Благословенный. Книга 1

Глава 1

Сегодня была война.

Силикат. Микрорайон «Силикат». Чудесное название для кучи коробок грязно-белого кирпича, штабелями расставленных на фоне батарей дымовых труб и бесконечных стальных лент автомагистралей. Порывистый ветер и мелкий дождь, успешно залетающий под зонтик, знаменуют начало многообещающего офисного дня. Как же это прекрасно — встать в полшестого утра, проглотить чай с бутербродом, и, торопливо напялив куртку с рынка «Садовод», через пронизывающий ветер и дождь по лужам скакать на работу! Несомненно, именно для этого я родился, рос, пять лет получал высшее образование. Решительно невозможно без корочек истфака торговать дифавтоматами и кабелем!

Поглощённый такого рода мыслями, я только миновал здание бывшей «Икеи», когда низкий, протяжный звук, разнесшийся над окраиной мегаполиса, прорезал холодный утренний воздух. Дикий, утробный вой сирены, буквально переворачивающий все внутренности, пронесся над улицами, домами, накрыл бесконечные пробки на Дзержинке и Мкад. И что это за чёрт?

Поначалу замотанные в плащи прохожие, озабоченно преодолевавшие лужи по бордюрам и топким газонам, даже не обратили на этот звук никакого внимания. Мало ли, что там гудит, все уже привыкли. Но затем это завывание прорезал мужской металлический голос:

— ЯДЕРНАЯ ОПАСНОСТЬ. ЯДЕРНАЯ ОПАСНОСТЬ. ВСЕМ ПРОСЛЕДОВАТЬ В УКРЫТИЕ!

Вот тут-то народ на улице вдруг начал потерянно озираться по сторонам. В недоумении остановился и я. Это что такое? Уже несколько лет не смотря телевизор, узнавая новости урывками в строке браузера, я совершенно не разбирался в текущем положении дел. Жил, что называется, "вне политики", прям, как крестьяне лет так двести назад... Коллеги на работе, конечно, на перекурах говорили меж собой, что обстановка последнее время совсем паршивая, и можно всего ожидать, но, чтобы вот так вот...

— ВСЕМ ПРОСЛЕДОВАТЬ В УКРЫТИЕ!

Твою мать, да я согласен, согласен в укрытие! Только, скажите мне ради Бога, где оно тут? Нет поблизости ничего похожего! А если и было бы, я про него навряд ли успел бы узнать — первый месяц снимаю хату в этом районе! Аааа... Чёрт, да что же это такое!

Так. Так-так-так. Надо успокоиться!

Усилием воли оградив сознание от этого душераздирающего воя, останавливаюсь, пытаюсь взять себя в руки, сосредоточиться и принять верное... да ладно, хоть какое-то, решение. Куда бежать, если я тут ничего, кроме остановки и «Пятёрочки», не знаю? Хоть что-то похожее на бомбоубежище? Конечно, метро!

И я со всех сил припустил к станции «Котельники». Бросив бесполезный зонтик, перепрыгивая идиотские железные оградки, пробегая через застывшие пробки, я бежал мимо павильончиков и строек, среди стриженных кустиков и закрытых ларьков, не обращая внимания на лужи и лишь стараясь сберечь дыхание. Люди вокруг меня метались кто куда — одни бежали, в том же, куда и я, направлении, другие, наоборот, неслись навстречу мне, а кто-то просто оторопело стоял на месте, в экране смартфона пытаясь найти подсказку, что же теперь делать.

Задыхаясь от бега, я пересек Кузьминскую, когда в небе что-то вспыхнуло. В изнеможении подняв глаза, я увидел в сером небе несколько инверсионных следов и прорезавшую тучи огненную вспышку.

— Сбили! — прокричал рядом бородатый мужик в тёмной куртке, тоже задравший голову к небу. — Противоракетой! Сбили одну!

До нас донесся гул разрыва, да такой мощный и насыщенный, что я невольно присел. В небо меж тем взмыли еще два дымных следа; до нас донёсся мощный, басовитый, низкий, продирающий до костей гул, переходящий в жуткую, низкочастотную вибрацию. С трудом взяв себя в руки, я бросился бежать дальше, сворачивая к Кузьминскому лесопарку.

Моё дыхание уже окончательно сбилось, когда, перебиваясь с бега, на шаг, я увидел вдали серые фермы ЛЭП и ленту Новорязанского шоссе. Вход в метро совсем рядом, но никаких сил уже нет! Вот не зря говорят, не бегай на войне — умрешь уставшим!

ШАРРАХ!!!

Ужасающий грохот слился с ослепительной вспышкой. Земля содрогнулась, да так, что я подлетел в воздух на добрых полметра. Асфальт подо мною вздыбился и пошел волной; в небо взлетели массы земли и целые деревья. Какая-то тяжеленная штука рухнула в парке, выбросив в небо тонны земли, и на какое-то время всё вокруг потемнело от дыма и пыли.

Когда я, наконец-то, смог оглядеться, над парком вздымался гигантский столб дыма, сквозь который пробивалось пламя. Так, это ещё не конец!

Собравшись с силами, я полу-шёл, полу-бежал в сторону метро напрямик, через громады домов, зияющих разбитыми окнами, мимо визжащих сигнализациями автомобилей. Из гигантских свечек только сейчас начали выбегать люди; кому-то, видимо, тоже пришла мысль спасаться в метро. Задыхаясь, из последних сил я ринулся вперед, и....

Немыслимый, неземной бело-голубой свет затопил всё вокруг. Огромные здания передо мною исчезли, обернувшись блистающими тысячами огней рождественскими ёлками. Замолчали надоевшие уже сирены; все звуки, запахи, колебания воздуха вмиг исчезли, уступив место какой-то возвышенной, торжественной тишине. И для меня всё исчезло навсегда.

***

— Доброе утро, Сашенька! Пора вставать!

Ээээ... «Сашенька». Когда я последний раз слышал такое?

— Александр Павлович, миленький, просыпайтесь!

Так, я, конечно, Александр, но совсем не Павлович, и давно уже ни для кого не «миленький»

— Просыпайтесь, Ваше Высочество! Время уже настало: пора вам вставать! Ваше Высочество!

Что? Какое «высочество»? Что за бред воспалённого разума? И кто это так осторожно, но настойчиво трясёт меня за плечо?

Медленно открываю один глаз, потом другой. Да нет, не может быть!

Закрываю и с надеждой открываю глаза вновь, но, увы, мне это не показалось: снова передо мною пламя свечи и лицо совершенно незнакомого человека, с вежливо-предупредительным выражением склонившегося над моею постелью. Ну, если это и есть обещанный рай, то ангелы тут одеваются ужасно старомодно! Какой-то сюртук, зелёного, вроде бы цвета, с рядами внушительных, тускло поблёскивающих в неверном пламени пуговиц, а под самым горлом — бантом повязанный галстук. Даже не так: галстух, ибо «галстук» кружевным быть никак не может!

— Я вижу, вы просыпаетесь! Извольте одеться быстрее: вскорости прибудет герр Бук. Как чувствовали вы себя ночью?

Вот что ему ответить? Как я «чувствовал себя ночью»? Да понятия не имею!

— Вы кто? — тупо спрашиваю его, пытаясь выстроить в сонном мозге хоть какие-то правдоподобные версии происходящего.

Узкое лицо незнакомца вдруг тронула улыбка, а тёмные глаза его, поначалу казавшиеся испуганно-колючими, вдруг потеплели.

— Шутить изволите, Ваше высочество? Прекрасно: это знак, что вам полегчало! Ну, разрешите отрекомендоваться: Протасов, Александр Яковлевич, кавалер, при особе вашей состоящий, ко всем услугам!

И, шутливо-ёрнически поклонившись, аккуратно поставил подсвечник на низкий столик.

— Игнатьич сейчас прибудет, Ваше высочество, а вы пока извольте умываться и пройти до известных мест. И помните, Ваше высочество, что говорилось вам по поводу рук!

Странный тип удалился, негромко, но отчётливо стуча башмаками по деревянному поскрипывающему полу.

Вслед за ним в комнату, неся в одной руке подсвечник, а в другой — перекинутой через предплечье какую-то одежду, деликатно ступая на носки, взошёл пожилой человек в странной старомодной одежде.

— Доброго утра, ваше императорское высочество! Как почивали? — поклонившись, спросил он приятным, каким-то немного заискивающим голосом.

Я сел в кровати, отметив себе, - она твёрдая, и, на ощупь, какая-то влажная. Откинув тяжелое одеяло, сделал при этом сразу несколько открытий: что ладони мои худы и тонки, как у подростка; что одет я в длинную ночную рубаху, а на голове — колпак со свисающей кисточкой; и что в комнате довольно таки прохладно.

Тот, кого первый из вошедших назвал Игнатьичем, был одет в белый, распахнутый спереди кафтан, унизанный двумя рядами крупных блестящих пуговиц; из-под кафтана виднелся красного цвета сюртук, а на ногах — белые чулки и панталоны.

— Изволите сами пройти, Ваше высочество, иль прикажете сопроводить вас? — тем же вкрадчивым тоном спросил он, вновь слегка кланяясь.

— Пройти куда? — не придумав ничего лучшего, тупо спросил я.

— Известно же, в уборную, умываться, обтираться, да в ретирадные комнаты заглянуть, Ваше высочество!

— Знаете что, эээ... Игнатьич, вы меня проводите до дверей, а там уж я как-нибудь сам!

Взглянув на меня в несколько изумлённо, слуга, однако же, заученно поклонился, и отворил мне дверь.

— Пожалуйте сюда!

Сунув ноги в красивые, крытые бархатом туфли, я встал с кровати, сразу же поняв ещё одну вещь — тело, в котором я оказался, принадлежит даже не подростку, а попросту мальчику! Я ниже всех на две головы: этому самому «Игнатьичу» я оказался ровнёхонько по грудь! А еще, кстати сказать, здесь не «прохладно», а нешуточный холод!

По тёмному и загадочному, как египетская ночь, коридору слуга проводил меня к «уборной», и распахнул высокую дверь. Ёжась и дрожа, тощим ужом я проскользнул внутрь.

Здесь было заметно теплее, а в настенных подсвечниках уже горело несколько свечей. Высоченные потолки в этом небольшом помещении создавали странный эффект: будто бы я нахожусь внутри «колодца». На изящном, со старомодными гнутыми ножками, столике стояла бронзовая бадья, полная чуть теплой вода; в углу притулился рукомойник с чашей, полотенца, и ещё какая-то грубая ткань, а в глубине комнаты виднелась титанических размеров мраморная ванная и огромный шкаф. Слива для воды, как я понял, тоже не было — из рукомойника все стекает просто в ведро. Вот ведь, система...

Открыв дверку таинственного шкафа, вместо Нарнии я нашел в нём нечто, много более важное поутру — «отхожее место». Выглядело оно довольно-таки оригинально — деревянное, обитое крашенной кожей кресло, с отверстием в сиденье, где стоял вполне себе ординарный ночной горшок. Ну, надеюсь, меня не заставят его выносить!

Выходя из этого закутка (кажется, именно его и называют «ретирадным местом»), в зеркале я увидел себя. Ёлки-моталки! Худой, едва возвышающийся из-за стола пацан с вытянутым носом, серыми глазами и блеклыми бесцветными ресницами глядел на меня из не очень качественного, покрытого тёмными пятнышками, зеркала. А стащив дурацкий, как у Карабаса, ночной колпак с кисточкою, я увидел длинные, как у девчонки, светлые волосы, на которых висели самые натуральные папильотки!

До чего же ужасное ощущение — вглядываясь в зеркало, видеть совершенно чужое лицо! Шизофрения, да и только! Несколько раз я закрывал и вновь открывал глаза; затем начал гримасничать, шевелить бровями, надувать щёки, внимательно изучая в зеркале свою новую ипостась. Всё ещё не веря глазам, поднёс поближе к лицу одну из свечей, рассматривая нового себя — мальчика, только лишь подступающего к порогу юности. Трудно сказать, сколько бы я еще тупил у зеркала, но острый запах паленой щетины привел меня в чувство. Слишком смело орудуя свечкой, случайно я подпалил себе локон! Приняв во внимание, что в волосах у меня ещё и бумажки, явно способные неслабо полыхнуть прямо на голове, я решил дальше не искушать судьбу и, сполоснув лицо и руки, (мыла, кстати, там не было), покинул «уборную»

Игнатьич ждал меня у дверей. В коридоре уже сновали какие-то люди в одинаковой одежде — они зажигали свечи в массивных золочёных подсвечниках, щедро развешанных по стенам. Служитель в зеленом камзоле и обсыпанном пудрою парике ловко зажигал их, поднося к фитилям свечей огонёк на длинном шесте; в его сноровистых движениях чувствовался многолетний опыт такой работы. Увидев меня, этот немолодой, седовласый человек глубоко поклонился, чем смутил меня несказанно.

— Извольте пройти одеться, ваше высочество! — голос Игнатьича вывел меня из оцепенения. Пройдя в открытую слугою высокую дверь, я в задумчивости присел на свою высокую кровать. Только сейчас я начал потихоньку осознавать, что словосочетание «Ваше высочество» употребляется ко мне не просто так. Для окружающих меня людей всё это очень серьёзно!

Итак, меня ждали рубашка из тонкого приятного полотна («батистовая», как назвал её Игнатьич), белые нижние панталоны, шёлковые чулки, белый, с разноцветной вышивкой, короткий камзол со множеством пуговиц, галстук, выглядящий как тонкий изящно завязанный кружевной шейный платок; затем длинный, до колен, бордово-коричневый бархатный кафтан и, как назвал их Игнатьич, «кюлот», то есть верхние, в цвет кафтана, панталоны. Слуга хлопотливо помогал мне, выпутывал из волос дурацкие папильотки, завязывал галстук, чему я был несказанно рад: мне самому одеть всё это в правильном порядке мне ни за что бы не удалось. Тут, кстати, я рассмотрел, что слуги здесь не так уж стары, а то, что принято было мною за седые волосы, в действительности — тщательно напудренные парики.

Одевшись, наконец, я перестал дрожать от холода, но по-прежнему терзался в недоумении,— куда же я, в конце концов, попал?

Определенно, это Россия. Об этом говорил и архаичный, но узнаваемый русский язык, и темень за окнами, и холод; нетрудно догадаться было, что на улице сейчас стоит зима. Конечно же, это восемнадцатый век: пудреные парики и камзолы совершенно неоспоримо это свидетельствовали. Но вот что это все, в конце концов, значит? Кто я? Что за молодой человек во дворце, окружённый слугами, обращающимися к нему «ваше высочество»? Не просить же мне этого Игнатьича: «Любезный, скажите ради Бога, — как меня звать?» И что за дворец? И вообще, это реальность, или какой-то предсмертный бред?

— Александр Павлович, вы готовы?

Я и не заметил, как вновь в комнате моей появился господин Протасов.

— Сейчас придёт герр Бук, освидетельствовать ваше самочувствие, и, если ваше и Константин Павловича выздоровление подтвердится, то после завтрака мы возвратимся в Зимний дворец. Игнатьич, зови!

Слуга вышел в коридор, откуда донеслось:

— Карл Христофорович, прошу вас, входите!

На пороге комнаты появился невысокий улыбчивый господин в палевого цвета камзоле.

– Guten Morgen, Eure Kaiserliche Hoheit! Wie geht es meinem ehrenwerten Patienten?

Вот зараза, немецкого-то я не знаю от слова «совсем»!

— Александр, эээ, Яковлевич, о чём он меня спрашивает?

Лёгкая тень досады легла на лицо Протасова.

— Государь мой Александр Павлович, что ж вы дурачиться поутру решили? Вы же знаете немецкий изрядно?

Со стыдом я вынужден был признаться, что всё не совсем так, переходя невольно на архаичные обороты собеседника.

— Я право не знаю, что со мною нынче случилось. Совершенно всё позабыл, как из головы вон!

Лекарь, меж тем, разложил на столике свои инструменты — серебряный щуп, стетоскоп, какие-то зеркальца и кучу других диковинных приспособлений.

С подозрением глядя на меня с выражением «а не смеешься ли ты надо мною, засранец», господин Протасов всё же перевёл:

— Карл Христофорович спрашивает, каково ваше самочувствие на утро сего дня!

Я попробовал вслушаться в себя. Самочувствие, как самочувствие. Может, некоторая слабость... хотя с этим незнакомым мне телом так сразу и не разберёшь!

— Да нормально... В смысле, я хотел сказать, Александр Яковлевич, что чувствую себя вполне здоровым. Преизрядно!

Протасов с медиком о чем-то заговорили по-немецки. Карл Христофорович взял меня за подбородок и, подведя к серому светлеющему окну,внимательно осмотрел лицо.

— Bitte zeigen Sie Ihre Zunge!

— Высуньте язык, Ваше высочество! — перевел мне Александр Яковлевич.

Проверив мне горло, (ожидаемо неприятная процедура, хотя и много лучше, чем с участковым терапевтом) Карл Христофорович затем о чем-то долго беседовал с Протасовым, делая записи в блокнот.

— Доктор Бук говорит, что положение ваше сложное, потому, надобно Вас покамест оставить тут, а их высочество Константин Павлович выздоровели, и будут перевезены сегодня же в Зимний дворец!

Сказать, что я удивился, значит, ничего не сказать! Тут рядом, оказывается, ещё какой-то Константин Павлович, и созвучие нашего отчества заставляет думать, что это некий мой родственник.... Очень, очень интересно! И оба мы, выходит, «Их высочества». А кто у нас подходит под такие признаки? Учитывая, что на дворе, видимо, 18 век, упоминается Зимний Дворец, вариант-то только один — Великие князья Александр и Константин, сыновья императора Павла!

Вот так ничего себе! Это, я понимаю, поворот!

Протасов, наблюдавший за выражением моего лица внимательными черными глазами, вдруг положил мне руку на плечо.

— Александр Павлович, простите меня великодушно! Я испытывал вас: чаял, станете вы возражать, слышав, что сказал медикус взаправду. Но, вижу теперь, что действительно вы неповинны, и в познаниях ваших и впрямь, случился престранный провал! Извольте встать снова, Карл Христофорович вновь осмотрит вас!

Вскоре почтенный то ли немец то ли австрияк вновь меня осматривал — щупал пульс, заглядывал за веки, слушал дыхание, используя потешную трубку с расширяющимся, как у пиратских пистолетов, концом. Затем они вновь долго говорили с Протасовым по-немецки.

— Герр Бук утверждает, что ничего опасного нет. Возможно, вы просто переутомились, и теперь после болезни испытываете известные трудности с памятливостию. Должно быть, это пройдёт. Мы едем после фриштыка в Зимний, там, должно быть, всё уже выветрилось.

— А что там выветрилось? — машинально спросил я.

— Миазмы и дурной воздух, повлекший заражение ваше оспою. Сейчас извольте пройти откушать в столовую, а далее мы едем в Петербург!

— А мы...гм...

— Что вы изволите спросить?

Я хотел спросить «где мы сейчас находимся», но вовремя осёкся. Так я, пожалуй, вместо Зимнего дворца попаду в «жёлтый дом»!

— Ничего, я передумал. Вы говорили про завтрак?

— Простите? Вы имели в виду фриштык?

— Ээ, ну да...

— Да, извольте пройти в столовую залу!

Мы вышли в коридор и Протасов повёл меня в «столовую». Лакеи на дверях предупредительно распахивали двери. Вдруг я почувствовал увесистый тычок в спину.

— Лексаха, привет!

Обернувшись, я увидел румяного курносого мальчонку на полголовы ниже меня, скалящегося, как маленький злобный мопс. Сопровождал его невысокий добродушный господин лет пятидесяти.

­ – Доброго утра, Ваше императорское высочество! – с заметным немецким акцентом приветствовал он меня. – Премного рад, что вы поправились! Теперь и вы, и брат ваш, великий князь Константин Павлович, в свои комнаты в Зимнем Дворце вернуться изволите!

Аааааааа! Великий князь! Великий, мать твою, князь! Это уже точно про меня!

Нет, определенно я сплю или брежу. Этот румяный задиристый типчик – великий князь Константин Павлович, мой братец! А я, выходит, не много ни мало, – Александр Павлович, тоже великий князь, цесаревич, и будущий император всероссийский, и Великая, и Малыя, и Белыя Руси, и прочее, и прочее….

В «столовой», огромной комнате с несколькими круглыми столами, нас ждали гренки и подогретый паштет, миндальные пирожные и смородиновый морс. Прислуживало нам несколько человек, важно стоявших вокруг стола с перекинутыми через руку салфетками. Тарелки мои с Константином оказались фарфоровые, с изображённой на каждой из них большой зеленой лягушкой.

Не особенно чуя под собою ноги, я бухнулся на обитый атласом стул с вычурно гнутыми ножками.

– Простите, Ваше высочество, – с неподдельным изумлением произнёс Протасов, – но как же молитва перед вкушением пищи?

Ах, ну да. Молитва. Надобно встать!

Протасов с серьёзным видом произнёс две короткие молитвы: мы в это время стояли и важно крестились.

Наконец мы уселись за покрытый белоснежною скатертью стол. Мопс Константин Павлович сразу бросился жевать и болтать одновременно.

– Что делал, Алекс? В койке валялся? А я вот крысу ловил!

– Поздравляю, – только и смог сказать я, подумав про себя, что для мопса, крыса – точно, завидная добыча.

– Чего мычишь? Мы в Зимний сегодня едем. Да, Карл Иванович?

Спокойный господин лет пятидесяти, стоявший за его спиною, коротким поклоном подтвердил слова моего юного визави.

– А здорово, что мы уже уезжаем – тут скука, солдатиков нет! А там, только приедем, давай сразу карей построим? Давай?

– Угу, – автоматически кивнул я, на что Протасов сразу сделал мне замечание:

– Не следует говорить с набитым ртом, Ваше Высочество!

Интересно, что воспитатель Константина почти не обращал на такие мелочи внимания, и тот вертелся, болтал ногами и языком, гремел вилками, в общем жил в свое удовольствие.

У меня же всё обстояло совсем по-другому! Стоило мне потянуться за гренкой, как Протасов закатил глаза:

– Что вы, Ваше высочество! Воспользуйтесь ножом! Вилку извольте взять в левую руку!

Со вздохом я переменил положение своих столовых приборов и кое-как закончил свой завтр фриштык, оказавшийся, в целом, совсем недурным.

Затем слуги собирали наши вещи, в узелках и кулях таская их на улицу в грузовые сани; вперед послали нескольких всадников, предупредить о нашем приезде в Зимнем дворце и проверить, все ли в порядке по дороге.

Наконец, сани были поданы: в каждый возок сел лишь один юный пассажир со своим воспитателем. Мороз стоял, пожалуй, градусов, под двадцать, так что снег громко хрустел под санями, а лошадь, как косматый живой паровоз, выталкивала из легких белые струи пара, легким туманом окутывавшего наших возниц.

Солдат в полушубке и треуголке укрыл нас с Протасовым меховою полостью, и мы скоро понеслись в сторону Петербурга.

Я инстинктивно старался держаться как можно незаметнее и не привлекать к себе лишнего внимания. Но, любопытство меня пересилило:

– А как называется этот дворец? – рискнул все же спросить я у Александра Яковлевича.

– «Чесменский», – ответил тот. – Он, можно сказать, ровесник вам, Ваше высочество!

Долго ехали мы, скрипя полозьями. Дорога то петляла среди полей и перелесков, то выходила в населённую территорию, полную деревянными одноэтажными избушками, с трубами, из которых столбом валил белый дым. Где-то за нами шла целая кавалькада саней с разным нашим имуществом и слугами. Вскоре лицо моё стало замерзать; я начал тереть его рукавом шубы.

– Необходимо терпеть мороз и зной, Ваше высочество, так наказала нам, воспитателям вашим, сама государыня Екатерина! – назидательно произнес Протасов, но помог растереть мне лицо. – Вы же, как мне сказывал камердинер, опять сегодня не обтиралися, ни холодною, ни горячей водою!

Тут только я понял, зачем в уборной стояли те бадьи с водой и ткань. Выходит, надо было намочить её и обтереть тело, сначала холодной, а потом и горячей водой!

– Нет, не обтирался, Александр Яковлевич. Я же ведь после болезни, неужели мне можно?

– Конечно, доктор не оставлял никаких указаний на сей счёт, значит, можно полагать, что на сей предмет всё остается по-прежнему! Впрочем, это ничего – по прибытии нашем в Зимний дворец мы всё наладим своим чередом!

Солнце уже клонилось к закату, когда мы въехали в Санкт-Петербург. Сначала нас встретила «застава» – аккуратный небольшой домик, несколько солдат на дороге коротали время у костра. Конный солдат переговорил с ними, и нас беспрепятственно пропустили, отведя в сторону рогатку.

Мы въехали в город. Справа и слева потянулись сначала деревянные, а потом уже и каменные строения, перемежающиеся со зданиями фабрик и мануфактур; тут и там над заснеженными крышами обывательских домов возвышались зелёные маковки церквей. Людей на улицах был немного, – женщины, укутанные в платки по самые брови, мужчины в синих и коричневых кафтанах, тулупах и высоких круглых шапках; весёлые стайки детей, в одну из которых мы, под крики и смех, буквально въехали санями.

– Чу, держи! – раздался за нами крик.

– А ну прочь! Не балуй! – сердито оглянулся наш кучер, и дети, пытавшиеся тихонько прицепить к нам свои санки, с веселым гомоном бросились врассыпную.

Наконец, мы стали подъезжать к центру города, приближаясь к центру.

– Давай по Невской першпективе! – крикнул возчику Протасов. Тот пустил лошадь рысью, так что сани бодро рванули вперед.

Дома вокруг становились всё богаче и выше, в два, а то и три этажа, и вот, мы выехали на широкую Дворцовую площадь... или то, что должно будет когда-нибудь стать ею. Слева от нас открылось Адмиралтейство, длинным блестящим шпилем пересекающая небо, над которым возвышались мачты корабля, справа же открылась бело-желтая, заиндевелая громада Зимнего Дворца, за которым виделся тонкий шпиль собора Петропавловской крепости. Надо же… еду хоть и в дворец, а всё таки в «жёлтый дом»!

– К Салтыковскому подъезду! – вновь скомандовал Протасов, и возчик свернул к большому крыльцу с колоннадою прямо в середине фасада, над которым в морозном воздухе лениво развивался огромный белый флаг с вышитым черным двуглавым орлом.

Мы уже здорово замёрзли, и, миновав почтительных швейцаров, пулей вбежали внутрь. Тут, по неширокой мраморной лестнице с мощными каменными перилами поднялись мы с воспитателями на второй этаж, и через плохо освещенный широченный коридор добрались до своих комнат. Протасов поспешил узнавать насчет обеда, а мы с Костей и господином Остен-Сакеном остались в наших комнатах.

Оказалось, что мои личные комнаты все находятся по левую, а комнаты Константина – по правую сторону в огромном и длинном коридоре, называемом всеми «Темным».

Мои апартаменты состояли из большой прихожей, зала с балконом, находящимся посередине прямо над «Салтыковским» подъездом, и антресолей в глубине, полукруглое окно которых выходило в сам зал. У дальней стены была дверь в мою спальню, где я еще не успел побывать.

Не успел я толком оглядеться, как позвали нас на обед. Столовая наша с Константином помещалась на «моей» стороне Тёмного коридора – по совместительству это была и моя «приёмная». Пищу подали нам неожиданно простую – какой-то суп, который назвали «консоме», рассыпчатую гречневую кашу с «прованским» маслом, на десерт подали чай и бриоши.

Вдруг дверь распахнулась, и в высоком проёме возник сухонький, очень субтильный господин в тёмно-зеленом полукафтане и красном камзоле под ним. На узком, покрытом пудрой лице выделялись крупные тёмные глаза и прямой, далеко выдающийся вперед нос. Несмотря на его скромный, вкрадчивый вид, по тому, как вытянулись вдруг почтительно наши «кавалеры», я понял, что это какой-то большой начальник.

– О, наконец-то! Дражайший Александр Павлович, моё почтение! Константин Павлович, очень рад! Вы выздоровели – вот счастие! Немедленно отпишу о том: и императрице, и августейшим родителям вашим!

– Николай Иванович, а она сейчас где? – с набитым ртом спросил Константин.

– Неделю, как проехали Смоленск; должно, подъезжают к Киеву! А оттуда по Днепру уж до самого Херсона!

Тут только я понял, что речь идёт про Екатерину II. Раз в эти дни она находится в пути, да еще и в Херсон – значит, на дворе зима 1787 года, а императрица только что уехала в знаменитую свою поездку в Тавриду. А мы, значит, остались в Петербурге.

– А батюшка с матушкой? – разбрызгивая зёрнышки гречневой каши по белоснежной камчатой скатерти, снова спросил Костик.

– Великий князь Павел Петрович и великая княгиня Мария Фёдоровна пребывают, как водится, в Гатчине, – с любезнейшей улыбкой ответил тот, кого братец мой величал«Николай Ивановичем». – Здоровье сестёр ваших пока еще некрепко; та же болезнь, что и ваша, поразила их, несмотря на все предосторожности. Оттого, Ваши Высочества, ближайшие дни их в гости не ждите: и самим вам ехать к ним тоже невмочно.

– А как называется наша болезнь? Я просто запамятовал! ­– спросил я, ни к кому особенно не обращаясь.

– Ветрянка. И, я уже неоднократно указывал вам, Ваше высочество – отроку, прежде чем задать вопрос, сидючи за столом, надобно спросить разрешения! – заметил мне Александр Яковлевич.

Кавалер Кости, Остен-Сакен, почему-то не делал своему подопечному таких замечаний, но я решил с Протасовым не спорить.

– Итак, господа цесаревичи, теперь у вас будет свободных несколько дней. Пока отдыхайте после болезни, а там вновь возьмёмся за учёбу, – сообщил Николай Иванович. – Но, господа, отчего же столь скуден ваш стол?Позвольте прислать вам с нашей стороны тарт а ла Бадре и крем-брюлле!

– Да! Да! непременно! – заорал вдруг Костя и в восторге бросился лупить серебряной ложкой прямо по столу. Выглядело это столь дико, что даже флегматичный Остен-Сакен, переменившись в лице, бросился его успокаивать.

– Ну, что же, – улыбнувшись с видом, показывающим, что шалость Великого князя понятна и вполне извинительна, Николай Иванович с самым любезным видом слегка поклонился вновь, – рад видеть вас в добром здравии! Позволено ли будет с десертом прислать Коленьку и Серёжу?

– Конечно! Виват, Николя! – прокричал Костик, и носастый царедворец, продолжая благожелательно улыбаться, очень тактично и тихо нас покинул.

Первоначальный шок постепенно проходил. Вскоре слуги принесли подносы с бисквитным тортиком и чашки с «крем-брюлле». Последнее оказалось густым и сладким кремом, покрытым вкуснейшей карамельной корочкой. Не без удовольствия совместив одно с другим, я пришёл к выводу, что жизнь здесь, пожалуй, не так уж и плоха.

Глава 2

Закончив трапезу благодарственной молитвой, мы оставили слуг убирать столы и отправились в соседнюю «гостиную» комнату.

Это оказалась просторная комната, предназначенная для нашего с Константином обучения, но применяемой по большей части для игр. Стены в ней были покрыты белой камкой с большими разводами и изображениями зверей; вдоль стен стояли стулья, обитые шелковой желтой материей. В глубине находился такой же жёлтый диван и маленький полукруглый стол, покрытый деревянной мозаикой; две громадные круглые печи занимали оба угла комнаты, а между окнами помещался ещё и стол белого мрамора с позолоченными ножками.

В комодах у стен лежали наши игрушки, — деревянные лошадки, сабли, игрушечный домик, барабаны, и множество оловянных солдатиков; были ещё куклы Петрушки, арапа, турка, разные механические штуки, часть которых уже не действовала; посередине комнаты стояли деревянная горка и невысокие качели, вид которых, должно быть, сильно расхолаживал желание моего брата к какому-либо учению. После окончания уроков сюда приходил играть мой брат Константин. Явились также ещё двое мальчиков ­ — Серж, постарше меня, и Николя, чуть младше Константина. Дети эти, как я догадался, были какими-то родственниками того носатого господина.

К моей несказанной радости, Костик и мальчики начали играть меж собой, что позволило мне сбежать в свою спальню.

Протасов было увязался за мною, но я попросил его оставить меня одного.

— Александр Яковлевич, я несколько устал с дороги, и после болезни ещё чувствую слабость. Право, идите лучше в помощь господину Остен-Сакену! Эти буйные господа явно его не слушаются! А я ту просто пока полежу!

— Хорошо, Ваше Высочество, в этот раз можете отдохнуть, но помните, праздность после обеда прескверно отражаются на фигуре вообще, а наипаче — на талии!

Наконец, я мог осмотреть и свою спальню. Как и все почти помещения в Зимнем Дворце, она имела несуразно высокий, под 6 метров, потолок. Комната была оштукатурена и расписана богатой живописью, фресками в античном вкусе по золоченому фону; такой же был и карниз; паркет великолепного рисунка был сделан из пальмового, розового, красного, черного и других видов тропического дерева. В глубине спальни находился узкий альков, украшенный колоннами из искусственного мрамора, по углам от него находилось сразу две полукруглые, как и в гостиной, изразцовые печи. Ещё в помещении имелось два больших трюмо: стояли они одно против другого, причем одно из них помещалось между окнами, другое же находилось между двумя арками алькова Тут же имелись два дивана, упиравшиеся в печи; напротив стояло два шкафа, рядом с ними — две узкие одностворчатые двери. Одна из дверей, как оказалось, вела к «известному месту», другая в комнату, оканчивавшуюся большой стеклянной дверью, и предназначавшуюся для прислуги и хранения лишних вещей.

Несмотря на дикие вопли, раздававшиеся из соседней комнаты, что не в силах была сдержать даже массивная дворцовая дверь, я почувствовал себя достаточно уединенным, чтобы обдумать спокойно моё положение.

Вихрь мыслей кружил меня. Перед мысленным взором складывались немыслимо-фантасмагоричные картины: полагаю, достойным эквивалентом в живописи им служили бы полотна Брейгеля, Босха или Сальвадора Дали. Итак, это не сон: я в Зимнем дворце, в теле будущего императора Александра Первого! Того самого победителя Наполеона, созидателя военных поселений, либерала, крепостника, соучастника государственного переворота и отцеубийства.

Изумительно. Волшебно. Ох**ть...

Как я оказался здесь? Не знаю, возможно ли разгадать эту тайну... Почему совершенно ничем непримечательному мне предстоит переиграть эту, давным-давно отыгранную партию? Что теперь делать, в какую сторону идти, к чему стремиться? Всё это вопросы, непременно требующие правильного ответа; а ответа нет, не только что правильного, а никакого.

Что же поделать, будем исходить из того, что есть.

Итак, что я знаю про это время? В сравнении со среднестатистическим соотечественником, — не так уж мало. По образованию я историк, учитель истории. Даже преподавал два года в одной из школ родного города. Потом хроническое безденежье сначала заставило хватать учебные часы, добавив к преподаваемым предметам географию и ОБЖ, а затем погнало меня в столицу нашей Родины, конкурировать на её огромном рынке рабочей силы с жителями кишлаков и аулов. Последовательно поработав на стройке, в логистическом центре маркетплейса, в оптовых продажах бытовой химии, а затем — электротехники, с последней позиции и был я судьбою и, видимо, термоядерным взрывом, перемещён в и.о. цесаревича Александра. Ну, ладно хоть, не Димитрия Ивановича, не Ивана Антоновича и не Алексея Петровича!

Так, надо бы мне успокоиться. Есть во всём этом и светлая сторона! Товарищ царь Александр I волею божию помре лишь в 1825 году, так что я немало ещё поживу... если, конечно, не буду делать глупостей. Раз я оказался заброшен сюда во время Таврического вояжа императрицы Екатерины, выходит, на дворе зима 1787 года, а это... 13+25 ... Ого, тридцать восемь лет! Целая жизнь впереди, ух, чего можно наворотить! Да с моими-то знаниями, да с нереализованными в прошлой жизни амбициями!

Так. А что у нас со знаниями, особенно техническими? Вот тут, конечно, вопрос.... Я кое-что знаю, кое-что помню, но так, чтобы это всё можно было взять и сразу применить — такого за мною почти ничего и не числиться! Ну, помню я по прошлой работе номенклатуру светодиодных лампочек и дифавтоматов, знаю складскую программу, могу оформить УПД и прочие товарораспорядительные документы. И что? Как это всё сделать, из чего, к чему, зачем — для скромного менеджера по продажам всё это тайна, покрытая мраком.

Историю я помню прилично, не всё ещё забыл с института, но, не могу сказать, что знаком с этим периодом мегаподробно. Сейчас будет 2-я Русско-Турецкая война, продлится 6 лет. Начнётся она где-то летом, сразу по возвращении Екатерины из Крыма. Затем — Русско-Шведская война, революция во Франции, разделы Польши — один уже прошёл, ещё два на очереди. Потом Павел... да, совсем забыл, еще война с Персией, а уж за ними Павел. А там понеслось — Наполеон, Аустерлиц, Бородино...

Ну, ничего, ничего. Протагонист-то не знал даже этого! Да и вообще, судя по обстоятельствам моего появления здесь, хуже, чем всё прошло, устроить уже невозможно. А может быть, всё еще сложится, и будущее наше обойдётся без ядерной войны и всего этого вот... Я могу попытаться. Я готов попытаться! Я должен...

Раздался деликатный стук, дверь отворилась, и вошел г-н Протасов.

— Ваше высочество, вам лучше? Цесаревич Константин и господа Салтыковы желают поиграть с вами в солдатики!

— Давайте в другой раз, право. У меня что-то голова разболелась...

— Так надо проветрить, сменить свечи, да проверить, не перекрыты ли дымоходы. Я распоряжусь!

Он вышел; тут же ко мне вошли пара слуг и истопник. Слуги поменяли свечи, вынув огарки, и зажгли новые; отворили окно для вечернего проветривания, впустив внутрь морозный свежий воздух с Дворцовой площади. Истопник проверил печи, пошерудив в топках кочергою, и подкинул пару поленьев.

— Много не ложь, — прикрикнул ему Протасов, — а то жарко будет!

Вскоре нас повели на вечернюю службу. Церковь, как оказалось, находится тут прямо в здании дворца! Костик, переполненный сегодняшними впечатлениями и всегдашнею молодой дурью, кривлялся и шалил. Затем, после ужина и повторного осмотра доктором, наконец нас отправили спать. Эх, и длинный же выдался денёк!

В спальне моей было совсем даже не жарко; сильно дуло от одного из окон. Впрочем, тяжелое теплое одеяло на плотной шёлковой подкладке вполне спасало....

....но только, пока ты под ним!

— Просыпайтесь, Ваше высочество! Просыпайтесь!

Это какое-то дежавю! Снова меня будит всё тот же господин! Вновь за окнами темень, да ещё и страшная холодрыга в спальне!

— Ваше Высочество, смею напомнить вам, что руки следует держать поверх одеяла!

Какое, нахрен, поверх! Да тут околеть можно!

— Александр Яковлевич, сделайте что-нибудь! Невозможный холод!

Воспитатель мой задумчиво посмотрел на тяжелые шторы, ощутимо колышущиеся от струй ледяного воздуха, прорывавшегося через щели в огромных дубовых рамах.

— Извините, надобно замерить температуру воздуха. Сейчас схожу за термометром!

— Разве же так непонятно, что тут очень холодно?

— Извольте вспомнить, что согласно наказу августейшей бабки вашей, — тут воспитатель почтительно поднял глаза к немыслимо высокому, теряющемуся в предрассветной тьме потолку, — температура в ваших покоях должна соответствовать определённым пределам. Хотя, возможно, вы правы — ветер нынче с Балтики, и окна продувает немилосердно. Я пришлю сейчас истопников.

Вскоре пришёл средних лет человек в ливрее и парике, и затопил одну их печей. Александр Яковлевич пришёл с термометром в серебряной оправе и педантично следил, как поднимается температура воздуха; наконец, признав результат достаточным, велел прекратить.

На другой день нас повели сначала в церковь. Константин, видимо, чувствовал себя хорошо, и явно засиделся за время болезни. Теперь он дурачился даже во время службы. на что воспитатель его, Карл Иванович Остен-Сакен, реагировал, пожалуй, излишне добродушно.

После исповеди Костя заканючил:

— Поедемте кататься! Мы совсем в этом году не катались в санях! Поедемте на Катальную горку!

— Ваше высочество, Катальная горка — в Ораниенбауме. Туда ехать часа полтора!

— Ну и что! Поехали! — разошёлся Костенька.

Для разрешения этой ситуации вызвали Николая Ивановича. Это оказался тот самый генерал-аншеф Салтыков, в честь которого и назвали «Салтыковский подъезд», и был он, между прочим, главным нашим воспитателем. Так что, в затруднительных случаях, таких, как, к примеру, сейчас, «кавалеры» за разъяснениями обращались именно к нему.

— В Ораниенбаум ехать не по погоде, Ваше Высочество — рассудительно, но любезно произнёс тот. — Там и дворец-то сейчас закрыт, да и не топлен! А Ваше Высочество, сами знаете: с четверть часа покатаетесь, да и замёрзнете, и кушать восхотите, а там ничего и не готово! Нет, катальную горку давайте пока отставим, а вот прокатиться по городу, да с ветерком — это сейчас самое милое дело! А замерзнете — хоть во дворец возвращайтесь, хоть к обывателям кому-нибудь зайдёте погреться. Всё, не как по дороге аж до самого Ораниенбаума!

Дело было решено, и, надев на нас добрые, крытые сукном бекеши, а головы в треугольных шляпах укрыв дополнительно шлыками из грубой, страшно колючей шерсти, мы сели в сани и выехали от Зимнего дворца прогуляться по улицам заснеженного Санкт-Петербурга.

Город буквально утопал в снеге. Расчищать улицы, видимо, еще не придумали, и дорогой нам служил накатанный санный путь, с которого при нашем приближении шарахались испуганные пешеходы.

Сначала мы проехали мимо Адмиралтейства. Раньше, пару раз бывав в Петербурге, я не обратил на это строение особого внимания. Мне казалось, это какое-то невнятное, неясного назначения административное здание, несуразно длинное и совсем не такое импозантное, как Зимний дворец или Главный штаб. А вот теперь именно оно настойчиво притягивало взгляд!

Во-первых, Адмиралтейство оказалось окружено мощным рвом и бастионами, точно, как Петропавловская крепость, причём бастионы эти были почти под окнами Зимнего дворца. Во-вторых, над невысоким зданием Адмиралтейства вздымался не только золотистый шпиль, но и мачты — там, прямо внутри, была настоящая верфь! Причём, судя по раздававшемуся в морозном воздухе стуку топоров, работа по стройке кораблей шла даже сейчас, зимою!

— Давайте завернём туда, Александр Яковлевич! — попросился я. — Посмотрим, как корабли строят!

— Это дело, ваше высочество, требует времени большего, чем просто «завернуть». Мы туда обязательно заедем, но в другой день, специально, на несколько часов. Сейчас же, давайте проедем далее!

Мы проехали через обширное свободное пространство, расстилавшееся перед Адмиралтейством, и выехали на широкую, с двух сторон обсаженную заснеженными деревьями улицу.

— Как называется это место? — спросил я.

— Сие — Адмиралтейский луг, свободное от застройки пространство, дающее обзор перед адмиралтейскими укреплениями, — объяснил Протасов. — Ежели придется палить из пушек, отражая наступ врага, то надобно, чтобы с бастионов и куртин было все видно окрест, дабы картечами поражать неприятеля беспрепятственно! А это — Невская першпектива!

Проехав среди добрых каменных домов обывателей, выглядевших очень по-европейски, мы миновали Строгановский дворец, и оказались вдруг перед крайне странным сооружением. Лента замерзшей реки, каньоном разрезавшая стену домов, говорила мне, что это, несомненно, мост. Но что за странные гигантские конструкции устроены сверху него?

— Что это, Александр Яковлевич?

— Мост через Фонтанку. Я ведь уже рассказывал вам это, ваше высочество!

— Отчего же он так странно выглядит? Что это за крыша сверху него?

Протасов улыбнулся; усмехнулся в заиндевелую бороду и наш возница.

— Я уже рассказывал вам назначении сиих сооружений, ваше высочество. Это журавли-противовесы для разведения моста! Если по Мойке идет баржа или шхуна, то мост разводится в стороны, а эти устройства, создавая противотягу, облегчают сей процесс!

Мне стало стыдно. Вот я, историк, называется!

— Неужели по Мойке тоже ходят корабли?

Тут кавалер мой рассмеялся уже откровенно.

— Ну, господин мой, Александр Павлович, вы нынче, за городом были всего ничего, а совсем всё позабыли! Корабли тут не ходят; корабль суть судно трехмачтовое, крупное, и здесь ему будет, конечно же, тесно. А вот баржи и шхуны заходят под выгрузку, да! В Адмиралтейские анбары да на Галерную верфь именно тут завозят лес для строительства и кораблей, и галер...

Так, от Протасова, я и узнал, что «корабль» — это не всякое судно, а именно трёхмачтовое. Так что шутки на тему «судно — это в больнице, а в море — корабль», как оказалось, совершенно не соответствуют действительности.

Мы ехали дальше; из ноздрей лошади валил пар, частыми толчками вырывавшийся из её мощных лёгких. Разумеется, никакого Казанского собора с его колоннадою на привычном месте не было: до постройки его ещё очень далеко. Зато на углу имелся другой, островерхий собор в барочном стиле, название которого я не знал, а спросить не решился.

Проехав через ещё один, довольно узкий канал, мы увидели громадный одноэтажный Гостиный двор, у которого толпился народ, а далее, за ним — симпатичное трехэтажное, крашенноё желтою охрою здание. На удивление, выполнено оно было не в барокко, а в строгом классическом стиле.

— Аничков дворец, — прокомментировал Протасов. — Князя Григория Алексеича Потёмкина здание! Всего тридцать лет назад ведь считался загородным домом императрицы Елизаветы Петровны, а вот теперь, до заставы-то, скакать и скакать! Ефим, — крикнул кавалер возчику, — сворачивай тут, дальше ничего примечательного нет, дома и дома! Да сворачивай, куда ты заехал!

Вдруг мы оказались на неширокой площади. До моего слуха донеслись надрывные, истеричные крики, крепкая ругань, и какие-то странные то ли удары, то ли щелчки.

Обернувшись, я увидел посреди этой пощади грубо сколоченный, дощатый помост, и обступивших его людей. На помосте этом стоял человек, до пояса раздетый, несмотря на мороз; тут же, рядом, стоял здоровый мужик в красном кафтане. Вот он взмахнул рукой, и размашисто хлестнул полуголого здоровенным бичом! Тут только я заметил что первый, раздетый по пояс человек был привязан к столбу. Кнут звонко щелкнул по спине наказуемого, да так, что тот хрипло, надсадно взвыл.

— Да поехали уже отсюда, дурак! — рассердился Александр Яковлевич, и кучер взмахнул поводьями. Я понял, что мы случайно увидели торговую казнь.

Свернул налево, мы резво пошли берегом Фонтанки, вздымая за санями снежную пыль.

— А это — Летний дворец! — сообщил Протасов, указывая на массивное двухэтажное здание перед нами, с почти плоской крышей, украшенной многочисленными статуями и балюстрадой. Судя по мощному слою снега на изящных полукруглых лестницах, в Летнем дворце никто не жил. Даже под снегом видно было, что здание это уже сильно обветшало.

Когда мы проехали мимо еще одного моста через Фонтанку, я увидел справа по ходу движения, на другом её берегу, большие складские здания.

— Соляной городок, — пояснил Александр Яковлевич. — Тут магазины для разных припасов, городу потребных, главным образом, соль и вино. Раньше были тут Партикулярные верфи, для постройки судов гражданских, но лет пятнадцать назад перенесли их на Выборгскую сторону, вон туда, за Гошпиталь!

Действительно, мы выехали на лёд Невы, и там, на другом берегу, виднелись мачты строящихся небольших судов. Тут мы пошли шагом — лошади надо было отдохнуть. Сани с Костей и Остен-Сакеном поравнялись с нами, и шли с нами вровень по заметённому снегом льду Невы.

— А вот тот высокий дом — Морской и Сухопутный гошпиталь. А по левую руку от нас — Марсово поле, — продолжал рассказывать Протасов.

— Да, тут парады проходят! — вскричал довольный Константин. Похоже, парады братцу нравились.

— А это — указал Протасов на двухэтажный дом с острой крышей — летний дворец Петра Великого!

Здание это явно на дворец не тянуло — обычный особняк, хоть и большой. «Великий», отличие от потомков, на дворцах своих явно экономил.

Нева поразила меня обилием на ней людей и вмерзших в лёд судов, то тут то там возвышавших к небу свои мачты. Обыватели набирали в Неве воду, заезжая прямо на лед большими, разнообразного вида, конными бочками; добывали лёд для ледников, запасая его на всё лето; или же попросту ловили в лунках рыбу. Особенно поразила меня устроенная посреди реки плавучая прачечная, из которой мощными клубами валил пар. Женщины-прачки, постирав одежду, собирали её в большие корзины и отравлялись прямо к прорубям, полоскать её в совершенно ледяной невской воде. Сами прачки, при этом, одеты были довольно легко.

— Что же они делают? — спросил я. — Ведь так легко простудиться!

На что Протасов ответил мне весьма легкомысленно:

— Это дело привычки, Ваше высочество, если есть навык в своём деле, то любая работа кажется легка!

Мы тем временем возвращались обратно к Зимнему дворцу, но с другой его стороны. Впереди открылась Петропавловская крепость, длинный шпиль которой мы видели почти всю поездку.

Тут только я заметил, что гранитная набережная существует только со стороны Зимнего дворца, а противоположный берег Невы находится в своём первозданном, заснежено-покатом виде, и городские ребятишки катаются там на санках. Здание Биржи на берегу стояло в лесах. Вообще, и Васильевский, и Каменный острова, видно, были застроены ещё слабо, только вдоль берега Невы возвышались приличные каменные дома; далее вглубь теснились деревянные хибары, либо же не было почти что ничего.

Глава 3

Наконец мы возвратились к Зимнему дворцу. Со стороны Невы он почти весь был уставлен лесами – судя по всему, продолжались ещё какие-то фасадные работы. Чуть в стороне, за Адмиралтейством, Неву пересекал наплавной мост: низкий деревянный помост лежал на совершенно одинаковых шхунах, поставленных на якоря по течению реки.

– А что, мост не убирают на зиму? Разве ледоход его не повреждает? – спросил я Протасова.

– Бывает, что и повреждает; но, Ваше высочество, неудобства от разборки и сборки моста настолько значительны, что на это не смотрят. Весною, как идет ледоход, на носы плашкоутов ставят солдат, и они баграми отталкивают льдины, не позволяя создаваться ледяному затору. Вы, верно, запамятовали: мы в прошлом годе с вами смотрели, как это делается, вы еще с Его Высочеством великим князем Константином Павловичем изволили изумляться отваге и силе солдат! А вообще, плашкоуты эти имеют усиленный корпус, способный сопротивляться давлению льда – ответил Александр Яковлевич. – Ну, давайте, Ваше высочество, мы приехали, выходим!

Кучер остановил нас прямо на льду Невы, возле лестницы. Мы вылезли из саней и по скользким каменным ступеням поднялись на набережную, прямо к Зимнему дворцу.

Вечером Протасов зашёл ко мне с разговором.

– Ваше Высочество, я переговорил с Николаем Ивановичем, и он согласился со мною в том отношении, что как и я не мог не заметить разительных перемен, случившихся после болезни Вашего Высочества. Вы сильно повредились в памяти – забыли и языки, и многия простые вещи. Сие несчастливые обстоятельства могут огорчить государыню и немало вам повредить. Граф Салтыков решил до поры не упоминать о сем в донесениях государыне императрице; однакож питает надежды, что всё исправится к ея приезду. Прошу, Ваше Высочество, в это время усиленно повторить французскую и немецкую грамматику, дабы понапрасну не огорчать августейшую вашу бабку и мою государыню!

– Хорошо, давайте повторять! Думаю, будет полезно, если мы с вами говорить будем пока только по-французски!

– По французски вы можете говорить с мосье Де Ла-Гарпом, а мы с вами, наверное, давайте общаться по-немецки!

На том и порешили.

