкиных передумать. Марийка все сильнее капризничала, ее надо было как можно скорее уложить в нормальную кровать в спокойном и тихом месте. Поняв это, Матвей Моисеевич, как звали старика, стал настаивать на необходимости заехать в супермаркет и на рынок за продуктами, так как в доме в Платресе может не быть еды, а с магазинами там проблемы. Юля, слушая вопли Марийки, уже готова была согласиться на что угодно, но Евгений был неумолим.

– Мы должны были приехать именно в Платрес, госпожа Хлоя Ставараки ждала нас там, так что минимум продуктов там должен быть. Куда больше вероятность того, что в Лимасольской квартире будет пусто. Кроме того, девочке в горах проще акклиматизироваться, привыкнуть к местной жаре, чем на море. Если вы отказываетесь выполнять свои обязанности, я вполне могу сесть за руль сам – у меня с собой международные права, но в таком случае, разумеется, господин Болошнев будет в курсе вашего решения.

Услышав такое заявление, Юля, которая, в отличие от Евгения, уже имела опыт путешествий по извилистым дорогам острова, потеряла дар речи. Но, слава Богу, на старика его аргументы произвели впечатление. Тем не менее, он всю дорогу ворчал, особенно, когда малышка немного успокоилась, поминая недобрым словом и Россию, и ее президента, и внешнюю политику, и экономику, и войну…

Юля едва дождалась, когда они доедут до места. Здесь Евгений довольно жестко велел Матвею Моисеевичу оставаться в машине и ждать дальнейших распоряжений, а сам пошел осматривать дом. Юля на всякий случай тоже не стала покидать автомобиль, только открыла дверцу. Зато Марийка, перестав канючить, быстро оказалась снаружи.

– Как я и говорил, в доме есть все необходимое, – холодно заявил Евгений, вернувшись к машине. – Дня два мы вполне обойдемся без вашего присутствия. После чего извольте быть здесь ровно в 9 часов утра.

Старик что-то возмущенно воскликнул, но Евгений уже помог Юле выйти из машины и принялся доставать из багажника чемоданы.

***

Дом в Платресе лепился к склону горы, удачно используя для двух этажей местный многоуровневый рельеф. С противоположной от дороги стороны располагалась просторная терраса с газоном, с которой открывался завораживающий вид на горы и городок. В доме было три отдельных спальни с собственными санузлами, большая общая гостиная с камином и кухня. Две последние комнаты имели выход на террасу. Вокруг дома росли сосны и пирамидальные тополя, а чуть дальше был разбит фруктовый сад.

Менеджер Хлоя действительно подготовила для гостей все, что могло понадобиться в первые дни: на столе в кухне, рядом с тарелкой с виноградом и персиками, даже стояла бутылка знаменитого кипрского сладкого вина «Коммандария».

Юля с восторгом извлекла из холодильника целое ведерко греческого йогурта и баночку варенья из зеленых грецких орехов. Ломтик мягкого белого хлеба и – великолепное кушанье для Марийки было готово. Она, правда, умудрилась вся перемазаться, пока ела, но осталась очень довольна. Запив угощение стаканом теплого молока, девочка начала клевать носом. Евгений успел к этому времени разложить маленький диванчик в спальне, которую супруги выбрали для себя, и заправить его бельем. Малышка пыталась протестовать, но подушка оказалась очень коварной: едва русая головка коснулась ее белоснежной прохлады, как подняться уже не смогла.

Уложив дочь, измученные супруги взглянули друг на друга:

– Душ или обед?

Евгений принялся расстегивать рубашку, которая липла к телу.

– Душ. Мы вполне уместимся там вдвоем. Надеюсь, с водой здесь все в порядке…

С водой все действительно было в порядке, госпожа Ставараки оставила четкие и ясные инструкции на русском языке, пусть и с ошибками, но понятном. Курочкины долго стояли под горячими струями, прикрыв глаза, стараясь смыть усталость и негативные эмоции прошедшего дня. В целом им это удалось: когда ладонь Евгения ожила и коснулась бедра Юли, она отнюдь не возражала.

Сразу после душа они отправились в постель и заснули, совсем забыв про еду. Так что обед превратился в ужин. Марийка продолжала спать, Юля и Евгений накрыли нехитрый пикник на террасе, на траве, под огромным шатром южного звездного неба. Жара спала, звуки и ароматы тропической ночи добавляли впечатлений.

– Похоже, у нас, особенно у тебя, действительно есть возможность оказать Болошневу немалую услугу нашим здесь пребыванием, – усмехнулась Юля, сделав маленький глоточек восхитительной «Коммандарии».

– Похоже, что так, – ответил Евгений. – Завтра с утра проверю весь дом, посмотрю, где проблемы.

Они расположились на специальной подстилке для пикника, обнаруженной Юлей в одном из шкафов на кухне. Евгений сделал это умышленно, чтобы не занимать стол, высоту которого уже приметил и нашел идеальной, точно такой, как высота буфета на соседской террасе в Малкове.

Вечер был долгим и неспешным, таким же тягучим и сладким, как вино.

***

Через два дня, как и распорядился Евгений, машина снова была у дома. Но за рулем оказался не ворчливый старик, а парень лет 25-27, патлатый, в свободном спортивном костюме.

– Здравствуйте, я Олег, – радостно представился он, взмахнув руками. – Можно без церемоний. Вот, упросил отца помочь вам вместо него. Вы ведь хотели съездить за продуктами? Если что, свежее молоко и хлеб я уже захватил с собой.

Евгений, который весь прошедший день посвятил изучению хозяйского дома, пожал протянутую руку.

– Продукты подождут. Мне понадобятся инструменты и кое-какие детали. Возможно, что-то есть в доме, но я не нашел.

– Очень возможно! – рассмеялся Олег и достал из багажника рабочий чемоданчик. – Вот, пожалуйста. А еще надо в подвале посмотреть, там чего только нет.

– В подвале? – озадаченно переспросил Курочкин.

– Ага, – парень откровенно веселился. – Я так и подумал, что вы не нашли его. После того, как насос сломался, им почти не пользуются, вот Хлоя люк ковром и застелила.

Подвалом оказалось просторное помещение, сухое и прохладное – третий (нижний) ярус дома – стены которого были выложены природным камнем. Раньше в нем видимо хранили вино, специальные деревянные стеллажи стояли сдвинутыми у дальней стены, а ближе к люку в полу зияла круглая дыра колодца, прикрытая специальной крышкой.

– Классная вещь – собственный неучтенный источник воды, особенно, когда она такая дорогущая, как тут, на Кипре, – заявил Олег. – Можно сад поливать, можно к обогревателю подключить и ванну наполнить. Да и пить тоже можно. Вот только насос сломался – и все прахом пошло. Хлоя мастера вызывать не хочет: здесь, в округе, их нет, а из Лимасола приедет – такую цену заломит, что ой-ой. Да и про колодец не хочет рассказывать…

Евгений немедленно занялся насосом, поручив Олегу найти и собрать все полезное, что есть в подвале. Юле пришлось вернуться наверх, в кухню, куда должна была подаваться вода из колодца. Два часа упорной работы на коленках – и кулибинская мысль победила, насос заработал снова.

– Да у вас, Евгений, руки из того места растут, из какого надо, – весело одобрил Олег, помогавший ему в поте лица, сделав несколько фотографий «для отчетности». – Этак мы с вами и крышу сможем починить! Вдвоем-то! Вам Болошнев говорил про нее?

– Сам вчера лазил смотреть. Там, на третьем этаже, на потолке пятно от протечек.

– А на чердаке доски лежат и материал гидроизоляционный. Там даже черепица есть.

– Прекрасно. Давай, показывай.

Они выбрались из подвала, и Евгений сразу потащил решившего было расположиться на отдых парня наверх. Тут быстро исправить не получилось, пришлось даже ехать в магазин за крепежом, но к вечеру часть работы была закончена, и Юля пригласила обоих мужчин за стол.

– Так вы не знаете эту историю про криминальную бригаду? – удивился Олег прямо с набитым ртом, по обыкновению пытаясь размахивать руками, хотя в одной из них была вилка. – Они отделывали дом. Вон тот, – показал он на высокий бетонный забор, отделявший их дом от соседнего. – Раньше там другие мастера работали, строители. Но они уехали, приехали новые. Разговаривают по-русски, из-за стены слышно, песни русские слушают. Хлоя, то есть госпожа Ставараки, и хотела их попросить крышу починить.

– Это правда, что она любит русских? – уточнила Юля. – Нам Павел Викторович говорил.

– Правда! – Олег опять замахал руками от избытка эмоций. – Все русское любит: и музыку, и одежду народную, и фильмы, и кухню. И людей. Язык даже выучила. Ну так вот, она готовит тут дом к вашему приезду и вдруг слышит из-за стены, как один работник другому рассказывает, что они не так давно из России вернулись. Мол, они там церковь какую-то восстанавливали в глубинке, а попутно наркотиками торговали и сеть для телефонного мошенничества разворачивали. Жаль, говорят, что пришлось уехать, менты на хвост сели.

– Ничего себе! – гневно воскликнула Юля. Марийка, собиравшая на подстилке для пикника домик из больших кубиков Лего, даже вздрогнула и испуганно покосилась на взрослых.

– Да-да, – Олег отхлебнул пива и продолжил. – Понятное дело, что Хлоя бандитов этих нанимать сразу передумала и даже хозяину дома сообщила, что у него террористы работают. Скандал был. Ее саму в полицию вызывали, беседовали, даже наказать хотели, как я понял. Чтобы хохлов не обижала, значит. Ну и другую бригаду она уже не успевала найти. А теперь, когда мы все починим, я ей напишу, она знаете как обрадуется!

– Может, не стоит беспокоить человека в отпуске? – осторожно спросил Евгений.

– Да это разве беспокойство? Она ведь по родственникам ездит. Гречанка, сама с Родоса. Семья большая, и все по разным островам расселились. А на бабушкин юбилей и на годовщину свадьбы родителей надо обязательно собраться!

– Бабушкин юбилей? Это сколько же?

– Девяносто пять. Бабка – огонь. В деревенском доме живет, скотину держит. У нее помощница-филиппинка, так она за бабкой не успевает.

– А сколько лет самой госпоже Хлое?

Олег почему-то слегка замялся.

– Около сорока, кажется. Она меня в гости с собой звала, но у меня – работа.

– А чем вы занимаетесь, – продолжала расспрашивать Юля. – Есть ли у вас возможность столько времени уделять нашей крыше?

– Есть. Я как раз недавно проект закончил, так что у меня сейчас времени свободного полно. Надо только постоянно быть на связи и недалеко от объекта. Я инженер, проектирую электронные системы в новостройках. На местный строительный холдинг работаю, – он немного помолчал, погрустнел. – Я вообще-то в Москве на них работал, а отец с матерью здесь уже жили года четыре. И новый 2022 год пригласили у них встретить. Я приехал и… домой уже не вернулся. Отец по своим каналам – а он у меня человек влиятельный был, в космической отрасли работал – договорился, чтобы меня в другой отдел внутри компании перевели, сюда, на Кипр. Он, как я потом понял, уже тогда знал, что СВО в феврале начнется, и решил меня спрятать. Так я стал пятисотым, – Олег вздохнул. – Русские уезжают отсюда, им финансовые каналы перекрывают. Иной раз и поговорить стало не с кем. Вот мы с Хлоей и сдружились: на почве русского языка. Ну и по работе я ей помогаю: она к делам Болошнева очень ответственно подходит.

На следующий день они продолжили сражение за целостность крыши и, в конце концов, победили. Олег все это время не замолкал ни на минуту, попутно рассказывая историю своей семьи – мама у него была наполовину итальянка, очень красиво пела в молодости, а папа, как и положено серьезному ученому, евреем. Они было совсем собрались разводиться, и тут кто-то из друзей отца позвал их на Кипр. Мол, климат классный, жилье по московским меркам вполне доступное, русских – большая диаспора. Папа маму и уговорил все продать и начать с чистого листа. И то верно, если бы они начали свою недвижимость московскую делить, то на Кипре так удачно не поселились бы. У Олега своя небольшая квартира была, и он чисто по-детски радовался, что родители вроде помирились. Но все вышло совсем не так, как хотелось. Чистый лист оказался не таким уж чистым, супруги продолжают постоянно ссориться, но вынуждены терпеть друг друга, а теперь еще и Олега. Ему фирма квартиру обещала, но обещанного, как известно, три года ждут…

У Евгения к вечеру от его болтовни так разболелась голова, что он даже не смог порадоваться окончанию большой работы по ремонту крыши, которое Олег тоже зафиксировал с помощью фотографий. Хорошо, что у парня появились дела в офисе, и он пропал на целых три дня, позволив Курочкиным отдохнуть от себя.

***

На четвертый день Олег приехал очень довольный, привез свежий хлеб, молочные продукты, фрукты и прямо с порога заявил, что надо сегодня же ехать в Киккский монастырь, потому что завтра они по плану перебираются в Лимасол, а оттуда ехать в горы дальше, чем из Платреса.

Евгений и Юля, не сговариваясь, взглянули друг на друга: оба внезапно испытали настоящий трепет, почти страх. Собирались чересчур долго и выехали только после обеда.

Весь путь по обе стороны дороги возвышались покрытые лесом горы, подпиравшие небо. Сам монастырь, построенный из серого камня, со своими удивительными галереями, переходами, украшенными яркими фресками, и уютным внутренним двориком очень понравился Курочкиным. Они заранее, еще в России, прочли историю монастыря и его великой святыни, для пребывания которой он и был построен. В главном храме они невольно остановились у входа, даже Марийка перестала тянуть Евгения за руку вперед и затаила дыхание. Не найти образ Милостивой Святой Девы было невозможно: он единственный на иконостасе был завешен искусно вышитым покрывалом. Почему и когда он был скрыт, супруги так до конца и не разобрались, но это было неважно. Присутствие высшей и непостижимой силы ощущалось здесь безоговорочно и само по себе снимало все вопросы. Когда Юля подошла ближе, когда, положив земной поклон, прижалась губами к прохладной ткани, из глаз ее полились слезы. Она не понимала, о ком или о чем она плачет, у нее вообще не осталось никаких мыслей. Только ощущение, что вокруг тьма, и она сама – часть этой тьмы, а здесь, прямо перед ней – свет, чистый луч, этой тьме неподвластный. Хотелось быть в этом свете, не расставаться с ним. Само это желание было почти невыносимо, и только слезы все текли и текли, принося облегчение.

Евгений поднял Марийку, помог ей приложиться к образу, и теперь она стояла рядом с Юлей, притихшая, и гладила ее по руке, похоже, не отдавая себе в этом отчета. А Евгений, прежде чем подойти к иконе, опустился на колени чуть в стороне и погрузился в молитву. О чем был его разговор с Богородицей, Юля никогда не спрашивала.

Олег ждал их в машине. Обратно они возвращались, когда над горами Троодоса уже сгущались сумерки. И молчали. Все четверо.

***

Тем же вечером, после того, как Юля включила на ноутбуке вай-фай и обменялась новостями с сыновьями и мамой, Евгений открыл вацап и прочел следующее письмо от Болошнева: «Здравствуйте, Евгений Васильевич. Хлоя Ставараки сообщила мне последние новости. Рад, что вам удалось так быстро найти бригаду, которая смогла решить проблемы с крышей и насосом в колодце. Прошу вас, обязательно сохраните телефон начальника бригады и оставьте его для Хлои на видном месте, чтобы она в будущем могла к ним обратиться в случае надобности».

Евгений перечитал письмо два раза, потом позвал Юлю. Та только весело рассмеялась.

– Как удачно Олег отчитался о вашей работе! Вы вдвоем за целую бригаду сошли.

Евгений смотрел на нее без улыбки, даже с какой-то болезненной тоской в глазах:

– Думаешь, Олег соврал?

– Это очевидно. И, думаю, с немалой выгодой для себя. Матушка у него, конечно, итальянка. Но папаша-то – еврей.

– Не смешно, – Евгений смял в кулаке листок бумаги, который лежал на столике рядом с ноутбуком. – Я этого так не оставлю.

Вздохнув, он попросил Юлю дать ему телефонный номер Хлои, который в числе прочих прислал ей Болошнев, и, долго извиняясь за беспокойство, спросил, какую сумму она заплатила ремонтной бригаде. «Триста евро, – был ответ. – Вы не беспокойтесь, господин Курочкин. Это очень разумная сумма для такого объема работ. Матвей Моисеевич хорошо в этом разбирается, он не так давно делал ремонт в квартире». «Так это Матвей Моисеевич прислал вам отчет о ремонте?» – догадался Евгений. «Да. И я перевела вознаграждение на его счет, чтобы он мог расплатиться с рабочими. Так удобнее».

– Не сомневаюсь,– мрачно ответил себе под нос Евгений.

На следующий день Олег приехал около одиннадцати часов, чтобы дать возможность Курочкиным спокойно собрать вещи. Скоропортящиеся продукты тоже упаковали с собой. Юля поглядывала на Евгения с беспокойством. Она не ожидала, конечно, что тот начнет день со скандала, но была уверена, что разбирательства не избежать.

В Лимасоле сразу поехали в супермаркет «Лидл», потом заглянули в Старый город, даже немного погуляли, пообедали в маленьком ресторанчике с видом на бухту, поели мороженного. Но на улице было очень жарко, так что изучение достопримечательностей оставили на вечернее время и отправились заселяться в квартиру, которая располагалась на окраине Лимасола, в Пиргосе, в очаровательном жилом комплексе из двух- и трехэтажных домиков по несколько квартир в каждом.

Квартира, как и ожидала Юля, очень напоминала курочкинское «гнездо» в Малкове, только с двумя спальнями вместо одной и большим удобным балконом. Но зато здесь совсем не было прихожей. Бегло все осмотрев, Юля сбежала, уговорив Марийку поискать дорогу к морю. Мужчины остались таскать вещи и проверять, все ли работает. Когда Олег засобирался домой, Евгений подошел к обеденному столу, в центре которого стояло красивое пустое блюдо.

– Большое спасибо тебе за помощь, Олег, – сказал он. – Поверь, мне неприятно говорить то, что я сейчас скажу, но, к сожалению, необходимо. Ты сейчас положишь на это блюдо 300 евро, которые якобы твой отец заплатил бригаде за ремонт дома в Платресе.

Олег остолбенел на мгновение, побледнел, глаза его забегали.

– Что это значит? Я не.. не понимаю..

– Прекрасно ты все понимаешь. Никакой бригады не было, значит, и платить – некому.

– Но работа-то выполнена! – голос парня взвился. – И немалая. Она стоит денег!

– Согласен, – невозмутимо подтвердил Евгений. – Но сколько за нее платить, должен решить хозяин, то есть Павел Викторович, услышав настоящую историю, а не состряпанную ложь.

– Да какая ему разница? Он далеко! И скуп, как Скрудж Макдак. А может… – глаза Олега сузились, он неприятно скривил губы, – может, ты просто недоволен, что с тобой не поделились? Виноват, прости. Сколько ты хочешь?

Евгений скрипнул зубами.

– Не помню, чтобы разрешал обращаться ко мне на «ты», – произнес он мрачно и снова указал на блюдо на столе. – Триста евро. Сюда. Сейчас. Я верну их и сообщу господину Болошневу, что просто произошла путаница и недоразумение.

– А если я откажусь?

– Тогда придется рассказать правду. Что ты украл эти деньги, обманув и меня со своей фотосъемкой, и госпожу Хлою, и даже своего отца.

– Я не вор!

Евгений снова указал рукой на блюдо.

Олег судорожно достал бумажник, вынул из него три сотенные купюры. Бросив деньги на стол, Олег рявкнул:

– Да подавись! Пусть теперь отец с тобой нянчится.

И выскочил из квартиры, хлопнув дверью.

Ближе к вечеру Курочкины отправились в центр Лимассола на автобусе, и Евгений вернул траста евро на хозяйственный счет, с которого они и были сняты. После чего, уже из квартиры, написал Болошневу, что телефон бригады оставить не получиться, потому что все работы он выполнял сам, а также с помощью Олега, а его отец, видимо, что-то перепутал. Юля присела рядом с ним за стол, ей был интересен ответ Болошнева.

«Евгений Васильевич, – написал Павел Викторович, – только не говорите мне, что вам удалось заставить старого Моисея вернуть деньги! Это же невозможно!.. А впрочем, старик, небось, и не подозревает, какие дела творятся за его спиной?» «К сожалению, не могу сообщить вам подробности», – ответил Евгений. «И вы туда же?! Тоже будете, как и Хлоя, выгораживать этого раздолбая, Шмидта-младшего? Он того не стоит». «Олег действительно очень помог. Один бы я просто не справился». Последовала пауза, потом Болошнев написал: «Это семейство получает оплату, оказывая Хлое и вам всевозможную помощь. А вот ваша помощь не оплачена. Честно признаюсь, оказался к ней совсем не готов». «Мы бесплатно живем в вашем доме, нас кормят и возят по острову. Я просто хотел быть полезен». «Очень вам признателен. Понимаю, что денег вы не возьмете, но у меня есть предложение, от которого вы не сможете отказаться. Завтра Хлоя постарается найти для вас троих индивидуальную экскурсию по Северному Кипру».

Юля даже ахнула от восторга:

– Кирения и Фамагуста, аббатство Беллапаис, лучшие пляжи острова…

«Что скажете, Евгений Васильевич?» Евгений взглянул на Юлю и вздохнул: «Скажу, что вы умеете уговаривать, Павел Викторович».

Глава 20. Порознь

На следующий день, ближе к обеду, госпожа Хлоя прислала телефон экскурсовода. Ею оказалась женщина по имени Наташа, приблизительно ровесница Юли, давно живущая на Кипре. Они обсудили все нюансы, Юля переложила кое-какую одежду и купальные принадлежности из чемодана в рюкзак, и, проведя ночь в предвкушении, с самого утра отправились в сторону Айя-Напы. Наталья везла их на собственной машине, попутно рассказывая историю острова и заглядывая в самые интересные места, например, в Протарасе они поднялись на холм к храму пророка Ильи. Храм был удивительно уютным, а вид с высоты в 115 метров открывался ошеломляюще красивый. В Фамагусте они перешли границу и отравились смотреть город. Они весь день колесили по восточной части Кипра, а на ночлег Наташа устроила их в квартире на берегу, где в жилом комплексе к их услугам были и ресторан, и детский клуб, и СПА-центр. Почти как в турецком отеле. А море было просто волшебным! Дальше они поехали на север острова и заночевали в одной из самых красивых бухт Средиземного моря – в Кирении.

По ценам турецкая часть была очень привлекательной, да и жилой комплекс на берегу так понравился Курочкиным, что, после окончания экскурсии, они решили вернуться в него еще на пять дней. Наташа уехала домой одна, а в указанное время приехала за ними и отвезла обратно в Лимасол. Она предлагала и другие свои экскурсии, но Евгений посоветовал вернуться к этому предложению через пару недель, когда на Кипр прилетят сыновья Юли. А пока он попросил помочь ему арендовать машину.

– Женька, мы живем рядом с морем, а в супермаркет и на рынок можно поехать на автобусе: остановка под самым окном, – смеялась Юля, когда они остались с мужем одни. – Зачем тебе автомобиль?

Евгений поднял на нее виноватый взгляд.

– Ну как тебе сказать? Очень соскучился по рулю… Да и левостороннее движение хочется попробовать!

– Попробовать! Я переходить дорогу на светофоре здесь боюсь, потому что машины едут не с той стороны, откуда их ожидаешь, а ты – ездить собрался.

– Не волнуйся, прежде чем посадить вас в машину, я потренируюсь один. Да хоть по кварталу здесь покатаюсь, вокруг отеля.

– Мальчишка!

Отель Парклайн, бывший Ле Меридиан Лимасол, который поменял за свою затянувшуюся реконструкцию нескольких владельцев, действительно занимал громадную территорию, и самая короткая дорога к морю лежала вдоль его забора. Рядом шли извилистые, мощеные булыжником улочки, на которые выходили украшенные цветами фасады изящных двухэтажных вил. Был здесь и вполне себе дворец с высокими стрельчатыми окнами, красивой подъездной аллеей и мандариновыми деревьями вдоль кованого забора. Прогуливаться по этим улочкам по пути к морю было одно удовольствие. Остаток отпуска Евгения промелькнул, словно порыв горячего ветра, принесенного из пустыни Сахары. Курочкин освоился с левосторонним движением, они теперь спокойно катались по окрестностям, изучили Старый город и Лимасольский замок и даже доехали до замка Колосси. Юля обожала средневековые руины, и маленькая Марийка тоже с удовольствием прикладывала ладошку к древним камням, как делала это приемная мама, и прислушивалась, не поведают ли они какую-нибудь историю.

Купаться они самым наглым образом ходили на пляж отеля Парклайн. Марийка даже бегала играть на детскую площадку на территории, которая была рядом с пляжем. Способствовало этому одно удачное недоразумение. Охранник в тот день уже на пляже посматривал на непрошеных гостей с подозрением, когда Марийка первый раз увидела детскую площадку и убежала туда. Курочкины упустили этот момент, и, хотя почти сразу стали искать девочку, прошло больше 10 минут, прежде чем она вернулась на пляж в сопровождении девушки-аниматора. На ломаном русском та вежливо сказала, что господа с Украины могут оставаться на пляже и даже приходить на площадку с девочкой, но другой инфраструктурой отеля администрация очень просит не пользоваться.

Когда она ушла, Юля обняла Марийку и осторожно спросила, о чем с ней говорила девушка-аниматор.

– Она спросила: «Девочка, ты откуда?», а я ответила: «С Мариуполя!»

***

Все это время Олег гордо не появлялся в Пиргосе, ожидая, что его позовут. Не дождавшись, он, накануне отъезда Евгения, позвонил-таки сам и, как ни в чем не бывало, уточнил время, когда ему следовало отвезти Курочкина в аэропорт, а обратно привезти молодых людей, которые как раз в это же время прилетали.

Евгений усмехнулся и тоже сделал вид, что между ними не было никаких конфликтов. Так они и поехали на следующий день в Ларнаку: и провожать, и встречать.

Юля, правда, очень не хотела, чтобы Евгений уезжал, даже почти всерьез предложила им с Марийкой поменять билеты и тоже вернуться. Но Евгений, нежно обнимая ее, не согласился.

– Мне тоже тяжело с тобой расставаться, но так нельзя. Во-первых, ты очень расстроишь сыновей. Они, я уверен, мечтают о Средиземном море. А во-вторых, мы подведем госпожу Хлою и Павла Викторовича. Это будет форменной неблагодарностью.

Юля вздохнула и молча поцеловала мужа. Спорить было не о чем.

Какое-то время Курочкины думали, что Евгений будет улетать с острова на том же самом самолете, на котором прилетят Андрей и Антон. Уж очень удачно совпадали рейсы! Но выяснилось, что это вовсе не так. Разными были не только самолеты, но даже авиакомпании: мальчишки прилетали через Тбилиси, а Евгений улетал через Стамбул.

Курочкин зарегистрировался на свой рейс, избавился от чемодана и вместе с Юлей, Марийкой и Олегом спустился в зал прилета. Рейс ребят уже прибыл, так что ждать пришлось недолго.

Марийка, вертевшая головой во все стороны, первая увидела Андрея и с радостным визгом запрыгала на месте, показывая на него родителям: бежать к нему ей категорически запретили несколько раз за время ожидания. Зато парень, бросив посреди терминала свой чемодан на колесиках, побежал к ней и, подхватив на руки, тут же обнял заодно и маму.

– Здравствуйте, Евгений Васильевич, – чуть придушено произнес он поверх материнского плеча. И даже руку ему смог протянуть.

Юля поцеловала Андрея и вынырнула из объятий.

– А где Антон?

– Да вон он!

Старший сын Юли неловко мялся у брошенного чемодана, а когда понял, что на него обратили внимание, поспешно скрылся в ближайшем бутике. Евгений подумал, что оставляет любимую женщину на попечении человека, который его, отчима, терпеть не может, и помрачнел. Он пожал руку, которую протягивал ему Андрей, и, приблизившись, шепнул ему на ухо:

– Не позволяй брату настраивать маму против меня.

Андрей резко мотнул головой.

– Не беспокойтесь.

Внимательный Олег к этому времени завладел дважды брошенным чемоданом и, махнув рукой в направлении выхода, заявил:

– Госпожа Юля, я подожду вас в машине.

– До свидания, Олег. Спасибо за помощь. Был рад знакомству, – откликнулся Евгений.

– Взаимно, – Олег кивнул и покатил багаж к дверям. Антон выглянул из укрытия и небрежной походкой отправился вслед за ним.

– У вас когда самолет, Евгений Васильевич? – спросил Андрей, проводив их глазами.

– Меньше, чем через час.

Он забрал у Андрея девочку, крепко прижал к себе.

– До свидания, малышка. Я буду очень скучать по тебе.

Она молча обхватила его за шею и долго не отпускала. Наконец Андрейке удалось забрать ее обратно.

– Ну, мы тебя в машине подождем, – бросил он матери, которая, уже не скрываясь, стирала слезы со щек. – Удачного пути, Евгений Васильевич, и мягкой посадки.

Курочкин кивнул, обнял Юлю, и они быстро пошли вместе наверх, в зал вылета. Перед паспортным контролем они какое-то время просто стояли, обнявшись, а потом принялись целоваться. На рейс Евгений, конечно же, успел, но почти бегом…

***

Первого августа Евгений, в клетчатой рубашке с коротким рукавом, выгодно подчеркивающей его средиземноморский загар, появился в театре, вопреки обычаю, в числе последних, так как самым банальным образом проспал. Вбегая в фойе, он с ходу наткнулся на режиссера.

– Добрый день, Георгий Георгиевич, – воскликнул он, протягивая руку. – Очень рад видеть.

– Я тоже рад, – усмехнулся тот.– Ты готов к работе?

– Разумеется. Просто не терпится начать. А что?

– Да так, ничего. Просто у тебя слишком счастливый вид для принца Датского.

– О, это не проблема, – качнул головой Евгений. – Повод для грусти всегда можно найти.

– Ну что ж, сейчас проверим. Мне только осталось встретить королеву Дании, – он улыбнулся со значением и пошел к дверям, встречать Нину Нимакевич, знаменитую белорусскую актрису, свою супругу.

– Ну и какой же у тебя повод для грусти? – спросила Аня, когда режиссер ушел. Они стояли с Дашей в сторонке и явно чувствовали себя неловко. – Ты просто шоколадного цвета и выглядишь отдохнувшим и помолодевшим без всяких стрессов

– Хотя бы тот, что я вернулся один, оставив жену на Кипре, – усмехнулся Евгений. – А вы что тут стоите, как бедные родственницы? Нам на второй этаж вроде всем.

– Не всем, – ответила за обоих Даша. – Мы с Аней в «Гамлете» не заняты.

Евгений остолбенел на мгновение.

– Как так? А кто же будет играть Офелию?

– Георгий Георгиевич привез ее из Белоруссии. Вместе с Ниной Ниловной, из своего театра.

Курочкин понял, что у него появился еще один повод для грусти.

– Девчонки, не расстраивайтесь. Должен же быть второй состав…

– А какой смысл? – Аня передернула плечами. – Вас с Нимакевич все равно заменить невозможно.

В этот момент Евгения окликнули, надо было идти на репетицию.

***

На следующий день утром, за завтраком, Юля принесла в гостиную ноутбук, чтобы прочитать вслух письмо, которое прислал ей вчера вечером Евгений.

«Дорогая Юля, здравствуй.

Мы начали репетиции «Гамлета». Пока просто читаем пьесу, но Георгий Георгиевич, наш режиссер, объяснил нам свое видение трагедии. Это просто потрясающе, честное слово! Он все поставил с ног на голову одним единственным предположением: Клавдий, младший брат отравленного Гамлета-отца, был не просто младшим, а молодым повесой, почти ровесником Гамлета-сына! А вся история пьесы – плод мягких цепких лапок королевы Гертруды, из которых она отказывается выпускать власть. "О женщины, вам имя – вероломство!" В этом свете многие сцены преображаются самым причудливым образом, я не буду раскрывать тебе все тайны заранее, узнаешь, когда посмотришь спектакль.

Но есть одна удивительная метаморфоза, которая произошла со мной самим, когда я примерил на себя образ молодого принца, отчимом которого становится такой же молодой мужчина, ничего, по глубокому убеждению героя, из себя не представляющий: я понял, что чувствовал Антон, твой старший сын, когда узнал, что мы встречаемся! Не важно, справедливы или нет были его опасения на мой счет, его мнение обо мне. Я знаю теперь, что он пережил и не виню его. Более того, я прошу у него прощения за то, что был к нему несправедлив, и надеюсь, что когда-нибудь он тоже сможет меня понять и принять».

Юля дочитала письмо и взглянула на старшего сына. Антон ушел на балкон и сидел там с напряженной спиной, глядя вдаль. Он так и не повернулся к ней.

– Так Евгений Васильевич будет играть Гамлета?! – воскликнул Андрейка, стараясь разрядить ситуацию, словно не понял, для кого мама затеяла это чтение вслух. – Я иду с тобой. Ты ведь возьмешь меня?

Юля продолжала смотреть на спину Антона и надежда на ее лице медленно сменялась разочарованием.

– Куда возьму?

– Как куда? На премьеру, конечно. Ты ведь обязательно пойдешь?

Юля вздохнула, еще раз взглянула на старшего и повернулась к младшему сыну.

– Разумеется, пойду. Как же иначе?

– Ну… – Андрей тоже взглянул на брата и понизил голос. – Давно хотел тебя спросить… Катя, когда узнала, что вы с Курочкиным поженились, предположила, что ты на каждый спектакль с его участием теперь ходишь. Но ты ведь так не делаешь. Почему?

Юля вдохнула снова. Андрейка был в своем репертуаре!

– Не делаю. Мне… мне очень непросто видеть его на сцене… Это производит на меня очень сильное впечатление.

– Так это же хорошо! – парень явно не понимал, в чем проблема.

Юля задумалась, подбирая слова.

– Я перестаю видеть в нем обычного человека.

– А кого же ты видишь?

– Полубога…

Андрей открыл рот и так и остался сидеть с открытым ртом.

– Не сотвори себе кумира, – вдруг ответил вместо него Антон, который, как выяснилось, прекрасно слышал весь разговор.

Он встал, вернулся в комнату, подошел к столу, поставил на него пустую тарелку.

– Я знаю, что Курочкин участвовал в гуманитарной миссии в Мариуполе.

Юля усмехнулась:

– Это неудивительно. Об этом во всех Малковских новостях писали.

– На самом деле о том, кто входил в состав десанта от Театра кукол, нигде не указывалось. Только по фоткам можно было выяснить, – возразил ей Андрей.

Антон тряхнул гривой густых волос.

– Я не по новостям знаю. Я видел его в Ростове-на-Дону, на вокзале, – он бросил быстрый взгляд на мать и добавил: – Я принимаю его извинения.

После чего быстро ушел в спальню.

***

Пребывание Антона и Андрея на Кипре началось с морского берега. Оба были просто в восторге, почти не вылезали из воды, гуляли по ночам и отказывались вставать утром. В конце концов, Юля предоставила им самим выбирать распорядок дня, потому что в налаженный режим дня Марийки они не вписывались, а нарушать его однозначно не следовало.

Олег стал снова появляться на пороге. Поначалу нечасто и ненавязчиво, покатал всех по Старому городу, показал свои «тайные места»: ресторанчики и кафешки, где вкусно кормили дешевле, чем везде. Потом он свозил их в Пафос, потом в Ларнаку. А потом, тайком от Юли, повел парней в модный ночной клуб в Айя-Напе. Юля, конечно, все сразу узнала, потому что тот же Андрейка просто не мог не поделиться с ней впечатлениями, и снова выставила Олега за дверь.

Пока его не было, они снова позвонил Наташе и поехали с ней изучать раскопки античных вил, а потом – в Лефкару, смотреть знаменитые кружева и кипрское серебро. Тут Андрей очень обрадовался, что не попал-таки снова в ночной клуб и не спустил там все накопленные деньги. Он выбрал для Кати очень изящный и необычный серебряный кулон, а Антон приобрел летний зонт из кружев, бабушке Соне в подарок. Юля же купила Марийке кружевной воротничок, способный превратить почти любое платье в бальный наряд.

В конце второй недели пребывания парней на Кипре, почти накануне возвращения в Платрес, Олег появился снова, робкий, притихший. Он явно страдал от недостатка общения, и Юля сменила гнев на милость. Они объехали рынок и супермаркеты, потом Олег помог все разложить по местам к приходу уборщиц, собрать чемоданы, а заодно и взвесить их, чтобы не столкнуться с перевесом в аэропорту, ведь домой они должны были отправиться из Платреса. Олег очень старался быть осторожным, но длинный язык все равно взял верх над благоразумием. И случилось это по дороге в горы, когда речь зашла о бездомных животных.

Кошки на Кипре с давних времен считаются священными животными: их подкармливают и охраняют. Вот по поводу всех этих уличных домиков и кормушек для первого и последующих блюд, а также по поводу толп кошек всех возрастов и мастей Олег и высказался в самых критических выражениях. Все это он считал лишь постоянным источником грязи и антисанитарии, а приюты для бездомных животных называл «домами терпимости». Андрей, который уже года три навещал небольшой скромный приют недалеко от дома, носил туда крупу и собирал деньги на лекарства, с ним решительно не согласился. Что тут началось!

– Мы называем их «домашними питомцами», – горячился Олег, пытаясь жестикулировать прямо за рулем. – Значит, если нет дома – нет и питомца. Хватит лицемерить! Бродячие животные – источник грязи, болезней и другой опасности, а в приютах… Даже в приличных приютах животные сидят взаперти и питаются, чем бог послал. Не говорю уже про то, что твориться в простых обиталищах подобного рода у нас дома, в России. В неотапливаемом помещении, в грязи, в клетке и на пшенной каше – это жизнь? Все эти тетки, которые в основном занимаются подобными заведениями – они не любят животных, они просто ненавидят людей и нашли отличный повод обвинять окружающих и чувствовать себя спасителем обиженных. Если ты так любишь собак и кошек, возьми их к себе домой: гуляй, играй, позволяй размножаться, то есть жить полноценной жизнью. Не можешь взять всех? Возьми тех, кого можешь, и не мучай остальных! Все, кто не могут быть питомцами, просто перестают быть. Это облегчит участь животных и повысит ответственность людей.

Андрей в глубине души понимал, что в чем-то его категоричный собеседник прав, но поддержать его точку зрения никак не мог. Хотя бы потому, что именно в приюте он познакомился со своей Катей. В результате, после горячего спора на повышенных тонах, разгневанный Олег укатил из Платреса, едва выставив из багажника чемоданы и коробки с едой.

– Это уже превращается в традицию, – вздохнула Юля.

Так что неделю в горах они провели без выездов, гуляя по окрестностям пешком и даже свели-таки знакомство с местными жителями…Андрей, который очень неплохо говорил по-английски, познакомился на детской площадке с пожилой греческой парой, которая тоже спасалась в Платресе от августовской жары. Марийке очень понравился их веселый пес породы джек-рассел, а супругам понравилась девочка. Пока она неутомимо бросала собаке мячик, они стали задавать Андрею вопросы, на которые он вежливо и осторожно отвечал. Выяснилось, что пара очень хорошо знает и уважает госпожу Хлою. Супруги пригласили Андрея с мамой, сестрой и братом к себе в гости, вечер был приятным, Юля и госпожа Элена даже смогли мило побеседовать о кухне и моде благодаря переводчику в телефоне.

Время пролетело совершенно незаметно: отпуск подходил к концу. Парни грустили, но Юля испытывала странное чувство, которого в себе до этого момента даже не подозревала: она устала отдыхать. И, как бы она ни любила Кипр и в целом Средиземное море, когда Олег приехал забирать их в аэропорт, искренне радовалась.

Глава 21. «Не мой Гамлет»

«Дорогая Юля, здравствуй!

Помнишь, как начинается киношная сага про Фродо и кольцо? «Мир меняется». Вот и мне хочется повторить эту сакраментальную фразу.

Георгий Георгиевич дал роль Лаэрта Суржику. Сказал, что сомневался, но решил рискнуть. Я, честно скажу, подумал, что кому-то из нас точно до премьеры дожить не удастся. Но – нет. Суржев спокоен, холоден и вежлив. И получается у него на удивление здорово, даже в сценах со мной. Только иногда он так странно поглядывает на меня, словно ждет, что я что-то скажу. Не по пьесе. Или сам хочет сказать что-то, но не грубое или оскорбительное.

И в какой-то момент я понял, что Георгий Георгиевич почувствовал эти перемены в Суржике первым. Раньше он бы стал меня задирать еще на первых читках, да и я бы в долгу не остался. Другое дело, что раньше Суржик просто не получил бы эту роль...»

***

«Гамлет», в отличие от «Замка Синей бороды», был мужским спектаклем. Практически вся мужская часть труппы принимала в нем участие. Кстати, пока Евгений, да и другие члены труппы отдыхали, Каррасов взял на работу в театр еще одного новичка, вчерашнего выпускника. Это был красивый парень с копной черных волос, внимательными темно-карими глазами и грузинским профилем. Фамилия у него тоже была грузинская – Чилаури, однако, волею судьбы, родился Артем вовсе не на Кавказе, а где-то на Сахалине, а образование получил в Екатеринбургском государственном театральном институте. Видимо, что-то в этом мальчишке зацепило режиссера, потому что именно он, неожиданно для других коллег Евгения, получил роль Горацио, друга Гамлета.

Он заметно робел, особенно в присутствии Нины Ниловны и, как с удивлением заметил Евгений, в его присутствии. Причем, работать ему эта робость не мешала, он прекрасно читал свою роль, слушал замечания режиссера и выполнял его рекомендации, но когда работа заканчивалась… он не мог даже сразу ответить на простой житейский вопрос, почти заикаться начинал. Молодые парни уже принялись над ним подтрунивать, поэтому Курочкин решил взять ситуацию в свои руки. После второй репетиции он подошел к Артему и спросил:

– Ты как устроился на новом месте? Что делаешь вечерами?

– Ни-ничего, – выпалил парень, а потом, глянув в сторону молодых коллег, поправился. – Ну.. иногда тусим. А так все хорошо. К-комната, правда, маленькая, но вай-фай есть.

– Круто! – восхитился Курочкин. – У меня здесь, в Малкове, в первой квартире даже телевизора не было. Только радиоприемник на стене.

Артем улыбнулся.

– Рад, что ты не очень занят. Хочу тебя кое с кем познакомить. Ты, возможно, слышал уже о Владимире Романове, заслуженном артисте России, корифее нашего театра?

Парень энергично кивнул.

– Портрет в галерее видел. Он Мастера играл в спектакле по Булгакову.

– Правильно. Я собираюсь на днях навестить его. Составишь мне компанию?

Глаза Артема загорелись от восторга.

– А когда?

– Сегодня позвоню ему и уточню. Дай мне свой номер, пожалуйста.

Паренек засуетился, доставая телефон, и в этот момент Евгений поймал устремленный на них обоих взгляд Суржика. Виктор вел себя в последнее время на удивление спокойно, но сейчас его глаза горели гневом и… ревностью? Это было странно. Суржев получил в новом спектакле одну из главных ролей, поэтому завидовать Чилаури ему было незачем, так в чем же дело? Впрочем, Евгений так привык к немотивированной агрессии в свой адрес со стороны Виктора, что всерьез задумываться над этим вопросом не стал. Тем более, что стоило Артему уйти, как к нему с новостями пристал любопытный Леха.

– Мы тут узнали, как этот юный горец у нас оказался. Представляешь, говорит, что хотел Москву посмотреть. Потому и отправил свое резюме во все театры, где была вакансия, в города недалеко от столицы. Недалеко, кстати, – означало меньше дня езды на поезде! Для них, сибиряков, это – почти за забором. Разослал резюме, прилетел на самолете из Екатеринбурга в Москву и гулял несколько дней, ожидая ответа. Каррасов первый откликнулся, и – оп-па, – Алексей хлопнул в ладоши, – Артем Чилаури в нашем дружном коллективе.

– Да, – улыбнулся Евгений. – Я слышал, как Константин Аркадьевич говорил, что ему очень понравилось это самое резюме. Оригинальное.

– По-моему, совершенно безбашенная история, – фыркнул Леха не без легкого налета зависти. – А что ты о нем думаешь?

– Хороший парень. Начитанный, веселый, остроумный. К тому же очень смелый, как оказалось.

Леша глубокомысленно кивнул.

– Ну, в целом, да. Нормальный чувак, свой. И от тебя – в щенячьем восторге.

– Не от меня, от моей работы, – поправил Курочкин. – Не вижу в этом ничего плохого. Я сам от Нины Ниловны до сих пор в щенячьем восторге. Да и от Жоржа Жоржича. Да, кстати, твой Клавдий тоже производит на меня очень хорошее впечатление.

Леша внимательно взглянул на собеседника, не торопясь принимать комплемент.

– Спасибо тебе, конечно, но после того, как Жоржич сказал вчера: «Не надо тебе никого играть, просто будь собой», я даже не знаю, что и думать… Неужели я такой повеса?

В этот момент мимо них, слегка покачивая бедрами, прошла Олеся, гостья из Белоруссии, исполнительница роли Офелии. Высокая, красивая, томно-задумчивая и очень ухоженная. Евгению она не нравилась. Конечно, головой он понимал, что не ее вина в том, что ни Аня, ни Даша не получили эту роль, но справиться с предубеждением не мог, да и не старался. А вот Леша при ее появлении тут же забыл о разговоре, провожая девушку взглядом. Не обращая на собеседников никакого внимания, Олеся подошла к Виктору Суржеву, с которым, кстати, нашла общий язык еще на первой репетиции. Подойдя, она что-то спросила у Виктора, тот кивнул и они вместе подошли к столу, заглянули в распечатанный вариант ее роли. Олеся стала что-то быстро объяснять, помогая себе скупыми, но выразительными жестами, Виктор внимательно выслушал и ответил всего парой фраз, однако девушка как-то сразу притихла и погрузилась в размышления. А потом склонилась над столом и стала быстро записывать комментарии на полях роли длинным острым карандашом, время от времени забавно прикусывая его кончик. Виктор следил за ее работой и, когда она закончила, одобрительно кивнул. Потом улыбнулся и еще что-то сказал, уже явно не по поводу роли. Она тоже улыбнулась и ответила жестом, который мог означать только одно – «Созвонимся!». Суржев взял ее руку, поднес к губам тонкие пальчики и, поцеловав, ушел. А Олеся села к столу и, подперев щечку, продолжила размышлять над текстом.

– Ты видел? – прошипел возмущенный Леша, снова обращаясь к Евгению. – А? Каково? Ведь он наверняка пригласил ее на свидание!

Евгений почесал переносицу.

– Ну, на свидание, пожалуй, нет. А вот по-братски показать город, – очень может быть.

– И она пойдет, да?

Курочкин пожал плечами.

– А со мной не пошла, – продолжал возмущаться Леша. – Вот скажи, почему?

Евгений весело рассмеялся и хлопнул друга по плечу:

– Потому что ты – повеса!

Продолжая посмеиваться, он отправился к своему месту, чтобы забрать рюкзак. Но в этот момент его мягко поманила к себе Нина Ниловна. Когда он подошел, она чуть качнула головой в сторону сидящей за столом Олеси.

– Рассмотрел уже нашу тихоню? – едва слышно спросила она. – Имей в виду, она будет тебя доставать.

– Да ладно, Нина Ниловна! – ухмыльнулся Евгений. – Похоже, она с Суржиком замутит, а нет – так Алексей на нее глаз положил.

Худое лицо Нины Нимакевич стало холодно-серьезным.

– Поверь мне, мутить она ни с кем из ваших не будет. А соблазнить попытается. Именно тебя.

– Да зачем?!

– Чтобы доказать, что маленький талант плюс молодость и красота могут больше, чем просто талант, пусть и большой.

Евгений удивленно поднял брови.

– Так это она с вами соперничает? Амбициозная девушка!

Примадонна поморщилась.

– И в данный момент ее амбиции требуют отобрать у меня твое внимание.

Евгений лукаво улыбнулся уголками губ.

– Звучит так, словно кто-то с кем-то поспорил. На меня.

Нина Ниловна подошла к кулеру, налила в стаканчик холодной воды, не спеша выпила. Курочкин ждал, не спуская с нее глаз.

– Я-то – нет, не спорила, – ответила она, наконец. – А вот за Жоржича не поручусь. Он человек азартный, ты знаешь. В любом случае, не ведись на ее ужимки. Береги нервы.

– Спасибо, Нина Ниловна, – улыбнулся Евгений. – Справлюсь.

Он снова отправился к своему рюкзаку. В этот момент Олеся поднялась из-за стола, сгребла свои бумаги и пошла ему навстречу. Когда они почти поравнялись, бумаги выскользнули из ее рук и рассыпались по полу у ног Евгения.

– О, извините! – очень натурально воскликнула она и, краснея, принялась собирать их.

– Как вы неаккуратны, Олеся, – строго отреагировал Евгений, сделав над собой, надо признать, немалое усилие. Потом вскинул голову и махнул Алексею, который неприкаянно мялся почти в дверях. Молодой человек мгновенно оказался рядом и присел на корточки.

– Позвольте я вам помогу?

А Курочкин тем временем забрал-таки свой рюкзак и вышел в коридор. Когда дверь уже закрывалась, он услышал из-под стола ласковый баритончик:

– Вы так вдумчиво работаете над ролью. Я смотрю на вас и просто любуюсь…

«Ну и в добрый час», – облегченно перевел дух Евгений, отправляясь домой.

***

Второй состав Георгий Георгиевич все-таки сделал, но роль Офелии досталась не Ане и не Даше, а Екатерине, Золушке и одной из главных героинь спектакля «Замок синей бороды». Евгению не удалось вполне скрыть свое разочарование, на что режиссер раздраженно бросил:

– Можно подумать, в театре кроме Громовой и Егоровой и актрис не найдется!

Бесталанных в труппе Малковского кукольного театра действительно не было, так что спорить Курочкин не стал. Чтобы поднять подругам настроение, он пригласил Дашу и Аню с мужем и детьми в гости, чтобы обсудить наболевшие темы, попеть песни под гитару. Вечеринка получилась очень славной.

Потом Евгений с Артемом побывали в гостях у Владимира Федоровича и прекрасно провели время, к удовольствию всех троих. В результате молодой человек стал гораздо увереннее чувствовать себя в обществе Евгения, только королева Нина Ниловна по-прежнему заставляла его замирать, но это уже всеми воспринималось как должное, потому что она производила такое впечатление и на куда более опытных и маститых актеров.

Нина Ниловна была неподражаема. В свои почти шестьдесят (официально никто не знал, сколько ей лет) она выглядела очень достойно: стройная, изящная, полная достоинства и внутреннего огня, который позволял ей, казалось, без особого труда полностью завладевать вниманием как зрителей, так и коллег по площадке. И это пламя было явно в родстве с внутренней энергией Курочкина: оба они словно заряжались друг от друга, получая большое удовольствие от совместной работы.

Однако это положение дел, как и предупреждала Нимакевич, не устраивало только одного человека – Олесю. Первая неудача не обескуражила ее. Она предпринимала новые попытки, и Евгению приходилось постоянно быть на чеку, чтобы сохранять вежливую холодность и отстраненность. Нельзя сказать, что ее настойчивость вовсе его не трогала, но внешне это никак не проявлялось.

Через несколько дней многие на площадке поняли, что происходит. Виталий Иванович Филатов, который играл роль Полония, даже попытался по-отечески пожурить красавицу:

– Оставь Курочкина в покое, девочка. Это нехорошо, то, что ты задумала. Он женат, и женат счастливо.

– Вы не знаете, что я задумала, – решительно отмахнулась от него Олеся. – И на статус его жены я не претендую.

– Вот и правильно. Тогда зачем же ты крутишься вокруг него?

Олеся гордо вскинула голову и ушла, прекратив таким образом неприятный разговор.

Спустя еще пару дней слухи просочились за пределы пространства, отведенного «Гамлету», и достигли ушей Ани Громовой и Татьяны. Молодые дамы, недолго думая, решили устроить Олеське «темную». К счастью, новая белорусская примадонна так и не узнала, насколько близка она была к серьезной кулачной разборке, потому что все разрешилось само собой.

С Кипра вернулась Юля с детьми.

Ее появление сразу и окончательно закрыло все вопросы с нерастраченной страстью. Отдохнувшая Юля так соскучилась по мужу, что не просто удовлетворила, а даже утомила его: Евгению впору было просить пощады. Он больше не изображал холодность, теперь он был абсолютно нейтрален к Олесе и ее прелестям. Более того, у него теперь не было ни минуты свободного времени. Между репетициями он метался то в обувной магазин: «у Марийки сандалии развалились», то в детский сад: «Очень просили пап подойти, шкафчики для одежды починить перед началом нового года» и т.д. Сама Юля вышла на работу и теперь читала двойную норму, потому что коллеги, которые подменяли ее, в свою очередь ушли в отпуск. А еще надо было обновить гардероб Андрея, который то и дело пропадал на собраниях и репетициях линейки: предстоящее Первое сентября было для него последним в школьных стенах. И только Антон тихо и спокойно перебрал свои вещи после Кипра, собрал нужные и отбыл в Саратов.

Сентябрь неумолимо приближался.

В последние дни Курочкин уже не мог отвлекаться на бытовые заботы. Он с утра до ночи пропадал в театре, едва успевал дома переночевать. Поэтому первого числа нарядная Юля и Андрей, непривычно официальный в своем новом элегантном костюме с галстуком, вдвоем пришли на школьную линейку. Марийку с собой не взяли, чтобы она не отвлекала маму от важного события. Возможно, это было ошибочное решение, потому что Юля проплакала половину линейки, слушая вечный поток банальностей про подросших выпускников, которые, кажется, еще вчера впервые перешагнули порог родной школы. В завершение праздника Андрей, посадив себе на плечо крохотную первоклассницу с огромными бантами и большим колокольчиком в руке, сделал почетный круг перед школой: прозвучал символический первый звонок, учебный год начался…

А пятого сентября, вечером, такие же нарядные и снова вдвоем, мать и сын отправились на премьеру «Гертруды и Гамлета».

***

Новый спектакль Театра кукол имел очень мало общего со знаменитым и таким любимым Юлей фильмом с Иннокентием Смоктуновским в главной роли. Собственно, только текст Шекспира.

Замок на сцене представляли строительные леса, завешанные полиэтиленовой пленкой. Словно начали при покойном государе ремонт, да так и не могут закончить… Тема семьи и того, что главная трагедия пьесы разрывает именно семейные узы, прослеживалась во многих нюансах. Например, в том, что главного героя одели в английскую школьную форму: синий пиджак, бежевый пуловер с вырезом уголком, шерстяные шорты до колена и ботинки на белые носки до середины икры. Впрочем, никакой детскости это облику Гамлета не придало, особенно, когда он дополнял свой наряд серой кепкой и темными очками в пол-лица. И даже когда он, изображая безумца после встречи с тенью отца, сменил школьную форму на ночную пижаму. Костюмерша, дама с юмором, специально нашла трикотажную ткань с маленькими курочками по ярко-желтому фону. Режиссер остался очень доволен, оценил шутку и сам Курочкин. Тогда она сшила еще один экземпляр этой пижамы в подарок Евгению ко дню премьеры.

Шпаги в таком антураже, понятное дело, были неуместны, и их заменили на боксерские перчатки, Полония застрелили из пистолета, помешавшаяся Офелия утонула в ванне, а место могильщиков занял патологоанатом в морге. Но текст пьесы, гениальные реплики Шекспира делали всю эту внешнюю атрибутики абсолютно неважной: страсти, кипевшие на их фоне здесь и сейчас, были все те же, что и четыре сотни лет назад в Дании или Англии. Любовь или власть? Верность или предательство? Протест или послушание? Убить или не убить? Быть или не быть…

Спустя время, Юля так описала на бумаге финал спектакля:

«…Королева, Клавдий, Лаэрт. Они стояли на затененной половине сцены. Это было странно. Гамлет не видел лежащие мертвые тела, он видел стоящих людей, без тени страданий и ран. Боль, расползаясь от ссадин на лице, захлестывала, накрывала… Наверное, он так ясно видел покойников, потому что сам находился на границе миров. О, бедный Лаэрт, не солгал про яд. Честный парень… Едва ли не последний оставшийся нормальным в родном свихнувшемся Эльсиноре. Он мог бы быть другом, мог бы стать братом!.. Увы, судьба (или мама) распорядилась по-своему.

Гамлет смотрел вперед, туда, где они стояли, и шел к ним. Вернее, полз из последних оставшихся сил. Почему-то казалось очень важным не просто упасть и испустить дух, а д-в-и-г-а-ть-с-я к смерти. Еще одно усилие. Еще одно, последнее… Там, впереди, был непонятный другой мир, который больше не пугал и не внушал вопросов. Потому что туда уже ушли все, кого он любил: отец, Офелия, мать… Еще одно усилие и… Дальше – тишина.

И когда он замер на холодных досках, Гертруда, до этого величественно стоявшая в тени, шагнула к нему, порывисто опустилась рядом и привлекла к себе, заключая сына в последние объятия, как когда-то заключила в первые. Замыкая цепь, которую ему не дано было разорвать.

А потом, не тратя время на закрытие занавеса, мертвые герои поднялись на ноги, живые появились из-за кулис, все обнялись и – вышли на авансцену. На поклон. И Гамлет рука об руку с отцом и матерью, и Офелия с Лаэртом вместе с Полонием… Уже актеры. И все-таки еще герои».

Зрители зааплодировали. Громче, еще громче. Весь зал поднялся на ноги. Актеры поклонились и ушли было за сцену, чтобы тут же вернуться снова. Татьяна принесла целую охапку роз, по одной для каждого, на сцену поднялись режиссер, хореограф, мастер по костюмам… Женщины с восторженными улыбками преподносили Курочкину букеты, он искренне благодарил и все смотрел в зал. Он хотел увидеть Юлю. Возбужденный Андрей хлопал и размахивал от восторга руками, но место рядом с ним было словно пустым. Юля не поднялась на ноги. Зрители все хлопали, все не отпускали артистов. Распорядители открыли двери зала, приглашая покинуть его, но – не тут-то было. Потом коллеги окружили Курочкина, обнимали, поздравляли, что-то желали. Для каждого нужно было найти хотя бы мгновение. Иначе они решат, что он загордился. Да и есть с чего загордиться, если уж честно. Поэтому Евгений ушел вместе со всеми со сцены, отвечал, улыбался…

Юля сидела, закрыв лицо руками, и плакала. Андрей присел рядом с ней:

– Мам, ну ты чего? Ну, это же театр, они все живые. Вон кланяются.

– Я знаю, что живые, но так нельзя, – захлебываясь слезами, еле выговорила Юля. Ее трясло от рыданий, она не в состоянии была справиться с собой.

– Тогда что случилось?

– Ничего. Ничего не случилось…

Распорядители поглядывали на них, но ничего не говорили. Многие успели запомнить, как выглядит новая жена Курочкина. И все-таки Андрею было не по себе и он тянул маму к выходу. В конце концов ему удалось вывести ее в холл, разгороженный платяными ширмами. В каждой небольшой кабинке на импровизированной стене висели детские иллюстрации к спектаклям театра. Пряча от людей, которыми все еще был полон холл, заплаканное безобразное лицо, Юля нырнула за одну из этих ширм и притаилась там на маленьком диванчике, продолжая давиться слезами. Андрейка остался в холле. Отсюда было видно первые ряды и сцену, там кто-то ходил, радостно разговаривая, но того, кто был ему нужен, среди них не было. Дверь с секретным замком, ведущая из холла за сцену, стояла распахнутой, но юноша не посмел проникнуть туда. Время шло.

Вдруг Евгений выскочил на сцену откуда-то из глубины кулис, ловко спрыгнул в зал и, порывисто оглядываясь, вышел в холл. Андрейка никогда еще ему так не радовался. Евгений успел и ему ответить благодарной улыбкой, прежде чем спросил:

– Где мама?

– Вон там.

Евгений вошел за ширму и присел на корточки перед рыдающей женщиной.

– Радость моя, – тихо произнес он, пытаясь убрать ее руки и заглянуть в лицо, – я думал, ты поздравишь меня с премьерой.

– Нет, – она замотала головой. – Так нельзя! Так неправильно.

– Что неправильно?

– Все! Я думала, ты будешь играть Гамлета…

– Я сыграл Гамлета!

Она опустила руки от заплаканного лица и с какой-то острой жалостью взглянула ему в глаза.

– Нет. Это не «Гамлет». Это буффонада какая-то! Эти короткие штанишки на тебе и весь этот балаган... Пижама, игрушка, боксерские перчатки… Гамлет был рыцарем, вельможей!

О, что за гордый ум сражен! Вельможи,

Бойца, ученого - взор, меч, язык;

Цвет и надежда радостной державы,

Чекан изящества, зерцало вкуса,

Пример примерных…

– Офелия необъективна, – мягко возразил Евгений. – И этого монолога нет в нашем спектакле.

– Потому что в вашем спектакле нет настоящего Гамлета, которого она описывает!

Курочкин сел на пол и положил локти на колени.

– Хорошо, даже если ты права. Я действительно играл не твоего Гамлета, и не моего. Я играл его Гамлета, – он показал в щель между полотнищами ширмы на режиссера спектакля, который в этот момент спустился со сцены, – и ни в коей мере не разочарован результатом. Шекспир гениален. ТАК тоже могло быть.

Юля упрямо тряхнула головой:

– А почему Горацио в стане врагов? Почему? Он был другом Гамлета. Он отравиться хотел, чтобы умереть вместе с ним. За что его-то?

– Потому что у Гамлета не может быть друзей. Все, кто рядом с ним, должны доносить на него. Ее величество позаботилась об этом. Но это, ей богу, не повод для слез, Юля. Парни на 400 лет пережили своего создателя, нас они тоже переживут, не моргнув глазом.

– Так я вовсе не о Гамлете и Горацио переживаю, а об одном талантливом актере, которому выпал такой редкий профессиональный шанс…

– И он его использовал, этот шанс! Жорж Жоржич – режиссер, Нина Нимакевич – партнерша, Шекспир, шут его возьми. Полный зал зрителей. Да я просто на пике славы и блаженства.

Юля снова вздохнула. Его слова ее все равно не убеждали, она просто признавала бессмысленность дальнейшего спора.

– Да и вообще, – неожиданно легкомысленным тоном добавил Курочкин, – может, это не последний Гамлет в моей жизни. Вот приглашу Болошнева в спонсоры и поставлю такого Гамлета, какого захочу. Как режиссер.

Юля недоверчиво взглянула на него и улыбнулась.

– Вот уж ни за что не поверю. Чтобы ты пошел на поклон к Болошневу денег просить!..

– Ради твоей улыбки я способен на что угодно. Ну что, мир? Поедешь с Андреем домой или останешься с нами?

– Нет, с вами я точно не останусь, но… Поздравляю тебя с премьерой, Евгений Курочкин, исполнитель роли Гамлета.

– Спасибо. Мне очень приятно.

***

На этот раз труппа не поехала отмечать премьерное открытие сезона в ресторан. Решили, как в старые времена, накрыть столы в фойе театра, что-то заказать, что-то приготовить самим, а сэкономленную разницу перечислить в фонд помощи «За наших». Атмосфера была почти домашняя, все кушали, общались, через час женская часть труппы во главе с Дашей обещала начать развлекательную программу, подготовленную своими силами.

– Знаю я их программу, – громко шепнул Евгению Владимир Федорович Романов, снова приглашенный на праздник. – Свяжут по рукам и ногам и заставят прыгать через скакалочку. Причем, парами.

Артем, тоже пристроившийся рядом, фыркнул от смеха.

– Как в студенческом лагере?

– Ага. Или как на свадьбе. Кому что ближе.

К их тесному кружку подошла Татьяна, а за ней, чуть приотстав, как бы случайно появилась Олеся.

– Поздравляю вас, Евгений Васильевич, – воскликнула Татьяна и сделала явное движение, желая обнять Курочкина. Он не стал противиться, обнял ее и расцеловал в обе щеки, – с ролью, о которой мечтают все настоящие актеры. И даже актрисы!

– Спасибо, дорогая.

– И тебя, Артем, тоже поздравляю. Первая взрослая премьера, и сразу такой спектакль, и такая роль в нем! Далеко пойдете, молодой человек.

Артем неожиданно покраснел почти до слез, поблагодарил и тоже потянулся обнять Татьяну. Она никаких вольностей не позволила, но все же прижалась щекой к щеке парня.

– А где Юля? – снова повернулась она к Евгению. – Я видела ее в зале. Разве она не осталась на праздник?

Евгений покачал головой, невольно погрустнев.

– Не в этот раз. Да и ты, смотрю, тоже одна, без своего Егора.

Татьяна нетерпеливо махнула рукой.

– Да он работает просто сегодня. А почему Юля не осталась? Плохо себя почувствовала?

– Танюшик, ну что ты пристала к человеку? – пришел Романов на помощь Евгению. – Могут у супругов быть свои секреты?

– Могут, – Татьяна также нетерпеливо мотнула головой, – но не от меня.

Евгений вздохнул.

– Ей не понравился спектакль.

– Не… не понравился?... – Татьяна растерялась и беспомощно взглянула на Владимира Федоровича. – Как так? Почему?...

Олеся к тому времени оказалась возле их плотного кружка и подняла томный взгляд на Курочкина.

– Похоже, что жена вас не понимает.

Татьяна прикрыла глаза и сжала кулаки. Однако, ей понадобилось несколько секунд, чтобы переключиться, и Евгений успел ответить.

– Она не понимает не меня, а Георгия Георгиевича. Ей не нравится его прочтение, а если еще точнее, очень хочется увидеть меня в черном колете и при шпаге. Вот и вся проблема.

– Ну… – по-прежнему томно, но гораздо естественнее, протянула белорусская красавица, – в этом я, пожалуй, ее поддерживаю.

Татьяна явно пыталась придумать, как вежливо спровадить ее подальше, но в этот момент Олесю окликнули с другого конца фойе. Это был Суржик, а рядом с ним стояла незнакомка, интересная молодая женщина, примерно его ровесница, в узком платье-футляре цвета морской волны и прямоугольных очках.

– Прошу прощения, – Олеся улыбнулась, – Виктор очень хотел познакомить меня со своей подругой.

И, плавно покачивая бедрами, поплыла через зал.

– Воображала! – фыркнула Татьяна. – Терпеть ее не могу.

– Спокойнее, Танюша, спокойнее. Так нельзя себя вести, она все-таки гостья, – пожурил Романов, а Евгений тихо спросил:

– А что это за подруга у Суржева? Кто-нибудь знает?

Татьяна пожала плечами.

– Кто она – не знает никто. Но наши дамы говорят, там все серьезно.

– Да неужели? Ну дай Бог, – Евгений перекрестился. – То-то он меня доставать перестал. Другое развлечение появилось.

Тем временем Артем собрался с духом и спросил Татьяну, аккуратно коснувшись ее руки:

– Ты будешь сегодня танцевать? Я бы хотел пригласить тебя.

Татьяна бросила короткий взгляд на Евгения и замешкалась с ответом.

– Ишь, какой шустрый выискался, – неожиданно строго заявил господин Романов. – Занимайте очередь, молодой человек. Я лично договаривался со звукооператором насчет вальса и этот танец – мой. Не правда ли, Татьяна?

Она улыбнулась ему так, как обычно улыбаются только любящим отцам, и ответила:

– Правда, Владимир Федорович.

Глава 22. Фотография

Октябрь подкрался незаметно. Вот вроде бы только вчера еще был август, все собирали портфели к школе, потом играли премьеру «Гамлета», а глядь – уже четыре спектакля позади, листья расцвечены в разные цвета и холод забирается под куртку.

В октябре состоялись следующие четыре спектакля, в начале и конце месяца, чтобы гостям из Белоруссии было удобно приезжать. В первые выходные Нина Ниловна и Георгий Георгиевич приехали без Олеси, и это тоже было маленьким подарком для Евгения. Он не часто встречался на сцене с Екатериной в качестве партнерши, и теперь имел возможность вспомнить, что работать с ней легко и интересно.