Уходя, Протасов снова напомнил мне про руки и одеяло. Зачем это надо, я спросить так и не решился, – вероятно, тут это общеизвестно. Но как же надоедают эти постоянные указания по всяческим мелочам! Впрочем, худшее явно ещё впереди…

Наконец я снова предоставлен сам себе, и могу спокойно подумать. Да, добиться чего-то в моём положении будет крайне непросто. Я несовершеннолетний, по здешней терминологии – «отрок». Денег у меня нет; Костик сказал, что мне выдают по двадцать пять рублей одною бумажкою ежемесячно, для того только, чтобы научить обращению с ними. Понятно, что с этакими капиталами ничего путного устроить невозможно! Хуже того, меня не принимают всерьёз – кому интересны мнение и мысли девятилетнего мальчика? Подозреваю, что у Протасова и Сакена есть даже полномочия нас с Константином пороть (хотя они не разу такого не делали – и очень напрасно, по крайней мере, в отношении Константина).

Но, не так всё и плохо – есть во всём этом и светлая сторона! Всё же я родился не в избе и не в юрте, а в самом что ни на есть царском дворце! Я могу видеть первых лиц Российской Империи хоть каждый день, разговаривать, уговаривать, располагать к себе, убеждать! Это дорогого стоит! Другой вопрос, что сейчас со мною готовы говорить о деревянных лошадках и игре в свайку, но не о серьёзных вещах. И это именно то, что мне предстоит изменить…

Письмо генерал-аншефа Н.И. Салтыкова Е.И.В. Екатерине 2-й

Ваше Императорское Величество, государыня императрица Екатерина Алексеевна!

Согласно наказу Вашему, верноподданнейше доношу состояние дел с воспитанием и обучением Их императорских высочеств, е.и.в. вел. кн.Александра и е.и.в. вел. кн. Константина.

Прежде всего, сообщаю, что от болезни своей, доставившей Вашему Величеству столь многия огорчения, к несчастию, не позволившей великим князьям сопровождать Ваше Императорское Величество в Таврический Ваш вояж, цесаревичи ныне совершенно излечились. Болезнь никаких следов на их внешности не оставила: ещё сохраняются красные пятнышки от кори на физиогномии е.и.в. вел. кн. Александра, но, по уверениям г-на Вейгеля и по единому мнению всех иных докторов, вскорости и они сойдут совершенно. У младшего, е.и.в. вел. кн. Константина,никаких следов кори ни на лице, ни на теле уже и не видно; то же, с помощию Божию, будет и у старшего. Потому, Ваше императорское величество, полагаю, благодарением Божиим, великих князей ныне совершенно здоровыми; третьего дня возвращены они в Зимний Дворец.

Всем сердцем своим боясь огорчить Ваше императорское величество, не могу не сообщить, однако, что с окончания своей болезни е.и.в. вел. кн. Александр заметно переменился. Прежде всего, уверяет нас, что совершенно позабыл французский и немецкий языки, притом, в языке аглицком сохранил познания вполне. Мы с генерал-майором Протасовым было думали, что цесаревич дурачится; однако же, настолько сам он огорчен случившемся, что просил е.и.в. вел. кн. Константина помочь ему. Теперь они с цесаревичем Константином придумали игру: вел. кн. Александр изволит указывать на разные предметы, а вел. кн. Константин ответствует, как они называются по-французски.Г-н Де Ла-Гарп считает этот почин весьма полезным и приводил мне разнообразные примеры, где большие успехи учащихся достигаются посредством взаимного общения и растолковывания разных предметов.

Также, не могу не упомянуть вдруг проявившуюся, совершенно не свойственную ранее строптивость вел. князя в вопросах, в коих, казалось бы, никак невозможно ожидать от благовоспитанного молодого человека каких-либо возражений. Сегодня ген. Протасов напомнил вел. князю, что на завтрашний день ожидается поездка в Гатчину, с обычным визитом к вел. кн. е.и.в. Павлу Петровичу и е.и.в. Марии Фёдоровне. При этом ген. Протасов предупредил вел. кн. Александра и Константина о необходимости заблаговременного устройства надлежащих куафюр, а именно – париков с буклями и тупеем, сообразно вкусу и склонностям е.и.в. цесаревича Павла Петровича. На что вел. кн. Александр, паче чаяния, ответил резким отказом: разбранил вдруг парики, куаферов,при этом вошел в ажитацию и был весьма невежлив. Нежелание его надевать парик оказалось столь отчётливо, что он сказал даже удачно в рифму: «Пудра не порох, букли не пушка, коса не тесак, я не пруссак, а природный русак», после чего отказался от парика уже наотрез. Ген. Протасов, сколько не уговаривал, переменить намерений вел. князя не смог.

Мы с Александром Яковлевичем, оказавшись в столь щекотливом положении, сочли за лучшее отказаться сей раз от направления вел. князя Александра в гости в Гатчину, отговорившись его продолжающимся нездоровием. Однако же, не чаем, сойдёт ли сия блажь в ближайшее время, и, памятуя нрав е.и.в. Павла Петровича, не случится ли промеж ними скандала. Посему, покорнейше прошу Ваше Императорское Величество дать нам подходящие случаю указания, дабы мы их е.и.в. вел. кн. довели как истину, не подлежащую оспариванию.

Засим перехожу к вопросам обыкновенным. Названный г-н Ла Гарп, как Вашему Императорскому Величеству известно, приставлен к молодым цесаревичам преподавать основы французской речи. Однако же, на днях, воспользовавшись, должно быть, перерывом в учёбе, от болезни великих князей возникшим, составил подробнейший план обучения е.и.в. вел. князей также арифметике, геометрии, риторике, грамматике, истории и основам географии. План этот к сему письму прилагается; г-н Ла Гарп весьма ожидает его Высочайшего одобрения.

В остальном всё в Санкт-Петербурге обстоит благополучно. Каковы у Вас в пути морозы? У нас весьма преизрядны. Великие князья всё спрашивают, где вы ныне едете, и просят на карте показать. Намедни также, пришло мне письмо из Франции, от родни. Пишут, что финансы сего королевства находятся в совершенно расстроенном виде, и для сбора налогов г-н Калонн восхотел собрать Ассамблею нотаблей, с чем и обратился к королю. По сему случаю могу заключить: счастлив народ, не имеющий необходимости в подобных мерах для наполнения государственной казны!

Засим остаюсь всецело преданный Вам

Ген-аншеф Н.И. Салтыков.

***

Потекли мои дворцовые будни. Каждый день меня будили в шесть утра. После умывания холодной водой и обтирания тела холстиной, смоченной также в ледяной воде, следовала чистка зубов щёточкой, лишь отдалённо напоминавшей современные мне зубные щётки. Сделана она была из слоновой кости и набита натуральной свиной щетиной ­– все щетинки разной толщины и цвета. Использовался при этом французский зубной порошок, состоявший, по-видимому, в основном из мела и душистых веществ.

Для «справления нужды» имелось личное «ретирадное кресло», очень похожее тому, что так удивило меня в Чесменском дворце. Размещалось оно в довольно таки тесном шкафу. Подростку пользоваться им было достаточно удобно, а вот как обходятся тут взрослые люди тучного телосложения – для меня остаётся загадкой. Впрочем, все неудобства компенсировались тем обстоятельством, что моё отхожее место было индивидуально, по крайней мере, в собственных покоях. Когда же мы выбирались куда-то из дворца, конечно, приходилось пользоваться и чужими приборами такого рода.

Приведя себя в порядок я с помощью камердинера одевался. Камердинер мой, Игнатьич, добродушный господин, происходил, как оказалось, из небогатых дворян. Мы с ним прекрасно поладили; от него узнал я множество подробностей и о самом дворце, и о его обитателях.

После одевания нас с Костей отводили на службу во внутреннем храме Зимнего Дворца; в церковные праздники следовала также литургия. Сопровождал нас Андрей Афанасьевич Самборский – наш духовник и «законоучитель», правда, не в том смысле, что учил нас законам Российской Империи, а в том, что наставлял в законе Божием.

Самборский, сравнительно молодой, стройный священник, выполнял и обязанности нашего с Костей духовника. Он сопровождал нас в дворцовую церковь, исповедовал, читал катехизис. Удивительно, но он не носил бороды: долгое время прожив при посольстве в Англии, набрался там весьма либеральных идей, и даже женился на англичанке. Он умел завладеть вниманием даже такого непоседы, как Костик, что было, признаться, непросто. Но, что касается меня, то признаюсь, во время его уроков я всё больше думал о своём — и мне было, о чём подумать!

Когда мы возвращались, со службы, нас уже ожидал завтрак, или, как тут говорят, «фриштык», в «приемной» комнате на моей стороне. Состоял он обычно из гренок, омлета или иным образом приготовленных яиц, ломтиков ветчины, масла и сыра доселе незнакомых мне марок «канталь», реблошон, рокамадур, куломье, и знакомый мне ранее только на слух божественный бри.

После завтрака наступало время занятий, а после обеда – игр. С Костиком мы вполне поладили. Я его прозвал «мосье Курносов», а он величал меня «герр Долгоносов». Он оказался, в общем, неплохим ребёнком, хотя и слишком активным; однако, всегдашнее потворство со стороны Сакена обещало уже в недалёком будущем испортить характер его до полной необузданности.

Иногда после трапезы, совсем расшалившись, Костик вылетал в длиннющий коридор, разделявший наши покои, и носился там на деревянной лошадке-жёрдочке, размахивая игрушечной саблей; при этом он нападал на лакеев и пажей, ловко его избегавших, и пытался допрыгнуть до подсвечников, висевших на стенах коридора. Свечи там горели почти круглосуточно, ведь коридор не зря назывался «Тёмным». Комнаты окружали его с двух сторон, потому окон в нём не было; слабый дневной свет проникал только через люки в потолке, выходившие на чердак. Однажды, подняв глаза, я с удивлением увидел, что через люк этот наблюдают за нами несколько детей, сразу же скрывшихся, едва поняв, что я их заметил.

Я подозвал одного из пажей, дежуривших у дверей; в его задачу входило открывание их перед важными персонами.

– Послушай, ээ… милейший. Там в люк на нас смотрят какие-то дети. Это так и должно быть, или что-то не так?

Паж, парнишка лет пятнадцати, в тщательно накрахмаленном и напудренном паричке, изумрудно-зеленой ливрее, кюлотах и белых чулочках, с каким-то подобием погончиков и при шпаге, поначалу страшно смешался и покраснел, верно, не зная, что отвечать.

– Не могу знать, Ваше Императорское высочество, – наконец прохрипел он. – Вероятней всего, сие есть солдатские дети, Ваше императорское высочество!

– Гм. А откуда там дети, да ещё и солдатские?

– На чердаке, Ваше императорское высочество, пожарная команда проживает, так верно, кто-то семью с детьми своими туда и привёл!

– Понятно. А звать-то тебя как?

– Фёдор Рябцов, Ваше Императорское Высочество! Камер-паж Вашего Императорского Высочества!

– Откуда ты родом, Фёдор Рябцов?

– Дворянство Тульской Губернии, Ваше Императорское Высочество!

– Да говори мне «ты», что ты, ей-богу!

– Никак нет, не могу, Ваше Императорское Высочество! Вы – особа императорской фамилии, Ваше Императорское высочество!

И понял я, что навряд ли найдут тут человека, с которым буду на «ты». Значит, и мне до самой смерти придётся всем говорить «вы», а то как-то неправильно получается… Ну, невелика потеря!

***

Тем временем в Зимний дворец, наконец-то, прибыли наши с Константином родители – Великий князь Павел Петрович, наш отец, и Великая княгиня Мария Федоровна, наша матушка.

Нас с Константином предупредили заранее, что они приедут; в «фонарь», то есть маленькую комнату над крыльцом Детского подъезда, куда они должны были подъехать их сани, поставили пажа, и, только он завидел приближающуюся санную кавалькаду, нас вывели на лестницу и выстроили для приветствия.

Со времени прибытия великокняжеской четы весь Зимний дворец резко переменился.

Слуги ходили, как пришибленные; полотёры тщательно надраивали паркеты и вычищали свечную копоть; пажи тревожно шептались между собою и трепетали, лишь только заслышав, как цесаревич изволит идти по коридору.

Ему в то время было за тридцать, но глубокие залысины и плешивость уже обозначились у него на лбу. Блеск праздничных костюмов и парадных мундиров, богатство убранства, сияние драгоценностей лишь еще резче подчеркивали уродство Павла Петровича: плохо сложенный, со вздернутым и приплюснутым носом, огромным ртом, выдающимися скулами, более похожий на лапландца, чем на славянина, Великий князь был начисто лишен того, что называется «статность». К тому же в Зимнем Дворце у него всегда было скверное настроение — очень уж не любил эту резиденцию Павел. Возможно, поэтому любая мелочь могла вывести его из себя.

Считавший себя незаконно лишенным короны, Павел либо до смерти скучал, либо играл в войну, по 10 часов в день выкрикивал команды, воображая себя, очевидно, то Петром Великим, то своим кумиром королем Пруссии Фридрихом II. Все, что угодно, могло вызывать в нем раздражение и гнев: придворные трепетали в его присутствии.

— Пажи боятся Великого князя много более, чем самой Государыни императрицы, — признался мне Игнатьич.

Мария Федоровна, родная мать протагониста, показалась мне особой одновременно хитрой и в то же время крайне недалёкой. Есть такая категория людей, что запросто кого угодно объегорят на гривенник, и в то же время совершенно спокойно прохлопают лежащие прямо у носа своего миллионы, просто потому, что слишком заняты, выкруживая указанный гривенник. В девичестве София Мария Доротея Августа Луиза Вюртембергская, она была ещё молода — ей шел 28-й год, но, из-за специфических интеллектуальных свойств супруга скучала, целыми днями занимаясь лишь вынашиванием детей и шитьём. Однако жестокие выходки и приступы ярости становились все более частыми; доходило до того, что Павел оскорблял жену даже в присутствии слуг!

Сестры наши были ещё совсем маленькие: Александре шел 5-ё год, Елене, которую все называли «Елена Прекрасная», — 4-й. Была еще дочь Мария, совсем кроха: у неё только резались зубки. Они жили с родителями, но виделись мы достаточно часто, чтобы они помнили своих братьев. Держались они довольно непринуждённо и любили с нами играть; но я очень быстро от этого уставал и уходил заниматься. Впрочем, общение с этими крохами прекрасно разгружало мою голову после ужасов французской грамматики!

Болезнь прошла, и нас начали посещать обычные учителя. Указанный выше Андрей Афанасьевич Самборский учил нас Закону Божьему, а Фредерик Сезар Де Ла Гарп, молодой, энергичный швейцарец, — французскому языку. Последнего Салтыков просил об усиленных со мною занятиях, и мы плотно занялись зубрёжкой французских глаголов. Ужасная вещь! Ла Гарп оказался терпеливым и доброжелательным преподавателем, хотя педагогическая доктрина 21-го века нашла бы в его методике немало несообразностей и пробелов.

Глава 4

Ночь, наконец-то, ночь. Только сейчас я могу побыть наедине со своими мыслями – днём этого не позволяют мне и постоянная мелочная опёка, и занятия с г-ном Ла-Гарпом, и навязчивый энтузиазм братца Константина. Теперь же я могу, свернувшись во тьме под шёлковым одеялом, хоть немного подумать о случившемся со мною.

Прежде всего, как я тут очутился? Что случилось с моим миром, возможно ли мне вернуться в него, или же я навсегда останусь здесь, в 18 веке? Вспышка, всепоглощающий свет, и… вот я здесь. Увы, мои школьные знания физики не дают мне ни шанса разгадать эту загадку. Что же, положу себе, как аксиому, что моё прежнее тело исчезло, и возврата к прошлой жизни уже не будет – надо устраивать себя здесь и сейчас, в этой, невесть как, сложившейся реальности.

Далее. Как вести себя с «родителями», с «бабушкой», с людьми двора? Какую линию поведения принять, какую личину предстоит носить мне до конца моих дней? Насколько я помню из курса отечественной истории (а это – мой профильный предмет, по образованию я историк, даже в школе два года преподавал), императрица Екатерина II крайне не любила сына, а вот на внуков возлагала большие надежды. Вроде бы даже, хотела передать власть напрямую Александру, полностью, вплоть до заточения в крепость, отстранив для этого Павла! Несомненно, она – ключевая фигура здесь, и от того, как мы поладим, будет зависеть даже не столько моя судьба – у меня-то, великого князя, наследника, и прочая, и прочая, скорее всего, при любом исходе всё будет благополучно, а вот как сложится будущее Отечества… вот это вопрос!

Дверь осторожно отворилась. Протасов, на цыпочках, вошел в мою комнату, проверяя, держу ли я руки над одеялом. Противодействует формированию вредных привычек, так сказать! Между прочим, этот тип – генерал-майор. Почти как Суворов! Притом один воюет почти не переставая уже тридцать лет, а другой вот, оберегает малолетнего шкета царских кровей от сквозняков и онанизма! Нет, я ничего не могу сказать, Александр Яковлевич добрый, достойный человек, но, простите, «хороший человек – это не профессия»!

Протасов ушёл, тихонько затворив дверь. Сбил меня с мыслей, чтоб ему! Ладно, в самом деле, жаловаться – грех: мог бы сейчас в курной избёнке ворочаться на тряпье, почесываясь от блошиных укусов, а тут – лежу, как человек, в собственной спальне, под присмотром генерал-майора!

Только вот та, затопившая всё вспышка, до сих пор стоит перед глазами…

***

Письмо Ея Императорского Величества Екатерины II генерал-аншефу Н.И. Салтыкову.

Любезный граф, Николай Иванович!

Сегодня утром, доставили мне письмо ваше от 30-го января, заставшее меня в городе Киеве. Со времени моего прибытия холода прекратились, а оттепель продолжается с большими туманами. Я беспрестанно восхищаюсь сладостью воздуха, которым дышу; в саду перед окошками деревья буреют, что в городе св. Петра не прежде апреля бывает.

С тех пор, как я здесь, все ищу, где город; но до сих пор ничего не обрела, кроме двух крепостей и предместий; все эти разровненные части зовутся Киевом, и заставляют сожалеть о минувшем величии этой древней столицы. Полагаю, что граф Румянцев-Задунайский действительно, как он и говорит, брать города может, а отстраивать их не обучен.

Очень рада известию, что внуки мои теперь здоровы. Как и утверждал д-р Роджерсон, по всем признакам это оказалась ложная, или ветряная, оспа. Надобно заметить, что, хотя первым заболел Константин, старший перенес ея не в пример тяжелее. Очевидно, острые соки его организма вырабатываются хоть и медленнее, но притом много сильнее, чем у младшего. Передайте им, что я, как и они, по сию пору огорчена тем, что из-за болезни они не смогли поехать со мною.

Невыразимое удовольствие доставил мне стишок, сочиненный господином Александром по поводу неуместного увлечения в Гатчине куафюрами. Я ныне хожу и постоянно его повторяю, и свита моя начала твердить его за мною. Похоже, у господина Александра случилось перемещение элементов в организме, и взамен французской грамматики он приобрёл дар и тягу к пиитству! Может быть, что напрасно мы исключили поэзию из его образования!

В отношении некоторой рассеянной забывчивости господина Александра я спросила д-ра Роджерсона. Он отвечал, что тяжелые потрясения, такие, как болезнь, могут вызывать некоторые расстройства временного, или даже постоянного свойства, но сказывал не придавать этому до поры очень уж важной роли. Впрочем, полагаю, даже если господин Александр действительно забыл некоторые познания во французском, с таким учителем, как господин Де Ла-Гарп, он быстро всё поправит.

Присланную вами роспись учения великих князей, сочиненную господином Лагарпом, я показать велела Фицгерберту, и он, так, как и я, находит, что лучше выдумать нельзя; так я об успехах их не сомневаюсь. Скажите Лагарпу мое удовольствие.Е к а т е р и н а

Дано в Киеве, 6-го февраля 1787 г.

***

– «Тарквиний же удалился к Ларсу Порсене, царю этрусскому, и просил его помощи. Порсена пошел на Рим с таким большим войском, что римляне не могли выйти в поле на битву с ним, и он занял Яникул, холм на правом берегу Тибра. Римский отряд, стоявший в укреплении на этом холме, бежал в город через мост; враги гнались за ним и проникли бы в город вместе с бегущими, если бы не остановил их Гораций Коклес, которому было вверено охранение моста. Он был сильный воин и с двумя товарищами отражал рвавшихся на мост врагов, а за ним, по его приказанию, ломали мост».

Фредерик Сезар Де Ла Гарп, оторвавшись от чтения, значительно посмотрел на нас, будто подчеркивая тем героизм неведомого нам римлянина Коклеса. Наш с Константином преподаватель французского языка и литературы теперь, после личного одобрения его программы государыней, преподавал нам ещё и историю, географию, математику и геометрию, а в перспективе должен был познакомить нас еще и со статистикой, экономикой и еще рядом дисциплин. Похоже, швейцарец питал большие надежды на свою педагогику, и преподавал нам с воодушевлением и пылом.

– «Когда уже едва было можно пройти», – продолжил Ла Гарп, – «он отослал своих товарищей и один продолжал оборонять доступ к мосту, пока по треску дерева и радостному крику воинов, разломавших мост, узнал, что работа кончена. Тогда он воззвал к богу реки Тибр, чтоб он принял его и его оружие в свою священную воду и защитил его; совершив молитву, он спрыгнул в волны и переплыл на римский берег под стрелами врагов.

Тем временем, в осажденном Риме начался сильный голод; город не мог долго сопротивляться, и Муций, знатный юноша с разрешения сената, пошел убить этрусского царя, чтобы спасти родину. Он тайно проник в стан и, зная по‑этрусски, вошел в царский шатер, но по ошибке заколол вместо царя его писца. Порсена хотел узнать, нет ли у него сообщников и, чтобы вынудить его к сознанию, грозил ему пыткой; Муций же положил правую руку на огонь жертвенника в доказательство, что не боится ни мучений, ни смерти. Лишившись от огня правой руки, он получил за этот подвиг прозвание Сцеволы (левша). Удивленный таким геройством, Порсена отпустил Муция безнаказанно, и как будто в благодарность за это он посоветовал царю поспешить заключением мира, сказав ему, что триста знатных юношей поклялись спасти родину от этрусского царя и что ему, Муцию, досталось по жребию идти первым. Эта угроза так испугала Порсену, что он заключил мир. Не требуя восстановления власти Тарквиния, он ушел с Яникула, удовольствовавшись обещанием римлян возвратить Веям семь округов и взяв у римлян заложников…»

Фредерик Сезар Де Ла Гарп оторвал взгляд от книги и дружески нам улыбаясь, продолжил:

– Чему учит нас сия история? Мы видим граждан, сражающихся за свободу; мы видим тут и гордого царя, и непреклонного юношу, неукротимого в стремлении избавить сограждан от тирании; мы знаем, наконец, что Рим стал республикой и вознесся к вершинам власти и могущества. Что вы можете сказать про это, ваши высочества?

Мы с Костей сидели в нашей «преподавательской-игровой», а мосье Лагарп изволил давать нам урок воспитания гражданственности.

Лишь недавно мы начали более-менее прилично общаться. Швейцарец Лагарп не знал ни английского, ни русского языков. В сущности, это все, что надо знать об организации обучения цесаревича, в будущем предназначенных на роль самодержавного правителя одной шестой части света! Впрочем, теперь, после трёх недель трудов, я начал чот что-то по-французски понимать, и мы с Костей могли теперь внимать самым последним веяниям европейского Просвещения.

«Последние веяния» оказались «хорошо забытым старым». Первое место среди учебных предметов наш добрый швейцарский республиканец отводит поучительным примерам из прошлого, в особенности из истории Древнего Рима. Вот тут-то и стало мне мало-помалу открываться, как Александр Благословенный, выросший в тепличных условиях всеобщей любви и поклонения, оказался в итоге таким ничтожеством.

Исторические примеры, на которых Ла Гарп воспитывал бедолагу Александра, сами по себе интересные и поучительные, оказались, как это ни парадоксально, настоящим «троянским конем». Ведь они воспевали образцовые ценности и характеры, вряд ли применимые к политической практике конца осьмнадцатого века. И оторванность этих древнеримских образцов от российских реалий была просто вопиющей! Хорошо, я – взрослый человек со сформированным мировоззрением, вся эта промывка мозгов мне по барабану… А настоящий-то Александр, ребенок, помещенный в золотую клетку, воспринимал все это совершенно некритично, без каких бы то ни было оговорок! В итоге вырос не видевший жизни, оторванный от реальности доктринер, полный комплексов относительно собственных сил и возможностей. Наверняка ведь втайне стыдился того, что никогда не сможет, как Муций Сцевола, сжечь себе руку за народное благо…. А раз так, то лучше вообще ничего не делать, витая в грезах прожектов и христианского мистицизма!

И вот, гляжу я на этого Де Ла-Гарпа, распинающегося перед нами про добродетели древнеримских мужей (сплошь – республиканцев). Наверняка ведь человек нам добра желает: по добродетельной, благонамеренной физиогномии его вижу, что господин этот вполне искренен в желании сформировать у своих венценосных воспитанников нравственно безупречный образ мыслей, научить нас тому, что каждый человек обязан уважать законы, а тирания – гадость и фу. Вот не зря говорят про благие намерения и ад…

В любом случае, мне в десятый раз слушать древние мифы о добродетелях каких-то там римлян совершенно неинтересно. Как бы это уже забросить, и перейти к чему-то полезному!

– Мосье Фредерик, позвольте вас перебить… (в этом веке принято «русифицировать» иностранцев, на время службы в России присваивая им чисто русские имена и даже отчества, и по идее мне следует именовать его Иваном Филипповичем, но я всё же стараюсь звать людей их настоящим именем. Что мне, трудно, что ли?). – Вы действительно верите, что этот Муций смог сжечь себе руку, держа ее в огне? Я думаю, нормальному человеку сие невозможно. Или тот Муций был сумасшедший, или же болел проказой, и оттого не чувствовал боли. Но, вернее всего, вся эта история – просто выдумка!

Де Ла-Гарп огорченно смотрит на меня.

– История Рима показывает нам образцы самого высокого героизма, одушевленного любовью к Отечеству и свободе! Что вызывает ваши сомнения, Ваше императорское высочество?

– Собственные наблюдения за людьми. Не так уж много лет прошло, как экспедиция графа Орлова в Архипелаг пыталась поднять на борьбу за свободу потомков великой Спарты… И из этого не вышло решительно ничего! А долгая война за независимость Северо-Американских колоний, столь успешно завершившаяся, не показала нам примеров особого героизма и самопожертвования.

– Люди нашего времени, в силу нравственного измельчания, на такие подвиги более неспособны, – осторожно начал Де Ла-Гарп, – но сие не значит, что в прошлом не было образцов немыслимой ныне доблести…

– Ну, так чего же и говорить о том, раз эти древние вершины теперь нам недоступны? Что тут тогда обсуждать? Давайте говорить о реальном положении дел, а не о «преданьях старины глубокой». Вот скажем, существующее рабство. Государыня императрица ведь подумывала отменить его, еще с восшествия на престол, но так и не решилась, ибо дворянство против. И что вот с этим делать?

– Государыня ясно дала ответ на сей вопрос. Надобно просвещать ваш народ, все его сословия; смягчать нравы и обычаи, и тогда это противное природе человеческой узаконение падет само собою!

Экий ты ловкий, подумалось мне. Само собою оно падет, как же!

– Даже очень просвещенный человек не откажется от предприятия, что приносит ему выгоду. Вот, в упомянутых мною Северо-Американских штатах, правят и республиканцы, и борцы с тиранией, однако от рабов своих отказаться отнюдь не спешат!

Де Ла-Гарп с сомнением покачал головою.

– Нет оснований считать, что чернокожие рабы могут быть признаны носителями добродетелей!

– А белые рабы? Вот, у нас, многие крестьяне – крепостные. Как там с добродетелями?

– Давайте вернёмся к нашему предмету, Ваше Высочество! – с некоторой обидой произнёс Де Ла-Гарп. Судя по всему, учитель решил, что я специально забалтываю урок.

– Мосье Фредерик, давайте договоримся так. Вот эти все примеры древней доблести позвольте мне изучить самостоятельно. И Плутарха и Фукидида я могу сам почитать. А мы давайте больше времени уделим современному положению дел!

Де Ла-Гарп укоризненно посмотрел на меня.

– Программа вашего обучения одобрена Его Императорским Величеством. Я не могу отступать от неё. Также надобно заметить, что я преподаю также и их Высочеству – Ла-Гарп вежливо кивнул на Константина, – а он, увы, слишком молод для самостоятельного изучения каких-либо предметов!

Чёрт. Резонные возражения!

– Понятно. Но, всё же, я буду настаивать на дополнении моего обучения. Продолжим этот разговор в другой раз, мосье Де Ла-Гарп!

***

Прошло совсем немного времени, и проживание под одной крышей с моими августейшими родителями стало меня сильно напрягать.

Прежде всего, я понял, что цесаревич Павел страстно ненавидит Зимний Дворец. Всё вокруг вызывало у него раздражение и гнев, разражавшийся на лакеях, швейцарах, пажах и дежурных офицерах. Ещё более бесило его всё, связанное с Екатериной; а ведь во дворце всё было устроено по её вкусам. Но, больше всего его беспокоило, его, как бы «гатчинцы», личная гвардия, оставшаяся в Гатчине, не «заржавела без применения» – не растеряла сноровку в той отточенной военной гимнастике, тренировке которой Павел посвящал большую часть своего времени и внимания. В конце концов, одним из февральских дней, он, видно, не выдержал. Во время завтрака двери отворились услужливым пажом, и папенька наш изволил вступить на скрипучий паркет нашей «приёмной-столовой».

Мы с Костей сидели за столом, окружённые ливрейными слугами. Лакеи и тафельдекеры* (слуги, накрывающие столы-прим.) вытянулись стрункою; Протасов и Остен-Сакен вскочили со своих стульев и приняли самые почтительные позы; поднялся и Де Ла-Гарп, ожидавший начала занятий. Я покосился на Костика, и, увидав, что он остался сидеть, тоже не встал из-за стола.

Павел, одетый в тёмный мундир и белые узкие кюлоты, мрачно покосился на швейцарца и обернулся ко мне.

– Здоров? – отрывисто спросил он меня, сверля серыми глазами

– Да, Ваше… батюшка.

– А вы, Константин Павлович?

– Так точно! – с энтузиазмом откликнулся тот, как обычно, не утруждая себя необходимостью перед тем как ответить, прожевать, то что во рту.

– Нынче, значит едем в Гатчину, пока дороги не развезло!

Он порывисто обернулся к Протасову и Сакену.

– Завтра поутру чтобы были готовы! (имея, конечно, в виду, чтобы мы с Костей были готовы). Салтыкову сам скажу!

И развернувшись круто, в буквальном смысле на каблуках, громко скрипнувших от такого кубрета, выбежал вон.

Все оказались озадачены, особенно Де Ла-Гарп: совершенно непонятно было, едет ли он в Гатчину с нами, или остаётся в Петербурге. За разъяснениями послали к Салтыкову; тот ничего не знал. В конце концов, многомудрый Николай Иванович решил, что обучение подождёт, а великого князя лучше не раздражать, и Де Ла-Гарп остался в Санкт-Петербурге.

– Мосье Фредерик, – постарался утешить его я, – с такой оказией давайте вернемся к нашему плану по самостоятельному чтению. Дайте мне пару поучительных книг, истории Греции и Рима касающихся, а потом по возвращении проверите мои знания.

– Что же, Ваше высочество, похоже, обстоятельства не оставляют мне выбора! Извольте, вот томик Плутарха, прочтите от сих – он указал на главу «Ликург и Нума» до сих ­ – и подчеркнул длинным ногтем главу «Гай Марций и Алкивиад».

Внутренне я присвистнул – это добрых пол-книги! Немало для десятилетнего мальчика, тем более что томик, разумеется, был на французском.

– Я приложу все старания, мосье Де Ла-Гарп!

Начались поспешные сборы. Вскоре мы уже влезали в карету великокняжеской четы, посаженную на санные полозья. Вперед поскакало несколько трабантов, разведывать путь и заблаговременно предупредить гофмаршала о предстоящем прибытии нашем в Гатчинский дворец.

– Скажи там, чтобы комнаты великих князей протопили! – крикнул Павел возглавлявшему их офицеру.

– А что, батюшка, неужели вы не топите всех комнат? – в удивлении спросил я.

– Экономим дрова – мрачно ответила мне маман. – В России же так мало лесов, что нет никакой возможности для великого князя, наследника престола, приобресть несколько лишних поленниц!

– В России – ворчливо откликнулся Павел, – очень мало денег. Тут Орловым с Потёмкиными на бриллианты не хватает, а вы, сударыня, толкуете о каком-то там великом князе!

Начинается…Ну, вот кто меня за язык тянул? Теперь, пожалуй, всю дорогу будем это слушать!

– Просто, я слышал, если зимой в комнатах не топлено, отделка страдает! – попробовал я сгладить неловкость.

– Это ничего! – с сардонической усмешкой откликнулся Павел. – Время придёт – обдерём весь Зимний и отделку его перенесем к нам в Гатчину. Всё заберём, до последней шпалеры! А из этого сарая сделаем, как и должно, солдатскую казарму!

В общем, я счёл за лучшее дальше помолчать. Зато Костик не умолкал всю дорогу, воркуя с маман о всяких детских пустяках.

– Александра очень вас ждёт, сколько раз уже спрашивала! У Мари ещё один зубик режется. А Хелен так подросла, и ходит уже хорошо! Вот вы играть-то будете!

Великий князь, как любой русский человек, любил быструю езду. Карета несколько раз опасно кренилась в пути, вставая на один полоз; Мария Фёдоровна пугалась и просила придержать, Курносов орал от восторга, но мы не сбавляли хода и часа через два уже были в Гатчинском дворце.

Строение это было подарено Павлу лет пять назад. До того принадлежало оно графу Орлову, бывшему фавориту Екатерины. Сей факт тоже страшно бесил Павла, искренне (и не без оснований) считавшего, что ему достаются объедки. Великокняжеская чета строила новый дворец, Павловск, но до окончания стройки было ещё далеко.

На въезде на просторный двор стояла невиданная еще мною вещь – полосатая будка и шлагбаум. Эта прусская новинка широко в России пока не применялась – на выезде из Петербурга стояли ветхозаветные «рогатки». Проехав широкий плац, мы миновали двух солдат с ружьями с примкнутым штыком, стоявших у дверей вместо швейцаров, и попали под атаку трёх крохотных существ в воздушных платьицах.

Это были наши сёстры – Александра, Мария и Елена, мал-мала-меньше, милые девочки, пока ещё не замученные гатчинским воспитанием. Курносов был в восторге, и много с ними возился, мне же общение с ними очень скоро наскучило. Родственных чувств к ним я не питал, а общих интересов у взрослого мужчины и маленьких девочек, разумеется, было немного.

С «отцом» своим, цесаревичем Павлом, я тоже пытался видеться как можно реже. Впрочем, виделись мы немного, в основном за столом. Целое утро у него занимал сначала развод караулов, потом «вахт-парад». Совершалось это в любую погоду, и в стужу, и в снег, причём не в шинелях, а лишь в суконных мундирах.

Сам Павел подавал тут пример, в любую погоду оставаясь в мундире, да ещё и с непокрытою головой. Иной раз мы с Курносовым подолгу смотрели в окно, где папенька дрессировал его «гатчинские автоматы».

– Раз! Раз! Раз! Раз! – бесконечно повторял он ритм, с которым должны были шагать солдаты. Их было ещё немного, всего две роты; Павел, меж тем, громко мечтал про пехотный полк и пушечную батарею. Чем больше я на это смотрел, тем меньше мне всё это нравилось.

Маман, скучая за шитьём, то и дело присутствовала при этих упражнениях. Бывало, Павел ставил её в парке с открытым шёлковым зонтиком в качестве ориентира для солдат, и указывал маршировать «на великую княгиню». Наблюдая за ними, то из окна, то в столовой, я пришёл к убеждению, что они искренне привязаны друг к другу; впрочем, стала понятна и ограниченность маман, одна лишь позволявшая ёй любить такого странного чудака, как великий князь Павел Петрович.

Поскольку Курносов отвлекся на игры с сёстрами, я пропадал за книгами, оправдываясь большими заданиями, данными мне Де Ла-Гарпом. Несомненным преимуществом дворцовой жизни было наличие роскошных библиотек, что в Зимнем Дворце, что здесь, в Гатчине. Я много читал; совершенствовался во французском, тем более, что книги были почти все на французском или немецком языках. Маман, кстати, говорила со мною больше на немецком, и я смог практиковать разговорную речь. Надеюсь, к приезду императрицы я не буду выглядеть совсем уж тюфяком!

Глава 5

Прошёл февраль, и в самом начале весны Константин откуда-то притащил новую болезнь. Его моська с курносым, как у мопса, вечно шмыгающим носом, покрылась вдруг неровными красными пятнышками, и добрый доктор Бук сразу же диагностировал корь. Мнение это подтвердил и почтенный, многоопытный врач Карл Фёдорович Крузе, ученый, исследовавший свойства ртути, член Петербургской Академии Наук, коему шёл уже шестой десяток лет.

Видимо, от него заразился и я. К счастью, у меня корь протекала довольно легко — отделался небольшим повышением температуры и порошками, которые по настоянию врачей пришлось глотать наравне с Константином. Зато нас с братом разделили, чему я был несказанно рад, — наконец-то у меня нашлось время подумать и почитать в тишине и покое.

Что мне предпринять? С чего начать, чем продолжить? Как много вопросов... а дальше, я уверен, будет ещё больше!

Как вообще решаются все проблемы в мире? Предшествующий жизненный путь, учеба, пусть и в провинциальном, но всё-таки, ВУЗе, позволила мне выработать некоторые правила на этот счёт, применимые почти ко всем случаям. Сначала собирается подходящая информация — всё, что необходимо знать по проблематике для дальнейшей работы. Затем — начинаются размышления, анализ того, что удалось выяснить. При этом, бывает, я прихожу к выводу, что моих наличных знаний недостаточно для твердого и уверенного решения стоящей задачи: тогда надо раздобыть дополнительные сведения.

Третьим шагом можно считать поиск возможного решения — перебираются все возможные варианты, в том числе и самые экстравагантные. Затем следует принятие решения — обдумывание всех, ранее найденных вариантов, их сильных и слабых сторон, и выбор из них оптимального.

Пятый шаг — продумывание этапов и путей выполнения принятого решения, шестой — реализация, ну и, наконец, проверка результата: достигнуты ли искомые цели, и если нет — значит, надо возвращаться к первому пункту.

Понятно, раз я оказался на такой неожиданной и, прямо скажем, завидной позиции, надо сделать как можно больше для Отечества. Цесаревич — это уже «о-го-го», а император — вообще запредельный объем власти! Применив его правильно, можно облегчить участь десятков миллионов людей, спасти сотни тысяч жизней, далеко продвинуть вперед промышленность и науку, возможно, предотвратить кровавые войны, геноцид, эпидемии, ускорить развитие медицины, санитарии, открытие лекарств, да просто, вообще всё! Возможно даже, удастся повести дело так, что той вспышки, что забросила меня сюда, никогда не будет... Но вот, как? С чего начать, в данном случае?

Мне девять лет. Ко мне никто не относится серьёзно. Я не имею денег, не могу распоряжаться своим временем, не могу встречаться с нужными мне, интересными мне людьми. У меня на шее висит придурковатый братец, с которым мне надо общаться и играть; периодически я должен посещать еще более придурошного папашу, увлеченно превращающему своих солдат в механических, нерассуждающих болванов. В ближайшее время я вряд ли смогу повлиять на что-либо. Хотя...

Если правильно поговорить с «бабушкой-императрицей», может быть, получится хоть чего-то добиться уже сейчас? Приобрести какую-то самостоятельность, хоть немного приблизить то время, когда я смогу хоть на что-то повлиять? Каждый день на счету, каждая минута моего бездействия буквально стоит кому-то жизни! Я должен попытаться, просто должен, но так, чтобы, ни в коем случае не рисковать. Слишком высоки ставки!

Надо поговорить с ней.... Да, решено. Но, рассказывать правду, пожалуй, не стоит. Прежде всего, могут признать сумасшедшим, со всеми проистекающими прискорбными последствиями. Во-вторых, даже если любящая бабушка мне поверит, как она отнесется к тому обстоятельству, что в тело обожаемого внука вдруг вселилась душа какого-то плебея-прощелыги, пусть даже, и из далекого будущего? Ведь получается, что чужой сын, чужой внук заместил родную кровиночку, а его теперь что, готовить на русский престол? А что бы тогда не первого встречного, какого-нибудь нищего или крепостного? Разницы никакой!

Нет, случившееся надо скрывать изо всех сил. Никто не догадается, если только я сам не признаюсь. Странности моего поведения — а они, непременно, будут, я не смогу в чем-нибудь не проколоться, ­— спишут на наследственность, на впечатлительность, на вредное влияние учителей. В сущности, мне повезло, что императрица сейчас в «длительной командировке». Когда она вернётся, конечно, заметит, что я изменился, — но ведь за полгода любой может перемениться, тем более — ребенок. А что касается гатчинского семейства, то они так редко меня видят, что для них перемены моего поведения тоже кажутся объяснимы.

А всё-таки хорошо, что рядом есть братик Костя! Я могу многое потихоньку узнать от него, могу примерятся к нему, иной раз даже попросту повторять его действия, и, тем самым, хоть немного скрыть своё невежество. Конечно, знаний французской грамматики и умений танцевать котильон мне это не добавит, но, хотя бы поможет скрыть большую часть моего невежества. А французский и танцы надо срочно нагонять!

В то же время, чтобы уже сейчас повлиять хоть на что-нибудь, надо проявить себя, показать, что я непростой мальчишка девяти лет, что мне можно доверить государственные деньги, распоряжаться своим временем, можно освободить меня от опёки горбоносого старика, что к советам моим надобно прислушиваться, а может быть, даже дать мне в ведение какие-то учреждения или ведомства, не привлёкшие внимания жадных и вороватых фаворитов... Заманчиво!

Как я краем мозга припоминаю, в конце 18 века была популярна всякая мистика. Калиостро, месмеризм, магические ритуалы масонов.... Правда, Екатерина, дама здравомыслящая, нисколько во всё это не верила, но и полностью рациональной её тоже не назовешь. Если облечь это в правильную оболочку, наверняка можно попробовать.

И, да, вот ещё что. Пожалуй, не стоит допускать до власти папеньку, любителя шагистики и вахт-парадов. Ничего хорошего из этого не выйдет, я же окажусь на неизвестное количество времени отстранен от государственных дел. Ни к чему это, вообще ни к чему!

День за днём, разглядывая черно-белые, похожие на гравюры карты Российской империи, пытался я вспомнить, где у нас находятся залежи полезных ископаемых, чем примечательна та или иная губерния или местность. Донбасс. Кузбасс. Курская аномалия. Гора Магнитная на юге Урала. А где у нас золотые прииски? На Урале, вроде бы, что-то было.... Восточная Сибирь, что-то в районе Магадана. «По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах». Знаменитый Ленский расстрел, то ли в 1906, то ли в 1907 году, — попавшие под пули рабочие были с золотых приисков. Значит, где-то на р. Лена. Очень немаленькая река, с ума сойдёшь, пока отыщешь, где конкретно на её берегу лежит это золото! Где-то в Калифорнии. Где-то на Аляске. И всё — где-то.

Паровые машины. Генераторы электрического тока. Телеграф. Пароход. Паровоз. Всё это будет сделано в ближайшие десятилетия; всё это реально к применению. Но вот как это всё делается — Бог весть. Как-то.

Механика, химия, металлургия, машиностроение, и прочее, и прочее. Et cetera, как тут говорят. Как мало, на самом деле, я помню об этом! Из университетского курса остались в памяти только Ползунов и Кулибин, и оба, — как непризнанные при жизни гении. Ну, что же, с них и начнём, надобно будет по возможности найти этих деятелей и разведать, на что они способны, а там — как фишка ляжет!

***

Когда мы с братцем немного поправились, Павел, беспокоясь о душах своих сыновей, вызвал в Гатчину Самборского, читать катехизис. Я был даже этому рад, — от французского голова уже просто раскалывалась.

— Отроки, сегодня я расскажу вам о бегстве народа Израилева из Египетского плена! Было это давным-давно...

Слушая его вполуха, я размышлял, как привлечь его на свою сторону. Совершенно понятно, что, когда я начну насказывать про эти свои «прозрения», «предсказания», или как их еще назвать, то первый человек, к которому пойдут с вопросами, будет вот этот вот мой духовник. И оттого, каковы будут его ответы, может зависеть всё моё будущее.

— «Страх напал на евреев при виде египтян, — читал меж тем Самборский, — и малодушно стали они упрекать Моисея, что он вывел их из земли Египетской. „Лучше было бы нам оставаться в рабстве у Египтян, чем погибнуть теперь от рук их в пустыне“, — говорили они. Моисей успокаивал их верой в путеводительство Божие, а сам с горячей молитвой прибегнул к Господу...»

Какой интересный отрывок он сейчас читает... Вот как раз наглядная иллюстрация того, как интерпретация событий влияет на их оценку. Кто-то говорит, что евреи в Египте были рабами, и бежали однажды от притеснений, спасаясь от гнёта фараонов; кто-то — что евреи, они же «гиксосы», были в Египте завоевателями, изгнанными в результате «национально-освободительной борьбы». Вот и я в такой же ситуации — от правильной интерпретации произошедшего будет зависеть, окажусь ли я однажды в Тронном зале, или в одной из камер Шлиссельбургской крепости.

— «И сказал Господь Моисею: «Простри руку свою к морю, чтобы хлынули воды на египтян, на их колесницы и всадников». Моисей простер руку свою к морю, и к утру вода, хлынув с силою на египтян, бежавших ей навстречу, возвратилась на прежнее место. Так потопил господь египтян в море...»

... а в Шлиссельбурге есть такие интересные камеры, которые время от времени затапливает водою во время половодья. Так утонула небезызвестная княжна Тараканова, сидела себе в камере, сидела, вдруг вода стала прибывать, а её из камеры так никто и не выпустил....

— «Когда увидели израильтяне трупы египтян на берегу моря и увидели, какую великую силу явил Господь в победе над египтянами, охватил их благоговейный трепет перед Господом, и поверили они Ему и Моисею, слуге Его» — закончил читать Самборский и захлопнул книгу.

Да, вот именно. В меня должны поверить. И, чтобы это произошло, надобно показать свою силу... насколько это возможно. А сила эта может быть только в сбывшихся предсказаниях!

И, очень тщательно всё продумав, я решил осторожненько попытать счастья во время исповеди. Надо сказать, что процедура эта проходила совсем не так, как у простых смертных: мы возвращались из «домовой церкви» в Зимнем дворце, и в спокойной обстановке, в моей комнате, сидя, Самборский выслушивал меня и отпускал мои детские грехи. Вот такой вот он был либерал!

В этот раз я решил закинуть удочку на предмет, можно ли рассчитывать мне на его поддержку, и в каких пределах. Если даже что-то пойдёт не так, я буду в относительной безопасности: к такому понятию как тайна исповеди Самборский относился вполне серьёзно. Вот и теперь он, прежде всего, проверил, нет ли кого в комнатах прислуги, чтобы нас невольно никто не подслушал.

— Отец Андрей, — начал я издалека, когда мы присели в моей спальне на мягкие стулья, по моде этих лет расставленные вдоль стен, будто бы в напоминание о временах, когда, вот также вдоль стены ставили сундуки и лавки, — а как церковь относится к предсказанию будущего?

Самборский ответил довольно бодро, не понимая ещё, к чему я клоню:

— К предсказаниям, сделанным по Божьему наущению, церковь относится вполне сочувственно. Сам Сын Божиий, в миру обретаясь, немало сделал внемлющим ему предсказаний. Равно, в последующие появлялись святые провидцы: из последних был святой старец Косьма Этолийский. Он известен тем, что предсказал, что люди будут летать, аки птицы, еще за несколько лет до появления монгольфьеров. Однако же, есть и примеры иного рода: корыстные предсказатели, прозывающие себя "визионеры«,смущают людей небылицами. Не так давно в Петербурге бывал некий Калиострус, представлявшийся жрецом египетским, но, был оный разоблачён и выслан. До того умы смущал некий Сен-Жермен, алхимик, мистик и оккультист, не так давно скончавшийся; а ныне, как говорят, парижскую публику охватило новое поветрие: «месмеризм». Но всё это суть заблуждения, что, с Божьею помощию, развеются и посрамлены будут!

Ага... Ну, всё не так уж плохо!

— Мне, отец Андрей, во сне было видение. Снизошёл ангел в сияющих одеждах, и рёк: «Передай государыне императрице, дабы опасалась она безбожных агарян, в полуденном крае обитающих. Сбирают оне силы бескрайние, дабы идти войною на войско православное; а подстрекают их паписты парижские. Вослед же за ними, поднимутся и лютеране стокгольмские, прельстившись на злато англицких еретиков. Но Господь не оставит верных ему душ, будьте тверды, и победите». И исчез ангел, Как думаете, правда это послание Божие, или напротив, дьявольское наваждение?

Андрей Афанасьевич молчал, твёрдо сжав губы; в глазах его читалась одновременно смятение и стремительная работа мысли. Видно было, что своими откровениями я поставил его в очень сложное положение!

— Что-то ещё он говорил вам? — наконец спросил он.

— Более ничего не сказывал; но дал понять что еще придёт ко мне.

— По моему разумению, — наконец, произнёс он, тщательно подбирая каждое слово, — в словах сего существа ничего прельстительного не наблюдается. Ведь не говорил он подвергнуть поруганию веру, кого-то убить, или еще какие подобные вещи?

— Нет, только велел опасаться и держать наготове силы свои! И ещё усердно молиться Господу Богу!

— Должно быть, сие откровение дано свыше, — просветлев, произнёс наконец Самборский, гладя меня по голове. — Это великий знак! Однако же, не думаю, что надобно государыне императрице рассказывать послание сиё!

— Отчего же?

— Ежели оно вдруг не сбудется, это может вам, Александр Павлович, повредить; если же всё случиться, как предсказано, войска наши, уверен, угрозу ту отвратят. Не стоит государыню раньше времени расстраивать!

— А когда она возвратится?

— Должно, в конце июня. Мы с вами поедем тогда в Москву; там встретим государыню, и, вдобавок, будем свидетелями торжеств по случаю восшествия ея на престол, случившегося двадцать пять лет назад!

Что же, подождём.

***

Пришла весна. Мы выздоровели, и согласно поступившему от императрицы письменному указанию были возвращены в Зимний дворец. Обратный наш путь был совершён в карете на колёсах, присланной Николаем Ивановичем Салтыковым; судя по гербу, это была его карета. Тут я понял, почему тут предпочитают путешествовать зимой — дорога оказалась неимоверно грязной и тряской. Дорожное покрытие, попадавшееся в пути, оказалось самое разнообразное — то щебень, то песок, то просто грязь.

Дорогой встретили мы команду рабочих, поправлявших дорогу. Способ, которым это делалось, меня поразил до глубины души. Они подтаскивали к дороге охапки прутьев — «фашинник», толстым слоем стелили их в грязь, а сверху засыпали песком! Что такое? Дураку же понятно, такой способ пригоден для временных военных дорог, но совершенно неприемлем при постройке постоянной трассы. Через год эти прутики совсем сгниют, и надо будет начинать сначала... или ездить, как есть. И это вот всё творится прямо под Петербургом, столичным городом, совсем рядом с которым имеются буквально горы гранита и других горных пород! Что же творится в провинции?

Петербург встретил нас грязным, не везде растаявшим снегом и деловой суетой. Весна дружно вступала в свои права, по Неве шел ледоход. Река сильно вздулась, воды её доходили до парапета Дворцовой набережной. Прямо в окно Зимнего дворца мы долго наблюдали, как солдаты, стоя на носах плашкоутных судов, составлявших наплавной мост через Неву, баграми отталкивали льдины, грозившие создать у моста затор; между прочим, тут же спасали и дураков-рыболовов, застигнутых ледоходом. Одного из них, говорят, принесло аж от самого Нотебурга! Вот не знал, что эта петербургская традиция имеет столь почтенный возраст!

По сходу льда в адмиралтействе сразу же спустили на воду готовые за зиму корабли. Сначала мы с Костей наблюдали это в окне, но оттуда были видны лишь мачты съезжавших в воды Невы кораблей. Мы упросили наших «кавалеров» — Протасова и Сакена — отвести нас поближе, чтобы подивиться этому зрелищу.

Наскоро одевшись, по весенней, покрытой лужами территории Адмиральского луга мы добрались до входа в Адмиралтейство. Костя изо всех сил пытался разглядеть флюгер, со скрипом поворачивавшийся на шпиле адмиралтейства от порывистого весеннего ветра.

— Говорят, вон в том яблоке клад спрятан! Вырасту, велю достать его! Правда, Карл Иванович?

— Всенепременно, Ваше высочество!

Наконец нас пустили на верфь. Протасов вертелся вокруг меня, как наседка, опасаясь, как бы мастеровые на меня ничего не уронили с высоты палубы или рей. Мы же с Костиком, задрав головы, таращились на высоко возносившееся над нами переплетение стеньг, рей, тросов и вант, поражаясь размерам и беспримерной сложности парусного вооружения гигантских кораблей.

Два судна как раз готовили к спуску на воду. Они стояли на мощных полозьях, имевших уклон к воде; от внезапного спуска их до поры страховали деревянные «башмаки». Тут же из оставшихся после постройки кораблей деревянных обрезков были разложены костры, на которых грелись гигантские, двадцативедерные котлы. В них лениво булькало густое варево, состоящее, как нам сказали, из мыла, дёгтя и свиного сала. Набирая эту адскую смесь огромными деревянными черпаками в деревянные же, собранные из клёпок вёдра, мастеровые споро мазали дымящимся варом наклонные пути, создавая на них толстенный, в два пальца, слой смазки для скольжения корпуса судна в воду.

– Теперь будут толкать! – произнес Протасов, глядя, как работники побежали к кораблю, занимая заранее уже известные им места.

Взявшись, где за веревки, где просто руками упершись в корпус, где уперев в него длинные слеги, рабочие под хриплые выкрики бригадиров начали толкать корабль.

– Тут главное, его стронуть. Дальше по смазке он сам пойдёт… А, вот, уже!

Гигантский корпус вдруг дрогнул и, набирая скорость, кормою вперёд с шумом и брызгании вошёл в темные воды Невы. Сначала, от огромной инерции разгона корма его его погрузилася в тёмную воду так сильно, что, казалось, его совсем сейчас захлестнет водою; мачты корабля угрожающе зашатались. Но, затем, оконечность вынырнула, высоко выпрыгивая вверх, мачты со всею оснасткою вновь угрожающе качнулись, рассекая маятником воздух, и мощная волна речной воды хлынула на берег, отчего рабочие стали подпрыгивать и разбегаться.

– Ну вот, всё благополучно, благодарение Богу! – воскликнул присутствовавший при спуске морской офицер.

Рабочие взялись за второй корабль; он был больше первого, но не имел пока ни такелажа, ни мачт.

– Его тоже опускать будут? – удивился Костя.

– Да, – ответил ему офицер. – Мачты и прочее оснащение поставят уже на воде!

– А пушки где? – не унимался братец, решивший, видимо, извести сегодня взрослых своими вопросами.

– Пушки и большую часть балласта поставят в Кронштадте. Нева слишком мелководна, чтобы принимать глубокосидящие суда – ответил ему офицер.

– Это что было, линкор? – спросил я его.

– Никак нет, это фрегат; а тот, что первым спустили – шнява. Линейные корабли строят на других верфях, тут для них слишком мелко!

– А вас как зовут, сударь? – спросил я у немолодого офицера.

– Масальский Даниил Афанасьевич, корабельный мастер!

– Давно уже строите корабли?

– Да, преизрядно. Это тридцать пятый мой питомец!

– Здорово. А где найти вас, в случае чего?

– Я квартирую на Васильевском острове, в доме майора Телегина.

– Очень хорошо, А служите вы тут, в Адмиралтействе?

– Нет, не только. Мои суда строятся на разных верфях!

Наконец, второе судно со страшным скрежетом и скрипом было спущено, и, подняв волну, закачалось на тёмных водах Невы. Лишь после этого Сакен смог утащить Костика с верфи.

Посещение Адмиралтейства оставило во мне двойственное впечатление. Конечно, отработанный процесс спуска на воду судов вызывал уважение. Но в то же время даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять все недостатки в проводимых работах. Так, костры для плавки жира, которым обмазывались стапельные пути, разложены были слишком близко от корпусов судов, что грозило пожаром; замеченный мною инструмент мастеровых был дурного качества, а на спускаемых кораблях шапками висел мокрый, почти растаявший снег. Это означает, что корпус корабля намок, и начнёт теперь гнить еще до того, как корабль будет принят в эскадру.

Много тут ещё предстоит изменить. Много.

Глава 6

Следующий день начинался как обычно. Мы закончили фриштык; Де Ла-Гарп уже ждал нас на стульях, но тут Остен-Сакен вдруг сказал что-то Курносову, и братец мой пришел в совершенно неистовую ажитацию.

— Петя приехал! Петя приехал! — закричал он, вскочив и прыгая по гулкому паркету на одной ноге. Даже приезд родителей не вызвал у него такого восторга, как явление этого, неизвестного мне, «Пети»!

— Побежали на лестницу встречать его! — выкрикнул, наконец, Константин, и первый, сломя голову, рванул по Тёмному коридору к Салтыковской лестнице.

Пошёл за ним и я, недоумевая, отчего такой ажиотаж. Вскоре всё разъяснилось: хлопнула дверь, впуская с Невы свежий весенний воздух, и внутрь вошел молодой человек в гвардейском мундире.

— Петя, мы здесь! — во всё горло заорал Костик.

Оглянувшись на нас, юноша улыбнулся, помахав нам рукою с зажатыми в ней белоснежными перчатками, затем, наскоро переговорив о чём-то с богатырского роста швейцаром, он стремительно взбежал по лестнице к нам.

— Петя! Петя!

Коленька Салтыков бросился прямо по лестнице ему навстречу; за ним побежал и Сережа, и Костя.

— Ну, шалопаи! Как выросли-то! Молодцы! — кричал молодой человек, хватал мальчиков за бока, щекотал и подбрасывал вверх, отчего они хохотали, как сумасшедшие. — А вас, сударь, — обратился он ко мне, — я, пожалуй, и не подниму. Вымахать изволили с версту коломенскую!

Чуть позже я аккуратно выспросил у Игнатьича, что это за хлыщ. В общем, господин этот оказался старшим из племянников Николая Ивановича Салтыкова. Служил он в гвардии, в Измайловском полку, в обер-офицерском звании, а раньше подвизался тут, с нами же, так что все его знали и любили.

Хоть они с Николаем Ивановичем были родственники, догадаться об этом по его внешности было совершенно невозможно. В отличие от горбоносого, низенького, с желтоватым оттенком кожи лица, субтильного дяди, Петя был круглолиц, румян, и имел вполне себе гвардейский рост. Дядя же его, со своими густыми бровями и длинным орлиным носом, походил не на столбового русского дворянина, а скорее на престарелого гастарбайтера-таджика.

Названный господин, между прочим — генерал-аншеф, вскоре появился тоже, радостно обнял племянника.

— Какой ты стал, а! Совсем взрослый, в мундире-то! — возвестил он после троекратных лобызаний с юношей, бывшим выше его на добрую голову. — Ну рассказывай, зачем пожаловал, как дела?

Оказалось, Петя был «командирован» от полка сопровождать кортеж императрицы в Крым, а ныне, по возвращении её в Москву, направлен, в числе прочих, проверить путь в Петербург — и саму дорогу, и запасённых лошадей, и путевые дворцы, на предмет готовности к проезду императорского кортежа. Императрица возвращается из Таврического путешествия, и все дворцовые службы должны быть готовы к приезду её многочисленного двора.

— Куда изволит ехать императрица?

— Должно, сразу в Царское село, не заезжая в Зимний. Просила передать, чтобы ехать вам в Москву, встречать её! Готовьтесь к поездке, «Ваши Величества»!

— Урааа! Едем в Москву! — заорал Курносов, крутясь на паркете на одной ножке и размахивая деревянной саблей; даже флегматичный Сакен бросился его урезонивать.

— И когда Ея Императорское Величество ожидать?

— Должно быть, недели через две; на сей предмет я привез вам, дядюшка, письмо ея Императорского величества!

И Петя передал Николай Ивановичу запечатанный большими сургучными оттисками пакет.

— Как здоровье и настроение Её императорского величества?

— Путешествие ей понравилось, но утомило чрезвычайно. Вскорости она будет в Москве; должно быть, приедет в добром расположении духа, хоть сейчас и печальна.

— Отчего же?

— Неурожай, дядюшка. По всей стране сильный же был неурожай, особливо на юге; а магазины* (в то время так называли склады-прим.) вдруг оказались или вовсе пусты, или с испорченным зерном. Потому кругом голод, крестьяне ходят по трактам и попрошайничают, и она это знает, и все, бывшие с ней, иностранные посланники.

Брови Салтыкова — «дядюшки» полезли вверх.

— Так: это презабавно. И кто же из господ наместников ныне отличился?

— Да почитай, что все: и тульский, Андрей Иванович Лопухин, и московский главнокомандующий Еропкин Пётр Дмитриевич, и многия иные. В Туле матушка так расстроилась, что просидела в своём апартаменте безвылазно, ни в театр, ни на фейерверк не выходила, даже с дворянством не встретилась. Всё собрание ждало её, и напрасно.

— Так в Туле же, вроде, был Заборовский?

­ — Уже нет, сей муж ныне перемещён на Владимирское наместничество!

— Ну, он там наворотит... а что наместник Новгородский?

— Ну, дядюшка, г-н Архаров, как тебе должно быть известно,любит больше гонять разбойников по трактам, чем наполнять зерном магазины!

Салтыков сардонически усмехнулся, что, при его внешности, оказалось исключительно органично.

— Да уж, господин сей всей Москве известный, да и в столицу его слава докатилась!

— Как бы и сам он, дядюшка, до столицы не докатился. Вон, был в Москве, теперь в Новегороде, а там и до Северной Пальмиры нашей доберется!

— Упаси Бог! Ладно, Пётр, поболтай пока с воспитанниками моими, а мне надобно службу исполнять — пойду, послание государыни прочту. Очень юные великие князья о тебе печалились, вспоминали ежечасно!

— Петя, дай шпагу проиграться! — сразу пристал к молодому человеку Костик.

— Бери, — поколебавшись, ответил юноша, и отстегнул шпагу с пояса вместе с ножнами. — Только, чур, аккуратно, она отнюдь не деревянная!

— Ааа! — в восторге Костя схватил оружие и закружился с ним на одной ножке.

— В каком ты, Петя, чине? — спросил его я.

— Поручик, Ваше Высочество!

— Давай, что ли, по-простому с тобой будем, на «ты»!

— Нельзя мне теперь Ваше Высочество!

— Ну, значит, и я с тобою на «вы» теперь буду. Вы прям и в Крым ездили, и везде?

— Да, сопровождал Императрицу, в числе прочего конвоя.

— И как вам показалась сия поездка?

— Невероятно занимательно! Полуденный край, несомненно, много богаче нашего Севера, и, как обжит будет, станет раем на земле. Там сейчас уже на ровном месте строятся города: Екатеринослав, Елизаветград, Херсон, только построенный Севастополь, и мы во всех них были!

Рассказывая о поездке, Петя оживился; казалось, его до сих пор захватывают представшие ему невероятные картины. Дядя же его был далеко не в восторге.

— Да, пустил пыль в глаза князь Потёмкин с этою поездкой! — недовольно заметил Салтыков-старший. — Осьмнадцать миллионов грохнули на покатушки сии.

— В Севастополе — продолжил Петя, — мы видели наш новый, только выстроенный флот. Бухта его очень живописна и примечательна: высокие горы полукружием огибают широкий и глубокий залив, очень удобный для стоянки судов. Эту знаменитую пристань полуострова Херсонеса Таврического, Государыня Императрица и назвала Севастополем. Видел бы ты это, Саш... Ваше высочество! Вообще, Крым — живописнейшее место, с роскошными долинами и горами; они так прелестны, что все прилежащие селения походят на сады. А климат там много приятнее: в феврале уже, бывает, там пашут землю, в марте — сеют, и урожаи замечательные!

— Да ты про фейерверки лучше расскажи — влез в разговор настырный Курносов. — Фейерверки-то были?

— Оооо! Такого количества фейерверков, доложу я вам, Ваше высочество, я не видел и в Петербурге, и верно, уже не увижу за всю свою жизнь. В каждом городе были празднества, представления, куртаги. Впрочем, вы, верно , ещё насмотритесь на это в Москве!

Костя меж тем достал шпагу из ножен и начал втыкать её прямо в паркет. У меня зубы заныли при мысли, сколько будет стоить ремонт. Хорошо хоть платить не мне!

— Простите, что прерываю ваш разговор, ваши высочества — наконец, не выдержал Де Ла-Гарп, до сих пор терпеливо ждавший окончания беседы с Петей Салтыковым, — но нам надобно начинать урок. Вы позволите, господин офицер? — со значением спросил он Петю, и тот, правильно поняв тон вопроса, забрал шпагу и раскланявшись, удалился на верхний этаж, в апартаменты Николая Ивановича.

— А я хочу поиграть с Петей! Я так давно не видел Петю! Я люблю Петю, а тебя — нет! — злобно выкрикнул Курносов в лицо Де Ла-Гарпу.

Швейцарец отнёсся к этому афронту совершенно стоически.

— Ваше Высочество, всем нам следует исполнять свой долг. Вам — учиться, а мне — учить. Извольте присесть и мы начнём урок!

— Нет!

Константин вдруг страшно разозлился. Щёки его налились румянцем, глаза стали маленькими, противными и злыми. Он упёрся, и более часа не желал приступать к занятиям.

— Давай уже учиться, Кость, — просил я его. — Надоело уже ждать!

— Ну тебя, ябеда! — огрызнулся на меня тот и демонстративно отвернулся. Ла-Гарп положил руку ему на плечо, и тут произошёл взрыв — Курносов набросился на него с кулаками! Он ругался, царапался, выл, а под конец — вцепился в руку швейцарца зубами! Бедный учитель побледнел, на лице его отразилось такое страдание, что я сам почувствовали, как ему больно; но ударить маленького засранца он так и не посмел.

В итоге занятий сегодня так и не было — прибежали Протасов и Сакен; вдвоём они наперебой корили Костю, который, в конце концов, отпустил руку Ла Гарпа, разревелся, и наотрез отказавшись с кем-либо общаться, убежал к себе в спальню. Багровый Остен-Сакен отправился за ним, Протасов пошёл за льдом — приложить к укусу, Ла-Гарп морщился, растирая ладонь.

— Больно? — участливо спросил я его.

— Пустяки, Ваше Высочество, — морщась, ответил он, потирая ладонь с багровыми полукруглым отпечатком зубов цесаревича Российской Империи. — В сравнении с тем, что приходится претерпевать дворянину на поле брани, это, право, пустяки! Но меня беспокоит, что из-за поездки в Москву в вашем обучении снова наступит перерыв!

За всю эту некрасивую ситуацию мне было крайне неловко — по-моему, это называется «испанский стыд».

— Давайте вы дадите нам задание, — ни найдя ничего лучшего, предложил я, — почитаем всё сами, всё равно же в карете делать будет нечего!

— На ваш счёт я не сомневаюсь, Ваше Высочество, а вот принц Константин...

— Он еще совсем мал, (и очень плохо воспитан, добавил я про себя), от него трудно требовать разумного поведения... Но, честно говоря, мне кажется, что господин Сакен не справляется со своими обязанностями.

— Вы совершенно правы, Ваше Высочество, — уныло подтвердил Де Ла-Гарп. — Знаете, во времена рыцарства при английском дворе существовала особая должность. Занимал её всегда дворянин, и обязанность его состояла в том, чтобы пороть наследника престола в случаях, когда он того заслуживал.

— Гм. А что, простой воспитатель или другой придворный не мог выпороть сына короля? Это, вроде был, несложно — удивился я такому бюрократическому подходу у всегда прагматичных англосаксов.

— Видите ли, Ваше Высочество, в чем тут штука: порка — это опасное дело, когда речь идёт о будущем короле. Придворный, взявшийся за такое, всегда будет опасаться, что его Высочество, став Его Величеством, захочет отомстить за боль и унижение, причинённые ему в юности, и потому всегда испытывает соблазн увильнуть от своих обязанностей или исполнить их недолжным образом. Из-за этого на сию неблагодарную роль назначали обыкновенно дворянина небогатого, но честного и прямого, с доброю репутацией и безо всяких связей и привязанностей при дворе. Причём, в отправлении его должности было одно правило: как только будущий король становился совершеннолетним, дворянин этот немедленно удалялся в изгнание, получив щедрое вознаграждение за службу и компенсацию всех хлопот, вызванных этою ссылкой.

Поразмыслив, я решил, что идея эта почти гениальна. И вспомнил ее Ла Гарп совершенно вовремя.

— Да, мосье Фредерик, вы полностью правы. Страшно не хватает Костику доброй порки. Страшно! Чувствую, погубит его бабушкино воспитание... Пороть его надо.

***

Итак, согласно воле императрицы, выраженной в привезенном Петей Салтыковым письме, мы с Костей должны были быть привезены к ней навстречу в село Коломенское под Москвой. Екатерина вскоре сама она должна прибыть туда после долгой поездки в Тавриду.

Мы переезжали вместе с воспитателями, камергерами, в сопровождении и под надзором Андрея Афанасьевича. Сборы заняли у нас несколько дней. Николай Иванович заранее послал в Екатерининский дворец в Коломенском фельдъегеря с уведомлением подготовить наши комнаты, и, лишь после этого мы тронулись в путь.

Перед отъездом я решил тактично напомнить Самборскому наш разговор.

— Отец Андрей, мне ту ночь снова было видение. Ангел сказал, что надобно императрицу убедить, что предсказания мои — верные! Оттого многих бед избегнуть можно, Отечество наше укрепить и прославить!

— Дитя, если предсказания верны, то они скажут всё сами за себя. Буде же не так, и сиё вскоре прояснится. Ведь тебе сказано было, что война с турками начнётся вот-вот?

— Да, и нападут именно они! И шведы затем! Мне кажется, это очень-очень важно!

— Ну вот, надобно подождать, как исполнится по сему, и дальше вера вам, Александр Павлович, будет безграничная. Я же со своей стороны лишь поддержку буду высказывать, со всем возможным тщанием и тактом!

— Да, но говорить ли государыне?

— Думаю, не стоит, — рассудительно заметил Самборский. — Давай с тобою подождём и посмотрим, случится ли так, как тебе во сне сказано; и если всё так и произойдет, я засвидетельствую государыне сей случай!

Понятно. В общем, не верит он в мои «предсказания», и хочет все спустить «на тормозах».

— Но, отец Андрей, ведь это очень важные сведения для государыни, для наших войск, для флота! Мне думается, непременно надо это сообщить!

Ещё не успел я договорить, как понял, как неприятна Самборскому эта идея; с досады Андрей Афанасьевич даже губу закусил.

— Ваше Высочество, это очень важный и сложный предмет, сношений с иностранными державами касаемый! Не следует легкомысленно о сём рассуждать, от сего крайне дурные следствия проистечь могут!

— Но, Андрей Афанасьевич! Полагаю, от умолчания тоже ничего хорошего не воспоследствует!

— А если вы ошибётесь? Ведь вы тем себе сильно повредите, Ваше высочество!

— Я готов к такой вероятности!

— Воля ваша, но я вас, как духовный наставник, умоляю: воздержитесь! Обдумайте все ещё раз! При дворе так легко ошибиться, и так трудно исправить ошибку!

Я, конечно, обещал "подумать". На этом, недосказанном моменте, мы и расстались.

Засыпая, я думал, всё ли правильно сделал, верно ли разыграл свои карты. По сути, Самборскому, да и тому же Салтыкову, выгодно поддержать мою версию. Вряд ли им выгодно демонстрировать свою служебную несостоятельность! А то, что получится: явятся они все к Екатерине, бухнутся в ноги и сообщат: «Матушка императрица, недоглядели мы ­­— внуком твоим любимым бесы овладели, да так, что изрыгает он теперь, на горе всем нам, разного рода непотребщину. Ты уж вели нас, дураков недостойных, за такой недосмотр лишить теперь всех чинов и званий, посечь сообразно вине, да отправить в Сибирь навечно!» Нееет, хренушки! Им интересно представить всё в выгодном для себя свете. Будут отмазывать и себя, и, выходит, меня тоже, со всем пылом и тщанием, обыкновенно свойственным дворцовым лизоблюдам. А раз так, надобно этим пользоваться! Надо привить и укоренить в моих «воспитателях» мысль, что им надо поддержать мою версию о «пророческом озарении», и, особенно, что именно эту версию надобно представить императрице. Как ни крути, возвышение их воспитанника, разумеется, для них выгодно — ведь они считают, что смогут оказывать на меня влияние. Потом, конечно, они поймут, как жестоко ошибались... но это уж потом.

Глава 7

Наконец, настал день переезда в Москву. Наутро на лугу перед Зимним Дворцом выстроилась кавалькада колясок, карет, шарабанов, повозок, телег и возков, запряженных разномастными, фыркающими лошадьми. Камердинеры, швейцары, лакеи, пажи, солдаты из пожарной команды, жившие на чердаке Зимнего Дворца, сновали туда-сюда с тюками и узлами, полными всяческого барахла. Вперёд, как обычно, послали берейторов, разведать дорогу. Чуть поодаль, на Адмиральском лугу, верхом нас ждал «эшкадрон» коннгвардейцев в белых мундирах — они будут сопровождать нас всю дорогу до самого Коломенского. Наконец, мы сели в четырехместную карету, цугом запряженную шестёркой серых в яблоках лошадей; на одну из них верхом сел мальчик-форейтор, бывший, наверное, лишь на год или два старше меня. На закорки кареты встали двое лакеев, мы с «кавалерами» сели внутрь, и, с Богом, тронулись в путь.

Миновав покрытый свежей травкой и отцветающими одуванчиками Адмиральский луг, которому ещё только предстояло стать Дворцовой площадью, а теперь мирно паслись обывательские коровки и козочки, мы «Невскою першпективою» двинулись в сторону заставы. Улица была добротно замощена и обсажена с обеих сторон деревьями с зеленеющими подстриженными кронами. Кругом нас деловито суетился большой столичный город: сновали обыватели, бегали мальчишки; какая-то собачонка увязалась за нами до самой заставы, увлечённо гавкая на наших лакеев.

Вот Невская першпектива осталась позади, и началась так называемая «першпективная дорога». Не проехали мы по ней и пары вёрст, как я твердо усвоил, что по России лучше путешествовать зимою, в санях. Трясло на ухабах немилосердно, причём, чем дальше уезжали мы от Петербурга, тем хуже становилась дорога. Всё чаще попадались нам участки, крытые «жердёвкой» — то есть, сплошь устланные поперёк брёвнами. Нет ничего более тряского, чем этот бревенчатый настил. Карета буквально подпрыгивала на этих брёвнышках, вытрясая всю душу из седоков, и никакие рессоры не помогали!

Местность становилась всё глуше. Поля перемежались лесами, леса-болотами. Миновали местечко София, где нашу карету заприметила стайка оборванных крестьянских детей — они долго бежали рядом с ней и «христарадничали», протягивая свои маленькие, покрытые цыпками ручонки. Та же история повторилась в Тосне, а затем и в Любани, где кроме детей, попрошайничали и взрослые. Конногвардейцы пытались отогнать их, но это не всегда у них получалось.

Сердобольный Александр Яковлевич не мог отказать попрошайкам, и истратил в тот день все свои медные деньги.

— Отчего так много нищих дорогою? — спросил я его, когда мы такую же картину увидали и в Чудово.

— Неурожай был тот год, а в этот, говорят, тоже виды на урожай плохие, вот и ходят голодные целыми деревнями побираться. Какие помещики хорошие, те кормят в это время своих крестьян, но не все таковы!

Снаружи кареты раздалось вдруг хлопанье бича и крики

— А ну, пошли! Брысь отсюда!

Это кучер наш, которому, видимо, надоели уже побирушки, пустил в дело кнут.

— Не бей их! Не бей их! Скажите, чтоб он их не бил! Халдей проклятый! Сволочь! — вдруг, страшно покраснев, заорал во все горло Курносов.

— Ах, ты, Боже мой! Успокойтесь, ваше высочество, вы же так себя погубите! — всполошился всегда флегматичный Сакен. — Александр Яковлевич, скажите ему перестать! — Сакен бросился успокаивать Костю, кивнув в Протасову в сторону облучка, имея этим в виду, чтобы тот запретил кучеру бить кнутом голодных людей.

Карета остановилась.

— А я — что! Я службу исполняю, — оправдывался кучер Михалыч. — Они лезут прям под колесо, не дай бог, задавит кого, а кто виноват будет? Вот наедем мы на какого ни есть ребятёнка, так у него и кишки вон! А великим князьям разве можно такое смотреть?

Михалыч, конечно, был прав, и все это признали. Курносова, наконец-то, успокоили, что было совсем непросто. Я уже знал, что братец мой на редкость вспыльчивый субъект, хотя притом отходчивый и добрый.

— Ну, поехали уже! Давай, не балуй там! — наконец, скомандовал Протасов, совершенно не пояснив Михалычу, что же ему следует делать с побирушками. Поехали дальше; теперь наш кучер грозил голодным детям кнутом издалека, чтобы они даже не приближались близко к карете. Так и доехали мы до почтовой станции.

Тут, как и везде далее, нас уже ждали сменные лошади и вытянувшиеся в струнку станционные смотрители, поэтому двигались мы бодро. Сделав больше ста тридцати верст, мы остановились на ночлег в Чудове, в Путевом дворце. Тут только я узнал, что для удобства путешествий государыни императрицы по всей стране построено и содержится добрых три дюжины путевых дворцов, в том числе пятнадцать по дороге из Петербурга в Москву. Пятнадцать! И все они находятся в полной готовности принять её или иных особ императорской фамилии. Везде есть штат слуг, истопников, лакеев, имеется кухня с припасами, на конюшне стоят лошади, прибирают комнаты... И так — по всей стране.

От мысли, сколько стоила постройка и содержание этих строений, не напрасно называемых дворцами, мне стало не по себе. Наверняка за цену каждого из них можно было построить не один склад, и под завязку наполнить его зерном! Нет, дворец, — это, конечно, приятно, но, склады с зерном, по крайней мере, позволили бы путешествовать, не наблюдая в окна кареты голодных детей-побирушек.

Впрочем, я уже понял, что в этом времени к бедности и жестокости относятся, как к неизбежному злу. Явления эти воспринимаются, как отхожее место — уничтожить оные нельзя, но зато можно спрятать как можно дальше от людских глаз и никогда не обсуждать в приличном обществе.

На другой день мы выехали поутру. Предстояло проехать более сотни вёрст до другого путевого дворца в местечке Крестцы. Мы проехали местечко Спасская Полесь, копыта лошадей прогрохотали по деревянному настилу моста через речушку Плюса. Дорога, покрытая здесь разного размера камнем, прихотливо петляя, в середине дня вывела нас к древним стенам Великого Новгорода. Вид их меня удручил: сквозь старую побелку стен, полусмытую дождями, проглядывал древний красный кирпич; отдельные, видимо, недожженные кирпичи выкрошились тоже почти что целиком. На полуразрушенных зубцах стен весело зеленели берёзки, а одна из башен и вовсе развалилась, рассыпав по валу свои белёсые внутренности. На стены эти, потерявшие своё практическое значение, никто, видно, уже не обращал внимания. Зато ниже, под валом, виднелись приземистые земляные бастионы общепринятого устройства.

Мы переехали Волхов по впервые попавшемуся нам на пути каменному мосту. Мост этот в своей середине, где проходил судоходный фарватер реки, был разделен разводною частью, снабженную таким же гигантским противовесом, какие мы видели в Санкт-Петербурге.

Тут, на Торговой стороне, имелся ещё один Путевой дворец, приятное двухэтажное здание, ещё хранившее в своих стенах зимнюю прохладу, очень приятную после жаркого майского полдня. Здесь ждал нас обед, по случаю постного дня изобиловавший ильменской рыбой. После обеда нам надо было ехать дальше, но Костик вдруг так раскапризничался, что решили остаться тут на ночь, хоть это и сбивало нам весь график движения.

Ночь я провёл отвратительно. Дворец, видимо, не топили зимою, и оттого в комнатах стояла сырость, особенно мерзко чувствовавшаяся в ночью — постельное бельё отволгло и противно липло к телу. Даже императорские отпрыски живут тут, в общем-то, так себе — несмотря на огромную власть и неограниченные средства, комфорт их то тут, то там давал сбои. Путевые дворцы, из-за нечастого наезда сюда императрицы, вообще топили от случая к случаю, и оттого их отделка и стены сильно страдали, покрываясь трещинами и плесенью.

— Это оттого, ваше Высочество, что постелили вам на первом этаже — сочувственно заметил Александр Яковлевич. — Везде я говорю, чтобы спальни для великих князей стелили в бельэтаже, — там всегда много суше и теплее! А в цоколе всегда холодно от земли, и влажно от ея испарений!

После скромного «фриштыка» мы отправились в путь. К сожалению, дорога так и не вывела нас к озеру Ильмень, которое я так хотел увидеть. Переехав деревянный мост через реку Мста, в середине снабжённый наплавной разводимой частью, мы, не торопясь, двинулись к Крестцам, где должны были появиться ещё вчера.

Большая часть дороги прошла в скучном наблюдении однообразных окрестных пейзажей. Пару раз встречали бригады, поправлявшие дорогу; нередко навстречь нам попадались повозки, кибитки, шарабаны, или просто крестьянские подводы — все они съезжали на обочину и покорно ждали нашего проезда. Костик поначалу вертел головой во все стороны, потом заскучал. Его развлекали, как могли — считали с ним вместе верстовые столбы, играли в слова; но скоро надоело и это.

— Давайте к нам сядет мосье Де Ла-Гарп или Андрей Афанасьевич — наконец предложил я. — Пока мы в дороге, можно послушать их уроки.

Все, кроме моего братца, идею признали хорошей. Остановили карету, послали пажа найти Самборского; он ехал в коляске позади нас. Мы с Костиком сели теснее, и отец Андрей, устроившись на место напротив, учил нас катехизису, пока Костя не запросил пощады.

Мы прервались, и Самборский, глядя в окно на серебристо-зеленые поля плохо, неровно растущего ячменя, затеял с Сакеном разговор о земледелии в Англии.

— Отец Андрей, — решился спросить его и я, — вы вот много прожили на Альбионе. Вам понравилось там?

— По мнению не только моему, но многих других, страна сия на нынешнее время занимает первенствующее положение в Европе в развитии наук, ремёсел, земледелия, торговли и всякого рода общественных заведений.

— Неужели даже и в земледелии?

— Да, Ваше высочество, все хозяйственные отрасли в этой стране равно успешны и развиты. Остается лишь позавидовать их благополучию! Глубокая вспашка железным плугом совершенной конструкции, травосеяние, высадка картофеля, сыроделие, прекрасно устроенное животноводство, — все это дает сельской Англии ее благополучие. Ну и климат, конечно, получше нашего. Но главное — прилежание, трудолюбие, и уважение к правам другого!

—А я-то думал, там одни только фабрики и шахты!

— Промышленных заведений там последнее время развелось великое множество. Есть графства, где заводских труб видится больше, чем растёт деревьев! День и ночь работают паровые машины, да так, что всё небо застилает дым; реки сплошь покрыты плотинами с водяными колёсами, а ночью небесный свод озаряется отсветами пламени из тысяч горнов и печей, горящих круглосуточно. Страна эта очень быстро меняется, особенно в последние годы!

— Говорят, — вмешался в разговор Протасов, — добродетель народа в Англии сильно испортилась со времен развития там фабричных заведений!

— Да, — согласился Самборский, — в нравственном отношении население сильно потеряло. В высших кругах все там бросились в изобретательство и натурфилософию. Религия страдает, всё больше деизм и агностицизм, материализм и масонство. А простой народ сильно развращается на фабриках — нравы там развиваются крайне вольные!

— Расскажите лучше, что там в Англии с дорогами? — попросил Сакен, морщась на очередной колдобине.

— Дороги, когда я только приехал в Лондон, были не лучше наших, но в последние годы начались дивные изменения! Англичане начали строить дороги по примеру древних римлян, выстилая их камнем. Дорога в Бат ранее занимала три дня, а ныне дилижанс проходит её за двенадцать часов!

— Жаль, что мы едем не по этакому пути — добродушно усмехнулся Сакен, а Самборский до самой станции рассказывал всем, как здорово и удобно устроено всё в этой далёкой стране.

Следующая остановка была в Крестцах, где тоже стоял двухэтажный путевой дворец; третий день мы ночевали в Вышнем Волочке, четвертую ночь — в живописной Твери, и, наконец, на шестой день путешествия мы достигли «Петровского замка» совсем рядом с Москвою. Дорога утомила нас страшно, и даже Курносов, всегда бойкий и шебутной, теперь лежал на подушках и жалобно просил почитать ему про «царевича Хлора».

Подъезжая к Петровскому замку, мы уже оттуда, за шесть вёрст, увидели окраины Москвы — верхушки колоколен, выступавшие из-за холма, крыши домов в опушке цветущих садов. Петровский замок считается первым по выезду из Москвы путевым дворцом по дороге в столицу. Протасов сказал, что императрица, путешествуя из Петербурга в Москву и обратно, всегда останавливалась здесь, поскольку в самой Москве достойной резиденции у неё не было. Старый дворец в Кремле давно уже стоял в запустении и требовал ремонта, дворец в Коломенском был далеко на юг от города, а новая резиденция в Царицыно не понравилась Екатерине, и так и не была достроена. Тут мы день отдыхали; затем отправились в подмосковное село Коломенское, куда с Тулы уже подъезжала возвращавшаяся из своей долгой южной поездки императрица.

Отдохнув в Петровском, мы отправились в Коломенское прямо через Москву, в отдалении уже видимую из окон дворца — обширный город, полукругом раскинувшийся на огромном пространстве. Издали перед нами предстала великолепная картина бесчисленных церквей, башен, позолоченных колоколен и куполов, белых, красных и зеленых крыш; все это сверкало и горело в лучах солнца, предоставляя изумительный контраста с деревянными лачугами, которые виднелись между зданиями города. Местность была холмистая, лес кончался за несколько вёрст от города, сменившись лугами. Однако при ближайшем рассмотрении зрелище «древней столицы» оказалось очень... своеобразно.

Сначала на пути нам встретилась застава — два высоченных столба с фонарями, обозначавших проезд в город. Перед въездом в город скопилось множество подвод; возницы либо болтали друг с другом, собравшись в кучки, либо сидели по кабакам, видимо, специально для такого случая тут и построенным. Мы проехали, конечно, вне очереди благодаря сопровождавшему нас Пете Салтыкову, предъявившему на заставе нашу «подорожную». Остальным ожидавшим проезда путешественникам так не повезло — каждую телегу внимательно досматривали, что занимало уйму времени. Впрочем, возницы, как я заметил, времени зря не теряли — достав из специально запасенных мешков сено, раскидывали его прямо перед лошадьми, и, пока двигалась очередь, сами шли в кабак.

Для меня настоящим шоком стало то, что Москва по сию пору была окружена земляным валом и рвом, будто и сейчас ещё опасались нападения татарских орд. Удивило и то, что специальные чиновники и пожилые солдаты из инвалидной команды тщательно досматривали на въезде все фургоны и телеги. Я, как историк, прекрасно помнил, что внутренние таможни отменила еще Елизавета Петровна, за что купцы преподнесли ей в дар бриллиант на золотом блюде. А это тогда что за люди шмонают наши пожитки?

— Что это за место? — спросил я у Протасова.

— Застава, и Камер-Коллежский вал, Ваше Высочество!

— Гм. А зачем они?

— Тут досматривают лиц, в город въезжающих, на предмет разного рода контрафактной продукции. В Империи нашей выделка и торговля водкой и солью подлежат особым правилам — осуществляется сие исключительно через откупщиков. Вот и проводят на заставах досмотры, дабы не везли в города незаконно выкуренную водку. Также, вал защищает от проникновения в город разбойников!

Внутри городской черты, впрочем, Москва напоминала скорее большую деревню. Вдоль улиц тянулись одноэтажные домишки, в большинстве своём довольно ветхие. Только ближе у Кремлю стали попадаться каменные дома богатых людей, служившие островками в этом море бревенчатых хижин и садов. Тут и там попадались церкви, возносясь маковками и крестами над окрестными постройками. Их было какое-то невообразимое множество, причём стояли они часто сразу по нескольку штук в одном месте.

Улицы наполняли самые разные личности: крестьяне в армяках, ямщики в странных четырёхугольных шапках, татары, армяне, и еще бог знает кто. У питейного заведения, увенчанного двуглавым орлом, попались нам пара пьяных мастеровых, пытавшихся, видно, добраться до дома; один из них был по пояс голый, лишь в онучах и портках, очевидно, пропив с себя даже рубашку.

Затем выехали мы на луг с пасущимися козами, неширокой полосой тянувшийся вдоль земляного вала. Оказалось, это вторая линия московских укреплений, а перед ними, как обычно, оставляли свободно простреливаемое пространство.

***

Проехав этот пояс, мы оказались в центре Москвы. Под колёсами загремела булыжная мостовая; чуть дальше улица получила и деревянные тротуары. Стало попадаться больше двухэтажных каменных строений; всё реже на улицах попадались люди в чисто русской одежде, уступая господам во «французско-нижегородском» платье. Женщин на улицах было мало: видно, что Москва была всё ещё много патриархальнее Петербурга. Зато детей шарахалось великое множество. Вообще, в путешествии этом мне казалось, что страна наша населена в основном детьми

— Как называется эта улица? — спросил я Протасова. Тот не знал; спросили прохожего, молодого парня в добротном кафтане иноземной ткани, видимо, купца или приказчика.

– Тверская, ваше сиятельство! – ответил он, сдёргивая шапку.

Вдали уже показались покрытые извёсткою кремлёвские башни. Чем ближе мы подъезжали, тем неопрятнее они выглядели. Видимо, от дождей побелка отваливалась кусками, и стены приобретали пеструю бело-красную расцветку. Кое где в углах примыканий башен и стен виднелись зеленеющие деревья, растущие прямо на стенах и башнях Кремля.

Вновь мы выехали на открытое пространство, переезжая через какие-то пруды. Самое удивительное, что в них копошились люди с лопатами и рыболовными сетями!

— Это Неглинная, Выше высочество — сообщил мне Остен-Сакен. — Верно, чистят от мусора перед приездом Ея императорского величества!

Глядя на эти зловонные, покрытые ряской останки когда-то, видимо, красивой реки, я понял, почему в будущем её закатали в трубы. Иной объект проще разрушить до конца, чем восстановить!

На другой стороне Неглинной виднелись невысокие бастионные валы. Похоже, наместник нешуточно думает защищать город в случае вторжения неприятеля. Странно, почему при таком раскладе Москву сдали Наполеону безо всякого сопротивления примерно двадцать пять лет спустя....

Глава 8

Наконец мы поехали вдоль Кремлёвской стены. Впереди показались витые маковки храма Василия Блаженного. Неужели мы едем по Красной площади? Да нет…это какой-то сюр!

От этого знакомого всем нам места осталась только брусчатка – немного выпуклая плитка, звонко гремевшая под копытами лошадей и колесами нашей кареты. Большая часть площади была застроена лавками, и только та её часть, что примыкала к кремлёвской стене, была загорожена и свободна от торгового и праздношатающегося люда. Зато здесь стояли десятки артиллерийских орудий разной конструкции и размеров!

Костик аж завопил от восторга:

– Ой, смотрите, пушки! Карл Иванович, пушки!

– Тут, подле древних стен сих, хранится артиллерийский парк – пояснил нам Александр Яковлевич.

Как я понял, именно эти орудия должны будут встать на земляные валы Москвы в случае нападения неприятеля.

– Неужели прямо так, под открытым небом? – уточнил я, изумлённо глядя на покрытые лазурной патиной бронзовые стволы и лафеты с зелёной шелушащейся краской.

– Увы, Ваше Высочество, предметы сии весьма объемного свойства. Слишком большой надобен цейхгауз, чтобы укрыть их!

– У нас для людей-то казарм нет, разместить на зиму войско, – негромко, будто бы самому себе, пробурчал Сакен, – так что зимою все полки наши, кроме гвардейских, отягощают постоем обывателей. До пушек ли тут!

Здесь же, у кремлевской стены, примерно там, где когда–нибудь встанет Мавзолей, сейчас скромно притулилась пара избушек.

– А это что за сараи? – не смог я сдержать изумлёния.

– А сии постройки есть кордегардия. Здесь проживают гарнизонные, Московского полка, солдаты, охранявшие пушечный парк!

Очевидно, во всём Кремле для них помещения не нашлось.

Переехав Москва-реку по длинному и гулкому деревянному мосту, прогибавшемуся под нашею каретой, мы въехали в Замоскворечье.

Трудно представить ещё одно место, застроенное так неправильно, так своеобразно, и представляющее взору путешественника такие удивительные контрасты. Улицы по большей части чрезвычайно длинные и широкие; одни вымощены камнем, в других, в особенности в предместьях, мостовая бревенчатая или даже выстлана досками, наподобие пола. Москва – город контрастов; жалкие домишки стоят рядом с огромными дворцами; подле самых красивых домов видны курные избы, крытые дранкой. У многих каменных домов деревянные крыши; некоторые деревянные дома выкрашены, а ворота и крыши железные.

Во всех кварталах множество церквей, построенных в самых различных стилях; купола покрыты медью, оловом, вызолочены или выкрашены зеленой краской, крыши у многих церквей деревянные. Крепкие, утопающие в цветущих садах купеческие дома тут соседствовуют с непролазной грязью улиц, запруженных телегами, гигантскими, выше человеческого роста, бочками и крытыми возами. В целом, Москва, и, особенно Замоскворечье, заселены и устроены очень неравномерно: одни «кварталы» походят на безлюдную пустыню, другие напоминают отдельный густо населенный городок; притом где-то стоят жалкие лачуги, пригодные лишь для деревушки, другие же вполне достойны европейской столицы.

В Петербурге такого нет. Там застройка более «регулярная» – если уж идёт улица с хорошими домами, то так и идёт до окраин. Здесь же чувствуется древний, «боярский» дух – весь город будто слеплен из маленьких островков, где в центре – господский дом, а вокруг ютится прислуга и всякого рода зависимые лица.

На выезде нас опять ждала земляная бастионная крепость, полностью окружавшая Замоскворечье – видимо, южную часть города по традиции защищали особенно тщательно. Потом мы долго ехали до Коломенского по пыльной грунтовой дороге, обильно застроенной деревнями и сёлами. Места здесь были непривычно безлесные – всё леса вокруг Москвы вырубили еще при Василии III.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы увидели впереди сияющие в закатном солнце кресты и золоченые «яблоки» на колокольнях Коломенского.

– Ну, слава Богу, добрались благополучно! – с облегчением произнёс набожный Протасов, истово крестясь на купола.

Место это мне понравилось. Здешний дворец выглядел снаружи довольно просто, сильно контрастируя с барочно-классическим великолепием Царскосельского дворца. Он оказался четырёхэтажным, притом два нижних этажа каменные, и два верхних – деревянные. В зиму, видимо, он не топился, и в комнатах стояла приятная, прекрасно освежавшая нас после летней жаркой дороги прохлада. Отлично выспавшись, наутро мы с Курносовым и кавалерами гуляли по огромному местному саду, отмахиваясь ветками от только появившейся надоедливой мошки.

Андрей Афанасьевич, будучи единственным нашим учителем, проследовавшим за нами в Москву, взялся за дело всерьёз. Каждый день мы утром и вечером ходили в церковь, причём меня ещё и исповедовали, (Костю – ещё нет). Дообеденное время уходило на чтение катехизиса; после обеда мы гуляли по саду. Однако, когда поднялась уже нешуточная июньская жара, мы с Курносовым уговорили нашего законоучителя поменять порядок дел, чтобы гулять по утренней прохладе.

Если вы бывали в Коломенском в 20-м или 21-м веке, должно быть, видели здесь множество разных деревянных, бревенчатых строений, крытых серебристой осиновой дранкой. Но сейчас, в конце осьмнадцатого века, ничего подобного и в помине не было – всё это свезли для туристов уже при советской власти. Зато здесь, в Коломенском, оказалось множество самых живописных садов. Кроме плодовых деревьев, росли в изобилии липы, вязы и пихты с забавными, торчащими кверху шишками. Особенно хороши были мощные, в три обхвата, дубы, под которыми, говорят, маленьким мальчиком когда-то играл сам Пётр Великий.

Александр Афанасьевич, страшно любивший всякое садово-огородное дело, постоянно таскал нас на Аптекарский огород с лекарственными травами, увлечённо рассказывая, для каких нужд употребляется полынь, для каких – мята, зачем нужны подорожник и зверобой. Огороду этому, с его слов, была уже не одна сотня лет.

– А картофель тут выращивают, Андрей Афанасьевич? – поинтересовался я.

– Увы, Ваше Высочество! Полезный овощ сей, хоть и ввезен к нам давно, но по сию пору распространения у поселян не получил.

– Отчего же?

– Кто знает? Видно, просто беспривычные они! Бывает, вместо клубней ягоды едят, потом животом маются. Бывает, клубни от солнца не укроют, они и зазеленеют; ну и снова, народ через то болеет, и больше уже никакими силами их не убедишь, что корнеплод сей вполне полезен. Иные так и вообще, толкуют что, мол, дьявольское то зелье, раз под землею растёт, хотя про репу со свёклою такого никто не выдумывает.

Ндааа… Я припомнил историю, уж не знаю, правда это, или исторический анекдот, про то, как распространял картофель среди своих подданных Фридрих Великий. Он, высадив поля возле своего дворца, приказал их усиленно охранять. Местные крестьяне, видя, как тщательно сберегаются посевы, решили, что это нечто очень дорогое и ценное, и стали усиленно воровать клубни и сажать их у себя. В общем, Старый Фриц (кстати, умер он совсем недавно, года четыре назад), проявил в этом деле неслабое знание человеческой природы и тонкость непрямых действий, удивительную для такого солдафонистого господина, каким я его всегда считал.

Всё это конечно хорошо, да только, как известно, что русскому здорово, то немцу – смерть, и наоборот. Россия слишком велика, чтобы приобщиться к картофельному делу от одного единственного дворцового поля. Нам надобно делать как-то по другому; а то у нас, чего доброго, колорадские жуки заведутся раньше, чем картофель, и сразу же с голоду вымрут.

– А кто-то занимался распространением картофеля в наших краях? – спросил я Самборского.

– В Петербурге имеется Вольное экономическое общество, учреждённое для улучшения земледелия. Да и тут, ближе к Москве, есть один господин, очень увлеченный внедрением новых сортов и культур, и вообще, хозяйственными улучшениями: тульский помещик, Андрей Тимофеевич Болотов, управляющий Её Императорского Величества Богородицкими поместьями.

– А вот бы его, Андрей Афанасьевич, пригласить сюда, поговорить с ним!

Самборский с сомнением покачал головою.

– Сейчас это будет, наверное, затруднительно. Ведь императрица уже едет из Тулы сюда, и вскорости тут будет, а с нею много её спутников. Они заселят и дворец, и все окрестные места, и Болотову трудно будет найти даже место, чтобы здесь поселиться. Затем будут празднества в честь 25-летия воцарения Императрицы Екатерины, и в Москве опять будет масса народу. Впрочем, в Москве у него, кажется, есть родственники, – должно быть, он сможет поселиться там.

– А сейчас он где, в Богородицке?

– Сего я, конечно, не ведаю; но, должно быть, в Туле, ведь там императрица встречалась со своим дворянством! Наверно, и он в губернский город верноподданно поспешил!

– Понятно. Надо его как-то застать, в Туле или где ещё. Отпишите ему, что я был бы рад его видеть, и, пока мы в Москве, это было бы удобно!

Вообще, найти таким образом человека, конечно, проблема. К счастью, Петя Салтыков вызвался оказать эту услугу. Андрей Афанасьевич дал ему нужную сумму денег, и тот верхом отправился в Тулу.

***

Два дня прождали мы в Коломенском, пока, наконец, не прибыла императрица со своею гигантскою свитою. Нас заранее предупредили о предстоящем приезде, и мы уже ожидали её у каменной стены, со всех сторон окружавшей Коломенское. Вскоре на дороге появилось облачко пыли; в ворота въехали «трабанты» из конногвардейского полка и «гайдуки» казачьего вида; затем, в сопровождении разномастных всадников, но уже не солдат, а «кавалеров», не желавших трястись в шарабанах и кибитках, въехала большая, видимо, 6-ти местная, карета. Серая дорожная пыль густо покрывала её роскошно украшенные бока, а область возле колёс заметно забрызгалась грязью дорожных луж. С запяток её соскочили лакеи, подставляя лесенки с обеих сторон; в открытое широкое окно кареты нам уже махали рукою.

– Бабушка приехала! – экспрессивно прокричал Курносов, и, держась за руку Сакена, принялся прыгать на одной ножке.

Наконец, лакей открыл дверку кареты, и невысокая полная женщина вступила на порог, улыбаясь встречающим. Это и была императрица Екатерина II, которую я совершенно не узнал.

Костик бросился к ней в объятья; я поспешил следом, однако, не бегом, а быстрым шагом, всё ещё не веря своим глазам.

Я помнил её внешность по картинам, и был поражён – она очень сильно отличалась от изображений! Тяжеловесный, двойной подбородок, грубоватые черты лица, резкая складка от носа к уголкам рта, – всё это разительно отличалось от привычного по школьным иллюстрациям облика. Но Костик определенно бросился именно к ней, и зарылся лицом в подол её серого дорожного платья.

Поймав Костю в объятия, она сначала выпрямилась, перекрестившись на купола возвышавшейся невдалеке церкви; затем, склонившись, стала вертеть его и тормошить.

– Костюшка, дай-ка я посмотрю на тебя! Вот молодец, какой, растешь, скоро брата догонишь!

Тут она обернулась ко мне и светлые глаза её зажглись особенной нежностью.

– Как же я соскучилась по вам в дороге, душечки вы мои! Да ты повзрослел, Саша! А вырос-то как! И глаза совсем другие стали, взрослые!

Я поклонился, прикоснувшись губами к её прохладной, пахнущей пудрой руке.

– Наконец я могу видеть вас, ma grand-mere! * (бабушка - прим.) Хорошо ли вы доехали?

– Очень устала, Сашенька. Путешествие, конечно презанятное, но очень всё это утомительно! А всё-таки жаль, что вы не смогли поехать со мною!

– И мне жаль, ma grand-mere, – совершенно искренне ответил я.

Екатерина очень внимательно посмотрела мне в глаза, и от взгляда её светло –серых глаз мне стало вдруг не по себе. На какое-то мгновение мне показалось, что сейчас она догадается, что яне нё внук, а совсем другое, чуждое её существо.

– Ты сильно изменился, господин Александр – наконец после долгой паузы произнесла она. – Стал взрослее и …отстранённее.

– Со мною кое-что случилось, ma grand-mere. Нечто странное, да так, что и не знаю, как и рассказать-то!

– И что же? Расскажи мне?

– Давай позже, ты устала с дороги, теперь отдохни, а там и поговорим!

Императрицу тут же отвлекли другие встречающие – московский наместник Еропкин, граф Шувалов, да и наш учитель, Самборский. Я продолжал таращиться на неё, всё никак ещё не веря в такое несовпадение школьных изображений с реальностью. При общении с придворными лицо её, глубоко нерусское по типу, неизменно сохраняло натренированное выражение благосклонности, и, кажется, лишь нам с Костей она улыбалась по-настоящему. А я всё глядел и пытался предугадать, как мне вести себя с нею в предстоящей беседе.

***

Очень страшно было затевать этот разговор. Но, если я хочу значить что-то уже сейчас, а не через двадцать лет, то надо мне чего-то предпринимать! Самборский меня прикроет, с ним все обговорено, но… всё равно, страшно! Хоть и называют это время Галантным Веком, в случае чего никто миндальничать не станет! Тот человек на площади, которого мы видели зимою во время торговой казни, наверняка мог бы подтвердить!

Но говорить надо, причём нельзя это дело затягивать. Не сегодня-завтра государыня начнёт вызывать моих воспитателей – и Протасова, и Самборского, – и расспрашивать их про моё поведение за время её отсутствия. И они явно много чего порасскажут – как резко я изменился, как не желаю больше общаться с родителями, как почти перестал играть с сёстрами и с Костей; что я вдруг резко позабыл французский и немецкий язык, которые понимал еще в четырехлетнем возрасте, и еще кучу всего, что я сам за собою не замечаю, но зато прекрасно всем видно со стороны. Нет, лучше уж, пусть узнает от меня, чем от других людей, в сопровождении неизвестно ещё каких комментариев.

И, выбрав время, когда государыня отдыхала после обеда, я, с позволения Протасова, отправился к ней.

Императрица оказалась в беседке; она пила кофе в компании двух немолодых дам.

Взойдя по гулким деревянным ступеням в открытый летний павильон, напоённый запахами я, не очень-то представляя, как себя вести, первым делом неловко поклонился.

– О, молодой человек, к нам пожаловал! Проходи, миленький, ближе! – отческим тоном приветствовала меня дама, бывшая, пожалуй, самой пожилой из всех; на её открытом лице с добрыми глазами читалось искренняя привязанность к тому мальчику, чьё тело я занял несколько месяцев назад. – Да что ты встал, проходи же к нам!