Юля уговорила Татьяну и та тайком проводила ее на каждый показ «Гамлета». Юля пыталась примириться с тем, что происходило на сцене, принять это, а Татьяна всей душой хотела ей помочь. Она искренне не понимала, как может кому-то не понравиться спектакль их театра, да еще с Курочкиным в главной роли. Ну и режиссер, конечно, почти с мировым именем. И вообще…

Юля делилась своими впечатлениями с Татьяной, изливала их на бумаге, читала чужие рецензии. Еще Евгений каждый вечер перед сном теперь надевал свою новую пижаму с курочками и, обнимая его, Юле пришлось признать, что этот Гамлет – ее Гамлет. Да и Танюша, несмотря на запрет, рассказала Евгению о ее походах на спектакль, чем очень его обрадовала и успокоила.

Жизнь бежала дальше, не застревая больше на Шекспире.

***

Однажды в понедельник после обеда, когда Юлия уже собиралась уходить с работы, раздался телефонный звонок.

– Юля? – она по голосу поняла, что Курочкин взволнован. – Ты уже освободилась?

– Да. А ты? Дома?

– Нет. У меня ребенок пропал.

– Как? – опешила Юля и от неожиданности ляпнула: – Твой ребенок?

– Конечно! – также, не задумываясь, ответил он. – Из театральной студии. Утром не был на репетиции, потом в школу не пришел, дома его нет. Я пытаюсь выяснить, где он может быть, пытаюсь выйти на родителей.

Юля почему-то сразу вспомнила про Татьяну и двух ее друзей-«беспризорников».

– А в театре он быть не может?

– В театре? – переспросил Евгений. – Я как-то не подумал… Он новенький, из младшего состава. Его просто так в театр никто не пустит, тем более, что сегодня там никого нет, кроме охраны. Но проверить все равно не помешает. Сможешь туда зайти? Я сейчас позвоню Татьяне, попрошу ее тоже заглянуть. Она ведь живет в доме напротив театра.

– Хорошо, – согласилась Юля, слегка растерявшаяся от его энергичного напора.

– Спасибо. Позвони, если что узнаете. Мне еще с полицией разбираться.

Он повесил трубку, Юля поспешно свернула недочитанные полосы в трубочку, положила их в сумку, надела плащ и, подхватив ключи, вышла из офиса. Татьяну она увидела, когда переходила улицу возле театра. Та спешила ей навстречу, на ходу застегивая пуговицы трикотажного пальто (день был уже по-осеннему прохладным).

– Юлия Андреевна, здравствуйте! – весело воскликнула она. – Евгений Васильевич и вас привлек к поискам? Когда он занят чьей-нибудь (не своей!) проблемой, его не удержать.

– Он считает, что проблема серьезная. А ты – нет?

– Я из такой проблемы родом. Выросла в ней. Если бы меня так искали каждый раз, когда я прогуливала школу или сбегала гулять в Сотчу, не миновать бы мне специнтерната, уж наверняка. Впрочем, это не мое дело. Если Евгений Васильевич говорит искать, будем искать?

– Будем, – согласилась Юля.

Они подошли к служебному входу в театр и позвонили в звонок, потому что дверь была заперта.

– Что вам всем сегодня не иметься? – недовольно пробурчал вместо приветствия немолодой высокий мужчина с военной выправкой в форменной одежде.

– Кому это? – сразу пошла в атаку Юля. – Кто еще в здании?

– Да этот… – охранник замялся, пытаясь вспомнить имя. – Паренек… Который вместе с осветителями.

– Мишка Самсиков? – подсказала Татьяна. Дамы переглянулись. – И давно он тут?

– Да почитай весь день болтается. То придет, то уйдет. Я шугануть его уже собрался, так он на самого директора ссылается, говорит, дела у него.

– А сейчас он где? Здесь или ушел?

– Здесь, наверху.

– Спасибо. Мы пойдем, побеседуем с ним.

Они поднялись по служебной лестнице. Юля совсем не ориентировалась в лабиринте узких закулисных коридоров и переходов, но Татьяна уверенно вела ее, время от времени придерживая или направляя за руку. Наконец они оказались возле нужной двери, Татьяна распахнула ее, заглянула внутрь, позвала.. Не получив ответа, она прошла дальше, завернула за угол, и этот коридор Юля неожиданно узнала: сюда выходили двери гримерок, в том числе и гримерки Курочкина. Татьяна снова завернула за угол, снова открыла дверь, снова окликнула.

– Да куда он мог подеваться?

– Вы не меня ищите, Татьяна Львовна?

Рослый плечистый парень возник у них за спиной, словно соткался из воздуха, и Юля подумала, что, кроме как из коридора с гримерками, ему появиться было неоткуда.

– Тебя, приятель, – внимательно глядя на него, ответила Татьяна. – Где Орлов?

– Ежик? – переспросил Мишка и протянул с чисто театральной интонацией: – Ну-у, дома, наверное.

– Нет его дома. И в школу он сегодня не ходил. Ты знаешь, где он?

– Нет. Откуда? – все с той же интонацией, но слишком быстро продолжал парень.

Юля подумала, что он слишком уже честно и преданно смотрит в глаза Татьяне, и в словах его нет ни капли беспокойства о младшем товарище. Может, конечно, ему просто напревать на этого Ежика, а может…

– Евгений Васильевич всех на ноги поднял, ищет его. Волнуется.

Эта фраза Татьяны явно поколебала безмятежное спокойствие Самсикова.

– Да вы передайте, пусть Евгений Васильевич не волнуется, ей богу. Что с Ежиком будет-то? Наверное, опять с предками поругался. Отсидится где-нибудь, да придет.

– Разве такое уже бывало? – вступила в разговор Юлия.

Мишка чуть повернул к ней голову и бросил оценивающий взгляд, словно размышляя, стоит ли отвечать этой женщине.

– Это… – собралась было представить Татьяна, но Мишка прервал ее:

– Да я знаю. Жена.

– Да, – твердо подтвердила Юля. – Юлия Андреевна.

– Очень приятно, – буркнул парень почти себе под нос. – Самсиков.

– Ну так что насчет Ежика? Он уже убегал из дома?

– Не-ет, не убегал. Так, по друзьям прятался, ночевал даже пару раз... Так что, найдется. Пусть Евгений Васильевич не переживает.

– А сам-то что делаешь? – сменила тему Татьяна.

– Что делаю? Ролики монтирую. Константин Аркадьевич поручил.

– Ну ладно, отправляйся.

Мишка кивнул, протиснулся между дамами и нырнул в ту самую коморку, где его безуспешно пыталась найти Татьяна несколько минут назад.

– Странно. А вышел он не отсюда, – заметила Татьяна.

– Врет он, – откликнулась Юля. – Знает он, где Ежик. Кстати, а почему Ежик?

– О, у них там, в студии, по такому поводу всегда целая история. Вы Евгения Васильевича спросите, он вам расскажет. Так вы считаете, что мальчишка здесь?

– Думаю, да.

Татьяна сосредоточенно потерла переносицу.

– Его здесь искать, как иголку в стоге сена, а этот бандит Самсиков нам не признается, пока не прижмешь, как следует. Я его знаю.

– Тогда пойдемте назад, к охране. У вас ведь камеры должны стоять. Они сейчас везде.

Охранник к перспективе просматривать записи на камерах отнесся без энтузиазма. По телевизору в это время шел футбольный матч, и происходящее на поле интересовало его гораздо больше. Тем не менее, уступив неумолимой настойчивости двух дам, он показал им записи со служебного входа, через который Самсиков входил один. Никакого чужого пацана охранник не видел, и камеры не зафиксировали. Через центральные двери в этот день никто в театр не входил вовсе.

– А через какое-нибудь окно в подвале или туалете он не мог просочиться? – принялась фантазировать Юлия, вспоминая недавний фильм.

– Нет здесь таких окон, – мрачно отмахнулся охранник.

Юля задумалась.

– А дверь, которая в фойе? Небольшая. Она на такую красивую террасу выходит во дворе театра? – вспомнила она.

Охранник пожал плечами.

– Ну, есть такая. Но камеры там нет.

– У Мишки от той двери ключей нет, – заметила Татьяна. – И никто их ему не даст.

– А зачем ему ключи? – неожиданно усмехнулся охранник. – Он такую дверь шпилькой для волос откроет. Умелец.

– Что?! – хором отреагировали дамы.

– Он же у вас, этот артист-осветитель, с криминальными корнями и неблагонадежным прошлым. Я сам видел, как он кому-то из актеров дверь в гримерку открывал, когда ее захлопнули, а ключ внутри забыли.

– Та-ак! – решительно заявила Татьяна. – Тогда я знаю, где Ежик. Какую гримерку?

Охранник снова усмехнулся.

– Пойдемте, покажу.

ххх

Скинув свои туфли на шпильках, Татьяна босиком прокралась к указанной охранником гримерке и прислушалась. Из-за тонкой двери доносились голоса, похоже, там шел нешуточный спор. Послушав минуту-другую, девушка махнула Юле, чтобы она тоже подошла, и громко постучала по двери.

– Самсиков, открывай. Открывай немедленно, если не хочешь еще больших неприятностей.

Голоса за дверью оборвались, и наступила тягостная тишина. Татьяна ударила по двери еще раз.

– Ты меня знаешь, я шутить не буду. Открывай дверь.

Еще минута тишины, – и щелкнул дверной замок. Мишка Самсиков распахнул дверь и робко отступил, пропуская девушку внутрь комнаты, где на табурете у окна сидел еще один мальчишка, года на два-три моложе Самсикова.

– А ты, значит, Юра Орлов, – констатировала факт Татьяна и обернулась к Юле, которая тоже вошла в гримерку и встала у порога. – Звоните Евгению Васильевичу. Скажите, нашлась его пропажа.

– Татьяна Львовна, может не надо… – глухо начал Мишка. Будучи на голову выше Татьяны, он словно уменьшился от ее слов.

– Что «не надо»?! – взорвалась Татьяна. – Не надо предупреждать вашего режиссера, который сегодня целый день телефоны обрывает и район прочесывает в поисках вот этого вот…– она ткнула в парня пальцем, но так и не назвала, что было вдвойне выразительно. – Или полиции не надо отбой давать, пусть дальше ищут на дорогах и ориентировки по соседним городам рассылают?

– Полиции?! – придушенно пискнул Юра.

– А ты как думал?

– Чего уж, – подвел итог мрачный Самсиков, – огребем теперь по полной.

– И знаешь, за что? – Татьяна смотрела на него строго и требовательно.

– Знаю. За то, что не сказали Евгению Васильевичу правду. Не обратились к нему за помощью.

– Умница. Так почему же тогда вы этого не сделали?

– Да я сразу хотел… – Мишка осекся, взглянул на младшего товарища и вздохнул. – Ну, не сделали. Что теперь говорить?

Юля вернулась из коридора, куда выходила, чтобы позвонить.

– Сказал, что скоро будет. С родителями Юриными разговаривает.

Юра тихо заскулил и отвернулся к окну. В большом зеркале по отражению его щеки потекли слезы. Мишка неуклюже подошел к нему, похлопал по плечу.

– Да ты не дрейфь, Еж. Евгений Васильевич мировой мужик, я тебе это сразу сказал. Вот увидишь, все хорошо будет.

– Не будет, – всхлипнул тот. – У меня хорошо вообще ничего не бывает.

Мишка вздохнул и поднял глаза на Татьяну, как бы говоря: «Ну и что я мог с ним сделать?» Та тоже погрустнела, явно смягчаясь.

– Так, беглецы, надо освободить чужую недвижимость. К тому же, это женская гримерка. Пойдемте в гостевую, там и подождем.

В комнате отдыха они с Юлей быстро заварили чай, нашли в холодильнике хлеб и сыр, сделали бутерброды. Мальчишки накинулись на них с жадностью.

Минут через сорок в комнату быстрым решительным шагом вошел Курочкин. Окинув внимательным, суровым взглядом всех четверых, он твердо сказал.

– Дамы, огромное вам спасибо. Дальше я сам.

Обе женщины встали и молча пошли к двери.

– Бить будете? – снова всхлипнул успокоившийся было Еж. – Ладно. Только Мишку не надо. Он не виноват. Это я его упросил никому ничего не говорить и меня спрятать.

– Спрятать я сам предложил, – по-прежнему мрачно поправил Мишка. – Он в бега хотел податься. Я не пустил.

Евгений внимательно смотрел на них обоих, потом медленно провел рукой по усталому лицу и улыбнулся. Так, как мог улыбаться только он.

– Дети малые…

ххх

Юля вернулась домой, оставив Курочкина в театре с мальчишками. Когда Евгений, уставший и какой-то опустошенный, медленно вошел в дверь, она бросилась к нему и обняла.

– Ну как Ежик, успокоился?

– Да. Надеюсь, его родители сделают правильные выводы из этой ситуации. Не хотелось бы снова его разыскивать.

– Как я рада, что все обошлось, что хорошо закончилось!

– Да, я тоже. Прямо гора с плеч.

Он присел на пуфик, расшнуровывая кроссовки.

– Женя, а можно я задам тебе один важный вопрос?

– Какой? Почему Орлова Юру все зовут Ежом? Потому что однажды он битый час доказывал ребятам, что «еж» по-английски не «хеджхог», а «игл». Ну, потому что иглы. Так по собственной инициативе и превратился из орла в ежа.

Юля улыбнулась.

– Забавная история. Но я хочу спросить кое о чем более серьезном. Почему ты сразу так переполошился? Ты явно боялся чего-то конкретного, а не просто волновался, почему парень школу решил прогулять.

Курочкин аккуратно убрал снятые кроссовки в тумбочку и медленно выпрямился, не спеша поворачиваться к Юле лицом.

– Да, – с какой-то тихой обреченностью признался он. – Я боялся конкретного. Но… Это длинная история.

– Ничего. Поужинаем, и расскажи, пожалуйста.

Евгений только вздохнул в ответ.

Но после еды, когда он немного отошел от стрессов прошедшего дня и успокоился, Евгений достал с полки еще один фотоальбом, значительно толще и основательнее первого, который видела Юлия, посвященного Алисе.

– Здесь ваш покорный слуга, – улыбнулся он, почему-то снова начиная нервничать. – С самого появления на свет.

Юля с готовностью уселась на диван, удобно устроила альбом на коленях, открыла первую страницу и принялась разглядывать глазастого младенца на руках пышногрудой красивой женщины. На следующих страницах были снимки из детского сада, новогодние утренники и сказки (костюм медвежонка худенькому Женьке был не очень к лицу, зато в костюме лисенка он был великолепен!), первоклассник с букетом и огромным портфелем за спиной, победитель соревнований по плаванию (мокрый, в одних плавках и с дипломом в руках)… Курочкин склонился над альбомом и ловко перелистнул три страницы.

– Ты их все потом сможешь подробно рассмотреть, – чуть глуховато пояснил он. – Фотка, про которую я хочу тебе рассказать, вот эта. Из-за нее все и произошло.

Юля опустила глаза на указанный снимок и просто перестала дышать. От фотографии, которая одна красовалась на целой странице альбома, невозможно было отвести глаз.

– Нравится? – уточнил Евгений, с каким-то странным выражением глядя ей в лицо.

– Да, очень. Ты здесь такой… красивый.

Евгений совершенно неожиданно скривился от этих слов, словно она сказала что-то очень неприятное, отвернулся и отошел к балконной двери.

– Красивый…

Юля снова опустила глаза на снимок. На нем на фоне яркого солнечного дня подросток Курочкин сидел на траве в живописной позе, опираясь спиной о толстый ствол березы, вытянув одну длинную ногу и опустив руку на чуть согнутое колено другой. Свободную руку он заложил за голову, а голову чуть запрокинул. Сразу было понятно, что снимок постановочный. Такие позы люди в повседневной жизни принимают редко. Но впечатление это только усиливало. Лицо его, обрамленное белокурыми волосами, которые вились гораздо сильнее, чем теперь, было обращено к зрителям, а в серо-зеленых глазах угадывалась печаль, более того, почти томная тоска, о которой в силу возраста сам Женька еще не должен был иметь ни малейшего представления. И вообще весь этот образ дышал какой-то невероятной… прелестью. Именно прелестью, подумала вдруг Юля, неправильной, соблазнительной, опасной прелестью. Но, несмотря на эту смутно ощущаемую неправильность, непреложным фактом являлось то, что ни стоящий перед ней тридцатилетний мужчина, ни студент театрального вуза, ни даже юноша-выпускник, чьи фотки она уже успела добыть и тщательно рассмотреть, не могли состязаться в красоте с мальчиком с этого снимка.

– Мне здесь тринадцать, – зачем-то уточнил Евгений.

ххх

Маленький провинциальный Гавриловск когда-то вырос из села в город благодаря железнодорожной станции. В наше время это был районный центр со всем необходимым для нормальной жизни и счастливого детства: окрестными холмами, чистой речушкой, самой ж/д станцией и, конечно, тремя средними школами, школой искусств, Дворцом культуры, спортивным комплексом и храмом. В Гавриловске даже была собственная газета, очень похожая на те, что читала и редактировала перед отправкой в типографию Юлия: восемь полос А3 формата с рассказами о буднях и праздниках гавриловцев.

И вот внезапно размеренную жизнь этого городка всколыхнуло из ряда вон выходящее событие – бесследно пропал Коля Граков, тринадцатилетний мальчишка-подросток. Он вышел из музыкальной школы после занятий, а дома так и не появился. Его родители начали бить тревогу практически мгновенно, но никто ничем не мог им помочь. Тем не менее, благодаря отчаянной настойчивости родителей, которые, кстати сказать, были непоследними в городе людьми, к поискам мальчика подключился весь Гавриловск. В какой-то момент в них участвовали даже добровольцы из областного центра. Но все было впустую. Тогда опять же из области в Гавриловск прислали опытного следователя (Курочкин потер лоб и с досадой признался: «Не могу вспомнить его имя. Как отшибло! Будет просто «Следователь»), - то ли в помощь, то ли с проверкой. Буквально в течение двух дней этот Следователь выяснил ужасающий факт: Коля Граков был далеко не первым бесследно пропавшим подростком. За последние два года в Гавриловске и его окрестностях пропали еще три мальчика одного возраста, а если считать также пропавшего жителя областного центра, который регулярно приезжал в Гавриловск к бабушке, то даже четыре. Просто те ребята были либо из неблагополучных семей, либо их родители не смогли в свое время поднять такой шум, какой подняли Граковы.

За ходом расследования внимательно следил и освещал его на своих страницах «Гавриловский вестник», главный редактор которого приходилась начальнику Гавриловской милиции родной сестрой. Однако, когда выяснилось, что в редакции, в творческом портфолио редакционного фотографа есть снимки всех пропавших ребят, включая гостя из Ярославля, Виктора Осиповича взяли в разработку. Но тут, как в книгах знаменитой Агаты Кристи, в дело вмешалась простая наблюдательная обывательница. Впрочем, не такая уж и простая. Это была режиссер театрального кружка в гавриловской школе №1 Тамара Ионовна Устюгова.

ххх

Решительная дама в длинном осеннем пальто цвета бордо и такой же шляпке распахнула потрепанную дверь кабинета в местном отделении милиции.

– Товарищ следователь, – заявила она с порога, указывая на седевшего у стола пожилого фотохудожника, – оставьте человека в покое. Мне срочно надо с вами поговорить: вы не там ищите!

Следователь какое-то время смотрел на нее, словно решая, как именно лучше выставить ее за дверь, после чего извинился перед Виктором Осиповичем и попросил его подождать в коридоре.

– Итак? – жестом предложив даме располагаться, начал Следователь, когда они остались в кабинете одни. – Кто вы и что вам известно?

– Итак, вам нужен не фотограф, а поклонник его таланта, – в своей манере ответила Тамара Ионовна.

– Кто именно?

– Откуда я знаю? Это вы милиция, а не я. Но похититель, если он действительно есть и если это один человек, вдохновляется фотографиями Виктора Осиповича, но не теми, что в газете: урок физкультуры, урок литературы, праздник Новый год… А художественными фото, которые он делает у себя в домашнем ателье или просто на природе. Совершенно бесплатно, кстати, поэтому практически некто не отказывается. Ведь всем хочется получить на память красивые снимки, а потом еще и увидеть себя на выставке во Дворце творчества.

– На выставке? – Следователь чуть прищурился, все с большим интересом слушая новую знакомую.

– Да. В фойе Дворца открыта постоянная выставка работ Виктора Осиповича, которую он обновляет примерно раз в месяц. Иногда чаще или реже. Редактор «Вестника» говорит, что портреты всех пропавших ребят в разное время побывали на этой выставке, а фотография Коли Гракова появилась там за три дня до его исчезновения. И до сих пор висит.

Следователь быстро поднялся изо стола, подхватил с вешалки куртку.

– Пойдемте. Я хочу посмотреть эту выставку.

– Но я еще не сказала вам самого главного! – запротестовала Тамара Ионовна, но Следователь был уже на пороге кабинета.

– Там и расскажете.

Проходя мимо вскочившего фотографа, он остановился.

– На сегодня вы свободны, Виктор Осипович. Но я прошу вас завтра в 9 утра снова быть здесь. И захватите, пожалуйста, все фотографии пропавших, которые у вас есть. Особенно художественные, которые были на выставке.

ххх

Визит на выставку перевернул что-то внутри Следователя. Он полностью убедился, что странная дама в шляпке абсолютно права. Он даже не смог дождаться завтрашнего утра, сам заявился к фотографу домой и теперь раскладывал на столе снимки пропавших. Они были одного возраста: 13 лет, плюс-минус два-три месяца; очень разные внешне, и при этом неуловимо похожие – длинноногие, стройные, физически развитые и невероятно, необъяснимо красивые. Каждый по-своему, и все – одинаково. Как едва распустившийся бутон, как тонконогий едва повзрослевший жеребенок… А еще они все смотрели в объектив с какой-то пронзительной грустью, словно сожалели об уходящем детстве или о неумолимо приближающейся взрослости.

Они были очень привлекательны... Сексуально привлекательны?

Следователь на какое-то время прикрыл глаза, стараясь собраться с мыслями, и перевернул изображением вниз четыре фотографии из пяти, лежащих на столе. С пятым парнем все было хорошо. Пока. Его портрет поместили на выставку только сегодня в соответствии с графиком обновления экспозиции, и Тамара Ионовна считала, что именно он, Женя Курочкин, может стать следующей жертвой.

И Следователь был с ней полностью согласен.

ххх

Курочкин вздохнул и как-то беззащитно улыбнулся.

– Они решили сделать из меня приманку. Милиция. Мама и Тамара были против, но план поддержал мой отец. Он был человеком долга. Если сейчас не использовать этот реальный шанс поймать преступника, сказал он маме, то скольких еще детей он сможет украсть. У милиции о нем нет никаких данных. Мне запретили выходить из дома в одиночку, купили телефон и обязали всегда быть на связи, отчитываться, где я, с кем и зачем. Так прошел месяц. Ничего не случилось. Прошел второй. Бдительность моих стражей ослабела, да и мне надоело везде ходить под конвоем. Одним словом, меня все-таки похитили.

– А! – Юля вскрикнула как от боли и резко прижала руки ко рту.

Курочкин взглянул в ее полные ужаса глаза и мгновенно оказался рядом с ней, обнял, прижал к себе.

– Ну и мудак же я, Господи. Что я с тобой делаю! Не переживай так, все обошлось. Мне все тогда говорили, что я в рубашке родился.

– Пожалуйста, продолжай, – тихо взмолилась она. – Как это произошло? Тебя спасли?

– Конечно, спасли. Не переживай так. Да я, как всегда бывает в подобных случаях, сам был во всем виноват. Мы с Филькой крупно повздорили в тот день из-за какой-то ерунды, и я специально пошел в бассейн на час позже, чтобы без него плавать, а потом домой идти. Да что там идти было – сто пятьдесят метров, я жил за школой, а школа была напротив бассейна. Но Филипп тоже был человеком долга, как и мой отец, так что он домой не пошел и целый час торчал на крыльце бассейна. Поэтому он запомнил машину, которая подъехала и тоже долго стояла, а потом из нее вышел мужчина и вошел внутрь. Каким образом Филя не видел, как мы оба вышли и сели в машину, так никто и не понял. Следователь говорил потом, что бандит этот обладал гипнотическими способностями, небольшими, но ему хватало. Зато нас увидела Тамара Ионовна из школьного окна. Причем, тоже не забеспокоилась, так все было мирно и добровольно с моей стороны. Она собственно и позвонила мне чисто по привычке, которая выработалась за эти последние два месяца. И только когда я не ответил, забила тревогу. Больше скажу, когда машину, в которой он меня вез, остановил патруль, он так виртуозно выкручивался, что, не будь у сотрудников милиции конкретных подозрений, дело так и не дошло бы до проверки. Слава богу, они были настойчивы. И если наличие одурманенного меня, якобы уставшего на тренировке и спящего на заднем сидении, еще можно было как-то объяснить, то упакованный в мешок труп Коли Гракова в сарае никаким объяснениям уже не поддавался. Потом у него на участке и в лесу за ним милиция нашла трупы других пропавших мальчиков. Не только тех, о которых уже знали. У меня все их имена в специальный поминальник записаны, я молюсь о спасении их душ, службы заказываю. Мне тогда еще представилось, что они все объединились там, за гробом, чтобы этот урод получил-таки по заслугам, и таким образом спасли меня.

– А зачем он вообще похищал мальчиков? Что он делал с ними? – дрогнувшим голосом спросила Юля.

Курочкин глубоко-глубоко вздохнул и покачал головой.

– Все. Больше никаких подробностей, – твердо ответил он. – С тебя довольно. Ты и так вся дрожишь.

– Ты тоже, – она чуть высвободилась из объятий, взяла его бледное лицо в ладони, нежно поцеловала в лоб.

– Да, – глухо согласился он. – И я тоже.

– Его посадили? – снова попыталась продолжить разговор Юля, спустя несколько минут тишины.

– Посадили. До сих пор сидит, насколько я знаю. Процесс был громким, даже в столичных СМИ про наше дело писали. А суд проходил в областном центре, потому что у нас родители убитых мальчиков хотели линчевать преступника и штурмом взяли отделение милиции, где его содержали. Стражи порядка едва успели его вывезти из города… Мне Тамара об этом рассказывала.

– А кем он был вообще, этот… нелюдь?

– Вполне уважаемым человеком. Мастер-краснодеревщик, мебельщик. В Гавриловске к тому моменту жил уже лет десять. Имел много клиентов, встречался с ними всегда в центре города, готовые заказы сам по домам развозил. Как личность творческая, на всяких культурных мероприятиях вроде выставок и фестивалей был желанным гостем, – Курочкин помолчал и добавил вновь странно изменившимся голосом. – А на суде он заявил, что рядом с ним на скамье должен сидеть фотограф, Виктор Осипович. Это он, мол, своими фотками вызвал дьявола и отдал ему пацанов.

Юля еще раз взглянула на снимок в альбоме.

– Знаешь, в чем-то он прав.

Глава 23. Театральный поход

История с исчезновением Ежика произошла почти накануне коллективного похода Курочкинской театральной студии на премьеру «Гамлета». Евгений сознательно не разрешил ребятам идти раньше.

– Конечно, без репетиций невозможно, – заявил он еще в первые месяцы работы в школе. – Но полноценно спектакль формируется во время показов перед зрителями. Он, как ребенок, растет, взрослеет и развивается. За этим процессом, кстати, очень интересно наблюдать. Поэтому те зрители, которые ходят на один и тот же спектакль несколько раз, поступают мудро. А те, кто спешит попасть на первый премьерный показ… Мы очень-очень благодарны этим людям, и мы стараемся их не разочаровать, но очень ждем еще раз, попозже!

И вот, в конце октября, вечером в воскресенье, юные артисты вместе с родителями пришли в Театр кукол. Михаил Самсиков, одетый в свои лучшие джинсы и белую рубашку, встречал их в фойе вместе с Татьяной. Спектакль заканчивался поздно, и никаких мероприятий с обменом впечатлениями после него быть не могло. Именно поэтому на следующий день был запланирован поход всем коллективом (уже без родителей) на природу, в Сотчу. В театре в понедельник был выходной, а отпросить с уроков детей было намного проще, чем вклиниться в плотный график работы Курочкина.

Все боялись, что будет дождь, но природа оказалась благосклонна к питомцам Евгения и к нему самому: день выдался сухой и солнечный. Впрочем, без проблем не обошлось. Марийка внезапно заболела, прямо в ночь с воскресения на понедельник, и лежала с высокой температурой, бредила. Юля вызвала врача, не отходила от ее кровати и, конечно, идти вместе с Евгением в лес, как собиралась, не могла. Вместе с ними должна была пойти еще Татьяна. Она с раннего утра что-то доделывала на работе, и Евгений зашел за ней в театр по дороге в школу. В теплом спортивном костюме изумрудного цвета, терракотовой стеганой жилетке и такого же цвета вязаной сохо на голове, Татьяна выглядела невероятно живописно. Только явно была чем-то недовольна. Евгений пожаловался ей на свою проблему:

– Я не могу отменить этот поход, раз уж обещал ребятам, – вздохнул он. – Но нам будет не хватать еще одного взрослого.

Из глубины фойе при этих словах неожиданно возник Артем Чилаури.

– А возьмите меня с собой. Все равно у меня сегодня весь день свободный.

Татьяна нахмурилась еще больше, но Евгения это предложение обрадовало, поэтому спорить она не стала. Так они и отправились с детьми втроем.

***

Сотча располагалась в 30 километрах от Малкова. Это был небольшой поселок, который когда-то образовался вокруг большого белокаменного мужского монастыря-крепости 14 века, основанного самим Сергием Радонежским, а потом разросся благодаря железнодорожной станции узкоколейки, вывозившей древесину из дремучих мещерских лесов. Из центра Малкова в Сотчу ходил большой городской автобус, на который и сели юные артисты, нагруженные рюкзаками с едой и чаем. Ехать предстояло около получаса, так что рыжий парень из старших, Василий, сразу попросил разрешения у Курочкина расчехлить его гитару и начать праздник уже в дороге. Евгений спросил разрешения у кондуктора, пожилой, улыбчивой женщины. Кроме ребят, народу в автобусе было очень мало, так что она возражать не стала. Василий бережно достал из чехла инструмент, пристроил его на коленях и ударил по струнам:

– Наш ковер – цветочная поляна! Наши стены – сосны-великаны! – запел парень и вся юная труппа подхватила: – Наша крыша – небо голубое! Наше счастье – жить такой судьбою.

Сотча встретила ребят солнышком, которое пронизывало высокие стройные сосны, никак не тронутые осенью. Небо было голубым и высоким, почти как летом. С начала ребята по традиции пошли в монастырь, восстановленный как женская обитель, тихо погуляли по его мощеным дорожкам, посмотрели, как монахини тщательно укрывают на зиму многочисленные кусты роз, которые украшали клумбы летом. Потом зашли в главный храм, поклонились мощам малковского князя, современника Сергия Радонежского, много сделавшего для благополучия своих земель. Потом прошли сквозь монастырский двор и спустились по лестнице с высокого холма, на котором располагался монастырь, вниз, на берег реки Сотчи. К самой воде Евгений попросил ребят не подходить, были уже случаи промокших ног на прошлых встречах, да и веяло от воды сыростью и холодом. Подальше от берега, под самым холмом стояли лавочки и просто сидения, сделанные из спилов толстых поваленных деревьев. Тут ребята и расположились, как могли вокруг своего руководителя.

– Ну, рассказывайте, – начал он с улыбкой, – вам понравился спектакль?

– Да. Понравился, – нестройно, но дружно откликнулись ребята.

– Только очень вас, то есть, Гамлета жалко, – добавила Вероничка, невысокая, изящная семиклассница. При этих словах другая девушка, старшеклассница Лика, оживилась и взглянула на нее с благодарностью.

– Да, – решилась и она поддержать поднятую тему вслух. – Почему они все так издеваются над Гамлетом?

– Так и он над ними издевается, – рассмеялся Сергей, ровесник Лики, длинный худой парень с выбеленной длинной челкой. – Весь двор понять не может, что он знает, на чьей он стороне и что вообще затеял? Ну и, конечно, притворяется он безумным или нет, а если притворяется, то с какой целью?

– Ну да, он им рожи корчит и на флейте играть заставляет, а они его бьют и несколько раз убить пытаются, – возразила Лика.

– Потому и пытаются убить, что по-другому справиться с ним не могут, – мрачно вставил свою реплику Василий. – Он их не боится. Вот только убивать Клавдия ваш герой, – он внимательно взглянул в глаза Курочкину, – не хочет… или не может.

– И зачем он вообще послушался эту тень?! – воскликнула вдруг Вероничка. – Жил бы себе дальше как раньше, любил бы Офелию…

Повисла внезапная пауза, и в этой тишине особенно веско прозвучал ответ Мишки Самсикова:

– Он не мог не послушаться. Это значило нарушить волю отца, согрешить против пятой заповеди: «Почитай отца твоего и мать твою…»

Ребята невольно повернулись к Мишке. С его стороны это был очень серьезный аргумент. Все в студии знали, что он за свою матушку, тихую пьянчужку, оформленную в школе уборщицей, регулярно моет полы, а отцу-сидельцу раз в месяц пишет письма и, когда получается, сигареты отправляет. И всегда подчеркивает, что купил их на честно заработанные деньги.

– Ладно, хорошо, – поспешила на помощь Вероничке Лика. – У Гамлета, по сути, нет выбора, он не может пренебречь волей отца, да еще и посмертной. Но о чем думает Гамлет-старший? Как он может давать сыну приказ, который убивает его?

Дети переглянулись и воззрились на своего режиссера, ожидая ответа.

– Глубокая мысль, Лика, – похвалил Курочкин. – Да потому, что мертвый король жаждет мести. Он не думает о сыне и его чувствах. О его жизни. Месть жестока и бессмысленна, даже если она справедлива. Потому что воздаяние за грехи не в нашей, человеческой, компетенции, а во власти Господа.

– А Гамлет не может молиться, – вдруг робко вставил Ежик. – Он просит Офелию помолиться о нем.

– Очень здорово подмечено, Юра! – откликнулся Евгений. – У него не получается молиться о себе.

– Евгений Васильевич, – рыжий парень воодушевлённо поднялся на ноги с пня, на котором сидел. – А я знаю еще одного вашего героя, который не может сам о себе помолиться и просит об этом других, – он сделал эффектную паузу: – Это Родион Раскольников.

– А ведь правда! – воскликнула Лика. – Он и Соню просит, и маму, и Поленьку…

– Вот только Раскольников счастливее Гамлета, – выпалил Сергей. – Потому что его мама любит. И всегда любила, и говорила ему об этом, чтобы он знал. А королева Гертруда не любит сына. Она любит власть, поэтому и вышла замуж за этого..., чтобы с короной не расставаться!

– А Гамлету мама очень нужна, хоть он и взрослый совсем, – уже почти со слезой в голосе подвела итог Вероничка.

Курочкин мягко погладил ее по голове.

– Гертруда тоже любит Гамлета.

– Она просто забыла о том, что его любит, – тихо добавила молчавшая все это время Татьяна. – И вспоминает, когда понимает, что Клавдий бросил в кубок для Гамлета яд, а не жемчужину. Но тогда уже слишком поздно.

– Так вот зачем она это отравленное вино выпила! – воскликнул Мишка. – Чтобы Гамлета защитить?

– Ну да. И чтобы Клавдия разоблачить тоже.

– Ну а теперь я предлагаю вам прочитать любую сцену из «Гамлета». Если кто-то не взял с собой книгу, могу дать свою. Ну? Кто начнет? Ты, Лика?

Девушка как раз полезла в рюкзак за томиком Шекспира. Она покраснела и тихо спросила:

– А можно сцену, которой не было вчера в спектакле?

– Конечно, можно. И я, кажется, догадываюсь, какую именно ты выбрала. Тебе ведь понадобится Полоний, да?

Лика кивнула.

– Я могу быть Полонием, – заявил Артем, поднялся со своего места и подошел к Лике. Она покраснела еще больше, аккуратно подвинулась на своем пне и принялась листать пьесу. Когда молодой человек устроился рядом с ней, она протянула ему раскрытую книгу:

– Офелия? В чем дело? – начал Чилаури.

– О господин мой, как я испугалась!

– Чего, помилуй бог?

– Когда я шила, сидя у себя,

Принц Гамлет - в незастегнутом камзоле,

Без шляпы, в неподвязанных чулках,

Испачканных, спадающих до пяток,

Стуча коленями, бледней сорочки

И с видом до того плачевным, словно

Он был из ада выпущен на волю

Вещать об ужасах - вошел ко мне.

Голос Лики дрожал. Страх за любимого человека, нежность, удивление, печаль – все эти эмоции читались в ее репликах, и когда сцена закончилась, все зааплодировали.

– Браво, Лика! – от души похвалил Курочкин. – Браво! Очень хорошо. Кто еще подготовился?

– Мы, – рыжий Василий тоже достал книгу и махнул рукой Вероничке. – Мы с сестрой решили прочитать нравоучительный диалог брата и сестры. Офелии и Лаэрта.

Евгений кивнул.

– Послушаем.

Ребята слушали, хлопали, кто-то хвалил, кто-то иногда делал замечания. Особенно усердствовал угловатый и неуклюжий Матвей, сам не подготовивший выступление. Курочкин, однако, внимательно следил, чтобы подобные высказывания были мягкими и корректными. Наконец, все, кто хотел, выступили. Тогда Артем взял книгу и подошел к Татьяне.

– Ребята, мы не готовились, так что попробуем экспромтом.

Офелия, в своих молитвах, нимфа,

Все, в чем я грешен, помяни.

Он обращался к Татьяне, а та, то ли от неожиданности, то ли от возмущения молчала и только смотрела не него. Но девочки из труппы поняли причину ее молчания по-своему и принялись подсказывать ей по книге:

– Мой принц, как поживали вы все эти дни?

Татьяна тряхнула головой, словно очнувшись, и произнесла нужную реплику. Евгений, словно завороженный, смотрел вместе с детьми, как молодые люди играли, а вовсе не читали эту пронзительную сцену. В их исполнении она была совершенно не похожа на ту, что он и Олеся играли во время спектакля. Здесь не было крика, непонимания, истерики. Только печаль и боль от того, что любящие люди вынуждены лгать друг другу, потому что им обоим навязали чужую игру. Когда Артем произносил: «Уйди в монастырь», – это звучало как «Прошу тебя, спрячься. Найди место, где ты будешь в безопасности, ибо я не смогу тебя защитить…» Закончилась сцена теми самыми словами, которые после премьеры вспомнила Юля, возмущаясь увиденным:

– О, что за гордый ум сражен! Вельможи,

Бойца, ученого - взор, меч, язык…

Это было удивительно. Татьяна хвалила спектакль, принимала его таким, каким представили его режиссер и актеры, но сейчас вместе с Артемом играла совсем иного «Гамлета».

– Это было прекрасно, – выдохнула Лика, когда они закончили. – Браво, Татьяна Львовна! Браво, Артем Вахтангович!

– Да, – приосанившись, одобрил Матвей, совсем вжившийся в образ театрального критика. – Даже мне зашло.

Татьяна улыбнулась и, стряхивая смущение, весело воскликнула:

– Так! По-моему уже самое время подкрепиться, а? Как вы думаете?

Ребята дружно зашумели, Евгений с радостью поддержал ее слова, и веселая компания отправилась вдоль берега к другой лестнице, которая вела на большую песчаную гору, прозванную за отсутствие зелени Лысой. Оттуда открывался великолепный вид на пляж внизу, реку и поля на противоположном берегу. Лысая гора была излюбленным местом отдыха, здесь были специально оборудованы мангальные площадки, одну из которых, с большим столом, всегда арендовал Курочкин для своей труппы. Шашлыки они не жарили, но всегда разводили огонь. Это было некое сакральное объединяющее действо, а не просто возможность удобно съесть все принесенные с собой вкусняшки.

Сергей и Матвей, один из семьи туристов, другой – сын охотника, занялись костром. Они всю дорогу потихоньку собирали сухие ветки и кору для розжига. Использование для этой цели специальной жидкости оба считали ниже своего достоинства.

Татьяна с девочками принялась раскладывать принесенные лакомства на общем столе. Артем помогал и с дровами, и с водой для мытья рук, все время что-то напевая себе под нос. Евгений взял гитару и попробовал поймать мелодию.

– Спойте, Артем Вахтангович, – попросила Вероничка. – Вы же грузин, а грузины все хорошо поют, так мама говорит.

Парень бросил взгляд на Татьяну, увидел в ее глазах одобрение этой просьбы и немедленно смутился.

– Хорошо, – произнес он чуть дрогнувшим голосом. – Я попробую не посрамить репутацию предков. Но… без музыки.

Пел он на грузинском языке, что-то невероятно нежное и трогательное. Ребята перестали возиться вокруг, замерли, вслушиваясь, двое пацанов даже выбрались из-под стола. Вероничка уселась рядом с Татьяной и обняла ее.

Евгений слушал, смотрел на розовеющее небо и вдруг подумал о счастье, об этом неопределимом словами состоянии, которое, тем не менее, прекрасно представляет себе каждый, кому удалось хотя бы раз испытать его. Этот осенний лес вокруг, желтые березки меж зеленых сосен, погруженный в предзакатную прохладную тишину мир, удивительный голос молодого горца, занесенного судьбой в их края, и ребята, в становлении и взрослении которых ему выпала честь и забота участвовать, такие неидеальные, разные и такие замечательные. Это ли не счастье? И даже то обстоятельство, что его малышка-дочь была сегодня больна, занимало свое место в этой гармоничной картине: потому что счастье здесь и сейчас, в этой жизни никогда не бывает полным и абсолютным.

***

Поход, безусловно, удался. В автобусе по дороге обратно они снова пели песню Бременских музыкантов и домой вернулись уставшие, но счастливые и полные впечатлений.

С остановки все вместе дошли до школы, попрощались с ребятами, потом проводили до дома Татьяну. Артем все смотрел вслед ушедшей девушке, когда Евгений положил руку на гриф гитары, чтобы забрать ее у парня.

– Театр наш – вот он, остановку отсюда видно, так что не заблудишься. Большое тебе спасибо за помощь. Благодаря тебе наш традиционный поход заиграл новыми красками.

Артем грустно улыбнулся, не торопясь отдавать инструмент. Он явно хотел о чем-то поговорить, но не решался.

– А можно мне посмотреть, где вы живете, Евгений Васильевич? – робко спросил он. – Мне говорили, совсем рядом.

– Я бы и на чай тебя пригласил с удовольствием, – ответил Курочкин, вглядываясь в побледневшее лицо молодого парня. – Но у меня болеет дочка.

– Да, я знаю, слышал ваш разговор, – поспешно стал объяснять Артем. – Я не напрашиваюсь в гости, вы не подумайте. Просто дом посмотреть.

– Ну хорошо, – они вышли из Татьяниного двора на проезжую улицу. – Вон та высотка. Любуйся, если хочешь.

Идти было недолго. Артем с любопытством рассмотрел ворота с калиткой, въезд на подземную парковку, двор с большой детской площадкой.

– Да-а, – протянул он задумчиво. – Есть о чем помечтать. Хотя мне привычнее и милее жить в доме, а не в квартире.

– Вот и правильно. И мечтать надо о чем-то более важном. Я из-за этой мечты, – он повел рукой в сторону дома, – в свое время хлебнул проблем, никому не пожелаю. А на чай обязательно тебя приглашу, как только появится возможность.

– Спасибо, Евгений Васильевич, – он отдал Курочкину гитару, пожал руку на прощанье и… все-таки решился: – А вы знаете, что Татьяна встречается с парнем?

– С Егором? – Евгений удивился вопросу. – Ну да, знаю. Они уже вроде почти год вместе.

Артема явно расстроил этот ответ.

– То есть, вы его знаете.

– Мы едва знакомы. Видел его один раз на празднике в конце прошлого сезона, а что?

– Да то, что я специально с ним два вечера подряд общался! Он Карамзина и братьев Карамазовых путает, – глаза Артема засверкали. – Он Татьяне совсем не пара!

Курочкин покачал головой

– Положим, мастеру на стройке Карамзин не очень пригодится. А мастер он хороший, грамотный, ответственный, об этом мне Владимир Федорович рассказывал.

– А с Татьяной он о чем будет говорить? О бетонных блоках или об отделочных материалах? – совсем разгорячился Чилаури. – Она такая тонкая, поэтическая натура!

– Татьяна в детстве с хулиганами росла, мало что не на улице, – холодно осадил его Курочкин. – И родители у нее – рабочие на Радиозаводе, вон там, дальше за домами забор виден. Конечно, Владимир Федорович ее к искусству приобщил, изменил ее интересы, но, думаю, о чем со строителем поговорить, она найдет.

Артем растеряно смотрел на него:

– Я считал, что это вы ее в театр привели…

– Я? Да я тогда сам еще сопляком был! Ничего в этой жизни не смыслил. И тоже пытался за других решать, что им лучше…

– Значит, вы на стороне Егора?

– Нет. Я на стороне Татьяны и вижу, что ты именно ее совсем не знаешь.

– Но зато я знаю главное: она не любит его! – в отчаянии выпалил Артем свой главный аргумент. – Он ее любит, да, даже очень, а она его – нет!

У Евгения словно что-то защемило в груди. Он вдруг подумал, что до этого момента не воспринимал парня всерьез, хотя и видел, как ему нравится Татьяна.

– С этого места поподробнее, – строго продолжил он. – Почему ты так решил?

– У меня родители очень любят друг друга, – чуть остыв, пояснил Артем. – И близкие друзья родителей – тоже любящая пара. Я вижу, когда люди друг друга любят, – он чуть помедлил, набираясь решимости: – Вот вы, например. Когда с женой говорите по телефону или когда просто о ней вспоминаете, неважно по какому поводу, у вас лицо светлеет, глаза загораются. А она… Я как-то встретил ее в театре вместе с Татьяной, так специально о вас упомянул. Она даже смущается, до такой степени мысль о вас ей приятна, радость приносит. Мне рассказали, конечно, что вы с ней, считай, молодожены еще. Но так Таня с этим Егором даже не женаты! Они гореть друг другом должны. Разве так говорят о женихе, как она о нем?! Так о друге, о брате думают. У нее глаза ярче вспыхивают, когда она того же Владимира Федоровича вспоминает. Или… вас.

Курочкин чуть прикрыл глаза, выдохнул.

– Ясно. И зачем ты мне все это говоришь? Что я, по-твоему, должен сделать?

Артем взглянул ему в лицо, глубоко, мучительно перевел дух и, словно обессилев, опустился на стоящую рядом скамейку.

– Да ничего вы не должны делать, – тихо, почти обреченно произнес он. – Просто мне больше и поговорить об этом не с кем.

Евгений сел с ним рядом.

– Ты меня извини, пожалуйста, Атрем, – тихо, но твердо начал он, – но ты сейчас не о Татьяне думаешь, а о себе. Ты хочешь, чтобы она тобою заболела, с ума сходила по тебе, ночи не спала. Хочешь меня убедить, что именно такая любовь ей необходима, что она позволит вам быть вместе долгие годы. (Надеюсь, ты рассматриваешь такой вариант дальнейшего развития событий?)

Артем кивнул. Евгений помолчал.

– Так вот, мой друг, ты можешь ошибаться. Таня лучше всех нас знает, что ей нужно. Ты сказал ей о своих чувствах?

Артем снова кивнул.

– Что она?

– Сказала, чтобы держался от нее подальше со своими глупостями.

Евгений невольно улыбнулся.

– Ну что ж, пока она еще не замужем, у тебя есть шанс убедить ее изменить свое мнение.

– Собственно, этим я и занимаюсь.

– Тогда пожелаю тебе удачи. Может быть ты и прав, но в любом случае решать и выбирать – Татьяне.

Они пожали друг другу руки, Евгений выпустил парня с закрытой территории и отправился в подъезд, а Артем, встряхнувшись, словно пес, выбравшийся из воды, зашагал на остановку.

Ни тот, ни другой не обратили внимания на высокого мужчину, который наблюдал их разговор из-за угла соседнего дома, пряча лицо за поднятым воротником осеннего пальто. Они оба очень удивились бы, присмотревшись, потому что это был Виктор Суржев.

Глава 24. С Новым годом...

Осень полностью вступила в свои права. Больше не было по-летнему теплых дней, зарядили дожди, разноцветные листья пожухли и потеряли свою прелесть. За полтора месяца, проведенных на Кипре, Юля отвыкла ходить в храм по воскресеньям. И после возвращения домой, несмотря на мягкую настойчивость мужа, всю осень выбиралась в храм не чаще одного раза в месяц.

В конце ноября начался Рождественский пост. Так получилось, что это был первый многодневный пост в их супружеской жизни.

– В июне я не соблюдал пост по благословению отца Петра, – с улыбкой объяснял Евгений сложившуюся ситуацию. – Мы как раз уехали в Мариуполь, когда он начался. Батюшка знал, что меня ждут тяжелая работа и нравственные переживания, для которых нужны силы. А во время Успенского поста я первую неделю был дома один, ждал тебя с детьми с Кипра, а вторую – фактически жил в театре накануне премьеры. Ты тоже была очень занята, собирала Андрея в школу, Марийку – в садик, так что просто не обратила тогда внимания, что я ем.

– Но… – Юля в растерянности смотрела на мужа, – но мы занимались любовью, когда я вернулась…

Евгений резко опустил глаза, потом голову и как-то весь сник:

– Да. Я… виноват.

– Виноват? Женя, ты рехнулся?..– она какое-то время смотрела на его повинно опущенную голову, потом взяла его руку и поцеловала в ладошку. – Да благословит тебя господь за то, что ты тогда провинился.

Он робко поднял голову:

– Мы тогда были долго в разлуке, – тихо произнес он.

– Ну да, – Юля кивнула. – Это было исключение из правила.

Он тоже кивнул.

– Которое, конечно, правила не отменяет.

– Не отменяет, – еще раз согласился Евгений, упорно не обращая внимания на сарказм в ее голосе.

На этом дискуссия не завершилась, но перешла в другое, культурно-идеологическое русло. Дело в том, что Юля с юности всей душой желала праздновать Рождество «вместе со всем христианским миром», то есть 25 декабря и, соответственно, к соблюдению рождественского поста имела целый ряд претензий.

– Вот представь, – горячилась она, высказывая Евгению свою точку зрения, – какой-нибудь француз соблюдает пост, готовится к Рождеству, первому и главному празднику, потом садится с семьей за праздничный стол: Вифлеемская звезда, елка, подарки – все, как надо. А потом уже можно праздновать Новый год как захочется – любые угощения, гости, дискотеки и так далее. Представил?

Евгений кивнул.

– А теперь представь нашу среднестатистическую постсоветскую семью, для которой Новый год с раннего детства был главным и самым любимым праздником. Елка, подарки, семейное застолье, поздравления, шоу по телевизору… А теперь церковь говорит: отложи любимое оливье еще на неделю, подарки спрячь, шампанское не пей и телевизор не смотри, – теперь твой главный праздник 7 января. Именно так, декларативно, без какого-либо внимания к традиции и мнению паствы по этому поводу. Как ты думаешь, это способствует воцерковлению? Или русский мужик говорит: «На кой я буду поститься весь декабрь, если все равно в Новый год и потом в выходные поститься не стану? Ну, не смогу…»

Евгений вздохнул.

– Вера сопряжена с испытаниями, – тихо произнес он.

– Разумеется! И у каждого есть вполне серьезные личные испытания, так зачем придумывать новые на ровном месте? Ведь даже отец Петр говорил, что нет действительно принципиальных причин, по которым мы не можем праздновать Рождество 25 декабря. Но… ты, конечно, со мной не согласишься?

Он вздохнул еще раз.

– Мое согласие или несогласие, к сожалению, ничего не изменит. Да, я тоже рад был бы праздновать сначала Рождество, а потому уже Новый год. Но подобные вопросы демократическим путем не решаются, и как-нибудь повлиять на сложившийся порядок мы не можем. Так что просто будем поститься так, как велит Святая Церковь.

***

К несоблюдению среды и пятницы Евгений относился достаточно легко, поэтому Юля оказалась совершенно не готова к его однозначному отказу от скоромной пищи. Надо было либо присоединяться к нему, либо готовить себе и ему разные блюда. Ни первый, ни второй вариант Юлю не вдохновляли. Во-первых, она не понимала, зачем вообще нужен пост обычным христианам, если придуман он был для монахов. И уж тем более не видела никакой необходимости для Евгения сидеть на воде и капусте, учитывая, что он всегда ел очень мало. Курочкин не вступал с нею в споры. Утром сам варил себе овсянку и съедал ее с сухофруктами, вечером, когда приходил не слишком поздно, ужинал бананом, сухарем и стаканом компота, а обедал – вне дома, чтобы не раздражать Юлю.

Чтобы не раздражать.

Это была четкая, взвешенная позиция, которая, как ни досадно было Юле это понять, основывалась на предыдущем опыте. Его поведение действительно вызывало у нее раздражение и неприятие, которые она сдерживала с большим трудом и не всегда успешно. А Евгений с этим мирился, и это смирение тоже давалось ему нелегко, несмотря на старания. Спасался он тем, что много шутил, преимущественно над собой, и звал Юлю читать псалтырь и Евангелие, ссылаясь на ее же желание поучаться в слове божьем, так что богословская составляющая в их повседневной жизни значительно увеличилась. Одного этого, по глубокому убеждению Юли, было достаточно, чтобы не заморачиваться отказом от яиц, творога и колбасы. А еще они выделили благотворительность в отдельную статью бюджета и раз в неделю обсуждали, кому будут помогать. Эти обсуждения порою превращались в громкие споры и настоящие словесные баталии, но Юле так было легче расставаться с деньгами, а у Евгения глаза горели радостью от того, что они делают это доброе дело вместе, пусть и через споры. Однако, какой бы ни была духовная работа, к концу второй недели поста, увидев, как похудел Курочкин, Юля пришла в ужас и стала-таки каждый день готовить ему рыбные блюда.

Но была у поста еще одна непростая, почти болезненная тема – отказ от близости. И хотя в этом вопросе, паче чаяния, Юля понимала смысл воздержания и даже, скрепя сердце, соглашалась на него, пройти через это испытание супругам было непросто. Евгений завел привычку долго молиться на ночь и укладываться потом на диване, а она вечерами могла долго не ложиться, сидеть, особенно когда брала на дом работу, в комнате, поглядывая на мужа или слушая его тихий голос, когда он читал молитвы.

***

Начиная с двадцатого декабря, в Кукольном театре стартовал настоящий марафон новогодних елок: по одному спектаклю в будние дни и по три-четыре – в выходные. В этом году худрук Кадомский поставил сказку «По щучьему велению», и в первом из трех составов Евгений играл главного героя. Ему предстояло в образе Емели встречать детей в фойе театра, помогать Деду Морозу и Снегурочке водить хоровод вокруг ёлочки, играть в игры и зажигать новогодние огни. А после третьего звонка – брать на сцене в руки куклу.

Понимая, насколько он будет занят следующие недели, вечером накануне начала марафона Евгения достал из шкафа коробку, в которой оказалась большая елка, очень похожая на настоящую. Устроившись на ковре в центре гостиной, он принялся собирать ее, а Марийку попросил помогать ему. Она с готовностью доставала из коробки мохнатые зеленые ветки, большие и маленькие, раскладывала их по полу и подавала те, которые он просил. Как поняли Евгений и Юля из ее скупых рассказов, покойная мама не наряжала елку, во всяком случае, этого Марийка не помнила. Но она украшала комнату дочери мишурой и елочными шарами. Поэтому, когда, собрав искусственную лесную красавицу, Евгений достал другую коробку, с елочными игрушками – шариками разных цветов и размеров – восторгу девочки не было предела.

Юля наблюдала за мужем и ловила себя на мысли, что он не просто украшает дом к Новому году, – он творит настоящее волшебство. Закончив с елкой, он повесил на окна цветные электрические фонарики, а потом выкрутил пару лампочек из люстры, чтобы приглушить верхний свет. После этого из коробки с гирляндами он извлек двух кукол: Снеговика и Ангела, которые немедленно ожили в его руках. Они очень обрадовались девочке Марийке, рассказали ей о том, как они любят предстоящие праздники – Новый год и Рождество Христово – и о том, как будет рад ей Дедушка Мороз. Взрослые, сказал Ангел, тоже получают подарки на Новый год, но старый волшебник в первую очередь приходит к детям. Затаив дыхание, Марийка трогала и обнимала удивительных кукол и согласилась идти готовиться ко сну только вместе с ними. Евгению было уже не впервой засыпать на полу, сидя рядом с ее кроваткой, и, уставший, он отрубился едва ли не быстрее Марийки, прижимавшей к груди крылатого Ангела. Юля пристроила и Снеговика на кроватке рядом с девочкой, невольно залюбовавшись этой умилительной картиной, подсвеченной в полутьме огоньками гирлянды.

Евгений говорил ей, что верит в Деда Мороза. И теперь она подумала, что ему так просто верить в чудеса, потому что он сам в новогодние праздники становится волшебником.

Она не стала будить мужа, принесла с дивана плед, села с ним рядом на ковер и накрыла его и себя пледом. Он, не просыпаясь, чуть повернулся, нашел рукой ее талию, обнял, зарылся носом в ее волосы и замер, глубоко вздохнув. Юля была уверена, что не заснет, просто хотела побыть рядом, в его тепле, поэтому очень удивилась, проснувшись от чувства полета. Евгений поднял ее на руки и бережно уложил в кровать, накрыл одеялом. Она успела поймать его за руку:

– Не уходи!

Он снова склонился к ней, поцеловал ее сонную ладошку.

– Я не уйду.

После чего лег рядом поверх одеяла, укрылся пледом, обнял ее, прижал к себе.

– Люблю тебя, – засыпая, прошептала Юля.

– И я тебя тоже люблю, солнышко мое, – откликнулся он. А про себя подумал, что в предстоящие праздники все будут желать друг другу «нового счастья». «Буди милостив ко мне, Господи, – взмолился он. – Оставь мне мое счастье, мне не нужно нового».

***

Театральная студия, которую вел Курочкин, каждый год ставила большой спектакль. Полностью они показывали его в мае, с яркой афишей и даже с настоящими билетами. Однако, по традиции, которая родилась по просьбе администрации школы, перед новогодними каникулами артисты представляли зрителям полноценный отрывок из этого спектакля. Это всегда было сопряжено с трудностями, так как во время марафона Евгений далеко не всегда мог вырваться в школу на репетиции и на показ. В прошлом году, например, студийцы показывали свой мини-спектакль без него. Зато в этом году в школе Евгения с удовольствием согласился подменить Артем, который в «По щучьему велению» участвовал, что называется, на подхвате.

Еще одним важным делом, которое Евгений постарался максимально завершить до начала марафона, была подготовка с Марийкой стихотворения к ее Новогоднему утреннику в детском саду. Стихи девочка и раньше учила и читала с большим удовольствием, а режиссёрский дар Курочкина преобразил этот навык многократно. Успеху также должно было способствовать красивое белое платье, эскиз которого Евгений обсудил с костюмершей из театра. Ей самой шить платье было, разумеется, некогда, как и Евгению – ездить в ателье, которое она порекомендовала. К слову, ателье это было на другом конце города, и Юля неоднократно недобрым словом поминала всю эту затею, пока, выкраивая время из своего предновогоднего рабочего графика, ездила туда обсуждать фасон, пока покупала ткани, возила Марийку на примерку и т.д.

Усилия увенчались успехом: когда малышка выступила со своим номером, зрители были просто в восторге. Но у Юли уже не было сил порадоваться за результат. И когда воспитательница заявила ей, что они сразу же после праздников заявят Марийку на конкурс чтецов и что у нее наверняка будет большое актерское будущее, Юля в сердцах подумала: «Только через мой труп!» Едва сдержалась, чтобы не произнести эти слова вслух. Евгений, разумеется, на утренник прийти не смог.

***

Новогодний марафон, как и многие события на свете, имел свой внутренний ритм и, поймав его, Евгений уже не так уставал, как в первые дни, но с утра до вечера пропадал в театре, а засыпал – едва успевая лечь. Так что закупкой продуктов и приготовлением угощений для праздничного стола Юля занималась без его помощи.

У Андрея и Антона, который возвращался из Саратова в последних числах декабря, на Новогоднюю ночь оказались свои планы: каждый собирался встречать ее в своей компании. Узнав об этом, Софья Кирилловна предложила Юле 31 числа привести к ней Марийку.

– Я ее уложу, подниму фужер вместе с президентом и лягу спать. А вы, молодожены, может, погулять сходите.

Гулять они с Евгением не пошли. Накрыли на стол, поели, выпили шампанского за старый год, поблагодарив его за то, что подарил им встречу друг с другом. Потом, под бой курантов, выпили за новый, поцеловались… И не смогли остановиться.

***

Была еще ночь. Подсвеченный мигающими огнями гирлянды на окне, Курочкин сидел на кровати, спрятав лицо в ладонях. Он успел надеть свою смешную пижаму с курочками. Юля сразу встревожилась, тоже села, подвинулась к нему, погладила рукой по плечу.

– Ты так жалеешь, что мы были вместе? Нарушили пост?

Он поднял голову, поцеловал ее руку, что замерла на его плече:

– Нет. Я никогда в жизни не был так счастлив, как сейчас.

– Ты не похож на счастливого человека.

Он помолчал и, чуть повернув голову, взглянул ей в лицо.

– Я просто пытаюсь думать. Ты спрашивала, почему я так стараюсь поститься? Из благодарности. Господь слишком милостив ко мне, разве я заслуживаю все те блага, которые он мне послал? И разве в человеческих силах заслужить их? Нет. Господь помогает нам, потому что любит, просто любит. А в ответ просит любви, веры и добрых дел, молитвы и участия в таинствах церкви. Разве это много? Вот только крепость моей веры и силу любви мне никак не измерить, а пост показателен… – он повернулся к иконе и голос его дрогнул. – Прости меня, Господи, я могу принести тебе только отказ от яичницы и кофе со сливками в благодарность за все, что ты для меня сделал! Прости меня, ничтожного. Все, что могу.

В его тихом голосе и искренних словах звучало что-то такое, отчего у Юли к глазам подступили слезы.

– Прости, – тихо прошептала она.

– Господи, прости нас обоих, – эхом откликнулся Евгений.

Потом плотно закутал ее в одеяло, крепко обнял и снова лег на подушку. И тут, спеленатая по рукам и ногам, Юля вдруг поняла, зачем Курочкину его пижама! Он упорно скрывал наготу в спальне (при этом на сцене щеголяя обнаженным по пояс минимум в трех спектаклях!) словно старался сковать свой внутренний огонь, обуздать похоть – свою и ее. И у него все равно очень плохо получалось…

Утро нового года началось с противного звона будильника. Евгений нехотя сел в кровати, потянулся, тряхнул головой.

– Уже пора вставать? – сонно простонала Юля.

– Тебе еще нет, солнышко. А я пойду разомнусь и приготовлю завтрак.

– Сколько время?

– Около девяти утра.

– А во сколько тебе в театр?

– К двенадцати.

– И что, много билетов продано на этот спектакль? Первого января в полдень?

– Можешь не верить, но почти все. Если бы уважаемая Софья Кирилловна не оставила вчера у себя Марийку, будильник нас бы тоже спящими не застал.

– И таких неспящих сейчас по всему Малкову минимум триста человек, – она тоже села в кровати, обняла Евгения сзади за плечи, поцеловала в шею. – Это самые счастливые, им повезло купить билеты.

Он повернулся, чмокнул ее в щеку и соскочил с кровати.

– У тебя есть еще полчаса для сладкой неги. Потом я жду тебя на кухне.

– Какая нега, батюшка? – она фыркнула и с головой спряталась под одеяло. – Пост!

Он весело рассмеялся.

Когда Юля пришла на кухню, на столе уже стояли остатки вчерашних деликатесов. Свою неизменную овсянку Евгений украсил дольками мандаринов, кусочками банана и киви. Юля внимательно оглядела стол.

– У тебя есть еще каша?

– Есть, – улыбнулся он. – И фрукты. Даже груша и винограда немного.

– Прекрасно. Я тоже буду кашу. И по воскресеньям ходить с тобой в храм.

– Это наполеоновско-новогодние планы?

– Но у меня же получалось в мае! Почему в январе не получится?

– А я и не говорю, что не получится, просто громко загадывать ничего не надо. С божьей помощью. Ты знаешь, я буду счастлив. И Марийка тоже.

Он подогрел ей кашу, помог украсить ее фруктами и орешками. А потом, когда тарелки опустели, тихо заговорил:

– Так это странно все происходит, что не всегда можно рассказать, да и замечаешь вовсе не сразу… Когда я стал регулярно (то есть, не реже раза в неделю!) ходить в храм и причащаться, через какое-то время, может, через год, мой внутренний мир (или, возможно, та самая душа) стала представляться моему внутреннему взору неким предметом, который раз за разом обмывает тяжелая морская волна. А предмет этот до того зарос грязью, что совершенно неопределим. И вот, раз за разом, тончайший слой за слоем вода смывает с него, освобождает от грязи. Постепенно начинает угадываться размер предмета, потом его форма, потом материал… В какой-то момент мне даже привиделся узор на поверхности, но разглядеть его я пока не могу, все снова затягивает чернота.

– А что это за предмет, как ты думаешь? – робко поинтересовалась Юля.

Он тихо засмеялся.

– Не знаю. Не понял пока. Что-то круглое и металлическое. Может кастрюля, казан большой дном вверх, а может – боевой щит с гербом. Но я очень хочу его увидеть целиком, очищенным от грязи. Я думаю, что в этом и состоит цель жизни: прожить отведенные тебе годы так, чтобы с чистой душой войти в царствие Божие.

– О, как это непросто!

– Разумеется, – Евгений вздохнул, – жить вообще непросто. Пока я тебя не встретил, я целыми днями пропадал в театре: приходил первый, даже когда не особо нужен был, уходил последним. Ну, или в школе, с ребятами. Мне незачем было идти домой, да и куда-то еще, кроме храма. Кто-то скажет, что одиночество помогает очищать душу, ведь никто не мешает, не злит, не отвлекает от высокого. Но это не так. Не знаю, как там справляются иноки в монастырях, а здесь, в миру, спасаться надо вдвоем. Парой. Семьей.

Глава 25. ...и Рождеством Христовым!

Билеты на новогоднюю сказку в Малковский театр кукол разлетались быстрее, чем горячие пирожки. Купить их можно было только в кассе, и Юля едва успела ухватить два местечка в первых рядах на дневной показ 6 января, когда выяснила, что Евгений забыл оставить для них билеты на спектакль до Нового года.

С первого января до Рождества наступала самая сложная неделя марафона: каждый день по четыре спектакля. Евгений никогда не оспаривал свою нагрузку, даже молча соглашался играть непосредственно 7 января, потому что понимал: нагрузка делится между всеми участниками приблизительно поровну, и если он откажется, кому-то придется выполнить двойную работу. Однако в этот раз, тайком от него, Аня и Алексей уговорили коллег освободить Курочкина на Рождество. После Мариуполя все участники миссии стали намного больше уважать его религиозные взгляды и старались донести свое мнение до других членов труппы.

Так и получилось, что ранним вечером 6 января все семейство Курочкиных вернулось из театра вместе, живо обсуждая новогоднюю сказку. А после ужина, когда Марийка устроилась смотреть мультик про Емелю, Евгений, с глупой и счастливой улыбкой на лице, принялся расхваливать своих коллег.

— Юля! Я даже не могу передать тебе, как я благодарен ребятам за тот сюрприз, который они мне преподнесли сегодня…– повторял он.

Юля выслушала его, а потом спросила с искренним недоумением:

— То есть, обычно ты отыгрывал 6 и 7 января минимум два спектакля в день?

— Ну да, — не ожидая подвоха, подтвердил Евгений.

— И в Сочельник постился до первой звезды?

— Насчет звезды — не знаю, просто ел как сегодня, около шести вечера.

— И после всего этого шел на ночную службу?

— Конечно! Рождество же.

Юля покачала головой.

— Как ты выживал-то, не понимаю?! — воскликнула она с чувством. — Как еще ноги таскал?