– Дичится он, – заметила другая дама,с длинным носом и вытянутым лицом. – Отвык, видать, от дамского общества, пока мы по Тавридам разъезжали!

И у той, и у другой дамы я заметил на груди одинаковое украшение – бриллиантовый вензель в форме буквы «Е», со стилизованной короной сверху.

– Подойди, Сашенька, поздоровайся с Марьей Саввишной и Анной Степановной – покосившись на товарок, с улыбкой произнесла Екатерина. – Чаю будешь? У нас варенье земляничное, твоё любимое!

– Благодарю покорно, – ответил я, сам пытаясь при этом улыбнуться. – Мне бы с ва...тобою поговорить, ma grand-mere, но только тет-а тет!

– Ой, ну ты подумай! – добродушно восхитилась та, которую звали Марья Саввишна. – У него нынче секреты появились! Неужто сердечные? Совсем вырос уже, жених стал!

– Ну, Марья Саввишна, раз молодой человек настроен секретничать, так нечего и мешаться тут нам, кошёлкам старым – откликнулась Анна Степановна. – Пойдем лучше, кости разомнём, а то я от этой дороги по сю пору больная!

– Да пойдём, пойдём, я же супротив не говорю! – ответила та, – нам идти? – уточнила она, глядя на императрицу. Екатерина кивнула, и дамы, поднявшись, выполнили церемонные реверансы и, накинув шали, отправились прогуляться по замечательному коломенскому саду, ещё не утратившему цвет своих ветвей.

Мы остались с Екатериной одни, если не считать пары лакеев и «кофешенка», стоявшего чуть в отдалении с готовым кофейником и сервировочным столиком. Но, слуг тут в расчёт не принимают.

– Так что же тебя беспокоит, дитя? – участливо спросила Екатерина.

Ну, была, не была!

Глава 9

Делаю глубокий вдох... ну. поехали!

– Меня, с болезни моей, начали вдруг посещать престранного рода видения. Бывает, вдруг во снах я как будто начинаю видеть будущее! Я говорил на сей предмет с Андреем Афанасьевичем, и он считает, что это проявление Божией ко мне благодати!

Выслушав всё это, Екатерина смотрела мне в глаза с нарастающею тревогою. Похоже, что услышанное ей очень не понравилось, и, признаться, я её очень хорошо понимал. Ни одному нормальному человеку слово «видения» ни о чём хорошем не говорит. Эх, надо было как-то по другому…

– Как ты говоришь, Саша? Видения?

Серые глаза императрицы буквально впились в мое лицо.

– И что же ты видел? Расскажи, дитя моё!

– Я видел, что турки объявили нам войну. Посланника нашего, Булгакова, заточили в Семибашенный замок, а на брегу Золотого Рога выставили бунчук! По их правилам это значит объявление военного похода… Уже скоро, в этом году сие будет!

Лицо Екатерины будто бы окаменело. Тяжелый подбородок стал ещё твёрже, прорезав складки от крыльев носа до кончиков рта, а серые глаза налились сталью.

– Действительно, друг мой, дела наши на Юге теперь непростые. Очень в Стамбуле не рады тому, что на Чёрном море мы утвердились. Князь Потёмкин там вовсю города строит, порты, гавани, флот на воду спускает… Жаль, не видел ты ни Кременчуга, ни Херсона – замечательные города! Но, турки, конечно, бесятся – им всё это, как ножом по горлу!

Екатерина поморщилась, как от зубной боли.

– И берлинский, и лондонский кабинеты султану нашёптывают, пропозиции разные делают, чтобы с нами рассорить. Нам же сиё ни к чему! Переговоры с султаном ведутся, даст Бог, всё сладится. Мы теперь уступаем им всячески. Бесплатно дали крымскую соль, вывели войска свои из картлийского царства. Воевать мы с султаном не собираемся, хоть и готовимся к сему ежечасно!

– Это они войну нам объявят, а не мы им! – уточнил я. – Потребуют Крым вернуть, флот уничтожить!

Её глаза пытливо всматривались в моё лицо, отчего мне стало очень не по себе.

– Ты уверен, друг мой?

– Совершенно!

– Что же… – в раздумьях произнесла императрица, – теперь мы готовы лучше, чем в прошлый раз!

– Ещё я видел, что в поездку эту вы с императором австрийским заключили союз, и притом Балканы разделили, но он свой союзный долг надлежаще не исполнит! – продолжил я.

Тут случилось нечто совершенно неожиданное – в глазах Екатерины я прочитал настоящий страх!

– Кто тебе сказал это? – произнесла она, и взгляд её вдруг стали жёстким, как конская грива.

– Никто не говорил, ma grand-mere!

– Как ты об этом узнал? Комплот сей секретен, и знают о нём лишь четыре человека во всём мире!

– Вещий сон же был! А ещё, надобно тебе знать, что вслед за турками нам объявят войну ещё и шведы!

– Однако, это удивительно! – Екатерина опасливо и оценивающе посмотрела на меня, будто бы увидела впервые. – Ты очень сильно изменился за это время, Сашенька. Говоришь совсем по-другому, иначе себя ведешь… Не знаю, к добру ли сия перемена! – Императрица продолжала глядеть на меня, будто не могла принять никакого решения, и затруднение это очень начало её беспокоить.

– Учителя твои много раз говорили мне, что ты ведешь себя странно. Разговариваешь с ними о предметах и вещах, не свойственных твоему возрасту и положение. Не верю я во всю эту мистику, а уж, тем паче, в визионерию!Противно то природе вещей. Многоуже в Петербург приезжало всяких проходимцев, уж я на них насмотрелась! Все эти калиострусы, сен-жермены суть мошенники и воры. Но, Сашенька, право, от кого ты этому нахватался? Раньше таких фантазиев за тобою не было! Кто научил тебя этому, дитя?

Ай-ай-ай, как нехорошо поворачивается разговор!

– Никто, решительно никто! Токмо ночные видения! Бабушка, ведь слова мои легко проверяются! Подождите лишь, как турки объявят нам войну; до того недолго осталось. Союз наш с Австрией будет очень кстати! А на другой год и Густав шведский возьмется за рать!

Наконец императрица приняла решение. Взгляд её вдруг стал твёрд, и, как будто бы, пронзив мне лицо, ушел в иное пространство.

– Давай мы с тобою сделаем так: я поговорю с Андрей Афанасьичем, и вместе мы решим, что всё сиё значит и как нам поступить! А ты пока никому ни о чём не рассказывай. Никому, даже Косте! Понял, Сашенька? Ну, да ты у меня молодец – все хорошо будет! А теперь, прости, мой друг – устала с дороги, и в баню страшно хочется!

И я ушел, оставив позади этот тяжелый разговор. Впрочем – а что «я»? Люди погибнут, очень много людей погибнет, вот кому тяжело-то будет! А я уж, как-нибудь, потерплю.

***

Через полтора часа.

Отец Андрей, вызванный вдруг к императрице на конфиденциальный разговор, внешне был совершенно спокоен. Внутренне же духовник малолетних великих князей холодел: он догадывался о предмете предстоящей беседы, и страшился её. Дело относилось к его самому непосредственному ведению, и грозило создать очень неблагоприятные последствия. Шутка ли – прошибка в воспитании цесаревича!

Андрей Афанасьевич знал, среди клира и так уже шла о нем дурная молва. Слишком, мол, долго прожил он среди англицких еретиков, да и нахватался там всякого! И так уже многие иерархи замечания делают, и что бороду бреет, и супругу-англичанку его поминают… В общем, репутация у Самборского неоднозначная, как говорят на Туманном Альбионе – фифти/фифти. И, если с цесаревичем случится что-то потустороннее, или даже, просто негативное, та же душевная болезнь, например – тотчас спустят на его вероучителя всех возможных собак!

Нет, допускать до скандала никак нельзя. Это будет конец всех трудов и начинаний, – ортодоксальные противники не замедлят воспользоваться этой историей, чтобы очернить его перед Императрицею и всем светом!

Наконец дверь покоев государыни отворилась.

– Войдите, отец Андрей, государыня ждёт! – камердинер Екатерины, Захар, появившийся в дверном проёме, смотрел на Самборского сочувственно и с тревогою. Да, дело серьёзно!

Императрица встретила его сидя в глубоком кресле. Она успела сменить дорожный костюм на скромное летнее платье; на лице её читалась усталость и тень каких-то затаённых, гнетущих размышлений.

– Андрей Афанасьевич, я вызвала вас поговорить о Саше. Ещё весною Николай Иванович Салтыков в письмах своих уведомлял меня о странных и необъяснимых переменах его поведения и нрава. Он вдруг забыл почти французский, который знал сызмальства, стал совсем почти равнодушен к религии, мало интересуется делами гатчинского своего семейства; зато стал удивительно много читать и усердно занимается языками. Но, что совсем уж удивительно, господин Александр вдруг начал разговаривать на темы, совершенно неподходящие его юному возрасту! Толкует о войне и мире, – и не просто играет в солдатики, это не диво, – а именно что о делах международного значения, о стратегии, о полководческом деле; вдруг интересуетсяныне экономикою, статистикой, торговлей; наипаче же – научными открытиями и промышленными усовершенствованиями. Сие одно уже кажется невероятным; но теперь случилось и большее! Сейчас он признался мне, что видел провидческий сон, на предмет, касаемый внешних сношений Российской державы. Я бы отнеслась к сему, как к безделице, и не стала с вами об этом говорить, но он – наследник престола! Вы знаете, сколько разной сволочи крутилось вокруг цесаревича Павла Петровича, (тут Самборский машинально кивнул), как разного рода проходимцы и масоны старались завлечь его в тенета. Я менее всего хочу, чтобы и с внуком моим случилося то же! Вы его духовник, вы знаете состояние его ума более даже, нежели я. Мне кажется, я сегодня встретила совсем другого ребёнка, чем того, что оставила полгода назад! Скажите мне – что сиё означать может?

Самборский, до того внимательно слушавший императрицу, понял, что надобно уже отвечать ей.

– Прежде всего, государыня императрица, позвольте заметить, что отроки в этаком возрасте могут очень сильно меняться. Они растут, впитывают всяческие впечатления; опять же, в зиму эту у обоих братьев были серьёзные болезни. Что же относительно видений…

Екатерина, слушавшая его и так очень внимательно, тут даже подалась вперед.

– Про видения свои Его Высочество поведал мне во время нахождения нашего в Коломенском. Мы, и правда, много разговаривали с ним об этом, и я пришёл к выводу, что это его визионерство, столь внезапно открывшееся, не должно быть ни происками Врага Человеческого, ни внушением злонамеренных лиц. Возможно, – я не могу утверждать этого наверное, но – возможно, это действительно боговдохновенное свидетельство! История знает тому примеры – Иоанна дАрк, предрекшая победу французского короля в войне его с Плантагенетом; Мишель Де Нотрдам, и некоторые другие...

– Ах, Андрей Афанасьевич! – прервала его Екатерина. – Вы знаете, что боюсь я не рогатого чёрта, а токмо людей, успешно подражающих Дьяволу! Много их, – мартинисты, спиритуалы, масоны, розенкрейцеры, теперь еще и месмеризм появился… Уже пытались завлечь в свои сети сына, и лишь усердием верных моих дворян не преуспели. Вы и сами знаете, как, в бытность Павла Петровича в Париже, обхаживала его эта публика; и, по сю пору не оставляют попыток тех. Вот чего опасаться надобно! Не могло ли быть на Сашу чьего-то вредного влияния? Мне страшно о сём подумать: ведь это должны быть те, кто достоверно знает о близящейся войне! Не может ли это быть влияние мосье Де Ла Гарпа?

Самборский, подумав, медленно покачал своей рано начавшей седеть головой.

– Такого не замечено. Сам Александр никогда не упоминал господина Ла-Гарпа в такой связи. Не думаю, что он мог бы утаить это: ведь он ещё ребенок! Опять же, названный Ла-Гарп служит уж не первый год: наверное, мы заметили бы перемены много ранее!

– Да я тоже сему не верю, – горячо воскликнула Екатерина. – Господина Де ла-Гарпа с самой лучшей стороны рекомендовали люди, доверие к которым несомненно! Но, право же, я не знаю, в какую сторону и думать!

Кажется, она готова была заплакать; но, вместо этого, императрица взяла табакерку и достала щепотку душистого табаку.

– Знаете, что ещё поразило меня сегодня… Я ведь этого мальчика с рождения знаю. Я всегда всю душу его с лица читала, как открытую книгу. А теперь не так – смотрю на него, и не понимаю ничего, будто бы он личину одел. Андрей Афанасьевич! – Екатерина вдруг приняла просительный тон, несказанно удививший Самборского. – Я умоляю вас: будьте бдительны! Бдите, не спуская глаз, ведь речь идёт о наследнике престола Российской державы! Вы знаете, я возлагаю на него огромные надежды!

В глазах её мелькнули слёзы: никогда еще Самборскому не доводилось видеть ее такой встревоженной.

– Сделаю всё возможное, Ваше Императорское величество! – воскликнул отец Андрей, и, приложившись к ручке императрицы, вышел, взволнованный до глубины души.

Оставшись одна, императрица некоторое время сидела в задумчивости; затем призвала к себе статс-секретаря Безбородко.

– Александр Андреевич, ты ведь, я знаю, не масон, как Храповицкий; давай, хоть тебе уже и не по чину, напишем с тобою письмо на имя Салтыкова Николая Ивановича, касательно воспитания цесаревича Александра.

Тот приготовил бумагу и перо; императрица, медленно, тщательно обдумывая каждую фразу, продиктовала:

– Любезный граф, Николай Иванович!

Ныне, встретив воспитанников твоих, Александра и Константина Павловичей, заметила многия перемены в поведении и наклонностях старшего из них. Ты уже мне про то писал: но не думала я, что настолько он изменился. Сие явление необъяснимое надобно, однако же, разъяснить. Приставь к нему тесно племянников своих, наблюдай, нет ли тлетворных каких влияний на сей неокрепший ум. Непозволительно дать овладеть умом юного Александра проходимцам-мистикам и всяческим шарлатанам; следи за этим пуще прежнего, не исключая и учителей его. Пока мы в Москве, проследи, чем занят мосье Де Ла-Гарп, и нет ли у него каких непозволительных связей. Александру Яковлевичу я сама внушение дам.

Е к а т е р и н а

Дано в Москве, 23 июня 1787 года.

Закончив это дело, Екатерина стала почти совершено покойна. Она приняла решение, что и как предпринять, а значит, дальше дела пойдут своим чередом.

– Отправь скорее, Александр Андреевич. Пусть Николай Иванович проследит, с кем там якшается этот господин республиканец!

– Может, отписать еще господину Шешковскому? – осторожно и тихо спросил Безбородко, сам внутренне холодея от собственных слов.

– Да нет, преждевременно. Уж очень крут Степан Иванович! Наломает он дров, а Ла-Гарп, между прочим, иностранец, и с многими видными персонами знаком. Сраму не оберешься… Нет. Впрочем, знаешь, любезный Лександра Андреич, напиши ещё князю Потёмкину!

Друг мой Князь Григорий Александрович.

Ныне приехала я к Москве. Недели две будем здесь, а там поедем к в Царское Село, так что пиши мне сразу туда.

Умножаются слухи о войне с турками, до того дошло, что уже внуки меня о сём спрашивают. Не могу сказать, что сильно того опасаюсь ибо начала я в уме сравнивать состояние мое теперь в 1787 с тем, в котором находилася при объявлении войны в ноябре 1768 года. Тогда мы войну ожидали чрез год, полки были по всей Империи по квартерам, глубокая осень на дворе, приготовления никакие не начаты, доходы гораздо менее теперяшнего, татары на носу и кочевья степных до Тору и Бахмута; в январе оне въехали в Елисаветградский округ. Всё было против нас, однакож и Молдавия и подунайские места заняты были в первой и второй кампании, взяли Бендеры и заняли Крым. Флот наряжен был в Средиземное море и малый корпус в Грузию.

Теперь дела наши неставненно лучше. Граница наша по Бугу и по Кубани. Херсон построен. Крым – область Империи, и знатный флот в Севастополе. Корпуса войск в Тавриде, армии знатные уже на самой границе, и оне посильнее, нежели были Армии оборонительная и наступательная 1768 года. Дай Боже, чтоб за деньгами не стало, в чем всячески теперь стараться буду и надеюсь иметь успех. Я ведаю, что весьма желательно было, чтоб мира еще года два протянуть можно было, дабы крепости Херсонская и Севастопольская поспеть могли, такожды и Армия и флот приходить могли в то состояние, в котором желалось их видеть. Дасть Бог, ещё обойдётся – помню, что при самом заключении мира Кайнарджийского мудрецы сумневались о ратификации визирской и султанской, а потом лжепредсказания от них были, что не протянется далее двух лет, а уж тринадцать лет минуло.

Если войну турки взаправду объявят, надеюсь на твое горячее попечение, что Севастопольскую гавань и флот сохранишь невредимо, чрез зиму флот в гавани всегда в опасности. Впрочем, меня одно только страшит, – это язва. Для самого Бога я тебя прошу – возьми в свои три губернии, в армии и во флоте всевозможные меры заблаговремянно, чтоб зло сие паки к нам не вкралось слабостию. Я знаю, что и в самом Царе Граде язвы теперь не слыхать, но как она у них никогда не пресекается, то войска турецкие вечно её с собою развозят. Пришли ко мне (и то для меня единой) план, как ты думаешь войну вести, чтоб я знала и потому могла размерить по твоему же мнению тебя.

Не страшит меня состояние дел наших, ибо все возможное делается, не страшит меня и сила неприятельская, руководимая французами, понеже из опытов известно мне, колико коварство то было уже опрокинуто раз, но страшит меня единственно твоя болезнь. День и ночь не выходишь из мысли моей, и мучусь тем заочно невесть как. Бога прошу и молю, да сохранит тебя живо и невредимо, и колико ты мне и Империи нужен, ты сам знаешь.

Е к а т е р и н а

Дано в Москве, 23 июня 1787 года.

– Отправь Светлейшему, в Екатеринослав. Даст бог, всё хорошо будет. У него ума палата, справится… Только бы не чума!

Глава 10

Пока императрица отдыхала с дороги, меня посетил господин Болотов. В один прекрасный день Протасов сообщил мне, что некий дворянин прибыл на встречу со мною.

Андрей Тимофеевич Болотов оказался очень немолодым господином с простым русским лицом, сплошь изрезанным мелкими морщинами, как это бывает у людей, много времени проводящих на солнце и ветре. Такое лицо всегда отличишь от дряблых морщин, вызванных жирными складками дряблой кожи; нет, это лица людей, выдубленные солнцем и зноем, отшлифованные морозным зимним ветром, закалённые невзгодами и зимнею стужей. Взгляд его, полный здавомыслия, простой, но твердый, не имевший даже намека на возможность какого-то подобострастия или лести, выражал сейчас внимание и умеренный скептицизм.

– Господин Болотов, здравствуйте. Душевно благодарю вас, что вы любезно проделали такой длинный путь для встречи со мною!

Взгляд Болотова от этой нарочито любезной тирады совсем, однако же, не смягчился. Казалось, внутренне он вопрошал самого себя: «Путь-то я, мил человек, проделал, да не зря ли?»

– Я вот о чём хотел с вами поговорить... В Богородицких поместьях, как я слышал, вы принялись выращивать новые культуры. И что получается у вас с картофелем?

Лицо у Болотова, наконец, прояснилось. Видимо, он был рад, что разговор касается близкого и понятного ему предмета, а не «бог его знает чего пришло в голову этому мальчишке».

– Ростим помаленьку – хаврониям нашим на корм идёт. Да и много ещё куда!

– И как, получается?

– Урожаи хорошие, грех жаловаться. Конечно, сноровка нужна, как и в любом деле… Сажать нужно попозже, в прогретую землю, убирать вовремя, пока не подгнил, землю рыхлить, удобрять щедро. Прекрасная вещь!

– А крестьяне-то едят его?

– Теперь – едят, как увидели, что я сам им питаюсь. А раньше ни в какую, и в рот-то его не брали! Говорили, мол, что картошка сия рождается с головой и глазами, и употреблять ее в пищу – все равно, что есть человеческие души. Даже ямочки на картофельном клубне кличут «глазками»! А я вот его и варю, и жарю, и стружку делаю!

– «Стружку» – это как?

– Тонко порезанную картошку жарю, и, как еду куда-нибудь беру с собою. Вот даже и сейчас он у меня есть!

– А покажите!

– Сейчас, к тарантасу сходить надо!

– Ну, тогда потом посмотрю!

Я уже понял, что он изготавливает что-то вроде чипсов. Вот ведь, задумщик! Кулибин от сохи, можно сказать!

– Я вот вас зачем вызвал, Андрей Тимофеевич: слышал, крестьяне картофель не хотят растить, отговариваются всякими глупостями. А вот как бы их научить?

– Ну, я вот сам картофель ем, и людей им угощаю: и многие в Дворяниново, поместье моём, глядя на то, взялись его сеять. Опять же, распространял его и методом прусского короля: ставил под охрану поле, чтобы люди глядя на то, интерес к сим посадкам проявляли.

– Я уж про то наслышан был и думал, но ведь так всю Россию не научишь: мы ведь несколько просторнее Пруссии. Не все ведь мимо вашего поместья ходят!

– Это точно, – вздохнул Болотов.

– А если вот как поступить…

И я изложил ему свои мысли на сей счёт. Раздумывал я об этом уже немало, так что поговорить нам было о чём!

***

– Ну, что скажете?

– Должно получиться, – произнес Болотов, глядя на меня уже совсем иными глазами.

– А сколько денег вам понадобится для, хотя бы, Тульской губернии?

– Бесплатно сделаю, голубчик Александр Павлович! Бесплатно! Уж на Тульскую-то, и своих средств хватит! А там посмотрим, может быть, окупится дело, так своекоштно и далее пойдёт!

– Ну, на своем кошту далеко не уедешь, я так думаю. Вы посчитайте, прикиньте, и дайте знать, сколько и чего вам нужно для этакой службы.

– Всенепременно! Очень я рад, что наследник престола к хозяйству имеет такой интерес, и подходит к сему предмету с тщанием и выдумкою!

– Я тоже рад знакомству с вами! Ещё раз спасибо, что приехали, Андрей Тимофеевич!

– Не за что, Ваше Высочество! Я давно хотел в Коломенское наведаться, посмотреть местные аптекарские огороды!

– Вы и лечением занимаетесь?

– Да, постоянно! Лекарственные травы в этом деле очень нужны! Я и у себя в поместье много чего выращиваю, и вот, подглядываю, как люди делают!

– Ну, может, дойдёт и до этого. А пока, Андрей Тимофеевич, попробуйте с картофелем!

Интерлюдия

Два месяца спустя

В один погожий осенний день народ уездного города N собирался на какое-то совершенно необычное, невиданное доселе зрелище: «презентасьон», сиречь, выставку. Посреди небольшой городской площади стояла коляска с опущенным верхом, а в ней стоял крепкий, как палка, прямой старикан, сразу видно, из отставленных офицеров. Тут же рядом пара помощников его разожгли большой костёр, насухую, без раствора, кирпичами выложив подобие очага, и водрузили на него большущий котел, в котором что-то варилось. Тут же на огне стояла пара большущих противней, на одном из которых уже шкворчало сало.

– Подходите ближе, всякого рода-звания люд, расскажу вам я, как быть сыту без круп! Вот – картошка, хоть куда, первосортная еда! Ну так, слушайте, сюда! – прокричал громогласный лакей-глашатай, и пожилой барин, степенно оглядевшись, начал рассказывать, что это за «картошка», как её сажать, как ростить, и вообще, всякую всячину.

Народ относился по-разному: кто слушал, и вполголоса говорил одобрение, кто принюхивался к ароматам, возносящимся от противней и котла, а кто и, похохатывая, отходил, недоверчиво крутя головой. Такие собирались поодаль в кучки, обсуждая, как дурят нынче народ.

– Вот же рассказывает, – «тыща пудов с десятины»! Врёт, как сивый мерин! Не бывает такого, даже капуста столько не даст! – возмущался один, жёлчный, тертый жизнью старикашка в суконном картузе с редкими зубами, с виду какой-то бывший мелкий служака.

– Да нельзя это ести, отрава одна и пакость! – поддержал его плотный, крепкий среднего возраста крестьянин, до самых глаз заросший черною бородою, сквозь которую проступала румяная кожа щёк.

– Господа разве путное расскажут? От них блуд один, враньё непрестанное! – вставил своё веское мнение едущий с мельницы мужик.

Вдруг среди этой картофельной оппозиции нарисовалось новое лицо.

– Эт точно! – бесцеремонно заявил рыжий мужичонка с настырною и хитрой рожей, влезая в кружок и бесстыже пялясь на всех серо-зелеными глазками с бесцветными ресницами. – Вы его не слушайте. Я этого хмыря, как облупленного, знаю!

– Да ну?

– Да шоб я сдох! Я же кучер евонный! Уж я-то про него всё-всё-всё, всю до донышка подноготную ведаю!

– Ну, и што? Что за хрен с горы народ тут баламутит? – сразу плотно обступили мужичка любопытные.

– Он царскими поместьями управляет, в Богородицке. И дала ему царица указ – выращивать энтот земляной хлеб, сиречь картофель, и сдавать в казну. И никому никогда его не показывать и не продавать! Всё в казну, исключительно! Поля с часовыми охраняют, только бы никто сей плод не стырил, а он, вишь, гад, всем тут и растрепал, козлина!

– А шо за вещь-то сия? Полезного свойству? – деловито осведомился бородатый крестьянин.

– Нашему брату такое и даром не надоть! Господская забава! – бодро отозвался рыжий мужичок. – Вы меня слушайте, я всю правду расскажу!

– А звать-то тебя как, мил человек?

– Кузьмою кличут. Кузя, то есть! – отозвался тот. – А что мы тут, ребята, зазря трёмся? Пойдемте вон в заведение – и по кузиной хитрой ухмылке все поняли, про какое именно заведение речь.

– А, и пойдём! Воскресение – божий праздник, чай, можно и принять помаленьку! – загудел народ, и толпа, заметно увеличившаяся, потянулась в приземистое строение под казенным «орлом», исстари обозначавшим питейный дом.

Народ, взойдя внутрь, обступил говорливого кучера, приготовившись слушать всякое интересное про странного барина с его «выставкой». Были тут люди всякого звания, и крестьяне, и возчики, подмастерья, из мещан кто-то; даже баба одна затесалась, хотя женскому полу по таким местам ходить неприлично.

– Ну, так что, Кузя, что за секрет-то ты знаешь? – начал приступать народ.

– А, давайте-ка хоть шкалик возьмём, а то, что мы тут, просто так-то? Половые нас погонят ведь! – весьма резонно заметил Кузя, подмигивая бородатому мужику.

– Да что там – шкалик, это понюхать только! Давай хоть четверть!

– Давай, давай, – зашумел народ; тут все скинулись посильно, и на дощатом столе появились и четверть хлебного вина, и даже некоторая закуска. Рыжий мужичонка ловко опрокинул чарку, занюхав её рукавом, и весело обвёл взглядом собравшихся.

– Дак, вот, значится, как дело-то было. Поставила царица энтого барина надзирать за её поместьями. Чин дала ему: енерал-аншеф! Жалование положила ажно пять тыщ в год! Да выдала ему эту самую картоплю... Налевай ишшо, промежду первой и второй перерывчик небольшой!

Опрокинул Кузя ещё чарку; присутствующие за ним не отставали.

– А картоплю ту царице привезли из-за моря – окияна, и плачены за неё страшные тыщщи. И велела она ему, значится, картофель тот ростить, и в казну сдавать. А всё потому, что тот, кто картопль этот ест каждый день, тот, значит, становится совершенно ненасытный до женскаго полу!

Тут баба, слушавшая рассказчика, зардевшись, хихикнула, прочий народ заулыбался.

– А царице-то оно зачем, раз на охоту к женскому полу пробивает? – не понял бородатый.

– Дак у царицы-то, как царь Пётр помер, так и завёлся ё***рь, да и не один, – пояснил мужичок. – А она по энтой части весьма горячего свойства, так что другу её сердешному картопль тот оченно даже нужон!

– Потёмкин… – выдохнул кто-то тихонечко.

– Тсс…Тише! Тише болтай! – прошипел желчный старикашка. – За такое и в острог недолго!

– Дак вот, я и говорю… налей-ка ищщо… ах, хороша казёнка! Я и говорю, картопли той надобно – страшные пуды. Тыщщи! Ну вот, купила она её за морем, дала барину этому разводить. Тот рад стараться, высадил, вырастил, охрану приставил, всё честь-честью. Да вот, сам-то не удержался и тоже этой заразы стал неумеренно потреблять, да ищщо и каженный день.Ну и, понятно, хоть он и старый пенёк, а взыграло в нем ретивое…

Кругом раздались понимающие смешки.

– А жена евойная, прямо скажем, не царского роду! Ну, начал он к ею приставать, поначалу через ночь, потом и каждую ночь, а там и днём начал понуждать… А она-то была ледащая, болезного свойства, даром, что из господ. Не выдержала, сердешная, да и померла как-то!

– Да как так-то? – поразился мужик. – Да не бывает того! А царица-то что не мрёт?

– Дак царица – она и есть царица! Она другим бабам не чета – с державною-то статью, и не такое могёт! Опять же, ежели её что не по нраву, она и прогнать может сердешного друга-то, – иди, мол, как-нибудь сам там обходисся. А жена-то енерала не могла того прогнать, он же супруг ейный, как она откажет? Ну, вот, терпела, терпела, да и прибрал её Господь… Наливай-ка заново, чего уж там…

Все выпили, потрясённые таким трагическим оборотом дела.

– Ну, вот, – продолжил Кузьма. – Тут енерал-то понял, что грех на душу принял. Нельзя было до такого допускать! Да и царица не велела картоплю никому ести, только в казну сдавать! В общем, кругом он виноват.

Пришёл он, значится, к царскому духовнику. Так мол и так, как есть замучил я супружницу свою, что делать? Грех на душу тяжкий взял, хоть и невольно. А тот ему и отвечает: «Раз такое дело, иди в народ, и картоплю ту людям неси, расскажи, как сажать, как выращивать, как убирать. И когда двенадцать губерний научишь, тогда грех с тебя снимется. Только всем при том говори, чтобы не каженный день ея ели, дабы от таких смертоубийственных случаев народ уберечь. Вот как оно на само-то деле, робяты!

– Надо же, а вроде благообразный такой, старичок, а оно, вона что … – потрясенно проговорила баба, качая головой.

– Да уж, тот ещё хмырь! Он там сейчас, на площади, начнёт рассказывать, как её сажать, да семена раздавать… Стойте, стойте, не допито же!

Но народ как-то чересчур бойко потянулся уже к выходу из кабака – слушать пр посадку картопли и собирать её халявные семена.

На площади меж тем от «презентасьон» плавно перешли к «дегустейшн». Слуги странного барина начали раздавать народу сделанные из луба малые блюдца, где лежали разваренные клубни, политые маслом.

– Вот, извольте отведать, на ваших глазах сваренный картофель, особенно хорош, пока с пылу, с жару…. С огурцом хорошо идёт!

Народ закусывал дивной этой картоплей, непривычной на вкус, но, вроде бы и неплохой.

– Это вот, с конопляным маслом, извольте пробовать. Это – с коровьим. А вот тут – с сыром, – очень полезный продукт! Про его получение тоже могу рассказать особо…

Из углей меж тем вытащили запечённый картофель.

– А это «картофель на углях», делается замечательно просто. Суешь в угли, в костёр или в печь, да и ждёшь недолго… Пробуйте-пробуйте! В щи можно класть, для нажористости… А вот он, жаренный со шкварками. Попробуйте!

Через некое время стали раздавать и семена.

– Только, чур, ребята, не обижаться – бесплатно дам по одной картошке на нос! Кто хочет ведро – извольте за денежку!

Народ, кто заинтересовался, – а таких вдруг немало нашлось – поступал двояко. Кто-то развязывал мошну, оплачивая сразу мешок или более того; а кто победнее, побежал по знакомым.

– Слыш, Акинфий, пойдём на площадь, возьмешь картоплю для меня!

– А что за картопля такая?

– Да пойдём, потом расскажу!

И так уже весь город и округа через пару часов знали про чудный корнеплод решительно всё, включая и не совсем приличные детали.

Рыжий черт промежду тем уже болтал с другою кучкою мужиков.

– Вы его не слушайте, вы слушайте меня. Я всю правду расскажу! Он на картопле энтой страшные тыщщи делает. Всю в казну сдаёт, солдат кормить. У них от картопли силы прибывают – ууххх! Слышали. как турок прошлую войн раскидали? А в эту? А ляхов? То-то! Это их картоплей кормят. Силища от неё – во! Подковы пальцами гнут, басурман по дюжине на пики насаживают, лошадь руками набок валят, пушки катают, как игрушки детские. А царица ему платит за такой товар страшенные тыщщи, и в войско своё покупает без меры!

– А что он тут на площади-то нам вещает, зачем? – не понял парень, промышлявший извозом.

– Так то, паря, что велела ему царица: засей всю губернию картоплей, а то войску моему не хватает! А кто будет сеять ее, покупать ту картоплю в войско по рублю за пуд!

– Брешешь! – воскликнул бородатый крестьянин, загоревшимися глазами смотря на рыжего балагура.

– Да ты шо! Вот зуб те даю!

– А много ли урожая-то даёт та картопля? Может, в аккурат пуд с десятины и снимешь? – засомневался вдруг кто-то из мужиков.

– Тыщща пудов! Вот те крест – тыщща! Ну, у тебя, сиволапого, попервой будет, может, пятьсот, или даже триста. А набалатыкаешься, так и более можно брать. Она работу любит – да я тебе сейчас всё расскажу! Ты с утра ея навернешь, так к вечеру три десятины, не вспотев, вспашешь!

– Да ладно! Три десятины? Брехня! Не могёт того быть!

– Да как не могёт! Да я сам пахал! Только надобно смотреть, чтобы лошадь с того не околела. Ну да ея тоже очистками покормишь, и скотинка сразу здоровее будет!

***

– Ну что, опять ты вчера нажрался?

Кузьма опасливо посмотрел на барина, пытаясь понять, в каком тот настроении. Внешне всегда спокойный, Болотов, если его рассердить, мог быть и очень крут на ответные меры. Опять же, винопития, даже в меру, Андрей Тимофеевич очень уж прямо не любит! Но сейчас, вроде бы, ничего – рассвирепевшим барин не выглядит, да и ладно.

– Дак ведь я же, Тимофеич, чего? Я же всё для пользы дела! Народ в кабаке и добрее, и слушает лучше, а там, сам знаешь, за просто так сидеть не дадут – или покупай горячительное, или проваливай!

– Ну а самому-то пошто ея жрать? Хлебное вино – не шутка, вон, на облучке теперь еле сидишь!

– Да я же ничего! Я мерку-то свою ведаю, лишнего – ни-ни! Тимофеич, ты ж меня знаешь!

– То-то что знаю тебя, ирода. Докладывай, как дело прошло!

– Всё в тютельку! Слушали, раззявив рты!

– Опять, что ли, всякую ересь плёл, про меня, про императрицу? Вот потащат тебя в съезжую, я от тебя сразу же отрекусь. Как есть говорю, не обижайся потом!

– Да ладно, все же хорошо выходит! Семена-то покупают?

– Вполне. Ещё два воза надо в Богородском забрать!

– Андрей Тимофеич, а давай туда Стёпку отрядим!

– А сам чего? Загордился?

– Дак, Андрей Тимофеевич, я же тебе тут нужон! Мы же с тобою, как ты это говорил – «добрый городничий и злой городничий»! В паре работаем! И иначе никак!

Болотов усмехнулся, кутаясь в шерстяную полость от вечернего холода.

– Вот люблю я тебя, чертяка! Ладно, слушай сюда. До морозов надобно нам объехать еще три уезда. В каждом по одной подводе картофельных семян, почитай, расходится. Значится, давай по возу отправим прямо туда, чтобы не ждать. Только укройте хорошо соломою, а поверх её – рогожей, чтобы ночным заморозком клубни не побило. Понял меня?

– А как же! Так что, Стёпка за картоплею поедет?

Болотов выразительно посмотрел на Кузьму, и кучер присмирел.

– Я же говорю – три воза. И ты, и Стёпка, и Тимошка впридачу. Исполнять! И, знаешь, ещё что…. Стёпка-то, так, квёлый, а Тимофей – тот поумнее будет. Ты, пожалуй, его научи всему, что сам знаешь, ну, как народ убалтывать. Да и будете вместе работать!.

– Ох, затейник вы, барин! – одобрительно заметил Кузьма. – То одно, то другое придумаете. Не соскучишься с вами!

– Скоро, чую я, друг ты мой, Кузьма Никитич, будет у всех у нас большой барин, с которым нам скучать отнюдь не придётся, – задумчиво проронил Болотов. – Вот, помяни моё слово!

Глава 11

Между тем, в Москве должны были состояться торжества в честь 25-летия вступления императрицы на престол. Начались они с приема в помещении Московского Благородного собрания. Высокое, в четыре этажа здание с прекрасным, украшенным колоннадою, только что отремонтированным фасадом, было совсем недавно перестроено архитектором Казаковым для нужд и на средства московского дворянства. С утра императрица, с высокой, украшенный жемчугами причёской, в серебряном платье, в карете с нами отправилась в Москву, в Благородное собрание. У входа в здание нас встречали предводитель московского дворянства Михаил Михайлович Измайлов и все самые видные аристократы – Нарышкины, Лопухины, Шереметьевы, и прочая, и прочая. Следуя за императрицею, мы вошли в просторный и очень высокий зал, со всех сторон окруженный прекрасною колоннадой. Пускали в собрание по билетам самое лучшее общество. На хорах, с одной стороны, был оркестр, с другой толпился народ, допущенный только полюбоваться на бал, но не участвовать в нём.

Глядя на это всё, я мог только дивиться тому патриархальному простодушию нравов и презрению всяких мер безопасности, что приняты в этом обществе. В прошлой жизни пришлось мне работать с человеком, рассказывавшим мне, как к ним приехал однажды не президент даже, а всего лишь федеральный министр. Так вот, всё их здание перед этим оцепили и обыскали, и всех работавших там выгнали и с того этажа, где министр должен был появиться, и с этажа выше, и с этажа ниже. А тут, в общем-то, императрица, обладающая огромной, почти безграничной властью на гигантской территории, совершенно свободно может быть подстрелена с хоров из пистолета или карабина. Да, до выстрелов Каракозова ещё очень далеко!

Между тем, сначала перед нами было разыграно целое представление. Появлялись актёры, изображавшие четыре гения, представлявших четыре стороны света, – Один в мехах, – это было Гений Севера, другой в персидском халате – Гений Востока, Гений Запада в камзоле, и каждый говорил о том, чем он славен в Российской империи. Завершал представление «полуденный гений», в древнегреческом одеянии, символизирующий появление «царства, млеко и мед точащего», то есть Тавриды.

Затем пригласили нас перейти в другой зал, где уже горели тысячи свечей; тут начался бал, самый торжественный и блестящий. Дамы и девицы все были в платьях или золотых и серебряных, или шитых золотом, серебром, и на всех премножество драгоценных камней; господа дворяне тоже не отстают – в шитых кафтанах с кружевами, золотыми галунами, пряжки и застёжки с каменьями.

Начался бал, как тут принято, с полонеза; этот несложный танец, одновременно очень торжественный и при этом непринуждённый, можно танцевать в любом почти возрасте, можно уходить в другие комнаты, в сад, разговаривать с партнёршей, чем все непременно пользовались. Гости переходили из зала в зал и обратно, исполняя одну за другой фигуры полонеза ­ – променад, колонна, поперечина, траверсе, фонтан, веер… Мы с Курносовым тоже должны были танцевать, но я отговорился, так как совершенно не знал порядка и движений этих танцев. Костя, глядя на меня, не стал танцевать тоже. Чтобы лучше видеть, я забрался на хоры, и внимательно, стараясь всё запомнить, смотрел, как проходят танцы. За полонезом последовал менуэт, когда танцующие двигались мелкими размеренными па, стараясь придать своим фигурам изящные позы, причем дамы, грациозно опустив руки, слегка приподымали платье; затем был котильон, контрданс, и кадриль последнюю танцевали уже лишь самые молодые и энергичные гости.

Между тем в зале становилось душно и жарко от многочисленных свечей, догоравших в своих канделябрах и люстрах. После менуэта мы вернулись в первый зал, где Императрица уселась за карточный стол, и до конца вечера играла в вист, а общество танцевало котильон, контрданс и кадриль.

Бал был окончен ближе к полуночи, и мы поехали уже к новому месту стоянки – в Кремлёвский дворец.

Сюда мы приехали уже за полночь. Бедный Курносов заснул в карете, я тоже страшно хотел уже спать.

Путь от Собрания до Кремля занял немного времени, и мы, наконец-то, оказались возле Кремля. Большого Кремлевского дворца ещё не было, на месте его стоял старый, довольно уже ветхий дворец известный как Большой, или Зимний Кремлевский дворец, построенный неутомимым Растрелли.

Здесь нам предстояло прожить несколько дней. Екатерина каждый день уезжала на какие-то новые праздники, куртаги и маскарады; мы же с Курносовым оставались в Кремле, и, к ужасу «кавалеров», целыми днями лазили по кремлёвским стенам и башням.

Ужаснуться, и вправду, было чему: стены и крыши заросли берёзками и кустами, а скверный, плохо обожженный кирпич сыпался от малейшего прикосновения. Все стены, как оспою, были испещрены ямками полностью выкрошившихся кирпичей, и эти тёмно-бордовые дыры сильно выделялись на белом фоне. Везде на стенах, в стрельницах и под крышами было множество птичьих гнёзд. Курносов со всем семилетним пылом бросился их разорять; он попросил Сакена показать ему, чем вороньи гнёзда отличаются от голубиных и воробьиных, и разрушал только первые, мотивируя, что вороны, мол, «все разбойники».

Я шарахался вместе с ним; конечно не ради птичьих гнёзд, а больше, чтобы помочь Карлу Ивановичу приглядеть за неугомонным братцем, и, конечно, полюбоваться панорамой Москвы. Какое-то необъяснимое очарование почувствовал я в бывшей столице: в её разбросанном, несовершенном, местами архаичном облике, так резко контрастировавшем с застёгнутым на все пуговицы Санкт-Петербургом, мне виделось нечто чисто русское и живое.

На седьмой день торжеств нас ждали в поместье графа Шереметева, называемом «Кусково» и известным своим крепостным театром. Поэтому, 30 июня 1787 года в три часа пополудни императрица отправилась в Кусково со всем двором и блестящею свитою.

В нарядное поместье Шереметевых мы въехали через великолепную арку, убранную оранжерейными растениями, между которыми были размещены символические картины с приветственными надписями. Наверху галереи играла музыка. При приближении поезда к подъемному мосту стоявший на Большом пруду двадцатипушечный корабль и другие меньшие суда салютовали, а с берегов также гремели пушечные выстрелы.

К большому дому Шереметевых вела галерея «живых» картин: здесь стояли попарно жители и слуги Кускова с корзинами цветов, девушки в белых платьях и венках рассыпали букеты по пути. У входа в дом, или, скорее, дворец, встретил нас хозяин – граф Пётр Шереметев, любезно подавший императрице руку. Мы вышли из кареты, и хозяин провел нас осматривать регулярный Большой сад. Аллеи оказались тут засажены стриженным тисом, с кронами, сформированными в виде античных статуй, сидячих и лежащих собак, куриц, гусей, русалок, обезьян, и всё это с изумительным искусством. Затем шёл сад английский, более естественного вида, по сути своей – просто лес с толстыми старыми деревьями и полностью убранным подлеском. Затем был лабиринт, где при вечернем солнце хозяин показывал свои прихотливые сооружения и редкости, – а Солнце уже закатилось, когда отправились мы в его крепостной театр, где давали оперу «Самнитские браки» и, в заключение, балет. Екатерине очень понравился спектакль; она допустила всех артистов к руке и раздала им подарки.

На обратном пути из театра весь сад уже горел огнями; на пруду плавали лодки и гондолы с песенниками и хорами музыкантов; два обелиска по обеим сторонам пруда представляли два ярких маяка, вдали горели щиты с вензелевыми изображениями царицы и сыпались целые каскады разноцветных огней.

Перед началом фейерверка государыне подали механического голубя, и с ее руки он полетел к щиту с ее изображением и парящей над нею Славой; вместе с этим щитом в один миг вспыхнули другие – и пруд, и сад залились ярким светом.

Во время фейерверка разом было пущено несколько тысяч больших ракет, взрывавшихся в небе фейерверком; они были бы весьма похожи на наши ракеты, привычные по салютам 21-го века, если бы не мощные дымные следы, оставляемые ими.

– Вот это да! – воскликнул при мне Шарль-Жозеф Де Линь,*(бельгийский дворянин, подданный австрийского императора, называвший, однако, себя космополитом-прим.) – и как только частный человек мог тратить несколько тысяч пудов пороху для минутного своего удовольствия? Вообще, за это путешествие я видел больше сожженного пороха, чем иные нации тратят в большую войну!

– Всякие чудеса возможны, когда ты окружён рабами, – заметил другой господин, с длинным прямым носом, пронзительными глазами и холодными, властными манерами. – Любой каприз может решиться мановением руки. Взмах – и в степи встают роскошные дворцы. Взмах – и, словно по волшебству, из болот вырастают города. Ещё один взмах, и подданные веселятся и пляшут, делая вид, что счастливы.

– А вы думаете, что завоевания наши на юге непрочны? – спросил я его.

Тот уставился на меня ледяным взглядом.

– Мы представлены друг другу?

– Позвольте мне иметь эту честь! – нашёлся Де Линь. – Великий князь Александр Павлович, внук императрицы Екатерины. Иосиф фон Фалькенштейн, граф Священной Римской империи!

Я скупо поклонился.

– Искренне рад знакомству, граф. Так вы считаете, что...

– Да, я считаю. Более того, уверен, что ваше положение непрочно везде. Везде, где народ порабощён, считайте, закопаны целые пороховые склады, и взрыв их возможен в любой момент. Вы, сударь, должно быть, слишком молоды, чтобы знать это наверняка, а вот люди постарше могли бы многое вам на сей счёт рассказать!

– Да, говорят, римские рабы раскрыли ворота Вечного города перед полчищами Алариха, – поддакнул Де Линь.

– Я имел в виду не настолько древнюю историю, принц, – с холодной иронией отозвался граф, – но, всё же, спасибо за подходящий пример!

– Однако, раз уж случилось так, что эти склады в стародавние времена были заполнены нашими предками, то надо с осторожностью и искусством разрядить их, если будет к тому возможность. Надеюсь, в будущем я смогу этим заняться!

– Всё, что вам понадобится для этого, принц, это человеколюбие и решимость, – ответил граф, и странная улыбка тронула его губы. – Поверьте, это так.

Целую ночь бесчисленные толпы народа гуляли на этом празднике. В галерее был ужин, во время которого пел хор. Стол графа Шереметева на 100 персон оказался сервирован золотою посудою. Особенно удивительно было огромное золотое блюдо, поставленное перед императрицей; оно представляло из себя рог изобилия на возвышении, выполненный из чистого золота, с вензелем Екатерины из крупных бриллиантов. Наконец, как бы невероятно это ни звучало, весь хрусталь на столе на 100 приборов был изукрашен и осыпан дорогими каменьями всех цветов и самой высокой цены. То, что лежало на блюдах, тоже поражало воображение – тут были и яблоки, и вишня (в июне-то месяце), и земляника, и виноград, и множество иных фруктов, в числе которых были апельсины и ананасы! Нет, в моём времени, с рефрижераторами и контейнерными перевозками, это не произвело бы впечатления, но здесь, в 18 веке, да еще и не в портовом Петербурге, а в континентальной Москве, это изобилие казалось невероятным.

– Откуда всё это? – поразился я.

– Главным образом, оранжерейное, Ваше высочество – отвечал любезно Пётр Петрович, – а вот эти дыни астраханские, только доставлены – попробуйте, чистый мёд!

Так я узнал, что московская аристократия имеет круглый год самые экзотические фрукты из своих собственных оранжерей и теплиц. Сколько это всё стоит – можно только догадываться…

Затем мы возвращались с праздника по дороге, освещенной вплоть до Москвы плошками, фонарями, смоляными бочками. На востоке уже занималась заря: когда подъезжали мы к Москве, в столице били уже утреннюю зорю.

Екатерина тоже было хотела дать в Кремле балы и торжества, пышность которых соответствовала бы ее величию. Но всё это было отложено, когда она узнала, что в нескольких областях империи губернаторы не исполнили ее распоряжений и не наполнили, согласно ее повелению, хлебные запасные магазины, и что народ страдает от непредвиденного, сильного неурожая. Я стал свидетелем разговора императрицы с графом Безбородко.

– Государыня, – приступил к ней сановник, как положено, со склонённою головою, – смею покорнейше просить, несмотря на обстоятельства, всё же устроить в Кремле ответный праздник. Верное Московское Ваше дворянство сего заслуживает!

– Ах, Александра Андреевич! Я бы рада! Да, согласитесь, неприлично было бы явиться мне среди увеселений и празднеств, в то время, как подданные мои страдают от бедствия! Ведь я и должна была его предотвратить!

– Возможно, Ваше Императорское величество сочтёт возможным, устроив все же празднества, но сделать при этом публично строгий выговор тем наместникам, которые того заслуживают!

– Нет, — отвечала Екатерина, — это было бы для них слишком унизительно: я дождусь, когда мы будем с ними наедине; потому что я люблю хвалить и награждать во всеуслышание, а журить потихоньку!

Так что, от празднеств в Кремле Господь нас отвёл. Впрочем, скорее всего, Екатерина просто уже устала от всех этих торжеств; к тому же, дворец в Кремле был в плохом состоянии и настоятельно требовал обновления. Наконец, осмотрев недавно возведённое Казаковым здание Сената, мы переехали в Петровский замок.

Императрица, отдохнув несколько дней в Петровском, отправилась в Санкт-Петербург; из окон её кареты мы снова видели хорошенький городок Тверь, Вышний-Волочок, Валдай и Новгород-Великий, некогда знаменитый своими вольностями, прославленный победами и счастливый в своей независимости. Живописные летние пейзажи развлекали нас по пути; останавливались мы всегда в Путевых дворцах.

Почти весь путь мы проделали вместе с воспитателями, отдельно от императрицы. Та ехала в своей карете с иностранными посланниками – англичанином Фицгербертом и французом Сегюром. Лишь однажды я напросился туда, обещая сидеть смирно и не дёргать взрослых неуместными вопросами.

Как нередко бывает в июле, день выдался чрезвычайно жарким. Все были очень утомлены этим зноем, – ведь карета 18 века, даже императорская, не имеет кондиционера, и, притом, движется недостаточно быстро, чтобы поток встречного воздуха мог освежать пассажиров. Между послами шёл вялый разговор, Екатерина заснула, или, по крайней мере, всем так показалось.

Тут между Фитцгербертом и Сегюром разгорелся спор по поводу американской войны и революции, которая лишала Англию тринадцати цветущих областей, общею площадью далеко превосходящих саму метрополию.

Фитцгерберт бросился уверять, что эта потеря его стране оказалась более выгодна, нежели убыточна. Этот парадокс поразил меня; но англичанин упорно поддерживал свое мнение, пытаясь доказать присутствующим, что Британия, освободившись от значительных издержек, нужных для управления колониями, сохранит с нею торговые сношения и легко извлечет из них огромные выгоды, достаточные для вознаграждения за потерю лишних владений. Они с французским посланником долго спорили; хотя я из-за слабого знания французского языка не мог отследить все их аргументы, основная мысль англичанина была совершенно понятна.

– Вы, сударь, раз придерживаетесь такого образа мыслей, тогда подайте королю мнение, что надобно вам отказаться еще от Индии и Канады: выгоды от сего будут преизрядные! – наконец, улучил я момент чтобы ввернуть свое мнение на сей счёт, сделав это на английском. Фицгерберт заулыбался; граф Сегюр, не знавший английского, попросил ему перевести. В эту минуту императрица открыла глаза, и разговор прервался.

Уже вечером, в путевом дворце, играя в карты с Сегюром и де-Линем, она произнесла:

– Сегодня у вас с Фитцгербертом был престранный разговор, и я не постигаю, как такой умный человек может поддерживать такое несообразное мнение. Я нарочно не открывала глаз, мне слишком любопытно было выслушать продолжение вашего разговора. Я не знаю, одного ли мнения английский король со своим послом; но что касается до меня, то если бы я потеряла невозвратно одну из тринадцати областей, которых он лишился, то вогнала бы себе пулю в лоб!

– Ну, видимо, в Англии никто не желает стреляться, потому выдумали себе в утешение это оправдание с выгодами торговли – заметил я.

Императрица бросила в мою сторону острый взгляд, отчего я осёкся. Впрочем, когда господа ушли, она очень благосклонно произнесла:

– Ты сегодня сделал очень глубокомысленные замечания, достойные зрелого мужа. Ты сильно вырос за эти полгода, но это естественно твоему возрасту; однако, удивительно, как быстро ты взрослеешь умом!

– Я много читаю, и ещё я беседую с Ла-Гарпом – пробормотал я, радуясь, что не успел просветить присутствовавших при разговоре с английским послом, что они были свидетелями рождения концепции неоколониализма. Тут не помог бы мне и Андрей Афанасьевич – точно бы признали бесноватым!

Вообще, разговаривать с императрицей – как ходить по минному полю. Она очень обидчива и самолюбива: любую, самую невинную фразу по поводу своей империи легко может принять за критику, принимая её на свой счёт.

И, тем не менее, ещё один балл в копилку влияния я себе записал.

Глава 12

16 июля мы с императрицею прибыли в Царское Село. Тут её встречали и приветствовали все: и великий князь Павел, и Мария Фёдоровна, маленькие княжны Александра, Мария и Елена, и та часть двора, что не имела счастия сопровождать государыню в её долгом путешествии.

Роскошный Царскосельский дворец понравился мне много больше Зимнего. Последний, покрашенный невзрачною желтою охряною краскою, с выделенным белым цветом пилястрами, не шёл ни в какое сравнение с великолепными, украшенными роскошною лепниною небесно-голубыми стенами Екатерининского дворца. К тому же, здесь бы прекрасный парк с беседками, павильонами и цепью прудов, сильно отличавшийся от скромного Адмиралтейского луга.

Неожиданно, интерьеры в Царском селе мне тоже понравились много больше петербургских. Раньше я и понять не мог, как вообще можно жить в этаком царстве помпезной золочёной лепнины. Казалось, просиди безвылазно пару дней в этих кричащих интерьерах – и любой нормальный человек попросту сойдёт с ума !

Но, нет. При ярком солнечном свете, действительно, интерьеры казались излишне контрастными и перегруженными деталями. Но вечером, при мягком свете восковых свечей, всё чудесным образом менялось. В полутьме золото лепнины и массивных картинных рам поблёскивало таинственно и многообещающе, окутывая залы дворца тёплой волшебной аурой. Персонажи с тёмных масляных картин казалось, интимно подмигивали друг другу, смеясь над легкостью, с которой скрывают они свою тайную жизнь от этих смешных, сотканных из мяса, воды и пустых иллюзий трёхмерных существ, хаотично снующих туда-сюда по скрипучим натёртым паркетам. В общем, при свечах эта жирная, вульгарная позолота, давно ставшая у нас верным признаком «цыганщины», смотрится совсем по-другому!

Между прочим, тут была и знаменитейшая Янтарная комната; ещё настоящая, а не дубликат, сделанный по чёрно-белым фотографиям. Правда, находиться в ней долго не было никакой возможности – слишком подавляющей казалась изобильная, медовая роскошь янтаря.

Костику тоже страшно нравилось в Царском Селе – для него это синоним и верный спутник короткого северного лета. Он увлечённо гонялся по аллеям, залазил во все павильоны и гроты в парке, резво, как жизнерадостный мопс, носился по зеленой, всегда коротко скошенной траве, играл среди живых лабиринтов и увлеченно грёб на наших лодочных прогулках маленьким, специально для него сделанным веслом.

– А пойдём тайком купаться! – предложил он на первый же день.

– Пойдём! Слушай, мосье Курносов, а давай скажем бабушке, что папенька хочет ободрать Зимний дворец и всё утащить в Гатчину, а из дворца казарму сделать!

– Сам ты «мосье», – радостно откликнулся тот и попытался огреть меня прутиком. Мне пришлось защищаться, и некоторое время мы фехтовали, как шпагами, ивовыми прутиками, пока я не догадался ему поддаться.

– Не, ну давай же! Давай скажем!

– А зачем? – удивился Костик, забавно сморщив свой курносый носик.

– А что, смешно же будет! Давай, я скажу «Как хорошо тут, в Царскосельском дворце, много лучше, чем в Зимнем!», а ты такой и ответишь «Не зря папенька хочет в нём казарму сделать»! Смешно же будет!

– Ну, давай. Только мне думается, лучше жабу поймать, надуть её и подсунуть мадам Перекусихиной!

– Лучше Протасовой!

– Ты что? Твой тебе потом надоест своими поучениями! * (А.С. Протасова – родственница А.Я. Протасова-прим.)

Первый день по приезду императрица отдыхала с дороги. Наутро, спеша воспользоваться отменной погодой, мы прогуливались по аллеям огромного царскосельского парка. Сегодня её в качестве кавалеров сопровождали генерал Мамонов – текущий фаворит, очень смазливый молодой человек,

и еще какой-то высокий, смуглый господин в испанском мундире. День выдался жаркий, и вееры дам работали без остановки.

– Должно быть на вашей родине сейчас еще жарче, не так ли, дон Миранда? – спросил Мамонов у «испанца».

Тот ответил по-французски, что-то в том смысле, что на родине всегда хорошо.

Мне стало интересно, что это за испанец. Я потихоньку дёрнул за рукав Мамонова и шёпотом спросил его:

– Александр Матвеевич, а что это за господин?

– Это дон Франсиско Миранда, уроженец далёкой Венесуэлы! У него какие-то нелады с собственным правительством, и он ищет нашего покровительства!

Хммм… Франсиско Миранда, Франсиско Миранда… Кажется, это довольно известный деятель, вроде бы, он один из первых, кто хотел добиться независимости Латинской Америки от испанской монархии, но, как-то не очень удачно…

– И что, какими судьбами сюда его занесло, из Латинской-то Америки?

– У него какие-то неприятности с собственным правительством. Государыня императрица из человеколюбия оказывает ему покровительство, да вот, всё никак не решит, к какому делу его применить! Предлагал я послать его с экспедицией Муловского, но состоится ли сиё – Бог весть!

– А что за экспедиция Муловского?

– Кругосветная экспедиция, первая, отправляемая из нашей державы!

Вот это да… Я вот вроде бы историк, но даже мне ничего не было известно про какую-то кругосветную экспедицию Муловского. Я как-то всегда считал, что первая русская кругосветная экспедиция состоялась в начале 19 века под командованием Крузенштерна. А вот что это за Муловский – я даже и не слышал!

– Скажите, Александр Матвеевич, а от кого мне можно получить подробные сведения об этом предприятии?

– Конечно же, от Самуила Грейга, командующего Балтийским флотом – отвечал он. – Именно на него возложена подготовка и снаряжение экспедиции! Ну, или от графа Чернышёва, вице-президента Адмиралтейств-коллегии!

– Мне нужно встретиться с ними! Как можно быстрее!

– Что же, обратитесь к императрице. Она не откажет вам!

Всю прогулку я терзался догадками. Что за Муловский? И почему я о нём не слышал?

Наконец, мы вернулись к громаде дворца, и императрица величественным жестом отпустила склонившего голову креола, собираясь вернуться во дворец (было время вечерней службы). Но я решил ускользнуть, и увязался за господином Мирандою.

– Дон Франсиско, – окликнул я его. – Можем ли мы поговорить?

Высокий креол остановился, с интересом глядя на мальчика, пытающегося говорить с ним на скверном французском.

Итак, будем знакомы, дон Франсиско Миранда! Я про этого господина кое-что знал, причём то, чего он сам о себе не знает. Это предшественник Симона Боливара, желавший устроить революцию в Латинской Америке и создать на месте испанских колоний, бедных и дурно управляемых, независимые государства, ещё более бедные и управляемые ещё хуже. Примером ему послужила, конечно же, революция в Северной Америке, где он несколько лет воевал в армии Вашингтона. Увы, то, что независимость от метрополии таким образом получить можно, звездно-полосатая история продемонстрировала явно, а вот того, что за этим далеко не всегда следует экономическое благополучие – совсем нет. И такие как Миранда, с лозунгами «Мадрид нас грабит», в ближайшие годы обещали только множиться. Впрочем, нам от этого только профит. Возможность революции мы допускаем где угодно! Только не в России. Нам это ни к чему.

– Итак, граф, вы добились у императрицы того, зачем приехали сюда из далёкого Каракаса?

Дон Франсиско, красивый латиноамериканский типаж, пожалуй, что не без примести креольской крови, тактично склонил голову.

– Её императорское величество была столь любезна, что предложила мне поступить на русскую службу!

«И, слава Богу, ты отказался, – невольно подумал я, поскольку знал кое-что о военных «талантах» этого господина.

– Однако вы не согласились! Вы ожидали иного… У вас есть некие проекты относительно вашей родины, и вы общались именно по этому поводу!

В тёмно-карих глазах венесуэльца мелькнула искра интереса.

– И сейчас, дон Миранда, вас интересует первый этап – создание новой страны, не так ли?

Смуглый господин на несколько секунду испуганно замирает. Его тёмные умные глаза с недоверием всматриваются в моё лицо. Похоже, они с императрицей не обсуждали таких подробностей. Ничего, это поправимо.

– Смотрите, сударь, – не дождавшись ответа, продолжил я. – Стремление к свободе всегда благородно и заслуживает всяческого одобрения. Даже люди, по положению своему не имеющие возможности открыто высказать своё восхищение столь дерзновенным замыслам, в глубине души, поверьте, в полной мере отдают им дань уважения. Я целиком и полностью на вашей стороне и готов способствовать вам, граф!

Дон Франсиско ошеломлённо молчал. Глядя в его лицо, я решил продолжать.

– Вы, я полагаю, ищете сейчас денег на осуществление своего проекта. Это дело непростое, и, думаю, вы даже не совсем отдаёте себе отчет в том, насколько оно сложно. Видите ли, в такое рисковое предприятие из лиц, не являющихся патриотами Колумбии, кинутся лишь авантюристы, а у этой публики денег не бывает. Вам придётся идти к хищникам, что опутают вас кабальными процентами и тяжелейшими обязательствами, да так, что придется расплачиваться столетиями. Это ничем не лучше господства Мадрида!

– Серебряные рудники Мексики известны своими богатствами, – наконец, осторожно промолвил Миранда. – Сахар и табак, разного рода фрукты, россыпи золота, изумрудов и алмазов, дорогие сорта дерева создадут наше богатство и позволят покрыть любые затраты!

«Да, настоящих богатств своей страны ты и не знаешь. У вас там нефти — хоть залейся, но пока что никто не берёт её в расчёт. А зря!» ­– подумалось мне. Произнёс же я совсем другое:

– Как вы знаете, война – дело дорогое, сударь. Ваш противник прекрасно осведомлён обо всех перечисленных вами богатствах и не захочет выпустить их из рук. Мадрид тоже будет делать военные кредиты, и в заклад отдавать перечисленные вами источники доходов. Денег у Гишпании всегда будет больше, чем у вас!

– Я видел, как Северная Америка стряхнула свои цепи, – твёрдым голосом отвечал Миранда, – и не вижу причины, почему мы не сможем сделать того же.

– Уверен, сможете. Но, чтобы не оказаться после этого в руинах, надо предпринять уже сейчас шаги для избежания такой горестной ситуации.Проще сказать – обеспечить источники доходов, для неприятеля неожиданных, что дадут вам преимущество в борьбе.

– Что же это, например?

– Ну, скажем, в пустынях Южного Перу есть залежи богатые селитрою. Вы, должно быть, наслышаны про селитряные земли на юге Индостана – так вот, это практически то же самое. Богатейшие места! Создав концессию, эксплуатирующее эту природную аномалию, вы получите и источник доходов, и средство вооружения.

Насчёт вооружений Миранда явно заинтересовался.

– В сельве Бразилии имеется дерево гевея, дающее латексный сок. Это очень перспективный товар, и мы могли бы покупать его без ограничения!

– Я не знаком с ситуацией в Бразилии, это же португальский владения!

– Но вы всё равно ближе к ним, чем мы. Найдите людей, сделайте факторию на Амазонке, а лучше бы – несколько факторий, чтобы наладить закупку этого сока гевеи, и давайте всё это закупать. Мы возьмём всё это в неограниченных количествах! Заодно можно брать древесину ценных пород, кожу аллигаторов, но это не главное.

– И как вы видите мою роль в этом предприятии?

– Найдите людей, организующих добычу и погрузку на корабли. Надо будет получить концессию, или что-то подобное…

– Это крайне затруднительно. Концессию надо оформлять в Мадриде, а там чёрт ногу сломит!

– Значит надо договориться на уровне вице-короля или местного губернатора. Или просто действовать контрабандою. Вам ведь это не впервой?

По выражению лица креола было ясно, что эта идея не очень его увлекает.

– Ваше Высочество, – наконец произнёс он, – вы меня разгадали. Я действительно мечтаю о независимости своей родины. И мне не хотелось бы отклоняться с этого пути. Мне нужны средства для организации высадки в Каракасе, а всякие коммерческие предприятия, боюсь, слишком удалят меня от цели! Надо сказать, я нашел полную поддержку Её Величества. Она уверяет, что будет другом Колумбии сразу же по провозглашению её независимости от Испанских Бурбонов и первая признает её!

«Ага, щаз. САСШ вон до сих пор не признали» – подумал я.

– Всё не так просто, дон Франсиско! Представьте себе, высадились вы, и даже, может быть, победили, а вскоре Испания пришлёт флот и армию, да и разгромит вас. Пока работают серебряные рудники в Мексике и в Перу, у Мадрида найдутся силы, чтобы подавить любое восстание. Вы же не найдёте средств на войну – ваши кофе и сахар будут перехватываться испанскими корсарами и не дойдут до покупателя. Ваша родина тоже интересна, кофе, сахар, фрукты, древесина, – всё это будет востребовано!

«И ещё кое-что – подумалось мне, – но это – потом!»

– Но если вы не можете доставить это в Европу – а вы не сможете этого, – то вашу революцию ожидает крах.

– Но если заключить союз с сильной европейской страною, способной связать испанский флот, мы сможем победить – заметил Миранда.

– Нет. У Вице-короля есть немало лояльный сил, а еще, напомню, есть серебряные рудники. Он один, даже без Мадрида, наймёт достаточно войск, чтобы победить любых инсургентов! Нет, если вы хотите победить, а не просто умереть с честью, вам надобно начинать совершенно с другого!

– И как же вы видите нашу победу, Ваше высочество?

– Прежде всего, нужны серьёзные финансы. Вам никто их не даст, иначе как на кабальных условиях. Далее, начинать надобно не с Венесуэлы, а с Мексики и Перу. Если эти провинции останутся лояльны Мадриду, вам не победить – слишком много войск и серебра способны дать они испанским Бурбонам!

Дон Франсиско выглядел озадаченным. Свежий взгляд на это предприятие, давно, видимо, им обдумываемое, заставлял многое переоценить.

– Я вижу, вам требуется время, чтобы всё обдумать, дон Миранда. Давайте оставим пока эту тему, но сохраним наши контакты и будем поддерживать переписку. Вы знаете, что нами готовится экспедиция; возможно, я смогу увязать ваши и наши интересы так, что мы сумеем выполнить это смелое предприятие. Не теряйте надежду! Кстати, вы располагаете какими-то ресурсами? Я не имею в виду деньги, — их , как известно всегда не хватает, но, может быть, у вас есть связи или единомышленники?

— Есть немало эмигрантов, и из самой Испании, и из Вест-Индии, разделяющих мои идеалы! В основном, конечно, в Лондоне, и в Северо-Американских штатах.

— И каково их количество?

— Это сотни человек, и у многих есть боевой опыт!

— А опыт мореплавания?

— Имеются и такие!

В наступающих сумерках мы расстались, можно сказать, единомышленниками и друзьями.

Испания действительно всегда относилась к своим колониям, как к дойным коровам. Между тем. это и обширные рынки, и прекрасные источники колониальных товаров. Кофе, сахар, хлопок, табак... А главное — это латекс.

Джунгли Амазонии — это единственное место на земле, где растёт каучуконосное дерево гевея. Одно время бразильцы были монополистами на мировом рынке сырья для производства резины, пока ушлые англичане не вывезли контрабандой семена этого дерева, устроив плантации в Малайзии. Это ценнейшее сырьё! Конечно, Бразилия - не испанская колония, но процессы и настроения там очень схожие. Если полыхнёт в Венесуэле, бразильцы не останутся в стороне. Нам надо быть готовыми участвовать в этой истории... и экспедиция Муловского может оказаться первым этапом этой большой и интересной истории. Только надо мне для начала выяснить, что это за Муловский, что за экспедиция, куда, зачем и с какими целями она готовилась... и, главное, почему не состоялась!

Глава 13

Между тем жизнь в Царском Селе текла своим чередом. Нас с Костей поднимали строго в 6 утра; камердинер заботился о том, чтобы мы обязательно обтерли тела и окатились из лоханей холодной водою. После завтрака мы с Курносовым учились у де Ла-Гарпа французскому, математике и истории. Иногда перед занятием у нас была прогулка по свежим, напоённым летними ароматами аллеям Царскосельского парка. В некоторые дни Самборский водил нас в церковь, благо, была она, как и в Зимнем, встроена прямо во дворец.

После обеда мы прогуливались с бабушкой или играли сами. Поразительно, какое множество разнообразных игр придумало человечество задолго до эпохи гаджетов! В безветренную погоду играли в волан; при сильном ветре игру переносили в залу. Известен и теннис, его играют в специальных узких «залах для игры в мяч», и зовётся он тут на старый манер: «же-де-пом». Конечно же, все играли в биллиард, развлекались картами, причём карточных игр тут невероятное множество; молодежь любила играть в бабки, лапту и городки; особые интеллектуалы могли позволить себе шахматы или шашки; иногда мы все вместе – бабушка, статс-дама Анна Степановна, Протасова, камер-фрейлина Марья Саввишна Перекусихина, дежурные фрейлины, и мы с Костей, играли в лото или домино.

Фрейлин у бабушки было всего две дюжины, или около того. Их всегда было можно узнать по «шифру» – специальному бриллиантовому украшению на платье в виде вензеля императрицы. Часть фрейлин носили приставку «камер-», то есть самые приближенные к императрице; они жили прямо во дворце и, в отличие от просто «фрейлин», прислуживали и помогали ей в жилых покоях.

Бабушку мы обычно видели после обеда. С утра и до обеда императрица работала в своём кабинете; затем нас приводили к ней, и мы гуляли или играли. В четвёртом часу дня она отправлялась готовиться к вечеру – почти каждый день был или бал, или куртаг (приём), или маскарад, или балет, или театр.

В общем, жили мы, вроде бы, весело, но в моей душе постоянно нарастала тревога. Когда эти чёртовы турки уже объявят войну? А что, если этого не произойдёт? А мне уже не терпелось заняться делом – не иностранными языками, от которых у меня уже болела голова, и не детскими играми с Курносовым, успевшим мне уже страшно надоесть, а чем-то значимым, важным. Тем, что поможет, изменит, позволит…

В этот раз мы прогуливались по огромному Царскосельскому парку. День был довольно жаркий, хотя свежий ветер с Балтики разгонял августовскую духоту. Выйдя их дворца, мы, не торопясь, гуляли центральной аллеей, приближались к цепи прудов и каналов, окаймляющих роскошный Царскосельский парк. Я не мог не залюбоваться на творение местных садовников – кроны деревьев, с исключительным искусством сформированных то в правильный шар, то в конус, то в пирамиду, а иной раз и вообще в нечто невообразимое.

Рядом с нами, хоть и на некотором почтительном отдалении, следовал гофмаршал, отвечавший за состояние дворца и сада. Подзывая его, Екатерина то выражала ему удовольствие, то делала замечания о состоянии сада, дорожек и аллей. Тот выслушивал её со смиренно склонённою головою. Не без удивления я узнал от них, что часть садов тут разбивал отец Андрей, наш с Курносовым учитель и духовник! Насмотревшийся в Англии на разные образцы лондонских парков, он благоволением императрицы применил свои знания в Царском Селе. Г-н Фицгерберт, осмотрев его творчество, подтвердил, что это и вправду напоминает ему модный английский парк.

Ещё одним сопровождающим был князь Барятинский Федор Сергеевич, заведовавший всем императорским дворцовым хозяйством, и английский посланник, сэр Фицгерберт.

Оба эти субъекта были весьма примечательны. Князь Барятинский был известен, ни много ни мало, цареубийством – именно он в своё время сделал вдовою императрицу Екатерину Великую. Интересно, о чем думал Павел, постоянно видя его вникающим во все подробности дворцовой жизни, в том числе и его семьи тоже… Впрочем, глядя на этого добродушного толстого господина, мне невольно в голову приходила мысль, что братцы Орловы, вернее всего, сделали его «козлом отпущения», а на самом деле история там была совсем иная.

Неторопливо идя по аллеям, Екатерина беседовала о чем-то с английским посланником. Сэр Уильям Фицгерберт, - тот самый длинноносый, немного лопоухий господин, где-то между тридцатью и сорока годами, с умными, проницательными глазами, которому я так невежливо отвечал в карете во время возвращения в Петербург. Этот англичанин, между прочим, считался истинным мастером дипломатической интриги – французский посланник Сегюр, говорят, боялся его, как огня. К тому же на собственном острове он имел прочнейшие тылы: его свойственница, Мэри Фицгерберт, была любовницей принца Уэльского.

– Ну, друзья мои, как вам нравится в Царском Селе? – улыбаясь, спросила императрица.

– Очень нравится, бабушка! – весело откликнулся Костик, радостным мопсом бегая вокруг нас.

– Курносый, давай сейчас! Про Зимний! – шепнул я, поймав неутомимого мопса за шкирку за бабушкиной спиною, и сладким голосом произнёс:

– Царскосельский дворец, бабушка, истинно, осьмое чудо света! Мы очень радуемся, когда переезжаем сюда, хотя и Зимний дворец мы с Константином любим всем сердцем!

И подмигнул украдкой брату.

– А батюшка хочет в Зимнем казарму сделать! – весело закричал Костик, прыгая на одной ножке и крутясь при этом вокруг оси. – А стулья все в Гатчину увезть и в камине истопить! А то дров не хватает!

Улыбка императрицы померкла. Массивный подбородок сомкнул губы в узкую твёрдую линию, отчего на окаменевшем лице её особенно проявились нерусские черты. Она повернулась к Барятинскому, и тот пулей подскочил к ней, на ходу делая виноватые глаза.

– Князь Фёдор, своевременно ли отпускаются суммы, по росписи на содержание цесаревича определенные?

– Что вы, Ваше Императорское Величество! Как можно! – отвечал тот, стоя, как положено, в почтительном полупоклоне. – Все суммы, ассигнованные на личные расходы Его императорского высочества, ея императорского высочества, и на содержание Гатчины, в первоочередном порядке передаются в ведение соответствующих персон! 175 тысяч ежегодно на Его Императорское высочество, 75 тысяч на ея императорское высочество!

– Их высочествам, – голосом, способным заморозить Сахару, отвечала императрица, ни к кому особенно не обращаясь, – надобно проверить свои счета. Павла Петровича явно обкрадывают! На двести пятьдесят тысяч рублей можно построить новый дворец, а он в эту сумму не может его даже год содержать!

– Так, бабушка, давайте же проверим! – не вытерпел я. – Если батюшку обворовывают, так значит, надо открыть ему глаза!

Обернувшись ко мне, императрица сразу смягчилась.

– Иные очи слишком подслеповаты, сердце моё. Их, как широко не открывай, всё равно без толку, только хуже будет!

– Но, деньги-то государственные! Если есть сомнения, что какой-то негодяй злоупотребляет доверием семьи нашей, так надобно его непременно разоблачить!

– Дитя моё! Когда ты подрастешь, и сам будешь царствовать, тогда лишь поймешь – не все обиды можно отомстить, не всякий порок покарать. Силы человеческие, увы, ничтожны, лишь Господь всемогущ! Так оставим Ему карать тех, кто ловко избегает земного наказания.

– Так, может…

– Ах, хватит об этом, Александр, ты меня расстраиваешь.

Мы тем временем подошли к прудам, в том месте, где на берегу Большого пруда возвышался изящный павильон «Грот». Нам открылась покрытая рябью гладь большого пруда, с большим островом посередине, почти полностью занятым Храмом Дружбы, за которым гордо возвышалась Чесменская колонна.

– Давайте на лодках кататься! – заканючил Костик.

Императрица взглянула на коменданта и благосклонно кивнула.

– Сей момент! – воскликнул тот и что-то шепнул подскочившему помощнику. Тот сразу же побежал к зданию «Адмиралтейства», небольшому, в сравнении с настоящим, петербургским Адмиралтейством, домику в голландском стиле, стоявшим на берегу пруда. Там хранились лодки и жила команда матросов, назначенная специально для лодочных прогулок.

– Отчего же ты так вдруг обеспокоился денежным вопросом? – с некоторым изумлением спросила Екатерина. – Не беспокойся, друг мой, несмотря на безумства твоего папа, средств и тебе ещё хватит! Мы не какая-нибудь Швеция, где король живет на дотации Версаля…

– Да просто, бабушка, очень уж мне интересно, как в государстве всё установлено, как армия устраивается, финансы там, торговые всякие предприятия… Мне бы с другими людьми ещё познакомиться, а не только с мосье Де Ла-Гарпом!

– Смотрите, каков! – улыбнулась государыня, обращаясь к английскому послу, мистеру Фицгерберту. – Его, как славного нашего предка, Петра Первого, интересуют подробности своей будущей роли, все, вплоть до йоты!

– Мистер Фицгерберт, – обратился я к тому на английском, – скажите, какого рода занятия наибольшей степени способствуют благополучию и процветанию наций?

Англичанин изобразил на лице стандартный вариант любезной и неискренней «придворной» улыбки. В те времена англо-саксы еще не носили на лицах постоянный заученный дружелюбный оскал, так что, каждый раз им приходилось улыбаться отдельно для каждого случая.

– Несомненно, сие зависит от положения страны, принц. Такие обширные и богатые землёю страны, как Ваше отечество, обретают богатства в плодах земледелия; а такие бедные, как моя родина, вынуждены полагаться на неверные волны и ветра, а равно трудолюбие своих ремесленников.

– Да, вот: ремёсла и торговля. Кто у нас главный по торговле и ремеслам?

– Граф Воронцофф, я полагаю!

– Вот! Бабушка! Граф Воронцов! А какой из…?

– Мистер Фицгерберт разумеет Александра Романовича, мой свет! – с улыбкой объяснила императрица.

– Вот. Давайте мне его, пусть расскажет всё, что знает!

– Это нетрудно, он сейчас при дворе.

– Так прикажите найти его! Пожалуйста!

Рассмеявшись, императрица отдела нужные указания, и после окончания нашей прогулки граф А.Р. Воронцов* (президент Коммерц-коллегии - прим) предстал передо мною на аллее перед Эрмитажным павильоном.

Александр Романович оказался плотным господином близко к пятидесяти годам. Похоже, он уже был наслышан про мои вдруг прорезавшиеся таланты, и смотрел слегка настороженно; так могут относиться к опасному душевнобольному, пока ещё тихому, но готовому в любой момент взорваться буйством.

– Мне сообщили, Ваше Высочество, вы желаете узнать про устройство нашего хозяйства, торговые и промышленные установления державы Российской. Сочту за честь в меру сил своих просветить вас!

– Прекрасно, граф. Давайте присядем вон там, да и поговорим спокойно!

Мы устроились на массивную, чугунного литья, парковую скамью. Вечерело, и, хотя темнота в Царском Селе наступит ещё нескоро, в воздухе уже замелькали надоедливые комары.

– Вы, кажется, при дворе человек новый?

Граф слегка поклонился.

– Истинно так. На днях всемилостливейше назначен в Совет при высочайшем дворе!

– Очевидно, за заслуги перед Отечеством?

Тёмные глаза графа оценивающе пробежали по моему лицу. Видно, он не мог понять, что малолетнему отроку нужно рассказать про деятельность поднадзорного ведомства, чтобы тому было не скучно.

– Государыня высоко оценила усилия и результаты, достигнутые на сибирских заводах по выплавке серебра.

– Очень интересно! Расскажите про это!

Из долгого разговора с графом выяснилось, что в России имеется два сереброплавильных завода – Нерчинский на Амуре и Колывано-Воскресенский на Алтае. Недавно, благодаря новым методам плавки руд, выплавка на этих заводах достигла невиданных ранее тысячи пудов ежегодно.

– Ого. И сколько это в деньгах?

– Более чем восемьсот тысяч рублей, Ваше высочество!

Я замолк, пытаясь понять, насколько велика эта сумма. Лет сто назад это были очень весомые деньги – при царе Алексее Михайловиче город Киев был куплен у поляков за 146 000 рублей, правда, несколько более весомых. Но для 1787 года сумма эта в любом случае была уже не особенно значительной.

– А бюджетная роспись у нас сейчас в какую сумму?

В тёмных глазах графа мелькнуло веселье; видимо, очень забавным показалось ему словосочетание «бюджетная роспись» из уст от десятилетнего мальчугана.

– Финансовою частью заведует Экспедиция Сената, и подробности сего предмета мне неизвестны. Но, полагаю, около 45 миллионов в год.

Так-так. Сумма-то от этих заводов получается очень даже небольшая. В основном деньги поступают не отсюда!

– Хорошо, понятно. А откуда же в казну идут основные доходы?

– Эти средства вообще в казну не идут – это личные доходы императрицы!

Из дальнейших ответов Воронцова стало понятно, что в основном деньги поступают с крестьян в виде подушной, а с казенных крестьян – ещё и «оброчной» подати. Вторые по значимости государственные доходы – от водочных и соляных откупов. Довольно существенные деньги – около двух миллионов ежегодно – шли от таможенных платежей. На этом пункте я решил остановиться подробнее.

– Какая таможня приносит наибольший доход?

– Конечно же, Петербургская!

– А кто у нас начальник Петербургской таможни?

– господин Даль, Карл Иванович!

– Он, наверное, человек занятой, да?

– Конечно, Ваше высочество! К тому же немолод и очень болен.

– Таак.. Ну, наверное не стоит беспокоить такую важную особу. А есть там ещё толковые чиновники?

– Ну, вот, извольте: г-н Радищев Александр Николаевич, коллежский советник, правая рука управляющего. Между прочим, занимался составлением ныне действующего таможенного тарифа. Честнейший и талантливейший человек, верный слуга Ея величества!

– Вот, давайте ко мне этого Радищева. Пусть и расскажет мне про эти таможенные дела!

– Прекрасный выбор, Ваше высочество. Он наилучшим образом вам всё разъяснит!

– Весьма на то надеюсь. А как обстоят у нас дела с производством металлов? Кто может просветить меня на сей предмет?

За время нашего разговора Воронцов, похоже, сумел свыкнуться с необходимостью удовлетворить внезапно прорезавшееся любопытство девятилетнего наследника престола, задающего совсем не детские вопросы.

– Заведения чугуноплавильные и железоделательные главным образом устроены на Урале. Есть там и казённые, и частные заводы!

– А поближе что-нибудь имеется? Меня на Урал бабушка не отпустит, а людей оттуда везти, только чтобы с ними поговорить, тоже неприлично.

Лёгкая улыбка вновь тронула губы моего взрослого собеседника. Воронцов, видимо, всё ещё полагал, что интерес юного цесаревича к столь скучным «взрослым» предметам – блажь, которая скоро пройдёт.

– О том поведать может сэр Гаскойн, Карл Карлович, шотландец, начальник Олонецких заводов!

– Отлично! Но, полагаю, неуместно будет отрывать такого занятого джентльмена от его трудов. Как бы устроить мне поездку на эти самые Олонецкие заводы?

– Это в Петрозаводске, Ваше высочество!

Блииинн, далеко! Меня туда не отпустят!

–… но мистер Гаскойн, очевидно, будет в Петербурге проездом, когда отправится в Кронштадт.

– Он что, скоро уже уезжает обратно в Англию?

– Нет. В Кронштадте планируется к постройке чугунолитейное заведение, и названный мистер Гаскойн будет его налаживать!

– Завод в Кронштадте? Да ещё и чугунолитейный? Как это странно, право!

– Отчего же вам это кажется странным?

– Ну, это же остров! Там нет ни руды, ни угля, ни рабочих….

– Зато скопилось невероятное множество чугунного лома! Со времен Петра Великого копятся там сломанные пушки, якоря, некалиберные ядра, чугунный балласт, и прочий хлам. Если наладить там литье ядер и картечи под калибры флотской артиллерии, можно разгрузить цейхгаузы и обеспечить флот недорогим боезапасом!

– Да, понятно. Значит, уведомите мистера Гаскойна, что по прибытии его в Петербург я жду его для встречи! А с вами, уважаемый Александр Романович, я хотел бы иметь возможность видеться хоть иногда, для разного рода консультаций по вопросам, вашего ведения касающимся!

– Нет ничего проще, Ваше Высочество, ведь я нередко бываю при дворе. Зимою мы с супругою каждое воскресенье бываем на Больших собраниях!

Чёрт… Наверняка я это должен знать. А мне неведомо даже, что такое эти «Большие собрания»! Ох, как бы не пошла про меня дурная молва – мол, всё забывает, лезет не в свои дела, и вообще, чудной…

***

В эту ночь мне трудно было заснуть. Слишком много сегодня было информации, встреч и впечатлений. Ещё и ещё раз прокручивая в голове прошедшие разговоры, я всё более укреплялся в мысли, что сына своего в качестве наследника престола императрица уже списала, причём полностью и бесповоротно. «Некоторые очи столь подслеповаты, что как не раскрывай их … только хуже будет». Так она сказала! Екатерина уже всё решила – она не хочет, чтобы Павел стал её приемником. Так мне, наверное можно действовать смелее? Упускать свои шансы нет причины!

Но важно и не переиграть.

Глава 14

На следующий день стояла пасмурная погода, с утра зарядил мелкий дождь, и мы оставались во дворце. Императрица с кавалерами и фрейлинами играла в биллиард. Надо сказать, что игра эта сильно отличалась от привычной мне: стол тут имеет огромные, в три диаметра шаров, лузы, а кий называется «мазик», и выглядит, как слегка изогнутая клюшка. Притом кием играют тут только мужчины, а женщины, так и вообще, применяют биты. Играют тут разноцветными шарами, и надобно закатывать шары «твоего» цвета, не касаясь остальных. Но называется всё это безобразие все равно «биллиард». Ну, зато просто и весело.

Отыграв партию, императрица с лёгкой улыбкой обратилась ко мне. Я уже заметил эту её манеру – как турки перед каждым деловым разговором сначала пьют чай, императрица перед любым делом, важным или нет, делала сначала «паузу», заводя разговор на постороннюю, необременительную тему, или даже, как сейчас, устраивая игру.

– Граф Александр Романович доложился мне о вашей с ним вчерашней беседе. Ты, выходит, решил теперь накинуться на предметы, которые и не всякий взрослый ум объять может? Вот не ожидала я такого от юного господина, честное слово!

Произнесла она это нарочито недовольно, но, как я сразу почувствовал, за укоризною этой скрывалась удивлённая доброжелательность.

– Вы ругаете меня, бабушка? Тогда я сразу всё брошу!

– Да отчего же бросать-то, мой свет? Приятно, когда юноши вместо всякого, свойственного возрасту их шалопайства, приникают к плодам просвещения и наук! Вот дед твой, Пётр Фёдорович, был совсем не таков – и в осьмнадцать лет вёл себя, как дуралей… только оловянными солдатиками и интересовался. А тебе, значит, подавай теперь заводы, таможни и финансы?

Я окончательно убедился, что она совсем не сердится, и осмелел.

– Да, а еще науки, торговлю и ремесла. Очень всё это интересно!

– Ну, друг мой, с ремёслами всё просто: в вашем полном распоряжении имеется токарный станок, три года как подаренный, но так вами, господа принцы, и не опробованный. По наукам у нас есть Академия Наук и университет, изучай, что душа желает! Если будет охота, пригласим иностранных учёных, дабы любопытство ваше насытить.

– Было бы славно, хотя и не хотелось бы отвлекать господ учёных от их дел. Ну да, начнём, пожалуй, с наших. Про коммерцию и промышленные заведения мне можно узнавать все через графа Воронцова, а про кораблестроение?

– Граф Чернышёв Иван Григорьевич, вице-президент Адмиралтейств-коллегии, будет у меня с докладом во вторник. Отправить потом его к тебе?

– Да, очень желаю с ним познакомиться! А по наукам кто у нас главный?

Тут императрица сделала выражение лица, из коего мог я заключить, что с науками у нас не всё так гладко.

– Президентом служит Кирилла Григорьевич Разумовский; да только он из своего Батурина никуда не показывается. Директором Академии нынче графиня Дашкова; только она, никаких наук, кроме как грамматики русской словесности, особенно и не разумеет.

– Так кого же мне спросить на сей предмет?

– Ну… Можешь увидаться с Екатериной Романовной, она тебя направит в нужную сторону!

– А университета кто сейчас начальник?

– Господин Фонвизин; но только он тоже литератор и по научной части тебе ничего не подскажет! Но есть еще Горное училище, на Васильевском острову, в Петербурге, им заведует Пётр Александрович Соймонов, очень знающий в своём деле дворянин!

– Очень хорошо! Начну с этого, а там уж, как оно само пойдёт!

– Знаешь… – Екатерина вдруг посмотрела на меня несколько смущённо – если ты будешь вести себя тихо и не шалить, я могу иногда брать тебя на заседания Совета. Желал бы ты того?

Вот это да! Совет при Высочайшем Дворе – высший правительственный орган! И я такой, без роду и племени, в теле девятилетнего цесаревича, в святая святых Российской Империи!

– Желал бы, конечно! – само вырвалось у меня.

– Ну, вот славно! Пойдем, сыграем ещё партию!

И мы пошли снова играть в биллиард, а Екатерина вдруг стала очень весела и приветлива.

Воронцову-Дашкову я уже неоднократно видел в Царском Селе, хотя и не понял сразу, кто она такая. Улучив случай, я напросился на экскурсию в Академию Наук.

Женщина с крупными, грубоватыми чертами лица смерила меня взглядом.

– Конечно, юноша! Как только двор вернётся в Петербург, милости прошу. Академия наук ведь прямо напротив Зимнего Дворца, на другом берегу Невы!

Я уж было хотел спросить, когда двор вернётся в Зимний Дворец, но вовремя прикусил язык.

Ничего, Академия не убежит!

***

Был разгар августа, и императрица решила из Царского Села переехать на время в Петергоф. Тут я напомнил Воронцову, что жду от него человека по таможенному ведомству, и вот, этот человек ко мне явился.

Радищев Александр Николаевич, коллежский советник. Высокий, статный господин между тридцатью и сорока годами. Высокий покатый лоб, узкое лицо, глаза тёмные, умные и очень внимательные. Я решил не тянуть кота за хвост, и говорить с ним прямо.

– Спасибо, что прибыли ко мне, Александр Николаевич. Давайте пройдём на аллею, там нас никто не потревожит.

Мы спустились из Большого Петергофского дворца на аллеи парка, и присели на одинокой скамейке возле роскошных фонтанов.

– Александр Николаевич присаживайтесь. Вы только не пугайтесь, ничего страшного не произошло. Пока. Но всё к тому идёт, дражайший, все к тому идёт.

Радищев внешне оставался совершенно спокоен, и лишь выражение глаз его чуть заметно изменилось. Как будто в тёмной воды пруда кто-то кинул крохотный камешек.

– Есть у меня сведения, не спрашивайте, откуда, и не пытайтесь даже угадать, но сведения такие есть, что сочиняете вы некую книжку преинтереснейшего содержания. Ругаете там всяческие государственные установления Российской империи, общественное ея устройство, а соратников Императрицы, сынов Отечества, честь его составляющих, зовёте скопом кровопийцами, разбойниками, и как это… «крокодилами кровожадными». И, самое-то главное, всячески призываете «освободить рабов» и «казнить тиранов». Что вы скажете по этому поводу?

Александр Николаевич ответил мне не сразу. В продолжение моей речи он внимательно изучал меня своими тёмными большими глазами, пытаясь, видимо, понять, что именно происходит, и насколько, вообще, всё плохо.

– Ваше Высочество! Некоторое время назад я действительно пытался начать литературный труд, довольно обыкновенный роман, в форме дорожных заметок. Но кончина супруги моей, оставившей меня с малолетними детьми, прервала это начинание. Ныне же пребываю в совершенном бессилии и скорби, и едва нахожусь в себе сил, дабы исполнять обязанности службы. Отчего труды над безделицей совершенно забросил, и бог весть, когда возобновлю ли!

– Всенепременно! Всенепременно возобновите, это уж будете благонадежны! В этом мире всё проходит, любезный Александр Николаевич, и скорбь ваша пройдёт, и потянет вас вновь литераторствовать. И жизнь ваша после этого изменится совсем не лучшую сторону. Тайная канцелярия, мосье Шешковский, дыба, кнут, всё такое. А у вас ведь дети!

Александр Николаевич в тоске отвёл от меня взгляд, с горечью взглянул на великолепные фонтаны, чьи струи так удачно заглушали наши голоса от постороннего слуха, на великолепные фасады Большого дворца, дитё транжирки Елизаветы и гастарбайтера Растрелли, графомана от архитектуры.

– Впрочем, ладно, давайте я не буду вас пугать и говорить загадками. Я знаю ваше отношение и к трону, и к тем, кто его окружает, и к тем, кто называет себя слугами Отечества, хотя и не всегда является таковым! Всё это мне известно, может быть, даже лучше, чем вам самому. И полагаю, будет правильно, если вы тоже узнаете мой секрет.

В тёмных глазах собеседника будто бы тикает счетчик – сейчас он в уме лихорадочно подсчитывает свои шансы выйти отсюда живым и свободным. Судя по горькой складке губ, баланс он подводит неутешительный.

– Вы, Александр Николаевич, должно быть, уже поняли, что я не совсем обычная персона. Десятилетние сорванцы не часто философствуют об отмене крепостного права, не так ли?

– Я никогда не имел счастья беседовать с монаршими особами, – дипломатично отозвался Радищев, – и не могу судить достоверно, насколько они отличаются от людей обыкновенных!

«Еще как можешь» – подумалось мне.

– Давайте оставим лукавство. Я к вам совершенно благожелателен! Мой учитель, мосье Де Ла-Гарп, из Швейцарской Конфедерации, противник всякого рабства и республиканец. Если желаете, я вас познакомлю. Я, как и вы, вполне сочувствую мысли о необходимости скорейшего освобождения рабов и утверждения в нашей стране гражданских прав. Но надобно понимать, что дело это непростое и, скажем так, деликатное. Так что, самым убедительнейшим образом прошу вас – всю вашу литературную деятельность согласовывать со мною. Я буду вашим личным цензором... ну, предварительным. А пока держите всё в тайне, хорошо? И про книгу вашу – н и к о м у ! Теперь пойдёмте, от этого фонтана у меня уже вся куртка мокрая! Да, вот ещё что – если вдруг вас кто-то будет спрашивать, о чем у нас был разговор, отвечайте, что я интересовался таможенными делами, товарооборотом, вот этим вот всем. Договорились?

***

В Петергофе меня посетил и граф Чернышёв. Несмотря на приставку к его должности «вице», в действительности он был полномочным руководителем Адмиралтейств-коллегии. Вед президентом этого ведомства был великий князь Павел, фактически отстранённый от всех реальных дел.

Чернышёв оказался довольно высоким, грузным вельможей далеко за пятьдесят, одетым в традиционный для флота белый мундир с зелеными обшлагами и камзолом, с обильным золотым шитьём и золотым же эполетом. На простом, сильно изрытом оспой русском лице выделялись карие живые глаза.

– Здравствуйте, Иван Григорьевич!

– Приветствую вас, ваше высочество – приветливо отозвался он. – Донесли мне, что вы интересуетесь предстоящей кругосветной экспедицией?

– Я интересуюсь решительно всем, касающимся предмета ведения Адмиралтейств-коллегии! Весною мы с цесаревичем Константином наблюдали за спуском на воду кораблей со стапелей Петербургского Адмиралтейства. Как-нибудь хотелось бы обсудить и кораблестроительные вопросы, и вооружение флота, и многое другое. Но сейчас – расскажите мне по экспедицию капитана Муловского!

– В эскадру Муловского – начал Чернышёв, ­ – включены пять судов: флагман «Колмагор» в 600 т водоизмещением, «Соловки» – 530 т, «Сокол» и «Турухтан» – по 450 т, и транспортное судно «Смелый». Экипаж флагманского судна «Холмогор» под командованием самого Муловского насчитывал 169 человек, «Соловков» под командой капитана 2-го ранга Алексея Михайловича Киреевского – 154 человека, «Сокола» и «Турухана» под командой капитан-лейтенантов Иоакима Карловича фон Сиверса и Дмитрия Сергеевича Трубецкого – по 111 человек.

Рассказывал Иван Григорьевич о предстоящей экспедиции охотно; видно было, что и его увлекают дальние странствия.

– Целью сей экспедиции поставлено проведение научных изысканий в Тихом Океане, с утверждением власти Российской державы на важных морских коммуникациях.

Для научных открытий на кораблях присутствует господин Питер Паллас, известный путешественник, академик. Для «ведения обстоятельного путешественного чистым штилем журнала» поставлен секретарь Степанов, обучавшийся в Московском и Английском университетах. Также, среди учёных – участник плавания Кука астроном Уильям Бейли, естествоиспытатель Георг Форстер, ботаник Соммеринг и четыре живописца. В Англии будут закуплены необходимые астрономические и физические приборы: секстаны Годлея, хронометры Арнольда, квадранты, телескопы, термометры и барометры.

Для утверждения флага Российской Империи имеется 90 пушек, 300 ружей, и соответственный к ним боезапас. Из мест, объявленных собственностью Российской короны, немедленно удаляются все иноземцы, вплоть до уничтожения их поселений и потопления судов.

Также стоит задача доставки пушек в Петропавловск, припасов на Аляску.

– Что сделано для сбережения людей от тропических болезней?

После этого вопроса в глазах Чернышёва я увидел что-то, похожее на уважение. Нечасто подросток, в местной терминологии – отрок, задаёт вопросы по существу дела!

– На флагманском судне, Ваше высочество, оборудован лазарет на сорок коек с ученым лекарем, на все другие суда определены подлекари. От цинги запасены бочки с морошкою и клюквой.

– Похоже, у вас всё продумано масштабно и каждой мелочи уделили внимание! – польстил ему я.

– Адмиралтейств-коллегия и Балтийский флот с особым тщанием готовили эту экспедицию, ваше высочество. Кругосветных плаваний с таким размахом доселе не было! Ни у Кука, ни у Лаперуза не имелось столько кораблей!

– Кстати, а что известно об экспедиции Лаперуза?

– Говорят, идут в сторону наших берегов, к Камчатке.

– Странно. Южных морей ему, что ли, мало? В торговом отношении они интереснее!

– Ну, экспедиция Муловского тоже более к северным морям склоняется…. А вы, Ваше высочество, значит, считаете иначе?

– Я вот что думаю на сей предмет: нам надо получить на южных морях фактории для удобной торговли с Китаем, Индией и иными странами Востока, и приличные территории для выращивания тех плодов, которые у нас, на Севере, не растут. Ту же хлопчатую вату, чай, кофей, иные колониальные товары приобретать можно! А северные моря, конечно тоже нужны. Но, у нас их уже во множестве, ничего нового мы там не приобретём.

Чернышёв развеселился. Видимо, мои рассуждения казались ему и забавными, и справедливыми одновременно.

– Вы, Ваше высочество, я смотрю, не зря допущены до заседаний Совета! Таких глубоких познаний и интереса к государственным делам в столь юном возрасте не показывал и Пётр Великий! Вас непременно надобно принять в наше Вольное Экономическое Общество!

– Что за общество? – не понял я.

– Заведение для распространения познаний о правильном земледелии. Стоит оно прямо напротив Зимнего Дворца, через площадь! Мы собираемся там иногда, обсуждать европейские новации, сельского хозяйства касающиеся!

– Ну, это хорошо, но ведь надобно не только на земледелие смотреть, но и на промышленность и торговлю. Это всё вещи суть взаимосвязанные! Но, возвратимся к нашей экспедиции. Давайте откроем карту!

Карты у нас не оказалось, зато в кабинете имелся огромный глобус.

– Вот здесь – после некоторого замешательства, вызванного незнакомыми очертаниями материков и земель, ткнул я туда, где в современном мне мире находится город - государство Сингапур.

– Малаккский пролив? – удивился Чернышёв. – Опасное сие место! Пираты и рифы весьма препятствуют тут судоходству!

– Вот и отлично! Пиратов надобно разогнать, рифы изучить! Место очень важное. Есть там островок, называемый Сингапур, очень подходящий для базы нашего флота! И, думаю, надобно ещё устроить факторию где-то здесь – и я ткнул в районе мыса Доброй Надежды.

– Место хорошее, но не думаю, что тут есть свободные гавани, – покачал головой Иван Григорьевич. – Тут уж кого только нет, и голландцы, и англичане… Французы, вот, не нашли уже себе места, и заняли остров Бурбон.

– Надобно поискать! Не может быть, чтобы совсем ничего не было! Ещё надобно факторию здесь – я указал на устье Амазонки, и здесь – неопределённо проведя по западному побережью Африки. – Ну, то есть, цепочку острогов и портов, для ремонта судов и пополнения припасов. Подумайте над этим, Иван Григорьевич! Дело можно поставить на широкую ногу, если хорошо всё спланировать! Это будет и путь и на Восток, и в Русскую Америку!

– Хорошо, Александр Павлович, хорошо, – увлеченный моею горячностью, Чернышев, казалось, был очень рад встретить в юном наследнике престола неожиданного единомышленника. – Мы всё обсудим в коллегии, если желаете, можете к нам присоединиться! Всегда рады видеть вас на обсуждении всех дел, морского дела касающихся!

Глава 15

Проведя две недели в Петергофе, мы снова вернулись в Царское Село. Это обычный, из года в год повторяющийся летний маршрут императорской фамилии – лето в основном проводится в Царском селе, но на самое жаркое время года государыня старается уезжать Петергоф, к прохладе фонтанов и Финского залива.

Мы в этот раз играли в залах в «закидушку», как у нас называют французскую игру бильбоке, когда гофкурьер от императрицы явился позвать нас на лодочную прогулку.

А мы с Курносовым от лодочных прогулок никогда не отказывались!

Императрица в сером дорожном платье уже была у подъезда внизу. Её сопровождали четыре «дежурные» фрейлины и несколько «кавалеров», в числе которых были и иностранцы. Когда мы появились на берегу пруда, в павильоне на островке грянула музыка: туда уже был переправлен целый оркестр. Этот павильон и был выстроен для того, чтобы музыка играла, пока монаршие особы изволят кататься. При всех затевать разговор о войне было неудобно; зато когда мы сели в шлюпку – Екатерина на носу, мы в середине, и сзади пара гребцов – я наконец смог задать тревоживший меня вопрос.

– Доброго дня, бабушка. Что слышно о делах турецких?

Императрица взглянула на меня немного насмешливо и лукаво.

– Вот ты какой стал, Сашенька, – до отъезда моего в Тавриду был истинное дитя, а теперь о политике всё толкуешь!

– Прости великодушно, если надоедаю тебе с вопросами, но очень меня сон тот беспокоит!

Императрица слегка нахмурилась.

– Ну, что сказать тебе…. Турки шалят! Порта на днях потребовала от посланника нашего сразу много такого, что он дать им не может, даже если бы и восхотел. Требуют изменения статей последнего мирного договора, отзыва консула нашего из Молдавии, открытия своего консульства в Крыму, отказа от протектората Грузии, и выдачи молдавского господаря! Яков Иванович пишет, англицкий посол Энсли и прусский – Диц, подстрекают турок к войне с нами. Французские инженеры отстраивают флот турецкий, перестраивают Очаков и иные крепости их на новый лад.

– Плохо. Не зря сон тот мне снился. Война будет, ma grand-mere, непременно будет!

– Григорий Алексеевич советует мне идти на уступки с тем, чтобы 2 года протянуть еще без войны. К тому времени мы втрое сильнее на юге будем!

– Это хорошо бы, но, боюсь, нам без того не обойтись…

– Ну, что же – Екатерина посмотрела на «Чесменскую колонну», мимо которой мы как раз проплывали, – Очень хорошо, что Екатеринославская армия наша находится в столь добром и исправном состоянии, как видели мы совсем недавно!Прошлый раз мы хуже готовы были, а меж тем, славные победы одержали! Но лучше бы не было ничего, хоть бы не два года, а год…

Наконец мы пристали к берегу. Шталмейстер Нарышкин, ждавший на берегу, помог императрице выйти на берег, и сразу что-то шепнул ей.