Евгений улыбнулся ей светло и немного лукаво.

— С Божьей помощью. Как иначе?

Юля улыбнулась ему в ответ.

— Да… с таким аргументом не поспоришь. Но теперь тебе нет необходимости идти ночью. Пойдем завтра, в 9 утра, а после службы как раз успеем на Рождественский концерт в соборе Иоанна Кронштадтского. Там будет выступать Антон, он нас всех приглашает.

Евгений покачал головой.

— На концерт Антона мы, разумеется, обязательно пойдем, — ответил он. — Но пропускать ночную службу нельзя. Я просто не могу. Я с детства пропустил всего одну Рождественскую службу: в свой первый год здесь, в Малкове. И то потому, что лежал в больнице с воспалением легких.

— Боже мой! — воскликнула Юля. — Ты не рассказывал мне об этом.

Евгений усмехнулся.

— Да, там есть что рассказать. Представляешь, я сам был почти ребенком, по сути, хоть мне и исполнилось 22 года. Да и выглядел очень молодо. И вот я один в чужом городе, нагруженный работой и ответственностью за спектакли и репетиции, чувствую, что заболел. Хорошо, мама мне собрала с собой аптечку и положила туда градусник. Температура 38,8. Понимаю, что в театр идти не смогу. А куда? В поликлинику. А поликлиника где? Город знаю еще плохо, Интернета нет, соображаю тоже уже с трудом. Одним словом, оделся как смог, взял документы и на улице всех подряд стал спрашивать, как добраться до медицины. А зима уже была, середина декабря. Добрался-таки. Как оказался в регистратуре, в тепле, так на радостях сознание и потерял. Очнулся уже в больнице и не в тот же самый день даже. Хорошо Кадомский за мной присматривал, сразу меня искать начал. В больницу ко мне пришел, апельсинов принес. Таких ярких, даже сейчас их помню. Посмотрел на меня и второй раз пришел с Владимиром Федоровичем и Татьяной.

— О! — снова воскликнула Юля и осуждающе покачала головой. — Так вот с чего… То есть оба этих серьезных дядьки поручили девочке выхаживать тебя?

— Ну а кому они могли поручить? Маму мою вызвать? Я сам был категорически против. Аня Громова тогда в декрете была, мы с ней позднее подружились, а Даша и вовсе только три года назад в наш театр пришла. А для прогульщицы Тани это тогда было общественное поручение. Она мне бульон куриный варила и даже кормила меня пару раз. Еще еду приносила, которую супруга худрука готовила для меня, фрукты. Потом сидела со мной: разложит по столу в палате учебники с тетрадками и пыхтит над ними. Как-то, когда мне уже лучше стало, смотрю, а она сидит и плачет. «Что случилось?» — говорю. Она вообще-то со мной почти не разговаривала, смущалась. Худая такая, длинная, нескладная, только глаза огромные, и одета всегда была как-то чудно. Она потом мне рассказала, что сама с помощью учительницы по трудам мамины платья для себя переделывала, — Евгений помолчал, вспоминая, улыбнулся. — Ну так вот. Что, говорю, случилось? А она всхлипывает и молчит. Так, думал, и не ответит. А потом тоненько так, обиженно шепчет: «Задачка не решается». Я засмеялся даже. «Давай сюда свою задачку». Посмотрел в учебнике, а там — просто делать нечего. Стал ей объяснять. Она смышленая всегда была, разобралась. Потом также ей примеры объяснял и правила по русскому. Одним словом, подружились. А однажды я совсем обнаглел и попросил ее читать мне вслух какую-нибудь книгу. Смотрю, приносит на следующий день «Графиню де Монсоро»: мы после премьеры «Трех мушкетеров» все тогда романами Дюма болели. «Можно?» — говорит. Конечно, можно. Начала читать. Не поверишь, почти по слогам с начала. Буквы путает, слова перевирает, а я молчу, терплю и киваю. Ну, напросился, что теперь? Но она сама-то понимает, что плохо получается, начала страницу сначала про себя читать, а потом уже вслух. Лучше стало. К концу месяца она уже бегло и с выражением читала, даже уговорила меня с ней по ролям некоторые сцены прочесть…

— А потом ты выздоровел, вернулся в театр и забыл про нее, так?

Евгений смутился, взлохматил волосы.

— Да нет, не забыл, но… Владимир Федорович велел мне, как бы это правильно сказать… Держать дистанцию и быть осторожным. Девчушка очень к тебе привязалась, сказал, не к чему это ни тебе, ни ей. Маленькая она еще, даст бог, переболеет. Не знаю точно, но думаю, ей он тоже что-то такое сказал. Так что мы в театре, если вдруг встречались, то только здоровались и сразу разбегались в разные стороны. А потом…

Евгений внезапно замолчал, словно спохватившись.

— Что потом? — сразу насторожилась Юля.

Он резко тряхнул головой.

— Ничего. В тот же год, в августе, к новому сезону в театр пришла Алиса, и у меня началось совсем другое приключение.

Юля какое-то время внимательно, даже как-то изучающе смотрела на мужа, явно сомневаясь в его словах, но, вопреки обыкновению, допытываться не стала.

— Ну что ж, значит ты идешь на ночную службу, а мы с Марийкой пойдем утром, — вернулась она к первоначальному вопросу. — В твой любимый храм, хоть он и миниатюрный, вмещается очень много людей. А я не люблю, когда много людей. Мне тяжело. Тем более тяжело будет такому маленькому ребенку.

Евгений передернул плечами, вздохнул.

— Там многие приходят с детьми. Малыши просто большую часть службы спят внизу, у отца Петра в кабинете, на диване. Но я не буду настаивать. Утром так утром, тебе виднее.

***

Марийка, переполненная впечатлениями прошедшего дня, отправилась в постель около десяти часов, да и то только потому, что Юля обещала почитать ей книжку.

К тому времени, когда девочка уснула и Юля вышла из спальни, Евгений уже собрался на службу. Глаза его блестели, просто светились от радости, и она внезапно почувствовала настоящую досаду и даже раздражение, потому что сама никакой радости, никакого предвкушения праздника не ощущала.

— Посмотри службу по телевизору, — посоветовал он, целуя ее не прощание, ничего не заметив. — Удивительно красиво и интересно, говорят. Там даже показывают то, что происходит в алтаре.

Юля передернула плечами.

— Может быть, посмотрю. Давай, удачи тебе.

Когда Евгений ушел, она действительно решила посмотреть трансляцию из храма Христа Спасителя, но включать телевизор было еще рано. Собираясь подождать, Юля легла в постель с книжкой и — не заметила, как уснула.

Проснулась она в половине восьмого утра, за десять минут до будильника, с непонятным и необъяснимым, но совершенно ясным ощущением радости в душе. Причем не было никаких сомнений, что радость эта — Рождественская. За окном было уже светло и падал снег, Евгений тихо спал на кровати рядом, устроившись поверх одеяла и завернувшись в плед, Марийка во сне сбросила на пол одеялко и, свернувшись калачиком, прижимала к себе переднюю лапу большого медведя, который сидел на коврике рядом с кроватью. Юля впитывала в себя всю эту картинку, ставшую привычной за последние недели, и чувствовала, что радостное тепло завладевает всем ее существом…

Заранее выключив будильник, она осторожно встала с кровати, привела себя в порядок, отнесла в гостиную свою и Марийкину одежду, а потом аккуратно переложила саму девочку на диван и принялась будить ее, закрыв дверь в спальню.

Храм Богородицы Утоли моя печали был замечательно украшен к празднику. На высоком крыльце, у дверей, прихожан встречали две живые елки с большими красными и золотыми шарами. Внутри, по обоим концам солеи, стояли еще две, сверкая огоньками гирлянд. Под правой из них притаился Рождественский вертеп. Юля и Марийка пришли заранее и успели подробно рассмотреть всех персонажей до начала службы. Народу в церкви было немного, и большинство пришло с детьми.

Евгений появился уже после причастия с бумажным пакетом в руках и с мягким укором посмотрел на подошедшую жену.

— Почему ты не разбудила меня? Я пошел бы с вами.

— Хотела, чтобы ты хоть немного отдохнул, — она многозначительно подмигнула и добавила: — Если бы я тебя разбудила, мы бы вовсе никуда не пошли: пост ведь закончился. А что это у тебя в пакете?

— А? Это?.. Круасаны для вас с Марийкой. Ее сок я оставил внизу и попросил разрешения сварить тебе кофе. Пойдем, вам надо подкрепиться перед концертом.

***

В храме Иоанна Кронштадтского, одном из самых новых и самых больших соборов Малкова, было два собственно храма (верхний и нижний), а также много других служб, в том числе и большой конференц-зал. Когда Курочкины приехали, в просторном коридоре перед дверями зала собралось уже много людей. От окна им сразу махнул рукой Андрей, он стоял там с бабушкой, и Марийка тотчас убежала к ним. Евгений пошел вслед за девочкой, чтобы поздороваться, Юля отстала, увидев кого-то из знакомых. Внезапно какая-то девушка обогнала Курочкина и с ходу схватила Андрея за обе руки:

— Привет! — воскликнула она низким, грудным голосом. — Завтра открывается бронирование мест на февральскую мини-смену для вожатых в «Костре». Ты поедешь?

— Поеду, наверное, — слегка сбитый ее напором, ответил Андрей. — Но вообще надо подумать.

— Что тут думать?! Там будет английский и…

— Погоди, Анжелика. Я хочу познакомить тебя с моим отчимом. Вот, Евгений Курочкин.

Она обернулась, улыбнулась. Пышногрудая, большеглазая, с длинными до лопаток, идеально скользившими по плечам волосами и мягкой округлой формы лицом.

— Очень приятно.

Евгений поздоровался с ней, с Софьей Кирилловной, пожал руку Андрею.

— Ты с мамой? — продолжал тот свой разговор с девушкой.

— Ну да, вон она, с тетей Юлей разговаривает.

Рядом с Юлей действительно стояла красивая женщина в белом пальто с песцовым воротником, на которую была очень похожа Анжелика. Ее открытое лицо, по которому совершенно невозможно было определить возраст, сияло радостью и оптимизмом.

— Здравствуй, дорогая, — говорила она, обнимая Юлю. — Как давно не виделись, скучала. Но я знаю, что ты у нас и молодая жена, и молодая мама, занятой человек…

— У тебя тоже лишнего времени теперь нет, — откликнулась та. — Ты же теперь работаешь в реабилитационном центре для ветеранов.

Лицо женщины погрустнело на мгновение, но в этот момент она повернула голову и увидела Евгения.

— О, а вот и твой супруг! — она снова расцвела искренней улыбкой. — Здравствуйте, Евгений. Все-все про вас знаем, смотрели, слушали, теперь вот очень рады с вами познакомиться лично, — она протянула ему руку. — Тут где-то еще моя дочь…

— Я уже познакомился с Анжеликой, — улыбнулся он, пожимая ее руку. — Андрей помог.

— Здорово, – Юля явно радовалась происходящему. — Евгений, это моя близкая подруга, Светлана Уютова, опытный психоаналитик и кинезиолог.

Евгений поднял брови.

— Кажется, я услышал новое для себя слово. Вы занимаетесь психологией?

— Да. Помогаю разобраться в проблемах тем, кому еще не нужна помощь врачей. А если уже без помощи официальной медицины не обойтись…

— Кстати, Света, а как там поживает Вера? — не очень вежливо прервала ее Юля.

— Прекрасно поживает, твоими заботами. Я ее и сюда пригласила. Надеюсь, ты не против?

— Конечно, не против. Концерт будет очень хорошим, уверена. Руководитель ансамбля, в котором поет Антон, очень талантливый хормейстер.

— Смотри, вот и Вера. Она верна себе: пять минут до начала.

Евгений с интересом повернулся к входным дверям и увидел смутно знакомую женщину в прямоугольных очках. Высокий мужчина помог ей снять шубу, и, когда он обернулся, Курочкин остолбенел: это был Виктор Суржев. В следующую минуту Евгений понял, что уже видел эту женщину на вечеринке после премьеры «Гамлета». Минуту спустя пара подошла к ним поздороваться, причем Виктор был совсем не удивлен встречей с коллегой.

— Мы не опоздали? — обратилась женщина к Юле.

— Ни в коем случае, — откликнулась та. — Ты как всегда вовремя.

— А тебя, — зачем-то спросил Евгений Виктора, — тоже сегодня отпустили из театра?

Тот мрачновато усмехнулся.

— Кто же меня отпустит? Я же не звезда и всеобщий любимец! Сразу после концерта бегу, у меня два вечерних спектакля.

Евгений привычно поморщился от досады и, уже отворачиваясь, заметил, как изящно подведенные глаза за прямоугольными стеклами очков взглянули на Виктора с укором.

Двери зала открылись, гостей пригласили занять свои места. И как раз в этот миг, на ходу стаскивая с себя верхнюю одежду, во входные двери вбежали еще два человека, которых Евгений никак не ожидал здесь сегодня увидеть: Татьяна и Егор. Разрумяненные от мороза, они как раз успели войти в зал последними и тихо занять места в заднем ряду.

Концерт был очень грамотно составлен. Великолепные вокальные номера чередовались со стихами и рассказами ведущих о Рождественских событиях, звучала живая музыка: фортепиано, две скрипки и виолончель. Антон несколько раз солировал в выступлениях своего ансамбля. У него был сильный, красивый голос.

— Бас? — удивленно уточнил шепотом Евгений у Юли.

— Он говорит, что да, — кивнула та. — А сама я не понимаю, потому что полный «ноль» в музыке.

— Достаточно того, что ты понимаешь ее красоту, — улыбнулся Евгений и нежно сжал ее руку.

Когда концерт закончился, зрители долго аплодировали, поднявшись со своих мест. Антон быстро подошел к матери и, попросив подождать его, ушел вслед за другими артистами в соседнее помещение. Светлана Николаевна тепло поцеловала Юлю, попросила передать Антону ее восхищение и благодарность за приглашение. Им с Анжеликой уже нужно было уезжать. Вслед за ними ушел и Суржев. А женщина в прямоугольных очках — Вера, напомнил себе Евгений — присела на корточки перед Марийкой.

— Здравствуй, можно с тобой познакомиться?

Юля тут же зашептала ей что-то о том, что давно хотела попросить обследовать девочку, но не решалась беспокоить… Вера понимающе улыбнулась, кивнула и опять обратилась к ребенку. В результате они втроем, извинившись перед Евгением, отошли в уголок зала. Евгений огляделся. Софья Кирилловна сидела на своем стуле, благо их никто не выгонял, и о чем-то думала. Рядом, с головой уйдя в телефон и что-то листая в нем, сидел Андрей. Татьяна решила посмотреть выставку, которую разместили здесь же в зале, на стеллажах вдоль стен. Евгений уже видел ее раньше, она была посвящена Флоренскому. А вот Егор неожиданно прямо направился к нему.

— Добрый день, Евгений Васильевич. С праздником!

— Спасибо. И тебя с Рождеством. Рад видеть тебя и Татьяну, хоть и не ожидал.

— Таню пригласила ваша жена, вот мы и пришли. Знаете, — он решительно взглянул Евгению в глаза, — я тут подумал, что ваш Гамлет ничуть не лучше своего отчима. Он оправляет своих дружков к английскому королю на верную смерть, не моргнув глазом, помните?

— «Меня не мучит совесть»? — невольно процитировал Евгений.

— Вот-вот.

— А тебе не приходило в голову, что Гамлет просто ведет себя как зеркало, отражает окружающих, их намерения, их страхи…

— Поэтому каждый видит в нем свое, и никто не может понять, что он думает и чего хочет на самом деле? — Егор прищурился, в его глазах зажегся интерес. — О как! Да вы мастер оправдашек.

— Это профессиональное, — серьезно ответил тот. — Чтобы достоверно сыграть человека, надо сначала его понять.

— И оправдать для себя его поступки?

— Схватываешь на лету.

Парень на мгновенье задумался.

— Круто!

Евгений улыбнулся.

— Обращайся.

— Спасибо, мне как-то ни к чему.

— Ну и слава богу.

В этот момент Евгений повернул голову и поймал устремленный на них теплый взгляд Татьяны. Она не могла слышать, о чем они говорят, но видимо сам факт их заинтересованной беседы доставил ей радость. Егор тоже увидел, что девушка на них смотрит, и махнул ей рукой.

— Давай, Танюша, ты хотела кое-что сказать, — деловито предложил он, когда она подошла и взяла его за руку.

Она смутилась, опустила глаза, но он продолжал смотреть на нее в ожидании. Евгений удивился:

— Мне что-то сказать?

Татьяна набрала в легкие побольше воздуха, решаясь.

— Евгений Васильевич, мы с Егором собираемся пожениться. Свадьба будет еще не скоро, 8 июля, но мы вас приглашаем заранее.

Курочкин не смог бы сразу описать все те чувства, которые эти слова всколыхнули в его душе. Почему-то острее всего была жалость к Артему и какая-то досада на происходящее, причиной которой, как объяснил себе Евгений, было сочувствие молодому горцу.

— Вы так нам ничего и не скажете? — без улыбки, даже как-то по-особому сурово спросил Егор.

Курочкин очнулся, взглянул в полные тревоги и ожидания глаза Тани, заставил себя улыбнуться:

— Простите меня, ребята. Вы застали меня врасплох этой новостью. Очень рад за вас, спасибо, что приглашаете. День Петра и Февронии — прекрасный выбор.

Таня потянулась и чмокнула его в щеку, Егор, все еще внимательно и настороженно глядя, протянул руку.

— Романову сказать не забудьте, — добавил Евгений.

— Уже сказали, — Татьяна увидела, что в зал вышел Антон, и потянула Егора к выходу. — Раньше, чем маме! Пойдем, у Евгения Васильевича семейные обязанности.

Юля быстро подошла к сыну, обняла, следом подоспел Андрей. Они хвалили его выступление, передавали впечатления ушедших друзей. Евгений тоже внес свою лепту.

Юля невольно заметила, как по-разному эти два ее любимых артиста принимали комплементы в адрес своего творчества. Евгений до сих пор смущался и благодарил, искренне считая похвалу чрезмерной. Антон воспринимал ее с достоинством, почти с самодовольством, как нечто естественное.

Все семейство отправилось в пиццерию, мило провели время, рассказывая друг другу про то, как прошли новогодние праздники. Марийка резвилась в маленьком батутном городке. Потом все вместе поехали к бабушке, проводил ее, отвезли к ней Марийку.

Уже вечером, когда они вдвоем с Юлей наводили порядок на кухне после ужина, Евгений произнес как бы между прочим:

— Татьяна и Егор решили пожениться.

— Да, я знаю.

Голос ее звучал спокойно, почти холодно.

— Почему они решили это сейчас? Так вдруг? Может быть, ухаживания Артема подтолкнули Татьяну к этому шагу?

— Вполне возможно, — также сухо ответила Юля, убирая чистые тарелки в шкаф.

Евгений поставил банку с травами на стол, подошел к ней:

— Я не понимаю, Юля. Ты не знаешь ничего или не хочешь говорить? — она подняла голову, взглянула ему в глаза, и он запоздало понял, что происходит: — Ты ревнуешь?

Юля никак не отреагировала на эти слова.

— Я знаю, что Артем Чилаури ухаживает за Таней, — сказала она после паузы, так же сухо, — но она решила, что с Егором ей будет лучше и спокойнее.

— Но почему? — воскликнул Евгений.

— Потому что это ее жизнь. А в нашей с тобой жизни мне сейчас очень интересно, что именно тебя беспокоит: что она выходит замуж не за Артема или что она вообще выходит замуж?

Евгений вздохнул, обнял ее за талию, зарылся носом в волосы.

— Сам не знаю.

Юля обняла его в ответ и ничего больше не сказала.

***

Это произошло первого января, когда Юля, тоскуя после прекрасной новогодней ночи, пришла в театр под вечер, как она сказала «забрать мужа домой после спектакля», и решила заглянуть к Татьяне в каморку. Девушка сидела у стола, на котором лежал небольшой, но очень красивый и необычный букет: в нем розочки соседствовали с маленькими плюшевыми игрушками, у каждой из которых в руках было сердечко с надписью.

— «Люблю тебя», — прочла Юля. — «Светик мой». Какая прелесть!

— Нравится? — мрачно уточнила Татьяна. — Забирайте. Хоть кому-то радость принесет. Я его выбросить собираюсь.

— Такую красоту выбросить? — Юля всплеснула руками, а потом одернула себя. — А кто, собственно, их подарил-то?

— Горец наш неугомонный.

— Горацио? А! Мне Евгений песню послушать давал, которую Артем в вашем закрытом чате выложил. И тебе посвятил.

— Да, — она как-то с трудом вдохнула, — цветы, песни, тапочки с вышивкой «позови меня с собой», письма романтические. Всю душу он мне вымотал, этот Чилаури!

Юля смотрела на нее, не понимая.

— Он так тебе не нравится?

— Да при чем здесь он! — совсем нелогично воскликнула Таня, вскочила, повернулась к окну, всхлипнула. — Это же все здесь происходило, в этом самом кабинете! У меня на глазах. «Цветы для Алисы, самой прекрасной из принцесс!» И песни пел, под дверью сидел со своей гитарой. И поцеловались они первый раз прямо в дверях кабинета, а я вот там, за гардеробными вешалками стояла. Да хоть бы и в центр фойе вышла, им дела не было до меня. А теперь еще Артем этот, такой же!

Юля молча стояла у стола, глядя на вздрагивающую спину девушки.

— Мама говорит, они же не похожи совсем. Как? Неужели не видно, что они, как свечки, от одной лампады зажженные, форма разная, а огонь — один. — Татьяна вытерла лицо рукавом. — Я Евгению Васильевичу обещала быть сестрой, никаких других вариантов у меня нет. Но и мучиться так я тоже больше не согласна. Мой Егор проще и грубее, конечно, он от земли, ну и пусть. Да, стихов не читает, зато яблоки мне дарит и на рыбалку с собой берет. А еще он ждет меня, понимаете, ждет и не настаивает уже столько времени, потому что видит, как это для меня важно! И я ему очень благодарна.

— Но ты, — почти прошептала Юля — не любишь его?

— Любовь… — казалось, Таня подавилась этим словом. — Любовь у меня была. И довольно.

Юля встала, подошла к ней, мягко повернула к себе. Девушка колебалась всего мгновение и — бросилась ей на шею. Плакала она не долго, собственно, почти не плакала, только всхлипывала, вздрагивая всем телом. Потом отстранилась.

— Вы простите меня, пожалуйста, Юлия Андреевна. Я возьму себя в руки. И мужа расспросами не беспокойте: не было между нами ничего. Никогда не было и — не будет.

Глава 26. Все дороги ведут в Гавриловск

В понедельник, 8 января, был последний новогодний выходной и последний день сказочного марафона в кукольном театре. Играли три спектакля и – накрывали праздничный стол для всей труппы. Евгений скрепя сердце решил пропустить это коллективное застолье, чтобы провести больше времени на родине. В следующий понедельник их с Юлей ждали на работе, а Марийку – в садике, поэтому, отыграв утренний спектакль, Евгений с семейством в середине дня заняли свои места в поезде Москва-Ярославль. В купе они были одни. Подкрепившись тушеной курочкой, супруги едва дождались, чтобы малышка задремала под стук колес, и страстно приникли друг к другу.

За окном был уже поздний вечер, когда поезд прибыл на станцию Гавриловск.

Молодой мужчина, представившийся Николаем, ждал их прямо на платформе. Он не просто обнял Курочкина, но даже оторвал его от земли, благо был на целую голову выше и заметно мощнее. Потом забрал сумку и повел семейство к своей машине.

Немного попетляв по сонному заснеженному городку, автомобиль остановился возле красивых кованых ворот. Николай резво выскочил, достал из багажника сумку, передал Евгению.

– В субботу вечером пикник в лесу? Все в силе?

Курочкин улыбнулся.

– Железно. Очень хочу всех вас увидеть.

Мужчина тоже улыбнулся, дружески хлопнул старого товарища по плечу.

– Тогда увидимся! Тебя, кстати, завтра такой сюрприз ждет! Но я, – он хлопнул себя ладонью по губам, – могила. Так что, бывай, Ежень. Молодец, что приехал.

Он кивнул Юле и быстро сел за руль. Слегка озадаченный Евгений помахал ему рукой и повернулся к воротам родного дома.

Юля заинтересованно переспросила:

– Ежень?

На лице Курочкина медленно проявилось какое-то новое для нее выражение мечтательной, по-детски беззастенчивой радости.

– Дружеское прозвище. Из детства, – он подошел к воротам, что-то незаметно повернул и нажал на ручку совершенно неприступной с виду калитки. Она мягко открылась. – Ты у меня дома.

– Да, – усмехнулась Юля, которая на самом деле совсем не торопилась снова увидеться с родными мужа, испытывая вполне простительное волнение и определенные опасения. – Теперь я понимаю, что Малков для тебя домом так и не стал.

– Тебе обидно за твой родной город? Что делать, я патриот своей глуши! – он протянул ей свободную руку. – Тебе здесь тоже понравится. Ты умеешь ценить красоту природы, тишину и неспешный ритм жизни. Но сначала мы встретимся с мамой. Проходите.

Не тут-то было! Не успели супруги сделать и нескольких шагов от калитки, как навстречу им из темноты двора с лаем выскочил огромный лохматый пес. Только длинная, но все-таки ограничивающая цепь не давала ему добраться до них. Юля инстинктивно подхватила Марийку на руки.

Дом был добротный, с высокой мансардой, вдоль крыши сверкала белыми огоньками гирлянда. На крыльцо, кутаясь в большую шаль, вышла Настя и прикрикнула на пса:

– Замолчи, Музгарко, дорогих гостей напугаешь.

Пес прекратил лай, но вернулся к будке, недовольно ворча.

– Здравствуй, братец, – произнесла она, обращаясь к Курочкину, потом поклонилась Юле: – И вам добро пожаловать, и малышке.

Юля вернула поклон, Марийка испуганно цеплялась за ее шею. Евгений взбежал на крыльцо и заглянул в лицо сестре:

– Все хорошеешь, Настена.

– Издеваешься? Я все глаза выплакала.

– У тебя не глаза должны быть выплаканы, а шишка на лбу от земных поклонов, – неожиданно резко заявил он. – Только я что-то ее не вижу.

– Да пошел ты со своими проповедями! – она развернулась и убежала в дом.

Юля растерянно смотрела ей вслед, потом перевела взгляд на мужа:

– И… что это было? Опять…

Евгений фыркнул.

– Не представляешь, как она меня раздражает! Пойдем внутрь.

Они вошли в просторную прихожую. В ту же минуту туда из большой комнаты ворвался мальчишка и повис у Евгения на шее.

– Дядя Женя!

Курочкин бросил сумку на пол, обнял парня и поднял еще выше.

– Гриня! Привет, дружище! Как я по тебе скучал! – потом аккуратно поставил его на пол и добавил, указывая на Марийку и жену. – Это тетя Юля, ты помнишь ее? А это твоя маленькая сестренка.

Юля тоже опустила девочку на пол. Дети с минуту смотрели друг на друга, потом мальчик протянул Марийке руку.

– Я Григорий, но все зовут меня Гриша. Давай я помогу тебе раздеться и покажу, как мы тут живем.

Юля помогла ему избавить девочку от верхней одежды и обуви, и они оба тут же исчезли за одной из дверей. А потом на пороге другой комнаты появилась Полина Алексеевна. И Юля снова поразилась тому, как похожи были мать и сын, какой непередаваемой нежностью и радостью светилось ее лицо.

За столом собрались родственники Евгения. У Юли, да еще после дороги, от обилия незнакомых лиц и имен закружилась голова. Тетя, дядя, крестная, двоюродные братья… Она даже не стала пытаться кого-то запоминать, просто кивала, улыбалась и говорила, как рада знакомству. Хорошо еще, что все понимали, что новоприбывшие устали и, покормив, отпустили их спать в старую комнату Евгения, под самой крышей. Курочкин отвел туда Юлю, рассказал, где находятся удобства, а потом принес полусонную Марийку.

– Ты уложишь ее сама? – мягко спросил он.

Юля пожала плечами.

– Уложу, конечно. А ты хочешь вернуться к гостям?

– Нет, – он улыбнулся и качнул головой. – Они там сейчас разойдутся, и я смогу пошептаться с мамой. Мы же целый год с ней по душам не разговаривали!

– Иди! Даже не спрашивай меня. Только я тебя ждать не буду, хорошо? Лягу спать.

Он хитро улыбнулся и поцеловал ее в щеку.

– Спи, солнышко. Отдыхай. Но не ругайся, если я разбужу тебя, когда приду. Даже спрашивать не буду.

***

Как и ожидала Юля, половина времени пребывания в Гавриловске была отведена встречам: с родственниками, друзьями, одноклассниками и т.д. Среди этой череды походов по гостям посещение семьи отца Иоанна занимало особое почетное место: Евгений и Юля были приглашены туда во вторник вечером, на следующий день после приезда. До этого они вместе отстояли вечернюю службу.

Церковью Спиридона Тримифундского произвела на Юлю странное впечатление. Она с удивлением поняла, что после нового, полного воздуха и света, минималистического храма Божией Матери Утоли моя печали, традиционное убранство старой церкви с ее массивными деревянными киотами, ростовыми иконами в тяжелых деревянных рамах и золотых окладах, полутьма из-за узких, забранных решетками окон, нарушаемая светом свечей на громоздких неуклюжих подсвечниках почти удивили ее. Да, в Малкове тоже сохранились старые церкви, в которых она бывала, но почему-то сейчас знакомство с Гавриловским храмом было сродни путешествию во времени.

Увлеченная интерьером, Юля не особенно приглядывалась к священнику, который вел службу: высокому худому старику с совершенно седыми волосами и такой же жиденькой бородкой. Евгений же простоял всю службу, не спуская с него глаз и не оглядываясь по сторонам, несмотря на то, что почти все, присутствовавшие в храме, были его друзьями, знакомыми или вовсе родственниками.

Званый ужин был назначен на семь часов. Кстати, дети успели побывать на нем раньше: их накормили, и теперь они катались с горки под присмотром, а правильнее было бы сказать, под предводительством веселой и шумной девушки с толстой косой, спускавшейся из-под шерстяного Павлопосадского платка.

– Папа! Мама! – с радостным криком подбежала к ним Марийка.

– Тебе не холодно, солнышко? – сразу обеспокоилась Юля.

– Нет! Жарко! – и убежала обратно к Григорию, который принялся махать Курочкиным руками.

– Евгений, здравствуй! – подошла к ним девушка. Щеки ее разрумянились, глаза горели искренней радостью. – Давно не виделись.

– Здравствуй, Христина! – воскликнул тот. – Ты стала совсем взрослой.

– Да. И мне, как будущему педагогу, поручили развлекать детишек. Так что поболтать за столом не получится. А мне бы так хотелось с твоей женой поближе познакомиться.

– Приходи в субботу на пикник. Мы будем очень рады поболтать с тобой.

– Ладно, – она улыбнулась и, подхватив «ватрушку», пошла обратно к горке, – постараюсь прийти.

– Это младшая дочка отца Иоанна, – с улыбкой пояснил Евгений Юле. – Мы с Филькой ее в коляске катали, и в песочнице играли с ней, и из садика забирали, потом из школы…Считай, вырастили ребенка! Мне в первые годы работы в театре Татьяна наша часто ее напоминала.

***

Большой основательный дом священника расположился за церковью, такой же основательной снаружи, как и внутри. Юля успела разглядеть их еще днем, во время прогулки перед вечерней службой. Дом и храм были возведены примерно в одно время, более трехсот лет назад, пережили непростые времена, ремонтировались и перестраивались, но, с Божьей помощью, дожили до нынешних дней без потерь.

Из окон дома на темный заснеженный двор лился теплый желтый свет.

На просторной холодной террасе молодой мужчина, лет на пять моложе Евгения, о чем-то тихо разговаривал по телефону. Одет он был в гражданскую одежду, но окладистая бородка и косичка сразу наводили на мысль о том, что перед вами священник. Увидев входящих, он сразу прервал телефонный разговор.

– Ежень!

– Ромашка! – Евгений без лишних слов сгреб парня в дружеские объятия, но через минуту спохватился. – Прости, пожалуйста. Отец Паисий, если не ошибаюсь?

– Не ошибаешься, – он аккуратно поправил довольно дорогой трикотажный пиджак. – А с твоей супругой мы еще не знакомы…

– Юлия Андреевна, – улыбнулась та. – Можно просто Юля.

– Очень красивое имя, – так же солидно и неторопливо похвалил он. – Надеюсь, вы уже наметили день для посещения Покровского монастыря? Это самая большая достопримечательность Гавриловска, его никак нельзя обойти вниманием.

Евгений пожал плечами.

– День мы еще не выбирали. Но, разумеется, обязательно туда поедем.

– Экскурсии проходят в субботу, понедельник, среду и пятницу. Рекомендую приехать в среду. Батюшка Иоанн, узнав, что на воскресную службу вы никак не попадаете, специально будет служить завтра утром. Так после Божественной литургии будет очень уместно отправится в Покровский. Я как раз смогу сам провести вас по всему комплексу, покажу все самое интересное, расскажу. И на колокольню поднимемся.

– Спасибо. А ты разве… Ты теперь там, в монастыре? – удивился Евгений.

– Да, в паломнической службе. Имею поручение…

В этот момент дверь, ведущая с террасы в дом, распахнулась. На пороге стоял высокий – на голову выше Евгения – плечистый мужчина, неуловимо похожий на отца Паисия, но старше, намного красивее и увереннее. Увидев его, Евгений буквально остолбенел.

– Филя?… – тихо пробормотал он.

– Он самый, друг мой. Кто же еще? – был ответ.

И уж тут взаимным объятиям с громогласными приветствиями, шутками и тумаками просто не было конца.

– Вот о каком сюрпризе мне Колька намекал! – кричал Евгений. – И ведь никто не проговорился. Даже Настасья!

– Да она забыла просто. Сдался я ей. Ладно, пойдем в дом. Там вас все заждались уже. Мамино рагу остывает.

Горница, как про себя назвала комнату Юля, была не очень большая, и почти всю ее занимал длинный обеденный стол. Однако, первое, что они увидели, когда вошли, – большой самодельный плакат во всю стену, на котором яркими буквами было написано: «Добро пожаловать, дорогой принц Датский». Евгений даже остолбенел на мгновение, увидев его.

– Это Христина подготовилась, – засмеялся Филипп, заметив его реакцию.

– Эх, жаль она твоего лица не увидела. Ну да мы ей перескажем, – весело откликнулся грузный лысоватый мужчина.

Во главе стола сидел тот самый высокий худой старик, сменивший белые рождественские облачения на темный подрясник. Взгляд его серых глаз пронизывал, более того, когда старик улыбался, они оставались серьезными.

– Здравствуй Ежень, – произнес он негромко, но в комнате при этом мгновенно стало так тихо, что прислушиваться не требовалось. – Веди сюда свою супругу, сядьте рядом со мной.

Юля оробела, но, как это ни странно было для нее, оробел и Евгений. Он крепко сжал ее ладошку и пошел вдоль стены во главу стола. Хозяин поднялся на ноги.

– Благословите, отец Иоанн, – с внезапной хрипотцой произнес Евгений, склонив голову. Она поспешила сделать то же самое.

– Мир вам, дети мои.

Они сели с правой стороны от хозяина. Напротив сидела, несомненно, его супруга. Это была небольшая, худенькая старушка, с кроткими глазами и мягкой улыбкой, точно такой же, как у красавицы Христины, которую они видели на улице. «Матушка Аглая» – едва слышно представлял гостей Евгений. Рядом расположился тот самый толстяк с простым открытым выражением лица. «Это муж Инны, Виталий» Стул подле него пустовал. Как выяснилось, старшая дочь отца Иоанна, Инна, хлопотала на кухне и вскоре появилась с блюдом аппетитно пахнущих котлет. «А это Оксана, средняя сестра». Женщина, сидевшая рядом с отцом Паисием, принялась освобождать на столе место под котлеты. Угощение было простым, но обильным и очень вкусным. Юля никогда еще не пробовала таких котлет! А маринованные белые грибы! А домашний сыр!

Спиртного на столе не было, зато клубничный компот с мятой был так хорош, что никакое шампанское не сравнится. Юля видела, что хозяева исподтишка наблюдают за ней, и не без удивления поняла, что, когда она принялась с аппетитом есть, не отказываясь от разных угощений, все слегка повеселели и расслабились.

– Хоть ты нам расскажи, Ежень, про какого принца Христя тут накалякала? – весело поинтересовался Виталий. – Нет бы просто имя твое написать!

– Это книга такая, – пояснила Инна, смущенно глядя на мужа. – Я же говорила тебе.

– Не книга, а спектакль, – вмешался отец Паисий. – По Шекспиру. «Гамлет, принц Датский». Христина говорила, ты в нем играешь?

Евгений кивнул и весь просто расплылся в улыбке. «Если они спросят, кого я играю, молчи», – шепнул он Юле.

– Не спросят, – так же, шепотом, заметил сидевший с другой стороны от него Филипп. – Христина всем рассказала, но они забыли уже. А я поздравлю. Что, закопал ты Мела Гибсона?

Евгений покачал головой.

– Брось, Филя, я ни с кем не соревнуюсь.

– В спектакле он играет! – продолжил в свою очередь Виталий. – Ты лучше скажи, когда тебя уже по телевизору будут показывать? Мы все ждем.

Идея понравилась, а Евгений только блаженно улыбался, слушая их комментарии. Впрочем, вокруг него разговор крутился недолго, местные проблемы, успехи и потери на СВО, сбор гуманитарной помощи, предстоящее празднование 23 февраля в местной школе, – занимали собравшихся намного больше.

***

Разговор за столом шел своим чередом. Евгений что-то увлеченно обсуждал с Филиппом, когда отец Иоанн чуть наклонился к Юле и произнес:

– Тебе надо исповедаться.

Это было сказано тихо, но твердо. Безапелляционно. Юля вздрогнула и… кивнула. Совершенно неожиданно для себя. Этот человек, отец Иоанн, подействовал на нее, словно дудочка заклинателя на кобру, еще неотвратимее, чем мама. И даже на помощь Евгения не было никакой надежды, потому что он был здесь, как рыба в воде, в покое и безопасности, не ожидая подвоха и не веря в то, что здесь кто-то может обидеть его или его любимую. Собственно, ее и не собирались обижать. Ее собирались… исповедать.

– Приходи в храм через четверть часа.

Это было следующее распоряжение, не предполагавшее возражений. Батюшка извинился, встал изо стола и ушел. Ровно 15 минут спустя Юля тоже извинилась и выскользнула из комнаты, накинула теплую одежду и, хрустя свежим снегом, быстро добежала до храма.

Когда она вошла, отец Иоанн, уже облаченный, начал читать молитвы перед исповедью. В пустом храме было прохладно и темно, только несколько свечей горели в подсвечнике у иконы празднику, да лампада над большой иконой Богородицы. Причудливо подсвеченный лик Девы показался Юле удивленным.

– Назовите свои имена, – прервав молитву, произнес священник.

– Юлия, – с трудом откликнулась она.

Когда молитвы были прочитаны, отец Иоанн строго посмотрел на женщину и спросил:

– Какой твой самый большой грех?

– Я… – промямлила было Юля, – ну, я гневлива, раздражительна, могу повысить голос на близких людей…

– Да, это так. Но это не главное, – был резкий ответ.

– Я лакомка и чревоугодница, не могу держать пост, обя…

– Это не то.

– Много лет назад, – внезапно севшим голосом решилась она произнести, – я сделала аборт. Но я уже каялась и…

– Уже ближе. Это было следствие твоего главного греха. Какой он? – голос требовал, не оставляя выбора. Юля не то, чтобы не хотела отвечать, она действительно не понимала, в чем же он состоит, ее главный грех. И откуда этот маленький сухопарый человек, которого она видит первый раз в жизни, может знать о нем больше, чем она. Она опустила плечи и покачала головой.

– Не знаю.

– Не видишь того, что перед самым носом? – усмехнулся он и рубанул, пригвоздил ее одним словом: – Распутница!

Юля опять вздрогнула. Ноги почему-то ослабли.

– Ты изменяла мужу?

Она дернулась, обернулась всем телом к двери в храм – туда, к дому, где за дружеским столом остался любимый.

– Нет, не Еженю, – оборвал ее порыв батюшка. – Прежнему мужу.

Она вздохнула и еле слышно призналась:

– Да.

– За телесными удовольствиями гналась?

– Да…

– И ребенка того, что абортом убила, понесла еще до брака, от случайной связи, так? В первый же вечер знакомства в постель прыгнула?

Юлю замутило. Происходящее было просто невыносимо, отвратительно, безобразно! Так нельзя разговаривать с человеком, кем бы ты ни был! Но ноги приросли к полу, и недоставало сил даже пошевелиться. Потому что отец Иоанн говорил чистую правду. Он обличал ее, каким-то непонятным образом проникнув в самую затаенную, зловонную клоаку ее души, и не было способа спастись от его слов, даже если бы она сейчас сбежала…

– Да, – тихо, едва слышно призналась она, – я распутница. И фильмы всегда любила про женщин, которые занимаются сексом с разными мужчинами… И картинки развратные люблю рассматривать, представлять, распалять себя. И ласкаю себя… по-разному. И мужа покойного научила… Мало мне было его обычных ласк, – она как бы слышала эти признания со стороны, испытывая тягучий, невыносимый стыд и боль, словно вытаскивала из раны длинные острые занозы, придавленная внезапным глубоким сожалением, точно толстым плотный одеялом. – Распутная девка! Если бы господь не наказывал меня всякий раз, когда я… блудить пыталась, я бы сейчас… утонула уже в этом во всем…

– Раскаиваешься ли, раба божья Юлия?

Она мелко и часто закивала, только сейчас заметив, что щеки мокрые от слез.

Отец Иоанн какое-то время помолчал, глядя на нее.

– Хорошо, что ты понимаешь промысел божий о себе. Оставь это все. Осознай ахиллесову пяту свою и моли бога помочь тебе держать страсти тела в узде. Ежень твой с юности на этом посту, с похотью борется. Ой, не зря вы встретились, ой, не зря! Ты и благословение для него, что до сыта, да без греха, и испытание: ведь и в супружестве нужна сдержанность. А ты его пока телом больше любишь, чем душой. Измени это. И да поможет вам двоим Бог, сподобит таинства венчания и счастья земного.

Она опустила голову, принимая его слова, он накрыл ее епитрахилью и произнес разрешительную молитву. И в этот момент что-то произошло! Юля почувствовала, что ей стало легче, словно кто-то сильный и уверенный избавил ее от тяжелой ноши.

Дверь храма открылась, пропуская кого-то внутрь. Порыв сквозняка всколыхнул огонек лампадки и по лику Богородицы словно скользнула улыбка. Евгений, в распахнутой дубленке стоял в дверях, сжимая в руках шапку.

– Проходи, Ежень, – позвал его отец Иоанн. – Тебе тоже надо исповедаться перед завтрашней литургией.

Глава 27. Своя судьба

Юля сидела на скамье и ни о чем не думала. Это было странное, непривычное состояние. В душе и вокруг словно образовалась пустота: прохладная, сумрачная, нарушаемая шелестом двух мужских голосов где-то рядом и вместе с тем – необозримо далеко. Погруженная в эту внутреннюю пустоту, она не заметила, как шелест стих, на скамью рядом опустился Евгений и взял ее за руку.

– Как ты? – робко и обеспокоено спросил он.

Юля глубоко вздохнула, с удивлением осознав, что едва дышала уже неизвестно сколько времени.

– Сложно сказать. Меня как будто вывернули наизнанку и засунули в стиральную машину.

Курочкин тихо засмеялся.

– Очень точное сравнение.

Они помолчали.

– Откуда он знает?

Евгений невольно дернул плечом, и Юля почувствовала это.

– Видит, – ответил он тихо. – Господь открывает ему.

– А почему отцу Петру не открывает?

Курочкин помолчал.

– У каждого свой дар. Отец Иоанн видит препятствия, а отец Петр – путь.

– Путь?

– Да. К богу. В церковь, к причастию, к осознанию своих грехов… Путь, на котором ты однажды сама задашь себе тот самый вопрос, который задал тебе сегодня отец Иоанн. И сама на него ответишь.

– Вопрос? – голос Юлии дрогнул.

– Какой твой самый большой грех?

Юля вздрогнула с головы до ног.

– Он что, всем его задает?

– Ну да. У меня до сих пор мороз по коже.

– У тебя? – Юля так удивилась, что отодвинулась от Евгения, заглядывая ему в лицо. – Я думала, ты привычный.

– Да как к этому можно привыкнуть?! – почти воскликнул тот. – Помнишь, Суржев спросил тогда, как я посмел заниматься сексом в общественном месте? Так вот, отца Иоанна подобные вопросы не смущают, и я никогда не бываю к ним готов.

Юля невольно вспомнила запах нагретого солнцем гудрона, теплый майский ветер, горячие ладони Евгения под ее юбкой на обнаженных бедрах… И собственные мысли о брошенном в их адрес обвинении. Полно, нашел тоже общественное место – крыша театра. Не в зале же, при полном собрании труппы они этим занимались! Так она думала тогда. Но сейчас воспоминания о том приключении почему-то вызвали жгучее чувство стыда.

– Он сказал, что ты тоже борешься с похотью…

– Тоже? – пришла очередь Евгения поднять голову, стараясь заглянуть ей в лицо. Щеки запылали еще сильнее, но она выдержала этот взгляд и криво усмехнулась:

– Мы до сих пор ничего не знаем друг о друге.

Евгений качнул головой и снова опустил ее.

– Мы знаем то, что нужно знать, – твердо возразил он. – Но у каждого из нас есть что-то, что можно доверить только священнику. На то мы и люди. Да и в этом вопросе все непросто. Я, хоть и вырос у отца Иоанна на глазах, хожу к нему раз в год, а к отцу Петру – каждое воскресенье. Как ты думаешь, это случайность?

– Нет, – она снова придвинулась к нему, взяла под руку, прижалась щекой к плечу. – Случайностей не бывает.

Отец Иоанн появился из алтаря, подошел к ним.

– Ну что, голубки, домой пойдете или за стол вернетесь?

– Домой пойдут, – ответил вдруг за них глуховатый голос. Филипп стоял в двух шагах, и у Юли мелькнула мысль: как и откуда он там взялся? – Там Христина привела целый выводок замерзших детишек, так что спокойно поговорить уже не удастся.

Курочкин поднялся со скамьи и протянул руку Юле.

– Ты нас проводишь? – обратился он к старому другу и, получив утвердительный кивок, поклонился отцу Иоанну: – Спасибо за гостеприимство.

– С богом. Завтра не опаздывайте.

***

– Ну что, Ромка уже зазвал вас к себе в Покровский? – с какой-то подчеркнутой небрежностью спросил Филипп, когда они вышли из церковной ограды.

– Да, – ответил Евгений. – Завтра, после службы собираемся. Я так понял, он там паломниками занимается…

– Бери выше, – усмехнулся собеседник. – Он второй человек во всей архиерейской паломнической службе.

Евгений присвистнул.

– Да-да. Владыка наш его привечает с последнего курса семинарии: отсюда забрал личным распоряжением, благословил на постриг.

– Христина писала мне, что он теперь монах. Я очень удивился.

– Ничего удивительного. Перспективы-то куда как более заманчивые. Плох тот монах, который не мечтает стать патриархом.

Курочкин даже поморщился от его слов.

– Перестань. В монашество идут не за этим.

– Кто за чем... Отец был против и даже крупно повздорил с владыкой.

Евгений задумчиво пожал плечами.

– Я все-таки не понимаю вас. Почему отец Иоанн недоволен? Ромашка пошел по его стопам, а служение – оно разное может быть.

– И ты туда же, Ежень! – воскликнул Филипп, и Юля невольно подумала, как странно видеть на его спокойном, словно высеченном из камня, лице выражение такого страстного несогласия. – Служение – это жениться, принять приход и с ним всю полноту ответственности за паству свою. Или уйти в дальний монастырь со строгим уставом, если уже ты в монахи постригся. А не разъезжать на иномарке по всему околотку, бороды не отрастив, и торговать своей сытой физиономией!

– Филя, – Евгений положил руку ему на плечо, – я думаю, ты несправедлив.

Тот втянул ноздрями воздух, успокаиваясь, и отвернулся.

– Да я-то несправедлив, – пару мгновений спустя прозвучал его почти спокойный ответ. – А вот папу – жалко, – он еще помолчал и продолжил уже совсем другим тоном: – Ладно, в среду вы отправляетесь к отцу Паисию. В таком случае предлагаю вам в четверг, с самого утра, поехать в Ярославль. Дня на два. В субботу как раз вернемся.

Юля и Евгений переглянулись.

– Замечательное предложение! – воскликнула Юля. – Я никогда не была в Ярославле, и Евгений как раз обещал мне его показать. Хотя бы мельком.

– Ну, за два дня как раз мельком и получится, – усмехнулся Филипп, глядя на друга и ожидая его решения.

– А на чем ты хочешь ехать? – уточнил Курочкин. – Я без колес.

– Машину арендую. И гостиницу сниму, уже присмотрел. И даже слушать никаких возражений не стану, – властным жестом отмел он попытку Евгения что-то сказать. – Деньги у меня есть, а тратить их или некуда, или некогда. А так я хоть пообщаться с тобой смогу как следует, за десять лет первый раз!

– Выкрасть меня решил, значит? – Курочкин погрозил ему пальцем. – Впрочем, идея хорошая, я не против. Но хочу предложить тебе пополнить нашу компанию. Давай возьмем с собой Христину: у нее каникулы и она очень хотела познакомиться с Юлей.

У Юли зазвонил телефон, и она, извинившись, отстала от мужчин, бодро шагавших по дороге.

– Ой ли? – Филипп без улыбки чуть обернулся и бросил на нее оценивающий взгляд. – Как бы это знакомство не обидело твою женщину.

Лицо Евгения тоже посуровело:

– Она не женщина, а жена, – поправил он. – И никакой обиды ей от знакомства с Христиной быть не может, потому что я прекрасно помню, кто есть кто.

– Ну… – Филипп поднял на него взгляд, – тогда давай и Настену с собой возьмем. Для справедливости. Держу пари, Григорий город Ярославль не знает.

На этот раз Евгений почти помрачнел. Перспектива взять с собой сестру обрадовала его еще меньше, чем Филиппа.

– У Грини каникулы кончились. Он школу прогуляет, – попытался отбиться он.

– Ничего, – отмахнулся Филипп, – Вера Тимофеевна знает, что ты приехал, так что все поймет. Она, кстати, привет тебе передавала.

Взгляд Курочкина невольно потеплел.

– Жаль, не успеваю зайти к ней в школу, – заметил он и, глубоко вздохнув, подытожил: – Ладно, если Настя сама захочет ехать, пусть едет.

***

Покровский монастырь, построенный в конце 19 века, не имел высокой крепостной стены, как древняя твердыня в Сотче под Малковом. Обитель окружала красивая кованая ограда с большими, богато украшенными воротами. От центра Гавриловска сюда вела живописная пятикилометровая дорога, и летом прогуляться по ней было одним удовольствием. Но сейчас, в мороз и метель, Евгений предпочел взять такси.

Отец Паисий встретил супругов у ворот. Одетый в длинную теплую рясу с меховым воротником, он выглядел старше и чрезвычайно солидно. В этих стенах и в этой одежде, которая очень шла ему, он явно чувствовал себя намного увереннее и спокойнее, чем на террасе родительского дома. Говорил он не торопясь, внимательно глядя на собеседников. Слушая его рассказ об истории основания обители, о хозяйственных и самоотверженных игуменьях, чьими трудами и заботами она строилась, о тяжелых временах после революции и непростых годах восстановления уже в начале этого века, они обошли всю территорию. Осторожно заглянули в окна швейной и вышивальной мастерских, где трудились сестры, зашли погреться в пустой класс, где проходили занятия воскресной школы для ребят из детского дома, который, кстати, соседствовал с монастырем всю его историю и, в отличие от обители, никогда не прерывал свою работу.

– Владыка окормляет обитель, помогает. Но и инокини без дела не сидят, как видите. Сестра Инна, кстати, ведет уроки в школе детдома, – пояснял отец Паисий. – Это, Женя, твоя близкая знакомая: Светлана Драгина.

Евгений на мгновение задумался и с удивлением воскликнул:

– Света Драгина? Одноклассница моя? Не может быть! Вот уж никогда бы не подумал, что она уйдет в монастырь. Она же в педагогическом училась, мы в Ярике тусили вместе, по кафешкам ходили…

– Ну, педагогической стезе, как я уже сказал, она не изменила.

– Все равно непонятно. Мы играли с ней как-то отрывок из «Джен Эйр»: она так трогательно объясняла, что не хочет расставаться со мной, а потом не соглашалась выйти за меня замуж… в смысле, за мистера Рочестера.

Отец Паисий понимающе покачал головой.

– Она тоже помнит то время. У нее было мало радостей в жизни, но она научилась хранить их в памяти. Поэтому, уж ты меня извини, встречу вашу я не благословляю. Неполезно оно может быть для нее.

Евгений нахмурился:

– Надеюсь, ты не хочешь сказать, что я имею какое-то отношение к тому, что она удалилась от мира?

– Так прямо не скажу. Главная причина, конечно же, была в том, что ее муж, следователь полиции, погиб при задержании. Но о том, что ты навсегда уехал из Гавриловска, она очень долго переживала. И всегда молится за тебя и за твоих сродников.

Евгений молча смотрел на молодого священника. Юля пришла ему на помощь.

– Мы тоже теперь будем молиться о монахине Инне.

– И правильно сделаете, – отец Паисий запахнул свою рясу и направился к входной двери. – А теперь пойдемте в наш Покровский собор. Нет во всей Ярославской земле краше его обители Господа.

Он был, несомненно, прав. Огромный и величественный, пятикупольный трехпредельный храм, возведенный из красного кирпича, был просто невероятно красив. А белое снежное покрывал, которое укутывало его сейчас, придавало особую прелесть и чистоту его красоте.

Настенные росписи почти не уцелели, а на реставрацию средств пока не хватало. Но даже с простыми белеными стенами и скромным иконостасом собор просто завораживал и производил колоссальное впечатление.

– Он задумывался когда-то как зимний, – шептал Евгений Юле на ухо. – И внутри опорных колонн находятся воздуховоды от больших печей внизу, в подвале. Ух, и налазились мы с ребятами по ним в детстве!

После посещения храма, как и было обещано, отец Паисий повел супругов на колокольню. Лестница была надежная, с широкими удобными ступенями, которые – пролет за пролетом, пролет за пролетом – поднимались все выше и выше. Наверху, на головокружительной высоте, гулял ветер, пытаясь раскачать маленькие колокольчики и хотя бы потревожить массивные колокола. Он свистел в ушах, забирался под одежду и мешал любоваться открывшейся картиной. Вся округа лежала, как на ладони. Впрочем, укрытые белым поля, дороги и поселения не очень впечатляли. Снова пошел снег.

– Смотри, – обняв Юлю и стараясь закрыть ее от ветра, говорил Евгений, показывая рукой на поблескивающий золотом купол. – Вон Спиридоновская церковь, вон школа. Дом мой отсюда не видно, его закрывает спортивный комплекс и вон те деревья. А вон там, справа, вокзал, на который мы приехали. Даже какой-то поезд видно.

– Обратите внимание, – подсказал отец Паисий, – как хорошо отсюда можно рассмотреть крышу и купола Покровского собора. Каждую лесенку, каждое окошко. Жаль фотографии сегодня не очень удачные будут: солнца очень мало.

– Да и руки стынут от ветра, – усмехнулась Юля. – Того гляди телефон уронишь вниз.

На этот раз отец Паисий повел своих гостей отогреваться в церковную лавку. Здесь они выпили горячего чая на травах, съели по пирожку, после чего Юля решила поискать подарок маме и обнаружила целую вешалку летних льняных платьев! Женщина-продавец с удовольствием вызвалась помочь ей сделать выбор, показала, где примерочная, и мужчины поняли, что на какое-то время потеряли свою спутницу.

Отец Паисий налил еще по стакану чая себе и Евгению. Тот тихо спросил:

– Филипп-то когда приехал?

– За два дня до тебя, – ответил отец Паисий. – Матушка наша была на ранней, разговаривала с прихожанкой, многодетной мамочкой, которая у них в храме помогает. Она ей жаловалась, что у старших пацанов ботинки зимние развалились, не в чем в школу ходить. Так матушка и думала все про ботинки, когда по тропке от церкви к дому шла. Он стоит у калитки, смотрит на нее, а она только и приметила, что молодой да богато одетый. Подходит и говорит: «Нужно что-нибудь?», а сама на ботинки его смотрит. Уж больно хорошие, добротные. А он ей: «Здравствуй, мама». Она глаза-то к его лицу подняла, да так без чувств в сугроб и отправилась.

– Это она сама тебе рассказывала?

– Ну а кто же? – усмехнулся монах. – Она это всем рассказывала, кто только слушать соглашался. Филинька ее любимый, старший сынок, домой приехал.

– А ты, я смотрю, не рад его возвращению, – качнул головой Курочкин.

– Да как-то нечему радоваться, Женя. Да и не возвращение это вовсе, а так, развлекательная туристическая поездка по знаковым местам детства. Его ведь со службы-то не уволили, только из мест заграничных отозвали.

– Так тем более! – уже открыто возмутился Евгений. – Вам Господь свидеться позволил после стольких лет, а вы цапаетесь!

Отец Паисий погладил свою окладистую бородку, помолчал.

– Не хотелось бы и с тобой цапаться, Женя, но напомню, что ты сестру родную тоже видишь раз в год, но это дружеской атмосферы вашим встречам не добавляет.

Евгений вздохнул.

– Ты прав, Ромашка. То есть, прости…

– Именно за краткостью наших встреч, называй меня, пожалуйста, Женя, как получается. Как привычно. Не стоит тратить время на такие мелочи. А Филипп… Я понимаю, почему он на меня злится, да и ты, я думаю, понимаешь. Он мне простить не может, что я место, отцом для него припасенное, занимать не захотел. Он уехал, свой путь выбрал, а меня даже не спросили, когда в семинарию отправляли. А я мир посмотреть хочу, – лицо его просветлело, глаза засияли. – Как минимум, страну нашу родную: Байкал, Соловки, Карелию, Камчатку… Страна-то огромная! Ну и, с божьей помощью, у Спиридона Тримифундского побывать и в Святой земле. Я людям хочу на этом поприще помогать, а не дома всю жизнь сиднем сидеть, как отец. Могут быть у меня свои планы, в конце концов?

– Могут, отец Паисий, конечно могут, – Евгений снова вздохнул. – Я и Филиппу сказал, что не правы они с отцом Иоанном в том, что тобой не довольны.

– А вот за это спасибо. Огромное спасибо, Женя. Потому как заступиться за меня перед семейством кроме владыки и некому.

Юля появилась из примерочной в выбранном платье, и Евгений поспешил выразить свое восхищение, а отец Паисий, как и подобает монаху, скромно с ним согласился.

***

Вернувшись домой, Евгений взял лопату и отправился расчищать двор вокруг дома. Местные школьники не оставляли своим вниманием семью участника СВО и регулярно приходили откапывать Полину Алексеевну и Настасью после снегопадов. Но сейчас Евгений с удовольствием занялся этим сам, мысленно возвращаясь в ушедшую юность.

Выпускной вечер плавно перетек в жаркую душную июньскую ночь. После официальной части все участники торжества отправились в школьный сад, где были накрыты столы, звучала музыка, на площадке перед школьным крыльцом оборудовали танцпол… Евгений помнил, как в какой-то момент стал испытывать усталость от праздника, в организации и проведении которого принимал самое активное участие. Ему захотелось побыть одному. Ускользнув от всех, он перемахнул через подоконник распахнутого настежь окна актового зала и медленно поднялся на сцену, сел на оставленный здесь стол. Этот зал был свидетелем самых разных событий. Юноше было что вспомнить.

Но минут 10 спустя входная дверь с тихим скрипом отворилась, и на пороге возникла фигура, закутанная в бело-голубой шелк, сумрачно светившийся в полумраке коридора.

– Женя, ты здесь?

Он сразу понял, что это Света. За глаза они звали ее Драже, из-за фамилии.

– Здесь. Как ты меня нашла?

– Следила, – она наклонилась, стянула с ног туфли и, изящно держа их висящими на руке, пошлепала по полу босыми ступнями. Поднялась на сцену, забралась на стол рядом.

– Ты, правда, уезжаешь? – тихо спросила она, и голос ее дрогнул.

– Правда.

Она вздохнула, помолчала.

– Филя и Жорик в армию уходят. Ты ведь не вернёшься сюда?

– Если поступлю, наверное, нет. У нас нет театра.

Она вдруг повернулась к нему, взяла за руку.

– Женя, не уезжай!

Он тоже повернулся к ней, заглянул в полные мольбы глаза. И покачал головой.

– Нет. Я должен попробовать.

Она вся поникла, он со страхом понял, что сейчас, чего доброго, заплачет. И тут его осенило!

– Светка, а поехали со мной!

Она испуганно отшатнулась.

– С тобой?

– Да. В Ярославль. Поступать учиться.

Она передернула плечами.

– Я не хочу быть актрисой.

– Ну и прекрасно, – рассмеялся он. – Поступай в педагогический. Ты же все время возишься с малышами, тебе нравится.

Она взглянула на него каким-то новым, восторженным взглядом. Даже в полутьме Евгений видел, как заблестели ее глаза.

В этот момент входная дверь заскрипела снова. Потом щелкнул выключатель и зал залил беспощадно-яркий свет.

– Курочкин и Драгина? Прекрасно. Так и знала, что кого-нибудь здесь найду, – завуч решительно махнула рукой. – Ну-ка живо выметайтесь на улицу, к остальным ребятам.

…Они оба поехали в Ярославль, оба поступили: он – на актера театра кукол, она – на учителя русского языка и литературы. Первое время они даже старались видеться, но вскоре учеба и новые знакомства захватили обоих. А потом в поле зрения Курочкина появилась Маргарита и совершенно вскружила ему голову. Света Драгина сначала обижалась и ревновала, но потом, надо отдать ей должное, признала свое поражение. Они с Евгением виделись несколько раз в Гавриловске на каникулах, потом ему рассказывали, что, получив диплом, она вернулась домой и работает в родной школе, вышла замуж.

И вот теперь она – монахиня!.. И молится о нем и его семье!

Евгений невольно подумал, как бы сложилась его жизнь, если бы он женился на Свете. Наверняка работал бы в местном ДК, тащил бы на себе всю культурную программу: и жнец, и швец, и на дуде игрец… Может, хотя бы дети были бы. Впрочем, не факт. С детьми там вроде тоже было как-то неблагополучно.

Евгений с усилием разогнул натруженную спину, опустил лопату.

У каждого своя судьба. Что господь ни делает, все к лучшему.

Глава 28. Настасья

Закрывшись ото всех и никому не признаваясь в этом, она, также как и все, кто знал Евгения, заходила на сайт театра или на страницы в социальных сетях и искала фотографии брата. Особенно ей нравилось смотреть интервью с ним. Она практически не слушала, что он там говорил и о чем, ей это было не интересно и она не давала себе труда вникнуть в смысл, просто любовалась тем, как он говорит, выражением его лица, его улыбками. Обычно он улыбался незнакомым людям робко, даже застенчиво. Особенно это было заметно, когда его награждали или просто нахваливали. Но иногда в сети проскальзывали фотографии, сделанные близкими ему людьми, например, администратором театра, этой девочкой Татьяной, заменившей Евгению, как считала Настя, девочку Христину, по которой он совершенно незаслуженно скучал. Ну, или женой, Алисой. На таких фотографиях улыбку Курочкина наполняла безмятежность. Именно безмятежность. Только этим словом она могла описать тот мягкий покой и тихую радость, которыми лучилось его лицо. Так он улыбался родителям. И Грине, и даже ее мужу, Михалкину. Но не ей.

«Как она меня бесит!» Именно эту фразу она с самого раннего детства слышала от своего вообще-то вполне себе адекватного, доброго и воспитанного брата. А, став старше, с болью осознала, что и родители вполне солидарны с его мнением. Раздражение они при этом чувствовали или разочарование, разницы особой не было. То ли дело маленькая Христина! Они часами могли умиляться тому, как она играет в куклы, рассаживая их на скамейке в парке, как учит их мыть руки и говорить взрослым «спасибо», как бережно она носит свои платьица, туфельки и гольфики, как радуется новым лентам и заколкам. А еще она рано научилась рукодельничать, боялась бродячих собак и темноты…

Настя ничего не боялась. Ни чужих собак, ни высоких деревьев, ни глубоких ям, ни темного леса, ни заброшенных домов. Платья она ненавидела, потому что лазить в них было неудобно, к тому же они легко пачкались и рвались, и за это всегда попадало. То ли дело джинсы и майка! Про кукол с кроватками и колясками она и слышать не хотела, зато Женькин самокат, роликовые коньки, а потом и велосипед, доставшиеся ей вполне приличными, разбила в хлам. Сидеть в четырех стенах ей всегда было тошно и потому учеба в школе, как легко можно представить, ее не увлекла, а вот секция по спортивному туризму, обнаруженная однажды в Доме культуры, стала настоящим спасением и для нее самой, и для семьи. Она ходила в походы, выигрывала соревнования, ездила защищать честь Гавриловска в Ярославль и даже в другие города. Тренер и судьи ее хвалили, учителя закрывали глаза на пропуски уроков и ненаписанные контрольные, родители вымученно улыбались и вздыхали: «Все лучше, чем по чужим крышам лазить». Одним словом, многие сверстницы ей даже завидовали. Но ей этого было мало. Потому что ее занятия, каких бы успехов она в них ни добилась, не могли подарить ей внимание брата. Взяв за руку подросшую Христину, он отправлялся вместе с ней в музыкальную школу, потом в театральную студию или на концерт. И ему никакого дела не было до сестры, а ее это сводило с ума. Она даже разработала и провернула целую операцию, чтобы познакомиться с его лучшим другом и братом этой самой Христины. Она даже с самой Христиной в конце концов подружилась! Но это было уже позже, когда ни Евгения, ни Филиппа уже не было в Гавриловске… А Филипп?.. Любила ли она его по-настоящему или это был самообман? Слепое желание самоутвердиться, взять верх над братом? Она упорно твердила всем, что любила, а про себя тихо повторяла, что продолжает любить, пока этот самый Филипп внезапно снова не объявился в Гавриловске, а вслед за ним не приехал и Евгений, да еще с новой женой и ребенком. Бедное Настино сердечко просто захлебнулось в той буре чувство, которую подняли все эти события.

***

Обе сестры, и Настя, и Христина, очень удивились, что их приглашают в такую тесную компанию, и даже поворчали. Но, разумеется, согласились ехать в Ярославль.

Зато мама Евгения решительно заявила, что Марийку в это путешествие брать не стоит. С ней маршрут экскурсий и развлечений будет весьма специфичным, да и устает она быстро. Юля расстроилась было, уверенная, что малышка не отпустит их с Евгением, но та довольно легко согласилась остаться с бабушкой, от которой и так почти не отходила: чтение сказок, возня с животными и совместные прогулки уже дали свои плоды.

Утром в четверг поднялась метель, но четырех путешественников это не остановило. Устроившись в машине, они наперебой зевали, потому что вставать пришлось рано. Юля решила немножко встряхнуть аудиторию.

– Афганистан или Ирак? Что скажите, Филипп?

Ее усадили за пассажирским местом рядом с Настей, и теперь она лукаво ей подмигнула.

Филипп сделал паузу, прежде чем уточнить:

– О чем это вы?

– О расследовании, которое провел знаменитый сыщик в первой части сериала «Шерлок», – не моргнув глазом, пояснила Юля. – У вас тоже загар только на руках, на лице и на шее. Отдыхающие так не загорают. И цвет загара – не как у нас, в средней полосе, и не красный, как в Египте. Ближний восток? Средиземноморье? Или, может быть, Азия? К тому же, я не знаю, военный ли вы, так что на военные действия, например, в Сирии, ориентироваться не могу…

– А на загар, значит, можете ориентироваться? – усмехнулся Филипп, выразительно глянув на Юлю через зеркало заднего вида. – Вы очень наблюдательны и любопытны. К сожалению, это все, что я могу вам сказать.

– Хорошо, – покладисто согласилась Юля. – Не будем вдаваться в частности. Я задам максимально общий вопрос: вы постоянно жили за границей или иногда приезжали?

Филипп снова взглянул на собеседницу в зеркало заднего вида.

– Постоянно, – ответил он после паузы.

– И как же вы оставались русским? – вырвалось у нее с какой-то наивной растерянностью. – Или вам не приходилось иностранцем прикидываться?

– Всякое бывало, – он улыбнулся. – А оставаться русским помогали романы Достоевского.

– Ого! – Юля переглянулась с Евгением. – Только не говорите, что ваш любимый роман – это «Преступление и наказание».

– Почему же не говорить? Именно он и есть.

Юля и Евгений переглянулись снова.

– Да ладно тебе, Филька. Ты просто хочешь переменить тему разговора, – усмехнулся Курочкин. – Но твоя жизнь все равно интереснее, чем мой спектакль.

– Какой спектакль? – Филипп вполне убедительно удивился.

– Спектакль нашего театра «Раскольников», в котором я играю главную роль уже четыре года.

Филипп присвистну.

– Ничего себе! Это ты крут, братец. Но кто бы мне еще об этом рассказал! Разве что Христина могла написать.

– Если бы знала, куда, – откликнулась Христина. Она что-то увлеченно писала в телефоне, но, как оказалась, вполне успевала следить за разговором.

– Значит, ты действительно любишь эту книгу Достоевского?

– Ну разумеется. А ты сам, после столь долгого и близкого знакомства, часом, не возненавидел ее?

Курочкин качнул головой:

– У нас с господином Раскольниковым сложные отношения, но чтобы возненавидеть, – нет, конечно. Это роман о величайшей ценности человеческой жизни. И о христианских добродетелях.

– Кроме того, это роман о любви, – улыбнулась Юля. – У него счастливый финал и в нем целых две счастливые любящие пары. У Достоевского такое нечасто встретишь.

– Да, о любви. О том, что ради любви к человечеству и ради его спасения способен придумать и совершить гордый человек. Увы! Его затея обречена на провал. Потому что тот, кто действительно пришел спасти человечество, был богом и отдал свою жизнь, а не забрал чужую.

Филипп криво усмехнулся.

– Это потому, что Родион Романович не смог отнестись к убийству просто как к средству достижения цели. Декларировал, а сделать не смог. Впрочем, самый трудный всегда первый раз. Как утверждает Джеймс Бонд в «Казино «Рояль», дальше все будет намного проще.

– Хорошо, что Раскольников не пошел дальше первого раза!

– Не пошел. Но если вспомните сцену, где он выгоняет Лужина, который совсем зарвался, то там явно проскальзывает его решимость убить Петра Петровича. И тот это понимает.

– У Достоевского этого нет, ты додумываешь! Я перечитывал книгу пять раз. Она всегда лежит у меня на столике в гримерке.

– Ну, может и додумываю. Но, когда будешь в следующий раз перечитывать эту сцену, вспомни мои слова.

***

Настя слушала эту веселую болтовню и просто поражалась наглости этой Женькиной Юли. «Старухи», как она с мстительным наслаждением называла ее про себя, прекрасно понимая, что брат просто оторвет ей с ходу голову, если она произнесет это слово вслух. И никто, пожалуй, не заступится. Христина так еще и помогать будет. Не зря же она погрозила ей кулаком, когда они вместе садились в машину. «Только попробуй испортить всем настроение! – прошипела она. – Пешком домой пойдешь. Сразу».

«Всем» – это, конечно, ее драгоценному Еженю. Разве можно обидеть его новую избранницу. Да ей лет больше, чем Инне, старшей сестре той же Христины и Филиппа, а она все из себя молодую строит: и улыбается так открыто, с кокетством даже, и говорит громко, да еще и жестикулирует… А еще подрывается быстро что-то делать, если просят, как молодуха. И одевается ярко: бордовое трикотажное платье с большим капюшоном, короткая куртка до бедер и теплые кроссовки! Почему это никого не раздражает, кроме нее? Даже мама в нее влюбилась, похоже. Ну а как же? Ведь они обе так Женечку обожают! Хорошо хоть Филипп не ведется на все эти ее ужимки, хоть и терпит их, как она, Настя, из вежливости.

Тут мысль Настасьи спотыкнулась и как-то неуклюже замерла, особенно, когда она взглянула на отражение водителя в зеркале заднего вида.

***

Уже на подъезде к Ярославлю Евгений предложил заехать в Толгский монастырь, поклониться одной из древних святынь православной России: Толгской иконе Божией матери и месту, где она была обретена несколько сотен лет назад. Предложение горячо поддержала Христина:

– Да, давайте обязательно заедем. Там еще можно взять кусочек тапочек Спиридона Тримифундского с Корфу. Я свой кусочек отдала, надо взять. Да и вообще, есть о чем попросить отче Спиридоне. Мне здесь больше нравится, чем дома.

– Разумеется, я за то, чтобы заехать. Вы составляете программу, не о чем спорить, – ответила Юля.

– Очень даже есть о чем! – резко возразила Настя. – Что Григорию делать в монастыре? Скучать?

– Странный вопрос, – холодно осадил ее Евгений. – Молиться за воина Сергия и его однополчан.

Повисла пауза. Гриня заерзал, робко попытался что-то сказать, но мама не дала ему шанса.

– Мы молимся о нем дома, – чуть тише, но не менее решительно закончила она. – Если хотите, оставайтесь в монастыре, а мы поедем в Ярославль.

– А может сделаем наоборот? – с какой-то зловещей интонацией предложила Христина. – Мы здесь останемся, вместе с Гриней, а ты одна в город отправишься. Рейсовый автобус замечательно ходит. Каждый час.

Настя повернулась к девушке всем корпусом: желание вцепиться ей в волосы явно читалось на ее лице, но и Христина была настроена не менее решительно. Она убрала телефон и демонстративно поддернула рукава куртки. Юля успела подумать, что придется их разнимать. Евгений – горячо пожалеть, что согласился взять сестру с собой.

– Девочки, девочки, брейк, – неожиданно вмешался Филипп, до этого сохранявший олимпийское спокойствие. – У меня есть решение этого вопроса. Кто хочет, остается в монастыре, а Гриню и Настю я отвезу в зоопарк. Он тут недалеко, по пути. Через пару часов вернусь за вами, и по дороге снова заедем в зоопарк. Если Гриня не попросит там политического убежища, успеем после обеда в ярославский кремль.

На этот раз спорить никто не стал.

Однако, несколько часов спустя, уже в Ярославле, по пути к краеведческому музею-заповеднику, Евгений снова попросил его изменить маршрут.

– Филя, там, слева, моя альма матер. Это просто преступление, – проезжать мимо. Остановись, пожалуйста. Покажу вам, где прошли четыре года моей жизни. Очень хороших года.

Они погуляли вокруг театрального института. Внутрь их, разумеется, не пустили. Потом пешком направились к музею, но по дороге завернули в кофейню:

– Это было наше с Ритой любимое место. Тут очень вкусный и недорогой кофе.

– Пирожные тоже классные, – поддержала Христина. – И штрудели.

– И ролл-цезарь самый вкусный и сытный в Ярославле! – подвел итог Евгений.

– Все, убедили, – подала голос Настя. – Самое время перекусить и согреться. В зоопарке еда была дорогая, как крыло «Боинга».

В кофейне было тепло и уютно. И даже просторно. Но едва компания устроилась за столиками с заказанной едой, как в двери с шумом завалилась толпа юношей и девушек, в которых Христина признала своих однокурсников. Она тут же упорхнула к ним за столик узнавать новости, а через несколько минут и вовсе ушла с ними, поспешно извинившись перед Евгением и братом.

–Да-а, – усмехнулся Филипп. – С твоей стороны, Ежень, было тактической ошибкой заглянуть сюда. Мы потеряли самую юную из нас.

– Самый юный как раз на месте, – недовольно поправила его Настя, указывая на Гришу, который азартно выуживал с помощью трубочки ягоды со дня чашки с фруктовым чаем. – А Христе – скатертью дорога.

Евгений хотел было возмутиться, но Юля под столом сжала его ладонь своею.

– Отряд не заметит потери бойца? – Филипп насмешливо глянул на Настю.

– Точно.

Закончив перекус, маленькая экскурсионная группа отправилась дальше.

***

На ужин Филипп всех пригласил в ресторан гостиницы, где они остановились. Гриша наскоро утолил голод и убежал в детскую комнату.

Во время ужина в ресторане Настасья была словно на иголках. Она то и дело поглядывала на брата и Юлю. Она знала, что волшебные пузырьки шампанского пьянили Евгения куда сильнее, чем другие, даже более крепкие напитки. Филипп, без сомнения, это тоже знал и выбрал напиток отнюдь не случайно. За столом царила веселая, непринуждённая атмосфера, которая с каждым выпитым фужером становилась все более фривольной. Курочкины то танцевали в обнимку, то принимались целоваться. Юля то и дело ловила ладони мужа, норовившие слишком откровенно прогуляться по ее телу. Настя следила за ними, тяжело дыша и стараясь убедить себя, что задыхается от возмущения. Поглощенная наблюдением за братом, она не замечала взглядов, которые поверх своего фужера бросал на нее Филипп, молча и лишь чуть улыбаясь уголками губ. Наконец к столу вернулся Гриша, потому что детская комната закончила свою работу, и Настасья заявила, что отправляется наверх, укладывать сына. Евгений горячо одобрил ее намерение, добавив, что им с Юлей тоже давно пора в постель, Филипп двусмысленно ухмыльнулся и, подозвав официанта, оплатил счет. Вечер, несомненно, удался.

Но только не для Насти. Ей вовсе не хотелось идти спать, подогретое шампанским возбуждение буквально сводило с ума и требовало каких-то немедленных действий. Она с трудом дождалась, пока Гриша, переполненный впечатлениями этого длинного дня, угомонился и уснул, после чего, прямо в ночной пижаме, осторожно выглянула из номера. Комната Курочкиных была соседней, она видела, как они туда заселялись. Дрожа и сгорая от стыда, она подкралась к их двери и прижалась к ней ухом.

Сладкий, какой-то горловой стон Юли словно ударил ее вниз живота. Настя содрогнулась с головы до ног, ее руки сами потянулись к груди, безотчетно лаская. В этот момент дверь номера напротив бесшумно отворилась, и на пороге появился Филипп.

– Подслушиваешь? – тихо произнес он.

– А! Нет…

Настя ахнула и отшатнулась от двери. Отпираться было поздно и бессмысленно, она попыталась скрыться у себя в номере, но Филипп в два шага преодолел разделявший их коридор, и его сильные руки преградили ей путь, одна властно обняла за талию, другая без церемоний накрыла грудь.

– Ну конечно. Соли пришла к брату попросить. Или спичек?

– Не смей! – испуганно шептала Настя, отталкивая его руку от груди, но он, прижав ее к стене всем корпусом, обе ее руки поднял над головой, взяв в крепкий, но аккуратный захват. – Отпусти меня! Я буду кричать!

– Конечно, будешь, – глядя в ее распахнутые глаза и словно гипнотизируя, согласился Филипп и, склонившись к ее уху добавил: – Так же, как кричит сейчас твоя золовка. «Еще, милый! Еще!»

Настю обдало жаром. Казалось, на какое-то мгновение она провалилась в другую реальность, утонула в его горящих страстью глазах:

– …Глубже, – сорвалось с ее губ слово, только что услышанное из-за двери.

Филипп резко прянул к ней и впился в губы жадным, требовательным поцелуем. Его ладонь скользнула в ее пижамные штанишки и, обнаружив, как там влажно, мужчина ни секунды больше не колебался: подхватил Настю на руки и отнес в свой номер. Положив ее на кровать, он вернулся к двери и аккуратно запер ее. Она лежала на спине, обхватив себя руками, дрожа всем телом, и завороженно смотрела, как он возвращается к кровати, на ходу развязывая халат. Высокий, плечистый, окутанный тонким ароматом дорогого парфюма. Мягкий свет ночника у кровати обрисовывал его преображенное желанием лицо. Халат упал на пол, обнажив крепкий накаченный торс. Она никогда в жизни не видела никого красивее.

– Я знаю, что ты хочешь меня, – произнес он тоном победителя, положив руки на пояс мягких домашних брюк. – Давно хочешь. Ты тоже будешь просить еще, обещаю тебе.

Она тихо, беспомощно всхлипнула.

– Зачем ты так?

– Как? – удивился он.

– Я про тебя думала… все это время. Скучала… А ты со мной, как хищник или завоеватель!

Филипп изменился в лице, опустил голову, а потом присел на кровать, мягким, текучим движением наклонился к ней, потерся носом о ее висок и щеку, нежно и почти невесомо коснулся губами шеи.

– Я… Извини. Я боюсь.

– Что?

– Мне просто страшно признать, что я тоже думал о тебе, скучал. Страшно, что ты поймешь, как я сам хочу тебя…Как любуюсь тобой с первого дня возвращения.

– Да? – ее глаза, полные слез, снова распахнулись, их выражение изменилось, руки, обхватившие себя, расслабились. – Ты тоже скучал?

Филипп ласково улыбнулся.

– Я помнил влюбленную девочку, а встретил взрослую красавицу.

Она почти вскрикнула. Эти слова были непреодолимее самых искусных ласк. Ее ладони потянулись к его лицу, и Филипп поспешил закрепить свой успех поцелуем.

***

В свою комнату Настя вернулась на рассвете. Когда она уходила, Филипп проснулся и поцеловал ее, но ничего не сказал. Да и что он мог сказать? Теперь она сидела на своей кровати, обхватив руками колени, и думала о совершенном предательстве. Страшно представить, что будет, когда об этом узнают родители. Или Евгений. Или даже Христина, которую это все ни одним боком не касается. Впрочем, гнев родственников ее не слишком беспокоил. Вчера ночью она впервые была с мужчиной, которого хотела и душой, и телом, впервые испытала подлинное физическое наслаждение от близости. Такой опыт стоил того, чтобы претерпеть наказание. А наказание последует обязательно, в этом Настя тоже была уверена. И отнюдь не публичное разоблачение пугало ее, и не предстоящее наверняка объяснение с мужем. Ее пугала его смерть. Ей казалось, что именно теперь он обязательно погибнет, потому что она перестала его ждать. А ведь она ждала. Несмотря на справедливые упреки брата в недостаточном молитвенном усердии, она действительно его ждала, уверенная, что своим ожиданием хранит его от гибели. И вот сегодня ночью – ждать перестала. Но даже страх перед божьим наказанием, которым могла стать смерть Михалкина, не мог затмить и даже серьезно омрачить внутреннюю радость, которую Филипп поселил в ее душе и теле. Она не жалела о том, что произошло. И когда утром, за завтраком в ресторане отеля, он, придвигая ей стул, как бы случайно скользнул пальцами сзади по ее обнаженной шее, она ответила ему взглядом, обещавшем продолжение. Он сразу сказал ей, что она будет просить еще. Что ж, он не ошибся.

Глава 29. Ошибка

Филипп был мастером конспирации, и прямо за завтраком, до того, как в ресторан спустились Юля и Евгений, любовники успели обо всем договориться.

День прошел легко и радостно. Они побывали на стрелке, на том самом месте, где по легенде Ярослав Мудрый и решил когда-то основать новый город. Тогда, правда, он находился под сенью Ростова Великого, который сегодня был всего лишь тихим провинциальным районным центром. Парк на Стрелке даже зимой выглядел величественным и масштабным. Замотавшись шарфами поверх шапок, чтобы защититься от ветра, который гулял по набережной и насквозь пронизывал Стрелку, путешественники дошли до самого конца мыса и внимательно рассмотрели памятник, посвященный тысячелетию Ярославля.

– Мы сюда обязательно летом приедем, – обещал Евгений. – Когда фонтаны работают и какой-нибудь фестиваль проходит. И на кораблике по Волге покатаемся.

Грише эта идея особенно понравилась. А Настя в очередной раз напомнила, что хорошо бы уже перебраться куда-нибудь под крышу. Все наконец согласились с ней и отправились в новый музей с интригующим названием шоу-макет «Золотое Кольцо». Вот уж где взрослые испытали самый настоящий детски восторг! И провели несколько часов, наблюдая за тем, как кипит жизнь в миниатюрном мире, где даже день сменяется ночью. Юля с радостью нашла на макете Кострому, Сергиев Посад и Переславль Залеский, в которых она бывала, и тут же заявила, что городов, где она еще не была, больше, и это необходимо в обязательном порядке исправить. Евгений, побывавший с гастролями во многих российских городах, тоже, как оказалось, плохо знает Золотое кольцо, так что он поддержал эту идею. Гриша подбежал к маме и с надеждой взглянул ей в глаза. Она еще ни разу не брала его с собой в дальние поездки, и парню очень хотелось, чтобы ему тоже пообещали путешествие. Выражение лица матери не внушило ему надежды, но незнакомый мужчина, друг дяди Жени, неожиданно ободряюще улыбнулся.

– И ты тоже поедешь узнавать свою страну, Григорий, – тихо сказал он. – Тем более, что большинство этих старинных городов – у нас по соседству.

После музея был обед и небольшой отдых.

Вечером Евгений и Юля отправились в тетра, а Гриша и Настя – в цирк.

Курочкины смотрели «Ромео и Джульетту». Евгений, едва увидев оформление сцены до начала спектакля, попытался поделиться с Юлей своим видением технической стороны предстоящего процесса, но она решительно отмела эту попытку.

– Ты моряк, – сказала она. – Ты понимаешь, сколько футов должно быть под килем, чтобы корабль не сел на мель, как работает штурвал, сколько нужно матросов, чтобы развернуть или собрать паруса и какие именно. А я вижу красивый парусник, который скользит по волнам. И хочу просто наслаждаться его красотой.

Курочкин испытал странное чувство, подозрительно похожее на ревность, которое в продолжение спектакля только усилилось. Юля смотрела на сцену, затаив дыхание, а в финале даже смахнула со щеки слезу. Положа руку на сердце, следовало признать, что спектакль был хорош и актеры играли превосходно, но именно Юлин зрительский восторг не дал Евгению это сделать. По дороге в отель он, как мог спокойно, высказал ей свои претензии.

– Ты вправду считаешь, что можно восхищаться только нашим театром кукол? Твоим театром? – рассмеялась она, удивленно глядя на мужа. – Тогда зачем ты сам ходишь на чужие спектакли?

– В основном, убедиться, что мы – лучшие. Ну… или что-нибудь подсмотреть полезное для себя, – не моргнув глазом, ответил Курочкин. – Правда, такой честный ответ ты вряд ли где-нибудь еще услышишь.

– Тогда слушай мой честный ответ: я очень люблю наш театр, и ты это знаешь. Но я люблю театр вообще, обожаю Шекспира, в частности, и убедительно прошу не считать это изменой, – она взяла его обеими руками под руку, теснее прижалась и заговорщицки добавила: – Давай лучше представим, кто кого будет играть, если «Ромео и Джульетту» решит поставить Георгий Георгиевич.

Евгений сделал вид, что все еще дуется на нее. Она пару мгновений помолчала, ожидая ответа, и снова заговорила сама.

– Итак, у нас есть бесспорный фаворит на роль Ромео – отвергнутый романтичный горец. Что скажешь?

– Скажу, что согласен, – усмехнулся Евгений. – А лучшая Джульетта? Даша?

– Может быть. А почему не Татьяна? Она без пяти минут дипломированная актриса.

– Чисто теоретически – почему нет?

– Виталий Иванович – брат Лоренцо. Алексей – Бенволио или Тибальт?

Он остановился, развернул ее к себе лицом.

– А кто я, по-твоему?

– Как кто? Меркуцио, конечно.

Глаза Евгения вспыхнули.

– Почему?

– "Всё королева Маб. Её проказы..." Курочкин вдруг крепко обнял Юлю и поцеловал, не обращая внимания на мороз, ветер и взгляды прохожих. С этим шекспировски монологом он когда-то взял самого себя на слабо: ни у кого из однокурсников не получалось прочесть этот затянутый и многословный монолог так, чтобы не вызвать у зрителей зевоту. Он репетировал целый месяц, искал, придумывал, анализировал… В итоге этот монолог, которым он держал внимание зала несколько минут, стал настоящей вехой его профессионального роста, любимой вехой. Как Юля могла понять, угадать это?

– "Чума на оба ваших дома…"– выдохнула Юля, чувствуя, что колени ослабли после горячего поцелуя. – Если мы не поторопимся, то опоздаем на ужин.

***

Настя, завернувшись в простыню, стояла в номере Филиппа у большого французского окна и смотрела на ночной город.

– Скажи, ты любишь брата? – вдруг спросила она, обернувшись.

Филипп поднялся с постели, подошел к ней, встал рядом.

– Которого? – уточнил он. – Ромку?

Родной брат у него был один, но двоюродных… Настя снизу вверх взглянула ему в лицо.

– Моего брата.

Мужчина чуть заметно кивнул головой, удивляясь своей непонятливости. Света было слишком мало, чтобы это утверждать, но Насте показалось, что взгляд его погрустнел.

– Я очень любил его в юности. А сейчас… он стал совсем другим. Надо узнавать друг друга заново. Да и я сам изменился.

– Ты повзрослел, а он так и остался наивным мальчишкой.

– Только не делай вид, что сама его не любишь. Я знаю, что это не так, – он вдруг наклонился и поднял ее на руки. Ему доставляло огромную радость держать ее на руках, прижимая к груди.

Она обняла его за шею и тихо произнесла на ухо.

– Я люблю тебя. И никогда не переставала любить.

Он подошел к креслу и сел, устроив ее на коленях.

– Неужели правду говорят, что тебя выдали замуж насильно? – небрежно поинтересовался он.

Она горько усмехнулась.

– Ну, не насильно. Обманом. Точнее, они меня просто напоили – тренер и Михалкин. Ты же сам знаешь, что наше семейство плохо дружит с волшебными пузырьками. Потому и поил нас вчера…

– Разве ты была вчера пьяная? – он вопросительно взглянул ей в глаза.

– Ну, захмелевшей определенно была, – улыбнулась Настя. – Но шампанское я пить умею. Научилась. А они меня тогда подучили крепкий сладкий ликер газированной минералкой разводить. Победу мою на межрегиональных соревнованиях отмечали. Ничего не помню. Как рассказывали, Михалкин меня пошел провожать, но не ко мне домой, а к себе. Так Гриша в проекте и появился. Потом Серега в очередной раз пришел руку и сердце предлагать, – Настя глубоко вздохнула. – Вот и вся история.

Филипп плотнее стиснул зубы. Он уже знал эту историю в подробностях от Инны, старшей сестры. «И что ей оставалось? – закончила та свою повесть. – Ну не аборт же делать!» «Если бы она была свободна, – ответил ей Филипп, – я бы взял ее и с чужим ребенком». «Но она-то этого тогда не знала, – резонно возразила Инна. – А теперь ей и подавно такие откровения не нужны. Поезд ушел».

В душе Филипп не согласился с сестрой, но того, что сказал ей тогда, Настасье говорить все же не стал. Только бросил, как выплюнул:

– Физиономию твоему Михалкину надо бы разбить. За такую историю.

Вторая ночь в объятиях Филиппа окончательно перевернула Настин мир. Она потеряла голову, и требования конспирации затрещали по швам. Еще до возвращения в Гавриловск Евгений заподозрил, что между сестрой и другом что-то происходит. А уж когда Настя стала расспрашивать про пикник, на который никогда за десять лет не приходила, он решил не спускать с нее и Филиппа глаз.

***

С самого утра Инна Ивановна прислала Евгению список того, что надо захватить с собой из Ярославля для пикника. Поэтому пришлось на обратном пути заехать в супермаркет, после чего машина позвякивала и погромыхивала на ухабах до самого Гавриловска.

– Когда у вас завтра поезд? – спросила Полина Алексеевна, когда Евгений вошел в прихожую, отправив Филиппа с покупками в распоряжение его старшей сестры.

– В половине девятого утра, – ответил он.

– Уже завтра поезд? – невольно воскликнула Юля. Она внимательно рассматривала рисунок Марийки, который та нарисовала с бабушкой по сказке про Глупого мышонка. У Полины Алексеевны нашлась такая книга. – Неделя пролетела, как один день!

Мама Евгения улыбнулась:

– Ты не замерзла, Юлюшка?

– Нет. В городе теплее, чем здесь. И всегда можно было в помещение войти, погреться.

– А сегодня вечером все время в лесу будете. Там небольшой домик есть, но в нем обычно долго не сидят. Оденься потеплее. Хочешь, жилетку тебе дам длинную, шерстяную?

Юля благодарно улыбнулась в ответ.

– Спасибо большое. Давайте. Я вообще-то мерзлячая.

Евгений, тоже со счастливой улыбкой на лице, приобнял Юлю.

– Тебе замерзать никак нельзя.

***

Народу пришло много. Здесь были те, с кем Евгений учился, играл на сцене, плавал и т.д. Случайных людей, тем не менее, не было. Как пояснила Инна Ивановна, во-первых, потому что они с Оксаной следили за этим, так как они, собственно, все это мероприятие и организовывали. Так повелось еще с тех времен, когда студент Курочкин устраивал свои первые пирушки, приезжая домой на каникулы. А во-вторых, потому что участие в пикнике предполагало денежный взнос. Так тоже повелось издавна, и сестры Филиппа не позволяли менять этот порядок. «Потому что не фиг!... на халяву бухать».

Шашлыками занимался Виталий. Он как раз колдовал над костром и Евгений сунулся ему помогать.

– Расслабься, Ежень, – Виталий хлопнул его по спине, – мы все сделаем. Торгуй лицом, изображай из себя повод для праздника.

– Тосты, тосты пусть говорит, – подсказал Николай, тот самый, что встречал их на вокзале. Он пришел из леса с целым ворохом толстых веток.

– И про свою жизнь рассказывает, – с улыбкой подвела итог Оксана, устраивая на рабочем столе рядом с мангалом тазик и кучу шампуров. Следом за ней к столу подошел Филипп с двумя ведрами мяса.

– О, вот еще один, про чьи приключения я бы послушал, – хохотнул Николай.

– Не дождешься, – хмыкнул Филя, водружая ведра на стол, и махнул рукой Евгению:

– Пойдем, друг, спиртное на стол принесем.

– Точно, ступайте, – засмеяла Оксана. – Пить не будете, так хоть потаскаете.

– Там и для нас бутылочка винца припасена, – возразил Евгений.

– Заодно присмотрим, чтобы не позарился никто, – подвел итог Филипп.

Спиртное они носили из автомобиля Филиппа в небольшой домик, в котором накрывали стол. Юля помогала резать и раскладывать по тарелкам закуски в обществе Инны Ивановны и одноклассницы Курочкина Вероники, которая в свое время успела и на сцене с ним поиграть. Теперь она располнела и обзавелась кособоким вдовьим горбом, но голос и желание посплетничать остались такими же, как в юности. Она живо что-то рассказывала Юле, размахивая руками. Инна Ивановна резала колбасу и поглядывала на них с неодобрением, но говорить не мешала. Евгений по опыту знал, что это может означать только одно: Вероника говорила правду. Евгений нарочито громко стукнул дверью.

– Эй, хозяйки, куда водку ставить?

Вероника замолчала и заулыбалась, глядя на него. Инна Ивановна положила нож и стала показывать, куда что поставить.

– Перемоют они тебе кости, дружище, – ухмыльнулся Филипп, поставив последнюю коробку под стол и лихо выудив из нее бутылку вина. – Все секреты жене расскажут.

– Да какие секреты? Про маньяка я сам ей рассказал. А все остальное у нас было, как у всех: росли, учились, хулиганили, мечтали…

– Что ж, давай выпьем за те времена. За все хорошее, что было и уже никогда не повториться.

Народ стал подтягиваться к столу. Сидеть за ним было тесновато, так что многие ели стоя, выходил с закусками на улицу, грелись у огня. Евгений со своим бокалом вина переходил от одной группы к другой, узнавал последние новости, рассказывал что-нибудь забавное.

Филипп то был с ним, то иногда отходил к своим знакомым. В один из таких моментов рослый мужчина с бородкой, Денис, махнул ему рукой. Вокруг него собралась тесная компашка бывших одноклассников. Тут был и Николай.

– Иди сюда, выпей с нами. А то, как в школе, все Филя да Филя. Расскажи о жизни. Нас Иринка уже с женой твоей познакомила. Хорошо, что ты ее, наконец, привез к нам.

– А разве это у него не новая? – осторожно уточнил один из мужчин, Андрюха. – Ежень, ты же вроде разводился?

Евгений кивнул.

– Ну вы живете, мужики! – воскликнул Денис. – У тебя новая жена, у Андрюхи – подружка. Один я со своей Иринкой уже 10 лет, никакого разнообразия.

– Ты хвастайся-то потише, – усмехнулся Евгений. – По твоей Иринке до сих пор половина Говриловска сохнет. Не всем так повезло, как тебе.

– Да ладно, повезло… – фыркнул Андрюха. – Она его, между прочем, поколачивает! И машину водить не дает, сама ездит.

– Это все сплетни, не верь ему, Ежень. У его Виолы ногти в половину пальцев длиной, ничего полезного делать не может. Как она задницу-то подтирает, а Андрюха?

– Да ты посмотрел бы на эту задницу, Ден! И на ноги от ушей. Сразу бы все понял.

Евгений смеялся, слушая эту перепалку.

– Хватит вам, – прикрикнул на них Николай. – Лучше давайте друга послушаем. Твоя городская-то как? Лучше прежней?

Евгений снова кивнул.

– Прежняя со мной семь лет к вам сюда ехать не хотела, а она – сразу поехала.

– Ну, это хорошо, конечно, – Андрей почесал затылок, надвинув шапку почти на глаза. – Но ведь она тебя старше.

– Не в обиду, Ежень, правда, – сразу вклинился Денис.

– Да не в обиду, конечно, – согласился Андрей. – Но та же Иринка ее моложе лет на десять…

Евгений задумался на минутку.

– Вы слышали такую фразу: «Красота в глазах смотрящего». Когда я смотрю на нее, то вижу красивую, любимую и желанную женщину, вот и все. И знаю, что она видит меня таким же.

– О как! – Николай присвистнул. – Слыхали, мужики? Может, у нее и голова никогда не болит?

– Не припомню такого, а мы скоро год как женаты...

***

Стемнело. Огонь большого костра отбрасывал не деревья причудливые тени, заставлял снег вспыхивать сотнями искр.

В какой-то момент Евгений всерьез хватился Филиппа, но того нигде не было. В душе ожили утренние опасения, и он пошел к автомобилю друга, внезапно вспомнив, что он стоит не на парковке, а в стороне, за деревьями.

В машине явно кто-то был: она словно вздрагивала, да и стекло запотело изнутри. Евгений почувствовал, что у него перехватывает дыхание, и без лишних церемоний распахнул заднюю дверцу.

– Ах ты!... – Он ухватил сестру за волосы и потащил из машины наружу. Она пыталась одновременно одернуть вниз худи, задранное почти до подмышек, и освободиться от его руки. Ни то, ни другое ей толком не удалось, пока она не оказалась босыми ногами на снегу. Натянув толстовку как можно ниже, она схватила с сидения штаны и принялась поспешно надевать их дрожащими руками. Потом всунула босые ноги в сапоги.

– Какого ч.рта ты лезешь в мою жизнь! – наполовину шипела, наполовину плакала она. – Что тебе от меня надо, моралист проклятый?! Апостола играешь? Супер правильного? Актёришка!

– Потаскуха! – выплюнул ей в лицо Евгений, белый, как полотно. – Убирайся домой!

Настя сунула одну руку в рукав дубленки и, почти рыдая в голос, убежала со стоянки.

Филипп проводил ее глазами. Он привел в порядок штаны, вылез из машины с другой стороны и теперь стоял, положив локти на крышу. Гневный взгляд Евгения схлестнулся с его взглядом, холодным и уверенным.

– Можешь ничего не говорить, – произнес он спокойно. – Ты во всем прав.

Евгений опешил от его слов.

– Как ты мог? – произнес он минуту спустя, и вопрос этот прозвучал не обвинительно, а почти жалко. – У нее же муж на фронте…

– Она захотела, а я не устоял, – также спокойно и тихо ответил Филипп. – Или я соблазнял, а она уступила, какая разница? Прошу тебя, не поднимай скандал и не говори никому. Это просто ошибка.

– Ошибка!?

– Да. Я уеду через неделю, очень возможно, что навсегда. Вернется ее Михалкин и будут они жить долго и счастливо. Ей просто будет что вспомнить.

– В аду? – неожиданно для самого себя, уточнил Курочкин.

Филипп мрачно усмехнулся.

– Да… здорово тебя наши попы обработали.

Эта фраза ударила Евгения едва ли не также сильно, как осознание предательства, которое совершил старый друг. Он опустил голову и медленно побрел в лес, не обращая внимание на окрик Филиппа, который пытался остановить его.

***

Юля нашла Евгения сидящим в развилке ветвей большого дерева.

– Привет! Ну и задал ты мне задачку. Без подсказки ни за что бы тебя не нашла.

– Как там дела? – словно через силу поинтересовался он, спрыгивая на землю рядом с ней.

– Дым коромыслом, – усмехнулась Юля. – Но та большая дама, Вероника, предложила мне найти тебя, поблагодарить за встречу и идти домой. Мол, они сами все разберут… Инна Ивановна поддержала.

– Да. Так оно всегда и происходит. Просто еще через час их мужья ужрутся в хлам и им будет передо мною стыдно.

– Это Виталий, Алексей…

– Ну да. Они вообще-то хорошие ребята, ты сама это видела, но праздник по-другому не воспринимают.

– То-то я смотрю, из мужиков трезвые только ты да Филипп.

Лицо Евгения окаменело, и он не сразу смог говорить.

– А раньше я вовсе один оставался.

Она внимательнее вгляделась в его бледное лицо. Выпитое вино шумело в голове, но думать не мешало.

– Что-то случилось? Ты опять поругался с Настей? Я видела, как она бежала через поляну, словно за ней нечистый гнался.

Евгений поднял на нее глаза, уставшие, полные незнакомой ей глубокой тоски, почти муки.

– Не спрашивай меня сейчас, – почти взмолился он, и голос его дрогнул. – Потом. В поезде, может быть. Мне просто не хватит сил, если я стану сейчас рассказывать.

– На что тебе не хватит сил? – испуганно переспросила Юля.

– На то, чтобы доиграть свою роль. Довести пьесу до конца! – он криво, почти безобразно ухмыльнулся и развел руками. – Я ведь актер, – голос его взвился до крика: – Я ведь херов актеришка, ч…т меня подери!

Юля в ужасе прянула к нему и обняла, не понимая, что могло довести ее благочестивого мужа до такого состояния, и от того переживая еще больше. Он сгреб ее в объятия, уткнулся лицом в меховой воротник и замер, стараясь взять себя в руки. Когда он поднял голову, на бледном спокойном лице его была улыбка.

– Спасибо, радость моя. Теперь я готов… готов идти домой.

***

С родителями Евгений и Юля простились в доме. Маленькая Марийка долго не отпускала бабушкину руку, обещала ей вернуться прямо завтра и забрать ее с собой в Малков, одним словом, довольно эффективно отвлекала всех от того очевидного и неприятного факта, что Настасья и Григорий так и не появились. Не было их и во дворе дома, где, под лай бдительного Музгарко собралось почти все семейство отца Иоанна. Правда, без Филиппа и отца Паисия.

Курочкин улыбался, обнимал всех по очереди, обещал снова приехать летом или в следующем году, а потом всю дорогу в такси сидел молча, со сведенными до судороги челюстями.

Настена и Гриня обнаружились внезапно в вестибюле вокзала, сразу за рамкой металлоискателя. Евгений, увидев их, так резко остановился, что Юля врезалась ему в спину.

– Иди, – твердо шепнула она, чуть подтолкнув его.

Он нервно дернул головой и произнес, не поворачиваясь к ней и почти не разжимая губ:

– Я не могу.

– «Когда же пьешь божественную Кровь для приобщения, сперва примирись с тебя опечалившими», – также шепотом процитировала она. – До следующего года без причастия?

Евгений тихо застонал, подошел к металлоискателю и поставил сумку на транспортёр.

Марийка выбралась из-за него и тоже увидела Григория. Выдернув ручку из ладони Юли, она проскочила сквозь рамку мимо бдительных полицейских и запрыгала возле парня.

– Гриня! Гриня!

Настена, заметившая заминку Евгения, как и он до боли стиснула челюсти и смогла только погрозить девочке пальцем. Курочкин прошел сквозь рамку.

– Малыш, нельзя убегать от взрослых, да еще на вокзале, – строго произнес он, глядя только на нее. – Мы говорили об этом.

Марийка недовольно сморщила нос и спряталась Грине за спину, а Настя повернулась, явно намереваясь уйти. Но не успела. Убрав сумку с транспортера, Евгений подошел к сестре, взял ее обеими руками за плечи и крепко прижал к себе. Она как-то взахлеб всхлипнула и – тоже обняла его. Страстно, порывисто. Они стояли молча, прислонившись головами, и он чувствовал слезы Настасьи на своем лице. А Юля неправдоподобно долго возилась с досмотром: то принялась раздеваться, чтобы снять «ксивник» с документами, висевший на шее, то искала телефон, то, уже пройдя сквозь рамку, объясняла ее возмущенный писк, демонстрируя металлические застежки джинсового комбинезона. Наконец она подошла к брату и сестре и с нескрываемым сожалением напомнила.

– Курочкины, дорогие, пойдемте. Поезд ждать не будет.

Марийка к тому времени уже утянула Гриню на улицу. Парень уступил, потому что там, за высоким вокзальным окном, под начавшимся снегопадом маячила высокая фигура Филиппа. Евгений, Юля и Настя тоже вышли на почти пустой перрон. В этот момент диспетчер объявила о прибытии поезда на Москву. Филипп шагнул навстречу Евгению, Настя остановилась и осталась у дверей вокзала. Отстала и Юля.

Мужчины смотрели друг на друга несколько долгих мгновений. Взгляд Филиппа был удивительно глубок. В нем не было ни чувства вины, ни раскаяния, как у Настены, а только бесконечная печаль. Он молча протянул Евгению руку. Тот также молча пожал ее. Сквозь усилившийся снег резко прозвучал гудок электровоза, поезд, словно огромная неторопливая змея, заполз на первый путь.

Глава 30. Квартирный вопрос

– А теперь расскажи, что произошло на пикнике между тобой, Настей и Филиппом, – спросила Юля, когда Марийка задремала после обеда. Все это время Евгений молчал, погруженный в свои мысли, лишь изредка заставлял себя отвечать на вопросы Марийки. – Дамы рассказывали мне, что они были влюблены друг в друга.

– Глупости, – почти через силу буркнул Евгений. – Когда Филипп ушел в армию, ей было всего 15 лет.

– И что это меняет? Она все равно пробралась к вам на выпускной и танцевала с ним, так? И на вокзал новобранцев провожать приехала? И целовалась с ним прямо на платформе…

– Как много наши сплетницы успели тебе наплести!

– Разве это неправда? Когда он решил после срочной службы остаться в армии, он написал всего три письма: отцу, тебе и – Насте!

– А о том, как она себя повела, получив это самое письмо, кумушки тоже рассказали? – с раздражением бросил Евгений. – Школу бросила! А ее в этот десятый класс такими трудами и просьбами устраивали. Едва из дома не ушла, потому что не хотела слушать родительские упреки…

– Мне сказали, что тренер по туризму был единственным, кто ее понял…

– Ну, не то, чтобы понял, я думаю. Просто поддержал, не стал спорить, а дал ей работу: взял к себе помощником инструктора. Она стала самостоятельной. Потом и Михалкина своего встретила на сборах. Он в педагогическом институте учился, в Ярославле, на учителя начальных классов. Умный, добрый, начитанный парень, труженик. Что он в Настьке нашел, ума не приложу. Он уговаривал ее тоже в педагогический поступать, но она отказалась. Тогда он перевелся на заочный и приехал в Гавриловск. Вера Тимофеевна, учительница моя первая, потом рассказывала, что Серегу на работу взяли, едва он порог школы переступил, даже не спросили про специальность. Он у них одно время и физкультуру вел, и рисование, и математику в среднем звене подменял. Потом ему еще и класс «началки» дали…

– Женя, разве я спрашивала тебя про Михалкина? Он замечательный парень, никто не спорит. И он любит Настю. Но кого любила твоя сестра?

Евгений повернулся к ней всем корпусом, крепко взял за руку и заглянул в глаза:

– Юля, неужели ты тоже не понимаешь? Неважно, кто когда кого и как. Она замужем! Она должна хранить верность мужу, который там подставляет грудь под пули за всех нас, а не… – он резко отвернулся и закрыл лицо ладонью.

Юля какое-то время молчала.

– Ты хочешь сказать, что между Настей и Филиппом…

– Да.

– Таки что-то серьезное?

– Серьезнее не бывает. Прямо в машине у Фильки, как последняя…!

– Понятно.

Юля замолчала, придвинулась поближе к Евгению, но обнимать не стала, просто прижалась, стараясь передать ему свое тепло. Они долго сидели молча. Ранний зимний закат окрасил небо за вагонным стеклом. Марийка завозилась, но не проснулась.

– Помнишь, я рассказывал, как нас с Алисой обманули застройщики? – вдруг произнес Курочкин.

– Да. Я тогда очень удивилась, что такой элитный дом тоже оказался не застрахован от подобного мошенничества.

– А еще ты удивилась тому, что я попал в число дольщиков этого дома, хотя не по деньгам, ни по социальному статусу не подхожу.

– Я не говорила этого, – запротестовала Юля.

– Но думала достаточно громко.

– Так, что обидела тебя?

Евгений грустно улыбнулся.

– Нет. Какой смысл обижаться на правду? То, как я попал в этот дом… Это была целая история, которая стоила мне многих нервов. Я пережил тогда глубочайшее потрясение, потому что воочию, на собственном опыте убедился, насколько безгранична и многогранна может быть человеческая подлость. Меня это просто подкосило. Причем самым страшным было время, когда я думал, что мой сосед, мой покровитель, человек, который втянул меня в это строительство, заодно с застройщиками, что специально обманул меня… Потом я узнал, что он тоже обманут, он включился в борьбу за наши квадратные метры. Стало легче, но не намного. Не то, чтобы руки на себя наложить, таких мыслей не было, но жить дальше не хотелось.

– И сейчас не хочется? – угадала Юля.

Евгений устало прикрыл глаза и кивнул.

– Не хочется. Это пойдет, я знаю. Даже больше скажу, если бы не тот обман с застройщиками, не представляю, как бы я пережил уход Алисы к Болошневу. Можно сказать, я был подготовлен. Господь знает, что делает. Всегда. Но как же тяжело порой бывает это принять!

***

Наверное, Юля ждала еще каких-то пояснений, но Евгений просто отвернулся к окну и замолчал. Эта история была из тех, что рассказать очень трудно даже самому близкому человеку.

Его звали Борис Сергеевич Спешнев. Когда он появился в театре в свите губернатора, внезапно решившего ознакомиться с положением дел в кукольном заведении, никто не обратил на него внимание. Небольшого роста, неопределенного возраста, основательный и неторопливый, то ли чиновник по линии налогов, то ли еще кто-то в этом роде… Губернатор осмотрел театр снизу доверху, похвалил Каррасова за грамотное ведение дел и спросил, чем может помочь. Константин Аркадьевич, на многое не рассчитывая, попросил отремонтировать старое помещение гаража, чтобы туда можно было без опаски ставить новый просторный и удобный автобус, подаренный театру, а также убирать громоздкие декорации. Губернатор обещал. И гараж действительно отремонтировали. А кроме того, обновили входную группу, а на фасаде театра появился огромный экран, на котором могли крутиться рекламные ролики к спектаклям и другая полезная для зрителей информация. Грамотные и не жадные ребята, которые умели снимать такие ролики, тоже как-то сами пришли, – и до сих пор снимали их, работая по заключённому тогда договору. В те же дни в бухгалтерию театра как бы между прочим заглянул очень грамотный и, как утверждала потом бухгалтер, дорогостоящий специалист, который посмотрел документы и совершенно бесплатно дал несколько советов, позволивших очень ощутимо оптимизировать сумму налогов. И, наконец, на очередной показ «Маленьких трагедий» этот самый Борис Сергеевич явился с нереально красивым букетом цветов, который и подарил после спектакля Курочкину.

О том, что все эти события были звеньями одной цепи, тогда задумался только опытный Каррасов и стал потихоньку наводить справки. Евгений же к подаренному букету и к последовавшему за ним личному знакомству с дарителем отнёсся более чем легкомысленно. Он был на гребне волны: любовь, семья, главные роли, профессиональное признание... Единственное, чего ему не хватало для полного счастья, это ребенок. Но и это не очень расстраивало. Когда бог пошлет нам малыша, рассуждал он, времени на работу будет меньше, так что следует сделать больше прямо сейчас. И он вгрызался в работу так, что только не ночевал в театре. Встречаться и беседовать с Борисом Сергеевичем, как тому хотелось, ему было некогда. Но Спешнев был не из тех, кто отступает. Он выяснил расписание репетиций и договорился о доставке в театр очень приличного бизнес-ланча. И сам приходил, чтобы пообедать с Курочкиным. Случалось это не слишком часто, так что отказывать Евгений считал невежливым.

А потом ему стало интересно, потому что Борис Сергеевич не был похож ни на кого из тех, кого знал Евгений. Более того, он интуитивно ощущал исходящую от этого респектабельного чиновника опасность, и это еще больше раззадоривало его. Странным образом общение с ним, как Евгений понял много времени спустя, способствовало его будущему актерскому триумфу в роли Раскольникова. Когда Каррасов, тихо и по секрету, сообщил ему, что Спешнев не просто «консультант областной администрации», а бывший (и настоящий!) теневой воротила по прозвищу Барс, Курочкин не удивился. Он стал аккуратнее в словах, но от знакомства с этим человеком не отказался. Впрочем, он никаких подарков, кроме цветов на спектаклях, от него не брал, ни в каких проектах участия не принимал, а в рестораны, в те редкие случаи, когда принимал приглашения, всегда приходил с женой.

***

Ресторан «Гончаров», тот, что рядом с Театром кукол, был задуман как место для любителей литературы. Может, потому он и закрылся довольно быстро: литераторам Малкова денег на его посещение, увы, не хватало. В нем было три зала, каждый из которых посвятили одному произведению русской классики. Главный, как и следовало из названия, отдали «Обломову»: столы, кресла, стены, окна – все оформление было стилизовано под время написания романа. Второй зал, поменьше, посвятили Бунину, а третий, самый камерный – «Гранатовому браслету» Куприна. Вот этот уютный «гранатовый» зал, где свет был всегда приглушен, где на фортепьяно по вечерам играли вторую часть второй сонаты Бетховена Opus 2 №2 Largo appassionato, а молоденькие официантки были затянуты в настоящие корсеты и облюбовал Борис Сергеевич Спешнев. Однажды труппа и даже Алиса с ними праздновали внизу, в большом зале, а они с Барсом сидели вдвоем здесь, и Евгений наизусть читал ему свой любимый отрывок из этого пронзительного купринского произведения о безответной великой любви. Когда он закончил, Борис Сергеевич долго молчал. Казалось, в нем боролись какие-то несовместимые, слишком сильные чувства. Наконец, он выпил коньяк из рюмки, которую все это время грел в руках, и тихо сказал:

– Спасибо. А я вот все думал, зачем купцы в царской России театры строили, знаешь ли? Ну, церкви – понятно, грехи замаливали. Но театры?! Не балеринок же за кулисами тискать? Зачем такие сложности? Проще сразу открыть публичный дом, – он крякнул, выпрямился, повел рукой в сторону Курочкина. – А вот за этим! Чтобы, может быть, эти самые балерины для него одного свой спектакль играли. Художники картины свои ему первому показывали и так далее… – поставив рюмку на стол, он вынул из элегантного кожаного портфеля, который обычно носил с собой, пачку тысячных купюр и положил ее на стол. – Вот, возьми. Купи себе что-нибудь.

– Борис Сергеевич, – с трудом выговорил ошарашенный Курочкин, – вы помогаете нашему театру…

– Да, помогаю, – нетерпеливо отмахнулся Спешнев. – Это сегодня называется спонсорством, часто позволяет налоги сократить. А это тебе. За твой талант, за то, что ты есть у твоего театра. Пальто драповое себе купи, дорогое, темно-серое и белый шарф, тебе очень пойдет. Сапоги кожаные, часы. Ну и жене на всякие глупости еще останется.

Евгений уже оправился от неожиданности.

– Спасибо большое за предложение, но – не надо. У нас с Алисой все есть.

– Да видел я все, что у тебя есть, Женька! Не упрямься.

Курочкин решительно покачал головой и даже отступил на шаг от стола, где, мягко отливая зеленым в теплых лучах настольной лампы, лежали купюры.

– Я одеваюсь как все, как люди моего круга, – он развел руками. – Мне просто не надо иметь часы за тысячу долларов, чтобы по их наличию меня сочли за своего.

Спешнев усмехнулся.

– Посмотрите на этого голодранца! Он еще надо мною же и подшучивает! Для моего круга, дружище, тысяча баксов за часы – это несерьезно, – забрал деньги, убрал их назад в портфель. – Ладно, пристрою их Каррасову. Тот мигом найдет, какие дырки в бюджете залатать.

– Вот это правильно, – Евгений тоже улыбнулся. – Он даже кресло для вас в зале оставил на все спектакли. Приходите, оно всегда вас ждет.

Спешнев устремил на него долгий внимательный взгляд, прищурился:

– Ждет, говоришь? Ну ладно, пусть так.

***

А потом, на день театра, в рамках традиционного капустника, в котором участвовали все четыре театра Малкова, провели танцевальный фестиваль. Евгений вспомнил юность: в институте он очень серьезно занимался танцами, и преподаватели у него были опытные и талантливые. Одну танцевально-пластическую миниатюру он почти полностью воспроизвел по памяти, и они с Аней Громовой прекрасно ее отрепетировали и станцевали. Это была история любви, вдохновлённая «Вечной весной» Родена: невероятно красивая и чувственная. Зрители были в восторге и присудили танцорам из кукольного театра победу.

А Спешнев долго не уходил в тот вечер из театра. Беседовал с директором, потом с художественным руководителем, что-то обсуждал по хозяйственной части. Выгнать его никто бы не решился, к тому же это было бы просто вопиющей неблагодарностью. Его пригласили на легкий фуршет, организованный для артистов, где он как-то естественно и ненавязчиво оказался рядом с Курочкиным.

– Женя, позволь поздравить тебя с Днем театра!

– О, Борис Сергеевич! – весело приветствовал его Евгений. – Спасибо. Как вам наш капустник?

– Получил удовольствие, знаешь ли! – Спешнев как-то по-новому внимательно разглядывая молодого собеседника. – Особенно от твоего танца. Это был огонь!

Евгений как всегда смутился от похвалы, улыбнулся:

– Спасибо. Мы старались.

– Выпьешь со мной?

Они взяли по бокалу вина.

– Знаешь, надоело все, – пригубив вино, с ленцой начал Спешнев, не сводя глаз с Евгения. – И работа, и холодная эта сырость…Уехать хочу на пару недель. Да хоть на ближайшие выходные! Куда-нибудь, где тепло. В Дубаи, или на Мальдивы, или в Майами, если в голову взбредёт. Поедешь со мной? Куда скажешь, туда и полетим.

Евгений посерьезнел, медленно и аккуратно звякнул бочком своего фужера о фужер Спешнева и залпом проглотил вино.

– Езжайте, Борис Сергеевич, отдохните, – спокойно и твердо, с холодком ответил он. – Мы с вами выпили. Этого достаточно.

***

После того разговора Спешнев не появлялся больше месяца, и Евгений забыл о нем. Много было разных дел, и событий, и впечатлений. Среди них, как снег на голову, свалилась встреча Алисы со старой школьной подругой Еленой, которая теперь работала риэлтером. Они вдвоем немедленно по уши влезли в Малковский рынок недвижимости и при первой же возможности потащили туда Курочкина. Ипотека, кредиты, взносы, цена квадратного метра… Они заморочили ему голову, но главное он все-таки выяснил: их с Алисой денег хватит на небольшую «двушку» не ближе чем в 10 минутах езды на машине от центра города. И на несколько лет ежемесячных взносов. Они даже «примерили» пару домов не то, чтобы на окраине, но… Дальше, чем жили сейчас на съемной квартире.

Эта тема муссировалась уже дня три, когда вечером, выйдя из театра, Евгений обнаружил рядом со своей «Ладой» внедорожник Спешнева.

– Привет, Курочкин, – поздоровался Барс. – Паспорт у тебя с собой?

– Ну… – Евгений растерялся в первый момент. – Да.

– Тогда садись, поехали.

– В Дубаи опять? – и не думая принимать приглашение, усмехнулся Евгений.

– А что? Ты надумал в Дубаи? – с искренним интересом уточнил Барс.

– Нет.

– Ну и ладно, я тебя не туда приглашаю. Давай, не тяни время. Контора закроется, а я рассчитывал оформить договор сегодня.

– Какой договор?

– О покупке квартиры. Тут рядом дом строят. Ты, наверное, знаешь, его из окон твоей гримёрки видно, если я не путаю. Присмотрел там пентхаус себе. Хороший проект, кстати, у нас в Малкове элитное жилье строить не умеют, а тут – прямо порадовали. Предлагаю тебе стать моим соседом.

– В пентхаусе в качестве домашнего питомца? – ухмыльнулся Евгений, но голова его невольно повернулась в сторону упомянутой стройки. – Вы же финансист, Борис Сергеич. Ни за что не поверю, что вы не знаете уровень моих доходов.

– Знаю, конечно, – согласился тот. – Но и ты должен знать, что у них рядом с пентхаусом, на 24 этаже (а всего 25, как ты понимаешь) предусмотрены апартаменты с одной спальней. Практически двушка, хоть и маленькая. Как я понял, это для прислуги задумано, или там няни, например. Но мне это не нужно. Получается, они кого захотят, того и поселят у меня под боком. Так уж лучше ты там поселишься со своей женой. Квартира удобная, и до работы пять минут пешком.

– Борис Сергеевич…

– А! Твои доходы. Там у них дело не в доходах, а в рекомендации. С тобой просто разговаривать не будут, если ты с улицы придешь. А для своих цена вполне вменяемая. Переплачивать никто не любит. Строят они, правда, по старинке, без всяких спец:-счетов, ну да ладно. Так едем?

И Курочкин поехал.

***

В маленькой конторе у ворот строительной площадки компании «Фронтерра» сидела девушка, которая почему-то очень обрадовалась их приходу в конце рабочего дня (до скольки, кстати, у нее был этот рабочий день? Курочкин из театра вышел после 19.00!), но не могла толком ответить ни на один конкретный вопрос. Зато она показала своим поздним посетителям 3D-модель их будущего жилья – и роскошного двухуровневого пентхауса с террасой, и маленькой соседней квартиры. «И тогда я согрешил, Господи, – признавался потом на исповеди Евгений. – Я влюбился в эти виртуальные стены. Я возжелал обладать ими и потерял способность трезво мыслить». В бумагах, которые он подписал тогда, правды было крайне мало. Разве что план и метраж «Голубятни», как назвал маленькие апартаменты Спешнев. Но Евгения теперь уже никакие странности не настораживали. Даже сумма взносов, которая почти до копейки совпала с той, которую они с Алисой сочли приемлемой для себя, когда выбирали квартиру с ее подругой. Хотя эти две квартиры отличались друг от друга примерно также, как его скромная серая «Лада» от представительских автомобилей Спешнева.

Господи, когда ты хочешь наказать нас, то делаешь слепыми и глухими!

Алиса пришла в восторг и даже обещала пересмотреть свой взгляд на Спешнева, которого терпеть могла. Елена сделала большие глаза и заявила, что им страшно повезло, так как в этот дом вообще-то не пробиться, тем более, по цене котлована (там уже больше пяти этажей в двух секциях были возведены на тот момент). А вот Каррасов и Романов, с на редкость похожим выражением лица посоветовали Евгению показать договор юристу, да хоть тому, что подрабатывал у них в театре. Курочкин обещал, но так до него и не дошел. Они с Алисой затянули пояса и впряглись в работу. Евгений также вложил в строительство долю от продажи дома деда и бабушки в Гавриловске.

Прошел год. Заместителя председателя правительства Малкова отправили возглавить один из крупных городов на новых российских территориях. Спешнев уехал туда же в составе его команды. А Евгений наблюдал из окна своей гримёрки, как рос «его» дом, этаж за этажом. И это служило для него постоянным источником радости, хотя его апартаменты располагались с противоположной стороны, так что видел он, как строится чужой пентхаус, симметричный Спешневскому, и рядом с ним – еще одна чья-то "голубятня".

Гром грянул внезапно, но не совсем с ясного неба. Уже пару дней, поглядывая в окно гримёрки, Евгений испытывал тревогу. Строители перестали сновать по верхнему этажу здания, замер без движения и гигантский башенный кран.

И вот как-то утром позвонила Елена. Алиса как раз сушила полотенцем голову после душа, поэтому положила телефон на стол и включила громкую связь, так что взволнованный голос риэлтора слышал и Евгений:

– Алисик, у меня плохие новости. Ваша строительная компания… У них там… проблемы. Кто-то из финансовой верхушки сбежал с деньгами. Они остановили стройку, пытаются найти беглеца, не хотят, чтобы информация просочилась в СМИ. Ситуация критическая.

Евгений и Алиса обменялись тревожными взглядами, и он вдруг подумал, что в голосе Елены звучало чувство вины, почти отчаяние. Почему бы? Ведь не она же нашла им эту квартиру и, тем более, не она уговорила вложить в нее деньги. Но в следующие мгновения эта мысль исчезла, придавленная, вытесненная осознанием того, что произошло: мечта оказалась под угрозой!

– Да что же это такое? – воскликнула Алиса, швырнув полотенце на пол. – Даже в таком доме… в такой компании! Воровство!

Она нервно заходила по комнате, потом резко остановилась перед Евгением, который застыл в дверях спальни с джемпером в руках.

– Но тогда получается, что они и Спешнева обокрали?! Они что, самоубийцы? Хотя… они просто постараются сделать все, чтобы он не узнал о происшедшем как можно дольше, тогда у них будет время замести следы… Послушай, ты ведь можешь позвонить ему?

Евгений невольно поморщился. Хороший вопрос! Позвонить Спешневу… Где-то на краю сознания мелькнули пресловутые Дубаи. Впрочем, Евгений так и не дал себе труда задуматься, зачем, собственно, он понадобился Спешневу в этих самых Арабских Эмиратах? У него жена есть, дети. Что ему, понырять не с кем или с горок в аквапарке покататься? Курочкин вообще слабо представлял, как там отдыхают, в таких местах. Но сейчас это, конечно, не имело значения.

Позвонить? Спешнев никогда не давал ему свой номер телефона, как не просил его у Евгения. И, тем не менее, несколько раз звонил сам. Поэтому ничто не мешало Курочкину перезвонить на номер, с которого звонил Спешнев.

Ничто не мешало?… Просто взять телефон в руки и позвонить Барсу?... Сама мысль об этом почему-то отзывалась холодом. Евгений всегда инстинктивно чувствовал, что просить его о чем-либо не стоит. Это не Каррасов, корпоративом можно не отделаться.

Глава 31. Бриллиантовая нога

После новогоднего марафона в театре начались каникулы, а в школе они – закончились. Обычно в эту первую неделю в театральной студии Курочкина не было занятий, потому что он всегда уезжал. Но в этом году Артем Чилаури предложил провести занятия вместо него. Евгений и ребята поддержали эту инициативу. Репетиции по расписанию проходили во вторник и в пятницу.

…В субботу днем Татьяна старательно отмывала подоконник на кухне. Неделю каникул в театре она использовала для генеральной уборки в доме. Мама с энтузиазмом подкидывала ей все новые участки работы, но Татьяна была ей даже благодарна: когда руки работали, в голове непонятным образом прояснялось.

Внезапно зазвонил сотовый телефон. Девушка вытерла руки о передник и взяла гаджет в руки: на экране ярко светилось слово «Горец». Татьяна какое-то время просто смотрела на звонящий аппарат, размышляя, стоит ли вообще отвечать, но тут из соседней комнаты раздался недовольный голос мамы:

– Таня, ты что, не слышишь? Тебе звонят.

– Да. Слышу, – она приняла звонок и поднесла телефон к уху. – Здравствуй.

– Здравствуй, Таня, – его голос звучал непривычно сухо. – У меня к тебе очень большая просьба. Ты ведь можешь приходить в театр в любое время? Подойди туда прямо сейчас.

Татьяна возвела глаза к потолку и беззвучно выругалась.

– А ты не обалдел ли, Чилаури? – ответила она в трубку. – У меня отпуск! Я могу быть не дома, например!

На том конце повисла небольшая тревожная пауза.

– Но ты ведь дома? – как мог твердо уточнил он. – Приходи как можно скорее. Это очень важно. И для тебя тоже.

Он повесил трубку. Татьяна выругалась еще раз, уже вслух. На ходу что-то придумав для мамы, быстро оделась и почти бегом отправилась к театру.

Артем обнаружился у служебного входа сидящим на инвалидном кресле-каталке. Одна нога у него была в гипсе.

– Что с тобой случилось? – тут же воскликнула Татьяна.

– Давай сначала попадем внутрь, – стуча зубами, предложил Чилаури.

Она открыла дверь, отключила сигнализацию, завезла Артема внутрь и покатила его по коридору в фойе.

– Итак? – как могла строго спросила она, расположившись напротив него на банкетке. – Что такого важного и срочного ты захотел мне сказать?

Чилаури помолчал, вглядываясь в лицо девушки.

– Сначала ответь мне, ты решила выйти замуж за Егора?

Татьяна кивнула.

– Но почему-то отложила свадьбу до лета и отказалась лететь с ним на стажировку?

– Он едет на три месяца, а у меня выпускной курс в институте. Хочу доделать одно важное дело, прежде чем начинать другое. Лично к тебе все это не имеет никакого отношения.

Артем мрачно улыбнулся.

– А вот мне кажется, что кто-то считает иначе… Ты спросила, что со мной случилось? Меня сбила машина, когда я вчера шел с занятий театральной студии, из школы. Прямо на переходе. Намеренно.

Татьяна возмущенно тряхнула головой.

– Да этого просто не может быть!

– А я тебе говорю, что именно так и было, – начиная горячиться, возразил Артем. – Он несся прямо на меня. И если бы я в какие-то доли секунды не понял, что он не собирается тормозить и не побежал, он бы сбил меня насмерть. А так… только ударил крылом по касательной и отшвырнул на тротуар. И тут же уехал. А приземлился я неудачно.

– И кто это мог быть? Кому нужно… сбивать тебя?

– Мне бы тоже хотелось узнать. Его лица я не видел, а номер сзади, как назло, был заляпан снегом. Вот я и подумал, что кое-кто мог подумать, что ты остаешься дома вовсе не из-за институтского диплома.

Татьяна какое-то время смотрела на него, постепенно понимая, куда он клонит.

– Ты хочешь сказать, что это был Егор?

– Почему нет? Кто-то вчера пытался сбить меня на серой «Ладе», а у Егора есть мотив.

– У Егора зеленая «Нива-Шевроле». То есть, – она замотала головой, – то есть, это в любом случае не мог быть Егор. – Татьяна хотела еще что-то сказать, но вдруг осеклась и, прижав обе руки ко рту, широко распахнувшимися глазами взглянула на Артема: – Ты сказал, серая «Лада»?

– Да. А ты..? Ты поняла, кто это может быть?

Татьяна мелко-мелко замотала головой, продолжая прижимать ладони ко рту.

– Нет-нет. Не знаю ничего. Ничего не знаю.

Потом резко вскочила и убежала в туалетную комнату. Вернулась она через несколько минут, явно прилагая все возможные усилия, чтобы сохранять спокойствие.

– Как ты сюда добрался? Не на автобусе же…

– На такси, – он внимательно смотрел ей в лицо, пытаясь понять, что происходит.

– Хорошо. Я вызову тебе кого-нибудь из наших таксистов. Они отвезут тебя подешевле.

– Ты меня выгоняешь, так ничего и не сказав?

– А что тут можно сказать? Тебе просто показалось, что это сделали намеренно. Наверняка водитель просто отвлекся и случайно не заметил тебя. Потому и уехал. Егор вчера весь день провел на стройке. Там всегда полно людей, можно проверить, если хочешь. Но я уверена, что это трагическая случайность. И даже не стала бы никому рассказывать.

– Вот как? – Артем прищурился. – Очень интересная позиция. Не ожидал от тебя.

– Что делать, – плотно сжав губы, ответила она, – жизнь полна неожиданностей.

Татьяна не спала всю ночь. На следующий день она несколько раз брала в руки телефон, даже открывала в телефонной книге имя Курочкина, но позвонить или написать так и не решилась. А Артем Чилаури прислал ей строгое послание: «Я почти уверен, что ты догадываешься, кто был за рулем той машины, но скрываешь это. Пока не могу понять, почему. Но я во всем разберусь». Татьяна дрожащими руками написала ему ответ: «Тема…» За все месяцы знакомства она в первый раз обратилась к нему таким образом. «Тема, прошу тебя, не торопись возводить обвинение. Если это просто трагическая случайность, тебе самому потом будет стыдно». «Кого ты защищаешь и почему?» – ответил он. Она промолчала.

***

Так как в предыдущую неделю у артистов были выходные, новая неделя началась с понедельника. Евгений пришел в театр тоже после бессонной ночи, мрачный и погруженный в невеселые размышления. Татьяна выскочила из своего кабинета и, поймав его за руку, затащила к себе.

– Мне надо сказать вам что-то очень важное, Евгений Васильевич.

Он поднял на нее холодный и рассеянный взгляд.

– Прости, но только после репетиции. Я опаздываю.

Решительно выдернул свою ладонь из ее пальцев и вернулся в коридор.

Спустя примерно полчаса в фойе появился Артем на своем инвалидном кресле, которое осторожно катил Алексей.

– Как удачно, что ты не на репетиции, – заметил Чилаури.

– У меня она позже, через два часа. Я из-за примерки у костюмерши пораньше пришел. А у тебя когда репетиция?

– Я сегодня не нужен.

Алексей присвистнул.

– И зачем ты тогда притащился? На кресле-то своем?

Артем смущенно улыбнулся.

– Скучно дома сидеть… Хотел тебя спросить, у кого в театре есть «Лада» серого цвета?

– Серая «Лада»? – не моргнув глазом ответил Алексей. – У Курочкина.

У Артема перехватило дыхание. Казалось, парень своими словами ударил его под дых.

– У Курочкина… – с трудом повторил он.

– Ну да, – не замечая, какой эффект производят его слова, продолжал вещать Алексей. – Она одно время просто жила на стоянке перед театром. Непонятно было, когда ее хозяин дома бывает.

– Может, и сейчас стоит? – тихо предположил Артем.

– Не, не стоит. Он же разбил ее… – парень задумался на пару мгновений, – прошлой весной еще. В дерево впилился где-то в области, когда со спектаклем к детишкам ездил.

Артем почувствовал, что у него голова пошла кругом.

– Разбил? Он ездил на мини-гастроли?..

– Ну да. Ты вот тоже ездил куда-то перед Новым годом.

– В Погореловку.

– Вот. А я в Семчево на восьмое марта поеду.

– Но мы же на автобусе ездим!

– Да я забыл уже, почему он потащился туда на машине. Кажется, из-за детишек своих школьных. Что-то там у них по времени не срасталось. А на обратном пути в грозу попал и – в дерево на обочине. Месяц ногу лечил. Хорошо, сам жив остался.

Артем пытался как можно быстрее переварить полученную информацию, попутно заметив, что дверь в кабинет Татьяны приоткрыта.

– А теперь у него какая машина?

– Никакая. Пешком ходит. Да что тут идти-то? Ему театр из окна видно.