– Давно? – резко спросила она его, на что Нарышкин снова чего-то ей полголоса проговорил.

– Пойдём! Дети, идите с Александром Яковлевичем – бросила нам на ходу императрица, поспешно шагая к возвышавшейся невдалеке громаде Царскосельского дворца.

К нам с Костей подошел Протасов.

– Только что прибыл курьер. Императрице доложили, что наш посол в Константинополе заточен в крепость. Непременно, это война!

***

И война, действительно, разразилась. Екатерина еще некоторое время надеялась, что арест нашего посланника – всего лишь форма давления на переговорах, но затем начались обстрелы Кинбурна, и стало ясно, что новой войны с Портою не избежать. По поводу моего, сбывшегося предсказания со мною она больше не разговаривала, однако, с тех пор, я то и дело начал ловить на себе странный, загадочный взгляд её серых глаз.

Интерлюдия.

– Императрица вас примет. Пройдите, Андрей Афанасьевич!

Самборский поднялся с обитого желтым шёлком канапе, на котором уже четверть чала ожидал аудиенции, и спешно вошел в распахнутые пажами двери. Уведомивший его о вызове гофкурьер ничего не пояснил о его причине, но законоучитель нисколько не сомневался, что знает её.

Императрица встретила его одна.

– Андрей Афанасьевич, вы, должно быть, уже слышали весть о войне. Турки напали на наши пределы, начав с заточения посланника Булгакова. Всё, как предсказал Александр! Я, право, не знаю, что и думать. Можно было бы решить, что впечатлительный мальчик наслушался чужих разговоров и его фантазии случайным образом совпали с действительностью. Но, и Николай Иванович, и Александр Яковлевич уверяют меня, что никаких разговоров, не подобающих возрасту, с Сашей никто не вёл. Кроме того, я и сама вижу, как сильно и резко он изменился. Его суждения, иной раз, настолько глубоки и демонстрируют такие познания, что совершенно невозможно и далее делать вид, что это обычный ребёнок. Что вы думаете на сей предмет?

– Матушка императрица, я каждодневно наблюдаю юного наследника, и могу сказать – с этого года он, действительно, очень сильно изменился. Но я не вижу никакого тлетворного влияния, никаких дурных истоков этой перемены! Вы знаете, что господин Моцарт, композитор, блистающий в Вене, очень рано стал сочинять музыку, девяти лет превзойдя многих взрослых заслуженных, убелённых сединами композиторов. Сие, верно, наблюдаемо и нами.

Что же касательно его предсказаний Турецкой войны – я тут вижу прямое вмешательство божественного Провидения. Тут нам примером служит девица Жанна, в былые времена предсказавшее падение английского владычества во Франции.

– Что же нам делать, Андрей Афанасьевич? – с надеждою спросила императрица. – Он предсказал еще войну, со Швецией. Сей оборот представляется невероятным, чтобы, имея всего тридцать тысяч войска, посягнуть на наши пределы. Если сие состоится – то будет верный знак, что шведы лишились рассудка.

Самборский несколько приободрился: его ни в чём ни обвиняли, наоборот, императрица с ним советовалась, как поступить.

– Давайте же подождём исполнения того предсказания. Если случится невероятное, то, чего никто не может предсказать, – значит, прозрения цесаревича не от диавола, и можно им доверять!

– Решено. Быть по сему! – сказала Екатерина, твердо сжав губы в прямую линию. – Теперь, ответьте мне на другой вопрос: большим ли грехом будет передать всероссийский престол, минуя сына, прямо внуку?

Самборский, секунду помедлив, будто бы проверяя, не послышалось ли ему, медленно покачал своей рано начавшей седеть головой.

***

Между тем, наступал октябрь, и мы переехали из Царского Села в Зимний дворец. Одним из первых дел, планировавшихся мною в Петербурге, было посещение Вольного Экономического Общества, Горного Училища и Академии Наук. Здание Общества было видно прямо из окон Зимнего Дворца – ведь находилось оно примерно там, где в будущем встанет огромное строение Главного Штаба.

Вольное Экономическое Общество было своеобразным клубом, где большие хозяева рассказывали друг другу свой опыт в улучшении продуктивности своих поместий. Был он более дворянским, даже, можно сказать, вельможным, чем промышленным или купеческим. И само Общество находилось в двойственном положении: вроде бы и «вольное», но при этом «императорское», а президентом его оказался целый вице-канцлер Российской Империи граф Остерман. Оказалось, Андрей Афанасьевич вхож в это Общество, состоит там действительным членом и весьма интересуется его делами.

– С наслаждением готов сопроводить вас в сию обитель, Ваше Высочество, и всех членов его представить. Извольте, я оповещу правление, и в удобный день мы всё соберёмся для встречи с вами!

– Мне любой день удобен. Андрей Афанасьевич, так что, сообразуйтесь с интересами участников Общества!

Через несколько дней всё было устроено, и мы с протоиереем Самборским отправились через Адмиралтейский луг в здание Вольного экономического общества. День выдался погожий, без дождя, потому пошли мы пешком. Дорогою не без интереса осмотрел я работы дорожной артели, мостившей камнем будущую Дворцовую площадь.

Прибыв в Общество, мы с Андреем Афанасьевичем скинули с плеч плащи, и мне начали представлять участников Общества, столпившихся в приёмной.

Первым оказался пожилой господин, лицо которого показалось мне странным образом знакомым. Всё разъяснилось, однако, как только я услышал его имя: Матвей Васильевич Дмитриев-Мамонов, энергичный чиновник пятидесяти с лишним лет, между прочим – отец нынешнего фаворита, вместе с ним взлетевший на вершины имперской иерархии.

– Рад знакомству, Матвей Васильевич. Где служите, чем занимаетесь?

– Ведаю я, Ваше высочество, Межевой канцелярией Сената. В сферу трудов моих включено обмер земель, как частновладельческих, так и коронных, установление межевых знаков, разрешение споров, при сем проистекающих.

– Ох, и велико поле вашей деятельности, уважаемый! – произнёс я, пожимая его руку с по-старчески сухою кожею. – Всю Россию перемерять – это десяти жизней не хватит!

Собравшиеся заулыбались; настороженность и ледок первого недоверия начали потихоньку таять.

Затем шёл сорокалетний господин, светло-русый, с красивым, прямым носом.

– Христофор Леонтьевич Эйлер, артиллерии полковник; командир Сестрорецкого оружейного завода!

Ого. Сестрорецкий завод – это ведь производство оружия! Это я удачно зашёл…

– Очень рад знакомству, очень рад! Как успехи в подшефном вам заведении?

– Мы, Ваше Высочество, сейчас согласно указаний Ея Императорского величества перестраиваем завод для его расширения. Очень серьёзно будет поднято производство!

– А что строите?

– Возводим дополнительно цеха, и ещё переделываем плотины для установки новых водяных колёс, Ваше Высочество!

– Понятно; хотел бы вас посетить, посмотреть, как всё работает!

– Всегда рады вам! – ответил тот, видимо недоумевая от такой инициативы, идущей от совсем маленького ещё мальчика.

Следующим мне был представлен Василий Фёдорович Зуев, профессор, путешественник, зоолог, сотрудник Академии Наук. Попутешествовал и по северу Сибири, среди ненцев и остяков, в Поволжье, и по югу, в Тавриде и Крыму.

– И как нашли сии места?

– Очень богатые почвы, климат много мягче российского; несомненно, это будет изобильный край! Того же мнения придерживается и господин Паллас!

Фамилию эту, «Паллас» я уже от кого-то слышал.

– А господин Паллас это…

– Виднейший из наших путешественников! Под его началом прошла большая часть экспедиций наших.

«Надо бы с ним познакомиться», сразу подумалось мне.

– А что касательно богатства недр?

– Они, конечно, изучены недостаточно, но даже поверхностное знание уже позволяет свидетельствовать их исключительное богатство! В степях Тавриды находили неоднократно каменный уголь; общеизвестны соляные Крымские озёра. В Самарском наместничестве находили мы нефтяные ключи; будучи у местечка Кривой Рог, видел я железистый шифер, должно быть, пригодный для выплавки чугуна!

– Как интересно. А вы пробовали плавить?

– Признаться, нет; но образцы я взял!

– Гм. Так, наверное, надо бы попробовать?

– Для того, Ваше высочество, надо бы отправить опытную партию, дабы выполнить на месте пробные плавки – ответил господин Зуев, улыбаясь мне снисходительно, будто думая при том: «Ну что с ребёнка взять?»

Далее были представлены Алексей Андреевич Ржевский, сенатор и поэт. Оказался весьма приличным господином. И почему к фамилии Ржевских прилип этот стереотип пошляков?

Далее был Николай Яковлевич Озерецковский, академик, учёный; занимается ботаникой и статистикой.

Затем – снова знакомая фамилия: Демидов. Павел Григорьевич Демидов – за тридцать, исключительно уродливого вида – очень высокий лоб и выдающийся вперед длинный, острый, почти что «габсбургский» подбородок. Один из представителей разветвлённого и богатого рода Демидовых, и, как водится, заводчик.

Далее был иностранец – Иоган Готлиб Герги – химик, минеролог, этнограф, ботаник, картограф, сотрудник химической лаборатории на Васильевском острове.

– Так на Васильевском острове есть химическая лаборатория?

– Именно! Ведает ею Академия Наук, а основана ещё Михаилом Васильевичем Ломоносовым.

– А где находится?

– Бонов дом, на второй линии Васильевского острова под нумером 45.

Надо бы туда наведаться, посмотреть, как выглядит передний край науки в 18 веке – сразу же подумалось мне.

Наконец, представления закончились.

– Итак, господа, просветите, чем занимается общество ваше?

– Согласно устава, государыней императрицей утвержденного, Общество ведает улучшениями сельского хозяйства и всяческими усовершенствованиями, с ним связанными – ответил за всех Озерецковский.

Гм. Странно!

– Мне думается, господа, что обществу вашему надо заниматься более не сельским хозяйством, а промышленностью. Тут сейчас открывается такое поле для деятельности, что трудно даже с чем-либо сравнить!

Господа меж собой переглянулись, и Николай Яковлевич, немного сконфуженно, как делают подчинённые, сообщающие начальству неудобную правду, извиняющимся тоном произнёс:

– Видите ли, Ваше высочество… Согласно учению «экономистов», главенствующему сейчас во Франции и по всей Европе, действительно созидающим является лишь труд земледельца; торговцы же и ремесленники, не исключая и заводчиков, суть бесполезные классы, ничего полезного не дающие! Потому главная цель нашего Общества – земледелие; сие одобрено Государыней Императрицей и признано самыми авторитетными учёными как высшее благо!

– Гм…

Сначала мне показалось, что я ослышался.

– Простите… Как вы сказали, господин Озерецковский? Торговля не создаёт никакого блага? Промышленность не даёт ничего полезного? Как это странно… И что это за учёные сие проповедуют?

– Мосье Кёне, мосье Мирабо, и многия другие. Притом известнейший из них, господин Тюрго, был одно время министром Людовика XVI. А мосье Де Ла-Ривьер, виднейший из учёных – экономистов, на сей предмет имел даже честь разговаривать с государынёй нашей!

– Надобно справиться у неё о впечатлении от этого господина. Ну а как они сей вздор обосновывают?

– Видите ли, когда крестьянин кидает в землю семя, а получает с него три, пять, а в иных странах и все пятнадцать зёрен, он тем самым создаёт новое богатство, но сего времени не существовавшее в природе. Было одно – стало пятнадцать! А что касается иных классов, они ничего подобного не достигают. Судите сами, заводчик не создаёт металла – он лишь извлекает его из руды. Ремесленник не рождает сапог – он просто видоизменяет кусок кожи. Торговец же – самый бесполезный из всех, – он вообще никак не влияет на товар свой. Просто покупает его дешевле, а продаёт дороже, только и всего!

И вот эти все господа смотрят на меня с самым серьёзным видом, а я в ответ смотрю на них, и не знаю даже, что и сказать. То, что они несут чушь, совершенно очевидно… для меня. А для них это – святая истина! А некий Тюрго, проповедовавший эту ересь, был даже министром в Франции!Неудивительно, что там скоро будет революция!

– Ладно, господа. Рад был знакомству с вами. Думаю, нам есть ещё, о чём поговорить, но сделаем мы это несколько позже.

Возвращался я в сопровождении Самборского во дворец, в состоянии глубокого и мрачного изумления. Глядя на свинцовое северное небо, на глубокие осенние лужи и мастеровых, постепенно мостивших Адмиралтейский луг, превращая его в Дворцовую площадь, я не мог поверить увиденному. Люди в этом Вольном Обществе, несомненно, были элитой отечественной экономики, но что за бредовые мысли их одолевают? «От промышленности нет толку» – вот надо было до такого додуматься?

Оказавшись во дворце, я сразу же поле обеда оказался вызван к императрице. При ней находился и Самборский – видимо, после нашего с ним возвращения он сразу поспешил к ней на доклад.

– Ну, как тебе понравилось у «экономиков»? – спросила она, осматривая меня так, будто бы в первый раз видит.

– Даже не знаю, что сказать. Странные господа! Толкуют, что нет проку от торговли, когда весь свет знает, какие выгоды Голландия и Англия имеют от своих заморских негоций. Уверяют, что бесполезны ремёсла, а горнозаводчики лишь впустую разоряют недра. По-моему, чепуха какая-то, только вот я это чувствую, а объяснить словами не могу, а у них, наоборот, всё очень складно выходит!

Екатерина от этих слов просто просияла улыбкой.

– Вот, молодец, Сашенька! Как радуешь ты меня сейчас, в словах не передать! Вот и я давно уже заметила – учёные то и дело напускают на себя важный вид, выдумав что-то, кажущиеся им верным; а на деле, оказываются в дураках, бесплодно умствующих в эмпиреях, а по земле не ходяше. Надобно таких пуще чумы опасаться! А уж экономисты эти – сугубые пиявки!

– Слушай, а ведь кто-то из них – Ривьер, кажется, – к нам приезжал, и ты его принимала?

Взгляд Екатерины затуманился далёкими воспоминаниями.

– Да, был такой, верно, самый придурковатый из всех, – вздумал меня учить, как управлять своим государством! Уж так он со своими советами лез, ну в каждой бочке затычкою, и всё, что не сделаю – всё ему не так. Надоел мне ужасно, а прогнать нельзя было – его Дидрот мне тогда приискал, и хвалил как самого толкового их них! Я тогда молода была, только-только взошла на престол, искала хороших советчиков. Ну, мне и подсуропили этого Ла Ривьера… а он дурак-дураком!

– Понятно. Бабушка, мне тут про лабораторию рассказали, Ломоносовым учреждённую. Можно мне как-нибудь туда съездить? Очень любопытно!

– Отчего нет, поезжай, только день выбери получше, без дождя!

– А ещё встретил я господина Эйлера, начальника над Сестрорецкими заводами. Вот бы мне ещё где побывать!

– Ну, это далеко, Сашенька, и дорога сейчас плохая! Туда, если хочешь, поехать можно, но или летом, на яхте, или зимою, по льду на санях!

Ладно, позже, так позже.

Глава 16

Много больше пользы принесла поездка моя в Горное училище. Ранним утром в коляске Протасова мы переехали свинцово-серую Неву по знакомому уже мне наплавному мосту на Васильевский остров, и отправились в училище, где нас должны были уже ждать. Ехать пришлось недолго – вскоре мы оказались перед прекрасным, украшенным скульптурами каменным зданием, построенным графом Орловым специально под Горную школу. Ещё у порога встретил меня её директор, Пётр Александрович Сойманов, грузный горбоносый господин лет шестидесяти, и несколько учителей. Перед входом выстроили в шеренгу учеников в форменных красных мундирах. От вида целого отряда взрослых, при шпагах, молодых мужчин, ждущих меня под моросящим осенним дождём, мне стало очень неловко.

– Господа, рад видеть вас, но, прошу, пройдите же внутрь! Право, не стоило так себя затруднять!

Вскоре мне показывали классы, учебные пособия, образцы минералов и различные инструменты для горных работ. Воспитанники делились на казённых, полупансионных и своекоштных, в зависимости от способа платы за обучение. Были среди них и лица дворянского звания, и выходцы из купеческого сословия.

Младшие классы набирались с 12-ти лет, и обучали до 20-ти. Сначала учили иностранным языкам, (не менее двух), потому что и профильная литература, и само дальнейшее обучение шли, в основном, на немецком.

Меня, правда, сейчас интересовали больше не вопросы образования, а, скорее, сами готовые специалисты, из которых можно составить поисковые партии.

– Пётр Александрович, надобно нам с вами подумать о расширении работы «в поле». Можно ли организовать экспедиции, для поиска руд и минералов, из ваших выпускников?

– Право не знаю, ведь у нас идёт учебный процесс, прерывать который нежелательно!

– А вы организуйте им практику, для опыта в поисках! Это ведь тоже часть учёбы!

– Ну, если подходить так, то возможно!

– Добро. Дайте я продумаю всё, да и сообщу вам план желательных действий. А финансирование, как я понимаю, надобно делать через Александр Романовича?

– Ну, в общем, да. Он заведует ныне горной экспедицией Сената, обязанности Берг-коллегии выполняющей!

– Я с ним и поговорю!

Выйдя из Горного училища, мы отправились в химическую лабораторию, благо была она рядом. Вскоре наш экипаж остановился у довольно невзрачного здания с унылым, слепым фасадом и крытой скверной дранкою крышей.

Внутри лаборатория произвела довольно тягостное впечатление. Оказалось, что по сути это одна единственная зала с закопчёнными стенами и потолком. Основную часть лаборатории занимали печи. По стенам размещались стеллажи перегонными кубами, ретортами и иными, непонятными мне инструментами, не раз, видно, бывшими в деле; отдельными рядами выстроились пробирки с разноцветными растворами. Всё это производило впечатление очень древнего варианта демонстрационной лаборатории заштатного химического колледжа. Сразу стало понятно, что это учебная, а не исследовательская лаборатория, и ожидать научных прорывов тут не приходится.

Никита Петрович Соколов, средних лет господин, заведовавший сейчас лабораторией, любезно объяснил ее устройство.

– Вот тут у нас, извольте видеть, в середине, «очаг», – указал он на устройство в виде огромного закопченного свода с трубой, укреплённого на четырёх столбах,– служит он, чтобы обеспечить лёгкий выход дыму и вредным испарениям. А тут у нас – печи, плавильная, пробирная, перегонная, и ещё печь для варки стекла. В этой зале делаем мы опыты и демонстрации для слушателей и адъюнктов Академии, а иногда я устраиваю лекции и выездные публичные выступления!

Ндааа, – подумалось мне. Ломоносов, конечно, молодец, что выбил из начальства хотя бы это, но, на самом деле, с таким научным оборудованием мы далеко не уедем! Что-то надобно придумать… Нужны научно-исследовательские лаборатории, и не одна, не две, а много, и по разным направлениям!

– Скажите, а как бы устроить лаборатории для научных опытов, дабы развивать науку? Открывать новые вещества, исследовать минералы, их свойства?

– В бытность начальником лаборатории Михайла Васильевича Ломоносова такие опыты здесь и проводили – пояснил Соколов, показывая на разноцветные пробирки – вон, посмотрите, и результаты их!

Подойдя к дубовому стеллажу, я попытался рассмотреть подписи на бумажках, прикрученных к этим пузырькам, и нисколько в этом не преуспел.

– Что тут за тарабарщина, Никита Петрович?

– Ах, это теперь трудно разобрать! Записи химики делают особым кодом, с основою из латинского языка, притом, часто выдумывают каждый свой, особенный язык и термины. А тут ещё у нас наводнение было лет семь назад, лаборатория очень пострадала, в том числе – смыло пробирные записи. Но тут, главным образом, –окрашенные осадки, полученные в результате взаимодействия различных металлов с «крепкой водкой» , или с «постоянной щелочью».

– Ээээ… Крепкая водка – это что, водка? – проговорил я, сам поражаясь идиотизму задаваемого вопроса.

– Никак нет, сие химический реактив,разновидность кислоты!

– А, понятно. А «царская водка», это, значит…

– Смесь кислот!

– Ага. А зачем Ломоносов это всё делал? Какой в этом смысл?

Соколов замешкался с ответом. По его блуждающему взору я догадался: учёный пытается сейчас сообразить, как ему в простых выражениях объяснить стоящему перед ним наследнику-мажору, зачем делают научные эксперименты. Я смиренно ждал, пока он разродится ответом, чтобы совсем не спугнуть и так убегающую от него мысль.

– Видите ли, Ваше высочество, – наконец нашёлся он, –люди при изучении новых камней, в руки и ним попадающих, всегда первым делом пытались их подвергнуть нагреву, дабы проверить, не есть ли это руда какого-нибудь металла. Так было открыто много новых металлов, но всё это было в прежние времена. Теперь одного нагрева недостаточно, потому что все металлы, какие можно было добыть таким путём, уже открыты и изучены. Теперь же химики изыскивают средства выделить металлы, доселе незнаемые, что простой плавке не поддаются. Тут надобно применять для растворения разные кислоты, щёлочи, соли; прибегать к амальгамированию, дистилляции, сублимации, возгонке; возможны и более тонкие приёмы. Таким путём можно выделить новые вещества: так, скажем, фосфор получили дистилляцией, а не так давно мосье Бертолле открыл муриатическую соль, пропуская муриевый* газ через раствор щёлочи. Вот и покойный ныне Михаил Васильевич последние годы жизни ставил такого рода эксперименты!

– Интересно! Так значит, со времен Ломоносова экспериментальной химией никто в России не занимается, а то, что сделано им, стоит теперь безо всякого применения на этих вот стеллажах, в ожидании, когда наводнение или пожар уничтожат это окончательно?

Господин Соколов заметно напрягся.

– Ваше Высочество, мне ведь задач по эксприментации не ставили! Я два года трудов положил токмо на то, чтобы лабораторию сию восстановить, и вновь начать демонстрационное обучение студиозусов! Уж может быть, кто из учеников и займётся экспериментаторством, да и выйдет из него новый Бертоле или Лавуазье; ну а я, видит Бог, что смог, то сделал!

– Я вам не в упрёк, – поспешил успокоить я профессора, – просто выясняю, как у нас обстоят дела.

– Если прикажете, я, конечно, займусь любыми опытами по вашему распоряжению, вы, Ваше высочество, только лишь дайте знать, что вы получить желаете? А уж я, по мере сил, буду выполнять! Правда, здоровье уже не то – химия наука строгая…

– Давайте я подумаю, как нам лучше поступить, уважаемый Никита Петрович, да и, пожалуй, напишу вам записочку. Вы не беспокойтесь, я уверен в вашем усердии!

Мы с Протасовым направились к выходу.

– Ведали бы вы, Ваше высочество, сколько сил я положил для того только, чтобы поставить тут дело в текущем его состоянии! – торопливо рассказывал Соколов, спеша поймать остатки внимания высочайшей персоны. – Чего стоят одни переводы иностранных журналов! Слава Богу, с тех пор как директором Академии стала графиня Дашкова, дела пошли на лад, а то ведь всё было в совершеннейшем расстройстве! И лаборатория эта отнюдь не действовала…

– Да, господин Соколов, надобно мне с Екатериной Романовной переговорить. Наверное, я ещё к вам наведаюсь, может быть, и вместе с нею. Так что, до встречи!

***

­Однако же, Воронцовой-Дашковой в Петербурге не оказалось.

– У графини неприятности с детьми её, – пояснил мне Александр Яковлевич. – Дочь ведёт себя скандалезно, проматывает огромные суммы. Сын ея, вроде бы, подавал надежды – учился в Эдинбурге, с самим Потёмкиным в карете ездит, – да вот, пошёл по стезе порока, водится теперь не с Минервою, а больше с Бахусом.

«Выпивает», перевёл я мысленно протасовские куртуазности. В любом случае, на нет и суда нет, – общение с директором Академии наук пришлось отложить.

Зато брата её, Александра Романовича, я вскоре увидел на «куртаге» в Эрмитажном дворце. Поймав его до того, как все вельможи засядут за карты, вкратце рассказал о своих поездках и общих от них впечатлениях.

– Вы скажите, сейчас как-то ведутся поиски руд, минералов, золота? Что в этой сфере у нас происходит?

– Исследования есть. Посылали мы последние годы несколько партий, и все силы уже наперечёт. Заказы со всех сторон – Светлейший князь Потёмкин требует скорее делать на Дону добычу каменного угля, а то там топлива совсем нету, города построили, а нечем даже хаты топить; с Адмиралтейств-коллегии говорят, надобно там же литейное и железное дело, для потреб разных Черноморского флоту; Нерчинский и Колыванский заводы нуждаются в рудах, на Урале ищут медь, в общем, дел невпроворот!

– А Хибинские горы? Там сыск проводили?

– Была у нас партия, ещё лет пятнадцать назад.

– Надо бы пошарить там, да хорошенько… А на Урале есть такая гора Магнитная, очень интересна по железной руде!

Александр Романович задумчиво покачал головой.

– На Урале железных руд и так хватает. Одна только Благодатная даёт столько, что на две России хватит и ещё останется. Там с углём незадача – очень много леса уж вырубили, приходится брать теперь с неудобных мест, да везти далеко!

– Понятно… А что с золотом? Добывают на Урале золото?

– Есть немного; но очень трудно оно берётся. Жилы идут в твёрдом камне, извлекать тяжело!

– Думаю надо ещё поискать… Сможем строить туда экспедицию?

– Никак невозможно! На дворе уж осень, и зима на носу!

– Так на следующий год? Сейчас запланировать, деньги изыскать, штат заполнить, а весной пусть и едут … или даже в конце зимы, чтоб раньше начать?

– Такое возможно!

В итоге смогли снарядить две партии. Экспедицию в Хибины возглавил Иван Михайлович Ренованц, немец по происхождению. Им поставлена задача поиска фосфорсодержащих руд – апатитов, и асбеста, называемого здесь «горный лён», ну и, разумеется, всё прочее, что только попадётся по пути. Ему выделили мастеровых и оборудование для бурения,

На Урал отправлялась группа студентов выпускного курса во главе с опытным заводиком Аникитою Сергеевичем Ярцевым. Их задачи – в основном, золото, как жильное, так и россыпное. В числе прочего выделили им и реактивы, главным образом, ртуть, для поисков трудноизвлекаемых запасов благородного металла. Ярцев, видный заводской специалист, должен был также наладить в Екатеринбурге работу монетного двора. Финансирование партий, хоть и с трудом, но получили. Война уже поглощала все ресурсы, но Воронцов нашёл средства в фондах Коммерц коллегии, предназначенных для покрытия непредвиденных расходов.

***

Петербург всё более втягивался в рутину очередного русско-турецкого конфликта. Война началась, и все ожидали скорого и решительного столкновения, но случилось не так. Турки потеряли много времени в сборах войск, рассеянных по Малой Азии, а князь Потемкин также медлил идти на них. Сорок тысяч было послано против закубанских татар и горских народов, тридцать тысяч защищали Крым, ещё сорок тысяч расположено было на пространстве от Херсона до Буга. Потёмкин назначил главною квартирою своею Елизаветград; здесь он дожидался назначенных ему резервов, собирал запасы продовольствия и фуража. Воевать под зиму он явно не собирался, тем более, что под Очаковым навряд ли можно было найти пристойные «зимние квартиры» для огромной армии, а взять крепость до зимы не представлялось возможным. Фельдмаршал Румянцев собирал близ Киева 2-ю армию, численностью в 70 000 человек войска. Главным назначением этой армии было прикрывать тылы Потёмкина на случай внезапной атаки со стороны поляков.

Турецкая армия во главе с Великим визирем базировалась в Адрианополе, численностью доходя до 380 тысяч. Турецкие эмиссары активно призывали к оружию все татарские орды. В таких обстоятельствах Румянцев и Потемкин, забыв свои несогласия, помирились. Князь сделал первый шаг, написал фельдмаршалу, что, как ученик его, просит его советов и приказаний; Румянцев ответил ему очень любезно. Как не глупо это прозвучит, а достижение согласия между двумя командующими одной и той же стороны – уже большое дело и заявка на победу. Сколько сражений и даже войн было проиграно из-за внутренних неурядиц!

Турки меж тем выслали свой флот в Очаков, планируя держать под прицелом весь северный берег Чёрного моря. Решив перехватить их, главнокомандующий направил свежепостроенный Черноморский флот на перехват турецкого. Флот вышел в сентябре из Ахтиярской бухты, и вскоре попал в страшную бурю. Долго не было вестей; затем по петербургским гостиным и дипломатическому корпусу поползли слухи, что флот наш той бурею полностью уничтожен. И это в самом начале войны! Без преувеличения, это была катастрофа.

Узнав о случившимся с флотом, Потёмкин страшно запаниковал. Этот человек, как говорят англичане, «жил или на чердаке, или в подвале» – другими словами, князь находился всегда или в самом восторженном состоянии, или же впадал в меланхолию, совершенно упав духом. Это нервическое состояние, кстати говоря, выражалось у него в странной физиологической реакции: он начинал грызть ногти.

В один день в начале октября императрица позвала меня к себе в необычное утреннее время. Дело в том, что по утрам она всегда занималась государственными делами – принимала доклады, читала и писала письма, отчитывала вельмож, а мы с братцем видели её только после обеда. Но в этот раз всё было по-другому – она позвала меня утром, причем одного, без Кости.

Мы с Протасовым сразу явились на ее сторону Зимнего Дворца, но Александра Яковлевича внутрь личных покоев отчего-то не пустили, и я пошёл один.

Екатерина сидела за изящным рабочим секретером. Она была сильно раздосадована, напряжена, и, как мне показалось, недавно плакала.

– Прочти это, мой друг, – произнесла она, протягивая мне небольшую, на одну четвёртую листа, бумагу.

Это оказалось письмо Потёмкина от 24 сентября 1787 г. Он писал как раз по поводу злополучного флота: «Я стал несчастлив... Все идет навыворот. Флот севастопольский разбит бурею... Корабли и большие фрегаты пропали. Бог бьет, а не турки. Я при моей болезни поражен до крайности, нет ни ума, ни духу. Я просил о поручении начальства другому... Ей, я почти мертв... Я все с себя слагаю и остаюсь простым человеком. Но что я был Вам предан, тому свидетель Бог».

Я отложил бумагу, задумавшись. Да, Григорий Алексеевич положил много сил и внимания на устройство Черноморской эскадры, и теперь очень переживал за её судьбу.

– Сашенька, тебе ничего не снилось по поводу нашего Черноморского флота? – услышал я голос императрицы. – Григорий Алексеевич места себе не находит, да и я тут уж какую ночь без сна, всё думаю, что там могло случиться!

Что там было с нашим флотом, я, несмотря на историческое образование, признаться, не знал. Может, чего-то и утонуло, да ведь когда это было, двести с лишним лет назад! Но тот факт, что Черноморский флот под командованием Ушакова нанёс в ту войну несколько чувствительных поражений туркам, был мне хорошо известен. Значит, основная часть флота уцелела? Или его просто очень быстро восстановили? Проклятье! Я не помню! В университете я по этому периоду больше изучал Русско-Шведскую, чем Русско-Турецкую войну!

– Видение мне было, что флот Черноморский многие победы одержит. Адмирал Ушаков при сём отличится! Насчёт бури этой не ведаю, но, думается, если флот сможет турок разбить, стало быть, большею частью он не пострадал!

Государыня заметно повеселела.

– Ну, слава Богу Всевышнему! Напишу Светлейшему Князю, чтобы оставил печали свои! Спасибо, Сашенька, успокоил ты меня…

Тянулись томительные дни ожидания: наконец, к концу сентября всё прояснилось. Флот наш действительно сильно пострадал, но потерян был лишь один линейный корабль, «Мария Магдалина». Утратив в шторм все мачты, он был вынесен к Босфору и захвачен турками. Остальные корабли, к счастью, уцелели, хотя, из-за повреждения такелажа надолго потеряли боеспособность. Стало понятно, что турецкий флот вскоре появится у Очакова. Армия же наша до следующего лета должна была оставаться в оборонительном положении по случаю выступления 380 000 турок к Бессарабии.

Как и в прошлую войну, решили собирать эскадру Балтийского флота в экспедицию в Архипелаг, о чем вышел высочайший указ. С прискорбием узнал я, что экспедиция Муловского по случаю войны отменена, а офицеров, матросов и прочих людей, для сей эскадры назначенных, так и суда и разные припасы, для нее заготовленные, будут отправлены в Средиземное море. А ведь я-то помнил, что никакой эскадры в Средиземное море не будет отправлено, то есть нашу первую кругосветную экспедицию отменят зря.

Улучив момент, я попытался поговорить об этом с Екатериною. Мы играли в биллиард, когда я, улучив минуту, спросил про задуманное предприятие.

– Может, не следует отменять экспедиции Муловского? Будет ли на войне толк от этих судов? Это не линейные корабли, в прямом бою они участвовать всё равно не смогут; и в шхерах, за отсутствием вёсел, тоже неприменимы! Противу шведов эти корабли бесполезны!

– Важнее не сами корабли даже, а люди с них, и припасы. Всё это понадобится для экспедиции в Архипелаг!

– Во-первых, припасов на судах только часть. Основной груз они собирались купить в Англии! Во-вторых, плавания в Архипелаг не состоится. Флот останется на Балтике, противостоять шведам. Я ведь говорил уже, что с ними тоже будет война?

В серых глазах императрицы промелькнул испуг. Нападение Швеции, очевидно, страшило её, но пока она ещё не верила в такую возможность, получая от своих дипломатов успокаивающие сообщения.

– Если войну нам объявит ещё и Густав, и суда эти, и люди понадобятся наипаче!

– Припасы тогда будут не нужны, – не огласился я, – ведь на Балтике снабжать эскадру можно от Петербурга. Суда эти тоже не пригодятся. Они для линейного боя не подходят, слишком слабы; для действий в шхерах тоже непригодны, тут нужны галеры и канонерские лодки. Разве что люди очень понадобятся нам для войны, но и с этим можно решить!

Было видно, что Екатерина заинтересовалась

– Каким же образом, друг мой, решать ты это хочешь? – отложив в сторону бумаги, спросила она, и, подперев рукой тяжеловесный свой подбородок, приготовилась слушать.

– Ещё летом ты направила графу Воронцову в Лондон письмо с указанием подобрать людей, пригодных для службы во флоте. Им на сей день набрано более сорока офицеров, в том числе три опытных капитана. Ими можно заменить офицеров наших отбывающих в экспедицию.

– Ну, хорошо, английские моряки умениями известны, и уже немалое их число на Балтийском море успешно служит. Но ведь нужны ещё и унтеры, и матросы?

– Тут надобно поступить так. Корабли наши отправить до Гавра с уменьшенным экипажем. В Портсмуте их будет ждать г-н Миранда с комплектом экипажа для одного судна из гишпанцев и вест-индских креолов. Я состою с ним в переписке, и вопрос этот уже с ним единожды оговаривал. Люди Миранды заполнят один корабль, а русский экипаж с него пустим на доукомплектование остальных трех кораблей. Также Муловскому надобно дать полномочия вербовать людей во время плавания, для замещения умерших и больных.

По глазам императрицы вижу – впечатлена. Но, понятное дело, решать что-то пока не готова, – такие важные вопросы с кондачка не решаются.

– Саша, да смогут ли эти креолы действовать в северных водах? Они же слягут все!

– У Муловского много задач и в южных морях, а там скорее слягут наши, чем креолы. Задание экспедиции надобно изменить. Нам надобно отыскать свою Ямайку, для снабжения теми плодами, которые в России не растут. Очень уж дорого обходится их приобретение у господ англичан!

Увы, к этим прожектам Екатерина отнеслась с прохладцей.

– Знаешь, Саша, давай всё-таки подождём, как пойдут дела наши на Юге… а там уже и решим, отправлять экспедицию или нет. Всё равно уже зима на носу, шторма на морях, … Надобно отложить!

Так и не отправили экспедицию в этом году…

* "муриевый" газ - хлор

Глава 17

Впрочем, грустные события вскоре сменилось хорошими. От князя Потёмкина пришло сообщение: 1-го октября, в самый праздник Покрова, генерал-аншеф Суворов разбил турецкий десант на косе Кинбурн. Эта единственная победа, да ещё и над превосходящими силами неприятеля, очень всех обрадовала. Однако, тотчас же была обнаружена «чёрная метка» – среди погибших янычар оказались найдены три тела французских военных инженеров! Это обстоятельство вызвало тревогу дипломатов и серьезный разлад в отношениях с Францией, с которой в это самое время велись переговоры о союзе.

Одновременно Пруссия увеличивала это недоверие, распространяя слух о предполагаемом будто бы сближении Франции с Пруссиею. Англичане, со своей стороны, извещали императрицу о содействии, оказываемом туркам французскими офицерами, которые работали в константинопольском арсенале.

Императрица, несмотря на эти неблагоприятные предвестия, всё ещё надеялась на союз с Францией. Тайно вскрыли переписку французского посланника, графа Сегюра; при этом никакой двойной игры с его стороны выявлено не было. Похоже, французская дипломатия страдала редкой формою шизофрении — посол Людовика в Стамбуле проводил одну политику, а в Петербурге — совсем другую!

До меня все эти дипломатические интриги долетали в виде обрывков разговоров и сплетен. Я был уверен, что из этих телодвижений ничего не выйдет — ни о каком союзе с Францией накануне революции я, как историк, не слышал. Данное обстоятельство я постарался как можно более тактично донести до императрицы: как мне довелось уже видеть, практика отрубания голов гонцам, приносящим плохие вести, при дворе Екатерины цвела буйным цветом.

— Смотрю, бабушка, Иван Андреевич * (Остерман, вице-канцлер — прим.) хлопочет о союзе с Людовиком, не так ли? — решился я спросить, в то время, как мы шли к Эрмитажному театру на представление французской труппы.

— Ой, как я рада, ты не представляешь, что в столь юном возрасте ты начал интересоваться государственными делами! Этак ты переплюнешь Александра Македонского и Цезаря! — с самым любезным видом отвечала она, и, оглянувшись, нет ли рядом иностранцев, продолжила заговорщицким тоном:

— Французы делают всё супротив англичан,как и наоборот. Эту войну устроили англичане: на это есть свидетельство самого английского поверенного в делах. На вопрос Аркадий Иваныча * (граф Морков, видный дипломат в царствование Екатерины II — прим.), почему его кабинет действует так враждебно и возбуждает в Турции и в Швеции ненависть в России, он так прямо и отвечал: «Что же делать? Нам приказано делать во всем противное желаниям Франции. Она хотела мира между вами и Портою, мы произвели войну; если бы Франция желала войны, мы хлопотали бы о мире»! Можно полагать, что французы теперь поспособствуют примирению, благо время на это есть — как говорят, до весны боёв не предвидится!

— Пустые надежды, бабушка! Ничего не выйдет!

Светло-серые глаза Екатерины тревожно впились мне в лицо.

— Отчего же? Людовик с Георгом теперь спорят за Голландию. Они на пороге войны, и Франции союз с нами был бы очень уместен! Тебе, что вновь было «видение»?

Тут я немного испугался. Это период истории я помнил нетвёрдо; вдруг, какие-то союзные отношения и вправду были, просто их так скоро прервала Великая французская революция, что в учебниках про это и не написали? Нет, на «видения» списывать это знание нельзя, надо высказывать его, как мое мнение. «Видения» должны быть безупречно верными, а мнение может быть и ошибочно, тем более для моих лет.

— Нет, бабушка. Видений на сей предмет у меня не было. Но, рассуди сама — французы нынче ни на что не годны! С последней войны с Англией финансы их так расстроены, что не могут платить даже текущих долгов. Как им финансировать ещё и новую войну?

Взгляд Екатерины затуманился.

— Ты, друг мой, рассуждаешь уже, как завзятый политик! На десятом году о международных делах заговорил, слыханное ли дело! Но, знаешь, господам французам не впервой по уши в долгах сидеть, они уж лет сто как из них и не вылезают! Посмотрим, как оно ещё обернётся!

— Конечно. Только, бабушка, попомни мои слова: путного ничего тут не выйдет!

На том и расстались.

Удивительное дело: я всегда считал, что при Екатерине II положение России было прочно как никогда, и «...ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без нашего соизволения». Так вот, теперь ответственно заявляю — это полная чепуха! В Европе командуют англичане, французы и австрийцы, или, вернее сказать, — австрийские Габсбурги, французские Бурбоны, и английские тори. Остальные державы так или иначе примыкают к одному из лидеров, исходя в равной мере из исторически сложившихся предпочтений, геополитических реалий, и из сиюминутной конъюнктуры. При этом и обе русско-турецкие войны, и грядущий конфликт со Швецией были для России и неожиданны, и нежеланны — пушки выпалили безо всякого нашего разрешения. Безо всякого нашего разрешения состоялась последняя Англо-Французская война, вторжение Пруссии в Голландию. Единственная страна, где мы действительно играли важную роль — это Польша. Наши дипломаты довольно умело пользовались несообразностями политического устройства этого государства. Потёмкин вовсю подкупал польских аристократов, перетаскивая их на нашу сторону, хотя, правду сказать, не мы единственные это делали. Немного ознакомившись с течением польских дел, я вынес глубокое убеждение, что если мы не будем скупать польских магнатов, это сделает кто-то другой, к своей выгоде и, очевидно, во вред нам.

Но Польша ещё впереди, а пока у нас турки и шведы.

***

Императрица Екатерина II – Г.А. Потёмкину

Друг мой Князь Григорий Александрович, твой курьер, отправленный по твоем возвращении в Елисаветград в 23 день октября, вчерашний день привез ко мне твои письма. Что ты, объехав семьсот верст, ослабел, весьма сожалею. Желаю скорее слышать о совершенном твоем выздоровлении.

О важности победы под Кинбурном мне и заочно понимательно было, и для того отправлено молебствие. Знаменитую же заслугу Александра Васильевича в сем случае я предоставила себе наградить тогда, как от тебя получу ответ на мое письмо, о сем к тебе писанное. Из числа раненых и убитых заключить можно, каков бой упорен был!

Саша с каждым днем пригожее и умнее становится. Ведёт себя уже как взрослый, весьма обходителен, и рассуждает о предметах, совершенно его возрасту не свойственных. Я поминала уже, что был ему вещий сон, что турки начнут войну эту; что флот наш Севастопольский большею частию спасется, и что Александр Васильевич великие подвиги в сей войне совершит. Пока всё сходится. Не ведаю, что от такого ожидать. Столь боговдохновлённое предвидение и радует несказанно, и пугает. Страшусь, друг мой как бы он не воспылал вдруг ревностно к Богу, чтобы оставить мир. Для престола, конечно, есть еще Константин; но то много хуже. Впрочем, старший, при всех своих видениях, религиозного рвения пока не выказывает, а к государственным делам прямую тягу имеет. Боюсь теперь сглазить!

Я думаю, что огромный турецкий флот ушел к своим портам на зимование. Понеже Кинбурнская сторона важна, а в оной покой быть не может, понеже Очаков существует в руках неприятельских, то невольно подумать нужно об осаде его, буде иначе захватить не можно, по твоему суждению. Хорошо бы было, есть ли бы то могло сделаться с меньшею потерею всего, паче же людей и времени.

Прощай, Бог с тобою.

Дано в Зимнем Дворце, 2 ноября 1787 г.

Тем временем приближалась зима — время, когда затихают боевые действия, а в Петербурге начинаются непрерывные праздники. Стартовало всё с 24 ноября — это день тезоименитства Екатерины. В честь этой даты запланированы были балы, маскарады, театральные представления, всё, как всегда, на высшем уровне. В Зимний Дворец должны были приехать чета Великих князей и множество аристократов со всего Петербурга, из Москвы и даже из отдалённых провинций. А потом должны были давать Бал Кавалеров, мой день рождения, рождественские празднества, Новый год... В общем, весело тут!

Я же давно вынашивал идею одного небольшого проекта, при всей своей незначительности способного увеличить моё влияние на государыню. Ещё во время московских торжеств я замечал, что к концу бала гости буквально задыхались от жары. То же самое было и в Царском селе. Поговорив со старожилами — слугами, камердинерами, шенками, гоф-фурьерами, узнал, что многочисленные свечи раскаляли даже гигантские, с шестиметровыми потолками залы Зимнего дворца; к тому же угарный газ и копоть свечей сильно портили атмосферу бала.

Мне было совершенно понятно, что для такого случая нужна принудительная вентиляция. В одном из складов, где в прошлой жизни довелось мне работать, эти огромные, наверное, почти метр диаметром, вентиляционные трубы с многочисленными отводами были закреплены прямо под высоким потолком и ничем не закрыты, так что примерное их устройство мне было понятно. Оглядывая залы Зимнего Дворца, я понимал, что нет никаких препятствий для устройства такой вентиляции и здесь. Конечно, уродливые железные трубы нельзя поместить под расписными, с лепниною, дворцовыми потолками, но ведь выше есть чердак, где вся эта халабуда чудесно встанет. Конечно, нет электродвигателей для привода вентиляторов, но зато есть целая пожарная рота, расквартированная, кстати сказать, на чердаке. Можно поставить солдат крутить вентиляторы вручную, тем более что надо это часа три-четыре, пока идёт бал. В общем, устроить всё это вполне реально, надо только заняться этим!

Конечно, в Зимнем Дворце ничего не может произойти без ведома матушки-императрицы. Впрочем, это нормально — ведь, как ни крути, это её дом, и ей крайне важно знать, что в нём происходит. Гораздо хуже, когда государь император тешит себя иллюзией знать и контролировать всё, что происходит в его империи! Из этой темы ничего стоящего, понятное дело, не выходит и не может выйти, потому что это попросту невозможно. Но сейчас моя задача чисто локальная —устроить вентиляцию помещений и тем сразить и саму императрицу, и её окружение. Пусть на собственных лёгких почувствуют, что Сашенька Романов способен не только играть в солдатики и спрягать дурацкие французские глаголы!

Екатерина, услышав о моей идее, рассмеялась.

— Да ты, я смотрю, разошёлся не на шутку! Кто же мог подумать! Решил господина Кулибина обскакать, с многомудрыми задумками всякими? Маленьким ты таким не был!

— Расту, значит! Так что же ты скажешь мне? Это всё будет нетрудно сделать, если материалы будут!

— Ну, хорошо, хорошо, только дворец мой не сломай! Проси прийти к тебе господ Кулибина и Гваренги. Яков Яковлевич пусть расскажет, можно ли эту машинерию поставить на чердак, а Иван Петрович пусть рисует чертежи. Он на все руки мастер, чай, сможет учудить и такое!

***

Кулибина я уже видел во дворец неоднократно. Его высокая, чуть сутулая фигура в простом русском платье появлялась, когда надо было отрегулировать дворцовые часы. Этот пожилой, сильно уже за пятьдесят, с длинною русою бородой механик держался всегда скромно и неприметно, я даже и не знал, что это и есть знаменитый механик Кулибин, считая его одним из слуг. Протасов послал ему записку, и вскоре он появился в моей приёмной-столовой и без слов опустился на стул у стены, ожидая, когда на него обратят внимание.

— Здравствуйте, Иван Петрович! Чем заняты сейчас? — спросил я как можно любезнее, пытаясь приободрить его.

— Задумал я, Ваше императорское высочество, — с простонародным, на волжский манер окающим выговором произнёс он — изобрести перпетуум мобиле, что даст огромные выгоды нашей коммерции и науке!

Вот нифига себе, он затеял! Какой великий замысел, смелый, и...бесполезный!

— Дело важное, но прошу вас уделить время более простому предмету!

Я вкратце рассказал ему про вентиляцию. Иван Петрович, похоже, сильно удивился раскрывшимся вдруг техническим познаниям малолетнего наследника престола.

— А откуда вы сие, не в обиду будь сказано, почерпнули? — осторожно спросил он, с интересом рассматривая мой простенький даже не эскиз — набросок, сделанный накануне.

— Да что-то слышал...от кого-то. Да какая разница, главное, что должно работать!

— Правда ваша. Должно!

— Подумайте над конструкцией, какие материалы нужны, как сделать удобнее... Меня особо форма винта беспокоит, надо чтобы грёб много, а вращался легко. Может, модель какую сделать... В общем, подумайте!

Джакомо Кваренги, или как его у нас называли Яков Гваренги, придворный архитектор Екатерины, был всегда страшно занят. Если он не занимался внешними работами, значит, ведал отделкой, или рисовал очередные чертежи. Я уже не раз видел его во дворце, и, право, такую, как он фигуру, было трудно не заприметить.

Представьте себе массивную, плотную фигуру с чудовищно толстой шеей и невероятной величины грушеобразным сизым носом, постоянно разговаривающую сиплым басом на чудовищной смеси французского, итальянского и русского, да ещё и экспрессивно при этом жестикулирующую. Представьте теперь, что это – ни кто иной, как растолстевший Жерар Депардье, загримированный играть гоголевского Собакевича. Вот это и будет Яков Яковлевич Гваренги, гениальный архитектор, талантливый организатор и искуснейший рисовальщик. В последнее, кстати, особенно трудно поверить, глядя на его мощные медвежьи лапы с толстыми сарделькоподобными пальцами. Но, о чудо – чертежи и наброски, представляемые им императрицы, всегда так дивно хороши, что рука заказчицы так и тянется к кошельку…на горе всем русским людям!

Итак, я написал Кваренги с просьбой сообщить день и время, когда мы могли бы встретится. Записку отправил через Протасова, который из моего воспитателя плавно превращался в секретаря. Тот ответил очень любезно, что для меня всегда свободен; впрочем, на улице уже выпал первый снег, строительные работы завершались, а отделочные ещё не были начаты, так что, именно сейчас архитектор имел чуть менее дел, чем всегда. Осталось договориться с Кулибиным. Итак, на следующий буквально день, сразу после фриштыка я разговаривал сразу с двумя живыми легендами одновременно.

Джакомо выслушал меня внимательно, с сосредоточенным взглядом качая головой.

– Каков будет вес сиих труб? – спросил он меня по-французски.

– Трубы надобно свернуть из самого тонкого листа, какой только можно сыскать, – ответил ему я. – Тяжелым будет только вентилятор, да и то, больше, от веса солдат, которые будут его вращать!

– А как вывести отдушины в зал?

– В потолке придётся проделать отверстия.

– Но, это же будут дыры в отделке, а там росписи!

– Отверстия надобно затянуть нарядною сеткой.

– Я должен посмотреть, как это будет!

Мы пошли по залам, искать, сколько и где будут сделаны отверстия. В каждом зале их должно было быть несколько: одни для притока свежего воздуха, другие для удаления душного, и находиться они должны были в отдалении друг от друга, чтобы уличный воздух шел на освежение зала, а не затягивался сразу же в вытяжки. К тому же, надо было расставить отверстия так, чтобы они не очень бросались в глаза, что было непросто – потолки в залах были с лепниною, и, чаще всего, расписные. Нельзя было допустить, чтобы решетка, пусть даже декоративная, вылезла на голове какого-нибудь купидона! К тому же надо учесть прохождение потолочных балок; в общем, дело это оказалось не так просто. В итоге Гваренги и Кулибин полезли на чердак, мне же, для безопасности, настрого это запретили – и я поневоле остался внизу. В общем, самодержавие сегодня было жёстко посрамлено.

Они лазили там до вечера; наконец, спустились, страшно замёрзшие, засыпанные паутиной и пылью.

– Вы прямо себя не бережёте! – мягко пожурил я их.

– Чего не сделаешь ради синьора заказника! – с юмором ответил архитектор, отряхивая пыль с канифасовых кюлот, видимо, специально рассчитанных на лазанье по стройкам.

– Ну уж нет, вы от меня ни заказа не получите, даю честное благородное слово!

– Отчего же? – поразился итальянец.

– Вы скоро всю Россию разорите. Куда не плюнь – везде леса и стройки! В Петербурге скоро яблоку негде будет упасть от этих ваших дворцов!

Посмеявшись, Кваренги с Кулибиным отправились по домам – один рисовать схему, второй – считать сечения воздуховодов и проект вентиляционного устройства.

На большой прием 24 ноября, конечно же, мы не успели. Впрочем, императрица очень любила праздники — и балы, и куртаги, и маскарады, и прочие развлечения выдумываемые как ею самою, так и гофмейстером Нарышкиным. 30 ноября назначен был праздник Андреевских кавалеров — день, когда чествуют всех, награждённых этим орденом. В этом году он прошёл без участия императрицы — она как раз заболела. Затем, в честь моего дня рождения, 12 декабря, был устроен «детский маскарад» для избранных особ. Ну а, кроме того, в Зимнем дворце Императорские балы являлись каждую неделю: по средам проводили «куртаг», то есть приём, а в пятницу — маскарад в Эрмитаже, считавшийся «публичным» — туда по билетам пускались и не принадлежавшие ко двору петербуржцы, в том числе даже и из купцов.