Артем помолчал, выдохнул.

– Хорошо. У Курочкина только была такая машина?

Алексей снова задумался.

– Нет, конечно. У Виталия Ивановича еще «Лада» есть. Такая стальная, сверкающая «Веста». Он, правда, в театр тоже пешком ходит, потому что за школой, во дворах живет. Он на ней на дачу семью возит.

– А еще?

– Ну… Дай подумать… О, у Витьки Суржева серая «Лада», точно. Правда, он тоже на ней в театр почти не ездит, хоть и далеко живет. Он на ней подружек своих возит. Ты, кстати, видел его новую фифу? Я бы такую покатал, и не только на «Ладе», – Алексей мечтательно причмокнул. – Ну и все, пожалуй. У Ани Громовой красная «Тойота», у директора черный «Фольксваген»… Да тебе вообще зачем это все?

– Чисто из любопытства, – Артем обезоруживающе улыбнулся.

Дверь в Татьянин кабинет плавно и бесшумно закрылась.

«Значит, подслушивала. Значит, я прав, думая, что это был кто-то из своих. Но кто?»

– Ладно, любознательный ты наш, – Алексей потянулся и снова развернул кресло к себе ручками. – Давай я тебя на лифте покатаю и чаем угощу. У меня есть бутерброд с колбасой.

– Зачем я буду тебя объедать? Тебе еще работать! – запротестовал было Артем, но Алексей уже катил его к дверям.

– Не стрессуй. Пустим шапку по кругу и накормим нас обоих, бриллиантовая ты нога!

***

Репетиция помогла Евгению отвлечься от личных проблем. Он повеселел, успокоился и с улыбкой постучал в дверь Татьяниного кабинета.

– Извини, что не выслушал тебя сразу. Что ты хотела мне сказать?

Татьяна вымученно улыбнулась.

– Да так, ничего особенного. Хотела спросить, как вы провели выходные?

Тень снова проскользнула по лицу Курочкина.

– По-разному получилось. Но главное – маму повидал, друзей. Юлю с ними познакомил.

Татьяна едва не ударила себя ладонью по лбу.

– Так вы были на родине?!

– Конечно. Как всегда. А что у вас тут случилось? Почему горец наш в гипсе?

Татьяна весело засмеялась.

– Поскользнулся. Шел, упал, очнулся – гипс.

Евгений недоверчиво качнул головой.

– Странно. Как-то не похоже на него: он ведь везунчик.

Что и как на самом деле произошло с Артемом, Курочкин узнал в ближайший вторник от живых очевидцев – ребят из театральной студии.

– Мы все видели! Скажи, Васич! – кричал Сергей. – Мы на крыльце стояли, болтали, а он дорогу переходил. По пешеходному переходу, кстати.

– Да-да. А та машина из-за угла выехала и прямо на скорости – на него. Он чудом спасся, – поддержал товарища Василий.

Они наперебой пересказывали обстоятельства происшествия. Евгений недоверчиво покачал головой.

– Послушайте, ну кто и зачем может покушаться на нашего Артема Вахтанговича? Он же милейший человек, да и не знает его никто в нашем городе, кроме тех, кто любит театр.

– А может у него там, на родине, враги остались? – с горящими глазами предположила Вероничка. – Они не знали, куда он уехал, а теперь нашли его?...

– Ага! Тоже мне, мафиози.

– Почему сразу мафиози? Может быть, он вскружил голову какой-нибудь красавице, и теперь ее братья или родители ищут его, чтобы женился.

– И лучший способ убедить его жениться – сбить насмерть на машине.

– Да. Как-то не вяжется.

– Это все, конечно, очень увлекательно, но – всего лишь пустая болтовня, – строго прервал поток предположений Курочкин. – На мой взгляд, преступник, если это действительно был умышленный наезд, просто перепутал Артема с кем-то другим. Возможно, он похож на того, кого реально собирались убить.

– Или оказался в ненужное время в ненужном месте, – вдруг задумчиво протянул Василий. – Мы почему-то забыли, что Артем Вахтангович в тот день не просто так к нам пришел. Он заменял вас, Евгений Васильевич.

В комнате вдруг воцарилась полная тишина.

– А ведь правда… что если хотели убить именно вас?.. – воскликнула Лика.

В следующую минуту юные артисты обступили своего руководителя, словно стремясь защитить его, с тревогой глядя ему в лицо.

– Ну, мы уже договорились до настоящих глупостей, – Курочкин ободряюще улыбнулся, погладил по голове Матвея, который прижался к нему. – Артема Чилаури не за что убивать. А меня, значит, есть за что? Я же обычный человек.

– А из-за чего обычные взрослые могут убить друг друга?

Лика пожала плечами.

– Ну… Из-за квартиры.

Курочкин невольно изменился в лице, и ему стоило немалых усилий отбросить то впечатление, которое произвели на него эти слова.

Репетиция прошла почти в обычном режиме. После ее завершения юные артисты попытались вернуться к обсуждению животрепещущей темы, но Евгений не поддержал этот разговор. В результате, после его ухода, Василий подозвал Сергея и Лику, предложил им под благовидным предлогом задержаться. Когда младшие ребята ушли, молодые люди долго обсуждали сложившуюся ситуации и решили позвонить Артему Чилаури, чтобы рассказать о новых выводах и о том, что их любимый руководитель не воспринял всерьез их слова и опасения.

***

Артема просто потрясло предположение ребят и странным образом открыло ему доступ к пониманию поведения Татьяны. Он долго вынашивал общую картину, обдумывая деталь за деталью, пока они не сложились вместе, словно запутанный цветной пазл. И тогда он снова попросил девушку прийти в выходной в пустой театр, чтобы поговорить с ним.

Егор уже улетел в Мурманск и выкладывал в сеть удивительные фотки. Татьяна лайкала их, писала комментарии. Когда Егор уезжал, она всегда по нему скучала, писала, отвечала на звонки. Но стоило ему приехать – и радости хватало ровно на час. А потом становилось скучно… «Но это ничего, – успокаивала она себя. – Все так живут. Даже с Курочкиным его Алиса заскучала. А уж чего, казалось бы, еще желать?...»

Звонку Артема она, против обыкновения, почти обрадовалась: они последние недели совсем не виделись. Она пришла в театр первой, поставила чайник, подогрела в микроволновке домашние пирожки.

У одинокого холостяка Чилаури слюнки потекли от одного запаха, когда ему разрешили въехать на своем кресле в Татьянин кабинет.

– Угощайся, – предложила хозяйка.

– Ты тоже, – Артем едва вспомнил о содержимом коробки, которую держал на коленях. В ней были четыре разных пирожных удивительной красоты. – Я выбирал самые лучшие.

Татьяна покачала головой.

– Зачем такие траты?

– Не волнуйся, у меня есть деньги, – успокоил ее молодой человек, аккуратно взяв пирожок. – Мне вчера на карту пришел перевод. Третий уже, в целом приличная сумма получается. От одной и той же женщины, которую я не знаю, Веры К.. Алексей смеется, говорит, богатая поклонница у меня объявилась. Но как она могла узнать мой номер телефона, не представляю!

– Любовь не знает препятствий.

Артем фыркнул и пододвинул коробку девушке.

Татьяна попробовала пирожное, с улыбкой наблюдая, с какой скоростью исчезают ее пирожки.

– Как твоя нога?

– Надеюсь, что заживает, спасибо, – проглотив кусок, тоже улыбнулся Артем. – Во всяком случае, уже не болит.

– Это хорошо. Ну рассказывай, зачем я опять тебе понадобилась?

Артем взглянул Татьяне в глаза и попытался взять ее за руку. Она мягко воспротивилась этому, отсела чуть дальше. Молодой человек удовлетворенно кивнул сам себе и тихо произнес:

– Я понял, кого ты защищала. Ты думала, что меня сбил – случайно, конечно! – Евгений Курочкин.

Татьяна попыталась что-то сказать, но Артем поднял руку, призывая ее к молчанию.

– Не возражай, прошу тебя. Вы все так привыкли, что его серая «Лада» стоит у театра, что даже не запомнили, что она уже почти год, как погибла в аварии.

– Именно так, – осторожно согласилась Татьяна. – Евгений Васильевич не мог тебя сбить, его даже в городе не было.

– Да. Но это отнюдь не означает, что он не нуждается в твоей защите. В нашей защите.

Мгновенно изменившееся выражение лица девушки подтвердило, что Артем на правильном пути.

– Как?.. Зачем? – растерянно пробормотала она.

– Ребята из театральной студии, которые видели наезд, предположили, что убить хотели вовсе не меня, а того, кого я заменял. Просто по каким-то причинам ошиблись.

Глаза Татьяны сделались огромными от ужаса, она прижала ладони ко рту.

– Боже мой! Но кто? Зачем?

Артем снова протянул руку и мягко завладел ладонью девушки. На этот раз она не отняла руки, напротив, бессознательно сжала его пальцы в ответ. Парень с трудом сдержал охватившую его радость.

– Может быть из-за квартиры. Леха говорил, там целая история была, но подробности забыл уже.

Татьяна кивнула.

– Квартиру ему поклонник подарил. А вдруг его родственники решили вмешаться?

– Или сам покровитель передумал, например.

Она нахмурила лоб, напряженно размышляя.

– Нет, там все по закону оформлено, Константин Аркадьевич юристов приглашал. Сказал, что хватит над Курочкиным издеваться.

– Так тем более – повод для преступления, если по закону все отменить нельзя.

– Боже мой! – Татьяна вскочила и заходила по комнате. – Так это надо всю семью убить, они же наследники. Нет, это незаметно не сделать…

– Наследники, говоришь? А что, если это… – задумчиво протянул Артем.

– Родственники девочки, которую они удочерили?! – вдруг воскликнула Татьяна. – Они за границу уехали. А Юлия Андреевна мне пост в соцсети показывала с фотографией Евгения Васильевича. Там говорилось, что он увез девочку из Мариуполя. Так родственники могли выяснить, что к чему!

Артем открыл рот от неожиданности. История получалась серьезнее, чем он думал.

– Тема, ты должен пойти в полицию и все им рассказать!

Чилаури отметил про себя это обращение, но виду не подал.

– Что именно? – качнул он головой. – Они и слушать не будут. Вот если бы меня действительно убили, тогда, может быть, они бы выслушали разные версии и даже согласились проверить. А так… у них текущей работы достаточно.

– Да. Пожалуй, ты прав. Так что же тогда делать?

– То, с чего я начал наш разговор. Защищать Евгения своими силами.

Татьяна снова села напротив него, внимательно, почти строго взглянула в глаза.

– Это еще безнадежнее, чем просить защиты у полиции. Ты его плохо знаешь. Он не позволит вмешиваться в свою жизнь.

– А мы не будем очень навязчивы. Для начала я прослежу, чтобы он не ходил домой один после вечерних спектаклей. Это самый просто и очевидный способ для недоброжелателей подкараулить его.

Татьяна сосредоточенно кивнула.

– Да. Уже лучше, чем ничего. Здорово, что ты об этом подумал.

Артем радостно улыбнулся, снова взял ее за руку. Она снова не отняла ее.

– Ты правда так волнуешься за Евгения Васильевича? – спросила она вдруг.

– Конечно, – Артем не лукавил. – Как он считает своим наставником Владимира Романова, так я считаю наставником его. Он гениальный актер.

Лицо Татьяны просияло. Это было совершенно незнакомое, сладко-трогательное ощущение: вот так запросто вслух восхищаться Курочкиным, не боясь, что тебя будут высмеивать, или ревновать, или даже ругать.

– А любимая роль у тебя есть? – еще не очень доверяя происходящему, осторожно спросила она.

– Думаю, ты не угадаешь, какая, – он сделал эффектную паузу. – В спектакле «Замок Синей Бороды». У него там даже слов нет, а какой образ он создает! Фантастика. А в какой он физической форме? Мне полгода в спортзал ходить придется, на тренировки, чтобы разрешили его дублировать.

– А я обожаю Моцарта в «Маленьких трагедиях», – выдохнула Татьяна. – Помнишь паузу, когда Сальери протягивает ему бокал с ядом? «Ну, пей же!» Там напряжение между ними звенит, как натянутая струна. Еще я очень люблю сцену, в которой вы с ним, Горацио и Гамлет, пьете вместе с патологоанатомом в морге и слушаете его рассуждения о мертвецах. Ты там так забавно пьянеешь, а он тебя опекает.

Артем от всей души рассмеялся. Этот разговор доставлял ему не меньшее удовольствие, чем ей. Собственно, его восхищение наставником было совершенно искренним, а высказать его было некому. Коллеги привыкли воспринимать уровень мастерства Курочкина как нечто само собой разумеющееся. Романов сразу начинал учить превращать восхищение в двигатель для собственного профессионального роста. Сам же Евгений восторги слушал с большим трудом, они его смущали.

– А ты знаешь, что после новогоднего Емели, который был наполовину его режиссерским дебютом, Кадомский видит в нем своего помощника? – заговорщицки добавила Татьяна. – Я слышала их разговор с Каррасовым.

– Прекрасно. И очень правильно. Но только с тем условием, что актерскую профессию он не бросит.

– Да-да, я тоже так подумала!

Артем смотрел на излучающую радость, словно разбуженную девушку и не мог налюбоваться.

– Я хотел попросить тебя рассказать, как вы с ним познакомились. Это он привел тебя к Владимиру Фёдоровичу?

Татьяна улыбнулась как-то по-особенному, с грустью и нежностью.

– Нет, все как раз наоборот: Владимир Федорович привел меня к нему. В больницу. Это в тот год было, когда он к нам приехал, в наш театр. Он совсем один тогда был, жил в какой-то халупе на окраине ну и – простудился. Я его впервые на больничной койке увидела: белый, как наволочка, до прозрачности, и по виду – как старшеклассники из моей школы. Бредит, кашляет. Так мне его жалко стало, не представляешь! Я у него все дни тогда проводила: из школы сразу к нему шла. Раньше бы и школу заколола, но Федорыч – мужик серьезный, следил за этим, сразу от репетиции отлучал. А у меня уже роль была: маленькая совсем, но роль! Со словами. Я даже курить бросила, когда ее получила. В общем, я еду Евгению Васильевичу приносила, кормила его, пока он совсем слабым был, помогала.

Артем положил руки на край стола, опустил на них подбородок и завороженно слушал ее рассказ.

– И ты, конечно, влюбилась в него, да? Признайся, – лукаво подмигнул он собеседнице. – У женщин любовь так близко расположена с жалостью, что иной раз они их даже не отличают.

Татьяна погрустнела, но не закрылась, только покачала головой.

– Ишь ты, какой психолог. Жалость! Там жалость только вначале была, а потом, когда он мне математику объяснял и Дюма читал, сплошное восхищение… – она помолчала, – Влюбилась, конечно. Что я, девчонка-подросток! Там взрослая медсестра на него так поглядывала, даже я, невинная дурочка, ревновать начинала. А он сам – нет. Вежливый, веселый и – на расстоянии.

– На сколько он тебя старше?

– На девять лет, – тут же ответила она и с неожиданной легкостью добавила: – В школьные годы это была непреодолимая пропасть. Собственно, такой она осталась до сих пор.

Она встала изо стола, снова включила остывший чайник, порылась в столе и достала подаренную кем-то из зрителей шоколадку. Былые воспоминания, вопреки обыкновению, не вызывали горечи, а только теплую, чуть щемящую ностальгию. И она не могла не понимать, что причина этого – молодой человек, сидящий напротив нее за столом. Она знала, что он любит ее. Даже сейчас его твердые ладони то и дело пытались поймать ее руки. Но он вел этот разговор запросто, с искренним интересом и восхищением. Это она тоже видела. Егор ревновал ее к Курочкину до зубовного скрежета, даже слышать его имя не хотел, а здесь…

– Будешь еще чай?

– Конечно. А пирожков больше нет?

– Нет, – рассмеялась она. – Я тебе завтра специально принесу. И супчика. Чтобы ты быстрее вставал со своего кресла.

– Спасибо. Ты очень вкусно готовишь.

Они просидели так еще часа два и едва смогли расстаться, когда мама Татьяны принялась звонить и искать ее. Девушка помогла Артему сесть в такси и пришла домой в странном смешении чувств. Впервые с того дня, как Егор улетел на свою стажировку, она не хотела, чтобы он звонил, не хотела разговаривать с ним, потому что совершено не представляла, что ему сказать.

Глава 32. Средство от сплетен

Начало февраля прошло под знаком юбилея Нины Ниловны Нимакевич. В начале месяца примадонна отметила свой день рождения дома, а потом приехала играть «Гамлета...» и торжества продолжились в Малкове. Конкретные цифры возраста по-прежнему не озвучивались, все говорили лишь о том, что 35 лет из них она отдала сцене.

На местном телевидение вышел шикарный репортаж о юбилее знаменитой актрисы, а в довершение всего Юля тряхнула стариной и взяла у примадонны большое интервью. Статья вышла целым разворотом в самой читаемой газете города «Панораме Малкова», с фотографиями и зрительскими впечатлениями. А после пятничного спектакля королева Гертруда принимала поздравления от труппы Малковского театра, от мужа и зрителей.

На следующее утро, в субботу, Виктор Суржев сидел в комнате отдыха в театре и ждал Олесю. Девушка, злая и расстроенная, вошла и бросила на стол свежий номер «Панорамы».

– Это просто невыносимо! – воскликнула она. – Мало того, что меня дома достал этот поросячий визг восторга, так он еще и здесь продолжается!

– Ты о юбилее Нины Ниловны? – усмехнулся Виктор. – Смирись. Нельзя запретить поклонникам восхищаться талантом своего кумира.

– Талантом?! Да я уже задолбалась повторять, что ее главный талант в том, что она – жена главного режиссера! И потому всегда получает главные роли.

– А ты племянница этого режиссера, – резонно заметил Суржев. – Поэтому тоже получила главную роль. Не вижу повода для твоего возмущения.

Олеся явно смутилась, но постаралась не показать этого.

– Про наше родство не стоит лишний раз упоминать. Я рассказала тебе по секрету, между прочим. Тем более, что ни у кого нет претензий к моей игре.

– К игре может и нет, а к назначению тебя на роль Офелии очень даже есть. Курочкин до сих пор не может примириться с тем, что его любимые подружки не заняты в «Гамлете».

Олеся звонко рассмеялась.

– «Любимые подружки»! Ласково ты их. А мне Филатов просто плешь проел: верный муж, верный муж…

Суржев перестал улыбаться.

– Разве я сказал «любовницы»? Я сказал «подружки».

– Ах вот оно что! – Олесю явно понесло. – Значит, не зря говорят, что у него был богатый покровитель – любитель мальчиков? И сам он теперь юному Артемчику покровительствует…

Суржев изменился в лице.

– Кто тебя снабдил такими сведениями? Роза Силкина? – как-то по-особому вкрадчиво спросил он, потом встал, не торопясь подошел к двери, выглянул в коридор и запер замок изнутри. После чего вернулся к столу и сел напротив Олеси.

– И наверняка она добавила еще пару опусов обо мне, которые ты не решилась повторить. Правильно сделала, – мягко продолжил он и положил свою правую ладонь на руку девушки.

– Витя, я не… – внезапно ее лицо исказилось он боли. Она явно готова была закричать, но Суржев, продолжая стискивать ее руку, указательный палец левой руки прижал к губам.

– Тс! – также зловеще-вкрадчиво приказал он. – Кричать нельзя. Можно внимательно слушать и запоминать. Никогда больше не выискивай грязь, подобную той, которую распространяет Розочка, не участвуй в подобных разговорах и не пересказывай их кому-либо. Это понятно?

Он слегка вывернул ей кисть, отчего очаровательный ротик раскрылся в беззвучном крике.

– Я спросил: тебе понятно?

Побледневшая до синевы, Олеся судорожно кивнула. На глаза ее навернулись слезы. Она всем своим существом понимала, что Суржев ничего не изображает: он был по-настоящему, от души… страшным! И это было абсолютно неожиданно и потому страшно вдвойне.

– Хорошо.

Он отпустил ее руку, встал.

– Ты… ты просто псих, Суржев! – глухо прошептала она, растирая пострадавшее запястье.

– Именно, – спокойно согласился тот, подошел к двери, открыл ее и столкнулся с Курочкиным. – Вот, наш принц тебе может это подтвердить. Я как-то сломал ему нос.

После чего вышел в коридор. Удивленный Евгений проводил его взглядом, заглянул в комнату и, обнаружив, что там одна Олеся, поздоровался, но заходить не стал, а она не решилась его окликнуть, несмотря на то, что у нее, наконец, появился весьма веский повод для разговора с ним.

Субботний вечерний показ «Гамлета…» впервые прошел нервно и неровно из-за странной игры Офелии. Это было не очень заметно зрителям, но очевидно ее партнерам по сцене. После спектакля, перед отъездом на ночной поезд Нина Ниловна попросила Курочкина проводить ее.

– Ты знаешь, что Олеся разругалась с Виктором Суржевым? – спросила она на крыльце театра, стараясь спрятать лицо от ветра за высоким воротником норковой шубы.

Евгений удивлено поднял брови.

– Не знаю. Они вроде отлично ладили.

– Так и есть. А теперь она даже слышать о нем не хочет, – примадонна выдержала паузу. – Там какая-то непонятная история: он ухитрился не на шутку ее напугать. Но самое интересное, что в разговоре мелькнуло твое имя. И, как я поняла, Виктор не позволил нашей тихоне извалять его в грязи.

Евгений, потеряв дар речи, смотрел на Нину Ниловну в элегантной шляпке, усыпанной снегом, и внезапно понял, что означает фраза, недавно подслушанная у Андрея: «выморозила до изумления».

– Суржик из-за меня поссорился с Олесей? – на всякий случай уточнил он вслух, когда снова смог говорить. – Этого не может быть.

– Тем не менее, это так. Возможно, он даже слегка перестарался… Но девочка, безусловно, виновата сама. Капризная избалованная особа. Кстати, Жоржич тоже так считает, так что никаких последствий эта ссора иметь не будет. Я имею в виду, для вас с Суржевым.

Евгений молча завладел рукой примадонны и, чуть отвернув край перчатки, поцеловал теплую кожу.

– До встречи в марте, – улыбнулась Нина Ниловна. – Передавай привет супруге. Ты правильно делаешь, что держишься за нее.

В этот момент на крыльцо вышли Георгий Георгиевич и Олеся, а спустя еще пару минут подъехало такси, которое должно было отвести белорусских гостей на вокзал.

А потом Евгений вступил в спор с Артемом, который собрался непременно отвезти его домой на такси, чтобы защитить от неведомой опасности. Курочкин отмахнулся было от его предложения, но горец был настойчив и в качестве несокрушимого аргумента привел обещание, которое дал Лике и Василию. В результате Евгений погрузил Артема вместе с его коляской в такси и поехал-таки домой с ним вместе.

– Вы не переживайте, – улыбнулся тот, прощаясь. – Когда мне гипс снимут, будем пешком с вами ходить.

Курочкин возвел глаза к небу.

Прошла неделя. Однажды вечером Евгений сел рядом с Юлей на диван и положил ей на колени автомобильный каталог.

– Ты знаешь, что мне выплатили страховку, а теперь и премию за новогодний марафон. Если добавить из нашей кубышки, можем купить машину.

Юля с интересом взглянула на глянцевую страницу каталога.

– Ты хочешь новую «Ладу»?

Евгений засмеялся и качнул головой.

– Я хочу красный «Форд Мустанг», но деньги потратить могу только на «Ладу».

Юля тоже улыбнулась.

– Тогда давай купим красную «Ладу».

– Красную? Гениально!

– Хотя вообще-то машина нам не нужна…

– Ну… Артем упорно возит меня после вечерних спектаклей домой на такси. Возможно, если я буду на собственной машине, он угомонится?

***

Прошла еще неделя. Татьяна и Артем теперь регулярно встречались и беседовали, обычно за чашкой чая или за чем-то более сытным. Кроме разговоров между ними ничего не было, но за такое короткое время девушка так похорошела, что это заметили даже те, кто обычно на Татьяну никакого внимания не обращал. Сама Татьяна была озадаченная тем, что с ней происходит, не меньше, чем остальные. Она уже привыкла к мысли, что ей нельзя любить Курочкина, и теперь даже легко соглашалась с этой мыслью. Более того, она смогла и в сознании, и в душе разделить Евгения и Артема, несмотря на все их духовное сходство. Но самый важный вопрос: можно ли ей полюбить Артема, может ли она позволить себе разделить с ним его чувство к ней, так и остался без ответа. Во многом, конечно, потому, что положительный ответ, к которому склонялось ее сердце, предполагал разрыв с Егором! А ведь она уже так долго встречалась с ним, познакомила его с мамой, с Владимиром Фёдоровичем, она встречалась с его родителями. Она даже назначила дату свадьбы! Ломать, переделывать все это было и страшно, и стыдно. Но как оставить все как есть?...

Как-то в субботу, после вечерней службы, Татьяна попросила отца Петра исповедать ее. Они закрылись в его кабинете за трапезной, и Татьяна попыталась рассказать, что творится в ее душе.

– Все началось еще в прошлом апреле, когда Юлия Андреевна пришла ко мне и заявила: «Расскажи мне о Курочкине». Вот так прямо, как будто нет ничего проще и естественнее. И тот разговор непонятным тогда образом уже помог мне. Я ведь привыкла, что все, касающееся Евгения Васильевича, приносит мне боль: что-то большую, что-то меньшую. Которую, к тому же, нужно ото всех скрывать…

– Потому что твои мысли о нем раньше всегда сопровождались сладострастными мечтаниями, – мягко напомнил отец Петр.

Татьяна вздохнула и покаянно наклонила голову.

– Прости, Господи.

– И вдруг Артем говорит, – продолжила девушка, – как и Юлия Андреевна, что хочет поговорить со мной о Евгении Васильевиче. Он слушал, спрашивал и снова слушал. А я говорила и не могла остановиться: о таланте Евгения, о его характере, о его ролях, даже о его улыбках и голосе… Говорила несколько встреч подряд. Словно все, что копилось в душе почти десять лет, выплескивалось из меня. И в какой-то момент этот поток иссяк. Мне захотелось, чтобы Артем рассказал мне о себе, узнал обо мне… Отец Петр, получается, я предала Евгения Васильевича?..

Священник улыбнулся и покачал головой.

– Нет, конечно. Ты никого не предала, просто начинаешь выздоравливать. Ты же по-прежнему восхищаешься талантом Евгения, тем более, что он постоянно дает для этого повод. Ты уважаешь его как человека, как старшего друга или названного брата. Но твое сердечко наконец-то свободно для нового чувства. И я очень этому рад, – он обнял Татьяну, мягко погладил ее по плечу. – Ты переживала, что не любишь Егора. Надеюсь, теперь это изменится.

Татьяна как-то зябко передернула плечами.

– Возможно.

– А этот Артем, – осторожно продолжил батюшка, – он твой коллега, как я понял? Можно с ним познакомиться? Он верующий?

Татьяна кивнула, вздохнула.

– Он рассказывал, что его отец-грузин сказал когда-то, в детстве: «Если бы мы жили у меня на родине, ты принадлежал бы к грузинской автокефальной церкви. Но мы живем в России, так что выбора нет».

– О как! Что ж, буду рад побеседовать с ним.

***

Егор звонил Татьяне каждый вечер, около восьми часов, когда она не работала в театре. Девушка старалась к этому времени отложить все дела и закрыться в своей комнате. Разговаривали они по ноутбуку, как правило, недолго, особенно в последнее время. И Татьяна в основном слушала.

– Привет, Танюша, – Егор весело улыбался по видеосвязи. – У меня прекрасная новость! Мне предлагают остаться здесь, в Мурманске, в той самой компании, где я сейчас. И должность хорошую, и оклад прямо приличный. Говорят, им нужны такие продвинутые и перспективные специалисты. Так прямо и сказали, представляешь?! Жильем обещали обеспечить. Даже тебе работу найдут: тут и драматический театр есть, и кукольный. Климат здесь, конечно, не очень, но в остальном… Очень много плюсов, – он взглянул на потрясенную его новостью Татьяну и постарался сбавить напор: – Ты сейчас не отвечай. Понимаю, вопрос непростой, я сам еще ничего не решил. Подумай, потом обсудим. Время есть еще. К тому же, тебе надо учебу закончить.

– Да… – пробормотала Татьяна. – Я подумаю. А что это у тебя там? В дверь стучат?

Это было странно. Обычно Егор, как и она, старался отложить все дела перед тем, как звонить. Молодой человек как-то смутился, заспешил:

– Ой, да. Это, наверное, хозяйка пришла, – затараторил он. – Она обещала зайти, что-то ей нужно. А я и забыл совсем. Давай, пока. Завтра созвонимся.

– Пока. Только завтра я не смогу, – ответила она, но Егор уже отключился.

Татьяна положила руки на стол и опустила на них голову.

– Что-то ты совсем грустная, – услышала она за спиной голос мамы. – Что там у вас?

– Ничего, все хорошо, – ответила она, нехотя поднимая голову. – Егору предлагают работу в Мурманске, остаться там. Он меня зовет с собой. Но я не хочу уезжать, мама! – ее голос зазвенел от возмущения. – Тут у меня ты, и театр, друзья, коллеги. Что я буду там делать?

– У тебя будет муж, – строго оборвала ее мама. – А все остальное – приложится. Или ты уже передумала замуж-то выходить, а? Ну-ка, посмотри мне в глаза? Что это за коробочки с едой каждый вечер – котлетки-супчики? Для кого это?

Татьяна покраснела, опустила голову.

– Уж не для него ли? – всплеснула руками мама. – Знаю я, о ком ты почитай десять лет уже плачешь по ночам. Неужели ж добилась? Да и он хорош, петушок ненаглядный: как девка была ничья, так и не нужна, а как замуж собралась, – так и понадобилась? Как чужую курочку не потоптать?!

– Мама! Прекрати! – воскликнула Татьяна и вскочила на ноги. – Ну как тебе не стыдно!

– Мне? Мне стыдно?

– Ну конечно. Он верный муж, а я с женатыми мужчинами не путаюсь. И вообще, я порядочная девушка. Ты должна это знать, – они встретились глазами и – обе рассмеялись.

– И откуда ж? – буркнула мама, когда Татьяна обняла ее. – Ты ж мне ничего не рассказываешь! А кому ж тогда обеды да ужины? Кто-то еще приглянулся? Тот паренек-актер из театра?

Татьяна кивнула и смущенно спрятала лицо от внимательного маминого взгляда.

– Только ты, пожалуйста, не спрашивай меня: «А как же Егор, как же свадьба?» Я не знаю! Все это так странно, так внезапно произошло… Он такой.. Такой! А я вдруг его, словно в первый раз увидела.

– А он что? Любит? – мама была и обеспокоена словами Татьяны, и счастлива ее небывалой откровенностью.

– Любит, мама. Такие подарки мне дарит трогательные. Я тебе покажу, они у меня на работе лежат. А еще он песню спел и мне посвятил, представляешь? Хочешь послушать?

– Ну, давай послушаем.

Татьяна подхватила со стола телефон и принялась листать чат в поисках песни.

– Надо же, песню… – задумчиво протянула между тем мама. – А мне твой отец гол в футбольном матче посвятил. Да. И не какой-нибудь, а победный, в финале.

Они еще долго сидели потом вместе и шептались о женских тайнах.

***

Отец Петр познакомился с Артемом, выяснил его намерения и в ближайшее воскресенье, когда у Евгения не было утреннего спектакля, после литургии нашел время поговорить с ним и с Юлей о Татьяне.

– Она в большом смешении чувств, на распутье, – мягко закончил он свой небольшой рассказ, – и было бы хорошо, если бы вы по-дружески поддержали ее.

После этой беседы Евгений вышел из храма, поднял лицо к небу и обеими руками взлохматил свои светлые волосы, блестевшие в лучах первого весеннего солнца.

– Господи, слава тебе! – воскликнул он из самой глубины души. – Как же я рад. Не представляешь, какой тяжестью давила на меня эта Танина любовь. Даже твою ревность вызывала. И ее отношения с Егором не особо нравились мне еще до того, как Артем заявил, что она его не любит.

– Да уж, силен ваш Горацио. Нашел-таки ключик к сердцу красавицы и способ выйти из твоей тени! – усмехнулась Юля. – Я очень обрадуюсь, если они будут вместе. Такая красивая и романтичная пара получится…

– Это да. Но при чем здесь моя тень? Артем очень талантливый и самостоятельный артист, настоящий профессионал. А как он поет? Помнишь, мы слушали…

– Помню. Ты мне сейчас как раз напомнил кое о чем. Можно я задам тебе один щекотливый вопрос? – Евгений невольно насторожился, но кивнул. – Мы почти год женаты, но я еще ни разу не слышала, как ты поешь. Да и гитару за это время ты всего лишь раз снимал со стены – когда ходил с ребятами в поход. Мне подумалось, что это неправильно.

Курочкин замер на мгновение, в недоумении глядя на нее, а потом прикрыл глаза и снова запустил обе руки в волосы.

– Женя, я не упрекаю тебя, – она мягко погладила его по плечу. – И вовсе не требую, чтобы ты сочинил что-нибудь специально для меня. Я просто хочу послушать, как ты поешь и играешь на гитаре. Это слышал даже Андрей, а я – нет.

– Прости меня, – Евгений провел по лицу ладонью. – Даже не знаю, почему так получилось. И обещаю, клянусь, что скоро твое желание исполнится.

Глава 33. Сюрпризы в Женский день

Восьмое марта в театре кукол был выходным денем: в кое-то веки как и во всей стране. Юля проснулась от звуков перебора гитарных струн. На подушке рядом лежал букет нежно-розовых, пряно пахнущих тюльпанов. Евгений сидел на Марийкиной кровати с гитарой в руках.

– Доброе утро, любимая, – улыбнулся он Юле, когда она подняла голову с подушки. – С праздником тебя. Эту песню я сочинил в Мариуполе, в первые дни, когда еще выпадали свободные минуты. Записал слова, прикинул мелодию, а потом совершенно забыл о ней! И вспомнил благодаря тому твоему вопросу. Слушай. Надеюсь, тебе понравится.

Он склонился над грифом, светлые волосы, еще немного влажные после душа, упали вдоль лица, закрывая его от Юли.

– Сохрани меня, Господи, для той, которая ждет! – запел он.

Юля завороженно слушала. Тема была не новая, а вернее, та самая, что звучала в знаменитом Симоновском «Жди меня…». Только у Курочкина это была молитва, обращенная к Богу. Конечно, он не имел оперного голоса, но пел так искренне, так проникновенно, что у Юли мурашки побежали по спине, а слезы сами собой потекли по щекам.

– Сохрани меня, Господи, для той, которая любит. Пусть не плачет она обо мне.

Гитара замолчала, Евгений, отбросив рукой волосы, поднял голову и взглянул на жену.

– Юля!...

Она замотала головой, поспешно вытерла лицо.

– Ничего-ничего, все нормально. Все просто потрясающе. Мне очень-очень понравилось. Спой еще. Пожалуйста. Все равно что.

Евгений, улыбнувшийся было, снова посерьезнел.

– Ну… эту песню я успел немного порепетировать для тебя. А что-то еще… Я действительно очень давно уже не пел.

– Пожалуйста, – Юля молитвенно сложила руки.

Евгений перевел дух.

– Хорошо. Но… не обессудь.

Он снова склонился над гитарой, и она ожила под его чуткими пальцами, но теперь не запела, а заплакала.

– Ты радость и боль!

Ты свет и тоска!

Когда ты со мной,

И когда – далека.

В словах песни и в его голосе все явственнее звенели пережитые эмоции. Казалось, рыжеволосое приведение в салатовой фланелевой пижаме вышло из спальни и отправилось на кухню. Юле чудился аромат профитролей и свист плети, зажатой в тонкой, но безжалостной руке: «Хочешь быть праведником? Будешь мучеником!»

– Ты радость и боль!

Ты свет и… – голос дрогнул и смолк.

Евгений зло тряхнул волосами, сглотнул, стиснув зубы, и довел-таки музыкальную фразу до конца.

– Прости меня, Юля, – произнес он после паузы, не поднимая головы. – Я понял, почему не пел все это время. Но, видит Бог, я справлюсь с этой слабостью.

– Обязательно справишься, – поддержала его Юля. – Особенно, если мы применим метод Антона Чилаури. Пожалуйста, спой мне все свои песни, которые так или иначе связаны с Алисой. Я не буду ревновать, клянусь. Я хочу избавить тебя от боли.

Евгений грустно усмехнулся.

– Вытащить занозу из раны?

– Именно. Иначе она не заживет, так и будет гноиться.

– Что ж. Хорошо.

Он поудобнее устроил на коленях гитару, а Юля пересела к нему, обняла сзади за талию, поцеловала в шею. Он ударил по струнам.

– Когда-нибудь я вспомню этот день…

***

Восьмого марта Татьяна встала утром по привычке рано. Она была одна. Мама уехала еще накануне: у нее с подругами уже больше тридцати лет существовала традиция отмечать Женский день в поездке с культурной программой и «легкой алкоголизацией». Традиция соблюдалась неукоснительно.

Татьяна включила ноут, проверила почту и отправилась было в душ, но тут позвонили по мессенджеру.

– Танюша, дорогая, – Егор был в трусах и в майке, с букетом цветов в руках, – с добрым утром. Вот, хочу первым поздравить тебя сегодня с праздником.

Татьяна растрогано улыбнулась.

– Спасибо.

– Очень люблю тебя и очень скучаю. А ты там как?

– Тоже скучаю. Сегодня свободный день, постараюсь что-нибудь сделать по учебе. Не успеваю совсем…

– Вот! Я тоже думал пойти сегодня в офис, поработать над проектом. Там как раз никого не будет. Вчера всех женщин поздравляли.

– Не напились, я надеюсь, – строго спросила Татьяна.

Егор смутился.

– Ну, выпили, конечно. Без фанатизма, но… как получилось. У них здесь даже дамы шампанское не пьют, предпочитают коньяк или джин. Не то, что у вас, в театрах. Кстати, тебя-то на работе поздравили?

– Поздравили. Константин Аркадьевич всем тюльпаны подарил и сертификат в магазин косметики. Еще конечно мужчины маленький спектакль показали, специально для нас. Забавный. Мы так хохотали!...

– Это хорошо, что тебе весело.

Они оба замолчали и какое-то время просто смотрели друг на друга, испытывая неловкость.

– Жаль, цветы нельзя через камеру передать, – вздохнула Татьяна.

– Да ничего, у меня постоят. Буду смотреть на них и о тебе думать, – он взглянул на часы. – Ну, пойду я собираться. Еще раз тебя с праздником!

– Еще раз спасибо.

Татьяна взглянула на тюльпанчики, бодро торчащие из вазы, и подумала, что даже не поняла, какие именно цветы держал в руках Егор. Ну и ладно.

После душа она позавтракала и, вернувшись в комнату, заметила, что на экране мигает новое сообщение: Егор еще что-то прислал ей. Она не глядя запустила присланный файл.

Сначала был звук: женские стоны страсти, щедро приправленные матерной бранью. Потом Таня услышала голос, утром поздравлявший ее с праздником.

– Су..., раком давай, б-дь!

Татьяна, словно статуей замершая перед компьютерным столом, заставила себя взглянуть на экран. Ракурс был выбран очень удачно: Егор красовался во всем великолепии обнаженного самца. Распростертую на постели партнершу тоже было прекрасно видно. А на заднем плане, в качестве фона, белели в вазе утренние цветы.

Татьяна дрожащей рукой ткнула в клавиатуру, чтобы становить видео. Удалось это не сразу. Потом она медленно вышла из комнаты, словно оскверненной происходившем на видео. Села за стол на кухне, взяла в руки чашку с чаем и так просидела неизвестно сколько времени.

Наконец сквозь ее анабиозную тишину пробился звук телефонного звонка.

– Татьяна! Ну наконец-то! – прозвучал в трубке голос Артема. – Ты где?

– Дома, – безжизненным голосом ответила она.

– А почему тогда трубку не берешь? Мне сняли гипс, и я хочу поздравить тебя с Днем 8 Марта.

– Ты сейчас где? – голос ее звучал так же безжизненно.

– Возле твоего дома. Что-то случилось? С мамой все в порядке?

– Ты можешь подняться ко мне?

– Конечно. Говори, куда, – голос в трубке теперь звучал серьезно и обеспокоенно.

– Квартира 37, третий подъезд.

Спустя несколько минут Артем стоял на пороге Таниной квартиры с букетом роз и подарочным пакетом в руках.

– Что случилось?

Таня лишь взглянула на него и пошла в комнату. Он пристроил подарок и цветы на тумбочку в коридоре, снял куртку, разулся и, прихрамывая, прошел вслед за девушкой. Она сидела на кровати с прямой спиной, скрестив руки на коленях.

– Там, – сказала она, указав на ноутбук на столе.

Парень запустил видео, стоявшее на паузе, и комната снова наполнилась стонами, бранью и неприличными хлопками обнаженных тел. Вопросы задавать было излишне, Артем прекрасно знал человека на экране. Он выключил трансляцию, подошел к Татьяне, сел на стул рядом с кроватью.

– Ты как-то спрашивала меня про моих родителей, – тихо начал он, помолчав. – И я обещал рассказать тебе их историю. Можно, я сделаю это сейчас?

Татьяна подняла на него глаза и долго молча смотрела. В ней боролись противоречивые чувства, но любопытство, как и рассчитывал Артем, в конце концов победило. Татьяна кивнула головой.

Парень еще помолчал, собираясь с мыслями, и начал свою повесть.

– Вахтанг Чилаури и Лиза Хорошева учились в МГУ. Он на юридическом факультете, она – на филологическом. Парень был на два года старше, потому что в университет смог поступить только после армии. Оба в школьные годы занимались бальными танцами и теперь оказались в танцевальной паре. Оба хорошо учились и все больше нравились друг другу. Пожениться решили, закончив третий курс.

У родителей Лизы, в Рязани, они уже успели к тому времени побывать несколько раз, съездили и к родителям Вахтанга в Мцхету и даже добрались до маленькой деревеньке в горах Сванетии, где жили его бабушка и дедушка по материнской линии. Спокойная, воспитанная и, вместе с тем, уверенная в себе девушка понравилась родне. Свадьбу решили играть в конце сентября. Так и получилось, что Лиза приехала в столицу накануне начала четвертого курса с приличной суммой денег, которую родители выдали ей на платье, туфли, фату, колготки и другие мелочи.

– Счастливая Лиза ехала в общежитие, предвкушая долгожданную встречу с женихом, с которым не виделась два летних месяца, – негромко, но очень напряженно рассказывал Артем. – Она поднялась в свою комнату и, подойдя к двери, вдруг услышала примерно то же, что записано на том видео. Только, уверен, без сквернословия. То, что она увидела, распахнув дверь, ты себе можешь теперь представить намного лучше, чем мог представить я, когда услышал эту историю от отца. И, конечно, прекрасно поймешь, что она почувствовала, увидев своего любимого грузина в объятиях соседки по комнате…

Татьяна взволнованно ахнула. Артем взглянул на нее с нежностью и, вздохнув, продолжил:

– Лиза бросила у дверей свой чемодан и помчалась по коридору, не разбирая дороги. Он кричал ей вслед, натягивая штаны, потом бросился догонять. Она сбежала вниз по лестнице, но ошиблась выходом: дверь на улицу была закрыта. Но какая-то девушка из старших, услышав, что за ней погоня, спрятала ее в своей комнате.

Вахтанг искал свою невесту по всему общежитию, но так и не нашел. Она провела у своей случайной спасительницы двое суток: не ела, не спала, только плакала. Но постепенно хозяйка комнаты все-таки выяснила, что с ней случилось, сходила к ней в комнату за чемоданом и другими вещами, потому что Лиза все время твердила: «Я поеду домой!» С вероломным женихом спасительница не встретилась, но от других узнала, что он не оставляет своих поисков. Кроме того, серьезная девушка была возмущена тем, что Лиза собралась бросить университет, поэтому, отправив беглянку на вокзал, она нашла Чилаури и рассказала ему, где искать Лизу.

Вахтанг бросился на вокзал. Но Лица случайно увидела его и сразу поняла, что дома он ее сразу найдет, а она просто физически не могла в тот момент ни видеть его, ни, тем более, говорить с ним. И тогда она совершила отчаянный поступок: спросила в кассе, какой ближайший поезд идет в самый дальний город? Услышав в ответ, что через полчаса в Иркутск, она без раздумий купила на него билет, благо денег у нее хватало.

А Вахтанг приехал в Рязань, едва смог успокоить несостоявшуюся тещу, переночевал у нее и – понял, что ошибся, что Лиза домой не вернется.

Артем помолчал.

– Следующие недели были самым страшным и темным временем в жизни отца. Так он говорил мне. Думаю, что маме было еще хуже: она сначала ехала на поезде в никуда, а потом пыталась устроиться в чужом городе. Но Вахтанг не опустил руки. Он провел целое расследование и обратился за помощью ко всем кассирам вокзала. Он приходил туда каждый день, даже после начала учебного года, пока одна из женщин не сжалилась и не помогла ему выяснить, куда взяла билет в тот день Елизавета Хорошева. Выяснив это, юноша посоветовался с преподавателями о том, как искать человека в незнакомом городе, продал все, за что только мог выручить деньги и – уехал в Иркутск. Там он поселился рядом с вокзалом, там же нашел временную работу и начал искать. Искал он Лизу действительно грамотно и старательно, а нашел – случайно. В последнюю субботу сентября, в день, когда должна была состояться их свадьба, она сидела в кафе на берегу Ангары с бокалом мохито, и слезы ее капали в коктейль, добавляя ему горечи. Когда Вахтанг увидел ее, у него подогнулись колени, когда подошел к столику и хотел произнести имя, язык отказался повиноваться. Она подняла голову, увидела его и, вскрикнув, вскочила, но он успел поймать ее, не дав сбежать.

– Лиза, любимая, пожалуйста, выслушай меня, – шептал он сквозь ком в горле. – Хотя бы несколько минут. Прости меня, прости…

У Лизы от потрясения тоже подогнулись колени. Она опустилась обратно на стул, он сел напротив, взял обе ее руки в свои.

– Прости меня, дурака, – продолжал он. – Я виноват. Но я же это все для тебя, чтобы набраться опыта и доставить тебе радость. Я же мужчина. Мне можно.

Она молчала, только упрямо мотала головой, глядя в стол, и слезы продолжали бежать по ее щекам.

– Нет. Никогда. Уходи.

И только ее ледяные пальцы крепко сжимали его запястья.

В конце концов она вскочила и убежала из кафе. Вахтанг за ней не пошел. Мрачным прозрением он понял, как именно поступит дальше его возлюбленная. Он допил ее коктейль, поехал в съемную квартиру, быстро собрал свои скромные пожитки и отправился на вокзал. Девушка появилась минут через двадцать после него. Она была так взволнована, так суетилась и поминутно что-то роняла, что не заметила его, даже когда он, в черных очках и кепке, надвинутой на лоб, встал буквально у нее за спиной. Зато ему удалось услышать ее разговор с кассиршей:

– Дайте мне билет в плацкарт на сегодня, на ближайшее время.

– Куда?

– Ну, еще дальше…

– Во Владивосток? Дальше некуда.

– Хорошо. Давайте туда.

Он отошел и встал в конец очереди, чтобы купить билет на этот же поезд в соседний вагон. К ней он пришел спустя сутки, снова просил простить его. Она не хотела его слушать, но на его сторону неожиданно встали ее соседи-попутчики. Оказалось, она с тоски успела рассказать им свою историю, и теперь они в один голос защищали молодого человека, готового признать и исправить совершенную ошибку. Под их давлением Лиза позволила ему ехать с ней дальше и даже иногда приходить и сидеть рядом. Во Владике они уже вышли из вагона вместе и отправились искать работу. Самый интересный вариант, привлекательный для обоих, им нашли на Сахалине. Так и получилось, что этот восточный край России стал для них второй родиной.

Родители обоих были, конечно, в шоке. Документы из университета пришлось выписывать долго и настойчиво, но все это уже не шло ни в какое сравнение с пережитыми страданиями.

Супруги Чилаури счастливо прожили вместе почти тридцать лет. Сначала у них родилась дочь Сусанна, потом сын Артем, сын Коте и дочка Ларисочка. Отец всю жизнь работал в женском коллективе, но даже самые острые языки не могли сказать о нем ничего предосудительного.

– Не разменивайся, сын, – говорил поседевший, умудренный жизнью, но сохранивший удивительную внешнюю привлекательность грузин Вахтанг Чилаури, напутствую старшего сына перед расставанием. – Красивых женщин много. Доступных тоже достаточно. Но тебе нужна одна единственная. Найти ее нелегко, а упустить – ой как просто! Поэтому будь строг к себе и другим, береги себя от пустых соблазнов.

Артем закончил свой рассказ, перевел дух, взглянул на Татьяну, которая внимательно слушала его.

– Уверен, Егор тоже захочет исправить свою ошибку. Так что, если он тебе нужен и ты сможешь простить его, все в твоих руках.

Татьяна покачала головой, отвернулась:

– А ты тоже считаешь, что мужчине можно то, что нельзя женщине? – ломким голосом спросила она.

– Нет, – спокойно ответил Артем. – Насколько я знаю, у седьмой заповеди нет никаких сносок и звездочек с пояснением мелким шрифтом. «Не прелюбодействуй!» – это для всех.

Татьяна странно всхлипнула, словно рассмеялась сквозь слезы:

– Евгений тоже так говорил, хоть и другими словами. Как можно не видеть, что вы похожи?!

– Это хорошо или плохо? – как-то грустно, с прорвавшейся усталостью уточнил Артем.

Она не ответила. Он помолчал и закончил свою мысль:

– Как бы там ни было, уверен, что Егор любит тебя и не готов от тебя отказаться. Но я очень прошу тебя здесь и сейчас честно признаться себе, любишь ли ты его?

Татьяна подняла полные слез глаза.

– Да какая разница?! Все бессмысленно, – воскликнула она. – Любовь приносит мне только боль. И моя. И чья-то.

Артем помрачнел, передернул плечами, еще помолчал.

– Знаешь, мне тоже. Даже прямо сейчас.

Встал, пошел в коридор, принес цветы и положил их рядом с девушкой на кровать.

– Поставь их в вазу, пожалуйста. Живые. Жалко. Когда решишь, кто тебе нужен и что ты будешь дальше делать, позвони.

Потом вернулся в коридор, обулся, одел куртку, немного помедлил у входной двери. Татьяна из комнаты наблюдала за ним, но сидела без движения.

– До свидания.

И вышел из квартиры.

Может, со своей еще нездоровой ногой он медленно спускался с лестницы, а может, Татьяна быстро приняла решение, но он успел пройти только один пролет, когда она выбежала вслед за ним в подъезд.

– Тема!

Она так быстро слетела вниз, а он так радостно подался ей навстречу, что они ударились лбами и оба со стоном принялись тереть ушибленное место.

– Просто искры из глаз, – простонал парень.

И рассмеялся. Она тоже рассмеялась. Он обнял ее, прижал к себе.

– Где больно? – тихо спросила она. – Давай поцелую.

– Давай, – ответил он и поцеловал ее сам.

Никто не знает, сколько бы они еще целовались так, забыв обо всем не свете, но с нижнего пролета раздался раздраженный старческий голос:

– Бесстыдники! Вы чего это удумали, а? Танька, это ты, что ли? Все твоей матери расскажу, срамница!

Девушка отпрянула от парня, который, быстро оправившись от неожиданности, попытался снова обнять ее.

– Иди! – она отстранилась одной рукой, а второй нежно провела по его щеке. – Иди домой, Тема. Увидимся еще.

Он поймал ее руку, поцеловал и – отпустил.

– Снова с праздником тебя. Я уже скучаю.

– Иди, – она поднялась на несколько ступенек и опять повернулась, провожая его. – Я тоже.

Артем запахнул куртку и как мог быстро пошел вниз по ступенькам. Миновав злую соседку, он и ее поздравил с 8 Марта, а Татьяна, вся переполненная какой-то новой, неизведанной радостью свободы и любви, рассмеялась и вбежала в квартиру, чтобы из окна еще раз взглянуть на Артема, когда он выйдет из подъезда.

Когда она вернулась в квартиру, то услышала телефонный звонок. Егор звонил несколько раз по ноуту и на телефон. Татьяна не снимала трубку. Ей не нужны были ни оправдания, ни извинения. Наконец, пару часов спустя, он прислал ей текстовое сообщение. Такое количеству слов можно было назвать почти подвигом с его стороны. Татьяна быстро пробежала его глазами. «Это она специально сделала, чтобы меня подставить! Сняла и отправила…. Она ничего для меня не значит, просто по работе… выпили… Я хотел тебя, но не настаивал… но я мужик, неужели ты не понимаешь?» То есть, это не единственный раз, подумала Татьяна. Он и здесь, скорее всего, погуливал. «Но ты не такая, как они. Пойми, это просто задница, страсть. А люблю я тебя и хочу на тебе жениться…» Я должна быть польщена, снова подумала девушка. И ни слова о прощении…

Она несколько минут думала, потом открыла ноутбук и написала ответ:

«Егор, ты умный парень и сам понимаешь, что это бессмысленный разговор. Все кончено. Прощай. Я возвращаю тебе право спать с кем хочешь и не чувствовать себя виноватым».

Ближе к вечеру позвонил Артем. Они говорили и никак не могли наговориться.

Глава 34. В ожидании Пасхи

К мартовскому показу «Гамлета» Нина Ниловна приехала без своей молодой коллеги и при первой же возможности пригласила Курочкина «пошептаться». На следующий день между репетициями Евгений постучался в гримерную Суржева.

– Открыто! – откликнулся его сосед, Алексей.

– Привет, ребята.

Леха обрадованно махнул рукой. Виктор на секунду оторвался от экрана телефона.

– О, привет, Женька, – Леха спешил поделиться новостями. – Ты видел последнее распоряжение Карабаса? Пора готовиться к гастролям.

– Уже? Нет, еще не видел. Спасибо. Ты не мог бы оставить нас с Виктором ненадолго?

Леха и Суржик одновременно подняли на него глаза, и Евгений понял, что «выморозить до изумления» можно вовсе без зимней атрибутики.

– А вы… это… не поссоритесь? – выдавил из себя Леха, когда к нему вернулся дар речи.

– Не должны, – успокоил его Курочкин. – Я пришел сказать спасибо.

Леха пожал плечами и ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Суржев отложил телефон, поднялся на ноги.

– Ну и за что ты хочешь сказать спасибо? – без всякого выражения уточнил он.

– Говорят, ты поссорился с Олесей, и причиной ссоры был я.

– Бессовестно врут. Прежде всего, я защищал самого себя, так что – не стоит благодарности.

Евгений перевел дух, стараясь справиться с досадой.

– Олеся на тебя очень зла. Она требовала, чтобы Жоржич тебя наказал.

Суржик продемонстрировал в усмешке свои ровные белые зубы.

– Как? Чтобы отшлепал? Он зарплату мне не платит.

– Чтобы снял тебя с роли Лаэрта, – ответ произвел впечатление, поэтому Евгений поспешил успокоить собеседника. – Жоржич не согласился. Тогда Олеся отказалась играть Офелию. Так что я со всех сторон в плюсе и все равно очень тебе благодарен, даже если тебе моя благодарность не нужна.

Суржев снова усмехнулся, но на этот раз это была почти улыбка.

– Может и не нужна, но не помешает. Рад, что все так вышло.

Евгений, почти не колеблясь, протянул ему руку, тот также без раздумий пожал ее. И смутился. Он явно что-то еще хотел сказать, но в этот момент входная дверь распахнулась:

– Извините, если прерываю, – выпалил Леха, обежав коллег внимательным взглядом, – но Жоржич зовет вас на сцену. Обоих.

В тот вечер Евгений, в приподнятом настроении, вернулся домой раньше Юли. Он давно собирался поговорить с ней на очень серьезную тему и подумал, что сегодняшний день складывается достаточно удачно, чтобы это сделать. Когда Юля вошла в квартиру, ее на столе ждал ужин и бутылка вина.

– Ого! По какому поводу пирушка? – обрадовалась Юля.

– Да так, – пожал плечами Курочкин. – Без особого повода. Просто романтический вечер пока малышка гостит у бабушки. К тому же, у меня есть к тебе интересное предложение.

Юля заинтриговано взглянула на него, но он выразительно приложил палец к губам. Они поели, немного выпили и Евгений ласково взял ее за руку.

– Впереди Великий пост, и я хочу предложить тебе провести его вместе, в единстве.

Юля расхохоталась. Каких бы слов она ни ждала от него в этот момент, это были не они.

– Артист Курочкин, точнее с текстом! Скажи прямо, что хочешь, чтобы я тоже постилась?

– Да, хочу. Когда в холодильнике есть только постная еда, проще и спокойнее сделать ее вкуснее для обоих. И, уверяю, голодать или давиться пустой кашей тебе не придется.

Она задумчиво провела пальчиком по его запястью.

– Не знаю, что тебе ответить. Мне кажется, я не смогу обойтись без творога. Я ем его каждый день.

– Тебе только кажется. Вполне сможешь обойтись. Более того, поймешь, что никакая еда не имеет над тобою власти. И вообще, пост позволяет почувствовать себя по-другому, что-то новое открыть в себе. И соскучиться друг по другу.

Его рука поднялась к ее лицу, он нежно провел ладонью по ее щеке, а потом медленно поцеловал в губы. Она прикрыла глаза от удовольствия. Его ладони скользнули было к ее груди, но он остановился и лишь обнял жену за талию.

– Мне придется отказаться от твоего тела, от этого источника вдохновения на 47 дней, и нам обоим будет легче, если мы будем по одну сторону баррикады.

– Похоже, я поняла, что именно благодаря такому регулярному воздержанию ты и научился не обращать внимания на чужие женские прелести.

– Ну, внимание-то я обращать не перестал, а вот руки тянуть прекратил, даже мысленно, – усмехнулся он, коснулся губами ее щеки и прошептал на ухо. – Так это и работает. Потренируемся вместе, а? Подумай об этом, прошу тебя.

***

Пасха в этом году была поздняя, соответственно, и пост начался уже во второй половине марта, позволяя спокойно отпраздновать и День защитника отечества, и Женский день. Только День кукольника и День театра традиционно выпали на пост, но Евгений давно научился находить компромисс между скорбным временем покаяния для души и веселыми событиями по работе. На двери холодильника, рядом с графиком спектаклей и репетиций, который висел там постоянно, появился новый – расписание великопостных богослужений в храме Утоли моя печали. Совмещение этих двух графиков и задавало теперь ритм жизни их семейству. Канон Андрея Критского, пассия, вечерняя и утренняя литургии преждеосвящённых даров, соборование…и, конечно, литургия и воскресная школа по выходным. Юля подстраивала производственные дела, чтобы успевать ходить на службы вместе с Евгением. Он объяснял смысл происходящего, подсказывал, где зажечь свечу, а где положить земной поклон, и почему именно так.

Юля поняла, что напрасно переживала из-за творога: к концу первой недели она уже почти не вспоминала про него. Евгений, как и обещал, приложил все возможные усилия к тому, чтобы на их столе были постные, но вкусные и разнообразные блюда. Он готовил и попутно делился рецептами с Юлей, которой новое меню очень даже нравилось. Она быстро освоила самые полюбившиеся, переделала несколько «своих» блюд под постный вариант.

Дни летели за днями, складываясь в недели гораздо быстрее, чем в рождественский пост, и почти без споров. Юля иногда задумывалась, почему так получается? Ну не из-за того же, что они теперь вместе ели кабачки, фаршированные рисом с морковкой?

А еще ей неожиданно захотелось петь! Ни она сама, ни Евгений, который заранее предсказывал, что она может открыть в себе что-то новое во время поста, не ожидали подобного эффекта. Слух у нее вообще-то прихрамывал, на что неоднократно без всякого снисхождения указывал Антон, и обычно Юля петь стеснялась. Но сейчас это смущение покинуло ее. Она пела дома и по дороге на работу, и даже на работе напевала себе под нос, когда ждала кофе у кофеварки в общем фойе. С репертуаром, впрочем, были проблемы: все-таки пост предполагал скорбь и слезы о своих грехах, что с песенным настроем плохо сочеталось, а петь псалмы было сложно да и не очень хотелось. Поэтому Юля сочетала любимые с детства песни с «Господи, помилуй!», чем вызывала недоумение коллег и теплую насмешку мужа.

***

В конце марта Дмитрий Громов в один из выходных отвез сыновей и Марийку смотреть разлив Оки. Девочка была в полном восторге. Мальчики очень подружились с ней, снова приглашали в гости, в новую познавательную поездку.

Весна полностью вступила в свои права. В апреле в театре кукол в последний раз в этом сезоне отыграли самые масштабные спектакли. Далее исключение могло быть сделано только для школьников, которые занимали на дневных показах весь зал.

Под конец месяца Евгения пригласила в гости студия будущих журналистов. Их было человек двадцать, девочек-подростков, которым он сначала рассказывал о своей профессии, оживляя свое выступление работой с куклами, которых принес с собой. А потом более двух часов терпеливо и подробно отвечал на их вопросы, которые они старательно приготовили и теперь по очереди задавали ему. «Почему он выбрал профессию актера?» «Какие роли – самые любимые?» «Как проводит свободное время? Что читает, слушает, смотрит?..» и дальше в том же духе. Когда Юля смотрела видео, которое руководитель студии выложила в интернет, она испытывала гордость за мужа и острую щемящую жалость. К концу второго часа Евгений даже говорил медленно от усталости и с трудом подбирал слова, но его искренняя улыбка была по-прежнему светлой и доброжелательной. Были среди вопросов и по-настоящему философские, требующие глубоких размышлений, и Евгений не пытался упросить свои мысли. Но особенно резануло по нервам Юлю, когда одна из будущих акул пера спросила: «Кем бы вы хотели видеть в будущем своих детей?» Евгений на мгновение опустил глаза. Наверное, только Юля и заметила его внутреннее замешательство. «Начнем с того, – произнес он, ласково глядя на собеседницу, – что я просто очень хочу детей. Пока у меня только одна дочка. И моя задача не в том, чтобы решать за нее, кем быть. Моя задача – быть рядом и помочь понять, чего хочет она сама. И поддержать на выбранном пути, как когда-то меня поддержали мои родители».

Юля погладила по головке Марийку, которая сидела на ковре у ее ног и собирала пазл, время от времени обращаясь к ней с вопросами, и стерла слезу со щеки.

***

Приближался май, наступала страстная неделя.

Во вторник Юле позвонила Аня Громова и попросила о встрече. Дамы договорились увидеться под вечер во дворе дома, где Юля обычно гуляла с Марийкой. После их короткого разговора Аня вернулась в театр, ее муж забрал с собой девочку в Сотчу, а Юля пришла домой в серьезном беспокойстве. Евгению, после вечернего спектакля, она не стала рассказывать подробностей разговора, так что ему пришлось на следующий день предъявлять свои претензии подруге.

– Аня, ты зачем вчера мою жену напугала и ребенка увезла? Что за фокусы?

– Ребенок утром с моими поехал в Мещерский заповедник зубров смотреть. Димка им давно обещал. А по поводу твоей жены… Не напугала, а предупредила, чтобы она потом очень сильно не пугалась. Как я в прошлом году, когда ты почитай всю страстную неделю не ел и не спал по-человечески.

Евгений смутился.

– Не преувеличивай.

– Я и не преувеличиваю, а говорю, как есть. Если уж мне было за тебя страшно, то каково ей будет?!

Курочкин почувствовал, что невероятно растроган заботой обеих женщин.

– И я тебя тоже люблю, Громова.

– Поосторожнее со словами! А то я поверю, и будет у тебя гарем, – Аня лукаво ухмыльнулась.

– Тебя Дима не отпустит, – отбивался Евгений.

– Он сделает лучше, он сам тоже к тебе переедет. Правда, это будет уже не гарем, а шведская семья. Будем любить друг друга по очереди. И вы с Димкой тоже!

Евгений прикрыл лицо ладонью.

– Прекрати, Анютка! Страстная неделя идет.

Она погладила его по плечу в качестве извинений.

– Прости. Ты такой забавный, когда тебя дразнишь. Словно боишься, что наш глупый разговор кто-то слушает и записывает.

Он опустил руку, взглянул на нее.

– И слушают, и записывают, и все потом припомнить смогут.

Она покачала головой.

– Замучаются… Ладно, пойдем. Ты хотел все проверить перед спектаклем.

***

На следующий день Марийка осталась в гостях, а Евгений и Юля вечером отправились на службу 12 Евангелий. После рабочего дня и трех часов, проведенных в церкви, Юля чувствовала себя не очень хорошо и мечтала только об ужине и сне, но оказалось, что события этого четверга еще не закончены. Когда супруги вдвоем холопотали на кухне, в дверь неожиданно постучали. Юля и Евгений переглянулись.

– Кто-то из соседей, наверное? – предположил Курочкин и пошел к двери.

На пороге, однако, обнаружился тощий неуклюжий подросток.

– Матвей? Неожиданно…

– Здравствуйте, Евгений Васильевич.

– Здравствуй. Ты как прошел во двор и в подъезд?

Парень беззаботно рассмеялся.

– С другими людьми. Просто претворился, что забыл код, – ответил он. – Я принес вам письмо.

И, удивив Курочкина еще больше, протянул ему узкий самодельный бумажный конверт. Евгений несколько мгновений молча смотрел на него, прежде чем взять в руки.

– И от кого оно? Ты знаешь?

– Знаю. Но меня просили вам не говорить. Там, в письме все написано.

Евгений снова опустил взгляд на странный конверт.

– Но ты точно знаешь того человека, который дал его тебе?

– Конечно, знаю. И вы его знаете. Просто он приболел и… Ой! – парень резко замолчал: – Это я тоже не должен был говорить. До свидания, Евгений Васильевич!

И, видимо опасаясь дальнейших расспросов, Матвей сунул письмо в руки Евгению, развернулся и, проскочив мимо лифта, скрылся за дверью на лестницу.

Курочкин закрыл дверь, Юля подошла к нему.

– Ты думаешь, там может быть что-то опасное? – спросила она.

Евгений пожал плечами.

– Случаи разные бывали… Но Матвей уверен в том, кто отправил его, это видно. Ну, с богом! – Евгений перекрестил конверт и аккуратно надорвал край.

В конверте оказалось самое настоящее письмо, написанное от руки на листке в клеточку. Быстро пробежав его глазами, Евгений вздохнул, покачал головой и пробормотал себе под нос.

– Ладно, слава богу, что не «Маленькие трагедии».

Юля смотрела на него и терпеливо ждала объяснений.

– Это от Виталия Ивановича Филатова. Его сегодня утром отвезли в больницу. Он не сможет играть завтра, поэтому «Сад» заменят на «Раскольникова», – Евгений слегка взмахнул письмом. – Это его извинения.

– Но почему он извиняется? – продолжала недоумевать Юля. – Причем лично перед тобой да еще и письменно?

– Потому же, почему Аня разговаривала с тобой. Завтра – страстная пятница, – Евгений сделал паузу, убирая письмо обратно в конверт. – Уже года три, как на страстной неделе я играю только в сказках, а с пятницы по воскресенье – вообще не играю. К тому же, надо знать Виталия Ивановича. Он своеобразно ко мне относится. Считает, что я опоздал родиться лет эдак на двести… В любом случае, мне остается только молиться.

– О здоровье Виталия Ивановича или благодарить бога, что завтра ты будешь Раскольниковым, а не Мефистофелем? – попыталась уточнить Юля.

Он мягко улыбнулся, слегка обнял ее и чмокнул в висок.

– Обо всем.

– А причем здесь этот паренек? Он ведь из твоих студийцев?

– Матвей? Да я сразу должен был догадаться, что речь о Виталии Ивановиче. Они с Матвеем – соседи по подъезду. И письмо ему, скорее всего, дали жена или дочь Филатова.

***

После легкого ужина Курочкин поцеловал Юлю в щеку, пожелал ей спокойной ночи, открыл молитвослов и встал перед иконами.

Сколько прошло времени, Юля не знала. В душе ее росло раздражение. Она не могла его объяснить, оно было иррациональным и необъяснимо сильным. Все ее существо кричало, буквально вопило, требуя оттащить Евгения от икон. «Ну хватит уже! Ну сколько можно?! Ты же не в монастыре!» Курочкин, словно почувствовав ее состояние, повернул голову и посмотрел на нее. Понял ли он, что она на грани срыва и готов ли был прервать молитву, Юля не стала проверять, поспешив укрыться в ванной, под душем. Стоя под теплыми упругими струями, она в очередной раз подумала о том, что желание выдрать мужа плетью, приводимое в исполнение Алисой, не так уж и необъяснимо, если по-честному. А еще спросила себя, не жалеет ли она о сделанном выборе. Ну а если нет, то – «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя!»

Выйти из ванны удалось вполне спокойной, но никаких телодвижений, кроме того, чтобы забраться поглубже в постель и заснуть, стараясь игнорировать полоску света и тихий голос из гостиной, Юля себе не позволила. Во сколько Евгений лег, она так и не поняла, но, когда встала на рассвете по нужде, он тихо спал на краю кровати. Когда же она проснулась в 8 часов по будильнику, его уже не было рядом, да и в квартире тоже. Он ушел в храм слушать «Царские часы».

Вернулся Евгений, когда Юля уже позавтракала и собралась на работу. Тихо вошел, повесил ключи в ключницу и замер, привалившись плечом к стене и глядя на жену. Что-то было в его облике необычное: может быть, темная одежда подчеркнула худобу, а бессонная ночь изменила лицо, как бывало в минуты страданий. Юля почему-то вспомнила, как он превозмогал боль в раненой ноге, пятная кровью пол в ЗАГСе. Но глаза его, ставшие невероятно глубокими, смотрели твердо и спокойно. Она испытывала странную робость, глядя на него, и все-таки любовь и забота заставили ее произнести:

– Женя, ты съешь что-нибудь?

Он мягко улыбнулся:

– Конечно. После спектакля, – и, прежде чем она успела осознать то, что он сказал, и испугаться, подошел, обнял ее за плечи. – Ты только не волнуйся за меня, Юлинька. Я знаю, что делаю. Со мной все будет нормально. Иди на работу. Ты ведь сегодня недолго?

– Да, я до обеда…

– Вот и хорошо. Значит, успеешь вернуться к тому времени, когда Аня привезет Марийку. Или нам придется взять девочку на спектакль, а это может быть чревато всякими катаклизмами.

Он улыбнулся, и его удивительные серо-зеленые глаза, в которых все явственнее проступала усталость, стали еще глубже.

– Да, я, конечно, успею, не переживай, – поспешила ответить Юля, теряясь от этого взгляда.

В этот момент зазвонил ее телефон. Она взяла его со стола, а Евгений, чтобы не мешать ей, прошел в комнату.

– Ало? Здравствуй, Андрейка, – произнесла она.

– Мама, послушай, это невероятно! Ты же знаешь, я сегодня иду в театр, но я не знал, что мы идем в «куклы». Больше того, мы должны были смотреть Чехова, но там что-то произошло, поменялось и… Нам сегодня покажут «Раскольникова». Ты представляешь, я сегодня увижу Евгения Васильевича на сцене!

– Д-да, – она посмотрела через всю комнату на Курочкина, который снова подошел к иконам. – Он как раз готовится.

– Слушай… я помню его обещание, что мы все воскресение проведем вместе, но…Раз такая удачная ситуация, можно я загляну к вам? Сразу после спектакля? Вы ведь рядом с театром живете. Тебя увижу и Машуню потискаю. Я ненадолго, правда.

Просто привык за эти дни быть с вами и… скучаю очень.

– Хорошо, – Юля обрадовалась. – Я тоже скучаю. И думаю, что это замечательная идея.

– А Евгений Васильевич не будет против? – уточнил Андрей.

– Я, конечно, спрошу у него, но, думаю, не будет. Ты ведь не ожидаешь сегодня никаких пирушек, я надеюсь?

– Нет-нет, просто увидеться.

– Хорошо, я ему передам. И буду ждать вас обоих.

Юля дала отбой и встретилась глазами с Евгением.

– У тебя сегодня особый зритель – мой младший сын.

– Да? – Курочкин улыбнулся.

– Оказалось, что они с классом собрались сегодня смотреть «Снился мне сад», а будут смотреть вас с Аней. И он просил разрешить ему потом зайти к нам в гости ненадолго.

– Что ж, это замечательно, – мягко ответил Евгений. – В этом я вижу добрый знак. Слава тебе, Господи. Слава тебе! Я сейчас напишу ему сообщение.

Через пару минут он убрал телефон.

– Это было что-то секретное? – спросила она.

– Нисколько. Можешь посмотреть.

Он протянул аппарат ей, и Юля открыла отправленное Андрею послание: «Задержитесь после спектакля у буфета. Я выйду к вам».

– Женя! – Юля покачала головой, – Ты хочешь погреть его тщеславие?

– Почему же тщеславие? Я просто хотел побеседовать с ним и его товарищами о спектакле, об их впечатлениях. Давно этого не делал. Ну и заодно укрепить авторитет Андрея в классе. Ты же знаешь, насколько высоко подростки ценят личное знакомство с разного рода знаменитостями.

Она мягко рассмеялась, стянула резинку с его хвостика и взлохматила светлые волосы.

– Знаменитостями…

– А что? Я что-то не то сказал? – он поймал ее ладонь и прижал к своей щеке.

– Да нет, все правильно. Ты знаменитость, да еще какая!

– Ах вот ты о чем! – он выпустил ее руку и прикрыл рот ладонью. – Тут, похоже, вовсе не Андрейкино тщеславие подогревается, – он медленно опустился на диван и безнадежно покачал головой: – Молюся, постюся и все равно никуда не гожуся.

– Перестань, Женька, – она снова погладила его по волосам. – Ладно, занимайся спасением своей души дальше, а мне пора на работу.

Он снова встал, поцеловал ее в щеку, она подхватила сумочку и ушла.

Ей пришлось немного задержаться на работе и, когда она подходила к воротам Жениного небоскреба, машина Анны Громовой уже стояла возле них.

– Здравствуйте, Юля, – обрадовалась актриса, опуская стекло водительской дверцы и выглядывая наружу. – А я уж подумала, придется зачислять Марийку в штат театра домовым.

– Здравствуйте, Аня. Ничего не получится. Это место занято Татьяной.

– Нет. После того, как Танюшка приобрела официальный статус администратора, место это свободно. Так что…

– Мама! Мама! – Марийка смогла тоже опустить стекло задней дверцы и радостно замахала Юле рукой. А потом вступила в неравную борьбу с прочными запорами детского кресла. – Мама, помоги мне!

Аня перегнулась к ней со своего сидения, Юля открыла дверцу, и через пару мгновений девочка обрела свободу.

Как раз в этот момент у машины появился вышедший из калитки Евгений.

– А, Юля, ты здесь! Как вовремя.

– Папка!

Едва успев обнять Юлю, девочка бросилась к отцу. Тот подхватил ее на руки, прижал к себе.

– Как я рад тебя видеть, солнышко. Но ты знаешь, что папа сейчас идет на работу. Вы с мамой подождете меня всего три часа. А потом я приду, и приду не один, – он заговорщицки ухмыльнулся. – Тебя ждет сюрприз, малышка.

– Какой? Какой сюрприз?

– Если я тебе скажу, разве это будет сюрприз? Тебе придется немного подождать.

Марийка сморщила личико, но нехотя кивнула.

– Ну, ладно…

– Ну что, Раскольников, – окликнула Евгения Аня из своего окошка, – садись, давай, поехали.

– Да… я пешком, – Евгений словно слегка растерялся. – Тут же недалеко.

– На машине еще ближе. Давай, не упрямься. Юля не будет ревновать. Правда, Юля?

– Если он проведет время с вами так же, как он со вчерашнего вечера проводит его со мной, – усмехнулась Юля, – ни секунды ревновать не буду.

– Думаю, именно так и проведет, не сомневайтесь, – успокоила Аня и добавила, тоже заговорщицки понизив голос: – Он по-другому сейчас не может.

Евгений поднял глаза к небу, сделав вид, что стал слепым и глухим, но в ситуацию неожиданно вмешалась Марийка.

– Вы что, – произнесла она, с подозрением переводя взгляд с Юли на Анну, – вы смеетесь над папой?

Обе женщины сразу стали нарочито серьезными и взглянули на девочку.

– Нет! Как можно?!

– Смеются-смеются, – отмер Евгений. – Но ты не обижайся на них, Марийка. Я ведь не обижаюсь. Потому что они по-доброму.

– Все равно, – строго заявила девочка. – Я не хочу, чтобы они смеялись над тобой.

– Ладно, – Юля протянула ей руку, – не будем. Только если папа будет играть в комедии, на сцене.

– В комедии? Что это?

– Пойдем, я тебе расскажу.

Евгений сел на переднее сидение рядом с Анной:

– Ждите меня через три часа.

Однако вернулся он лишь спустя четыре часа. Юля услышала, как щелкнул замок на входной двери.

– Мама, мама! Евгений Васильевич, он просто лучший!.. – с этими словами Андрей ворвался в квартиру, но резко замолчал, как на стену налетев, когда увидел Юлин палец, прижатый к губам.

– Тс! Марийка спит.

– Ты просто не представляешь, что сейчас было, – продолжал Андрей с тем же энтузиазмом, но громким шепотом.

Евгений вошел следом и закрыл за собой дверь.

– Конечно, не представляет.

– В театре отключили электричество. Прямо в середине спектакля!

– И в этом нет ничего удивительного: не стоило устраивать зрелище в Страстную пятницу.

– Отключили электричество? – потрясенно переспросила Юля. – И как же спектакль?

Евгений тяжело опустился на стул в коридоре и стал снимать обувь. В голосе его явно звучала усталость и одновременно удивительно теплая радость.

– Так. Остановили. У нас же только дежурный свет остался, продолжать было невозможно.

– И всех нас попросили подождать, – вновь подключился к рассказу Андрей. – Кто-то в зале сидел, но большинство выбрались в фойе.

– У нас был полный зал школьников, если ты помнишь, – улыбнулся Евгений. – Мы не очень надеялись на их терпение. Десять минут, двадцать, полчаса. Кто-то все-таки ушел, сочтя дело безнадежным, но большинство ждали.

– Да мы-то даже не заметили, как прошли эти сорок минут. Потому что Евгений Васильевич вышел к нам, к нашему классу, и к тем, кто рядом оказался. И так интересно рассказывал про спектакль, про гастроли, на вопросы отвечал. Не представляешь, в каком восторге от него наша классная, да и ребята тоже.

– Это я от вас в восторге. Ты говорила мне сегодня утром про тщеславие, Юля? Оно там даже близко не пролетало. Такие у ребят были глаза, такие вопросы глубокие. А как они слушали! Именно благодаря им я, наверное, смог так легко вернуться в спектакль, когда свет наконец дали.

– Что значит, вернуться в спектакль? – озадаченно уточнила Юля.

Евгений усмехнулся.

– А ты думаешь это просто? – он щелкнул пальцами. – По щелчку перестать быть Раскольниковым, а потом также, – он щелкнул еще раз, – снова им стать, впрыгнув в спектакль аккурат на сцене смерти Мармеладова? В то состояние, которое необходимо? Это сложнее, чем снова занять места в зрительном зале. Но у меня получилось. И я безмерно благодарен всем мальчикам и девочкам, которые дождались, поддержали, досмотрели… Они даже продолжение спектакля, как мне показалось, смотрели внимательнее и вели себя тише, чем в начале.

В этот момент дверь спальни открылась и из-за нее показалась растрепанная русая головка Марийки.

– Что это вы шумите?... – пробормотала она, и принялась тереть кулачком глаза.

– Марийка, смотри, кто к нам пришел! – воскликнула Юля. – Папа же обещал тебе сюрприз, помнишь?

Девочка опустила руки, оглядела комнату и увидела брата.

– Андрюша!

В следующий момент она уже с восторженным визгом бежала к нему. Андрей подхватил ее на руки, закружил и, устроившись на диване, усадил к себе на колени. Из кармана тут же появилась какая-то деревянная головоломка, которую девчонка принялась с жадным интересом крутить.

Юля принесла из спальни халатик, надела его на Марийку, стараясь не мешать ее исследованиям, и обратилась к мужу и сыну.

– Давайте к столу, родные мои. Все устали и голодны.

Андрей так и ужинал, с Марийкой на руках, на пару с ней опустошив тарелку с овощным рагу.

– Мы с мамой в обед пасху делали, – не замолкая, щебетала девчушка, соскучившаяся по брату. – Из творога. А вчера я с тетей Аней пекла кулич и красила яйца, – сознание значимости перечисляемых дел просто переполняло девочку. – А еще сегодня опять буду яйца красить. С мамой уже.

– Да ты везучая, я смотрю, – улыбнулся Андрей. – А я вот давно уже яйца не красил.

Марийка не растерялась.

– Я тебя сейчас научу, Андрюшка, только делай все так, как я скажу.

– С удовольствием. Только ты ведь без меня будешь их красить. Я домой сейчас поеду.

Марийка заметно погрустнела.

– А почему бы вам вместе не поехать к тебе, а, Андрей? – внезапно вступил в разговор Евгений. – Вместе подготовитесь к празднику. Я за вами завтра заеду где-нибудь в обед, и отправимся в церковь, светить ваши вкусности.

Юля внимательно посмотрела в глаза мужу, потом переглянулась с Андреем и кивнула.

– Хорошо. Может, как раз Антона встретим, он собирался приехать на майские. Только яйца и краски мы с собой возьмем, а пасху и кулич ты завтра сам упакуй, хорошо?

– Конечно.

***

Вечер в доме Юли прошел спокойно и тепло, посвященный увлекательному приданию яйцам пятнадцати разных оттенков, заявленных на упаковке. Пищевой краситель, если зазеваться, сильно пачкался и так въедался в кожу, что Марийка так и легла спать, похожая на куклу Петрушку из уличных представлений прошлого, которые очень любил Евгений. Когда Юля и Андрей уложили девочку в маминой спальне и вдвоем пришли на кухню, парень робко спросил:

– Извини, это не мое дело, наверное… Но мне показалось странным, что Евгений Васильевич уговаривал тебя поехать на ночь ко мне. Он словно хотел отделаться от вас…

Юля усмехнулась.

– Это и так, и не так, мой наблюдательный сын. Просто он почти всю ночь вчера молился и сегодня, наверное, тоже будет. Поэтому с одной стороны не хочет, чтобы я лишний раз переживала за него, с другой…

– Чтобы ты мешала ему, да? Как бы он ни любил тебя, бога он любит больше. Разве это не обидно?

Юля потрясенно смотрела на Андрея, с легкостью облекшего в слова все ее вчерашние душевные терзания.

– Еще как обидно! Поэтому я и не стала сегодня спорить с ним. Лучше уж тут, с тобой побуду.

Андрей задумчиво почесал затылок.

– Мне-то только веселее, я не против. Но с точки зрения общей дальнейшей перспективы…

– В перспективе однажды я просто встану на молитву рядом с ним, вот и все. У меня и выбора-то другого нет, как у огурца, попавшего в рассол. Просто мне нужно время.

– Что ж, не будем торопиться. То, что спешка противопоказана даже самым правильным планам, я уже давно понял. Но Антону лучше про все это не рассказывать.

– Про что мне лучше не рассказывать, я не понял?

Мать и сын подскочили от испуга, Юля даже пролила на себя чай.

– Антон! Как ты… Откуда?

– Я днем еще приехал, вас нет никого. Вот и лег спать в нашей комнате, на втором ярусе.

– А почему на мою кровать, а не на свою? – обиженно уточнил Андрей, встал и обнял Антона.

– Чтобы ты меня не беспокоил, когда вернешься. У меня завтра ночная служба. Петь буду в храме, очень просили помочь. А вы, кстати, собираетесь на Пасхальную службу?

– Я с малышкой пойду утром в воскресенье, – пожала плечами Юля.

– А я еще не решил. В каком храме, кстати, ты будешь петь? Не в своем?

– Нет. В Утоли моя печали. Регент позвонила вчера.

Андрей и Юля переглянулись.

– Ну тогда я точно знаю, кто пойдет в этот храм на ночную службу. И даже сможет тебя туда подвезти. Если ты, конечно, будешь хорошо вести себя, – с усмешкой сказала Юля.

А Андрей в ответ на удивленный взгляд брата пояснил:

– Утоли моя печали – храм, в который ходит наш отчим, Евгений Курочкин.

Антон расправил рукой волосы, молча сел за стол рядом с матерью.

– Так мне позвонить ему? – лукаво усмехнулся Андрей. – Правда, уже половина одиннадцатого…

– Не думаю, что Евгений уже спит, – заметила Юля.

Андрей кивнул и указал на нее Антону.

– Значит, можно. Итак?

Молодой человек выдержал паузу и как бы между прочим тихо разрешил:

– Ну… позвони.

Андрей насмешливо качнул головой и достал телефон. Он набрал номер Курочкина и спросил, сможет ли тот заехать за ним и Антоном завтра вечером перед ночной службой, так как они оба собираются встречать Пасху в храме иконы Божией Матери Утоли моя печали. Евгений с радостью согласился.

Глава 35. Христос Воскресе!

На следующее утро Евгений, без сомнения, снова пошел на службу. Юля не стала даже звонить ему по этому поводу, она еще не до конца пришла в себя после четверговой трехчасовой службы, посвященной чтению 12 Евангелий о страданиях Христа. Тем более, что ее захватили покупка необходимых продуктов и приготовление пасхального обеда на завтра. От этого занятия она отвлекалсь только для того, чтобы посмотреть по телевизору новость о схождении в Иерусалиме Благодатного огня. Провести этот день в тишине и благочестивых размышлениях в компании двух парней, которые соскучились по ней и друг по другу, а также очень деятельной малышки все равно не представлялось возможным.

Евгений, как и обещал, приехал за ними около двух часов дня и повез в церковь светить кулич, пасху и крашеные яйца. Юля вгляделась в его лицо в зеркале заднего вида и строго заметила.

– Я все понимаю, Женька, Пасха еще важнее, чем Рождество и требует серьезной подготовки. Но ты уверен, что в таком состоянии можешь садиться за руль?

Он встретил ее взгляд в зеркале, как когда-то Филипп, и чуть насмешливо ответил.

– Уверен. Иначе не посадил бы вас в машину.

– И все-таки, я прошу тебя обязательно поспать, когда ты вернешься сегодня домой. Мальчишки ждут нас с Марийкой обратно, да и приготовление пасхального обеда в самом разгаре… Так что тебе никто не помешает отдохнуть перед ночной службой. Прошу тебя, воспользуйся этой возможностью.

Евгений припарковался недалеко от храма, повернулся в салон и с нежностью посмотрел в глаза жены, полные искреннего беспокойства.

– Хорошо, обещаю тебе отдохнуть, не волнуйся.

***

Народу на ночную службу пришло традиционно много, Антону пришлось бы пробираться сквозь толпу, чтобы добраться до лестницы на хоры, но Евгений провел их с Андреем через нижний храм. Сам он по опыту знал, что многие прихожане почему-то предпочитают тесниться у входных дверей и свечного ящика, а у солеи всегда больше свободного места. Так было и сегодня: аккуратно пробравшись в первые ряды, он устроился там если не с комфортом, то так, чтобы иметь возможность свободно осенять себя крестным знаменем. Впрочем, теснота, духота и прочие проблемы, регулярно сопровождавшие службы по таким большим праздникам, его обычно очень мало трогали. Но сегодня все было по-другому. Впервые в жизни он не мог просто участвовать в литургии, отрешившись от внешних обстоятельств, потому что впервые был не один на ночной службе. Причем, с ним были не дети, как Марийка, которую можно просто взять за руку. С ним были взрослые ребята, за которых, тем не менее, он чувствовал свою ответственность.

Антон поднялся по витой лестнице на хоры и там попал в заботливые руки регента. Андрейка сунулся было за ним, но его не пустили. Или, возможно, предложили петь? Во всяком случае, Евгений видел, что парень спустился по лестнице и устроился на нижних ступеньках, глядя сверху на верующих. Курочкин время от времени поглядывал на него, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Собственно, сомневаться в этом не было причин. Всю первую половину службы Андрей продремал. Когда же все выходили на крестный ход, ловко возглавил спускавшийся по лестнице хор, вместе с ним прошел сквозь толпу и первым вышел вслед за священниками из храма, а потом так же первым вернулся в еще пустой храм и занял место у аналоя, ожидая возобновления исповеди. Евгений подготовился к причастию заранее и теперь просто восхитился ловкостью юноши. Да, это наблюдение отвлекало его от богослужения, но не мешало радоваться великому празднику и божьему промыслу, соединившему его с матерью этого парня и его брата.

После окончания службы Евгений привез парней обратно домой. Антон, выходя из машины, сдержано поблагодарил его, пожал руку, а Андрей вдруг заявил:

– А давайте вы останетесь ночевать у нас, Евгений Васильевич. Время на дорогу сэкономите, спать ляжете пораньше, а утром отвезете маму с Машей на службу.

Евгений задумался, тоже вышел из машины.

– А разве у вас найдется еще одно спальное место? – уточнил он. – Насколько я знаю, Марийка спит с Юлей на одной кровати.

– Ну и что? Там вам вполне еще место хватит.

– Мне бы не хотелось их будить… – вздохнул Курочкин, но обескуражить Андрея было трудно:

– Хорошо. Тогда я дам вам спальный мешок. Можете постелить его на полу у кровати или, если хотите, на кухне.

– Вот это уже дельное предложение! Пожалуй, я приму твое приглашение, – он взглянул на Антона. – Надеюсь, ты не против?

Антон молча сделал выразительный жест, который можно было трактовать как «Делайте, что хотите». Евгений закрыл машину и не без внутреннего волнения отправился вслед за парнями в дом Юли, в котором побывал лишь однажды.

Вспоминая какие-то шкафчики и коробки в их прихожей, он был уверен, что они обязательно что-нибудь перевернут или опрокинут, но парни виртуозно лавировали, обходя препятствия даже в темноте, причем Андрей умудрился еще и его благополучно провести за собой. Потом, подсвечивая себе телефоном, он достал с антресолей обещанный спальный мешок и показал дверь в спальню мамы.

Юля проснулась утром и, спустив ноги с кровати, едва не вскрикнула. Евгений спал на полу в спальном мешке, его красная рубашка и брюки, аккуратно расправленные, висели на спинке стула. Юля осторожно встала с кровати и присела на пол рядом с мужем, мягко погладила его по волосам, поцеловала. В этот момент проснувшаяся Марийка подползла к краю кровати, чтобы посмотреть, что там делает мама.

Евгений открыл глаза и встретил улыбкой сияющую улыбку жены.

– Христос Воскресе, любимая.

– Воистину Воскресе. Как хорошо, что ты здесь, – откликнулась она.

Юля наклонилась к его лицу, но в этот момент раздался восторженный визг:

– Папка!

Вслед за ним Евгений издал полувскрик-полувздох: Марийка приземлилась с кровати прямиком ему на живот.

***

Пасхальным утром народу в церкви было мало: самые сознательные побывали на ночной службе и спали сном праведных. Евгений и Марийка, как обычно, прошли к иконе праздника, а Юля отправилась к свечному ящику и в небольшой очереди к нему внезапно обнаружила Татьяну.

– Христос Воскресе! – воскликнула та и потянулась обнять Юлю. Та с радостью обняла ее в ответ.

– Воистину Воскресе! Не ожидала, что ты придешь утром.

– Я сама не ожидала, – засмеялась девушка. – Но у Артема вчера был вечерний спектакль. Не стала его мучить.

– Горацио тоже здесь? – еще больше удивилась Юля.

– Вон он, с Евгением Васильевичем разговаривает. Готова поспорить, тот его спрашивает, когда он последний раз был в храме.

Юля посмотрела туда, куда указывала Татьяна. Чилаури, чьи пышные вихры были безжалостно зачесаны назад, а под джинсовой курткой пламенела алая футболка, стоял у боковых дверей, рядом с каноном и с улыбкой пожимал руку Курочкину.

– И ответ этот будет неоднозначным, – продолжала вещать Татьяна. – Потому что, с одной стороны, Артем не был на службе с доинститутских времен, потому что в Екатеринбурге у него с церковными делами не заладилось. А с другой – дома он не просто регулярно ходил в храм, он даже был пономарём одно время.

– Круто! – воскликнула Юля. – Отцу Петру смышленый пономарь, да если он еще и читает по-старославянски, очень пригодится.

Татьяна кивнула:

– Я тоже так думаю.

И такая она была сияющая, праздничная, счастливая, что Юля не могла на нее налюбоваться и чувствовала, что ее собственная пасхальная радость многократно умножилась от радости за эту девушку и молодого горца.

А разговор между Евгением и Артемом между тем шел совсем не о том, о чем думала Татьяна.

– Теперь, когда я встречаю Татьяну, – тепло и доверительно произнес Курочкин, – то каждый раз думаю о том, как ты был прав тогда, осенью. Она никогда не выглядела как счастливая любящая женщина, а сейчас – выглядит. Благодаря тебе.

Артем улыбнулся:

– Вы тоже были правы, – ответил он.

– Я? В чем же?

– В том, что думали, говорили, а главное – делали для нее. Потому что иначе не могли. Нельзя было.

Евгений чуть заметно вздохнул, отвел взгляд.

– Да. Нельзя.

– И как бы это странно ни прозвучало, как бы жестоко это ни смотрелось со стороны, вы своим авторитетом и дружеским бездействием сберегли ее. И мы оба вам благодарны.

Евгений задумчиво покачал головой, но когда Артем решительно обнял его, противиться не стал.

Литургия между тем началась. Но вскоре выяснилось, что отец Петр после ночной службы припозднился, рассчитывая на помощь второго священника, отца Нестора. Однако быстро стало очевидно, что без чуткого руководства своего настоятеля и батюшка, и хор путаются в праздничном богослужении. Дело фактически не шло дальше радостных возгласов «Христос воскресе! – Воистину воскресе!» пока отец Петр не появился и не запустил буксовавший механизм. Но сама эта ситуация вызвала у прихожан скорее умиление, чем недовольство.

Перед чтением Евангелия храм традиционно наполнился детьми самых разных возрастов. Одновременно один за другим подходили совершенно незнакомые постоянным прихожанам люди из тех, как сказал однажды тот же отец Петр, кто в лучшем случае последний раз заглядывали в церковь на Крещение за святой водой. Тем не менее, храм был полон причастниками, «и постившимися, и не постившимися», которые с восторгом единогласно славили Воскресение Христово.

Служба закончилась. Евгений, простоявший ее у канона, героически борясь со сном, подошел к кресту вместе со всеми. Татьяна достала из сумки два красных яичка и протянула их Марийке.

– Прости, малыш, – виновато улыбнулась она. – Надо было припасти три.

Девочка смутилась.

– Мама, а мы взяли яички для тети Тани?

Юля расстроено покачала головой.

– Ничего страшного, – поспешила успокоить их девушка.

– Мы сейчас приедем домой, выберем самые красивые два яичка и завтра я отнесу их в театр для тети Тани и дяди Артема, – нашелся Евгений. – Хорошо? А сейчас мы в качестве извинений отвезем Татьяну домой.

Погрустневшая Марийка пожала плечиком, соглашаясь. Татьяна погладила ее по голове.

– Спасибо! Но я пока не домой. У нас с Артемом другие планы. Христос воскресе! – радостно воскликнула она.

– Воистину воскресе! – дружно откликнулись все.

– Знаешь, – заговорила Юля, когда они, простившись с молодыми людьми, подошли к своей машине, – я вчера приготовила праздничный обед для мальчишек и хотела предложить тебе… Давай мы тоже пообедаем с ними, все вместе.

Евгений взглянул на Юлю и опустил глаза. Она не решалась настаивать. Во-первых, вчера он взял ее сыновей с собой на службу, во-вторых, она знала, что на своей территории он чувствует себя намного уютнее. И это был, как ни крути, политический вопрос, потому что квартира Юли была ее территорией, местом, где жила ее семья. И если уж она сочла для себя обязательным побывать в Гавриловске, где был – и до сих пор оставался – дом его семьи, его точка сборки, то он просто не имел права отвечать ей сейчас отказом.

– Хорошо, – согласился Евгений. – Только придётся все же заехать к нам, чтобы забрать кое-какие вкусняшки, которые я тоже припас к сегодняшнему обеду.

Среди заявленных гостинцев неожиданно оказалось целое блюдо профитролей с маскарпоновым кремом.

– Метод Антона Чилаури, – напомнил Евгений, улыбнувшись Юлиному выражению лица. – Я добавил в крем клубнику. Теперь это будет десерт, приготовленный для тебя и вдохновленный тобой. Никаких воспоминаний!

Юля порывисто обняла его и поцеловала. Евгений мгновенно прижал ее к себе, углубив поцелуй.

– Вк-у-усно! – похвалила между тем Марийка, успевшая стащить с блюда один аппетитный шарик и теперь облизывавшая пальцы. – Пить хочу!

Взглянув на родителей, поглощенных друг другом, она вздохнула и принялась двигать приставную скамеечку к нужному месту.

– Ладно, я знаю, где стоит графин.

– Давай включим мультики и запремся в ванной, – жарко прошептал Юле на ухо Евгений, прервав поцелуй.

– Но нас ждут... – попыталась сопротивляться она.

– Подождут! – он снова страстно приник к ее губам, отметая любые возражения, но в этот самый момент громко и требовательно зазвонил телефон.

Евгений почти застонал от досады. Юля оглянулась вокруг в слабой надежде просто отбить звонок: это был ее телефон. Но аппарата нигде не было. Очевидно, он звонил в коридоре, лежа в ее сумочке. Марийка поняла это первая и уже побежала помогать. Звонили, разумеется, из дома, просили поторопиться и захватить с собой пару пакетов сока. Юля обещала, Евгений скрипнул зубами и отправился доставать из шкафчика контейнер для профитролей.

Когда они, упаковав с собой все необходимое, ехали обратно домой к Юле, она лишний раз подумала о том, что автомобиль – это зло. Насколько проще было бы Евгению после всех добровольных физических и духовных испытаний перемещаться по городу на общественном транспорте, если бы у них, как раньше, не было собственного средства передвижения!

Пасхальный обед получился в полном смысле этого слова семейным: когда Курочкины наконец, приехали, то встретили в дверях Софью Кирилловну. Андрей, как выяснилось, был готов к такому развитию событий: он отодвинул кухонный стол от окна и как раз расставлял на нем лучшие приборы для шести человек.

– Картошку Антон почистил, сейчас поставлю ее варить, – отрапортовал он, увидев маму. – Курица в духовке. Рыбный салат и нарезки на столе. Мне нужна помощь только в приготовлении греческого салата, потому что там кромсать много. И у меня условие: никаких вопросов по поводу ЕГЭ.

Юля и Евгений переглянулись. Она кивнула, он выразительно приложил палец к губам. После чего Юля быстро переоделась в домашнее платье, Курочкину выдали большой передник, и они втроем принялись завершать приготовление обеда.

­– Евгений Васильевич, – начал было Андрей после нескольких минут молчания, поставив на стол помытые овощи, но замялся.

– Что? – Курочкин поднял голову и взглянул на парня. – Спрашивай.

Тот еще немного помолчал, собираясь с духом, достал из ящика нож, подал ему и – выпалил.

– А вы дарите маме дорогие подарки?

Евгений удивленно поднял брови, он не ожидал подобного вопроса.

– Модные сапожки считаются? – пришла ему на помощь Юля, устроив на столе три разделочные доски.

– Что-то мне подсказывает, что нет, – оправился от неожиданности Евгений. – Речь, наверное, о бриллиантах и дорогом телефоне, так? И тут мне похвастаться нечем.

– Перестань, пожалуйста, Женька. Твое обручальное кольцо – самый драгоценный подарок для меня. А откуда вообще взялась эта тема, Андрей?

Парень явно жалел о начатом разговоре, но отпираться было поздно.

– Да это подружка Кати, Наташка, считает, что она зря со мной встречается, потому что я не дарю ей дорогие подарки, не вожу в ресторан и не катаю на такси. Мол, все нормальные парни сейчас так делают…

– Тоже мне, эксперт! – возмутилась Юля и кусочек огурца отлетел в сторону из-за слишком энергичного движения. - И за чей счёт, спрашивается, должен быть такой банкет?

– А ты сам что думаешь по этому поводу? – Евгений открыл банку с оливками и теперь снова внимательно смотрел на Андрея.

– Что я могу думать? – усмехнулся тот. – Когда любовь покупается за деньги, это уже не любовь. Это другим словом называется. Но если все будут думать и рассуждать, как Наташка, Катя тоже решит, что я недостаточно внимателен к ней. Ну… не люблю ее.

– А сейчас она так не считает?

– Нет. Она Наташке сказала, что такой парень, как я – один на миллион. И она меня ни на какие подарки не променяет, – Андрей смущенно улыбнулся.

– Молодец, девочка! – восхитился Евгений.

– Просто объективное мнение, я бы сказала, – строго откликнулась Юля. – Но если она так считает, зачем пересказывает тебе подружкины глупости?

Андрей смутился окончательно.

– Да она ничего не пересказывала, я сам услышал…

– Подслушал?

– Случайно, честное слово! У меня после уроков в пятницу было дополнительное занятие, а Катя осталась дежурить, чтобы меня подождать. Ну, меня раньше отпустили, я к двери в ее класс подхожу, дверь открыта, Катя моет доску и с Наташкой по громкой связи разговаривает.

– И ты не устоял перед соблазном узнать, что о тебе говорят девчонки…

– Да я немного совсем послушал! Потом отошел, сумку на пол бросил и стал в ней копаться. Катя услышала, телефон выключила и выглянула в коридор. Я ничего ей не сказал, она тоже промолчала.

– Но осадочек остался, да? – Юля хотела еще что-то сказать, но в дверях кухни появилась Марийка и позвала ее в соседнюю комнату.

Когда она ушла, оставив нож и горку порезанных огурцов, Евгений наклонился к Андрею и тихо, но очень веско сказал:

– Береги свою Катю. И навсегда запомни то, что она о тебе думает. Дорожи этим. Особенно, когда покажется, что в чужих сотах мед слаще. А это обязательно будет.

Андрей ссыпал все готовые овощи в миску, серьезно взглянул отчиму в глаза и кивнул. Потом подумал немного и робко спросил:

– А вы… вы всегда сохраняли верность?

Евгений снова взглянул на пасынка, удивляясь его смелости. Он сам бы, пожалуй, не решился задавать этому вот парню столь откровенные вопросы.

– Всегда. Но часто это было непросто.

Тут в кухню снова прибежала Марийка и позвала с собой брата. «Что-то у них там происходит», – подумал Евгений и вслух сказал:

– Давай, Андрей, зови всех сюда. Судя по тому, как пахнет курица, пора садится за стол.

Оставшись в одиночестве, Евгений откинулся на спинку кухонного диванчика и задумался. Неожиданный вопрос всколыхнул непрошенные воспоминания, перед глазами встал Мариуполь.

***

Каждый вечер Евгений поднимался на последний этаж гостиницы, проходил по длинному общему коридору, открывал дверь балкона и, глядя на темное южное небо, молился. О Юле, оставленной в одиночестве во время медового месяца, о своих коллегах, которые нуждались в поддержке, обо всех, кто находился в госпитале: врачах, больных, раненых, о маленьких детях и их родителях… И неизменно благодарил Господа за прожитый день. Когда тяжело было даже просто стоять и глаза слипались от усталости, он убирал молитвослов и обращался к творцу простыми словами. Эта вечерняя молитва неизменно приносила Евгению утешение. Нет, он не дерзал сказать, что завтрашний день пройдет благополучно, просто был уверен, что сделал для этого все, что мог.

Вечером того дня, когда в госпиталь привезли раненых, в коридоре неожиданно появилась Даша. Она поднялась вслед за ним, тихо подошла и встала за спиной.

– Зачем ты сюда ходишь? – нетвердым голосом спросила она.

Он молча показал ей молитвослов, который держал в руке. Она кивнула сама себе.

– Ты тоже боишься смерти.

– Кто же ее не боится? Разве что святые…

Она сделала пару шагов, встала перед ним, заглянула в глаза.

– А что бы ты хотел сделать, если бы нам предстояло умереть через… ну, полчаса, например?

Лицо Евгения посуровело.

– Тебе не понравится мой ответ.

– И все-таки? – настаивала девушка.

Он снова поднял руку с молитвословом.

– У меня все с собой.

Она фыркнула, еще сильнее погрустнела, опустила голову.

– Ладно, не буду тебе мешать.

– Спокойной ночи, Дашик, – улыбнулся он. – Отдохни. Утро вечера мудренее и легче.

Она медленно пошла обратно по коридору, он раскрыл книгу…

– А если мы правда не переживем сегодняшнюю ночь?! – она стремительно вернулась, опять встала перед ним, вцепилась пальцами в ткань майки на груди. – Вчера в соседний квартал прилетело. И эти раненые ребята-военные сегодня… Сколько из них не увидят завтрашнего утра?

Евгений вздохнул, аккуратно погладил ее по худенькому плечу.

– Поэтому я здесь. Молитва – это та помощь, которая реально в моих силах.

Она ткнулась лбом ему в грудь и выдохнула:

– Я хочу заняться любовью.

Он сжал пальцы на ее плече и отступил назад.

– Прости. Ты пришла не к тому человеку.

– Здесь нет того, к кому бы я пришла, если бы мне дали такую возможность перед смертью, – голос ее дрожал, румянец на щеках был заметен даже во мраке коридора. – Это не будет изменой. Это просто… – она никак не могла найти нужное слово.

– Терапия? –с усмешкой подсказал ей Евгений. – Нет. Это так не работает. Во всяком случае, не со мной, – он развернулся, обнял ее за плечо. – Даже близостью смерти нельзя оправдать любые глупости. Тебе надо просто лечь спать, малыш. Пойдем, я провожу тебя до твоей комнаты.

***

В кухню вошла Юля, держа в руках красное пасхальное яичко. Взглянув на мужа, она всплеснула руками:

– Как же ты устал, бедняга! Просто засыпаешь на ходу, – воскликнула она с нежностью и тревогой.

Евгений улыбнулся и хотел возразить ей, что просто задумался, но не стал.

– Что вы там все делали?

– А? Выясняли, чье яйцо самое прочное. Я выиграла. Осталось сразиться с тобой. Сейчас Марийка принесет коробку, выберешь себе яичко. Но не обессудь, там выбор уже небольшой.

Через минуту явилась вся семья, Евгений выбрал себе яйцо, но выиграть у Юли ему не удалось: она ловко ударила носиком своего яичка по его яйцу, и оно разбилось, Курочкин и опомниться не успел. Все посмеялись, поздравили маму и принялись чистить свои пасхальные сокровища. Так начался праздничный обед.

Позже, когда и курица с картошкой, и салаты, и пасха с куличом, и даже профитроли были съедены, Евгений уже умышленно сделал вид, что задремал. Юля сразу заволновалась, отправила всех с кухни, принесла плед и осторожно укрыла своего артиста. Спустя несколько минут Курочкин услышал, как щелкнул замок входной двери: все отправились на прогулку, как и было запланировано. Евгений, конечно, надеялся, что Юля найдет возможность остаться, но она ушла со всеми. Он тихо вздохнул, подтянул плед и вскоре в самом деле заснул.

Вернулась Юля часа через два, села рядом с мужем и нежно провела ладонью по его щеке, стараясь разбудить.

– Ты смог немного отдохнуть? Можем ехать домой. Марийка будет ночевать у бабушки, а мальчишки потом здесь все разберут и помоют.

Евгений потерся щекой о ее ладошку, зевнул.

– Отличный план. – Юля улыбнулась. – Мы сейчас одни? – она улыбнулась шире и кивнула. – Ни за что не поверю, что здесь входную дверь нельзя закрыть изнутри. – Юля улыбнулась еще шире, он обнял ее за талию и притянул к себе. – И ты наверняка так и сделала. Поэтому мы кое-что успеем прямо сейчас.

Улыбка Юли стала откровенно лукавой и сияющей от счастья.

– Отличный план, – шепнула она. – Расстегни ремень и сядь поудобнее…

Глава 36. Король-Дроздовик

После истории с «Гамлетом» Юля побаивалась ходить на незнакомые спектакли с участием мужа, но внезапное приглашение на второй день после Пасхи посмотреть спектакль «Дорогами войны», который в театре показывали один или два раза в год – на 23 февраля и на 9 мая – застало ее врасплох. И она не смогла отказаться.

И теперь, словно тогда, во время самого первого «Раскольникова», ее сердце перевернулось от щемящего, болезненного восторга. Маленькую мизансцену, не больше минуты, в которой герой меняет гражданскую рубашку на гимнастерку и прощается с молодой беременной женой, отправляясь на фронт, невозможно было смотреть без слез. В ней не было диалога, лишь звучала фоном песня Розенбаума «Провожала Поля мужа на войну», но пронзительная тоска и нежность, которую показывали зрителям Евгений и Аня Громова, в словах не нуждались. Как невесомо скользили его пальцы по ее щеке, груди, как робко и ласково касались округлившегося живота… Они лишь на мгновение сомкнули объятья, но ему пришлось фактически вырываться из ее рук, так сильно и отчаянно она не хотела его отпускать…Захлебываясь от эмоций, Юля словно раздвоилась. Одна ее часть видела драму, которую в годы войны пережили тысячи молодых семей, другая же восхищалась виртуозной игрой Курочкина, который, она убедилась в этом в очередной раз, был удивительным мастером своего дела.

После спектакля, находясь под глубоким впечатлением от увиденного, она вышла на улицу и стала, как они с Евгением заранее договорились, ждать его недалеко от служебного входа. Когда он вышел, она бросилась к нему, обняла, прижалась как могла крепко.

– Женя!

Он замер от неожиданности, потом осторожно обнял ее в ответ.

– Что-то случилось?

Она помотала головой, почти всхлипнула.

– Нет. Просто мне понравился спектакль. Очень понравился. Но я не знаю, что сказать.

Евгений мягко улыбнулся.

– Ну и хорошо. Ничего не говори. Ты уже все сказала, – он погладил ее по волосам, удобнее обнял за талию. – Пойдем домой?

Она кивнула.

– Да. Я очень тебя люблю и восхищаюсь тобой.

Он глубоко, прерывисто вздохнул.

– Не представляешь, насколько это для меня важно, солнышко. Пожалуйста, люби меня, даже если тебе перестанут нравиться все мои роли и все наши спектакли. Твоя любовь – бесценное сокровище для меня.

***

Юля несколько дней повторяла эти его слова про себя, и каждый раз ее охватывал трепет, до мурашек. И потому неприятный сюрприз, который ждал ее впереди, оказался вдвойне непонятным: Евгений не только не пригласил ее на премьеру спектакля его школьной студии, но даже не сказал, когда он будет.

– Женя, – заявила она вечером, накануне представления, – я специально договорилась на работе, чтобы иметь возможность посмотреть завтра вашу премьеру. Едва успела. Если бы не Татьяна, я так и не узнала бы. Честно говоря, не понимаю, почему ты не сказал мне сам. Ты не хочешь видеть меня на своем спектакле?

Евгений напрягся, опустил голову, помолчал.

– Пожалуйста, не обижайся, но… я боюсь тебя приглашать.

– Боишься? Но почему?

– По тому же, почему ты не хотела идти на «Дорогами войны», – он прошел к окну, остановился, глядя на вечернее небо. – Вдруг тебе не понравится? Так же, как не понравился «Гамлет». А за успех ребят я переживаю гораздо больше, чем за свой. Я профессионал, я зарабатываю этим на хлеб. А для них театр – это мечта, сказка, иной мир. И я вместе с ними тоже окунаюсь в эту нереальность, – он обернулся и посмотрел на нее со странным сочетанием вызова и мольбы во взгляде: – Если здесь ты меня поддержишь, я буду очень, невероятно счастлив. Но если нет… Мне будет тяжело.

– То есть, тебе проще, чтобы я совсем не видела спектакль, да? – Юля уже не скрывала своего возмущения.

– Да. Ты не умеешь притворяться, и не сможешь скрыть своего впечатления, каким бы оно ни было.

– Но шут тебя возьми, Курочкин! Вы же возили какой-то свой спектакль на конкурс в другой город! Ты не боялся, что жюри что-то не понравится?

– У нас и завтра будет полный зал зрителей. Все имеют право на свое мнение, но…

– Не я, да?

Евгений тяжело вздохнул.

– Просто твое мнение важнее для меня, чем все зрители и все конкурсы вместе взятые, – он снова опустил голову. – Можешь назвать меня трусом.

Юля, обезоруженная таким откровенным признанием, какое-то время молчала.

– Я не буду называть тебя трусом, – сказала она, в конце концов, – но на спектакль все равно пойду. Просто не могу пропустить такое важное событие. И у тебя есть редкая возможность подготовить меня к восприятию вашей работы заранее. Ты же ведь за весь год ни разу даже не упомянул, что это будет за пьеса.

«Журналистка!» Евгений смотрел на жену и понимал, что она все сделает по-своему. Продолжать спор было бесполезно.

– Хорошо. Ты любила в детстве смотреть чешские фильмы-сказки?

Юля на мгновение опешила от неожиданного вопроса.

– Это «Три орешка для Золушки» и другие? Да, любила.

– Ну тогда тебе не составит труда вспомнить сказку «Король-Дроздовик». Меня, когда я на нее наткнулся в сентябре, в первый момент поразил тот факт, что молодой король просит бродячих артистов помочь ему перевоспитать любимую девушку, показать ей суровую реальность жизни. Гамлет, о котором я тогда думал почти постоянно, тоже ведь просит помощи у бродячих комиков. Так и началась работа.

– А чем закончилась?

Он хотел было ответить, но передумал.

– Тем, что ты увидишь завтра сама. Не вижу смысла навязывать тебе какой-то конкретный взгляд. Лучше постараюсь сам подготовиться принять любое твое впечатление.

После этих слов он сдержанно, почти официально улыбнулся, кивнул и прошел мимо нее в комнату. Юля и не подумала обижаться. Она лишь пожала плечами, присела к кухонному столу, открыла мессенджер в телефоне и написала Татьяне. Через пять минут у нее была афиша будущего спектакля.

На плакате большими буквами красовалось название: «Король-Дроздовик». И подпись чуть ниже: «по мотивам». А еще ниже: «Только тот, кто способен любить, может быть счастлив».

– Неплохо! – прошептала Юля.

Дальше на плакате, конечно, были портреты главных героев, парня и юной девушки, которые смотрели друг на друга в явном противостоянии.

«Это король Майкл и принцесса Анна, – написала Татьяна под плакатом. – Сергей и Вероника. У них вообще-то есть еще второй состав, там Василий и Светлана играют. Она старше Вероники и больше похожа на героиню по характеру: гордая, самовлюбленная. А Вероника – наша Золушка. Она частенько даже постоять за себя не может, не то чтобы умышленно хамить или насмехаться. Но Евгений Васильевич специально с ней занимался. Посмотрите, что получилось)».

«А кого играет Мишка Самсиков?» – написала Юля.

В ответ пришла целая программка к спектаклю, где были указаны все персонажи.

«Изучайте. Мы с Артемом тоже заняты в эпизодах. Он – отец капризной принцессы, я мама короля. Наши сцены только в начале и в конце пьесы, так что мы все успели». Юля удовлетворенно улыбнулась и стала читать программку. Оказалось, Самсиков играет главного королевского офицера, сборщика податей. Юля неплохо помнила тот старый фильм, потому что он был одним из самых любимых. Именно этот офицер и его помощник (Матвей) будут третировать принцессу и ее супруга-«нищего», требуя уплатить налоги. Именно они увезут «нищего» за долги в городскую тюрьму… Еще один знакомый, Ежик, играл поварёнка, помощника королевской кухарки (Лики).

Юля выключила телефон и отправилась чистить зубы, полная предвкушения завтрашнего действа. Евгений украдкой поглядывал на нее, скрывая тревогу, но в разговор вступать не стал.

***

К спектаклю юные артисты подготовились достойно. Они даже продавали билеты по сто рублей, – и зал был полон. «Как в театре кукол!» – подумала Юля. Более того, как снова сообщила Татьяна, нашлись даже те, кто сразу купил билеты на все четыре показа.

Евгений не мог просто пустить на самотек ее посещение, поэтому поручил ребятам из второго состава ждать ее и усадить на специально забронированное место. Сам он только махнул ей рукой, выглянув из-за занавеса. Она заняла свое место, аккуратно пристроив на коленях большой букет.

История была поучительной, из разряда «укрощения строптивой». Но здесь вчерашняя принцесса была поставлена в буквальном смысле слова на грань выживания. И единственное, что в глазах Юли оправдывало столь суровые меры, это то, что сам король добровольно разделил со своей строптивой возлюбленной все тяготы бедности и тяжелого труда. Он ловил рыбу, носил воду, топил печь, готовил еду, работал на гончарном круге. И всему, что умел, он учил ее. Без упреков и насмешек, терпеливо, заботливо. В коротких и емких мизансценах многочисленные говорящие детали дополняли игру юных актеров. Вот принцесса первый раз сделала что-то серьезное своими руками и теперь со слезами смотрит на свежие мозоли на ладошках, а «нищий» уже достал листики целебной травы и теперь бережно и осторожно прибинтовывает их к мозолям чистой тряпицей.

– Мне больно, – жалуется она.

– Это потому, что у тебя очень нежные ладони, – спокойно и почти отстраненно говорит он, но руки его не выпускают ее рук. – Сейчас полегчает. Если ты будешь работать постоянно, они перестанут болеть.

– Но я не хочу работать, я устала.

Он заставляет себя отпустить ее ладони, отворачивается.

– Наверняка твой отец-король уже пожалел о том, как поступил с тобой, и ты можешь вернуться к нему.

Она вытирает слезы, поправляет повязку и возвращается к работе.

– Я не могу вернуться.

Он внимательно смотрит на нее, стараясь понять, что скрывается за этими словами. Потом тихо вздыхает. Это не признание в любви, это не то, что он хочет услышать. И спектакль продолжается.

Вот он уже узник долговой тюрьмы, а она работает на королевской кухни и каждый день приносит ему еду. Он кашляет, притворяясь больным.

– Нищий, ты здесь?

– Да! Анна, Анна, ты меня не бросила.

– Я не могу бросить тебя. Ты мой муж.

– Наш брак никто не посчитает настоящим, – грустно вздыхает он, – потому что его заключили без согласия. Ты можешь уйти.

– Дай мне свою руку, – просит она.

И вот они сидят по обе стороны тюремной двери, держась за руки через окошко у пола.

– Кушай, пожалуйста, – просит она. – Тебе надо кушать, чтобы поправиться.

– Возможно, мне уже не суждено поправиться, – гнет свою линию «нищий». – И, наверное, это к лучшему. В соседней камере сидел королевский звездочет, он рассказал, что король Майкл до сих пор грустит из-за того, что ты ему отказала. Он по-прежнему любит тебя. Ты можешь выйти за него, и твоя жизнь станет такой, как прежде: балы, красивые платья, драгоценности, вкусная еда и никакой работы.

– Она уже никогда не будет такой, как прежде, – отвечает ему несчастная девушка. – Если я пойду к королю, то только для того, чтобы просить освободить тебя.

И она именно так и поступает.

И наконец-то все-все-все убеждаются в том, что она изменилась, узнала, что такое любовь, сострадание и забота о других. А она узнает, что тот, кого она отвергла и считала тираном, все это время был рядом с ней в лохмотьях нищего. Чтобы не просто завоевать ее любовь, чтобы научить ее любви…

Юля хлопала в ладоши, потом дарила цветы, потом снова хлопала. Артем вывел из-за кулис на сцену Курочкина, кто-то из школьной администрации сказал несколько теплых слов. Родители артистов собрались внизу, у сцены. Все фотографировались, обнимались, как после самой настоящей премьеры в настоящем театре. Но Евгений смотрел со сцены только на нее, на Юлю, и она показала ему два больших пальца.

– Браво!

Потом постепенно ушли все зрители, за ними – родители, оставив коробки и контейнеры с угощением, и школьная труппа уселась пить чай. Веселые, возбужденные, они обсуждали спектакль, будущие экзамены, мероприятия, которые ждали их в конце года. Мише Самсикову, который уходил из школы после девятого класса, и Лике с Василием, которые заканчивали одиннадцатый, артисты вручили подарки и большие самодельные открытки с добрыми пожеланиями.

Евгений с бокалом газировки в руках сказал напутственную речь:

– Лика, Василий и Михаил, не я принимал вас в первый класс и не я дам для вас последний звонок. Мне посчастливилось лишь три года делиться с вами своими знаниями и навыками. И я очень благодарен, что вы посвятили свое свободное время именно моим занятиям. Мне было очень интересно работать с вами. Не забывайте свою труппу. Навещайте нас и рассказывайте о той новой взрослой жизни, которая ждет вас за стенами школы. Мы любим вас и желаем успеха и счастья. Да благословит вас Господь!

Ребята зааплодировали, Лика расплакалась, а Мишка, тоже с подозрительным блеском в глазах вскочил, чтобы сказать ответное слово. Но в результате смог произнести только одну фразу:

– Спасибо, Евгений Васильевич, вы – лучший.

Мальчишки и девчонки загалдели, поддерживая его, Курочкин протянул ему руку, потом крепко обнял всех торих выпускников. И снова сел за стол рядом с Юлей, крепко сжал ее ладонь.

Одним словом, посиделки получились очень теплыми.

В театр на вечерний спектакль Евгений вместе с Артемом отправились почти бегом уже в седьмом часу вечера. Юля с Татьяной помогли детям убрать остатки пиршества, навести порядок, все выключить и закрыть зрительный зал.

Дома Юля решила продолжить праздничную тему, приготовила салат, испекла вафли. Когда Евгений открыл входную дверь, она вышла ему навстречу, обняла, еще раз поздравила с премьерой. Он как-то интригующе улыбнулся, снял ветровку и ботинки, а потом неожиданно вынул из ключницы связку, которую никогда не трогал раньше. Во всяком случае, Юля этого не видела.

– Иди за мной, – шепнул он ей, вернулся в подъезд и вставил ключ в замок тяжелой металлической двери соседской квартиры.

– Разве нам можно сюда заходить? – произнесла она севшим от удивления голосом, разглядывая просторный холл с темной деревянной мебелью.

– Время от времени – можно, – ответил Евгений, взял ее за руку и повел вперед. – Ведь я должен следить за тем, чтобы здесь все работало и ничего не ломалось.

Они вошли в гостиную, где у отделанного мрамором камина лежали настоящие дрова, стояла изящная банкетка и столик на колесах. Стеклянные двери выходили на ту самую, такую памятную Юле террасу. Евгений щелкнул выключателем, и красивая подсветка разогнала ночь за окном, но выходить они все-таки не стали: сильный ветер стучался в стеклянные двери снаружи. Обойдя первый этаж, они медленно поднялись на второй, обошли две спальни.

– Не удивляйся, – улыбнулся Евгений, открывая дверь в третью.

Несмотря на предупреждение, Юля невольно ахнула: спальня была отделана так же, как их, в соседней квартире.

– Это хулиганство, конечно, но так задумала дизайнер, я не стал спорить.

Окно почти во всю стену тоже выходило на подсвеченную террасу. Юля посмотрела вниз и попыталась представить, как они с Евгением выглядели с этого ракурса, когда в первый раз любили друг друга после свадьбы. Он подумал о том же.

– Мне захотелось, чтобы мы вспомнили тот день, – чуть хрипло прошептал он ей на ухо. – Мы были так счастливы! И сегодня я тоже очень счастлив. Потому что мой страх оказался пустым. Потому что могу попросить у тебя прощения за этот дурацкий страх.

Она повернулась к нему, заглянула в глаза.

– Я тоже счастлива.

Он улыбнулся и чуть повел рукой в сторону кровати.

– В таком случае, предлагаю ненадолго забыть, что эта комната только похожа на нашу и чувствовать себя здесь как дома.

– А если бы хозяин узнал?

– Вполне возможно, что он был бы не против.

– Даже если бы это была его спальня?

Евгений передернул плечами.

– Он никогда не был ни в одной из этих спален. И если бы он узнал, боюсь, у нас была бы совсем не та проблема, о которой ты думаешь. Но об этом – не стоит.

И прекращая все дальнейшие разговоры, он властно привлек ее к себе и поцеловал так, как умел целовать только он.

Глава 37. Квартирный вопрос (продолжение)

Итак, новость о проблемах в строительной компании вызвала у Евгения и Алисы растерянность. Верить в происходящее не хотелось, звонить Спешневу – тем более. Евгений пытался молиться, но получалось тоже плохо.

Три дня спустя в экономическом разделе малковских новостей официально сообщили, что дом бизнес-класса на улице Революции попал в криминальную сводку. «Стройка фактически заморожена. Руководство «Фронтерры» вынуждено признать, что финансовые средства компании были похищены ее же сотрудниками. Пайщиков просят сохранять спокойствие. Каждый может обсудить создавшееся положение в индивидуальном порядке».

На работу Евгений и Алиса ехали молча. Он взял с собой документы, договор, чеки об оплате. Он не представлял, что ему могли сказать в конторе «в индивидуальном порядке», но и не пойти туда было невозможно.

Выкроив время после обеда, он попросил Алису предупредить, если вдруг задержится, и отправился в контору «Фронтерры». Вместо молоденькой девочки там сидела дама средних лет с серьезным лицом и цепким взглядом.

– Курочкин? – переспросила она удивленно, посмотрев его паспорт. – Интересная фамилия, но я такую не помню. Квартира 24.2, говорите?

Евгений похолодел, судорожно сглотнул и стал смотреть, как она проверяет список пайщиков по компьютеру.

– Нет, Евгений Васильевич, – строго глядя на него, подвела она итог пару минут спустя. – Вас нет в наших списках. Названная вами квартира принадлежит другому собственнику.

– Но я сам подписывал договор!? Тут была другая девушка…

– Тут работаю только я. А договор, который вы мне показали, очень странный. Проще сказать, поддельный. Он распечатан на наших бланках, но сумма, печать и подпись директора – не настоящие. Так что, ничем не могу вам помочь. В другое время, возможно, руководство попыталось бы разобраться в вашей ситуации, но сейчас и без вас хлопот хватает. Идите в полицию. Делом больше, делом меньше… До свидания. Там, смотрю, уже люди на улице ждут.

Евгений чувствовал, что у него к горлу подкатывает тошнота:

– Скажите, а кто владелец квартиры?

– Вы же понимаете, что это конфиденциальная информация.

– Пожалуйста, я сам назову фамилию, а вы просто скажите «да» или «нет». Я прошу вас.

– Ну, хорошо.

– Спешнев? Борис Сергеевич?

Она глянула на монитор и кивнула.

– И он же купил соседнюю, 24.1?

Она снова проверила:

– Да. Простите, это все, что я могу для вас сделать.

Евгений медленно повернулся к двери.

– Спасибо.

Обида, разочарование, душевная боль накатили такой волной, что невозможно стало дышать. Он вышел из офиса конторы и успел сделать всего несколько шагов, после чего ноги у него ослабли, в глазах потемнело, и он, едва успев опереться о забор, сполз по нему на землю.

– Курочкин! – кто-то хлопал его по щекам. – Женя, слышишь меня?

Он с трудом открыл глаза и увидел Каррасова.

– Кон-стантин Ар-кадьевич…

– Ну слава Богу! – директор крепко взял его за предплечья и поднял на ноги. – Давай, обопрись на меня. Идти сам можешь?

Евгений неуверенно кивнул.

– Константин Аркадьевич, – повторил он более внятно. – Как вы здесь…

– Ты же сам послал Алису предупредить меня, что можешь опоздать. Когда она сказала, что ты пошел в строительную фирму, я как почувствовал… Что они тебе сказали? Как будут возвращать деньги вкладчикам?

– Они сказали, что этот вопрос меня не касается, потому что я не являюсь вкладчиком, то есть пайщиком. Меня нет в списках. Владелец квартиры – Спешнев.

Каррасов выругался.

– Вы знали, что он меня обманет, – тихо произнес Евгений.

– С такими людьми нельзя иметь дело, Женя. Ты это и сам понимал, только неизвестно на что надеялся.

Евгений медленно опустил голову.

– Пожалуйста, не говорите Алисе.

– Вот тут можешь не переживать. Что и когда говорить жене, ты будешь решать сам. Она считает вас обманутыми вкладчиками и не ошибается. Но на твоем месте я бы потребовал объяснений от Спешнева. Как минимум, чтобы выяснить, заодно он с похитителями или нет.

– Я попробую.

***

Дни шли за днями. В театре начали забывать всю эту историю с «элитным курятником», которая вызвала столько же насмешек и тайного злорадства, сколько и искреннего сочувствия. Евгений, сделав над собой усилие, звонил Спешневу уже несколько раз, но абонент был недоступен. Вывод напрашивался сам собой, и жить с этим выводом не хотелось. Ему стали снится кошмары. В основном, он не помнил их, но один сюжет навязчиво повторялся: он видел Барса в образе самого Князя Лжи.

Однажды днем Евгений в очередной раз набрал номер без всякой надежды. Прошла пара гудков и – вдруг на том конце сняли трубку!

– Курочкин? – голос Спешнева звучал хрипло и словно через силу, но в нем явно была радость. – Женька! А я уж думал… Что за день сегодня, что ты мне звонишь?

Он еще и издевается? У Евгения не было ни душевных сил, ни желания слышать собеседника.

– Сегодня? – переспросил он с иронией. – День обманщика и прохиндея. Ваш праздник, Борис Сергеевич. И вашего знакомого бухгалтера из строительной компании «Фронтера», который сбежал с деньгами пайщиков. Его уже три месяца полиция разыскивает. Да и я вам звоню не первый раз. Он там не на соседнем с вами шезлонге отдыхает? Передавайте при…

– Стоп! – жестко рубанул Спешнев, и в слабом голосе звякнули стальные ноты. – Прекрати истерику! Лично ты еще ничего не потерял. Твои деньги у меня.

Евгений горько усмехнулся.

– Я так и подумал, когда в офисе «Фронтеры», где мы подписывали договор, мне сказали, что знать меня не знают.

– Дурак! С тобой, с твоими-то доходами, там в любом случае разговаривать бы не стали. Они сливки собирали по верхам в этот дом… И таки сбежал бухгалтер, говоришь? Ну, не знаю как шезлонг, а соседнее инвалидное кресло я ему гарантирую. Будь здоров, Курочкин. Я займусь этим вопросом.

Евгений несколько минут стоял в центре своей маленькой кухни на окраине Малкова и смотрел на погасший экран телефона. Из разговора было понятно только то, что Спешнев не заодно с ворами и не знал о происшедшем. Если, конечно, не врал. Верить ему после всего происшедшего было верхом глупости и наивности. Но Курочкин почти с ненавистью к себе осознавал, что верит, несмотря ни на что.

***

Через несколько дней ему в месенджере пришло сообщение с незнакомого номера: «Евгений Курочкин, здравствуйте. Меня зовут Ирина Ивановна Спешнева. Я хотела бы встретиться с вами на строительной площадке дома №5 по улице Революции в воскресенье, чтобы обсудить кое-какие вопросы, интересующие нас обоих. Предлагаю обговорить удобное время».

Евгений договорился о встрече, отпросился у Каррасова, собрал все свои оплаченные счета, договор, горячо помолился и отправился к пресловутой высотке.

Ирина Ивановна приехала первая и теперь вышла из внедорожника, стоявшего возле ворот, которые сегодня были почему-то открыты, несмотря на выходной. Возраст мадам Спешневой было также невозможно определить, как и возраст ее мужа. Она была невероятно ухоженной и богато одетой, с золотом на пальцах, шее и в ушах, но Евгений почему-то подумал, что когда-то она родилась в таком же маленьком провинциальном городке, как и он. Или вовсе в деревне.

Она внимательно, почти ревниво рассматривала его, а потом неожиданно заявила:

– Предлагаю подняться и осмотреть квартиру, из-за которой у вас спор с моим мужем. Вы готовы к подъему на 24 этаж без лифта?

– Если вы настаиваете. Но есть ли смысл подниматься? Никакого спора из-за квартиры нет. Она принадлежала и принадлежит по документам Борису Сергеевичу.

– Но вы думали, что она – ваша?

– Да, – Евгений невольно вздохнул. – Я так думал. Что она будет моя.

– Понятно. Тогда давайте подниматься, – она решительно направилась в ворота.

У Евгения мелькнула мысль, что их остановит охрана, но этого не произошло. Должно быть, вопрос решили молодые крепкие парни, охранявшие Спешневу. Их было четверо. Если она прикажет им закатать его в асфальт, он и пикнуть не успеет. НО парни рассредоточились по двору и в подъезд вслед за хозяйкой и ее спутником не пошли.

Поднимались они ожидаемо долго. Ирина Ивановна в какой-то момент оперлась на руку Евгения, которую он предложил ей в самом начале подъема, и тяжело дышала. Но шла вверх упрямо, даже с каким-то остервенением. Оказавшись, наконец, на 24-м этаже, они вместе вошли в дверь пентхауза.

Когда-то Евгений видел 3-D модель этой квартиры с интерьером: фойе, куда выходили двери комнат, гостиная с камином, столовая, кухня... На втором этаже располагались спальни. В реальности были возведены только стены.

Ирина Ивановна с трудом отдышалась, после чего обошла первый этаж, выглянула на террасу и вернулась к Курочкину, который просто стоял в центре большого фойе и ждал, когда она объяснит ему, зачем понадобилось столько усилий.

– Вы не любопытны, – усмехнулась она.

– И неосторожен, – согласился он.

– А теперь скажите мне прямо, что у вас с моим мужем?

– Только потому, что вы дали себе труд (правда, совершенно мне непонятный) забраться так высоко, я вам отвечу: абсолютно нечего. Он всегда называл себя моим другом и поклонником моего таланта.

– И только? – мрачно усомнилась Ирина Ивановна, искоса внимательно глядя на него. – Тогда с чего бы ему делать вам такой подарок? – она указала рукой в сторону соседней квартиры.

– В каком смысле, подарок? – переспросил Евгений, начиная чувствовать раздражение. – Борис Сергеевич убедил меня вложить деньги в строительство этой квартиры, и я выплатил два миллиона рублей. Для меня это весьма ощутимая сумма, поверьте, – он поставил сумку на строительные козлы и достал из нее документы. – Вот, я взял их с собой в слабой надежде, что вы поможете мне как-то вернуть эти деньги.

Женщина взяла файл в руки, достала по очереди несколько листов, бегло просмотрела их.

– Он обманул вас, – тихо, словно в размышлениях, пробормотала она. – Еще до застройщиков.

– Рад, что вы в этом убедились.

Она снова впилась в него внимательным взглядом.

– То есть между вами действительно ничего не было?

– Кроме букетов цветов? Ничего.

– И он ни к чему не принуждал вас?

Курочкин покачал головой.

– Нет. Я не понимаю смысла ваших расспросов. Вы думаете, что я на него работал? Выполнял какие-то темные поручения? Уверяю, единственный мой грех состоял в том, что я возмечтал о квартире в элитном доме в двух шагах от Театральной площади. И достаточно наказан за это.

Она продолжала смотреть на него со странным выражением на круглом лице.

– Вы же актер, Евгений, не так ли? Уж не дурите ли вы меня?

Курочкин замер на мгновение, потом глубоко вздохнул и забрал у нее из рук свои бумаги.

– Ну что ж, после всего того, что уже произошло, вполне логично меня же и обвинить в обмане. В таком случае говорить больше не о чем, давайте спускаться вниз. Мне пора возвращаться на работу.

Она продолжала сверлить его взглядом, пока он убирал файл в сумку. Потом, видимо приняв какое-то решение, сказала:

– Уже спускаться? Разве вы не хотите посмотреть свою будущую квартиру? Мы ведь именно ради этого и лезли сюда.

Евгений замер второй раз подряд.

– Мою квартиру? – почти насмешливо переспросил он. – Вы хотите сказать, что у меня есть шанс когда-нибудь в ней поселиться?

– Определенно есть, – кивнула она. – Я лично прослежу за этим. Идите, изучайте жилплощадь, а я пока здесь поднимусь на второй этаж. И проверьте новые сообщения.