Но, если вы подумаете, что другие дни были свободны от праздников, то жестоко ошибётесь. По четвергам и воскресеньям проводились «эрмитажные собрания», проходившие в оранжерее зимнего сада, а в оставшиеся дни были театральные представления и балет! Конвейер развлечений работал практически без перерывов!

Всё это сильно мешало работам: ведь надо было проделать отверстия в потолке зала, и укрыть их декоративными решетками. Впрочем, мне удалось договориться со шталмейстером, чтобы часть балов и маскарадов на время проведения работ перенесли в другие залы.

После Рождества, с окончанием Филиппова поста, предстояли новогодние праздники, особенно многолюдные, и к тому времени всё должно уже быть готовым. Трубы из кровельного железа все были готовы и установлены; под начальством Кулибина смонтированы вентиляторы с лопастями из липовой планки. К моему удивлению, Иван Петрович даже оснастил их шариковыми подшипниками! Запаздывали только декоративные решётки — придворный ювелир Иван Лазарев был страшно занят русско-турецкою войною. Сам по рождению армянин, с истинной фамилиею Лазарян, он всячески хлопотал через посредство Потёмкина добиться облегчения для своих соотечественников, которым под властью Порты становилось всё тяжелее и тяжелее. В общем, с решётками вышла задержка, и пришлось делать их бронзовые, безо всякой позолоты.

Тем не менее, хотя бы один, Гербовый зал, к новогоднему балу удалось оснастить вентиляцией. Доделывалось всё, как обычно, в последний момент — рабочие домазывали алебастр вокруг решеток и разбирали леса, когда слуги уже расставляли свечи в огромные люстры.

С некоторым волнением ждал я начала праздника. Конечно, мы успели опробовать вентиляцию еще в процессе строительства, но толку от этого было мало. Вроде бы дует, вроде бы вытягивает, а вот насколько хорошо — неизвестно; без тысяч зажжённых свечей и сотен танцующих людей понять, достаточна ли мощность вентиляторов и толщина воздуховодов, понять это было затруднительно.

Наконец, настал день новогоднего бала. Уже с 11 часов вся площадь вокруг дворца уже была напружена каретами и другими экипажами, число которых ежеминутно умножалось. Начиная с многочисленных запряженных шестернею карет, и кончая одноконным экипажем, так называемыми дрожками, все едущие стараются обогнать друг друга, чтобы поспеть получить место для своего экипажа. Недостаток парковочных мест в это время ощущался сильнее, чем в московских дворах 21-го века!

В окно мы с Костиком наблюдали, как съезжаются гости. У крыльца в это время стоял руководивший трафиком дежурный офицер, поторапливающий приезжих. Как скоро какой‑нибудь экипаж достигает дворцового подъезда, сидящие в нем поспешно покидают его, чтоб не вышло задержки от вновь прибывающих. Толпы приезжих шарахаются по лестницам, не зная, куда им идти — многие отказываются тут в первый раз. Наконец, с помощью пажей и лакеев, расставленных во всех дверях, гости оказываются освобождены от шуб и выстроены в зале, где предстоят танцы. Слуги торопливо зажигают пальником* (длинная палка с разожжённым трутом — прим.) свечи — делается это в последний момент, дабы они ранее времени не прогорели, и не нагревали зря залу.

Императрица на балу появлялась всегда не одна, а со свитою, — впереди шли лакеи, расчищавшие проход через толпу, далее императрица в сопровождении гофмаршала Нарышкина, фрейлины Протасовой, фаворита, и иных сопровождающих лиц, в число которых нередко входили и мы с Костей. В этот раз, однако, я отговорился хлопотами с вентиляцией, и наблюдал всё сверху, с галереи. Здесь же был и Иван Петрович, скромно прятавшийся за колонною.

Зала быстро наполнялась гостями, которые, почти совсем непринужденно, прохаживались, стояли, или сидели на мягких, расставленных вдоль стен стульях, и оживлённо друг с другом разговаривали. Императрица, как это обычно бывает с дамами и важными особами, задерживается: разряженный Нарышкин, волнуясь, всё чаще подсматривает в тонюсенькую щелочку в дверь; вот, наконец, лицо его меняется, он торопливо отскакивает в сторону и тут же машет платком музыкантам на дальнем конце галереи.

Одним разом пажи настежь распахивают огромные, золотою резьбою украшенные двустворчатые двери; оркестр гремит, заиграв торжественную, шумную увертюру с трубами и литаврами.

В дверях появляется Екатерина в бальном платье и в многочисленных украшениях; наряд её блистает бриллиантами. За нею — статс-дамы, носящие на шее портрет императрицы, и фрейлины, чьи платья украшены особыми бриллиантовыми заколками, называемыми «фрейлинский шифр». Среди них непременная Анна Степановна Протасова, первая статс-дама, — она, как я понял, выполняла обязанности «некрасивой подруги» Екатерины. Мужскую часть свиты из камер-юнкеров (помоложе) и камергеров (постарше) возглавлял фаворит Александр Мамонов, вечно разряженный, как павлин. Слонявшиеся ранее по зале гости составили тотчас «проход» — как будто бы коридор, по которому императрица со свитою и прошла в середину залы, под блеск великолепных бриллиантов и неописуемо прекрасных дамских нарядов.

Тут, в «коридоре», в такие моменты толкалось великое множество самых важных персон, в том числе иностранных послов и разного рода чужеземцев, мечтавших обратить на себя высочайшее внимание. Знакомые уже императрице лица кланялись, дамы выполняли изящные реверансы; незнакомые же должны были быть представлены, что занимало немалое время — ведь с каждым из них государыня любезно разговаривала некоторое время.

— Ну что, Иван Петрович, давайте запускать «машинерию» — обратился я к Кулибину, и тот отправился на чердак: велеть солдатам крутить ручки вентиляторов, и заодно сразу проверить, всё ли работает верно.

Глава 18

Тем временем внизу начинались танцы. Открыл бал шталмейстер Нарышкин с княгиней Голицыной, станцевавшие краткий менуэт; за ними тотчас последовали еще пять или шесть пар. Императрица немного понаблюдала за танцующими, потом села за карточный стол, играть в ломбер с графом Кобенцелем и с другими послами. За ломбером последовала игра «макао», а затем и вист; кавалеры ее партии несколько раз чередовались. Фаворит Мамонов, как всегда, разряженный в пух и прах, как привязанный, стоял за ее стулом. Лишь ненадолго решился он отлучиться, чтобы поздороваться со знакомыми персонами. Вся эта ситуация страшно напомнила мне одну пару из нашего шоу-бизнеса... Удивительно, как же мало изменились люди за прошедшие двести с лишним лет!

Даже за игрою императрица не забывала и о делах. Не только при раздаче карт, но и даже во время игры она с ласковым видом разговаривала то с тем, то с другим из игравших с нею, да и с вокруг стоящими персонами. После часа игры она встала минут на десять, чтобы размяться и поговорить с некоторыми лицами. Пока она говорила, лицо, с которым она говорила, стояло перед нею в положении несколько согбенном, как будто в полупоклоне. Так, прусский посланник, барон Келлер, минут пятнадцать стоял так перед ней полунаклоненный — я думаю, это была небольшая женская месть представителю страны, которая своей враждебной политикой доставлял нам теперь столько хлопот.

Менуэты продолжались недолго; за ними последовали полонезы, особенно выделявшиеся прекрасною музыкою и разговорными кружками чужестранцев — во время этого танца можно было общаться, причём, не только с партнёром. Танцы минули за половину — пора было проверить действие нашей вентсистемы. Я прошелся по галерее, пытаясь понять, насколько помогает вентиляция, затем спустился вниз, справиться, не слишком ли жарко среди гостей. На мой вкус, было жарко, но, надобно учесть, что Александра с младенчества приучали к холоду. Протасов не зря каждый вечер являлся с термометром ко мне в спальню! В любом случае, в зале было много прохладнее, чем это бывает обычно. Гости, кажется, тоже не сильно страдали от жары: веера дам почти не трепетали, кавалеры в перерывах танцев не утирали пот платками.

Между тем начался английский контрданс, а за ним и бойкая кадриль, — всё это быстрые танцы, и в заключение — опять полонез. Наконец, в девятом часу императрица поднялась со своего стула, поклонилась всему обществу, и тот час же весь ее штат — статс-дамы, фрёйлины, камергеры, — сбежавшись со всех концов огромного зала, стали в надлежащем порядке. Окинув зал взглядом, императрица удалилась, словно как в процессии. Танцы прекратились, и все разошлись.

Затем гости очень долго, более часа, разъезжались. У дворца в это время работал всего один подъезд, закрытый шлагбаумом, — ведь остальные подъезды ведут либо в покои лиц императорской фамилии, либо к апартаментам приближённых, таких, как граф Салтыков, и во время публичного зала они охраняются швейцарами. Поэтому разъезжающимся гостям приходится ждать у единственного выхода, пока не подадут их карету. Дело это крайне небыстрое, ведь от 400 до 500 карет стоит перед дворцом, и ещё около ста — во внутреннем дворике. Экипажи выстраиваются длинными вереницами; место их определяется случайно — кто является раньше, и, одна за другою, оказываются у подъезда.

Офицер, стоящий у дверей, руководил теперь разъездом гостей. Как только карета въезжает к закрытой двери, прислуга или кучер называет ему, кто приехал, и офицер громко выкликает его имя. Гостю, чье имя прозвучало, надо немедленно выкрикнуть «Здесь!». Если ответ замедляется, то карета, невзирая на чин вызванной персоны, уезжает порожнею и опять становится в заднем ряду, в конец этой живой очереди.

Посмотрев на всё это, я нашел сложившийся порядок крайне глупым. Он годится, если приехавших с полсотни или менее, а когда их за тысячу, всё растягивается неимоверно. Намного лучше было бы, если бы кареты стояли по порядку на пронумерованных местах, а гости просто разошлись бы по ним, примерно, как в моём мире автостоянка перед гипермаркетом. Но для этого надобно, чтобы площадь была замощена и разлинована на места, дабы дамам и господам не приходилось в бальной одежде и обуви шагать по снегу или грязи Адмиралтейского луга. Да и пол в танцевальных залах дворца тогда нужен не паркетный, а каменный, что в текущих реалиях малореализуемо. Жаль, можно было бы заработать ещё пару баллов влияния и авторитета! Впрочем, возможно, я ещё смогу что-нибудь придумать...

— Александр Павлович, можно ли прекратить вентилирование? — раздался деликатный голос Ивана Петровича.

— Конечно же! — ответил я, глядя, как слуги гасят свечи, накрывая их специальным колпачком на длинной палке.

— Как у нас получилось?

— Мне думается, воздух в зале далеко не столь спертый, как это всегда бывает после бала. Посмотрите сами!

Мы прошли на середину, и, задрав голову, смотрели на наши вентиляционные решетки. Вдруг большая холодная капля упала мне прямо на щеку.

— Ой! Что это?

Оказалось, что с некоторых решеток капает вода, причём на паркете даже получились небольшие лужицы.

Я похолодел. Неужели рабочие при установке вентиляционных труб повредили крышу?

— Что это? Откуда тут вода, Иван Петрович!

— Право, не знаю, Ваше Высочество! — отозвался не менее удивлённый Кулибин и вновь полез на дворцовый чердак.

Я остался ждать его, в волнении меряя залу шагами.

— Вот вы где, Ваше высочество! — раздался вдруг совсем рядом голос Протасова. — Что же вы тут делаете в столь позднее время? Извольте же сей же час отправляться в постель!

— Вы правы, Александр Яковлевич, я что-то замешкался. Пойдёте же!

Уже засыпая, я вдруг понял, что вода эта — обыкновенный конденсат, образовавшийся, когда горячий и влажный воздух из зала уходил по холодным вентиляционным трубам на неотапливаемом чердаке. Вот незадача — похоже, придётся всё переделывать!

На другой день императрица была довольна и нас с Кулибиным очень хвалила.

— Так приятно было в зале, что даже уходить не хотелось! — с самым любезным видом сообщила она. — Правда, Анна Степановна говорит, что какие-то капли воды падали сверху, но я думаю, что это ей показалось.

— Наверное! Хочешь, Иван Петрович все залы может так переделать, и не только здесь, но и в Царском Селе!

— Думаю, было бы сие очень полезно, мой свет!

— Ну, значит, решено! Я видел, ты много беседовала с прусским послом: как думаешь, удастся избежать войны с нею? Ведь надобно ещё что-то оставить супротив шведов!

Екатерина сразу насупилась — такой резкий переход к делам не был в её вкусе.

— Я помню слова твои, друг мой. Дипломаты делают всё возможное!

Грядущее вступление в войну Швеции очень тревожило меня. Из придворных разговоров я знал, как мало в Петербурге осталось войск — часть отправилась на юг, часть — на границу с Пруссией, в отношениях с которой нарастала напряжённость. Англичане и турки усиленно подзуживали недалёкого прусского короля Фридриха-Вильгельма II начать войну против России, обещая содействие английского флота и субсидии. Пруссаки, со своей стороны, стали усиленно перетаскивать на свою сторону поляков. Всё это сильно тревожило и императрицу, и её министров, и заставляло держать в Польше серьёзные контингенты войск: вся Украинская армия Румянцева была употреблена на прикрытие этого направления.

При этом, однако, серьёзного пополнения армии не было. Несколько раз я пытался приступить к императрице с предложением провести внеочередной рекрутский набор и загодя пополнить армию и флот, но она постоянно отвергала эту меру.

— Григорий Алексеевич очень уж настроен супротив рекрутских наборов. Говорит, что от них очень уменьшается народонаселение!

Я мысленно вздохнул. От рекрутских наборов народонаселение, конечно, уменьшается... но и от недостатка войск — тоже!

— Это конечно так, но ведь можно же сейчас сделать внеочередной набор, а как будет мир, так несколько раз очередные наборы не проводить; как говорится, дорого яичко ко Христову дню!

— Князь Потёмкин считает иначе, мой свет!

— Но, ты же императрица, и можешь решить сама! Разве я не прав?

Императрица с некоторой гордостью усмехнулась.

— Конечно же, прав; но князь Потёмкин — глава Военной коллегии, и я не должна такие вещи проводить помимо его мнения!

Так и не смог я её убедить. Видимо, Екатерина до конца пока не верила в мой «пророческий дар», считая, что верное предсказание войны с османами было то ли просто совпадением, то ли внушением со стороны лиц, осведомлённых о напряженных отношениях с Турцией. Я очень надеялся, что начало войны со Швецией всё изменит, ведь я предсказал её за год до начала! Забыть такое Екатерина никак не могла — с тех пор я не один раз уже ей об этом напомнил. Немного успокаивало и то, что в реальной истории пруссаки так на нас и не напали, а шведам, несмотря на внезапность нападения, не удалось добиться серьёзных успехов; но, как знать, может быть, моё вмешательство уже настолько изменило историю, что война пойдёт по-другому?

Впрочем, в грядущем конфликте, как я помнил, главную роль сыграли действия на море; флот же сильно зависит от качества его вооружения. Вот об этом и пора было справиться: как там обстоят дела у мистера Гаскойна с отливкою новых орудийных стволов?

И я послал записочку Воронцову с напоминанием своего желания увидеться с господами Гаскойном и Бёрдом.

В тот же день мы увиделись во дворце. Александр Романович пришёл на заседание Непременного совета.

— Простите великодушно, Ваше высочество, запамятовал я о той вашей просьбе! Несколько дней уже голова другим занята — приехал в Петербург иркутский купец Шелихов сотоварищи, подал в Сенат записку об организации промыслов морского зверя на Алеутских островах. Готовлю теперь мнение для заседания Сената!

— И каковое мнение вы планируете подать?

— Отрицательное. Купец этот хочет монополию для своей компании и полмиллиона рублей. Что мы получим взамен, неведомо. Он, конечно, обещает золотые горы, но когда они будут, и будут ли — сие тайна, покрытая мраком, а полмиллиона надобно выложить сейчас. А у нас, как вы знаете, война! К тому же, давно всем известно, что государыня императрица противу всяких монополий сугубо настроена. Все мы видели и примером имеем, как монополии эти всю Францию, богатейший край, подчистую разорили. По сю пору у них там страшный финансовый кризис, в бюджетной росписи дефицит, и министры, как ни стараются, не могут его совсем сократить!

Воронцов говорил, а я мучительно пытался вспомнить, где я слышал фамилию этого купца. Шелихов, Шелихов... — вроде бы какой-то исследователь, даже острова есть Шелихова... или море? В общем, субъект небезынтересный, надо бы с ним пообщаться!

— Мне бы поговорить с этим Шелиховым, да и с товарищами его тоже. А что всё-таки с Гаскойном?

— А сэр Гаскойн сейчас уже в Петербурге. Послал ему записку, уведомить, что наследник престола желает его видеть!

— Ну и славно. Пусть снесутся с Протасовым, и прибудут так быстро, как только это возможно! И с господами купцами Шелиховым и его компаньонами тоже надобно повидаться!

— Ну, эти, как услышат, прибегут сразу же!

И действительно, уже утром гости далёкой Сибири дожидались аудиенции. К тому времени я немало уже передумал о заморских колониях и торговле, в основном — о том, как нужно и то и другое. И господа купцы — Шелихов сотоварищи, могли сыграть тут немаловажную роль.

Итак, Григорий Иванович Шелихов. Лет между тридцатью пятью и сорока, нос удлиненный, глаза с хитринкою. Одет в иностранный, добротного сукна и приличного кроя кафтан и камзол, хоть и безо всякого позументу; лицо бритое, сам в пудреном парике. В общем, купец на новый лад.

Рядом его «сотоварищи» — Иван Илларионович Голиков. В летах, выглядит попроще. Как говорят, уже несколько лет занимаются они пушным промыслом, и отрядили в Берингово море уже не один корабль.

Предложения их мне известны. Дело выгодное, конечно, но только вот какой тут момент: ледяных просторов во владении Российской короны уже предостаточно. Пушнина — это замечательно. Деньги нам нужны, но только для пушнины у нас уже целая Сибирь в наличии. А вот «колониальных товаров» сильно не хватает. Чай, кофе, сахар, хлопок, индиго, ваниль, табак, латекс... да дохрена всего!

Конечно можно купить всё у англичан. Можно, у них вообще, всё есть. Как в Греции. Только цены — ууу... Причём не одни англичане тут виноваты.

Все страны сильно ограничивают возможность торговли со своими колониями. Нельзя просто так приплыть куда-нибудь в Тимбукту, купить что надо, продать, что привёз, и вернуться себе домой. Нет, вся торговля колонии — только с метрополией! Чужих не пускают, а колониальные товары продают с многократной наценкой. Так что, приобретение своих собственных заморских владений крайне заманчиво. Короче, вместо расширения «экспортного потенциала» мне хотелось склонить господ негоциантов к экстренному импортозамещению.

Я посмотрел внимательно на сидящих напротив купцов. Люди тёртые, не страшатся вести дела в бурном Беринговом море. Может, они и на юге готовы рискнуть?

Заманчиво... Время великих географических открытий проходит. Если не примем участия сейчас, опоздаем безнадёжно — ничейных земель уже не останется.

Ну, была не была!

— Итак, господа, сразу скажу, что предложения ваши известны, и Смотрите, какое дело. Пушнина — это хорошо. Но есть возможности и получше. Имеются, скажем, свободные пока территории, где очень много золота. Очень. Только черпай и мой его, черпай и мой!

Вижу, у господ негоциантов заблестели глаза. Ну, ещё бы, при слове «золото»!

— Есть и огромные запасы разных иных руд и минералов. Интересны медные рудники в Южной Америке, оловянные — в Малайе. Очень много всего интересного в Африке... Торговля с Китаем, Индией, Японией, золотым дном должна быть!

— Очень мы в этом заинтересованы, — наконец, осторожно сообщил Шелихов. — Но, вспомоществование-то нам от казны будет?

— Думаю, нет! По крайней мере, граф Воронцов при мне выражался определенно не в пользу субсидии. Война же идёт, денег в казне мало!

Купцы тут же погрустнели.

— Заморская торговля и горная добыча — дело дорогостоящее, — пояснил Голиков.

— Но есть и другие варианты. Берёте вы, скажем, взаймы в банке. Ну и, действуйте на те средства. Почему бы не сделать так?

— Затруднения тут имеются — наконец, видимо, осмелев от ласкового обращения, вступил в разговор Голиков. — Коммерческие банки ныне в небрежении, и средств там не сыщешь. Даже ста тысяч не займут, где там полмиллиона!

— Берите в Дворянском!

— Дак как я возьму в дворянском, ежели я простого рода? — удивился Иван Илларионович.

— А это мы всегда сможем поправить! Дадим вам чин, по Табели о рангах подходящий, и вот вы уже и дворянин. Опять же, в товарищи можете взять кого-нибудь из «благородных», я тут вам помогу.

Шелихов и Голиков переглянулись. Видно, что они несколько обескуражены таким, совершенно непредвиденным ходом беседы. Пришли с проектом по добыче пушнины в северных морях, а тут какая-то Африка!

— Дело по золотодобыче нам незнакомое, — вкрадчиво начал было Голиков,— опасаемся, как бы не было неустойки!

— А вот это хорошо, что вы сейчас в Петербурге! Тут ведь у нас целая Академия Наук имеется! Надо вот учёных, сведущих в химии людей послушать, какие методы добычи золота имеются, да и как найти его.

— Опять же, дело такое, — снова стал возражать Иван Илларионович, — в местах диких надобно разное, государственного значения, имущество. Пушки нужны, ружья, иное вооружение; опять же, остроги надобно строить. Но мы-то купцы, нам это невмочно!

— Англичане, значит, могут, голландцы могут, датчане даже могут. А вы — никак? Английская Ост-Индская компания, вон, целую Индию завоевала; сто тысяч солдат содержит, и не из рекрутов, а всё — наёмные; кораблей немеряно, а вы что тут не сможете?

— Дак пушки-то у нас даже и не продают, партикулярному-то лицу! — заметил Шелихов.

— Это мы дадим. Пушки теперь есть. Говорят, у нас литейные заводы работу на новый лад поставили, и орудий теперь много! В общем, смотрите, как обстоит дело. Надобно вам собирать теперь корабль, а лучше два. Весной поплывёт в Тихий океан эскадра Муловского, и вам надо быть с нею. Наймите на Севере корабелов и моряков, постройте или купите себе корабль, способный плыть в океане. С собою возьмёте рудознатцев и мастеров, опытных в добыче всяких руд.

— «Бергалов», — подсказал Шелихов. — Но они всё больше на казённых заводах, а если и есть у кого на частном прииске, то и не сманишь его — жалование им доброе полагают!

— Вот-вот, пока и поищите. Я могу подыскать богатых вкладчиков. Компания у вас есть?

— Да, но под пушной промысел.

— Ну, под такое дело не грех и новую организовать! Меня тоже примите, пригожусь. Ну что, договорились?

***

В общем. господа ушли думать, но, печёнкою чую, что я их «подсёк». Бросят они убивать бедных зверюшек и займутся чем-то более полезным и выгодным. Шутка ли — цесаревич в доле!

А вечером ждала меня ещё одна хорошая новость — наконец в Петербурге появилась Екатерина Романовна Воронцова-Дашкова, или, как шутливо за глаза её называли, «Екатерина Малая». Увидел я её, что характерно, на Малом Эрмитажном собрании.

Собрания эти проводятся каждый раз по четвергам. В этот день в Малом Эрмитаже собирается только очень узкий круг «своих» — камер-фрейлины, статс-дамы, камер-юнкеры, камергеры. Во время собраний этих танцевали, смотрели небольшие спектакли и ужинали. Последнее составляло особую изюминку и забаву: для подачи блюд там применяется особый механический стол. Тарелки спускались по особому шнурку, прикрепленному к столу, а под тарелками лежала грифельная доска, на которой писали название того кушанья, которое желали получить. Затем дергали за шнурок, и через некоторое время тарелка возвращалась с требуемым блюдом. Костик Курносов пребывал от этой маленькой забавы в перманентном восхищении: когда бывал он в этом собрании, то дёргал за шнурок, не переставая, чем приводил в отчаяние дворцовых поваров.

Итак, графиня Дашкова.

— Мадам, не соблаговолите ли вы уделить своё время для маленькой экскурсии по подведомственной вам Академии? — с самым любезным и чопорным видом обратился я к ней.

Императрица, сидевшая чуть поодаль с чашечкой кофе (она никогда не ужинала), окинула собравшихся гордым взглядом.

— Александр Павлович исключительно любезный молодой человек. Мне так, нравится, Сашенька, что ты разговариваешь столь любезно, притом на русском языке! — громко произнесла она.

Дашкова покраснела от досады. Её сын, выросший в Англии, довольно плохо говорил по-русски, а последнее время доставлял графине одни огорчения. Увы, бабушка не упускала случая подпустить такого рода шпильки бывшей подруге, очевидно, желая выработать в ней стоический характер.

Мне же от этих игрищ стало немного неловко. Действительно, я говорил при дворе преимущественно на русском, но не из какой-то принципиальности: просто, несмотря на усиленные занятия, произношение слов ещё оставалось моим слабым местом. Так что, пользоваться без острой необходимости иностранными языками я избегал. А бабушка тоже хороша — до сих пор сводит с графиней какие-то свои женские счёты, да ещё выдавая при этом порок за добродетель.

Впрочем, графиня — та ещё язва, и сразу же ей отомстила.

— В действительности, нет нужды куда-либо ездить, принц, — отвечала она на прекрасном французском. — Я могу прямо здесь и сейчас дать отчёт по всем сторонма деятельности этого достославного учреждения, врученного моему попечению нашей снисходительной государыней! Что же вас интересует, Ваше высочество?

Вот зараза! По правилам этикета я должен отвечать на том языке, на котором ко мне обратились. И вот передо мною дилемма: вести диалог на своём дурном французском, или невоспитанно отвечать ей по-русски.

А с другой стороны, чего это она меняет язык диалога?

— Екатерина Романовна, вы, как я хорошо осведомлён, большой знаток и патриот русского языка, и много сделали для его распространения в свете. Давайте и далее разговаривать по-русски, даже касаясь научных предметов. Я знаю, что языки науки — главным образом латынь и немецкий, но надобно это менять. Вы со мною согласны?

Екатерина улыбнулась: мой ответ ей понравился. Графиня Дашкова, вынужденная оставить эти игры, с досадой отвечала:

— Никто не сделал более для внедрения русского языка в науку, чем Императорская Академия Наук. Мы выполнили множество переводов, учредили награды переводчикам научных трудов. Труд сей крайне сложен, особо из-за отсутствия в нашем языке какой-либо научной терминологии! Господин Соколов, с которым вы, Ваше Высочество, изволили беседовать о Ломоносовской лаборатории, при переводах французских и немецких химиков принуждён был самолично выдумывать новые слова, дабы назвать как-то минералы и вещества, доселе в России неизвестные. Тут мы идём по стопам великого Ломоносова, чья лаборатория в моё директорство была восстановлена. Теперь Академия обучает 50 гимназистов и 40 подмастерьев, проводя, в том числе, и наглядные уроки.

— А других лабораторий нет? — уточнил я. — Просто то, что я видел на Васильевском острове, это ведь учебная лаборатория. А есть ли научные?

— Такого нет, не только что у нас, а и нигде — с видом оскорблённого достоинства отвечала Дашкова. — Во всех странах задачами Академий является общение учёных — издание журналов, устройство встреч, обучение молодых людей наукам. Сама же наука, исследования, совершение открытий — дело учёных. Это великий талант, доступный лишь единицам гениев. Академия тут никак не поможет; разве что лишь косвенно поспособствует раскрытию новых талантов!

Блииин, так я и думал. Никому тут даже в голову не приходит развивать науки напрямую: что государство, что частные лица, выступают лишь в качестве неких меценатов, милостиво покровительствующих талантам. Нда... много так не наоткрываешь!

Но, так или иначе, с этой тёткой надо поладить.

— Екатерина Романовна, прежде всего, разрешите сказать, что я очень ценю всё, сделанное вами для российской науки. Мои вопросы или даже замечания не надобно принимать за упрёк. Просто я думаю, что можно сделать и более, и предлагаю вам вместе, botte a botte,* («сапог к сапогу» — термин, обозначающий кавалерийскую атаку сомкнутым строем — прим.) заняться научными изысканиями. Раз у нас только одна лаборатория — давайте с неё и начнем. Выберите время, дабы туда нам съездить и запланировать желательные перемены, а там сделаем смету и подумаем над финансированием.

— Действительно, Катрин, — произнесла Екатерина — отчего бы не послушать молодого человека? А если будет что дельное, так можно и применить!

«Катрин», конечно, согласилась. Меня же не покидало ощущение, что Екатерина, навязывая своей подруге моё общество, прежде всего, пыталась её тонко унизить. Уж очень сильно контрастировал её шибко разумный внук и слабовольный сынок Дашковой, на которого та возлагала когда-то столько материнских надежд.

Глава 19

Между тем, Гаскойн и его команда, ещё в начале января приехавшие в Петербург, готовы были встретиться со мною.

К тому времени Воронцов с Салтыковым уже рассказали мне вкратце историю приезда шотландцев в Россию. В общем, как оказалось, призваны они были в качестве своего рода кризис-менеджеров.

Качество отливки пушек на Уральских заводах давно уже вызывала недовольство и у руководства Мануфактур-коллегии, и у генерал-фельдцейхмейстера, и на флоте. Крайне велик был процент брака. Из-за многочисленных каверн лишь каждая десятая отливка допускалась до механообработки; после обточки, вскрывавшей в стволе ещё множество раковин, большую часть изделий снова безвозвратно браковали. Затем пуски ставили на лафеты и производили испытание выстрелом; множество стволов при этом разрывалось. Но, даже после всех этих проверок поставленные в армию и на флот чугунные пушки то и дело разлетались на куски: после каждого морского боя на линейном корабле оказывались взорванными два-три орудия, и каждый такой случай влёк многочисленные человеческие жертвы. В итоге императрица повелела «за любые деньги» нанять в Англии специалистов, способных наладить процессы литья надёжных орудийных стволов.

То, что удалось привлечь Гаскойна, оказалось невероятной удачей – в своём деле это была звезда первой величины, в переводе на «нынешние деньги» – если не Илон Маск, то, как минимум, Тим Кук. Сэр Чарльз, шотландец, был знаком с адмиралом Самуилом Грейгом, также выходцем из Шотландии, давно возглавлявшим Балтийский флот. После долгих переговоров, проведённых Грейгом посредством переписки, удалость сманить и самого Гаскойна, и большую часть его команды. Сэр Чарльз, кроме того, привез с собою части важнейших машин, нужных для пушечного производства: сверлильных, раздувательных, цилиндровальных, и даже многие строительные материалы: огнеупорную глину и кирпич, огнестойкий камень, большое количество каменного угля. Вместе с ним прибыли по его приглашению многие другие бывшие сотрудники Карронского завода, включая братьев Бёрд, для помощи в управлении заводами, а также значительное число механиков, химиков, и мастеров литейных, сверлильных, модельных, токарных, кузнечных и прочих специальностей. Практически, весь завод Гаскойна переехал в Россию, и это при наличии прямого запрета английского законодательства на выезд из страны мастеров! На этом фоне даже неслыханное, чудовищное жалование в 20 тысяч рублей в год, положенное иностранном специалисту, не казалось таким уж огромным...

У нас Гаскойну, по русскому паспорту получившему имя Карл Карлович, поручили руководство казенными Олонецкими заводами. Таким образом, почти всё руководство этим предприятием и большая часть заводских мастеров теперь были англичанами, а наши соотечественники в основном представляли неквалифицированную рабочую силу из приписных крестьян. Приезд мощной команды позволил очень быстро переналадить литейное дело. В условиях приближающейся войны важность этой работы невозможно было переоценить.

Однако, тот факт, что господа шотландцы оказались вдруг в Петербурге, показалось мне несколько странным. Приехавший в том году Карл Карлович с помощниками недавно лишь приступили к работам по переоснащению производства, и, кроме Олонецких, занимались еще несколькими предприятиями – Александровским пушечно-литейным, и Кончерезким чугуноплавильным. Неужели они уже всё сделали и наладили? Ну, впрочем, поговорим и узнаем!

– Николай Иванович, просите господина Гаскойна посетить меня завтра! – обратился я к Салтыкову, – да и сами его послушайте!

Тот отправил посыльного с запиской в дом английского негоцианта, у которого остановился Гаскойн; вернувшись, слуга передал, что господа шотландцы «непременно будут».

И, действительно, на следующий день долгожданные гости появились в моей «приёмной-столовой».

Мистер Гаскойн оказался высоким, плотным господином с крупным орлиным носом, массивным подбородком и проницательными светло-серыми глазами. Надо сказать, бывший управляющий Карронского завода оказался очень представительным, можно сказать даже вельможным. Рядом с ним его помощник, Чарльз Бёрд, очень молодой господин с сухими тонкими губами и немного меланхоличным грустным взглядом, казался просто сопляком. Сам Гаскойн выглядел дружелюбно, любезно улыбаясь и мне, и казалось, нисколько не беспокоился появлением в таком непривычно для себя месте, как Зимний Дворец; напротив, молодой мистер Бёрд выглядел несколько встревоженным, и, что называется, «не в своей тарелке».

– Ваше Высочество, очень рады приветствовать вас! – обратился ко мне Гаскойн с самым что ни на есть светским видом.

­– Тоже рад встрече, сэр Чарльз – по-английски ответил я. – Давно ли вы в Петербурге? Хорошо ли добрались от Петрозаводска?

Шотландцы несколько смутились, услышав английскую речь. Вероятно, мой английский начала 21-го века сильно отличался от того, что они привыкли слышать в Глазго.

– Доехали мы, можно сказать, хорошо, – наконец, с любезной улыбкой ответил Гаскойн. – Поскольку поездка наша проходила по льду, сначала Онежского, а затем и Ладожского озера в санях, на которые был установлена четырёхместная английская карета, доехали мы замечательно, лучше, чем по шоссе Телфорда!

– Как вы нашли Петрозаводск?

Мои визитёры переглянулись: отвечать откровенно им явно не хотелось. Наконец Гаскойн произнёс несколько извиняющимся тоном:

– Ну, это конечно не Эдинбург и не Глазго, но жить можно. Любое место можно благоустроить по своему вкусу, о чем говорит нам вид этого славного города, устроенного Петром Великим на месте болота!

Лакеи внесли чай и угощения. За чаепитием мистер Бёрд слегка расслабился, занял менее принуждённую позу и уже смелее посматривал и на меня, и по сторонам.

– Какой вы оставили Англию, господа? – спросил их Салтыков. – Я слышал, что промышленное развитие её идёт теперь семимильными шагами?

– Именно так, сударь! Хотя мы приехали не из Англии, а из Шотландии, – эта область лежит севернее Англии. Вся страна покрыта фабриками – в реках уже не найти свободного русла, всё закрыто запрудами с водяными колёсами! Недавно стали строиться прекрасные дороги. Чугуноплавильное дело достигло невероятных вершин – в это невозможно поверить, но не так давно через реку Северн был переброшен чугунный мост! Можете ли вы такое приставить себе, Ваше высочество, – чугунный! Возможно ли было поверить в подобное ещё лет десять тому назад?

Возможность существования чугунных мостов новостью для меня не была, так что, к разочарованию моих гостей, отреагировал я очень сдержанно. Хотя то, что первый чугунный мост был перекинут уже в 18 веке, всё же слегка удивляло – мне казалось, что технология эта появилась много позже, уже после наполеоновских войн.

– Карл Карлович, а знаком ли сотрудникам вашим способ переделки чугуна в сталь?

Шотландец добродушно улыбнулся.

– В Англии сейчас выполняются плавки по методу сэра Генри Корта, и, представьте, дают они превосходный результат! Сейчас все металлурги переходят на него.

– Прямо-таки все? Но, разве данный секрет не защищён патентами?

– Принц, я не посвящён в подробности этого дела, – слегка нахмурившись, произнёс Гаскойн, – но знаю, что изобретатель потерял все права на патент в результате особого решения парламента. Лорды решили, что способ Корта настолько важен, что должен быть распространён на все предприятия Англии самым срочным образом!

– Неужели способ этот настолько хорош, что даже традиционно английское уважение к собственности не помогло изобретателю сохранить свой секрет?

– О, да! И английская металлургия, измученная недостатком угля, просто воспряла!

– А при чём тут уголь? Метод позволяет экономить топливо?

– Нет, Ваше Высочество, всё еще лучше! – ответил мистер Бёрд. – Самое ценное и удивительное в этом открытии, что применяется для этого не древесный, а каменный уголь, после некоторой его перегонки называемый «кокс». Но, Ваше Высочество, мы, всё же, специалисты по чугуну, и с подробностями новейших способов сталеплавления не знакомы.

– Ну а как обстоят дела с нашими заводами ­– производство идёт?

– Заводы сейчас почти не работают, Ваше высочество! – ответил молодой мистер Бёрд.

– Вот как? Но отчего?

– Нет возможности запустить механизмы воздушных мехов. Водохранилища замёрзли, уровень воды понизился, и основные работы пришлось остановить!

Увидев моё озадаченное лицо, Бёрд торопливо пояснил:

– Такое положение дел сохраняется везде, где применяют движущую силу воды. Ведь уровень вод в течение сезона изменяется в широких пределах! Бывает, работу приходится останавливать в конце лета, просто оттого, что мало воды. В вашей стране, очевидно, нужно ожидать больших перерывов в работе зимою, когда уровень вод тоже падает, и в половодье, когда бурные вешние воды могут сломать механизмы.

– Вот как? Это печально… А если применить паровые машины?

Шотландцы переглянулись.

– Видимо, это возможно, Ваше высочество! – проговорил, наконец, сэр Чарльз Гаскойн. – Хотя сегодня паровые установки применяют только для насосов, откачивающих воду, последние машины мистера Уатта, с кривошипным механизмом, вполне пригодны для любого применения. У нас на карронском заводе несколько лет назад поставили одну машину Уатта, и работала она успешно. Правда, требуется очень много топлива, но при наличии каменного угля это не проблема!

– Было бы здорово посмотреть на такие машины, – задумчиво протянул я. – Может они бы позволили работать заводу круглогодично?

– Насколько я осведомлен, Ваше Высочество, – отозвался молодой Бёрд, – одна или две такие машины стоят в Кронштадте. Вы можете посмотреть их в любое время!

Вот как? Паровые машины в Кронштадте? Что они там делают? Вроде бы никаких заводов там нет….

– Может быть, вы будете так любезны, что сопроводите меня туда? – попросил я их. – Мне надо будет услышать пояснения по их устройству и характеру работы!

– Охотно, Ваше высочество. Только сейчас эти машины, вернее всего, бездействуют!

– Почему же?

– Всё по той же причине – зима! Эти установки осушают доки, в которых тимберуются* (тимберовка – ремонт с заменой сгнивших частей судна новыми – прим) подводные части судов. Сейчас, когда Финский залив скован льдом и никакое движение судов невозможно, доки тоже бездействуют!

Ну да. Как я мог забыть. Мы же не в Англии. Проклятая зима! Жизнь практически замирает на полгода!

– Ладно, это подождёт. А кто, кроме Уатта, ещё занимается паровыми машинами?

Гаскойн задумался, припоминая.

– Пожалуй, Джонатан Хорнблауэр, из Корнуолла, – опередил его Бёрд. – Он изобрёл очень интересную паровую машину с двумя цилиндрами!

Как я заметил, молодой мистер Бёрд в этой паровой проблематике разбирался заметно лучше сэра Гаскойна.

– Я полагаю нужным пригласить в Россию хорошего специалиста по паровым двигателям, и наладить их производство в Петербурге! – объяснил я свой интерес к этой теме. – Судя по всему, нам нужны тысячи таких двигателей.

– Это непростое дело, – покачал седеющею головой Гаскойн. – Такие механизмы требуют очень тщательной обработки поверхности, шлифовки и подгонки… Нужны самые лучшие станки и материалы!

– Именно поэтому нам нужны специалисты. Ведь такие люди есть в Англии?

– Такие люди есть даже в России – хитро прищурившись, сообщил сэр Чарльз. – И один из них сидит перед вами, Ваше высочество!

И кивнул на зардевшегося Бёрда.

– Господин Бёрд прожужжал мне уже все уши о своём желании устроить в Петербурге машиностроительный завод. Желает потратить на это все деньги, полученные от вашего правительства за организацию литейного дела на Александровском и Олонецком заводах, да и ещё влезть в долги. Но если Ваше высочество окажет ему покровительство, дело, несомненно, пойдёт в гору!

Глядя на слегка растерянного Бёрда, я невольно восхитился предприимчивостью и смелостью этого господина.

– Вы, оказывается, редкий храбрец, мистер Бёрд! В чужой стране устраивать производство таких сложных изделий, – это надобно очень верить в себя!

– На самом деле, Ваше высочество, – немного сконфуженно произнёс молодой человек, – я совершенно не собираюсь делать основой моего бизнеса именно паровые машины! Завод, что я планирую тут устроить, будет производить те изделия, на которые будет спрос. Уверен, в такой большой стране мне удастся найти изделия, выгодные для фабрикации, потребные и казне, и частным лицам! Что же касается именно паровых машин, то сфера их применения, я уверен, безгранична, но назвать себя экспертом в этой области я не решаюсь. В Англии известен мистер Уатт, придумавший многочисленные усовершенствования этих механизмов. Но, будучи связан тысячами нитей с деловыми кругами в Англии, наверняка, он не захочет ехать в Петербург.

– А есть ли такой человек, чтобы хорошо разбирался в паровых машинах, но при этом не имел такого успеха, чтобы непременно оставаться в Англии? – спросил я.

– Думаю, что сэр Джонатан Хорнблауэр, мог бы заинтересоваться вашими рынками. Насколько я наслышан, в Англии у него сейчас проблемы, связанные с патентами и авторским правом, судебные тяжбы, и, как это всегда бывает, сопряжённые с этим финансовые трудности...

– Очень интересно! А кто еще сейчас успешно работает в британской промышленности? И, что мне особенно интересно, кто из этих промышленников, при всей успешности их идей, при этом имеет проблемы, как уже названные вами господа Хорнблауэр и Корт?

***

– Что скажете про сей разговор, Николай Иванович? – спросил я Салтыкова, когда довольные разговором шотландцы покинули Зимний дворец.

– Всё это интересно, но, насколько я знаю мнение императрицы, вся эта машинерия пока ещё слишком несовершенна, чтобы её приобретать. Тако же, машины лишают работы множество мастеровых, и в Англии от этого уже случаются бунты. В общем, я бы со всем этим не спешил!

– Но тянуть с этим делом тоже не резон, Николай Иванович! Очень важные преимущества от этих машин получаются. Слышали, что они сказали: Александровский завод за зимним временем стоит без работы, а ведь у нас война идёт, и пушки крайне нужны! А вот с паровыми машинами такого бы не было! Наверное, и Сестрорецкий завод сейчас простаивает,ружья не делает… кстати, а я же хотел туда съездить!

Через несколько дней Салтыков получил от Гаскойна список известных в Англии специалистов по производству промышленных изделий. Конечно, Гаскойн и Бёрд знали далеко не всё и не всех. Но они прошлись по своим знакомым из английских негоциантов, оказавшимся в то время в Петербурге, и передали многое из того, что узнали в разговорах с ними. В итоге, я пристал к бабушке с просьбою направить нашему посланнику в Лондоне письмо о найме иностранных специалистов. После долгих обсуждений, обоснований, сомнений и уговоров оно ушло в Лондон в следующем виде:

Императрица Екатерина II – графу С. Р. Воронцову, посланнику в Лондоне.

Настоящим сообщаю вам, дражайший граф, что отечество крайне нуждается в ваших услугах деликатного характера. Надлежит вам принять меры к найму на службу Государства Российского следующих лиц:

– Джонатан Хорнблауэр, промышленник и изобретатель;

– Эдмунд Картрайт, пастор;

– Джеймс Харгривс, ткацкий мастер;

– Ричард Аркрайт, ткацкий мастер;

– Генри Корт, изобрётший новый способ получения стали;

– Сэмуэль Кромптон, ткацкий мастер;

– Генри Шрапнэлл, артиллерийский офицер;

– Горацио Нельсон, морской офицер;

Направить указанным лицам предложения самого лестного свойства, включая возможность прибыть в Санкт-Петербург для собеседования с наследником престола на предмет индивидуальных условий найма или иного сотрудничества.

Также для внука моего надобно приобрети и выслать мне при первой же оказии книгу мистера Клерка «Эволюции флотов» и мистера Адама Смита «О богатстве наций».

Е к а т е р и н а

Дано в Зимнем Дворце, 16 января 1788 г.

Глава 20

Лёд на Финском заливе и Неве тем временем окреп настолько, что мне, наконец, удалось получить разрешение и на поездку в Сестрорецк. При этом ехать я собрался не один, а в компании Бёрда, Кулибина и, конечно, Протасова.

Расстояние от Петербурга до Сестрорецка – примерно сорок вёрст. Получается четыре часа туда, четыре – обратно, и ещё время на осмотр производства и беседы. В общем – тяжело, но можно.

Ехать решили в полнолуние, чтобы хоть видно было, куда несёмся. До Сестрорецка по льду Финского залива уже легла зимняя санная дорога, периодически заметаемая косыми финскими метелями, и вот по ней-то мы и отправились в путь. Поездку подготовили, как военную операцию: вперед ушло несколько конногвардейцев, проверявших дорогу на предмет трещин, полыньей или иных опасностей. Затем вперёд ушли сани с копною сена, которым в пути будут кормить наших лошадей; и лишь затем поехали и мы, укутанные по самые брови.

Что тут сказать… Путешествие по России в хорошем автомобиле, или, скажем, на поезде, и поездка в санях – это совершенно разный жизненный опыт. Едешь ты такой, сидя в санях низко-низко, так что седалищным нервом чувствуешь все неровности маршрута – и где полозья скрежещут об лёд, и где мягко въезжают во влажную кашу из-за выступившей в ледяные трещины воды; и как содрогаются сани, наехав на замёрзшие конские яблоки. Некое подобие этого ощущения можно получить, катаясь на снегоходе, но – тоже не то: там всё скрадывает рёв двигателя.

Долгий наш путь закончился, когда в воздухе запахло печным дымом, а на низком берегу по правую руку от нас появились приземистые тёмные домишки.

Город оказался зажат между берегом залива и довольно крупным озером, образованное запруживанием русла реки Сестра. Меня, признаться, всегда удивляло, почему Пётр I выбрал для оружейного завода такое неудачное место – ни угля рядом нет, ни металла, место малолюдное, рядом шведская граница; выходит, Сестрорецк уязвим и для наземной, и для морской атаки. А разгадка-то – в этой самой реке Сестра! Она оказалась удобна для устройства запруды, а значит, и установки водяных машин. Неву так не перекроешь! Ну, а железо в Петербург всё равно везли баржами с Урала.

Христофор Эйлер встретил нас у городской пристани. Дальше доехали до завода и вскоре уже осматривали его механизмы.

Да, скажу я вам, зрелище то ещё! Пол в большинстве цехов земляной, засыпанный железными опилками и какой-то ветошью. В цехах темно – как тут вообще работать, не понимаю. А запах… стоило въехать за ворота завода, и неповторимый, какой-то гнусный запах горелого железа окружил нас и преследовал повсюду.

Большая часть механизмов завода из-за зимнего времени была остановлена, и мы увидели их в «статическом положении». Но сверлильные машины работали: длинное однопёрое сверло медленно входило в длинное, наверное, больше моего роста, ружейное дуло. В другом цеху мастеровые делали кремневые замки – кто-то стучал молотком, кто-то работал напильником, кто-то точил винты.

– А что, винтики-болтики вы тут сами делаете? – с удивлением спросил я, полагая, что уж такую-то мелкую и стандартную вещь, как крепеж, всегда можно было купить в нужных объемах.

– Мы делаем всё, вплоть до ложевых колец и прикладов.

– Как-то это неправильно…

– А как же иначе? – удивился Эйлер.

– Ну…можно и по другому! Крепёжные детали можно делать отдельно, как гвозди или булавки, и поставлять на заводы уже готовыми. А заготовки для ружейных стволов как получаете? – спросил я, заметив, что ружейные стволы тут не сверлят с нуля, а рассверливают уже существующие отверстия.

– Сначала расковываем лист металла с нужной толщиной и длиной, называемый «доска». Затем на специальной оправке кузнецы сворачивают его в трубку, проковывая шов.

– Это, наверное, очень долго и ненадёжно? Ведь шов может и разойтись при выстреле?

– Да. Это долгое и ответственное дело! Конечно, без шва было бы лучше, но другого способа сделать ствол у нас не имеется!

В своей прошлой жизни я, помнится, слышал что-то про «бесшовные» трубы, правда, как их делают, понятия не имел. Но, на самом деле, главный секрет многих изобретений – в том, что они, вообще, возможны. Много проще добиться результата, если знать, в каком направлении двигаться. Так что, надо будет как-то кого-то озадачить… и пусть думают.

Под конец экскурсии мы прошли и в столярные мастерские, где делали ружейные ложа. Тут пахло деревом, а вместо бряцания и душераздирающего скрежета напильниками по металл почти бесшумно работали резчики.

– А что за дерево – удивился я, глядя на заготовки из тёмной древесины.

– Орех, Ваше Высочество!

Насколько я помнил, приклады для оружия в России обычно делали из обычной берёзы. Зачем им орех? Такая древесина ведь наверняка дорогая штука!

Затем мы устроили небольшое итоговое совещание с Карлом Бёрдом, Иваном Петровичем Кулибиным и Христофором Леонардовичем Эйлером.

– Я, конечно, в технике не сведущ. Но даже мне видится, что для круглогодичной работы тут нужны паровые механизмы. К ним надобно приспособить станки – и сверлильные, и токарные, и другие. Вот, Иван Петрович мог бы многое сконструировать! Как думаете, мистер Бёрд, есть тут сложности с установкой паровых механизмов?

– Совсем нет. Воды предостаточно, а уголь могут привезти из Англии в неограниченных количествах!

– Должно быть это будет дорого, везти из Англии?

– Нисколько. Уголь возят в трюмах судов, заменяя им балласт. Ведь каждый корабль везёт с собою многие тонны бесполезного груза – балласт, каменный или песчаный. Наши судовладельцы научились выгружать его и везти вместо него у самого дна судна что-то тяжелое – каменный уголь или известь.

– А как же они возвращаются обратно, когда выгрузят всё в Петербурге? – удивился я.

– На обратный путь покупается некоторое количество уральского чугуна. Его грузят, опять же, в самый низ, и везут в Англию!

– Весьма ловко… Иван Петрович, как думаете, можно тут усовершенствовать станки?

– Да, и немало. Как я наслышан, в Туле есть механизмы, что сверлят сразу много стволов; такое же можно и здесь применить. Опять же, обточка, обдирка… Тут много ручных работ, что могут заменены быть машинными. Будет паровая тяга – будут и станки!

Обратно возвращались уже в темноте. Морозило, снег громко хрустел под санным полозом, а на горизонте полыхало ярко-зеленое зарево северного сияния. Всё увиденное за сегодня с трудом помещалось в моей голове – все эти станки и механизмы, дамбы, молоты, рабочие, перевозки… Надо как-то это всё структурировать и ввести в колею, а то я, пожалуй, с ума сойду.

***

Тем временем появились первые результаты моих действий по поиску изобретателей и технических специалистов в Великобритании.

Первым в Петербург прибыл мистер Джонатан Хорнблауэр. Уже немолодой господин с усталым лицом и длинными, до плеч, каштановыми волосами, появился в моей приёмной вместе с братом, Джейбезом Картером Хорнблауэром, тоже занимавшимся паровыми машинами. В отличие от шотландцев Гаскойна и Бёрда, это были настоящие англичане.

– Господа, рад приветствовать вас. Как вы добирались до Петербурга?

– Мы плыли до Мемеля, Ваше Высочество, – отозвался сэр Джонатан, – затем на санях ехали до самого Петербурга.

– Дорога была тяжелая?

По выражениям лиц англичан я понял, что в дороге им пришлось нелегко. От прусского Мемеля, где есть незамерзающий зимою порт, до Петербурга, действительно, не менее семисот вёрст, то есть, примерно как от Петербурга до Москвы. Вспомнив тот утомительный путь, что мы с Костей проделали летом, я внутренне поёжился.

– Дорога была не сложнее, чем моё положение в Англии, принц! – наконец, нашелся, что ответить, сэр Джонатан. Так-так. Это интересно!

– Разве Англия – не рай для промышленников и предпринимателей, таких, как вы, господа?

Хорнблауэр печально покачал головой.

– Сейчас работа моего предприятия почти остановлена. Идет тяжба с Уаттом из-за патентных прав. Если вас, Ваше высочество, интересует поставка из Англии паровых машин, то, боюсь, что не смогу быть вам полезен – мне не удастся возобновить производство в ближайшее время!