Властным взмахом руки она отмела любые возражения, и Евгений, испытывая досаду пополам с сильным внутренним трепетом, вошел в квартиру. Высокие потолки, просторный коридор, просто громадная, по сравнению с его нынешним жильем комната, большая спальня, уютная лоджия… Даже сейчас эти серые бетонные стены вызывали восторг.

В сумке тихо звякнул телефон. В присланном сообщении оказались варианты оформления интерьера кухни-гостиной и спальни; в прованском стиле, в минималистическом… У Евгения внутри словно что-то защемило от нахлынувшей сумасшедшей надежды. Он нежно погладил шершавую поверхность стены, словно котенка.

– Бог даст, ты будешь-таки моим домом, – тихо прошептал он, обращаясь к квартире.

– Ну что, вам понравилось? – встретила его вопросом Ирина Ивановна.

Курочкин качнул головой и опустил глаза.

– Я, пожалуй, пока поостерегусь мечтать, – соврал он.

– Понимаю.

– Послушайте, – внезапно осмелев, заговорил он, – если Борис Сергеевич хочет исправить то, как поступил, почему он не встретился со мной сам? Он так сильно занят?

– Он так сильно болен, – совершенно неожиданно ответила жена. – И, конечно, не счел нужным вам об этом сообщить.

– Болен? – потрясенно переспросил Евгений, внезапно вспомнив хриплый голос по телефону и странные паузы в разговоре.

– Да. И врачи израильской клиники, где он лечится, были очень возмущены тем, что ваш звонок нарушил покойное течение его лечения. Но вы не переживайте, – она улыбнулась в ответ на его испуганный взгляд. – Я сначала тоже возмущалась, а потом увидела, что жажда кого-то там отыскать и надавать им по щам с терапевтической точки зрения оказалась гораздо полезнее покоя. Серьезное дело вернуло ему вкус к жизни. Так что, думаю, воров отыщут, дом достроят и все дольщики получат свои квартиры.

– А чем он болен?

– Саркома нижних конечностей. Врачи отрезают поражённые зоны по кусочкам. Так что одной ноги у него почти уже нет.

– Господи, помилуй! – вырвалось у Евгения.

Она снова посмотрела на него с подозрением.

– Есть те, кто скажет, что Борис получил по заслугам. И таких людей много. Я в их числе. И вы тоже были бы, если бы не…

– Воля бога, – на этот раз сознательно перебил ее Курочкин.

Она поморщилась, а потом задумчиво протянула:

– Воля бога? Пожалуй, в этом случае такая формулировка весьма уместна. Кого и защищать богу, как не таких, как вы, от таких, как мой муж. Давайте спускаться.

Парни, как выяснилось, вовсе не остались внизу. Первый обнаружился на двадцатом этаже. Она махнула ему рукой, и он споро побежал по ступенькам. Вскоре слышался топот ног уже двоих человек.

Спуск был проще, чем подъем, но Ирина Ивановна пару раз едва не оступилась на своих каблуках, и крепкие руки Курочкина реально удержали ее.

– Спасибо, что помогли мне, Евгений: и посмотреть квартиру, и понять то, что меня беспокоило, – сказала, прощаясь, госпожа Спешнева. – Ступайте, куда вам было нужно. Когда будут новости, вы узнаете их в числе первых.

***

Евгений как раз вернулся с пробежки, когда Алиса позвала его и сделала звук на телевизоре громче. Диктор малковских новостей с восторгом рассказывала, что вчера руководство строительной компании «Фронтерра» официально заявило о возобновлении в полном объеме строительных работ на объекте №5 по улице Революции. Похищенные деньги пайщиков были найдены и возвращены в компанию. Директор в интервью для СМИ сообщил, что все владельцы квартир получат свои квадратные метры в самые сжатые сроки.

После той новости прошла примерно неделя, когда однажды вечером Евгений увидел на экране звонящего телефона имя Барса. Он невольно вздрогнул всем телом, едва не выронив аппарат.

– Здравствуйте, Борис Сергеевич, – произнес он, сняв трубку.

– Здравствуй, Женька! Соскучился? – хохотнул хрипловатый голос.

– Как ваше здоровье? – Евгений предпочел не услышать его вопрос.

– Хреново, мальчик мой. Плохо молишься обо мне.

Евгений невольно остолбенел, как и во время разговора с госпожой Спешневой. Не дождавшись ответа и на этот выпад, Барс перешел к делу.

– Ладно, надеюсь, ты уже знаешь, что все деньги возвращены в казну строительной компании и все дольщики получат свои квартиры в оговоренные ранее сроки и по ранее оговоренной цене.

– Я очень рад за них, – деревянным голосом откликнулся Евгений.

Барс снова хохотнул.

– Ну а мне какое дело, думаешь ты, да? Ведь я-то не дольщик… – он перестал смеяться и откашлялся. – Короче. Найди юриста, грамотного юриста, которому ты доверяешь. Я прилетаю послезавтра, пятого числа. Шестого мы встречаемся с тобой и твоим юристом там и тогда, когда тебе будет удобно. Можешь еще кого-то из друзей взять как свидетелей.

– Зачем, Борис Сергеевич? – недоуменно пробормотал Евгений, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Что еще задумал этот человек?

– Хочу, чтобы все подтвердили, что на этот раз я тебя не обманываю, – резко ответил Барс. – Так, пятого прилечу, сразу позвоню, сообщишь время и место встречи. Эти свинорезы в белых халатах отпускают меня ненадолго, а дел много. Бывай, Курочкин.

Он отключил телефон, и Евгений невольно выдохнул с облегчением.

***

Он долго собирался с духом, прежде чем пойти к Каррасову с просьбой разрешить штатному юристу театра присутствовать на его встрече со Спешневым. Он прекрасно знал, какова будет реакция директора. Тот как минимум спросит, когда Евгению надоест наступать на одни и те же грабли? Но одновременно с этим Курочкин словно слышал голос отца Петра: если Спешнев раскаялся и хочет загладить то зло, которое причинил Евгению, тот просто не может отвергнуть такой душевный порыв. Господи помилуй! Где Барс и где раскаяние!… И все-таки отрицать возможность этого было не по-христиански.

Каррасов долго молча смотрел на повинно склоненную светловолосую голову Евгения, после чего спросил с непередаваемой интонацией:

– Неужели ты до сих пор веришь этому человеку?

Евгений вскинул было глаза и снова опустил их.

– Я хочу верить, Константин Аркадьевич, – тихо признался он.

Каррасов фыркнул, еще немного помолчал и сказал со вздохом:

– Ладно, Малдер доморощенный, будет тебе юридическое сопровождение.

Глава 38.«Не со злом»

Девятое мая опять праздновали у Юли, вместе, за общим столом, правда, без Софьи Кирилловны. Юля и Евгений вспоминали дедушек. О своем деде, «Яшке-артиллеристе», который прошел всю войну без единого ранения и дожил до середины девяностых, юлины сыновья знали очень много. Андрейка даже принес альбом с фотографиями, чтобы показать его Марийке и отчиму. А потом они вместе с Юлей, затаив дыхание, слушали о дедушке Евгения, летчике, который едва не попал в плен и воевал в отряде спасших его партизан в Белоруссии.

– Он, кстати, участвовал в параде партизан в Минске в июле 1944 года, – увлеченно рассказывал Курочкин. – После чего снова вернулся в регулярную армию. Погиб он уже в Берлине, в последние недели войны. Там и похоронен.

– Обидно, – вздохнул Андрей.

– Что поделаешь? У каждого своя судьба. Бабуля растила троих детей одна. Мой отец был самым младшим, родился уже после того, как дед ушел на фронт. Чудом выжил в военные годы, – он обвел парней внимательным взглядом. – Я бы очень хотел пригласить вас ко мне домой, в Гавриловск. Там и письма сохранились, которые дед с фронта присылал, и даже фотографии.

– Здорово! – тут же с восторгом откликнулся Андрей. – Я только за! Вот разделаюсь с ЕГЭ, поступлю в университет – и буду совершенно свободен.

Юля даже руками всплеснула. Она старалась не нагнетать нервозность вокруг предстоящих экзаменов, но подобные, на ее взгляд, совершенно легкомысленные рассуждения выбивали ее из колеи.

Антон пожал плечами:

– Мой поезд в Саратов отправляется завтра, а сессия – до середины июня.

– Хорошо, – улыбнулся Курочкин. – Будем считать это предварительной договоренностью. Вернемся к вопросу в начале июля.

***

В субботу вечером, накануне Красной Горки, Евгений после ужина поставил на полку свои баночки с травами и, ласково глянув на Юлю, сказал:

– Завтра праздничная служба. После нее нам надо забирать Марийку у Ани в торговом центре «Круиз», в 15.00. Предлагаю сходить с малышкой в кино, а потом уютно посидеть где-нибудь при свечах под тихую живую музыку. Например, в ресторане «Графин». Помнишь, мы там были зимой? Марийке очень понравилась их детская комната, а ты хвалила какое-то рыбное блюдо. Как ты на это смотришь?

Юля передернула плечами.

– Мне очень хотелось вдвоем отметить годовщину нашего знакомства, но она выпала на пост. Так что я за любой кипишь, кроме голодовки, – она вздохнула. – Но дело в том, что мне в «ВКонтакте» написал Виктор Суржев и попросил встретиться с ним. А я тоже подумала про Аню и «Круиз».

Евгений сглотнул, и лицо его окаменело:

– Ты встречаешься с Суржиком в «Круизе» в воскресенье? И во сколько?

– В час дня.

– Почему ты не сказала мне?

– Я говорю тебе.

– А зачем ты ему понадобилась, он сказал?

– Нет. Написал, что объяснит все при встрече.

– Отлично! – Курочкин выдохнул и с усилием разжал кулак. – Постараюсь в драку сразу не лезть. Вспомним встречу с Болошневым. Вы разговариваете, а я нахожусь неподалеку и наблюдаю. Надеюсь, тебе удастся быстро от него отделаться, и мы перейдем к первона… к моему плану.

Юля пожала плечами.

– Хорошо. Так и сделаем.

Однако утром Юле нездоровилось.

– Что болит? – с тревогой глядя в ее побледневшее лицо, спрашивал Евгений.

– Даже не знаю. Ушиб всей бабки. Вроде как живот тянет и тошнит, но не сильно. Наверное, месячные наконец начнутся.

– Тогда полежи лучше, я сегодня схожу в храм один. Мы с отцом Петром помолимся о тебе. И да… напиши Суржеву, что плохо себя чувствуешь и останешься дома. Я съезжу за Марийкой.

– Он обязательно решит, что это ты меня не пустил.

– Да какая разница, что он решит?

– На самом деле разница есть. Это первое его открытое доброе действие за многие годы.

– Почему ты так уверена, что доброе? – Евгений готов был возмутиться.

Юля промолчала, поморщившись, и отправилась на кухню к аптечке.

– Я выпью таблетку и полежу, как ты и сказал. Время еще есть. К тому же пирушку мне обещал не Суржев, а ты.

Лучше ей к обеду не стало, как подозревал Евгений, но она выпила еще таблетку и принялась собираться. Не то, чтобы Курочкин ревновал ее к Суржеву… То есть он, конечно, ревновал ее к нему до зубовного скрежета! Но сейчас он просто беспокоился за нее. Когда эта женщина включала журналистку, спорить с ней было бесполезно. Все аргументы разбивались о поднятые, словно щит, решительность и самостоятельность.

– Вон машина Суржева, – сказал Евгений, когда они въезжали на парковку.

Виктор увидел их в лобовое стекло, проводил глазами и вышел из машины. Когда Курочкин припарковался, Юля чмокнула его в щеку и взяла сумочку.

– Ладно. Вон он стоит. Я сразу спрошу, чего он хочет.

Евгений вышел из машины вслед за ней, запер двери. Он видел, как она подошла к Виктору, странно медленно и неуверенно, как он улыбнулся и протянул ей руку. А потом она вдруг стала оседать вниз! Суржев едва успел подхватить ее и плавно опустить на асфальт.

– Что ты с ней сделал? – воскликнул Курочкин, с перекошенным лицом подбегая к ним мгновение спустя. Суржев невольно отшатнулся:

– Ничего!

Лежащая между ними женщина не позволяла сцепится. Евгений присел на корточки рядом с ней, Виктор сделал осторожный шажок к ним, доставая телефон.

– Я даже сказать ей ничего не успел, – произнес он растерянно. – Она жаловалась на плохое самочувствие. Я вызову скорую.

Евгению было невыносимо видеть Юлю на земле. Он аккуратно приподнял ей голову, продел руку под плечи и, сунув было вторую под бедра, в недоумении отдернул ее. Пальцы стали мокрыми и бурыми.

– Это… кровь? – тупо произнес он, глядя на испачканную руку.

– Что? – Суржев убрал телефон от уха, прерывая разговор. – Кровь? Где?

Он быстро присел и провел ладонью вдоль тела женщины, почти мазнув своими темными длинными волосами Курочкина по щеке.

– Не трогай ее! Не двигай и не поднимай! – жестко распорядился он в следующую минуту, растирая между пальцами кровь, после чего снова поднес к уху телефон: – Погодите записывать, барышня, тут уточнение.

Евгений, совершенно выбитый из колеи всем происходящим, устроился у головы Юлии, собираясь положить ее себе на колени. Суржев снова подошел ближе, убирая телефон.

– Ни-не делай так. Ты можешь перекрыть ей дыхание. Наоборот, лучше, если голова будет запрокинута. Скорая сейчас будет. Хорошо, что ты кровь заметил. Это может быть угроза выкидыша.

– Как выкидыша? – переспросил Курочкин. – Она беременна?

– Это я тебя хотел спросить. Ты ей муж или так, издалека любуешься?

– Суржев, а не пошел бы ты!.. – привычно огрызнулся было Евгений, но почти сразу замолчал.

– Я пошел бы? – Виктор скривился, словно от боли, и поднял на Курочкина странный взгляд. – Да я и пойду, конечно. Куда денусь? Вот только дождусь скорую… Так Юлия Андреевна беременна или нет? Это важно.

– Да не знаю я! – с тихим отчаянием произнес Евгений, бросив безрезультатные попытки сохранить лицо, но вместо очередного колкого замечания по поводу горе-мужа услышал:

– Значит, она сама, скорее всего, не знала. Может, у нее задержки часто случались в последнее время. А то бывает, что у женщины всю жизнь цикл нерегулярный…

– Откуда ты все это…?!

– Так я же по первому образованию фельдшер-недоучка, – Суржев пожал плечами. – Ты не знал? Хотя, куда тебе.

Евгений снова привычно поморщился от его тона и вдруг понял, что действительно совершенно ничего не знает об этом человеке.

Машина скорой приехала на редкость быстро. Суржев объяснил врачам обстановку, они без лишних разговоров развернули носилки, аккуратно переложили на них Юлю и загрузили в машину. Евгений забрался следом и устроился возле носилок, вглядываясь в бледное, безжизненное лицо.

– Господи! Господи, – тихо, из самой глубины души взмолился он. – Если она умрет, зачем все это? Зачем ты послал мне ее? Чтобы показать, каким бывает настоящее счастье, и теперь лишить его? Есть ли в этом смысл?.. Если это испытание твое… – Курочкин подавился этой мыслью, поперхнулся ею. Она попала в дыхательные и сердечные пути и встала там колом. – Если это испытание, то не слишком ли ты надеешься на меня, на силу моего духа? Смотри, я обещал самому себе ничего не просить у тебя, Господи, во всем полагаясь на святую волю твою, и вот, ничтожный, нарушаю самому себе данное слово. Я умоляю тебя, не забирай ее!.. Не отнимай ее у меня, Господи!.. А если такова воля твоя, если время ее на земле заканчивается, я попросил бы тебя забрать меня вместе с ней. Я знаю, ты можешь быть скор на такие решения: я видел, в Мариуполе. Но тогда дитя, которое ты послал нам, которому мы дали кров и семью, снова останется сиротой. Прояви милосердие свое, Господи. Если не ради нас, то ради нее, невинной девочки. Оставь нас ей, ее новых отца и мать, сохрани жизнь жене моей, рабе твоей Юлии! И если рука твоя будет простерта над нами, то и ту жизнь, которую мое семя по воли твоей зародило в ее чреве. Господи, всякая жизнь бесценна! Но да будет воля твоя святая. И да будет благословение твое с нами, ибо тяжела десница твоя, и не вынести нам того, что ты посылаешь нам, без помощи твоей. Аминь.

***

Длинный коридор был пуст. Курочкин сгорбившись сидел на одном из казенных пластиковых кресел, прижимая к лицу крепко стиснутый в кулаках Юлин платок. Суржев невольно замер, едва войдя в коридор, столько было в этой позе немого отчаяния. За прошедшие бок о бок годы он видел Евгения разным, но чтобы вот так… «Помнишь, ты хотел уничтожить его, – ехидно подсказал кто-то внутри. – Лучшего момента и придумать невозможно». И словно почувствовав, услышав эту мысль, Курочкин опустил руки и резко повернул к нему бледное лицо. Виктор едва удержался, чтобы не отшатнутся второй раз, но руки в примиряющем жесте все-таки поднял:

– Это опять я, и опять не со злом, правда.

Евгений медленно отвернулся и опустил взгляд на Юлин платок в руках:

– Извини… Но здесь-то ты зачем «не со злом»?

– Ну, мало ли… – Виктор подошел и сел почти рядом с Курочкиным. Через стул. – Вдруг надо что-то срочно привезти или сделать, а ты машину-то свою у «Круиза» оставил.

– Слушай, Суржев, – с какой-то отчаянной решимостью выдохнул тот, – мне страшно. Что должно было произойти или только произойдет, что ты так переменился? Ты же терпеть меня не можешь.

– Это длинная история. Давай сначала другой вопрос выясним: что врачи сказали о Юлии? Что делают?

Евгений передернул плечами.

– Спасают.

– Ее? Или… обоих? – как мог осторожно уточнил Суржев.

Евгений обхватил себя руками, как будто в коридоре вдруг ударил мороз и ответил безжизненным голосом.

– Пока обоих.

Виктор глубоко вздохнул и совершенно бессознательно принял ту же самую позу, в которой увидел Курочкина. Но тот вдруг тихо произнес:

– Витя…

Суржев даже замер, решив, что ему померещилось. Потом медленно повернул голову.

– Ты правда хочешь помочь? – также тихо и робко, словно не доверяя самому себе, продолжил Курочкин.

Виктор кивнул. Во рту почему-то пересохло.

– Там к «Круизу» скоро Аня подъедет, привезет Марийку, дочку. Они сегодня семьей в Москву уезжают, у них билеты на поезд. Ей сюда через весь город ехать нельзя, времени нет. Да и что здесь делать ребенку?..

– Ты хочешь, чтобы я за дочкой съездил? – чуть хрипловато смог выговорить Суржев.

– Ну… Если тебе не трудно.

– Да не трудно мне, дело в другом. Анька Громова мне твоего ребенка не отдаст, даже если ты ее по телефону умолять будешь. Да и сама девочка может не согласиться. Я с детьми совсем ладить не умею.

– Как так? – невольно удивился Евгений. – Ты актер кукольного театра, в куче детских спектаклей занят!

– Именно поэтому хорошо знаю свой потолок. Есть какой-нибудь свой для нее и тебя человек, которого можно сделать посредником между нами? Например, бабушка. У меня с пожилыми дамами намного лучше отношения складываются.

– Бабушка? – оживился Евгений. – Это гениальная мысль! Одно плохо, Аня будет на месте через полчаса.

Он быстро встал на ноги, вынул телефон, набрал номер.

– Андрей? Да, это я, здравствуй. Вот дела как раз неважные. Маме плохо стало на улице, мы в БСМП. Жду пока, ничего не знаю. Но у нас из-за этого форс-мажор: Марийку забрать из гостей не успеваю. Ты сможешь съездить? Да, прямо сейчас, лучше всего на такси. Я тебе деньги скину на карту. Центр «Круиз», на выезде из города представляешь себе? Там на стоянке будет красная «Тойота», номер в ВаЦАпе напишу.

– А обратно я их отвезу, – твердо сказал Суржев, сжав Евгению руку выше локтя. – Как раз успею доехать. Так будет лучше, чем на такси.

Курочкин бросил на него долгий, внимательный взгляд.

– Андрей, обратно вас мой товарищ отвезет, к тебе или к бабушке. Хорошо? Да, спасибо огромное. И… погоди. У тебя есть молитвослов с псалтирью? Возьми с собой, пожалуйста, и передай для меня.

Суржев отсалютовал Евгению кулаком и почти бегом выскочил из коридора. Курочкин проводил его взглядом и повернулся лицом к окну, в темнеющем квадрате которого было видно небо.

– Господи, владыка жизни моей… – начал он тихо, но четко и внятно.

***

Вернулся Суржев спустя часа полтора, очень довольный. Евгений его таким и не видел никогда раньше.

– Привет тебе от всех сразу, – он достал из пакета книгу и протянул ее Курочкину. – Это от Андрея, как я понял, он твой пасынок.

Евгений кивнул, взял молитвенник, быстро открыл оглавление, облегченно вздохнул. Тем временем Виктор вынул из пакета мороженное и тоже протянул ему.

– Это от дочери. Очаровательное создание. Так и сказала: «Купите маме и папе эскимо, чтобы они не грустили». А Громова обещала заказать там, у себя в Сотче, псалтирь о здравии Юлии. Сказала, знает где.

Евгений забрал мороженное, положил его на стул рядом с молитвословом и обеими руками пожал ладонь Суржева.

– Спасибо тебе, Виктор. Огромное спасибо. Я даже не знаю…

– Все, ничего больше не говори, – прервал его тот, не отнимая руки. – Прекрасно и без меня бы справились, на такси. Просто мне хотелось доказать тебе, что я… что все изменилось.

– К лучшему, – Курочкин робко улыбнулся.

– Ну а у тебя тут что нового? Врачи говорили с тобой? Ты выглядишь более спокойно, даже уверенно.

Евгений снова взял в руки молитвослов.

– Эта книга – бесценный источник знаний. Но молиться я могу и без нее. А врачи… Нет, никто не разговаривал со мной.

– Вот зараза! Ладно, ты давай, ешь мороженное, пока не растаяло, а я пойду, поищу кое-кого из знакомых. Может, повезет.

Минут через 20 немолодая врач выглянула в коридор и остановила свой взгляд на Евгении.

– А вы…– она замялась. – Вы родственник Юлии Андреевны Курочкиной?

– Да, – Курочкин вскочил с кресла ей навстречу.

– Тогда… пройдемте со мной.

Она повела рукой, приглашая его в кабинет, и через пару минут они уже сидели за столом друг напротив друга. Какое-то время врач молчала, рассматривая собеседника. Как всегда в минуты острых душевных и физических страданий, облик Евгения разительно изменился: он выглядел строже, жёстче и почему-то значительно моложе своих лет. Молчать дальше было уже неприлично, и врач решилась озвучить свои сомнения:

– А вы ей… племянник? Или… сын?

Евгений с усилием разжал стиснутые зубы.

– Это так важно?

– На самом деле – да. Вопрос у нас серьезный.

Евгений сделал глубокий вдох и выдох.

– В таком случае, вы можете не стесняться. Я ее муж, чтобы вы ни думали по этому поводу.

Лицо врача сразу стало нечитаемым, она поджала тонкие губы.

– Понятно. Вы можете быть спокойны, операция прошла успешно. Жизни и здоровью Юлии Андреевны сейчас ничего не угрожает. Но ей необходимо прийти в себя после наркоза, поспать, так что я рекомендую вам поехать домой. Приходите завтра утром. Мы понаблюдаем ее в течение одного-двух дней и выпишем.

– А ребенок? – тихо спросил Курочкин.

– Я сожалею, – она сделала четко выверенную паузу, Евгений невольно отметил это про себя. – Как я уже сказала, ваша жена здорова, и через пару месяцев вы можете попробовать еще раз.

Врач поднялась из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Евгений остался сидеть и, глядя на нее снизу вверх, по-прежнему тихо произнес:

– Она могла сегодня умереть?

Врач нервно дернула головой, снова села, немного подумала.

– Сегодня, пожалуй, нет. Срок небольшой и помощь была оказана очень быстро. Но вообще… в ее возрасте это достаточно опасно. И вам следует быть очень осторожными, – она перестала изучать лежащий на столе журнал и, взглянув в глаза мужчине, жестко закончила: – Если, конечно, вы действительно боитесь ее потерять.

Евгений выдержал ее взгляд.

– Вы думаете, я хочу, чтобы она родила мне ребенка любой ценой?

Врач криво усмехнулась.

– Даже если это не так, могу поспорить, что этого хочет она. И, скорее всего, не остановится.

Евгений невольно вздохнул и потер лоб ладонью.

– Не остановится. Теперь уж наверняка.

Врач еще какое-то время вглядывалась в сидящего перед ней молодого мужчину, и лицо ее немного смягчилось.

– Не исключено, что сегодняшнее несчастье – просто трагическая случайность, – произнесла она, – стечение определенных обстоятельств, и в следующий раз у вас все получится. На все воля Божья.

Курочкин вскинул взгляд:

– Вы верите в Бога?

Губы ее снова чуть дрогнули, но теперь это была настоящая улыбка.

– А вы?

– Я верю, – Курочкин повернулся к иконе, которую заметил, едва переступил порог кабинета, и перекрестился.

– И я верю, – все более мягким тоном продолжила врач. – Как я могу не верить, если каждый день вижу доказательства того, что Он существует, вижу его вмешательство в нашу жизнь. Что мы можем? Гинекологи, акушеры? Только помочь, поддержать, направить. Все остальное – в руках Всевышнего. Зачатие и рождение – это тайна. И никому еще не удалось ее разгадать.

Она снова встала.

– Спасибо вам большое, – поблагодарил Курочкин, на этот раз поднимаясь на ноги вместе с ней.

– Не за что. А вы, – начала она нерешительно, когда он уже направился к двери, – тоже актер Театра кукол?

Евгений повернулся:

– Что значит «тоже»? Если вы про Юлию, то она не актриса. Она журналистка. А я действительно актер Малковского театра кукол Евгений Курочкин, к вашим услугам.

– Очень рада знакомству, – врач улыбнулась уже по-настоящему. – Давненько я у вас не была. Надо как-нибудь собраться.

– Непременно приходите. Приглашаю вас на любой спектакль, по вашему выбору.

***

Когда Евгений вышел из кабинета, ему навстречу с кресла поднялся Суржев.

– Ну как? Получилось поговорить? – заинтересованно произнес он, и у Евгения зародилось смутное подозрение по поводу того, кто еще здесь нарисовался как артист театра кукол.

– Это ты попросил ее меня принять?

– Нет, что ты! Я даже понятия не имел, кто у твоей жены лечащий врач.

– Но ты что-то сделал, не отпирайся? – настаивал Евгений.

Суржев как-то странно поежился.

– Ну, у меня здесь есть знакомые…

В этот момент в коридоре стало заметно меньше места, потому что из какой-то двери в него выбрался здоровенный богатырь с огромными ручищами и широкой улыбкой на добродушном лице. Он подошел ближе, и Евгений сразу подумал, что если даже высокий Суржев рядом с ним кажется маленьким, то про него самого и говорить нечего: можно сразу хоббита играть.

– Получилось? – великан внимательно посмотрел на Курочкина и перевел взгляд на Виктора. – А, Вить? Нормально все?

– Все хорошо, спасибо тебе огромное. Жду тебя на «Маленькие трагедии» через две недели. Следи за афишей.

– Спасибо. Постараюсь быть, если дежурство не поставят, – он пожал руку Виктору и снова повернулся к замершему в изумлении Евгению. – А вы правда сам Курочкин? – робко произнес он, забавно склонив набок большую голову. – Вроде молодой слишком…

Суржев попытался было что-то сказать, но Евгений остановил его.

– Это просто обманчивое впечатление. Я действительно Курочкин. А можно узнать, кто вы?

– Дык, Паша-санитар из психиатрического, – он протянул свою лапищу и Евгений не без внутреннего опасения пожал ее.

– Мне кажется, я видел вас на наших спектаклях. Вас трудно не заметить.

Паша принял его слова как комплимент и смущенно заулыбался.

– Так стараемся. Очень любим театр ваш. А за любезную женку вашу вы не волнуйтесь. Вылечат ее. Как новенькая будет.

– Спасибо вам, Павел. И за добрые слова, и за помощь.

Санитар махнул рукой, создав некоторую опасность для висевшего на стене плаката, оставшегося с ковидных времен.

– Ерунда. Витька – наш парень, как ему не помочь. Ну… и вам тоже.

И передав на прощание привет матушке и сестре Виктора, он неуклюже протиснулся в ту же дверь, из которой появился. В коридоре сразу стало как-то пусто и слишком тихо. Бледный Суржев стоял, пряча глаза, и явно хотел провалиться сквозь землю. Евгений притворился, что не замечает его состояния. Это было самое малое, что он мог после всего, что этот человек сделал для него сегодня.

– Врач сказала, что к Юле нельзя. Велела приходить завтра. Я хотел попросить тебя отвезти меня домой, если ты еще не слишком устал от моего общества и моих проблем. Отвезешь?

Суржев сразу повеселел, поднял голову и взглянул на Евгения с явной благодарностью.

– Конечно, отвезу.

Они вышли на стоянку, нашли Витину машину. Евгений открыл переднюю дверцу и невольно замер в недоумении: на пассажирском сидении лежал большой букет белых и розовых роз, обернутый в серебристую бумагу.

Суржев открыл свою дверцу, сел и глянул на Курочкина снизу вверх из салона:

– Ты чего стоишь? Бери букет в руки и садись. Он для Юлии Андреевны, я собирался подарить ей его сегодня.

– Ты хотел подарить моей жене цветы? – интонации из их прежних отношений невольно прозвучали в его вопросе, и, чтобы смягчить ситуацию, Курочкин взял букет и сел рядом с Суржевым.

Виктор завел мотор.

– Да. В знак признательности за ее помощь. Собственно, я для этого и просил ее о встрече: чтобы поблагодарить. Уверен, ты знаешь, за что.

– Понятия не имею. Она мне про ваши дела и словом не обмолвилась. Так почему же ты сразу не сказал, чего хочешь? Она волновалась.

– Волновалась?

– Да. Она не очень хорошо чувствовала себя, но не стала отменять вашу встречу. Сказала, вдруг ты решишь, что она специально тебя избегает или я ей не даю встретиться с тобой.

– Хочешь сказать… – Суржев вдруг резко дал по тормозам, и машина замерла посреди парковки, вызвал недовольное бибиканье. – Хочешь сказать, что, если бы она сочла возможным не встречаться со мной, не поехала бы в «Круиз», а осталась дома, этого несчастья могло бы не произойти?!

Евгений качнул головой.

– Нет, – твердо возразил он. – Я этого не говорил и не скажу. Если даже разные мелочи случаются с нами по воле Бога, то уж о таком серьезном событии и говорить нечего. Тем более, если бы не ты, помощь не оказали бы так быстро и правильно, а это было важно, мне врач сказала. – Евгений выглянул в окно. – Езжай, а то нас сейчас на буксир возьмут, никто со стоянки выехать не может. Или, хочешь, я за руль сяду.

– Да ничего, я в порядке, – он провел ладонью по лицу, тряхнул головой. – Говори, куда ехать.

Они почти всю дорогу молчали. Виктор ехал медленно, пытаясь как-то «переварить» слова Курочкина. Когда они подъехали к шлагбауму, Евгений дистанционно открыл его и сказал:

– Езжай вон туда, в ворота, на подземную парковку. Я покажу, где мое место.

– Ты берешь меня в заложники? – не без труда произнес тот, заруливая под поднявшиеся ворота в скупо освещенный коридор.

– Я хочу, чтобы ты пришел в себя. И поел что-нибудь.

– Там… кафе были… по дороге.

– Не дури, Вить. Мы у меня дома, какие кафе? Пойдем, голодным не останешься.

Он открыл дверцу, выбрался наружу, аккуратно придерживая цветы. Суржев сжал кулаки, стараясь унять дрожь во всем теле. Он не мог поверить тому, что происходило: Курочкин пригласил его к себе домой! В гости! Вера говорила, что одно доброе дело может изменить всю твою жизнь, но Виктор никак не предполагал, что это может произойти так молниеносно и так масштабно.

Глава 39. Разговоры по душам

Когда они поднялись в квартиру, у Курочкина зазвонил телефон. Евгений оставил Суржева одного в прихожей, махнув рукой, мол, разувайся, там мой руки и проходи, а сам, скинув туфли, вышел с телефоном на балкон. Вернулся он нескоро, бледный, серьезный, с подозрительно покрасневшими глазами.

– Юлина мама звонила, – только и сказал он, снимая ветровку.

Виктор промолчал. По-хорошему надо было бы поблагодарить за приглашение, извиниться и уйти, дать хозяину возможность побыть наедине с собой, но Виктор не находил в себе сил на подобный шаг. Он устроился на краешке дивана и обреченно ждал, когда Курочкин сам предложит ему удалиться. Евгений ушел в ванну, умылся, переоделся в домашние брюки и немного успокоился.

– Извини, Вить, – виновато улыбнулся он гостю. – Бросил тебя одного… Пойдем на кухню, что ли?

Суржев с трудом перевел дух и смог только кивнуть. Во рту опять пересохло.

Сначала Евгений достал вазу, налил в нее чистой воды из кувшина и поставил цветы. После чего решительно открыл дверцу холодильника.

– Я сейчас угощу тебя Юлиным сырным супом с клецками, – объявил он, доставая кастрюлю. – Это очень вкусно. У Юли есть свой набор блюд, которые она готовит фантастически. Сырный суп – одно из них. А еще есть ленивые голубцы и пара-тройка помидоров. Будешь?

Виктор снова кивнул.

– Буду, конечно. Спасибо.

***

– Ты действительно не знаешь, какую услугу оказала мне твоя жена? – вернулся к старому вопросу Виктор, когда с супом и голубцами было покончено.

– Не знаю. Говорю же, она ничего никому не сказала.

– Значит, она достойна еще большего уважения. И еще одного букета цветов. А помощь, которую она мне предложила, была помощью очень хорошего психиатра, настоящего профессионала и замечательной женщины. Это она настояла, чтобы я помирился с тобой, – Виктор помолчал немного, словно собираясь с духом, прежде чем произнести: – Я живу с мамой и старшей сестрой. Она – душевнобольная. Именно поэтому я дружу с санитаром из психиатрического отделения. Именно поэтому мне нужен был частный дом. С Раей бывает очень тяжело и… хлопотно. И стыдно, когда соседи слышат… На все наши просьбы к врачам ответ всегда был один – спецбольница. Но мама была против. Они с отцом как-то справлялись. Когда я подрос, стал помогать, чем мог. Так и жили.

Евгений смотрел на поникшего, словно ушедшего в себя Суржева, и чувствовал острую жалость. А еще досаду на себя за то, что никогда не интересовался тем, что за человек этот Виктор. Куда там «любите врагов»! Он и знать-то его не хотел.

– Хочешь, выпьем что-нибудь? – тихо предложил он.

– Чаю? – Виктор поднял голову, оживая. – О твоем чае по театру легенды ходят.

Курочкин пожал плечами.

– Я имел в виду коньяк, но чай даже лучше.

– А еще лучше – чай с коньяком. Но чуть-чуть, а то дядя Валера устроит нам завтра выволочку на репетиции.

Спустя несколько минут, когда Евгению надоело, что он заглядывает во все его склянки с травами, нюхает их, задает вопросы и мешает составлять купаж для чайника, Суржеву было велено сесть к столу и не мешать мастеру работать, иначе чая не получит. Какое-то время он действительно молча наблюдал, а потом продолжил свой рассказ.

– Мы с тобой оба провинциалы, – грустно улыбнулся Виктор. – Мой родной Феликс, если не ошибаюсь, еще меньше по размеру, чем твой Гавриловск. И вот, в этом маленьком особом сельском мирке у меня было свое место – брат сумасшедшей, Витька Суржик.

– Суржик? – невольно вырвалось у Евгения.

– Именно. А ты думал, что первым мне это прозвище придумал? Нет, нашлись и до тебя. Меня дразнили – я дрался, меня били, – я доползал домой, зализывал раны, и все начиналось сначала. Боли я перестал бояться очень быстро, а вот насмешек не переношу до сих пор.

– Да уж, мне кое-кто из наших ребят жаловался, что едва не нарвался на серьезный конфликт с тобой только потому, что ты неправильно понял его шутку.

– Вот как? Значит, ты в театре спец по конфликтам с Суржевым? Забавно.

Евгений усмехнулся и развел руками, мол, что есть, то есть.

– Друзей среди сверстников у меня не было, по этой причине я терпеть не мог школу, прогуливал и учился с пятого на десятое. Так было примерно до конца седьмого класса, пока я не подружился с медсестрой из нашей районной больницы, сам понимаешь из какого отделения. Ее звали Оксана Александровна, Ксана Ксанна, – Виктор тепло улыбнулся. – Именно от нее я узнал, что можно учиться не одиннадцать, а девять лет, и потом получить практически любую уважаемую профессию. Мои папа и мама с высшим образованием почему-то и мысли не допускали об этом. Потом она сказала, что из меня выйдет неплохой медик, фельдшер уж как минимум, и с Раей управляться тогда будет легче. И, наконец, чтобы учиться, мне было достаточно закончить девять классов, а потом обязательно поехать в областной центр: в нашем благословенном Феликсе медучилища не было. Этот аргумент решил все. Уехать?! Официально и даже с благой целью приобрести профессию, чтобы помогать родителям?! Сомнений быть не могло.

– «Скажи мне, Господи, путь, в онь же пойду», – тихо произнес Евгений, и когда Суржев вопросительно взглянул на него, пояснил, как нечто само собой разумеющееся: – Сто сорок второй псалом.

– Итак, – продолжил Виктор, решив не углубляться в то, чего не понимает, – я принял решение, и о нем очень быстро стало известно в нашем городке. Сначала ко мне изменилось отношение учителей. Потом и многие родители прониклись симпатией, а вслед за взрослыми постепенно меня перестали задирать дети. В школу стало ходить намного приятнее, я перестал прогуливать, из благодарности стал учить уроки и – выяснил, что это не так уж сложно, а хорошие оценки получать куда приятнее двоек. Короче, к концу девятого класса я был уже вполне уважаемым человеком, хоть и с проблемами в семье, а не хулиганом «оторви да брось». В свидетельстве о неполном среднем у меня всего две тройки, да и то по рисованию и немецкому. Так что в училище я поступил легко и учился там тоже, не особенно напрягаясь. Кроме того, у меня обнаружилось много свободного времени, чего дома не было, наверное, отродясь. Ни скотины, ни огорода, ни… сестры. И тогда, чтобы чем-то себя занять, я записался на секцию по баскетболу и в народный театр, – рассказчик невольно замолчал. Евгений налил ему чай, и он, глубоко вздохнув, сделал большой глоток.

– Если честно, драматическая составляющая там была слабовата. Несколько смешных этюдов из студенческой жизни, которые мы сами же и придумали, вот и весь театр. Но как наш Сан Саныч читал стихи! Вот уж что умел, и нас научил. К концу второго курса я победил уже в нескольких конкурсах чтецов, и меня пригласили на большой праздник, посвященный дню Победы, где мое выступление случайно увидел педагог нижегородского театрального училища.

Он снова отхлебнул чай.

– Представляю, как он был впечатлен, – улыбнулся Курочкин. – Ты, в классическом костюме, с горящими глазами читаешь что-нибудь из «Василия Теркина», например.

– Ты смеёшься? – как-то устало, даже обреченно уточнил Суржев.

– Ни в коем случае. Я пытаюсь нарисовать картину происходящего.

– Ну.. ладно, художник. Так все и было, с той лишь разницей, что читал я не Твардовского, а Шолохова. И этот педагог подошел ко мне после концерта, поговорил с Сан Санычем, даже родителям моим написал о том, что у меня талант и мне надо учиться в театральном. Он смог уговорить всех! Притом, что касалось меня, такие старания были совершенно излишни. Для меня его предложение становилось настоящим спасением. Я уже прекрасно понимал, что после медучилища меня ждет больница в Феликсе, Рая и другие, такие, как Рая! И еще много чего. И одна мысль об этом вводила меня в депрессию. Не представляешь, с каким чувством я забрал документы из своего училища и уехал в Нижний! Это было настоящим освобождением из тюрьмы, а не просто отпуском. Я сбежал! Я был свободен! Огромный город, бульвары, трамваи, огромный кремль на берегу Волги, набережная, театры, кино, музеи… Я даже загулял в первое время, но вовремя одумался. Больше тебе скажу, то, что я буду артистом именно театра кукол, я понял только спустя месяц учебы, до такой степени мне было все равно!

– А твои родители? – осторожно спросил Евгений. – Они ведь поняли, что ты не вернешься к ним?

Суржев глянул на него волком, но только тяжело вздохнул в ответ.

– Поняли, конечно. Но… смирились. Мама мне рассказала об этом годы спустя, когда отец умер и я забрал их с Раей сюда, в Малков. Они с отцом отпустили меня, решили, что я заслуживаю счастья. И я действительно был счастлив тогда, в училище! Даже когда брался за любую подработку, чтобы им хоть немного денег послать…

И вот на последнем курсе руководитель нашей группы решила отвезти наш выпускной спектакль на какой-нибудь фестиваль. Не знаю, времени у нее мало было на поиски или она просто послушалась чужого некомпетентного совета, но «Малковские смотрины» ей показались вполне приемлемыми. И то правда, что приличного может быть в этом Малкове и кто из уважающих себя кукольных театров туда поедет?

– В очередь встают, – как бы между прочим усмехнулся Курочкин. – Ты же знаешь. С этого года на два года вперед записываются. И десять лет назад почти также было.

– Ну, это мы уже здесь, на месте поняли. Уровень участников был такой, что мы с нашим творчеством могли только у двери постоять, билеты проверить. Но Валерий Кадомский очень вежливо с нами обошелся: вывел нас за конкурсную программу. Мы даже спектакль показали и выслушали мнение о нем нескольких метров-кукольников. Одним словом, ребята не зря приехали. Что же касается меня, то, когда нам разрешили присутствовать на всех конкурсных спектаклях, я попал на твоего «Маленького принца».

Виктор как-то странно замолчал, словно у него перехватило дыхание.

– Моего? У него режиссер был, да и актеры другие играли…

– Твоего, Курочкин, дубина ты кукольная! Я вообще никого, кроме тебя, не видел. Зато твой персонаж перевернул мне всю душу… Ну, когда фестиваль закончился, я пришел к Кадомскому и сказал: «Возьмите меня к себе. Хочу у вас работать, просто кушать не могу». Он попросил показать, что я умею, подумал и – согласился.

Курочкин кивнул.

– Да, я помню, как Валерий Николаевич тебя представлял, как девчонки поплыли, глядя на тебя, такого красавчика… А потом ты взъелся на меня, и я до сих пор не знаю, почему.

– Ну, как тебе объяснить? Вот есть же у тебя актеры, которых ты уважаешь, которыми восхищаешься? Тот же Робби Уильямс.

Курочкин икнул. Нет, а размер его обуви и марку любимого одеколона он тоже знает?

– Ну.

– А теперь представь, что мистер Уильямс приехал к нам в театр, наши олигархи антрепризу ему предложили. У тебя, конечно, в зобу дыханье сперло, ты к нему со своими восторгами, а он тебе: "Иди гуляй, мальчик. Не до тебя." Что ты будешь делать?

– Чисто теоретически, конечно, буду переживать. Потом успокоюсь и буду дальше восхищаться им на расстоянии, учиться у него.

– Понятно. Ты – ты и есть. А я вот так не умею. Меня так обида разобрала, такая взяла злость!... Ну, дальше ты знаешь.

Евгений тряхнул головой, словно пытаясь как-то утрамбовать в ней услышанное. Не помогло.

– Постой, Суржев. Я не совсем понял, зачем тебе понадобился мистер Уильямс.

– А ты подумай немного. Аналогию проведи.

– Какую аналогию? Такую, из которой следует, что я был твоим любимым актером? Кумиром?

– Почему был?

Курочкин икнул еще раз и подумал, что упал бы, наверное, если бы стоял. Такой причины ненависти к себе со стороны Суржева он даже предположить не мог! Но… Это все объясняло! И знание мелких подробностей его, Курочкина, жизни, вкусов, привычек. И волосы, которые Виктор отпустил вслед за ним, и похожие вещи, регулярно появлявшиеся в его гардеробе… Даже машину, которую Суржев, лихо гонявший до этого на мотоцикле, зачем-то купил, забравшись в долги, после того, как автомобилистом стал Евгений, даже марку машины… И все-таки вот так взять и принять это объяснение было отнюдь не просто! Тем более, что он совсем не помнил того ключевого момента, с которого все началось, не понимал, чем и когда обидел Суржева.

– Ты сломал мне нос, – мрачно напомнил он, по большому счету просто оттягивая момент, когда придется спросить о том, давнем и главном.

– Я защищался! – запротестовал Суржев. – Хотя за минуту такого торжества, как тогда, можно и по морде получить.

– Ты рискуешь повторить тот славный опыт.

– Ладно. Не горячись. Ты внимательно выслушал мои душевные откровения, так что мне остается рассказать тебе то, ради чего я и напросился к тебе в гости, а ты меня позвал, – историю Алисы.

Курочкин резко прижал ладонь ко рту, встал, отошел к окну.

– С чего ты взял, что мне будет это интересно?

– С того, что ты должен это знать. Твоя бывшая жена никогда не любила меня. И не я соблазнил ее, как все считают, инициатором нашего романа была она.

Евгения медленно обернулся, не убирая руки от лица. Глаза его вдруг стали огромными и глубокими, словно два горящих озера.

– Ты не обращал на нее внимание. Не знаю, сама она додумалась или кто-то указал ей на наше, скажем так, противостояние, и она связалась со мной специально, чтобы вызвать твою ревность… или жалость. Как получится. Сам я, конечно, понял это не сразу, уже когда мы стали встречаться. Сначала мне было обидно, но потом я понял, что кругом – в плюсе. Сплю с красивой женщиной и этим отравляю тебе жизнь. Потом, когда добилась твоего внимания, она ушла, причем всем рассказала, что это я ее бросил. Ок! Прекрасно, моя репутация рокового парня, разбивающего сердца, не пострадала, а она заполучила тебя. Все довольны. Ну а та фраза про крошки со стола… Там просто невозможно было удержаться. Ты ведь и понятия не имел о том, как все обстоит на самом деле, так что я торжествовал над тобой вдвойне. Большего триумфа в моей жизни не было, – Виктор вздохнул и добавил тише, с какой-то болезненной досадой на самого себя. – Гордиться и радоваться тут не чему, конечно. И, если честно, я давно хотел попросить у тебя прощения за всю ту историю. Если бы я сразу рассказал тебе о том, что задумала Алиса…

– То, скорее всего, также получил бы по морде, – не совсем твердым голосом заметил Курочкин. – Я бы тебе просто не поверил. Есть идиоты, которым непременно надо самим прыгнуть с моста вниз. Перед тобой – один из них.

Суржев глянул на него с каким-то странным выражением и снова вздохнул.

– Вот про кого другого я бы сразу подумал, что он рисуется. Но ты-то совершенно искренен. «Я, мол, сам дурак. Не бери в голову». В этом и беда.

– Почему беда?

– Не «почему», а «чья»? Моя беда. Я тут воздух сотрясал своими откровениями, время у тебя отнял… А что толку? Ладно, спасибо тебе за обед и чай, пора мне уже и честь знать.

Он поднялся изо стола, протянул Евгению руку. Тот пожал ее и, – вдруг вспомнил!

– Виктор, подожди еще несколько минут, пожалуйста, – поспешно попросил он. – Мне надо срочно кое-что сделать. Это, правда, не долго.

Евгений быстро прошел в комнату, открыл шкаф и принялся вытаскивать стоявшие внизу прозрачные пластиковые коробки.

Суржив снова опустился на стул и обвел кухню печальным взглядом, стремясь запомнить каждую мелочь. Он был уверен, что никогда здесь больше не появится. Жизнь Курочкина полна и безмятежна, как и он сам, как его душа. Все, кто знал их обоих, был в курсе их вражды, думали, что Виктор завидует ему. Они ошибались. Не зависть говорила в нем, а неистребимое, страстное желание быть частью этой жизни! Пусть даже врагом, если по-другому не получается. Теперь у него и этого не будет. Он оставит попытки задеть Курочкина, испортить ему настроение и т.п. Сейчас уже просто не сможет издеваться. Что ж, замечательно. Собака лаяла и пыталась укусить, теперь тихо лежит в будке, – ну и пусть себе лежит, слава Богу. Каждый из них пойдет дальше своей дорогой, каждый – в свою сторону.

В эту минуту Евгений вернулся на кухню, держа руки за спиной. Вид у него был очень довольный и какой-то заговорщицкий, а глаза горели такой радостью, что Виктор тоже невольно улыбнулся.

– Что ты задумал?

– Я нашел твой подарок. Тот, девятилетней давности.

Он достал из-за спины правую руку и протянул ему лист мелованной бумаги, все время норовивший свернуться трубочкой. Суржев медленно развернул этот лист, уже понимая, что увидит. Это была афиша спектакля «Маленький принц», на которой совсем молодой Евгений был запечатлен вместе со своим напарником – куклой Принца. Там была какая-то сакраментальная цитата из Экзюпери, название, время спектакля… А еще на ней ярко-зеленым маркером размашисто было написано: «Лучшему Маленькому принцу Евгению Курочкину. Раздели со мной свою планету».

– Я не понял тогда, что это было предложение дружбы, – тихо, словно боясь спугнуть кого-то или что-то очень хорошее, произнес Курочкин. – Подумал, ты просто смеешься. Давай попробуем это исправить?

Он отодвинул чайные чашки и положил на стол вторую афишу, которую тоже принес с собой. Это были «Маленькие трагедии» с фотографией Суржева в роли дона Гуана и Ани Громовой – в роли донны Анны. Взяв маркер, Евгений написал на ней: «Виктору Суржеву, талантливому актеру и хорошему человеку. В надежде на крепкую дружбу». Поставил дату и расписался.

Виктор замер, глядя на плакат, а потом медленно и аккуратно взял его со стола. Руки у него слегка дрожали.

– Курочкин, ты даже не представляешь, что это для меня значит, – с невольной хрипотцой, сдавленно произнес он.

Евгений счастливо улыбался, но во взгляде Суржева, который он поднял на него, было отчаяние.

– Если б я знал, что все это возможно! Даже Вера говорила мне много раз, убеждала, что простого разговора может быть достаточно, чтобы все изменилось, но я не верил…

– Столько лет знаешь меня, и не верил? Почему?

– Потому что ты никогда не общался со мной так, как с другими, так, как мне хотелось. Так, как сейчас. Я был уверен, что ты специально игнорируешь, не выносишь меня.

– Надеюсь, теперь ты так не думаешь?

– Теперь уже поздно, – Виктор свернул плакат и положил его обратно на стол. – Я натворил слишком много глупостей, – он помолчал, набираясь решимости. – Даже едва не убил Артема Чилаури. Он чудом спасся.

У Евгения потемнело в глазах.

– Водитель на серой «Ладе»… – пробормотал он. – Так это был ты? Но зачем?!

– Да это все случайно произошло! – Виктор вскочил, всплеснул руками и заговорил с прорвавшейся страстью: – Я в театре слышал, как он с тобой по телефону договаривался, ты просил его о чем-то, а он еще шутил…И я такую злость почувствовал, такую досаду – не передать просто.

– Да из-за чего, объясни мне, ради бога?!

– Из-за тебя, конечно! – Суржев с вызовом взглянул ему в глаза. – Думаешь, просто было все эти годы смотреть, как ты сближаешься с разными людьми, а со мною даже рядом сесть не хочешь? Ладно, девчонки, там все понятно: спать не буду, так хоть прижмусь погрею, хоть по душам поболтаю… Но, шут его возьми, чернявый этот мальчишка-то на кой ляд тебе сдался! К Романову его потащил! Тебя самого давно ли в тот дом пускать стали? В детский театр свой привел, с ненаглядной Танькой сосватал!.. А я…, словно пустое место. Почему он?

Евгений никак не отреагировал на этот монолог. Обошел Суржева, снова сел, поставил локти на стол и спрятал лицо в ладонях.

– Получается, Артем был прав, когда предполагал, что пострадал из-за меня, – глухо произнес он.

– Вот только не вини опять во всем себя, – мгновенно остыв, с мягким укором попросил Виктор. – Да и я убийства не планировал. Просто еду на машине, все еще в гневе, и вдруг вижу, как этот горец дорогу переходит. Я и вдавил газ вместо тормоза. Словно помутнение какое-то нашло. И очнулся только когда почти до дома доехал…

– И номера у тебя тоже случайно снегом залепились? – так же глухо, не поднимая головы, усмехнулся Евгений.

– Представь себе! Въехал накануне в сугроб, даже не заметил.

Он тоже опять сел к столу, вздохнул.

– Поверь, я не лгу. Мне самому было страшно от того, что произошло. Одно и утешало, что Артем этот ваш извлек максимум выгоды из своей травмы. Даже невесту чужую смог увести. А я вину перед ним старался загладить, деньги ему посылал. Хотя это, конечно, меня не оправдывает.

Он вздохнул еще раз, до белых костяшек стиснул кулаки.

– Ну, собственно, я потому и сказал, что поздно мне на дружбу твою рассчитывать. Не заслуживаю я ее. Так что, пойду я. Как говориться, не поминайте лихом.

Он начал вставать из-за стола, но Евгений не дал ему подняться, решительно положив свою ладонь на его руку.

– Не мне тебя судить, Виктор, – сказал он, поднимая голову. – Не мне и наказывать. Я много лет в тебе ошибался и не хочу повторять свои ошибки. Вижу, что ты раскаиваешься, знаю, что пытался загладить свою вину. Теперь понятно, кем была тайная поклонница Артема Вера К., которая переводила ему деньги. А остальное… не мое дело. Пожалуйста, возьми себе плакат, это подарок. И от слов, которые написал на нем, я не отказываюсь.

Суржев какое-то время смотрел ему в глаза, словно не мог поверить его словам, потом протянул руку для пожатия и сказал только одно слово:

– Спасибо!

***

На следующее утро в больнице Евгений открыл дверь палаты и остановился на пороге.

– Здравствуйте.

Потом окинул взглядом просторное помещение, в котором из шести кроватей были заняты только три, увидел бледное лицо Юли на белой подушке, медленно подошел к ее кровати и сел на пол, чтобы ее лицо было на одном уровне с его.

– Ну что же это вы… Возьмите стул, – начала одна из соседок по палате, но другая остановила ее, поманив за собой.

– Пойдемте, погуляем, Света. Пусть люди поговорят.

Они ушли. Юля протянула руку и погладила мужа по щеке. Он ласково и даже робко сделал тоже самое.

– У тебя усталый вид, – с мягким укором произнесла Юля. – Ты опять не спал ночью?

– Спал.

– Сколько часов? Два? Три?

– Четыре, – признался Евгений и, лукаво прищурившись, добавил легкомысленным тоном. – У меня были более важные дела.

– Даже не пытайся вызвать мою ревность! – не повелась Юля. – Знаю я все твои дела: ты молился обо мне.

Евгений опустил голову и тихо вздохнул. И как он, собственно, должен реагировать на такие наезды? Чувствовать вину?

Он поймал ее ладошку, поцеловал и тихо прошептал:

– Сокровище мое, ты так меня напугала.

Она погрустнела, закусила губу.

– Я так виновата! В первые месяцы после свадьбы дергалась при малейшей задержке, сразу бежала проверяться. Но – ничего не было. Месячные просто приходили позже, и все. И каждый раз это было… как маленькое прощание с надеждой… Поэтому я перестала ждать, понимаешь? И пропустила это чудо! Если бы я была внимательнее, осторожнее!

Он крепче сжал ее ладошку, нежно стер мокрую дорожку с ее щеки.

– Не вини себя, пожалуйста. На все воля божья. Для меня главное, что ты осталась жива.

Она слабо улыбнулась сквозь слезы, покачала головой.

– Главное – не это. Помнишь, что ты сказал мне, когда отправлялся в Мариуполь? Надо набраться веры и мужества. Теперь твоя очередь. Могла я сохранить эту беременность или нет, у нас в любом случае две новости: хорошая и плохая. Хорошая – ты можешь стать отцом. Мы с тобой можем стать родителями!.. Просто – не в этот раз. И это плохая новость.

Евгений ткнулся лбом в ее матрас.

– Я знал, что ты это скажешь. Прошу тебя, не будем рисковать, – он снова поднял голову и с мольбой взглянул ей в глаза: – Я не хочу потерять тебя. Не могу! А вчера даже врач смотрела на меня, как на убийцу, который требует, чтобы жена родила ему ребенка любой ценой. Даже ценою своей жизни.

Юля покачала головой.

– Теперь она так не думает. Ты смог расположить ее к себе.

– Не уводи меня от темы. Когда я женился на тебе, то сделал свой выбор, и то, что у нас, возможно, не будет общих родных детей – было частью этого выбора. Мне нужна ты, живая ты, понимаешь? У нас есть Марийка, у твоих детей будут свои дети...

Она приподнялась на локте, свободной рукой стащила с его хвостика резинку и взлохматила ему волосы.

– Милый, милый, любимый Курочкин, ты такой смешной! – улыбнулась она. – Успокойся. Где сейчас твое упование на волю Господа? Ты сделал свой выбор, говоришь ты? Но ведь и у меня тоже есть выбор. Я хочу родить тебе ребенка, и не откажусь от этой цели, пока врачи не скажут мне прямо и четко, что она угрожает моей жизни, или что ребенок… не будет здоровым. Прошу, поддержи меня. Мне очень это нужно.

Евгений долго смотрел ей в глаза своим невозможным, красноречивым взглядом, а потом подался вперед и крепко-крепко поцеловал в губы.

– Давай обвенчаемся?

В этот момент дверь палаты открылась и на пороге появилась медсестра. В руках она держала вазу с большим букетом роз.

– Что же вы за цветами своими не идете, – весело упрекнула она, обращаясь к Курочкину. – Насилу нашла вас. Вот, держите. Может и не очень красивая ваза, но уж – какая была.

Евгений упруго вскочил на ноги, забрал букет, поблагодарил.

– Боже, какие цветы! – в полном восхищении воскликнула Юля, когда он устроил их на ее тумбочке. – Спасибо тебе.

– Это не мне спасибо, – усмехнулся Курочкин, решив вернуться к заданному вопросу позже, – а Вите Суржеву. Он их еще вчера привез в знак благодарности за то, что ты познакомила его с замечательным врачом. Думаю, мне тоже надо подарить ей такой же букет. Не знаю, чем и как она помогает Витиной больной сестре, но его самого она смогла подтолкнуть к откровенному разговору со мной. Ты даже представить себе не можешь! Он вчера весь день помогал мне.

– И теперь ты называешь его Витей, – с недоверием уточнила Юля. – Вы что, помирились?

– Знаешь, было непросто, но… Да. Мы все выяснили и решили попробовать стать друзьями, – Евгений устроился на кровати рядом с Юлей и принялся рассказывать, время от времени увлекаясь и даже меняя голоса героев.

Соседки по палате вернулись и, хотя Курочкин старался говорить тихо, смогли насладиться почти полноценным спектаклем в его исполнении. Умолчал Евгений только об эпизоде с наездом на Артема. Завершая рассказ, он развел руками.

– До сих пор не могу до конца уложить в голове все это! Мне всегда казалось, что кумиром может быть только тот, кого ты совсем не знаешь. Видишь только красивую картинку, так сказать, парадную сторону, а то, что за ней есть живой человек со своими вредными привычками, скверным характером, например, дурацкими или даже подлыми поступками… Этого ты не видишь и об этом не думаешь. Отсюда вывод, – кумир должен быть где-то далеко, в идеале, недостижимо далеко от тебя и позволять восхищаться собой исключительно через экран телевизора или компа. Но Витька работает со мной рядом в одном коллективе девять лет! Он и срывы мои видел, и промахи, и морду мне бил. Какой я для него кумир! Я не мог даже предположить подобное.

– Тут не все так однозначно, – качнула головой Юля. – Есть супруги, которые буквально молятся на свою вторую половину, хотя знают о ней всю подноготную. Любовь, во всех своих проявлениях, тайна есть.

– Любовь! – Евгений взял ее за плечи и заглянул в глаза. – Вот, я вижу, как ты на меня смотришь. Это любовь. Знаю, как Анюта или Алешка на меня смотрят, – это дружба. В конце концов, у меня целый выводок школьников, которые уважают меня и восхищаются, что уж скромничать, если пошел такой разговор. И после каждого спектакля – целый зрительный зал людей, которые иной раз по десять-двадцать минут нас не отпускают, снова и снова вызывая аплодисментами на поклон, дарят цветы. Я вижу их глаза, чувствую их эмоции и переполняюсь благодарностью по самые… – Курочкин мазнул ладонью по носу. – Но Суржев, шут его возьми, всегда смотрел на меня по-своему, и угадать, даже предположить за этим его взглядом восхищение было просто невозможно! Ему бы в разведчики идти, а не в актеры.

– А ты предложи Кадомскому поставить какой-нибудь отрывок про Штирлица к Дню Победы, – улыбнулась Юля. – От зрителей отбоя не будет. Мы с Верой тоже придем. Она обожает спектакли с участием Виктора.

– Ага, – Евгений тоже улыбнулся и перевел дух, успокаиваясь. – Суржев Штирлиц, я Мюллер, директор – Борман, Аня – радистка Кет. Замечательная идея.

– А почему ты Мюллер?

– А кто же? Мы с Витей год за годом антагонистов играем, начиная с Пьеро и Арлекина.

– Гамлет и Лаэрт?

– Точно.

В этот момент дверь в палату снова открылась, и внутрь заглянул Андрей.

– О, привет, мам! Здравствуйте, Евгений Васильевич, – улыбнулся он. – Так и знал, что вы тут, потому и приехал попозже. Если надо, могу еще погулять.

– Не надо, заходи, – махнул ему рукой Курочкин.

– Ты нам не помешаешь, – поддержала Юля.

Они вдвоем провели у нее еще около двух часов, потом Евгений повез Андрея домой и они еще какое-то время, сидя в машине, обсуждали животрепещущую тему, которую парень запретил поднимать на Пасху: приближающийся ЕГЭ.

В театре в понедельник был выходной, и Курочкин отдавал себе отчет, что просто использует любую возможность, чтобы не ехать домой и не оставаться наедине со своими мыслями. Однако сделать это все-таки пришлось.

Вчера его отвлекали размышления о Викторе, но сегодня вопрос встал жестко и безапелляционно. Юля не отступиться. Если она забеременеет вновь, то будет рожать, несмотря ни на какой риск, что бы она там ему сегодня ни говорила! Переубедить ее он не сможет. Но, в конце концов, разве не ему решать, оставлять ли свое семя в ее лоне? При всей своей очевидности, вопрос этот был, мягко говоря, деликатный и непростой. Даже жестокий. И потому основательно подпортил Евгению настроение.

На следующее утро он отправился в театр мрачный и рассеянный, потому что плохо спал вторую ночь подряд. Он тихо поднимался вслед за молодой компанией ребят по служебной лестнице, когда его внимание привлекло собственное имя, произнесенное Алексеем громче, чем следовало. Евгений прислушался, и на душе у него потеплело.

Глава 40. Квартирный вопрос (завершение)

Аня Громова появилась в театре к обеду и сразу выловила Курочкина между репетициями.

– О, ты вернулась уже! – приветствовал он. – Как съездила?

– Да нормально я съездила: развлекла детей, потратила деньги. Ты лучше скажи, как у тебя дела? Как здоровье Юли?

Евгений перестал улыбаться, вздохнул.

– Врач говорит, нормально. Может, завтра выпишут.

– А что с ней?

Курочкин против воли поник головой, слова не шли с языка. Аня быстро взглянула на часы и повела его за собой в гримерку. Там они сели друг напротив друга, она взяла его руки в свои.

– Давай рассказывай. Неужели выкидыш?

Он снова вздохнул и кивнул, не поднимая головы.

– Как жаль! – с тоской воскликнула Аня, тоже глубоко вздохнула и перебралась на банкетку рядом с Евгением. Какое-то время они просто сидели, крепко держась за руки.

– Спасибо тебе, – нетвердым голосом произнес Курочкин.

– За что? Если бы я могла помочь! Я чуть в обморок не упала, когда Витька Суржев подъехал к нам и заявил, что ты просил его отвезти дочь и Андрея домой, потому что Юлю отправили в больницу с кровотечением.

– Он сказал, ты службу заказала…

– Ну да. Сразу позвонила маме и послала ее в монастырь. Она ведь живет там рядом. Но… все напрасно.

– Не напрасно. Юля жива – это главное. И с Суржевым мы помирились.

– Вот уж правда чудо. Я думала, снег пойдет или того хуже.

– У меня в первый момент такое же чувство было.

Они еще помолчали.

– Ты держишься молодцом, это хорошо. Все наладится, вот увидишь.

Евгений поднял на нее глаза, кивнул.

– Как ты говоришь: на все воля Божья? И иначе – никак.

– Да, – повторил за ней Курочкин. – И иначе – никак.

Она чмокнула его в щеку.

– Я с тобой. А теперь нам пора на сцену.

Они поднялись на ноги.

– Постой, Аня, – спохватился Евгений, – я хотел тебя спросить…

Но в этот момент дверь гримерки распахнулась: на пороге стоял Алексей.

– Здрасьте, вот они где! – возмущенно вскликнул он. – Там вас обыскались.

– Я зайду вечером, после спектакля, – быстро шепнул Евгений.

– Хорошо, – тоже шепотом ответила Аня.

***

После вечернего спектакля Евгений постучался в Анину гримерку.

– Женька, ты что-то хотел? – она стояла у зеркала и подкрашивала глаза. – Я тороплюсь сегодня.

– Всего пара минут, – заверил ее Курочкин. – Правда, что ребята на мою годовщину свадьбы решили целый теплоход арендовать?

– Да он небольшой совсем. Мы там едва поместимся, – она виртуозно растушевала стрелку над глазом и вдруг замерла, потрясенная. – А кто тебе сказал?! Это же секрет! Танюха?

– Как будто ты Таню не знаешь, – усмехнулся он. – Она – могила. Но я случайно услышал обрывок разговора в коридоре.

– И пришел ко мне? – Аня удрученно покачала головой. – Потому, что я непроходимая болтушка, да?

Евгений засмеялся, мягко погладил ее по плечу.

– Нет. Просто ты всегда отвечаешь правду на прямой вопрос. Это, наверное, свойство характера.

– Понятно, развел ты меня, – она со вздохом принялась красить левый глаз так же, как и правый.

– Понимаешь, просто я хотел тебя еще кое-о-чем попросить. Не представляю, в какую сумму вам обойдется эта аренда и вообще, по сколько вы собирали… Но там наверняка предполагается подарок. Так вот, купите мне что-то символическое, а оставшуюся сумму давайте подарим Артему Чилаури. Я и от себя еще добавлю. Пусть они с Татьяной слетают к его родителям на Сахалин, познакомятся. Для них обоих это очень важно.

Аня встретилась глазами с его отражением в зеркале.

– Хорошая идея. Я передам завтра Карабасу твое пожелание, он у нас финансами заведует. Только ты молчи, что знаешь о теплоходе, а то ребят расстроишь.

Он жестом показал, что именно так и сделает. Она придирчиво осмотрела результат своих трудов, убрала тушь и карандаш, достала контур для руб.

– Значит, у нас скоро будет еще одна свадьба? Здорово!

Евгений, уже сделавший шаг к двери, оглянулся.

– Возможно, что даже не одна. Юля познакомила Виктора с замечательной женщиной, врачом. Помнишь, он приглашал ее на премьеру «Гамлета»? Похоже, они полюбили друг друга. Будет здорово, если они поженятся.

– Что ты сказал? Суржев женится? – потрясенная Аня повернулась от зеркала, накрасив только верхнюю губу, и выпалила: – Он таки не голубой?

Выражение лица Евгения немедленно заставило ее пожалеть о вырвавшихся словах.

– Что? Это еще что за сплетня?

– Прости, – Анна попыталась сделать вид, что ничего не произошло. – Это я просто ляпнула, не подумав.

– А вот тут уж позволь тебе не поверить, – покачал головой Курочкин. – Так говорят в театре?

Аня решительно замотала головой.

– Не спрашивай. Хочешь, чтобы Виктор и мне руки в узел завязал, как Олеське и Розе?

Евгений непонимающе воззрился на нее.

– А ты думал, почему Офелия из спектакля ушла? Он ей чуть кисть не вывихнул, когда она ему пересказала Розины сплетни. А та, кстати, две недели гипс носила, если ты обратил внимание.

Курочкин растерянно покачал головой.

– Но из-за чего все это? Роза утверждает, что Суржик, то есть Виктор, – голубой?

– Именно.

– Но почему? Все в курсе его романов с женщинами, включая мою… включая Алису.

– Ну, она не одна считает все эти романы слишком короткими и неубедительными, так что ее версии это не противоречит. Но главный аргумент – его отношение к тебе. Говорят, он влюблен в тебя, и, согласись, для этого есть основания.

Курочкин с усилием провел ладонями по лицу.

– Какая гадость!

– Это ты еще не слышал, что говорили про Бориса Сергеевича.

– Про Барса? – странным голосом переспросил Евгений, почти неуловимо меняясь в лице. – Он сюда каким боком попал?

– Ну… – Аня замялась.

– Говори! – потребовал он. – Говори все, раз уж начала!

Аня смущенно опустила глаза:

– Мол, Барс добивался тебя, и ты ему, в конце концов, уступил, за что и получил квартиру. А на Суржика не ведешься, вот он и бесится.

Курочкин скривился, метнул на Аню колкий взгляд, потом резко отвернулся к окну и надолго замолчал, крепко сжав кулаки.

– Жень, – не выдержала Громова, – я правда не хотела… это все баламутить…

– Ты тоже так думаешь? – вдруг бросил он, развернувшись от окна. – И про Суржева, и про Барса, и про… про меня?

– Перестань, Женя! – она сделала к нему шаг, явно собираясь обнять, но он отстранился.

– Ответь, пожалуйста.

– Да как я могу так думать?! Ты настоящий мачо, хотя всеми силами скрываешь это. Ну а про Суржика или того твоего приятеля… Я не знаю их так, как тебя, и ничего не могу сказать. Я просто повторила чужие глупые слова. Прости. Мне не следовало этого делать. Да я бы и слушать не стала, но… ты понимаешь, всегда очень за тебя переживала, а тебя самого спросить не решалась.

В этот момент у нее зазвонил телефон и, мельком взглянув на экран, она подхватила со стола сумку.

– Дима приехал. Я побежала. Не сердись на меня, хорошо?

– Я не сержусь, – сорвал Курочкин и постарался улыбнуться. – Мужу привет.

Когда дверь за Аней закрылась, он опустился на стул и со стоном закрыл лицо руками, прекратив притворяться. «Спросить она не решалась… Очень правильно делала. Кто бы ей правду стал рассказывать. Даже в ответ на прямой вопрос…» Выпад против Суржева лишь слегка задел его, вызвав недоумение. Предполагать, что Витька, стопроцентный мужик, изводил его, мечтая затащить в постель? После откровенного разговора между ними Евгений считал оскорбительным для обоих даже обдумывание этой темы. А вот Борис Сергеевич, не к ночи будь помянут, – совсем другое дело. При одном воспоминании об их последней встрече на него накатила настоящая тошнота.

***

Каррасов усилил юридическую поддержку, пригласив в помощь их штатному юристу специалиста по недвижимости, настоял на своем присутствии на встрече и выделил для нее собственный кабинет в кукольном театре. Спешнев не возражал. Все это укладывалось в условия, которые он обозначил Евгению сам.

Он прибыл в сопровождении двух «белых воротничков» на специальном микроавтобусе, из которого выехал на инвалидном кресле. Евгений смотрел на него и, против воли, чувствовал жалость. Барс был похож на старого драного кота: он очень заметно исхудал, кожа стала сухой и морщинистой, голова облысела, а одна штанина была пустой выше середины бедра. Но глаз у него был по-прежнему зорок и соображал он мгновенно.

– Что, Женька, плохо выгляжу, – усмехнулся он, поймав взгляд Курочкина, пока спецы расставляли на столе ноутбуки и доставали бумаги. – Да-а, рак никого не красит, знаешь ли. Помнишь, я тебя звал в Дубаи? Все, отлетался я по курортам. Только Мертвое море мне и осталось, а я, веришь ли, ненавижу его всей душой, – он закашлялся, потом стиснул зубы, злясь на собственную слабость. – А ты, смотрю, тоже изменился. Повзрослел, возмужал. Народ на твои спектакли, слышал, валом валит. Правильно делают.

Евгений хотел было что-то привычно возразить по поводу «его спектаклей», но тут юристы призвали всех присутствующих к вниманию.

Итак, миссия Спешнева состояла из четырех основных пунктов:

1. Борис Спешнев, являясь собственником квартиры 24.2, передавал ее в собственность Евгению Курочкину посредством оформления договора дарения.

2. На имя Евгения Курочкина открывался счет, на который перечислялась сумма налога, который он должен был выплатить государству согласно условиям оформления дарственной.

3. Якобы взносы, выплаченные Курочкиным в течение прошедшего года, полностью возвращались на тот счет, с которого поступали. (Сумма полностью «капнула» на карту Евгения прямо во время встречи).

4. На имя Евгения открывался еще один счет, с которого должны были поступать деньги на оплату отделочных работ как в пентхаузе 24.1, так и в квартире 24.2. А после завершения строительства, отделки, меблировки и т.д., – на оплату коммунальных услуг, клининга и тому подобного. Эти деньги были заявлены как заработная плата Курочкин, который назначался управляющим недвижимостью Бориса Спешнева в доме №5 по улице Революции.

Специалист Каррасова внимательно читал договор и в какой-то момент заспорил по поводу передачи права собственности. По условиям, сказал он, Евгений не имеет права продать подаренную ему квартиру, а это нарушает его права. Спешнев вздохнул:

– Пусть продает, – сказал он своему спецу, – но только после полного завершения работ. Мне за ними следить некогда.

– Хорошо. Но в случае продажи…

– Слушайте, парни, может, вы в коридоре закончите свой профессиональный спор? – сказал Барс, сморщившись, как от внезапной боли. – Решите все в интересах Курочкина. Это мое желание. А пока будете заканчивать, оставьте нас одних, – он взглянул на нахмурившего брови Каррасова и добавил: – Пожалуйста. У меня осталось еще одно важное дело, а времени мало.

Когда юристы и Каррасов ушли, оставив их одних, Барс подкатил на инвалидной коляске к столу и положил перед Евгением стопку фотографий.

– Это, разумеется, просто очень дорогой дизайн с забугорными умными программами. И все рабочие материалы уничтожены, я ручаюсь.

Курочкин машинально повел рукой по стопке и только потом вгляделся в изображения, рассыпавшиеся по столу. На них был он сам, без всякого сомнения, даже смог бы вспомнить, с какого спектакля или мероприятия несколько фотографий. Вернее, лицо. Потому что у каждого лица было тело, обнаженное, вызывающе бесстыдно демонстрируемое. А на нескольких фото они были вместе с Барсом, который трахал его, Евгения, в разных позах.

Сознание, видимо, отказывалось воспринимать увиденное, поэтому желудок отреагировал первым. Его свела мучительная судорога, и, зажав рот ладонью, Курочкин выскочил из комнаты, благо туалет был в нескольких шагах дальше по коридору. Когда он вернулся, стирая салфеткой воду с умытого лица, фотографии по-прежнему лежали на столе. Лишь скосив на них глаза, он встал перед Барсом и, ткнув в ту сторону пальцем, спросил:

– Что это? – голос окреп, приобрел интонацию. – Что это такое?

Барс поднял глаза и виновато пожал плечами.

– Желания. Фантазии, – он тяжело вздохнул.

Желудок снова свело, хоть и не так фатально. Курочкин поднял ладонь к лицу и, стараясь глубоко дышать, отвернулся от собеседника, отошел к окну. Как же прав был Каррасов!

– Не факт, что я бы настаивал. По настроению, знаешь ли. Есть много других способов получить удовольствие… Просто я хотел, чтобы ты перестал ерепениться и понял: гладить Барса по шерсти – самое важное твое дело, а все остальное может подвинуться и подождать, – он вздохнул еще раз. – Квартира должна была стать для тебя ловушкой. Но я не успел… – старик осекся, словно сказал лишнее, и на несколько мгновений замолчал. – Именно поэтому я отдаю ее тебе в качестве компенсации и ничего не требую взамен, – продолжил он после паузы. – Просто прости меня, – он снова помолчал и добавил явно через силу: – Может быть, твое прощение поможет мне выздороветь? Так жена считает. А я просто хочу жить. Понимаешь, Женя? Жить! Ведь наслаждаться можно и на коляске.

Курочкин чувствовал, что его охватывает не только физическая, но и эмоциональная тошнота. Он даже представить себе не мог, что способен испытывать такое отвращение. Сколько же непередаваемых эмоций заставил его пережить этот человек за столь короткое время! Недаром критики так хвалят Раскольникова, отмечая «глубокое попадание в образ». Слава Богу за все.

– Мне не за что вас прощать, Борис Сергеевич, – деревянным голосом произнес он. – О чем бы вы ни думали, я не видел от вас ничего, кроме добра.

– Спасибо! – ответил Барс с чувством и внезапно спросил: – Есть у тебя ножницы?

Евгений повернулся от окна, нашел в органайзере Каррасова ножницы и подал ему. Он собрал со стола фотографии и принялся аккуратно резать их на маленькие кусочки.

– Я хотел тебя попросить порвать, – комментировал он. – Мне это тяжело, если честно. Но потом подумал, что лучше самому, так правильнее будет. Да и тебя не смущать лишний раз. Ну вот, – добавил он, собирая глянцевые кусочки в кулак, а потом позволяя им просыпаться сквозь пальцы, – теперь мы просто друзья, как и раньше?

– Да, – Евгений кивнул. Он прекрасно понимал, что отделаться от этого человека ему не удастся.

– Ну и деловые партнеры, разумеется. По поводу контроля за ремонтной бригадой я не шутил. Тем более, что у них приказ и твою голубятню отделать. Давай, выбирай материалы, советуйся с дизайнером, – она тоже придет на днях. Время у тебя есть, а о деньгах не думай. Это теперь твоя работа. Договорились?

– Да, – снова согласился Курочкин. – Договорились.

– Проводи меня до машины, будь добр. Не хочу вызывать ребят, – Евгений тихо вздохнул, подошел и осторожно взялся за ручки его кресла. – Завтра я улетаю. Надеюсь, останусь жив и мы еще увидимся.

– Пусть Господь исцелит и тело ваше, и душу, – голос Евгения по-прежнему звучал неестественно, но Барс не обращал не это внимания. Он привык, что ему повинуются, и даже постигший его недуг не смог изменить эту привычку.

– Ну вот и славно.

Проводив Барса, Евгений вернулся в театр, сел в пустом полутемном фойе на банкетку, прислонился спиной к холодной колонне, возле которой она стояла, запрокинул голову и прикрыл глаза. Он чувствовал себя выпотрошенным. Очень хотелось помыть руки после рукопожатия, а еще лучше – вымыться целиком, да еще и со стиральным порошком. Но сил не было. А еще хотелось никогда больше не видеть никого из знакомых, чтобы не смотреть им в глаза… Каррасов неслышно появился из внутреннего коридора, подошел, сел рядом.

– Чего он от тебя хочет? – тихо, но решительно произнес он. – Что ты должен сделать? Только чур не врать!

Курочкин медленно, глубоко вздохнул и открыл глаза.

– Чтобы я следил за ремонтной бригадой в его квартире. Вы слышали.

– И все? – с сомнением уточнил Каррасов.

– Все. Болезнь здорово испугала его.

– Слава богу!

Евгений снова прикрыл глаза и вздохнул:

– Но ни малейшего раскаяния он не испытывает.

– Послушай старого мудрого зануду, Женька, – с чувством начал директор. – Продай ты эту квартиру и порви все связи с этим человеком.

Курочкин снова открыл глаза и посмотрел на собеседника усталым, измученным взглядом:

– Он нашел застройщиков, которые украли деньги и сбежали за границу, Константин Аркадьевич. Вы думаете, он не сможет найти меня, если захочет? Он правда ничего плохого от меня не требует, так что лучше его не злить. Как-то давно он обмолвился, что очень не любит мою жену и только наша дружба спасает ее от этого неудовольствия. Сегодня я понял, что он тогда не шутил.

– Если он скажет еще что-нибудь подобное…Клянусь, мы найдем на него управу.

Курочкин пожал директору руку.

– Спасибо за поддержку, Константин Аркадьевич. Жаль, я не слушал вас в самом начале.

– Жаль. Но я все равно не дам тебя в обиду. Ни тебя, ни Алису. Помни об этом.

Евгений с трудом улыбнулся.

– Я помню.

***

Строительство дома завершилось, Евгений получил ключи из рук самого губернатора – прощальный поклон Спешнева, который уступил главе региона все свои заслуги в деле спасения денег вкладчиков. В тот же день они с Алисой первый раз поднялись в свою голубятню, прошлись по комнатам, выглянули на лоджию.

Лоджия была не большая и не маленькая, – оптимальная. А вид на город, который открывался с этой головокружительной высоты, просто невозможно было описать словами! День был ясный, и вдали на горизонте даже можно было разглядеть русло реки и пойменные луга на противоположном берегу.

Евгений впитывал красоту открывшегося пейзажа с внутренней дрожью, спрашивая себя: неужели это все действительно мое? Мой новый дом? Наш дом? Слова прославления Господа скользнули по краю сознания, готовые затопить душу горячей благодарностью, но в этот момент его – заключили в объятия.

Курочкин так и не понял (ни тогда, ни потом), что произошло, и в чем была причина случившегося, но вместо неожиданной, но вполне понятной супружеской ласки ему вдруг почудились жадные руки Спешнева. В мгновение что-то поднялось из самых темных глубин подсознания, и Евгений словно наяву почувствовал, как Барс обнимает, стискивает его сзади, прижимаясь пахом, и жарко шепчет, обдавая ухо и шею горячим дыханием, щедро сдобренным коньяком:

– Нравится все это? Не отвечай, я сам вижу. Хочешь, чтобы квартира была твоей? Да еще и с ремонтом, и с мебелью! Хочешь? Для этого нужно совсем немного. Немного… ласки…

Курочкин отпрянул от Алисы, словно ошпаренный.

– Не прикасайся ко мне!

И быстро, почти бегом бросился в комнату. Алиса была так поражена, что даже не обиделась, шагнула за ним с лоджии. Он застыл посреди комнаты, закрыв лицо руками.

– Что с тобой, Женя? – обеспокоенно спросила она.

Он призвал на помощь весь свой профессионализм, старательно изобразил на лице мягкую улыбку и повернулся к ней:

– Прости. Даже не знаю, что на меня нашло, – деревянным голосом не без труда произнес он. – Иди ко мне.

Алиса подошла, он обнял ее, поцеловал. Руки были словно не свои, губы тоже. Жена высвободилась из его объятий, фыркнула:

– Ты, похоже, сегодня не в настроении. Ладно. И у мужчин бывают критические дни. Пожалуй, это был единственный момент, когда Евгений готов был бежать из этой квартиры, и если бы Алиса тогда предложила ее продать и уехать в Москву, он, чего доброго, согласился бы.

***

Дизайнер оказалась удивительно приятной женщиной, интересной собеседницей, человеком тонкого вкуса и широкого кругозора. Евгений после первого же разговора с ней пригласил ее в театр, на «Раскольникова». Она была так впечатлена, что в интерьере квартиры появился изготовленный на заказ диван с высокой деревянной спинкой, разделивший пространство между кухней и гостиной. Диван был, конечно, не кожаный, как в спектакле, а вполне современный и комфортный, но их родство определенно угадывалось.

С тех пор прошло больше трех лет. Барс больше не объявлялся, возможно, его уже не было в живых, но спросить об этом Евгений не решался, поэтому он поминал раба Бориса о здравии, поручая заботу о нем Господу. Все распоряжения относительно квартиры Барс сделал еще тогда, во время их последней встречи, и оставил их у нотариуса: его смерть ничего не могла изменить в установленном порядке. Средства, необходимые на оплату обеих квартир, той, где жил Евгений, и соседнего пентхауса, поступали со специального счета. Курочкин выступал в качестве владельца первой и управляющего второй квартиры. Наследники Барса или его женамогли в любой момент приехать и поселиться в своем пентхаусе, но договор содержал массу условий, защищающих права Евгения и его безопасность в случае подобного соседства. Он узнал об этом, когда компания молодых повес в главе со Спешневым-младшим нагрянула-таки в пустующее жилье почти два года назад, и наследник заявился к нему с весьма неприятным разговором. Всплыла все та же история, которую создала в своем воображении и пересказывала коллегам сплетница Роза и, скорее всего, подозревала госпожа Спешнева. Курочкин знал, что у родственников Барса были причины так думать, но беспардонного хамства Спешнева-младшего это отнюдь не извиняло. Сам он тогда уже жил один, ребра, сломанные Болошневым, едва успели срастись, и вся недавно пережитая драма сильно портила его внутренние тормоза. Собственно, он думал тогда, как принц Гамлет, который скажет три года спустя его устами: «Я жизнь свою в булавку не ценю». Хорошо, что парень, пришедший вместе с наследником, чутко уловил это его настроение и настоял, чтобы мажор извинился, не дав разговору перерасти в драку.

А то, что закон на его стороне, Курочкин узнал от того самого нотариуса, который тоже пришел без приглашения на следующий день, явно получив информацию о происходящем из собственных источников. Молодежь погостила недели две и – уехала также внезапно, как и появилась. Больше Евгения никто не беспокоил. Насколько он успел понять из разговора с нотариусом, все семейство Спешневых обитало за границей и возвращаться на родину не собиралось.

Глава 41. Годовщина свадьбы

Через пару дней Суржев перехватил Евгения в коридоре, едва тот вошел в театр.

– Курочкин, привет. Как дела? Как супруга? Выписали?

Евгений протянул ему руку, кивнул.

– Выписали.

– Половой жизнью запретили жить?

Курочкин фыркнул.

– Запретили. На два месяца.

Суржев тоже фыркнул.

– Вы столько не выдержите.

– Виктор, не смешно.

– Да я и не шучу. Похоже, такая у меня судьба, огорчать тебя. Но я хочу помочь. Меня так учили когда-то. Если хочешь, чтобы выздоровление шло быстрее, в первое время секса в вашем доме не должно быть в принципе.

– Я уже понял! Мне врач минут 15 объясняла необходимость воздержания, словно я маньяк, честное слово.

– И ты все равно не понял, – Суржев взял его за руку, развернул к себе, строго глянул в глаза. – Не целуешь, не ласкаешь, не позволяешь ласкать ей. Ни разговоров фривольных, ни фильмов, например. Монастырь! Сейчас объясню почему. Когда женщина (ну, и мужчина тоже) возбуждается, к половым органам приливает кровь. В ее состоянии это вредно, может даже кровотечение быть.

Евгений какое-то время потрясённо молчал, потом выдохнул.

– Спасибо, Вить. Я, правда, не понимал сути. Спасибо.

Суржев скупо улыбнулся.

– Да не за что. Передай привет Юлии Андреевне от меня и Веры. И пожелание скорейшего выздоровления.

***

Юля вышла на работу. Она не рассказывала, что именно произошло: болела, и все. Но внимательные дамы догадывались, в чем дело. Юля все еще была бледна и временами чувствовала боль и слабость. Курочкин теперь использовал любую возможность, чтобы отвезти ее на работу и привезти домой, чему раньше она решительно противилась. Они ходили с Марийкой гулять в парк, катались вместе на каруселях, Евгений часто покупал или готовил сам вкусные десерты, но… Юля все равно чувствовала себя несчастной. Потому что Курочкин твердо соблюдал запрет на любые хоть сколько-нибудь серьезные ласки. Поцелуй в лоб или в щеку, поглаживание по голове и нежное слово – вот все, что он позволял себе. Чего ему самому стоила эта твердость, особенно когда он видел, как, уклоняясь от объятий, он огорчает Юлю, известно одному Богу. – Юля, радость моя, так велела врач. Прошу тебя, не расстраивайся. Нам надо быть послушными и терпеливыми, – снова и снова повторял он, поймав в ладони ее руки и пресекаю любые попытки запрещенных ласк. – Мне тоже тяжело, любимая. Но я хочу, чтобы ты поправилась.

Юля вздыхала и подчинялась, но становилась с каждым днем все грустнее. Вопреки всем разумным доводам ей казалось, что муж просто охладел к ней и никогда больше не вернется в ее постель.

Евгений старался отвлечь, развеселить Юлю и потому возлагал большие надежды на предстоящий праздник по случаю годовщины их свадьбы. Друзья в театре готовились к нему со всей серьезностью.

***

Май подходил к концу. В воскресение, 26 мая, все желающие поздравить чету Курочкиных собрались у пристани у подножия огромного холма, на котором возвышался Малковский кремль. По одной из рек, когда-то защищавших древний город от набегов неприятеля, сегодня ходили прогулочные катера, а на берегу расположился недорогой ресторанчик, одну из беседок которого и арендовали артисты для начала праздника. Собственно, здесь предполагалось поесть и выпить, а потом уже отправляться на речную прогулку на теплоходе. Собираясь сюда, Курочкин взял с собой гитару, что сразу подняло Юле настроение, так что виновники торжества смотрелись очень мило и радовали гостей.

–Эффектно выглядишь! – оценил Евгений, когда Суржев на мотоцикле подъехал к самому ресторану по какой-то тропинке вдоль холма, в то время, как все остальные гости оставили транспорт наверху, у въезда на территорию кремля. Виктор был, как и полагается байкеру, в черных кожаных штанах и косухе. – Ты почему один?

– А ты решил, что можешь задавать мне такие вопросы, Курочкин? Не слишком ли смело?

Евгению не удалось в полной мере скрыть неприятное впечатление от этих его слов, но он постарался. А в следующую минуту понял, что Суржев над ним подшучивает: в темных глазах Виктора плясали бесенята.

– Конечно, могу. Ты вроде согласился называть меня другом и даже, страшно сказать, пришел на мой праздник. Так почему ты без Веры?

Суржев улыбнулся, сдаваясь.

– У нее какая-то конференция онлайн, суперважная. Обещала освободиться к вечеру. Надеюсь, что смогу покатать ее на теплоходе без вашего праздничного шума, на последнем рейсе.

– О, это будет очень романтично, – подключилась к разговору Юля. – Только жаль будет, если мы с ней не увидимся.

– Я передам ей от вас привет, – Виктор изобразил поклон. – От вас обоих.

– Добрый день, Виктор, – обратилась к нему Татьяна, появляясь откуда-то из глубины беседки. – Помоги нам, пожалуйста, расставить стулья вокруг стола. Ну и кое-что принести еще надо.

Суржев кивнул и пошел вслед за девушкой.

– Это она по привычке тебя спасла, – шепнула Юля Евгению с улыбкой. – Никак народ не привыкнет, что вы больше не враги.

– Это она просто попросила помощи.

У беседки появился Андрей с огромным букетом цветов.

– Мамочка, поздравляю тебя со знаменательным днем, – нежно и со значением произнес он.

Юля растроганно всплеснула руками, забрала цветы, поцеловала сына. Освободив руки, парень протянул одну из них отчиму.

– С ситцевой свадьбой вас, Евгений Васильевич. Любви и счастья вам с мамой.

Когда все собрались и устроились за столом, Каррасов как старший сказал официальную поздравительную речь и вручил супругам подарок, после чего в игру на правах ведущей вступила Татьяна.

– Итак, друзья, давайте вспомним, как все началось, – весело предложила она. – Однажды журналистка Юлия назначила встречу (кстати, через меня, непутевую!) актеру Евгению, потому что хотела взять у него интервью.

На отдельно отгороженное пространство – «сцену» – где стояли два стула, совершенно неожиданно для именинников вышли Василий и Лика. Причем Василий, одетый в джинсы и белую майку, с волосами, собранными в хвост, был очень похож на своего наставника. Больше того, он старался двигаться и говорить, как Курочкин. А для Лики нашли платье, похожее на Юлино, и диктофон. Едва ли она могла догадываться, как сильно волновалась перед той встречей Юля, но девушке помогло ее собственное волнение: ведь они с Васей впервые выступали перед настоящими артистами, да еще и почти без репетиций!

Их нехитрый диалог был далек от того, о чем на самом деле разговаривали виновники сегодняшнего торжества, но это не помешало им с удовольствием его слушать. К тому же молодые актеры, не зная реальных слов, интуитивно поймали пластику. В начале разговора Лика сидела очень прямо и сжимала в руках диктофон, словно спасительный круг. Василий же откинулся на спинку стула. А в конце они оба, свободно беседуя, подались вперед, друг к другу.

– Ты все еще хочешь написать обо мне книгу? – тихо шепнул Евгений.

– Разумеется. Я уже делаю это понемногу. Но ты должен понимать, что она будет необъективной, ведь я смотрю на тебя влюблёнными глазами.

Подростков покормили и отправили домой. Андрей еще за столом свел знакомство с юными актерами. Они были друг другу интересны и вызывали чувство, подозрительно похожее на зависть. Василий и Лика видели в Андрее родственника своего наставника, почти сына, то есть человека, принадлежащего к личной жизни Курочкина, в которую им вход был закрыт. А Андрей, в свою очередь, видел в них артистов, тех, кого его отчим обучал искусству перевоплощения, которым так виртуозно владел и которое ему, Андрею, было недоступно.

За большим столом в беседке артисты ели, выпивали, оживленно обсуждали сезон, который фактически подошел к концу, и говорили теплые слова в адрес виновников торжества. Конечно, на праздник пришла не вся труппа театра. Кто-то не смог, а кто-то и не захотел. Но в целом гостей было много: Курочкина любили. Кроме того, за столом собрались и те, кто любил такие вот шумные посиделки с коллегами, каким бы ни был для них повод. Завершая застольную часть праздника, Евгений обратился ко всем присутствующим.

– Дорогие друзья, я бесконечно благодарен вам за этот праздник. Спасибо вам за подарок и за поздравления. Вы видите перед собой счастливого человека. У меня есть любимая работа, любимая семья и любимые друзья. Что еще нужно?! О работе говорить не буду, Константин Аркадьевич уже говорил, да и вы тоже. Лучше я подниму бокал за мою жену. Она совершенно преобразила, осветила мою жизнь. Мы вместе чуть больше года, но я просто не представляю, как я жил раньше без моей Юли?

– Горько! – крикнул кто-то за столом, его поддержали.

Юля встала, Евгений обнял ее, и они поцеловались к всеобщей радости.

– Но я еще не закончил, – Курочкин остался стоять, призывая зашумевших коллег к тишине. – Ведь нельзя не сказать хотя бы несколько слов в адрес друзей, – он поклонился. – Со многими из вас я прошел огонь, воду и медные трубы. И сейчас, от всех вас на правах друга я хочу обратиться к Артему Чилаури.

Артем, внимательно слушавший его, удивленно распахнул глаза. Евгений достал из кармана конверт.

– Дорогой Артем, мы тут посоветовались и решили помочь тебе слетать к родителям и познакомить их с девушкой, которую ты видишь своей будущей женой. Это вам с Татьяной на билеты.

Лицо горца отразило целый вихрь эмоций: удивление, растерянность, благодарность… Татьяна, сидевшая с ним рядом, опомнилась первой. Она быстро выбралась изо стола, подбежала к Евгению и обняла его. Он отдал ей конверт.

– Мы очень рады за вас, – с нежной улыбкой произнес он. – Будьте счастливы.

Когда Татьяна вернулась к Артему, захмелевший Виталий Иванович воскликнул:

– Что, снова «горько»?

– Горько! – откликнулись артисты. – Горько двум парам!

Так официально-обеденная часть закончилась, и артисты, взяв с собой только легкие закуски и почти безалкогольные напитки, отправились на теплоход.

День был теплый, от воды веяло свежестью. Небольшое судно плавно скользило по воде. Чем дальше оставалась пристань, тем лучше был виден величественный комплекс Малковского кремля. Древние зодчие возвели его с тем расчетом, чтобы путешествующие по Оке видели его издалека.

Гости толпились на носу и на корме, любуясь зеленеющими берегами, а потом отправились в общую каюту танцевать.

***

В общей каюте было душно, и в какой-то момент Юле стало нехорошо. Евгений помог ей выйти на воздух. Они поднялись на нос корабля и увидели Суржева, который курил, задумчиво глядя на проплывающие мимо живописные берега. Увидев Курочкиных, он быстро потушил сигарету и отошел в сторону, давая пройти.

– Решили подышать? – поинтересовался он. – Это правильно.

В коридор вслед за супругами выскочили Даша и Алексей.

– Вы чего тут? Сейчас будем в фанты играть! – воскликнула девушка.

– Прекрасно. Пойдем, – Виктор мягко развернул ее обратно вниз, в общую каюту. – Они позже подойдут. Дайте, в конце концов, именинникам немного побыть вдвоем.

Молодежь послушалась. Суржев направился вслед за ними, с улыбкой глянув на Курочкиных и кивнув в ответ на жест благодарности от Евгения.

– И все равно я не понимаю его взглядов, – покачал головой Курочкин. – Готов поспорить, что он уверен: мы сейчас здесь займемся любовью. Хотя лучше всех знает, что это невозможно.

– Почему невозможно? – встрепенулась Юля. Она с азартом повернулась к Евгению. – Я сяду спиной к тебе тебе на колени и накрою нас своей юбкой, а ты…

Евгений быстро встал на ноги.

– Прекрати, пожалуйста. Это уже форменное бесстыдство. Ты на такое неспособна.

Юля разочарованно вздохнула.

– Ну, не знаю. Скоро я и не на такое буду способна. Ты уже две недели не прикасаешься ко мне. Живу, словно чужая тетка в твоей квартире…

Евгений снова сел с ней рядом, постарался заглянуть в лицо.

– Юленька, милая, – почти взмолился он с мягким укором.

Юля отвернулась.

– Да-да, я все понимаю. Это для моего здоровья, – нетвердым голосом ответила она. – Просто накопилось. Я так хотела быть с тобой на годовщину нашего знакомства, но был пост. Теперь вот – годовщина свадьбы, а у нас опять пост почище церковного. Мне обидно и… – голос изменил ей, она добавила едав слышно: – плохо без тебя.

Евгений смотрел на нее, поникшую и несчастную, и сердце его рвалось на части. Он обнял ее, прижал к себе, поцеловал в макушку и услышал тоскливый вздох. И почему-то именно этот вздох, это свидетельство того, что Юля в очередной раз смирилась с ситуацией, стал для Курочкина последней каплей.

– Хорошо, – решительно произнес он, хлопнув себя по коленям. – Один раз. Ради праздника.

Юля резко повернулась к нему всем корпусом, вскинула голову. В блестевших слезами глазах застыло недоверие:

– Обещаешь?

– Обещаю, – Евгений улыбнулся тому, как мгновенно преобразилось ее лицо, и сама она словно встрепенулась, проснувшись от спячки. – Но только вечером, дома. В чистоте, безопасности и покое.

– Ладно. Как скажешь, – по-особенному опуская голову, согласилась она. И он не смог удержаться от того, чтобы поцеловать ее.

Пару минут спустя в коридор из общей каюты выбрался Артем. Он держал в руке гитару, а другой рукой тянул за собой Татьяну.

– Да ну их, эти Дашины фанты. Свяжут по рукам и ногам и заставят прыгать через скакалочку. Причем, парами и не с тем, с кем хочешь. Пойдем лучше попросим Евгения Васильевича на гитаре сыграть. Не зря же он ее с собой взял.

– Конечно, не зря, – с радостью откликнулся Курочкин. Появление горца было на редкость кстати. Юля даже издала сладкий вздох предвкушения: «О, неужели я снова услышу, как ты поешь?!» – Идите сюда, садитесь рядом.

Он взял гитару, задумчиво склонился над ней, перебирая струны, а потом запел:

– «Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…»

Эта женская песня на стихи М. Цветаевой, хоть он и слегка перефразировал текст, странно звучала в его устах. К тому же она была отнюдь не праздничной. Но подумав о том, в каком напряжении они с Евгением жили последние недели, Юля сочла ее очень даже уместной. Потом зазвучали стихи Бродского, Высоцкого… Гости постепенно перекочевывали к ним на нос: сначала полностью заняли лавочки, потом ребята уже просто садились прямо на палубу. Аня Громова пробралась к Татьяне, которая сидела рядом с Евгением, что-то шепнула ей, и девушка со вздохом уступила свое место. Курочкин благодарно кивнул, улыбнулся. Оказалось, что Аня заранее скачала себе на телефон целый ворох текстов и нот и теперь быстро находила нужные и показывала Евгению на экране, так что он практически не прерывал свое выступление. Юля наконец-то просто наслаждалась тем, как он поет, без лишних эмоциональных переживаний, слушая любимые композиции «Чижа», «Воскресения», «Наутилуса». Артисты с удовольствием подпевали, а теплоход постепенно завершал свой прогулочный круг по Оке и возвращался к пристани. Праздник, несомненно, удался и обещал запомниться.

***

Сойдя на берег, гости стали расходиться. Большая компания отправилась в центр города на театральном автобусе, кто-то подвое-потрое вызывали такси. Молодые парни во главе с Артемом носили на склад дополнительные пластиковые стулья, которые им разрешили взять. Курочкин хотел помочь, но ребята отказались от помощи, велели именинникам ехать домой. Так те и поступили. Потом ушли и ребята. Артем и Татьяна остались в беседке окончательно навести порядок. Но вообще-то им просто хотелось побыть одним и обсудить эту внезапно появившуюся благодаря помощи коллег возможность отправиться на Сахалин.

– Ты рада? – спросил Артем.

Татьяна задумчиво намотала на палец растрепавшийся локон.

– Я знаю, что так правильно, но… Если честно, мне страшно. Вдруг я не понравлюсь твоим родителям?

Артем рассмеялся.

– Таня, как ты можешь не понравится! Уверен, мама и папа тебя полюбят.

– Ну, дай бог, конечно. Вот родителям Егора я не понравилась.

Артем перестал смеяться.

– Как так? А почему?

– Заумная слишком, сказали. А еще он велел им при мне матом не ругаться, а у них то и дело словечки проскакивали. Они так разговаривают, а мне это неприятно, и притворяться я не считаю нужным.

– Прости, а сам Егор-то как без мата обходился тогда, не понимаю.

Татьяна улыбнулась.

– Это я его отучила. Постепенно, конечно. Когда он со мной общался или с моими знакомыми, он скверные слова не употреблял. Ну, срывался ино…

Она внезапно замолчала, глядя на дорогу, ведущую к пристани. Артем обернулся и увидел, что от нее, по тропинке к их беседке идет тот, о котором они только что говорили.

– Только черта помяни! – пробормотал себе под нос горец.

– Мне надо поговорить с Татьяной, – решительно обратился к Артему Егор. – Погуляй где-нибудь, а?

Артем посмотрел на него, потом на девушку. Она выглядела серьезной и напряженной, но не испуганной. Поймав его взгляд, сдержанно кивнула и снова стала смотреть на бывшего парня. Чилаури встал со стула и ушел с веранды.

Егор сразу шагнул ближе к Татьяне, но та отступила, выставив руку вперед.

– Это лишнее. Ты сам сказал, что собираешься говорить.

– Ну, поцелуи всегда говорят лучше слов, – усмехнулся он.

– Как ты меня нашел? – она не смогла сдержать своего удивления.

Егор снова усмехнулся.

– Кто хочет, тот найдет. Возвращайся ко мне. Я ошибся, с кем не бывает? Забудем старое и начнем все с начала… Я очень соскучился. Я… люблю тебя.

Она невольно подумала о родителях Артема.

– Да, когда сильно любишь, можно простить и измену. Но я не люблю тебя, Егор. Больше того, я люблю другого человека.

Егор изменился в лице.

– Кого?

Татьяна против воли вскинула глаза на Чилаури, который прогуливался шагах в тридцати от веранды.

Егор мгновенно обернулся.

– Его? Но ты же говорила мне, что он всего лишь коллега по работе! Получается, ты винишь меня в измене, а сама тут… шуры-муры…

Татьяна смотрела в его наливавшееся гневом лицо и удивлялась, как могла так долго встречаться с этим человеком.

– Если тебе так будет легче, можешь считать, что это я тебе изменяла со всеми подряд. Даже с Владимиром Федоровичем и…

– С Курочкиным! – с какой-то особой мстительной интонацией выпалил он.

Татьяна вздрогнула, вздохнула и кивнула, опустив глаза.

– Ну да, и с ним.

– Черт побери! – заорал Егор. – Я такая сволочь, по-твоему? Вы все в белом, а я вас пытаюсь грязью испачкать? Хочешь сказать, что Курочкин этот никогда тебя трахнуть не хотел?

Татьяна снова взглянула ему в глаза, мрачно усмехнулась.

– Прямо в точку, Егор! Нет примера удачнее! Я не думаю, я знаю, что хотел. И что я маячила перед ним вечным соблазном: и когда он не был женат, и когда был. А я? И девчонкой бы молчала, и взрослой пошла бы на любые его условия. Но он не повелся. Потому что тело – плохой советчик. И для мужчин, и для женщин.

Егор поражался тому, какая сила и непреклонная уверенность исходили от Татьяны. Он с досады ударил кулаком по ближайшему столу. Она бесила его и в то же время привлекала, как ни одна другая женщина. И еще. Даже сейчас, после всех ее слов он не сомневался в ее чистоте. И мысль о том, что она отдаст кому-то другому ту невинность, которую он добровольно охранял столько времени, сама по себе была невыносима.

– Если бы ты поехала со мной, все было бы иначе. Не зря я не хотел тебя здесь оставлять!

– Да, – мрачно согласилась Татьяна. – Все действительно могло, не дай бог, сложиться по-другому.

– Да ладно тебе! Мы были бы счастливы. И все еще можем. Поехали! Хватит тебе тут чужой успех обслуживать. Я тебя устрою на нормальную работу, будешь получать приличные деньги. Там такие перспективы! Ты просто не представляешь!

«Так вот, значит, как он на самом деле думал обо всем, что мне дорого, – молнией мелькнуло у нее в голове. – Играется, дурочка, что с нее взять. Но придет время, и я научу ее жить правильно…»

– Уходи! – бросила она резко.

– Что? – увлеченный своей речью, Егор озадаченно замолчал.

– Убирайся отсюда и никогда больше меня не ищи!

Лицо парня исказилось от гнева. Он до последнего момента отказывался верить, что эта девушка действительно потеряна для него. Поддавшись гневу, он схватил ее за руку. Что именно он собирался сделать, так никто и не узнал: за спиной Егора возник Артем.

– Не смей ее трогать, – грозно заявил он, развернул соперника к себе лицом и ударил в челюсть.

Удар был очень удачным. Собственно, это был единственный удар, который у него получился. Потому что очень быстро выяснилось, что драться Антон Чилаури не умеет.

И сила, и ловкость, и опыт были явно на стороне Егора. Но Артем не сдавался. С разбитым лицом, в порванной грязной рубашке, он снова и снова вставал и кидался на соперника. Татьяна сначала кричала на Егора, требовала, чтобы он остановился, но тот ее не слушал. Тогда она простерла руки к небу:

– Господи, помоги!

Помощь пришла не сразу. Артем, пошатываясь, опять встал и ринулся на Егора.

Но в следующую минуту раздался рев мотора, а потом на дороге, которая вела к пристани, появился знакомый мотоцикл. Виктор затормозил, из-за плеча у него выглянула Вера, которая устроилась на пассажирском сидении. Они оба с беспокойством смотрели на то, что происходит у праздничной беседки. Впрочем, смотрели всего мгновение. После чего Виктор снял и отдал Вере шлем и быстрым шагом направился к дерущимся.

– Виктор! – резко бросила ему вслед женщина. – Будь осторожен. Не покалечь никого.

В следующую минуту Суржев схватил сцепившихся молодых парней, словно котят за шкирки, и отшвырнул в разные стороны.

– Угомонитесь!

Артем отлетел почти к ногам Татьяны, она быстро присела и обняла его, явно собираясь удерживать, но горец подниматься на ноги больше не стал. Зато Егор вскочил, словно ужаленный, и бросился на Виктора.

– Ты кто такой? Не лезь не в свое дело!

– Дело, конечно, не мое, – согласился Суржев и ловко уклонился от удара. – Люди мои. Коллеги...

От его удара Егор отлетел опять и встал уже с заметным трудом, пошатываясь и стирая ладонью кровь с лица.

– Так что ступай подобру-поздорову, – закончил фразу Суржев.

Егор зло глянул на него, потом на Артем, на Татьяну, которая уже сидела перед ним на корточках и протирала ему лицо мокрым платком.

– Наш разговор еще не окончен! – прошипел он в их сторону, сплюнул кровь, мрачно взглянул на Виктора и медленно побрел прочь. Когда он проходил мимо Веры, она предложила ему помощь.

– Я врач, – сказала она.

– Обойдусь как-нибудь, – раздраженно ответил парень и пошел дальше.

Тогда Вера подошла к Виктору. Он стоял посреди поля битвы, словно еще не до конца осознав, что драка окончена. Татьяна помогла Артему подняться, усадила его на стул и тоже подошла к нему.

– Виктор, спасибо!

Он посмотрел на нее, усмехнулся.

– Не за что. За мной должок был, теперь будем в расчете.

Татьяна растерянно улыбнулась.

– Я… я не понимаю.

– И не надо.

– Он прав, Татьяна, – вмешалась в разговор Вера. – Не обращайте внимание. Давайте лучше осмотрим вашего молодого человека. Возможно, ему стоит показаться травматологу.

– Все со мной в порядке, – хрипло заявил Артем, ровнее выпрямляясь на стуле. – Заживет, как на собаке.

***

Выпил Евгений совсем немного, но домой они с Юлей ехали на такси. И всю дорогу, все острее чувствуя трепет предвкушения и, одновременно, растущий страх, Курочкин отчаянно молился. И когда они принимали вместе душ, нежно и несмело касаясь друг друга, словно два влюбленных подростка. И когда он нес свою Юлю на руках в постель. И потом, после всего-всего-всего, даже после внимательной проверки на наличие (не дай бог!) кровавых следов, он лежал, обняв жену, и продолжал повторять про себя слова молитвы.

– Спасибо тебе, – нежно прошептала Юля. – Спасибо. У меня совсем ничего не болит, честное слово. Сегодня все получилось как-то по-особенному. Это потому, что ты был так осторожен?

– Нет, – Курочкин качнул головой. – Это потому, что я обращался к Господу, просил его исцелить тебя и не наказывать нас за самоуправство.

Она приподнялась, встретила его взгляд.

– Знаешь… Я тоже молилась. Не о чем-то конкретном, а просто просила помиловать нас обоих.

Он долго смотрел ей в глаза каким-то новым, взрослым взглядом. «А еще ты молилась о малыше, хоть и не говоришь мне об этом, – подумал он про себя. – И я тоже молился о нем, чего уж лукавить?! Но Господь знает лучше нас, что и когда нам дать».

– Я люблю тебя, – произнес он вслух и поцеловал жену так, как она мечтала, чтобы он поцеловал ее все последние дни.

– Я тоже очень-очень люблю тебя, Женя, – сладко вздохнула она после поцелуя, – и ты это знаешь. Еще раз спасибо тебе за подарок, который ты сделал нам обоим.

Он улыбнулся.

– Вообще-то я подготовил совсем другой подарок. Смотри, – он опустил руку за край кровати и достал небольшую красивую коробку.

Юля села в постели, взяла ее в руки, открыла.

– Боже мой!

Это была скульптура, искусно выполненная из белого пластика, очень точно имитирующего мрамор. На небольшом возвышении сидела обнаженная женщина, а у ее ног, страстно приникнув к коленям, находился мужчина.

– Это работа Стефана Синдинга, которой уже больше 120 лет, – пояснил Евгений, и голос его едва заметно дрогнул. – Ее уменьшенная копия. Она называется «Поклонение». Я просто не мог оторвать от нее глаз, когда увидел впервые.

Юля осторожно провела пальчиками по спине женщины, погладила сидящего на коленях мужчину.

– Это ты и я? – тихо, не поднимая глаз, спросила она.

– Да, – тоже тихо ответил он и положил свою ладонь на ее руку.

– Но, – она грустно улыбнулась, – как же «не сотвори себе кумира» и «Я Бог ревнитель, да не будет у тебя иного Бога кроме меня»?

Евгений тоже улыбнулся и взглянул на скульптуру.

– А ты посмотри на них. Разве они забыли о Боге? Он показывает свою уязвимость и благоговение, но не возводит на престол. Она принимает его дар с благодарностью, но не унижает, без гордыни. Я вижу здесь восхищение творением Господа, которое возвеличивает Творца, а не посягает на его власть.

Он ласково убрал прядь волос с ее лица, поцеловал в уголок губ и прошептал на ухо:

– Когда я устраиваюсь у твоих ног, я не забываю о Боге.

Она теснее прижалась к нему, положила голову ему на плечо.

– Боюсь, со мной такое бывает. Обычно, когда я вижу тебя на сцене, но порой даже когда ты просто сидишь рядом.

Он улыбнулся, обнял ее, снова поцеловал.

– Ласточка моя.

Глава 42. Новая жизнь.

После праздника по случаю годовщины свадьбы Юля в течение целой недели прислушивалась к себе, боясь обмануться. Евгению, опасавшемуся, что она будет «требовать продолжения банкета», было даже немного досадно: она была так отстраненно спокойна и сосредоточена, как никогда за всю их совместную жизнь. Ему доставались нежные прикосновения рук – и только. Спустя неделю Юля сделала УЗИ своих женских органов и записалась на прием к гинекологу. Выражение лица доктора, когда та увидела результаты обследования, Юля запомнила на всю жизнь.

– Это невозможно, – решительно заявила она. – Это просто не ваше УЗИ. Давайте, раздевайтесь. Посмотрю вас сама на кресле.

Юля не сразу смогла выполнить ее распоряжение, так заполошно стучало ее сердце. Но визуальная проверка подтвердила то, о чем сообщали результаты обследования: Юля была совершенно здорова.

– Я просто не знаю, что сказать, – врач сняла перчатки и в изумлении уставилась на свою пациентку. – Такого никогда не было.

– Было, – возразила Юля. – Помните кровоточивую женщину в Евангелии, которая прикоснулась к краю ризы Христа и тотчас исцелилась?

– Хотите сказать, что тоже чего-то такого коснулись на днях?

– Очевидно – да, – улыбнулась Юля. – Или об этом умолил Господа мой муж.

Евгений несколько раз перечитал врачебное заключение, которое принесла ему Юля, и поднял на нее глаза, полные непередаваемой смеси изумления, веры, сомнения и радости.

– Ты здорова?

– Да.

– У тебя внутри все зажило?

– Больше скажу. Там все так, словно и не было никакого выкидыша.

Евгений провел рукой по лицу, ладонь едва заметно дрожала.

– Это чудо…

Она широко улыбнулась.

– Да! Господь услышал наши молитвы!

Он зажмурился, выронил медицинскую бумагу, повернулся к иконам и упал на колени:

– Господи, слава Тебе!

Она встала на колени рядом с ним и принялась повторять слова его горячей молитвы. А потом, когда он последний раз перекрестился и повернул к ней сияющее лицо, тихо сказала:

– Давай обвенчаемся?

***

Однажды утром в середине июня Евгения разбудил телефонный звонок. Было около пяти часов. Курочкин подумал было просто «сбросить» его, помянув про себя недобрым словом наглых незнакомцев, которые беспокоят добрых людей в такую рань. Но потом все-таки поднялся с постели и вышел с телефоном на лоджию, по пути подхватив с дивана тонкий плед. Солнце уже встало, но небо сохранило невероятные оттенки голубого и розового, а воздух был свеж.

– Алло?

– Здравствуй, брат жены.

– Серега? – опешил Евгений, сразу стряхнув с себя сонливость. – Ты? Здравствуй. Ты что, до своих не дозвонился?

– Почему? Просто есть возможность поговорить, вот и звоню. Ты мне приснился на днях. Как дела? Семья?

– Да все в порядке. Все здоровы, на работе – дым коромыслом. Как всегда.

– А с женой как? Утром было?

– Серега, что за вопросы?

– Да ладно, не смущайся. Я ведь по-родственному.

– Сегодня рано еще. Вчера ночью было.

– Ну, тоже вариант. Порядок… Знаешь, я, когда про тебя думал, вспомнил, как ты на нашей свадьбе на гитаре играл. Я тогда еще пожалел, что сам не умею.

– Научишься! Я же тоже самоучка. Возвращайся. У меня такой толковый самоучитель есть, еще в девяностые на газетной бумаге напечатанный. Ничего лучше мне в руки не попадалось за всю жизнь.

– Договорились, брат. Передавай привет жене. Рад был тебя слышать.

– С богом. Да хранит тебя Господь на всех путях твоих.

Звонок закончился. Евгений какое-то время еще стоял, глядя на экран, словно пытаясь мысленно проникнуть вслед за ускользающим сигналом туда, в ту опасную даль, откуда донеся до него голос шурина. Потом вернулся в постель, под теплое одеяло, но почему-то так и не смог снова заснуть.

***

Время летело. На неделю театр уезжал на гастроли в Рязань, Евгению очень понравился этот город и его Театр кукол. Артем познакомился со своей бабушкой по материнской линии, проводил у нее все свободное время, взахлеб делился своими впечатлениями.

Приближался конец первого летнего месяца. Марийка часто гостила в Сотче у родителей Анны, играла с ее мальчишками, и привозил ее Дмитрий Громов тогда, когда было ему удобно. Татьяна и Артем несколько раз заглядывали в гости к Курочкиным, да и Андрей, который сдал ЕГЭ и ждал результаты, тоже завел обыкновение "забегать на огонек". Так что, как-то вечером, услышав стук в дверь, Евгений привычно распахнул ее настеж. И остолбенел на мгновение: на пороге стоял Филипп.

– Здравствуй, Ежень, – тихо поздоровался он.

– Ты… Как ты сюда попал? – потрясенно выпалил тот. Потом запоздало спохватился, отступил в сторону, пропуская гостя внутрь. Однако дальше прихожей Филипп не пошел.

– Сергей Владимирович Михалкин, позывной «Учитель», командир NN героически погиб три дня назад при выполнении боевого задания. Он представлен к ордену Мужества. Посмертно, – так же тихо и торжественно произнес он.

Евгений инстинктивно оперся рукою о шкаф.

– Это… это точно? То, что он мертв? Ошибки быть не может?

Филипп опустил голову.

– Увы. Я уточнял сам. Он погиб. Погиб, как герой.

– Он-то герой, – почти выплюнул Курочкин, – а вот ты теперь…

– Мразь, – Филипп кивнул, словно закрепляя эпитет. – Ты был прав еще тогда.

– Настя знает уже?

Филипп снова покачал головой, на этот раз отрицательно.

– Думаю, еще нет. Но скоро ей сообщат.

– И сообщать, конечно, будешь не ты… Так зачем ты пришел сюда с этой новостью? Мы бы все равно узнали, раньше или позже.

– Я пришел сказать тебе, что твоя сестра не останется одна. Я люблю ее и хочу на ней жениться.

Евгений мрачно смотрел на него.

– Тогда в лесу ты сказал, что это была ошибка, – напомнил он.

– Я солгал. Причем, больше себе самому, чем тебе, – на лице Филиппа впервые промелькнуло сожаление. – Пытался самого себя убедить, что это просто забава. Уехал специально. Не помогло. Если бы Михалкин вернулся живым, я бы тоже вернулся, чтобы вступить в честное соперничество. Судьба, – он сделал кивок в сторону Евгения, – или Бог распорядились иначе. В его смерти нет моей вины, а Настя заслуживает счастья.

Евгений вздохнул.

– По-прежнему не понимаю, зачем ты все это говоришь мне.

– Чтобы ты не мешал. Нам с Настей. Не разжигай в ней чувство вины. Позволь идти дальше своим путем. Твое слово, твое мнение очень много значат для нее.

Он горько усмехнулся.

– Вот уже новость! Когда вы сошлись с ней в январе, она прекрасно знала мое мнение по этому поводу, но это никого не остановило. Думаю, вы и сейчас обойдетесь без меня.

– Что ж, делай, как знаешь, – твердо закончил Филипп. – Я сказал все, что хотел.

После этого он церемонно поклонился Юле, слушавшей весь этот разговор из кухни, простился и ушел.

Когда дверь за Филиппом закрылась, Юля быстро подошла к Евгению и обняла его.

– Он звонил попрощаться… – пробормотал Курочкин и с болью воскликнул: – Как я боялся этого! С самого первого дня. Молился, просил Бога хранить Серегу и – боялся. Господи, Господи, с кем же ты оставляешь нас, забирая лучших?!

Они вместе прошли в зал, сели на диван.

– Я не говорил тебе, что сам собирался на фронт. В конце 22-го. Каррасов меня не отпустил.

– Правильно сделал. Помнишь, как Сергей тебе сказал: у каждого – своя миссия.

– Помню. Но Каррасов тогда выразился гораздо жестче. На мне больше половины репертуара театра держится, сказал он. Разве я не в ответе за собственный коллектив? И разве здесь, в тылу, я не могу помогать нашим солдатам, продолжая делать свое дело? – Евгений вздохнул и подозрительно шмыгнул носом. – Я подумал тогда и – подчинился.

– Аня что-то такое упоминала, – вспомнила Юля.

– Аня… – он ткнулся лбом в ее плечо. – У нее дядька любимый погиб, десантник, через месяц после начала СВО. Я посоветоваться с ней хотел, а она просто обняла и давай рыдать, даже говорить не могла.

Они помолчали.

– Надо посмотреть билеты на поезд до Гавриловска, – тихо сказала Юля, спустя какое-то время. – Сергея ведь там будут хоронить? Или на его родине, в Ярославле?

Евгений покачал головой.

– Не знаю. У него мама жива и брат старший. Он в Ярике в полиции служит, – потом поднял голову и взглянул Юле в глаза. – Но есть то, в чем я уверен: тебе не надо ехать на похороны. Во-первых, тебе все-таки стоит быть осторожной. А во-вторых, в такой ситуации Настасье видеть нас двоих – хуже казни. Поверь, я знаю свою сестру.

Юля подумала, что он совсем не знает свою сестру, но, глядя, как тонкая мокрая дорожка бежит по его щеке, говорить об этом не стала. Как не стала и спорить.

Евгений позвонил отцу Петру с просьбой помолиться за новопреставленного воина Сергия, а потом сам встал к иконам с псалтырем в руках. Лег он уже за полночь и все равно долго не мог уснуть. Но думал не о покойном девере. Сергей, по его глубокому убеждению, должен был прямиком отправиться в рай, даром что принял крещение только после свадьбы с Настей и едва ли причастился больше десятка раз за всю жизнь. Верный любящий муж и отец, грамотный терпеливый наставник, храбрый воин. Он всегда больше думал о других, чем о себе. Что еще нужно православному христианину? Нет, в эту бессонную ночь Евгений думал не о нем, а о своем лучшем друге детства. Сколько осталось от того серьезного вдумчивого парня в сегодняшнем Филиппе?

Когда они были еще в младших классах, в их школе проходил эксперимент: в программу ввели новый предмет, который позднее назовут основы православной культуры. И их бедная учительница была вынуждена рассказывать им, третьеклассникам, об Иисусе Христе и Евангелии. Филиппу на эти уроки разрешили (а вернее, настоятельно рекомендовали!) не ходить, после того, как он, никогда до этого дня не возражавший учителям, два или три раза за один урок указал Вере Тимофеевне на допущенные ошибки. «Она сказала, что апостол Павел был одним из 12 избранных учеников Господа, – пытался он объяснить свое поведение позже, в кабинете завуча. – И что после распятия Иисуса Христа похоронили в Гефсиманском саду. По-вашему, я должен был молчать?» Судя по выражению лица завуча (Евгений наблюдал этот разговор с дерева, что росло как раз напротив окон ее кабинета), Маргарита Михайловна, как и их первая учительница, не видела проблемы в том, о чем говорил Филипп, но, помня, что он сын священника, вслух этого не сказала. Но наказывать тоже не стала. Просто попросила Филиппа больше не приходить на уроки по этому предмету, потому что он и так уже достаточно его знает. А сам Филипп после той истории впервые пришел к выводу, который позднее высказал другу: «Для веры даже гонения лучше плохой проповеди». Что заставило его отойти от принципов, на которых он стоял, как врытой, все детство и юность?! И есть ли у него, Евгения, право влиять на его дальнейшую жизнь и жизнь родной сестры, даже если он глубоко убежден в своей правоте?

***

Весть о похоронах пришла к ним лишь спустя еще три дня. Оказалось, Сергей оставил распоряжение на случай гибели – похоронить его там, где он жил с женой и сыном. Евгений взял собранную заранее сумку и уехал в Гавриловск. А Юля осталась ждать.

А потом на фоне скорбных событий пришла радостная, совершенно особая новость!

***

Юля услышала, как пискнул домофон, и, опустив рукоделие на колени, стала ждать. Почему-то показалось, что Евгений слишком долго поднимается и возится у двери с ключами. Когда дверь открылась, он медленно и тяжело вошел в прихожую, бросил на пол сумку, огляделся, увидел поднявшуюся с дивана Юлю.

– Слава Богу, ты дома! – вырвалось у него.

Юля поспешила подойти к нему.

– Как ты?

– Устал, – он снял куртку, кроссовки, а потом вдруг шагнул к ней и крепко-крепко обнял, уткнулся лицом в шею. Они простояли так не меньше минуты.

– Надо помыть руки, – словно уговаривая себя, тихо произнес Евгений, продолжая сжимать объятия.

– Может, сразу принять душ? – предложила она и ласково поцеловала колючую от щетины щеку.

– Может. Но не сразу.

Он, наконец, отпустил ее и отправился в ванную, по-прежнему медленно и тяжело ступая.

– Ты что-нибудь ел? – начиная всерьез беспокоиться, спросила она.

Выйдя из ванны, он рассеяно ответил:

– Да. На поминках.

Юля всплеснула руками.

– А в поезде?

– В поезде… Нет. В поезде я спал.

– И молился, – подсказала она. – В основном, молился. Так?

– Так, – он кивнул и слабо улыбнулся, глядя на ее сведенные брови.

– Я сейчас накрою на стол.

Юля развернулась в сторону кухни, но он поймал ее за руку и потянул в комнату, к дивану.

– Потом. Просто посиди со мной сейчас. Пожалуйста.

Они сели рядом на диван, Юля обняла его за талию, опустила голову ему на плечо и почувствовала, как он глубоко и с наслаждением перевел дух.

– Расскажи, как там все прошло?

Евгений помолчал.

– Тяжело. Гриня не перестает плакать. Ходит, сидит, делает, что просят, даже разговаривает, а слезы текут и текут по щекам. Он их даже не утирает. Мама на сердечных каплях.

– А Настя? – Юля невольно затаила дыхание, боясь ответа.

– Настя… Настя – в отчаянии. В истерике. Меня матом посылала, на маму кричит, от отца Иоанна прячется.

– Может, ее не увещевать надо было, а просто обнять? Не пытался?

– Пытался, – Евгений отстранился, наклонил голову и показал ей шею за ухом. Кожа была расцарапана до крови. – Едва лицо успел спасти.

Он как-то странно сморщился, и Юля не сразу поняла, что это была попытка сдержать слезы. Видимо, почувствовав, что ничего не получается, он с усилием поднялся с дивана, отошел к балконной двери.

– Она словно упивается своим горем, своим чувством вины. Ни о маме не думает, ни о сыне. Так нельзя, – он глубоко, мучительно вздохнул. – Но самое страшное, что она губит собственную душу.

– А ты сам, – вдруг тихо спросила Юля, почему-то почувствовав раздражение, – никогда не испытывал подобных чувств?

Евгений покачал головой, неловко махнул по лицу рукавом.

– Нет, слава Богу.

Юля начала злиться.

– А когда ты, после разрыва с женой, ночевал на скамейках в храме, разве это не было отчаянием?

– На скамейках…– он повернулся и внимательно, даже потрясенно посмотрел на нее покрасневшими глазами. – Как странно, что ты это знаешь… Нет, это было не отчаяние. Это было раскаяние.

Юля удивленно подняла брови, а потом усмехнулась.

– В том, что потратил на Алису столько лет своей жизни?

Он снова бросил на нее внимательный, даже настороженный взгляд. Помолчал.

– Нет. В том, что навязал Господу свою волю. Я требовал себе Алису, а она, возможно, с кем-то другим была бы счастливее…

Он снова замолчал. У Юли на языке вертелась очередная колкость, но он вдруг тихо произнес:

– Я понял, о чем ты пытаешься мне сказать. И ты, конечно, права: от таких страшных ситуаций не зарекаются.

А потом вернулся от балконной двери, сел на ковер у ее ног, прижался щекой к колену и, подняв глаза, все еще полные слез, стал ждать дальнейших возражений. Но ее душу от его слов, от его поступка, такого простого и естественного, затопила такая горячая волна нежности, что даже следов раздражения в ней не осталось. Она погладила его по щеке, запустила пальцы в волосы.

– Если хочешь, давай вместе помолимся за Настю и Гришу, – предложила она. – У меня тоже все это время душа не на месте.

Они оба опустились на колени перед иконами, и Евгений сразу погрузился в молитву так, как мог только он. Уставший, голодный и расстроенный лишь несколько минут назад, он стал просто недосягаем для этих мелочей окружающего мира. А у Юли очень быстро заболели колени, взгляд стал скользить по строчкам молитвослова, а мысли обратились к насущный проблемам. Она погрузилась в свои размышления не менее глубоко, чем Курочкин – в молитву. И в какой-то момент просто заговорила вслух о том, что ее волновало.

– Ты сказал Насте о Филиппе? О чем он просил тебя?

Евгений вздрогнул, вырванный в реальность грубо и бесцеремонно, глубоко вздохнул и ответил после паузы:

– Нет.

– Почему? Ты до сих пор ее не простил?

– Какое это имеет значение? Она изменила не мне.

– Но мстишь ей именно ты. И хочешь, чтобы она страдала.

Евгений опустил голову, сел на пятки и снова вздохнул. Его глаза потускнели, на лице явственнее проступили признаки усталости:

– Я хочу, чтобы она раскаялась в том, что сделала. И тогда, спустя время, снова сможет стать счастливой. Но истерика – это не раскаяние.

– Женя, ее мир рухнул! – всплеснув руками, воскликнула Юля. – Она не понимает, как будет теперь жить дальше. Ей страшно. И в этот момент ей нужна поддержка кого-то сильного, нужна уверенность в том, что она не одна, что есть кто-то, кто поможет и защитит.

– Именно так, – согласился Евгений с внезапной горячностью. – Ей нужна помощь Бога.

Юля взглянула на мужа с раздражением.

– Курочкин, ты, правда, считаешь свою сестру способной осознать это? Она настолько глубоко верит? Так молится Богу, чтобы в минуту отчаяния ощутить его присутствие? Да ладно! Куда больше похоже, что она чувствует тоже самое, что чувствовала я после смерти мужа. И мне нужна была поддержка человека. Живого человека рядом. И ей нужно тоже самое, причем от твоей поддержки она отказалась.

– И как это было с тобой? – изменившимся голосом уточнил Евгений. – Нашелся тот, кто помог? Поддержал?

– Нет. Не нашелся, – отрезала Юля. – У меня не было такого человека, а у Насти есть Филипп, но она не знает об этом.

– Теперь понятно, почему ты так переживаешь за мою сестру.

– Ничего тебе не понятно! Я сочувствую ей, потому что была в ее шкуре: я тоже сгорала от чувства вины, потому что изменила мужу. Но мне было легче: мой муж простил меня.

Внезапно побледневший Евгений смотрел на нее с непередаваемым выражением ужаса и сострадания.

– А от чего умер твой супруг? – вдруг тихо уточнил он. – Не от сердечного ли приступа?

Юля удивилась:

– Как ты догадался?

– Ну… Подумал, что я бы, наверное, умер как раз от него.

– А ты простил бы меня? Если бы я тебе изменила?

Евгений уже ждал чего-то подобного от того, как складывался разговор, но все равно вздрогнул от боли и медленно-медленно поднял на Юлю глаза. Его взгляд был устремлен куда-то в плечо ей, но об этот взгляд можно было обрезаться.

– Я… рогоносец?

Юля резко тряхнула головой, поглощённая эмоциями:

– Нет. Это был просто вопрос…

– О, далеко не просто, поверь мне, – он неожиданно тяжело поднялся на ноги.

– Женя, ты…

– Не ответил? Позволь мне оставить это без ответа. Возможно, я смогу как-то справиться с подобной ситуации, но ты второй раз овдовеешь раньше времени.

Стянув на ходу толстовку и швырнув ее на пол, он ушел в ванную.

***

Что-то давило на грудь, мешая дышать. Тяжесть внезапных Юлиных откровений. Евгений постарался отгородиться от этой мысли. «Я очень сильно устал…» – сказал он себе. Просто сил ни на что не осталось. Даже на то, чтобы рассказать Юле, что он видел Филиппа по пути назад, на вокзале в Ярославле. И, судя по тому, как тот остановился на перроне, точно напротив его, Евгения, окна, встреча эта не была случайной. Поезд стоял больше двадцати минут, но ни Евгений не вышел из вагона, ни Филипп не вошел в него. Им нечего было сказать друг другу? Или они снова, как когда-то в детстве, понимали друг друга без всяких слов? Одно Курочкин знал точно: если господу угодно, чтобы они с Филиппом породнились, да будет воля его. Но ни мешать этому, как боялся Филипп, ни помогать, как хотела бы Юля, он не будет.

А Юля между тем поднялась с ковра, пошла на кухню и залпом выпила стакан воды. «Это же надо устроить любимому мужчине такую встречу! Он и так еле жив, а ты, дура, по больному да с размаху! Нет бы просто обрадовать его, едва он порог переступил. Ведь умела же раньше».

Она вошла в ванную. Евгений стоял в душевой кабине, подставив упругим горячим струям обнаженное тело. Створки еще не успели запотеть, и Юля невольно залюбовалась открывшейся картиной. А потом, приоткрыв дверцу, скользнула к нему, как была, в тонком домашнем халатике.

– Прости меня, Женя, – прошептала она, целуя мокрую грудь. – Милый, любимый мой, прости дуру. Я то и дело тебя искушаю.

Не открывая глаз, он обеими руками провел по ее плечам.

– Ты мое сокровище. А любой дар – это и благословение, и искушение, – он наклонился, губами коснулся ее плеча. – Я безгранично дорожу тобой, но если ты захочешь меня оставить, – он замолчал, потому что не мог продолжать, перевел дух. – Если решишь уйти от меня, уходи сразу. Метаться туда–сюда не надо. Я уже просил тебя об этом.

Она улыбнулась, поцеловала его в губы.

– Я никуда от тебя не уйду. Никогда. Евгений Курочкин, у нас будет ребенок.

– Что? – он вздрогнул всем телом, распахнул глаза, одним движением оторвал ее от себя и взглянул в лицо. – Ты… беременна? Снова? И так скоро?

– Да, – она смеялась. Мокрые волосы облепили ее лицо, лезли в глаза. – Ты пытался предохраняться, знаю. Но не получилось. Прошу, не говори об опасности. Я заранее согласна пройти любые обследования, принять любые ограничения, лишь бы у нас все получилось.

– Солнце мое, – он поцеловал ее в губы, в шею, мягко опустился на колени и припал губами к животу. – Господи, слава тебе. Помяни во Царствии своем новопреставленного раба твоего воина Сергия. Ты забрал его к себе. И теперь ты посылаешь нам эту новую жизнь. Благослови и сохрани ее, Господи. Сделай нас достойными принять твой дар и вырастить наше дитя счастливым человеком и добрым христианином.

– Аминь, – отозвалась Юля.