– Вот как? И как долго будет действовать патент Уатта?

В глазах изобретателя проступила горечь.

– Его патент должен был истечь три года назад. Но он сумел через парламент продлить его до конца века! Боюсь, я ещё долго не смогу поставить вам паровое оборудование!

– Мистер Хорнблауэр, вы меня не совсем правильно поняли. Мне не нужно никаких паровых машин – мне нужен завод паровых машин!

– А как же патент Уатта?

– Я не обязан подчиняться приказам английского парламента. Патент на территории России недействителен!

Оба Хорнблауэра заметно приободрились.

– Это замечательно! А какова емкость российского рынка?

­– В ближайшие пять лет можно ориентироваться на сбыт тысячи машин или около того. Только потребуется сервисное сопровождение, и обучение работников покупателей обслуживанию механизмов.

Братья переглянулись.

– Я со своей стороны обещаю всяческое содействие. В России много бюрократии, но со мною вы избегните почти всех препон. Также, тут есть успешно работающие ваши соотечественники, которые введут вас в курс дел. В финансовых вопросах мы тоже, полагаю, поладим. Петербург – большой европейский город; климат, конечно, похуже лондонского, зато люди добрее. Я предлагаю вам полностью перенести производство сюда, и вы забудете про Уатта с его дурацкими патентами!

Вижу, господа задумались. Уже хорошо!

– Если есть сомнения, господа, прошу сразу обозначить их. Я готов обсудить всё трудности, и текущие, и предвидимые в будущем, и продумать пути их решения к взаимному удовлетворению сторон!

– Ваше высочество, – задумчиво произнёс Хорнблауэр, – сложности я предвижу весьма многие, а еще более не могу даже и угадать в силу громадности задачи. Перенести производство – ужасно хлопотное дело. Нужны помещения, земля, рабочие; сразу понадобятся надёжные поставщики доброго металла, угля и иных компонентов. Наконец, нужны громадные средств на демонтаж оборудования в Англии, доставку и монтаж оного в Петербурге. Всё это непросто!

– Вероятно, вам нужно время для раздумий. Давайте встретимся третьего дня, в то же время. Составьте мне подробный список вопросов, и мы самым тщательным образом их все проработаем!

Господа раскланялись. Я же, оставшись один, задумался. Не слишком ли щедро я обещал – двести машин в год? Это, блин, много! Сейчас в России действует ровно одна машина – та, что поставлена Гаскойном в Кронштадте, но и та – не уаттовского типа, а всего лишь водяной насос, которых на шахтах в Англии стоят уже сотни!

Но, если подумать, паровых механизмов нужно было действительно много. Мукомольные и крупорушные заводы, маслобойни, лесопилки, медеплавильные заводы, шахты – всё это требовало источников энергии. Установка водооткачивающих систем на шахтах – их уже сейчас немало, а уж, когда мы начнём добывать каменный уголь – так и еще больше. Но самыми крупными потребителями были бы речные суда, металлургические и механообрабатывающие заводы.

Сейчас всё обстоит, прямо скажем, ужасно. Вот, скажем, отлили на уральских заводах партию пушек, и надобно везти их в Петербург. Надо дождаться лета, когда закончится паводок; затем стволы грузят на плоскодонные баржи и бурлаки тащат их сначала по Чусовой, потом по Каме, потом по Волге, и так до Волока Ламского. Тут есть старый, при Петре еще построенный канал, по которому баржи перетаскивают в реку Мста. Затем всё это тащат вверх по Мсте, обходя пороги (да, на Мсте есть пороги!), и вот, через Ильмень баржи попадают в Волхов. Потом по Волхову вниз по течению они идут до Ладожского канала, откуда и попадают в Неву.

Всё это удовольствие длится, страшно сказать, – два года! За одну навигацию можно провести только самый лёгкий и срочный груз. Где-то баржи идут по течению, где-то их по колено в речной воде тащат их бурлаки; сколько этих бедолаг умирает, получив переохлаждение, особенно к концу пути, осенью, – даже думать не хочется. И вот эти люди, надрываясь, два года тащат чугун с Урала в Петербург, чтобы там его…продали англичанам! А потом топай себе пешком на Родину, да за свой счёт, потому что такого же подряда на обратный путь не сыщешь. Сами баржи, как правило, в Петербурге разбирают на дрова – обратно просто нечего везти, а порожнюю баржу гнать на Урал невыгодно. И стоят они и по берегам Невы, и в каналах, разваливаются, гниют – ждут, когда придёт их очередь на слом.

А ведь всё это можно делать пароходом. Перевозок по Волге полно - только дрова подкидывай! Топлива по берегам Камы, Волги, Мстёры и Волхова предостаточно. Скорость буксировки грузов вырастет многократно, освободятся рабочие руки, так нужные промышленности. Паровое дело начнёт проникать в народную толщу и из колдовского занятия оно станет обыденностью. И всё это возможно… но надо правильно поставить дело. Иначе будет только лишь хуже!

Конечно, Хорнблауэр прав – очень непросто переносить производство, тем более в другую страну, да ещё и с попутным его расширением. И самый первый вопрос тут ­– деньги. Надобно найти инвестора…но где?

Взять денег в казне, упросив добрейшую старушку Екатерину, теоретически можно. Но на практике, в разгар войны, с нарастающею напряженностью в отношениях с Англией и Пруссией, возможно, она не согласится. Да и вообще, что мы, всё на свете будем вешать на казённое финансирование? В Англии вон вообще, ни одного казённого завода, и как-то живут, ещё и развиваются быстрее нас; а наши, заместо того чтобы дело делать, философствуют вслед за какими-то французскими дураками о прелестях сельского хозяйства!

Ох, как же хотелось мне навтыкать этим тупоголовым господам из Вольного экономического общества! Как же меня бесило их экономическое доктринёрство! И ведь состоят там небедные всё люди, что могли бы двигать нашу страну вперёд… А может, не всё ещё потеряно?

Так-так-так, дай-ка подумать. Если я найду инвесторов для Хорнблауэра, способных оплатить его переезд в Россию, то он охотно перенесёт сюда своё производство. Ему сейчас в Англии жизни нет: патенты Уатта перекрывают все возможности для бизнеса. Так надо, значит, найти этих инвесторов!

Думаем дальше. Где их искать? Паровые машины сейчас – это лютый хайтек, нечто заманчивое, но при этом непонятное и страшно рискованное. Тут нужны люди, склонные к восприятию новых веяний, этакие экономические вольнодумцы; а самые смелые у нас сидят именно в этом самом Вольном экономическом обществе! Надобно только изменить их взгляд на роль промышленных предприятий

И решил я написать доклад с опровержением идей «экономистов», так знатно засравших мозги довольно-таки значительной части нашего образованного и экономически активного общества. Дело оказалось непростым – мне пришлось углубится вплоть до философских воззрений эпохи, конечно, не таких головоломных, как «классическая немецкая философия», пик расцвета которой еще впереди, но тоже далеко не «Сказка про царевича Хлора». Тем не менее, улучив время, когда мне никто не мешал, я смог написать несколько страниц. Затем я попросил Протасова перевести их на французский, и показал всё это Де Ла-Гарпу.

Швейцарец впечатлился.

– Очень глубокие мысли, но, право же, ваше высочество, не рано ли вы обратились к такому сложному предмету? Возможно, вам следует вернуться к увлечениям, более присталым вашему юному возрасту?

– Увы, это невозможно. Как говорят в… В общем, как у нас говорят, «фарш невозможно провернуть назад» !

– Что, простите?

– Ну, имеется в виду, что из колбасы не соберешь обратно теленка. Я вырос и уже не стану маленьким. Помогите мне лучше с написанием этого труда, а то я уже измучился!

С некоторыми сомнениями Де Ла-Гарп согласился – вероятно, решив, что раз уж эта дурь у меня не проходит самостоятельно, лучше дать мне «переболеть» ею по полной. В общем, где-то недели за две я сумел с его помощью составить более-менее толковый доклад и послал на другую сторону адмиралтейского луга записочку, где указал дату его произнесения.

Глава 21

В назначенный день в самом конце января я оказался в особняке «Вольного экономического общества». Новость о том, что малолетний наследник престола собирается читать в Обществе какую-то лекцию, вызвала известный ажиотаж. У входа выстроился целый эскадрон карет и бричек, посаженных на санный полоз, ну а внутри, соответственно, меня встречал полный зал господ и в партикулярном платье, и в мундирах. Первым делом мне представили некоторых членов Общества, отсутствовавших во время моего первого выступления – среди них оказался престарелый граф Голицын, чья голова так сильно тряслась при поклоне, что невольно казалось, что она свалится сейчас с плеч; господа Розенкампф и Адленберг(которых я мысленно сразу же окрестил Розенкранц и Гильденстерн), граф Сиверс, господин Тутомлин, генерал-поручик Лопухин, и еще много других.

Выступать перед такой толпою было страшновато, но уж если я решил двигать в массы современные мне взгляды, ничего не поделаешь, надо. Кафедра небольшого оказалась мне высоковата; пришлось взойти на подставку из невысокого табурета. Понимая, что выгляжу глупо, я положил перед собою листочки моего конспекта и со значением прокашлялся.

В зале стало так тихо, что, если бы не разгар зимы, наверняка можно было бы услышать, как летит муха.

– Господа, - начал я ломающимся полудетским, полу-подростковым голосом, – я хотел бы поговорить с вами о том странном и вредном заблуждении, в котором так много умных людей находится под влиянием французской школы «экономистов». Объявляя сельское хозяйство единственным достойным занятием, они воистину вносят заблуждения в самые чистые души и пытливые умы современности. Сразу могу сказать, что рассуждения эти уже опровергнуты шотландским учёным Адамом Смитом, чей труд «О богатстве народов», полагаю, вам следует перевести на русский язык и распространить. Рекомендую с ним ознакомиться, он очень убедителен и полезен. Я же сегодня, не повторяя доводов уважаемого Смита, попытаюсь вкратце пояснить всю вредность воззрений «экономистов».

Итак, господа Кёне, Мирабо, Де Ла Ривьер, и иже с ними, заявляют, что только земледелие создаёт новые ценности. Это неправда: согласно закону сохранения веществ, принятому теперь всеми учёными – химиками, известно, что вещества вообще не образуются из неоткуда и не возвращаются в никуда. Зерно возникает не само по себе волшебным образом, а исключительно из питательных веществ, составляющих силу земли, воду, воздух и солнце; и все эти вещества при том тратятся. Таким образом, земледелие нисколько не отличается от горного дела или ремесел: оно ничего не создаёт, а лишь преобразует. Возможно, вас приводит в замешательство кажущийся круговорот, когда плодами земли кормят скот, тот даёт навоз, а на навозе вновь произрастают полезные злаки и лозы. Всё это не так: ничего не вырастет, если мы уберем благотворное воздействие солнца. Только солнечный свет позволяет сельскому хозяйству процветать; но ведь он же наполняет ветром паруса судов, ибо ветры создаются от перепада температур в разных местностях; он же в давние времена, прямо или косвенно, породил все полезные ископаемые, доставаемые теперь из недр, так что нет совершенно никакой разницы в этих занятиях. И земледелие, и ремёсла, и промышленность, и торговля одинаково полезны, ибо позволяют людям удовлетворять их нужды. Почитайте Адама Смита: он приводит в своей книге очень красноречивые к тому примеры! Допустим, вы хотите вырастить виноград и сделать кларет: предположим при этом, что живёте вы в Петербурге. Виноград тут не растёт, и чтобы сделать вино, вам придётся построить сначала гигантские теплицы, в них печи, и несколько лет топить их, вырубая окрестный лес; только потом вы сможете получить вино. Но если вы сделаете корабль и поплывёте в Португалию, то сможете привезти оттуда кларет из винограда, который растет там безо всяких печей и теплиц. Так, торговля позволяет избавиться от огромных расходов по строительству и отоплению этой чудовищной теплицы! Конечно, приходится строить при этом корабль и держать команду матросов, но это выгоднее, чем теплица: ведь если бы было наоборот, то все так бы и делали!

Таким образом, все предубеждения «экономистов» совершенно неосновательны. Не стоит замыкаться в сельской деятельности, надо делать то, что приносит наивысшую пользу!

Однако я хотел бы поговорить не о теориях учёных, а о практической жизни. Если мы хоть немного задумаемся, то быстро придём к выводу, что ничто не способствует развитию земледелия так, как налаженная промышленность. Все, кто был в Англии, отмечает, что сельское хозяйство находится в ней на высочайшем уровне, а между тем ни земля, ни климат не относятся там к числу наилучших. Напротив, посмотрите на наши южные земли: там отличные чернозёмы, но как слабо они сейчас используются!

В чём достоинства английского земледелия? В том, что все сферы экономики вносят свою лепту в её процветание! Промышленность даёт фермерам дешёвые и крепкие стальные плуги, бороны, косы; всё это можно купить везде и за умеренные деньги. Ремесленники делают крепкие фургоны, на которых плоды трудов доставляются в город. Камнетёсы выкладывают ровные дороги, по которым так удобно поставлять товар покупателям. Мостостроители перекидывают мосты через реки, чтобы зерно и сыр могли приехать на городской рынок. Большие города создают спрос на плоды земли: чем больше городское население, тем выгоднее сельским жителям. Ткачи закупают шерсть, обувщики – кожи, судостроители – пеньку и лён для парусов; без этих потребителей выращивание их потеряет смысл. Я мог бы привести ещё много примеров, но вы без труда найдёте их сами. Это всё называется «синергия», то есть умножение взаимной пользы от взаимодействия разных предприятий или отраслей.

Оторвавшись от своих листочков, смотрю на господ слушателей. Ничего, вполне внимательны, никто, вроде бы, ехидные рожи не строит, не улыбается иронически… Непонятно, правда, почему слушают: осознавая разумность и справедливость моих доводов, или из благоговения перед царственнородным статусом. Это, кстати, страшная проблема абсолютных монархий: никто тебе в лицо ничего не скажет, все улыбаются и раскланиваются, всё хорошо и замечательно… а потом или шарф на шею, или табакерка в висок…

– Итак, – продолжаю доклад, – льщу себя надеждою, что обосновал вам мысль о равной полезности всех сфер человеческой деятельности. Теперь, однако, хотел бы обратить ваше внимание на первенствующее положение промышленных заведений в сравнении с другими отраслями жизни. В последние годы именно в промышленности появились изобретения, способные продвинуть её далеко вперед. Паровой двигатель, новые станки и механизмы, доменные печи, ткацкие станки, механические веретёна – всё это появилось в последние годы и способно многократно усилить пользу промышленных заведений. В то же время в сельском хозяйстве таких значимых открытий пока нет, и, смею предсказать, если они и появятся, то именно со стороны промышленности. Поэтому сейчас выгоднее заниматься промышленностью, чем сельским хозяйством. Предлагаю вашему Обществу рассмотреть изменение устава, и вместо сельского хозяйства поставить во главу угла промышленное развитие. Это принесет, в конечном счёте пользу и сельским хозяевам тоже: у них появится много сельхозинструментов, надёжных и недорогих, полезные улучшения жилища, освобождающие силы от утомительного домашнего хозяйства, пролягут удобные дороги для доставки своих товаров в город, и многочисленные покупатели в виде городских жителей. Выгоды все эти очевидные, и, конечно, могут быть оценены вами по достоинству. На сем, господа, доклад мой закончен!

Господа вольно-общественники загудели, обсуждая услышанное.

– А что вы, Ваше высочество, именуете «промышленностью»? – спросил профессор Зуев.

Вот чёрт…да у них даже термина такого нет!

– Ну, как… Совокупность всех заводов, фабрик, мануфактур, всё, что нельзя назвать ни сельским хозяйством, ни торговлею. Тут же и ремесло, и отхожие промыслы!

– А куда же вы, Ваше высочество, полагаете направление наших усилий наилучшим? – спросил меня Павел Демидов. Господи, ну до чего же страшный тип! Неужели его матушка согрешила с каким-то испанским Габсбургом?

– Сейчас очень быстро развиваются паровые машины. На это следует бросить все силы и средства: они дадут нам движитель для любого применения. Пар может заставить работать и лесопилку, и мельницу; может двигать речные баржи и даже морские суда; приводить в действие станки на заводах, и даже сухопутные повозки! Вот в этом деле надо сосредоточить все усилья! И земледелие тоже получит от этого огромные выгоды, хотя и не прямо, а опосредованно; а те дальновидные люди, кто нынче вложится в предприятия, вскорости сказочно обогатятся. Вот вы, Христофор Леонардович – обратился я к Эйлеру, – наверняка сейчас тоже поднадзорный завод содержите в простое, оттого что воды зимой мало?

– Не совсем так, Ваше высочество, – несколько сконфуженно отвечал командир Сестрорецкого оружейного завода, – но водяные молоты действительно остановлены, ковки не проводится. Рабочие сейчас выполняют ручные работы: обдирают откованные летом стволы, рассверливают, мастерят замки, прилаживают к ружьям ложа; но, конечно же, было бы много удобнее иметь кузнецкое производство круглый год, а не так, как сейчас. Но я никогда не слышал, чтобы паровая машина могла что-то ковать: их применяют только для откачки воды из шахт.

– В Англии бывает, что на маломощных плотинах паровой машиною перекачивают отработанную воду обратно вверх, чтобы она прошла через водяное колесо повторно – рассказал ему Самборский. – Правда, сие применяют редко, в совсем безысходных случаях!

– Нет, я говорю о другом – пояснил я. – Машины Уатта могут давать круговое движение, и работают много лучше прежних. И применимы для любого дела, даже на механические веретёна!

– Как же нам взять сию конструкцию? – спросил снова Демидов.

– Быстрее всего, наверное, купить сейчас в Англии. Если заказать зимою, то к лету, глядишь, привезут! – за меня ответил Эйлер.

– Давайте сделаем компанию. Купим одну машину, снимем чертежи, сделаем завод и начнём производство. А купленную машину как раз на этом заводе и поставить, на молот или на станки. Совершенно случайно в Петербурге сейчас находится мистер Хорнблауэр, конструктор паровых машин и организатор производства. Мы можем предложить ему участие в деле, и права управляющего. Он доставит сюда всё своё оборудование, мастеров, рабочих – надо будет дать ему помещение, и дело пойдёт!

Все снова заговорили, перебивая друг друга; кажется, всех так увлекла идея, что на время тут забыли про мой высокий статус. И это очень хорошо!

– Каковы же будут условия? – осведомился Тутомлин.

– Мы составим компанию, разбитую на паи. Прибыль, как водится, будем делить сообразно размерам пая. Машины нужны и казённым заводам, и верфям, и разного рода заводам; а уж когда мы поставим их на суда.… В общем, золотое дно!

***

Члены общества, по крайней мере, некоторые, были покорены; провели подписку, по которой собрали сорок тысяч рублей. Осталось всего ничего – уговорить Ротшильда Хорнблауэра.

Что же, я немедленно пригласил его, а заодно Чернышёва и Воронцова, для конкретного разговора. Господа начальники коллегий были нужны, дабы придать нужный вес беседе. Ведь я, хоть и Великий князь, а всё же – отрок, малолетка. Никто напрямую со мною никаких дел вести не будет – вдруг этот юнец завтра передумает… А с министрами вроде бы всё конкретнее получается.

– Итак, мистер Хорнблауэр, мы предлагаем следующее. Вы перевезёте всё свое предприятие, я вам добуду казённое помещение; средства же, вложенные пайщиками из Вольного общества, пойдут на возмещение затрат на ваш переезд, постройку дополнительных корпусов, покроют расходы по монтажу оборудования, и послужат оборотным капиталом для постройки первых заказов. Как вам такое?

– А как же тогда мы определим цену паёв? Вот, скажем, моё оборудование, которое я ввезу – сколько оно будет стоить в России?

– Полагаю, что цену его уместно определить по таможенной оценке!

– О, таможенные чиновники настолько продажные….

– Нет, – решительно возразил Воронцов. – У нас на петербургской таможне служит честнейший человек, господин Радищев – вы вполне можете ему довериться!

– Позвольте прежде познакомится с ним!

– Извольте, нет ничего проще!

– А то, что вы говорили про гарантии заказов…

– Заказы будут – твёрдо пообещал я.

Итак, с братьями Хорнблауэр удалось договориться. Джонатан остался в Петербурге, готовить помещения под прием оборудования, его брат поехал в Англию, заниматься переездом. Срочно понадобились деньги, примерно 10 тысяч серебром; из них 7 тыс. руб. удалось получить от Воронцова взаймы, с правом последнего обратить их в пай, ещё 3 тыс. одолжил Павел Демидов.

По первой чистой ото льдов воде оборудование завода Хорнблауэра прибыло в Кронштадт. В Вольном обществе была открыта подписка на паи предприятия, получившего название «Балтийский завод». Через Чернышёва удалось найти несколько пакгаузов недалеко от берега Финского залива, снабжённых просторною территорией; здесь заложили ещё несколько цехов, причал для разгрузки оборудования прямо с корабля, и фундаменты для паровых машин и тяжёлых станков.

Хорнблауэр привёз не только станки, но и несколько паровых машин, которые ему из-за иска Уатта так и не удалось передать заказчикам. Все они встали в качестве приводов заводского оборудования, а одну я выкупил для нужд Адмиралтейств-коллегии. Иван Григорьевич, конечно, на этот счёт сильно нервничал:

– А ну как не пойдёт это устройство в дело? По установленному порядку ведения дел, мне надо обсудить сие предприятие на заседании коллегии!

– Иван Григорьевич, ну не соберёте вы сейчас коллегии! Война идёт, всё страшно заняты, все разъехались по делам! Всё должно быть благополучно; сам конструктор их, мистер Хорнблауэр, будет иметь производство, можно сказать, по соседству, да и мистер Бёрд тоже скоро поставит свой завод. Давайте уж как-то сделаем дело, а уж императрица, увидев достойный результат, конечно, не оставит вас без вознаграждения!

Чернышёв, поколебавшись немного, согласился сделать всё за свои деньги, в надежде, что казна компенсирует ему эти затраты. Такое, в общем, практиковалось в это время: тот же Потёмкин, как говорят, на крымскую поездку Екатерины потратил 4 миллиона из своих денег.

Итак, постепенно с паровыми двигателями всё налаживалось, причем практически без государственных денег. Правда, был один скользкий момент – никаких казённых заказов я Хорнблауэру, конечно же, обеспечить не мог. Не распоряжаюсь я казёнными средствами! И что с этим делать?

В любом случае надобно было разговаривать с императрицей. Конечно, что-то можно решить через руководителей коллегий, но масштабы будут совершенно не те.

Я попытался поговорить с Екатериною.

Она поначалу встретила идею в штыки.

– Мы крайне нуждаемся в средствах. Идет война, и казна наша сильно истощена! А махины эти, мало, что стоят немыслимых средств, так еще и отнимают работу у наших мастеровых!

Как оказалось, Екатерина подхватила от Потёмкина очень странное мнение о вредности паровых механизмов – якобы они отнимают средства к существованию у рабочих. Как будто пилить лес или качать воду помпой по двенадцать часов в день – прям, предел мечтаний простого русского человека! Вздорная эта идея появилась у неё, несомненно, из известий о первых выступлениях «луддитов», портивших в Англии машины. Тот самый случай, когда «слышала звон, да не знает где он», но, к сожалению, если она раз пришла к какой-то мысли, переубедить её было почти невозможно. Но надобно пытаться!

– Работа, что они отнимают, есть грубый труд, подходящий скорее волам, и иной скотине! А людям, освободившимся от тяжкой страды, можно будет на тонкие работы перекинуться. У нас, вон хорошего сукна по сю пору не вырабатывают, уж не говоря про бумазею или шелк! Также, махины эти, сами требуют труда. Их надо изготовлять, а это сразу, и металл, и уголь, и станки разные, и очень много ремесленной работы! Опять же, их надобно обслуживать – подавать дрова, воду, чистить, ремонтировать. Опять же, у нас людей очень много где не хватает! Только в армию сколько народу нужно, а ещё флот, заводы в Сибири и на Урале… Большой недостаток людей в южных наших пределах, в Сибири, да и много еще где, то чума, то недород, то еще чего… В общем, машины нам очень нужны. Одни бурлаки вон как мучаются, баржи с чугуном по рекам тягают….

– А бурлаки-то причём тут? Как их машина заменит?

– Так мы же машины на суда будем ставить, и они вместо бурлаков будут баржу тащить.

– Ну, это ты, душа моя, Александр Павлович, что-то странное придумал! Не бывает такого!

– Бывает! А ещё можно муку молоть, масло давить, брёвна пилить, да много всего! – Что-то подозрение я имею, что люди эти, визитёры твои, голову тебе задурили, и хотят из казны нашей денег себе получить за фокусы бесполезные!

– Но, ma grand-mere!

– Ах, оставь меня, Александр, у меня и так от войны голова болит, а ты тут ещё со своими прожектами!

И не стала дальше об этом разговаривать.

Подумав, решил я обратиться к авторитету и опыту господина «Светлейшего князя» Потёмкина. Что ни говори, а он имел огромный авторитет и влияние на императрицу. Во-первых, я написал ему письмо, где излагал свои взгляды на паровое дело, в надежде получить союзника:

Милостивый государь, Григорий Алексеевич!

Прежде всего, разрешите поздравить вас с исключительно успешными действиями армии и флота наших по осаде Очакова. Весь двор только и говорит о славных победах принца Нассау-Зигена, успешных действиях Суворова и иных полководцев.

Есть у меня к вам три просьбы.

В прошлом году имел удовольствие познакомиться с господином Зуевым, путешественником и учёным. Он сообщал, что видел где-то под Кривым Рогом места, богатые железными рудами. Прошу вас, князь, сделать там пробы, и выслать их в Петербург для пробных плавок. Возможно, сие будет иметь большую важность для устройства железоделательных заведений на Юге России.

Пишу я вам, однако, не за этим. На днях имел я с государыней беседу касательно заведения в государстве паровых машин и устройстве завода для фабрикации оных. Она мне ответствовала, ссылаясь на ваше мнение, что сии заведения отнимают труд у рабочих, а потому нежелательны.

Полагаю, тут налицо недоразумение. Паровые машины могут делать огромную и крайне тяжелую работу, заменив совершенно труд бурлаков; також они применимы наместо водяных и ветряных мельниц там, где их устройство по условиям местности окажется неудобно. Теперь мы монтируем паровую лесопилку на Ново-Голландском острове, где будем распускать брёвна на доску; будете в Петербурге, милости прошу уделить внимание сему заведению. Надеюсь, вы измените своё мнение о сём предмете и не скроете того от императрицы.

Ещё один предмет терзает мне душу. Кругосветная экспедиция, назначенная еще на тот год, ввиду военных обстоятельств не отправлена по сю пору. Промежду тем, корабли, отряженные в плавание, по свойствам своим в военном деле применены быть не могут. Можно ли надеяться, что всё-таки можно будет отправить суда в назначенное им ранее плавание? Дело важное, корона на плавание сие большие виды имеет.

Засим уверяю Вас в совершенной своей милости и неизменном уважении

А л е к с а н д р.

Во-вторых, я понял одну важную вещь, – начальству надо представлять все в самом наглядном виде. Разводить руками, на словах живописуя свои прожекты – это ерунда, и никакого результата не даст. Надо показывать товар лицом, в самом что ни на есть наглядном виде!Вот скажем, указанный Потёмкин. Устроил свою эту вот «Новороссию» с "Тавридою" впридачу, и сразу подкрепил дело мощнейшей презентацией в виде Таврической поездки императрицы. И, вуаля, несмотря на множество недоброжелателей при дворе, невзирая на, конечно же, давно окончившиеся меж ними интимные отношения, даже просто на своё всегдашнее отсутствие в Петербурге, занимает самое видное место при дворе, и позиции его незыблемо прочны. В общем, если имеешь дело с Екатериной – смотри, как делает Потёмкин, и поступай точно также!

В общем, задумал я презентовать паровой движитель в самом лучшем виде, а местом показа решил избрать Адмиралтейскую верфь.

Глава 22

Как уж было сказано, прямо рядом с Зимним дворцом стоит огромное здание Адмиралтейства, где круглогодично строятся самые натуральные корабли (вернее, фрегаты). За ним имеется Галерный двор, где строят гребные суда, а рядом – остров «Новая Голландия», где лес готовят к работе – сушат и пилят. И вот здесь-то очень даже уместно будет устроить первую в России паровую лесопилку!

Все слагаемые для этого есть. Леса кругом полно, только руби да пили. Топливо есть – обрезки брёвен как раз пойдут в это дело. Вода из Невы – в изобилии. Других источников энергии нет – водяную мельницу на Неве не поставишь. Рядом будет завод Бёрда, где есть компетентные люди для обслуживания и ремонта механизмов. В общем, флеш-рояль! Ну и, вишенка на торте: чтобы посмотреть сие чудо паровых технологий, государыне императрице ехать придётся совсем недолго, даже пешком дойти вполне можно.

Переговорив с Чернышевым, сумел его убедить, чтобы Адмиралтейств-коллегия купила одну из английских паровых машин в целях монтажа на её основе лесопилки. Приобрели её, правда, не у Уатта, а у Хорнблауэра, но машина его конструктивно не уступала уаттовской. Теперь мы с нетерпением ожидали этот двигатель, чтобы под началом самого изобретателя установить его на примыкающей к Адмиралтейским верфям территории.

Это проект страшно занимал и Чернышёва, и меня. На наших верфях распиловка брёвен на доску проводилась вручную, что очень тяжело и неэффективно. Поставить водяной привод было нельзя ввиду отсутствия водяных мельниц – их просто негде было поставить. Паровой движитель должен был решить эти проблемы.

Так, заходя с двух сторон, я получал шанс добиться успеха и выбить их Екатерины согласие на закупку пусть пока нескольких паровых механизмов. А там дело должно пойти само по себе…. Ну, я так думаю.

Тем временем, из Англии приехал новый фигурант.

Итак, следующий мой посетитель оказался мистер Генри Корт, полный господин лет 50-ти. Под выпуклым лбом с заметными залысинами на меня добродушно взирали светло-голубые, с бесцветными ресницами глаза. Похоже, мистер Корт, как и все прочие до него, ожидал аудиенции у другого «цесаревича» – Павла Петровича, и теперь внутренне забавлялся от мысли, как же его провели, заставив проехать тысячу с лишним миль на встречу с ребенком. Ничего, мистер Корт, мы это дело поправим.

– Спасибо что приехали, мистер Корт. Я очень рад вас видеть здесь, в Санкт-Петербурге! Как вы устроились? Вам есть, где жить?

– Благодарю покорно, Ваше высочество, – скрипучим голосом ответил тот, несколько удивлённый, что с ним разговаривают на родном языке. – Меня приютил мой соотечественник, негоциант мистер Барнеби Ноулз. Я ни в чём не имею нужды! Единственное, о чём хотел бы просить вас, принц, это быстрее возместить мне, согласно вашего обещания, расходы на поездку. Мне обошлось это в сорок фунтов, и сумма эта для меня очень значительна!

– Хорошо, я всё устрою.

(Чёрт! Вот чего у меня нет, так это наличности. Денег мне выделяют немного, и те расходятся туда-сюда со скоростью ветра! Надо что-то придумать…)

– Мне называли вас, как изобретателя очень своеобразного способа перегонки чугуна в сталь. Но, как говорят, вы не смогли получить привилегию в родной стране…

– Да, это так, – беззлобно ответил Корт. – К сожалению, очень влиятельные люди подкупили депутатов парламента, чтобы не платить за моё изобретение роялти.

– Смотрите, у нас тут, по крайней мере, пока, нет парламента, все привилегии выдаются императрицей, которую подкупить не получится. Я заинтересован в дальнейшем совершенствовании железоделательного производства в моей стране, и предлагаю вам участие в этом масштабном проекте!

– Ваше высочество желает выдать мне привилегию на мой способ производства стали? – вкрадчиво спросил Корт, с недоверием глядя в моё лицо.

– Совсем нет. Раз уж вам не дали привилегию в Англии, в России тоже не будут давать её. Но, вы можете получить привилегию на новые способы плавки стали, которые ещё откроете!

– Какие же? Что это за способы? Ваше Высочество, возможно, полагают, что это так легко, – взять и придумать что-то новое?

– Я думаю, что здесь не всё ещё открыто. Вот ваше это, как его… пудлингование. Там работник вынужден ворочать тяжеленным стальным ломом, размешивая раскалённый жидкий чугун, и всё это по двенадцать часов в день. Неужели нельзя усовершенствовать метод? Поставить механическую мешалку, или, например, переливать чугун из одной печи в другую, пока он не перемешается силою тяжести…А может быть, раскачивать саму печь,сделав её меньше размером? Подачу воздуха сделать паровыми мехами, в общем, усовершенствовать процесс! Опять же, прокат металла. Нужны большие прокатные станы, способные катать широкие листы! Сила парового двигателя может помочь нам во всём этом!

Корт, слушая мои речи, на какое-то время вдруг погрузился в себя, будто бы прикидывая, в силах ли сделать что-то подобное.

– Это всё требует опытов и раздумий, – наконец произнёс он. – На первый взгляд, всё это вполне достижимо, но надо проверять!

– Так давайте займёмся этим!

Тут глаза Корта из туманных вдруг стали очень-очень внимательными, как у гончей, бежавшей без толку по полю и вдруг почуявшей зайца. Наш разговор естественным образом приблизился к денежному вопросу, который, разумеется, интересовал его более всех изобретений мира.

– На каких условиях это может быть осуществлено? – невинно поинтересовался он.

И понеслось…

Мне еще не разу не приходилось так торговаться, ни в этом мире, ни в собственном! В конце концов, в цене мы всё-таки сошлись, но, подозреваю, у мистера Корта при этом сложилось крайне превратное представление о членах российской императорской фамилии, как о законченных сквалыгах. Ну, да и ладно.

Итак, первым делом Корт отправился на Урал, строить изобретенные им печи как на казённых, так и на частных заводах. Вознаграждение ему полагалось за каждый пуд введённых мощностей. Затем он должен был вернуться в Петербург и заняться прокатными станами, иным оборудованием и совершенствованием своих печей. В итоге я надеялся получить нечто, напоминающее мартен…и штуку, способную катать рельсы.

***

Тем временем, кроме кругосветной экспедиции и железных дел, занимался я и другими проектами. По этому поводу Иван Григорьевич Чернышёв, Вице-Президент (а фактически – глава) Адмиралтейств-коллегии, стал одним из моих постоянных посетителей. Предстояла установка паровой машины Хорнблауэра на Адмиралейской верфи – тут уже было, что обсудить; а ещё очень плодотворно дискутировали по поводу развития нашего кораблестроения и торгового флота.

В те времена общее количество торговых судов, ходивших в морях под российским флагом, не превышала пятидесяти штук. В сравнении с десятками тысяч английских судов это – ничто. А ведь значительную часть материалов для постройки кораблей англичане покупали у нас! Почему бы не повысить степень готовности нашего товара, и вместо брёвен/пеньки/смолы/парусов поставлять на рынок уже готовые корабли? Тем более, что их не надо было бы везти – они ушли бы заграничным покупателям своим ходом, да ещё и товары какие-нибудь с собой прихватили! А если шагнуть чуть дальше, то становится ясно, что и продавать-то их совсем не обязательно – плавать по морям они могли бы под Российским флагом, и принадлежать российским же судовладельцам!

– Вот смотрите, что получается, Григорий Иванович. Зимою основные наши порты закрыты льдами, и навигация невозможна. Есть, конечно, ещё черноморские гавани, которые, надо полагать, после благополучного окончания этой войны будут открыты для мореплавания. Но шторма на Черном море таковы, что плавать там зимою крайне опасно, да ещё турки эти...

– Так-так, и что же вы в связи с этим полагаете? – с улыбкою спросил Чернышов, глядя на юнца, с самоуверенным видом рассуждающего о международной морской негоции.

– Я думаю, что суда должны на зиму уходить в Южное полушарие и заниматься там торговлей в теплых морях, а к весне возвращаться сюда. Так мы избежим простоя и умножим капиталы судовладельцев.

Чернышёву идея понравилась.

– Так, это замечательно. А где же будет базироваться сей флот?

– Нам надобно получить одну, а лучше – несколько баз на основе факторий! Думаю, экспедиции капитана Муловского и следует поставить в первоочередную цель создание в Южных морях нашей базы, крепости и порта, и дальнейшее действие с опорою на него. Там же можно будет сделать док и верфи для постройки новых кораблей. Для этого очень хорошо подходит тиковое дерево, в изобилии растущее в Малайзии и Сиаме, и «манильская пенька» с Филиппинских островов.

– А работать кто будет на верфях сих?

– Можно завезти китайцев или индусов. Добра этого там навалом! Потому и говорю вам, что цели нашей грядущей экспедиции надобно перенаправить на южное направление!

– Интересные у вас мысли…

– Да ничего интересного, и даже необычного в них нет. Посмотрите – у Англии – Ямайка, у Франции – Сенегал, Мартиника и Гаити, у Голландии – Ява и Суматра, у Испании – так и вообще…. А у нас ничего нет! Нам своя Ямайка нужна, под колониальные товары, чтобы свой чай, свой кофей, сахар, хлопок – да мало ли чего! Ведь у нас, так сказать, «на осинке не растут апельсинки»; есть такие плоды, что не вырастишь в России никогда! Надобно что-то на юге приобрести! Много не надо, только чтобы свой рынок насытить!

– Так-так, это интересно. И где же, Александр Павлович, полагаете нужным фактории сии завесть?

Ответ на это вопрос я давно уже знал.

– Вот здесь, у полуострова Малакка, отличное место. Можно сказать, азиатский Гибралтар – пролив, где большая часть судов, идущих в Китай, проходить будет. «Сингапур» называется. Пока ничьё. Но это пока. А уж оттуда можно и иные территории осваивать, но главное – это не земли, а торговые пути. А ещё, Иван Григорьевич, надобно нам под это дело продумать кораблестроительную программу. Но желательно делать это со специалистами – корабелами. Я вот познакомился с мастером по фамилии Масальский…

– Даниил Афанасьевич? Да, знаю его – отличный специалист! Учился в Англии, прекрасно знаком с постройкою любых типов судов.

– Вот и давайте обсудим всё с участием специалистов. И других можно привлечь!

– Но сейчас же война, все силы заняты военным флотом…

– Вот и надо заранее всё продумать. Война закончится, и у нас всё должно быть уже готово!

***

Через две недели Чернышёв привез в Петербург корабельных мастеров Масальского, Сарычева, и Касатонова.

Оказалось, что мастера давно уже задумываются о совершенствовании постройки судов. Я к тому времени поспрашивал знающих людей и тоже более-менее представлял проблематику.

Первое, о чём все заговорили – это, как не странно, про увеличение срока службы построенных кораблей.

– У нас сейчас суда служат по шесть-семь лет, и всё – или на тимберовку, гнилое дерево заменять, или на слом, и строить новый корабль – пояснил Масальский. – Оттого и верфи постоянно заняты! Если бы суда ходили дольше, свободных стапелей больше было бы. А так – постоянно всё занято!

– Корабли наши сейчас – с рабоче-крестьянской прямотою добавил помор Касатонов – прямо как гулящие девки. Снаружи красивые, а внутри – сплошь гнилые. Пока они зимою на базах стоят, снег с них никто не чистит. Как всё весною тает, дерево насквозь промокает, а сверху, перед навигациею, это всё ещё и смолят. Получается, влагу запирают в дереве, и оно не просыхает никогда! И ещё, очень дурное влияние на них оказывает вода в Финском заливе.

– Чем же плох Финский залив?

– Вода почти что пресная. От этакой воды дерево гниет особенно сильно!

– Ну, надобно от этого защищать – ответил я. – Суда надобно строить из лиственницы, Также, верхнюю палубу надобно стелить водонепроницаемым материалом, дабы не затекало в трюм. А ещё, как я уже Ивану Григорьевичу предлагал, надо суда на зиму угонять в южные моря. Там они будут в более солёной воде находиться, и не стоять без толку, а товар возить.

– Там, действительно, морская вода солонее, чем на Балтике, – подтвердил Чернышев, – зато корпуса быстро обрастают ракушкой и водорослями, да ещё и древоточицы его портят!

– И можно пропитывать их силовой набор и подводную часть каменноугольным дёгтем, а днище смолить густою нафтою. Опять же, медным листом закрывать, – я слышал, так делают сейчас англичане…

– Мы тоже начали обшивать медью – гордо сообщил Масальский. – Только сие очень дорого, и применимо пока лишь к самым лучшим военным судам.

– Ну, вот и здорово. Я вот ещё что думаю, Даниил Афанасьевич, – я взял в руки модель парусника. – Вот можно ли убрать вот эту деталь вглубь корпуса?

– Киль? В общем, можно, но тут могут быть некоторые вредные последствия. А зачем это?

– Ну, если днище корабля будет простой полукруглой формы без выступов, то очищать его от нарастания можно будет простою железною проволокою, протаскивая её от борта до борта!

– Да, сиё называется «килевание». Надобно справиться у мастеров, что они про сей предмет скажут!

– Если постоянно килевать таким образом судно, то можно избавляться от зарастания безо всякого медного листа. А делать сие можно даже во время плавания, хоть каждый день!

– Места там вот только…неспокойные – заметил опять Чернышёв. – Как спасаться судам от пиратов? Всех защитить мы не сможем!

Да, подумалось мне. Детство заканчивается, когда вместо благородных пиратов начинаешь болеть за жадных торговцев!

– Ну, прежде всего, надобно иметь хорошую скорость хода. Если у корабля гладкие обводы корпуса, а днище не заросло всякою дрянью, в порядке парусное вооружение и такелаж, то от пиратов оно должно уходить. Далее, торговому кораблю можно сделать видимость военного судна. Нарисовать орудийные порты на бортах, поднять военно-морской флаг… Должны от такого шарахаться. Ну и вооружить, конечно, надо… но это отдельный разговор. Ещё, я думаю, важную роль сыграет оснащение корабля паровыми машинами…

– Как это? Такого, насколько я знаю, нигде ещё не видано!

– Новые машины конструкции Уатта дают достойную мощность и достаточно экономичны, чтобы работать на судне!

– Так, а каким же образом паровой двигатель может тянуть судно? Паром дуть в паруса? Или тягать как-то вёсла?

– Для начала – колесо вращать, как на водяных мельницах. А там – посмотрим…

– Но ведь паровой двигатель не даёт вращательного движения! Он просто толкает поршень туда-сюда, что годится лишь для откачки воды!

– Нет, в том-то и дело, что двигатель Уатта даёт довольно ровное вращательное движение! Их даже ставят теперь на ткацких фабриках, где равномерность вращения очень важна!

– А топливо? Они же требуют уйму топлива – дров или угля?

– Да, топлива пока надо многовато. Придётся создавать целые склады угля в портах, а иной раз и не только.… Тут всяких затруднений будет много, и решать с ними лучше не в море, а на реке. Давайте сделаем так – как только заводчики дадут паровую машину, пригодную к размещению на судне, сначала построим с ними речное судно. Скорее всего, сделаем буксиры для барж, и пустим по Волге. Дрова будем заготавливать по берегам, и складывать у пристаней. Будем возить сначала казённые грузы с Урала в Петербург, а там, как дело пойдёт, начнём и за коммерческие перевозки браться. Ну а отработаем паровые машины на речных судах, потихоньку перейдём и к морским!

В общем, увеличить постройку коммерческих судов оказалось делом вполне реальным и посильным. Было, правда, несколько узких мест, на которые и указали кораблестроители.

Во-первых, надобно увеличить количество стапелей. Это понятно: ведь от них напрямую зависит производительность, особенно зимою, когда построенный корабль ещё нельзя спустить на воду. А между тем, именно зимой рабочая сила имеется в избытке – ведь многие крестьяне, освободившись от работ, уходят на заработки в города.

Во-вторых, упомянутый уже вопрос с долговечностью судов. Сейчас они служат семь-восемь лет, затем – или почти полная переборка корпуса, или на слом. Из-за этого верфи постоянно заняты на воспроизводстве, а о наращивании численности и думать не приходится.

А третьих, оказалось, что у нас не очень хорошо обстоит дело с плетением веревок и канатов. Пеньки полно, причем самого высокого качества, но продаётся она «как есть», волокном. Есть, конечно, в Петербурге канатная фабрика одного англичанина, мистера Кокса, но работает она в основном на английский же рынок. Это надо поправить: пока можно устроить «рассеянную мануфактуру», дав плести веревки на зиму крестьянам, а на будущее – установить машины, и производить веревки и канаты большими партиями.

Ну и, наконец, самое сложное – такелажные блоки. Это такие катушки, на которые наматываются канаты и веревки, выбирая слабину. Штука очень важная, без них – никуда. Канаты и ванты должны всегда быть туго натянуты, иначе мачта сломается ветром. Но веревка из растительных волокон по длине нестабильна – в зависимости от влажности она то растягивается, то сжимается. Каждое утро и каждый ветер весь такелаж надо подтягивать или наоборот распускать, и блоки для этого просто необходимы. От постоянного использования они снашиваются, бывает, что и ломаются – большому флоту нужны десятки тысяч блоков каждый год! А делать их не то, чтобы просто.

С последним пунктом придётся хорошо подумать. Видимо, подключить и Кулибина, и Бёрда, и других производителей. Но, по сути, ничего особенно хитрого тут нет, обычная стандартизация в производстве. Нужно, чтобы кто-то правильно поставил задачу, а уж выполнить её – дело техники…

Глава 23

Тем временем война со Швецией, наконец, разразилась.

Донесение было доставлено в Царскосельский дворец, когда мы прогуливались возле Эрмитажного павильона. Доставивший его фельдъегерь, высокий усталый мужчина в запыленном мундире, ввиду крайней важности сообщения был пропущен прямо к нам. Прочитав бумагу, Екатерина будто бы помертвела; лицо её и руки покраснели пятнами.

– Воды принеси – лишь коротко сказала она лакею, и, ничего не произнеся более, отправилась в павильон, где долго потом в раздумьях ходила туда-сюда, пила воду и так ни с кем и не разговаривая. Лишь вечером я узнал, что шведский король предъявил нам ультиматум, принятие которого было совершенно невозможно. По сути это было объявление войны.

Императрица Екатерина II – Ф.М. Гримму

Мой друг! Король Швеции недавно спровоцировал меня, послав своих солдат ограбить нашу таможню в Финляндии – это очень благородный способ добиться своего! Теперь мы находимся в открытой войне с королём Швеции. Я всячески старалась сохранить мир. Графу Разумовскому было приказано сообщить шведскому министру, что я намерена жить в мире и дружбе его величеством и шведским народом. Король Швеции в ответ выслал графа Разумовского из Стокгольма под надуманным глупым предлогом.

После вышеуказанной провокации, шведский король высадился в Финляндии со всей своей армией. Его флот последовал за ним.

Шведские посланник затребовал у меня аудиенцию, и не получил её. Мой Вице–канцлер, по моему приказу, принял его и выслушал. Он зачитал ему записку с требованиями, которые шведская корона предъявила России:

1. Образцово наказать графа Разумовского;

2. Возвратить Швеции Финляндию до реки Сестры, включая Нейшлот и Кексгольм;

3. Принять его посредничество для заключения мира с турками.

4. Уполномочить его предложить туркам Крым, и если они не согласятся заключить со мною мир такою ценою, пусть он предложит им от меня, что я верну границы на прежний уровень, на котором находились они в 1769 году.

5. Что я разоружусь на суше и на море, и заблаговременно, ещё до заключения мира, выведу войска на новую границу по отношению и к нему и к туркам.

Я ответила не сие безумство высылкой шведского посланника и объявлением войны. Безумством было бы ожидать иного!

Тем временем шведский флот, грабит на Балтике не наши корабли, а корабли нейтральных стран. В частности, он захватил португальский, прусский, французский и два английских корабля.

Далее, высадившись в Финляндии, Его Величество обнаружил немыслимую прежде наглость и неприличие. Представьте себе, он хвастается, что приедет сюда Петербург, свергнет тут конную статую Петра I, и на её месте прикажет поставить свою! Совершенно непонятно, как он намерен это сделать; известно, что у шведов нет ни гроша в кармане, и средства на ведения войны, он может получить не иначе как от других, враждебных нам, держав. Но на памятник-то ему точно никто не подаст!

Между тем, 6 июля Адмирал Грейг выиграл морское сражение; шведский вице-адмирал был пленён. Я получила также известие, что в Финляндии, разбиты три передовые позиции шведов. Они потеряли, в общей сложности 150 человек и две пушки. Известия с Чёрного моря, сообщают нам, что в четырёх сражениях подряд принц Нассауский, четырежды подряд разбил капудан-пашу пред стенами Очакова, и крепость эта будет взята штурмом, дай Бог, в самые короткие сроки. Так-то Бог наказует гордых!

Однако же пишу я Вам не из-за этого. Должно, вы помните, что я писала о редкой проницательности принца Александра, предсказавшего заблаговременно начало турецкой войны, задолго ещё до того, как посланника нашего заключили в Семибашенный Замок. Признаюсь, тогда я не придала большой роли этому событию. Война с турками тогда витало в воздухе; я решила, что Александр так много слышал от моих придворных о военных приготовлениях оттоманов, что слухи эти глубоко запали в его ранимую душу, вызвав в ней род галлюцинаций, легко объяснимых впечатлительностью этого нежного мальчика. Однако же я, не написала тогда вам об одном важном обстоятельстве: его Высочество сообщил мне ещё, что через год ожидается нападение и шведского короля. Вот этого предсказания ничто не могло вызвать внешними обстоятельствами – год назад, я полагаю, никто в Европе не мог и подумать, что шведский король будет так безрассуден, не исключая и самого шведского короля!

Как объяснить сие событие с позиции разума – решительно не понимаю. Поневоле поверишь в высшие силы и дар предсказания, проснувшийся вдруг в роду, бесспорно, достославном, но до сей поры ни в чём сверхъестественном не замеченном.

Вот вам предмет для раздумий, мосье философ; я же пока планирую повнимательнее присмотреться к принцу Александру. Возможно, это его чудесное предвидение знаменует ту славную силу ума и наблюдательность, которая помогла Александру Великому объездить Буцефала; возможно, однако, что тут мы имеем дело с чудесным явлением, чего много ещё бывает на свете, что даже не снилось нашим мудрецам.

Пишу вам сии строки и сама удивляюсь, что если бы мы с вами были люди благоразумные, то сожгли бы его до отправления на почту вместе с остальными нашими письмами; а то я, право, боюсь, чтобы они когда-нибудь не попали в архив сумасшедшего дома.

Е к а т е р и н а

Дано в Царском Селе 6 сентября 1788 г.

Шведы ударили внезапно, желая нанести поражение русскому флоту в решительном сражении, а затем блокировать его в Кронштадте. Достигнув господства на море, шведский король планировал воспользоваться слабостью гарнизона Санкт-Петербурга. Поскольку основные сухопутные наши силы находились на финской границе, шведы хотели перебросить на судах галерного флота десантный корпус в Ораниенбаум, прямо к порогу Санкт-Петербурга, и отсюда продиктовать условия мира. Однако все пошло не совсем согласно планам.

И сама императрица, и её ближайшее окружение предприняли самые энергичные, хоть и запоздалые меры для отражения опасности. В Петербург были вызваны все возможные силы, включая иррегулярную башкирскую и калмыцкую конницу. Был сделан набор среди горожан, в том числе, в армию забрали разного рода правонарушителей и всех петербургских ямщиков. Начался набор добровольцев, в том числе и из сословий, не подлежавших воинской повинности. Их вооружали за счёт городов, и по окончании войны должны были распустить обратно по домам. У цесаревича Павла забрали его любимую игрушку – Гатчинский батальон – и отправили его на укомплектование флота. Туда же ушло двести арестантов и рекруты.

Для нашего командования не стало тайной, что основные надежды шведы возлагают на действия своего флота. 26 июня императрица отдала адмиралу Грейгу рескрипт с указанием «выйти в море, атаковать неприятеля, разбить его и, если останутся силы, разгромить Карлскрону».

Подписав приказ, Екатерина отдала его Храповицкому на отправку и размашисто при этом перекрестилась.

Дело оказалось непростым. Часть флота, та, что назначена была к отправке в Архипелаг, находилась в Дании, часть – в Ревеле. Из наличных в Кронштадте судов половина оказалась негодными, а команды недостаточно обученными. Тем не менее, адмирал Грейг выполнил приказ, и вышел в море. Первое главное сражение между флотами произошло 6 июля 1788 года у острова Гогланд. Шведы имели превосходство в орудиях в полтора раза, и были явно лучше подготовлены. Но адмирал Грейг решительно атаковал врага.

После тяжелого боя обе стороны потеряли по одному линейному кораблю. Среди пленников, взятых на захваченном русскими шведском линкоре «Король Густав» оказался один из самых высокопоставленных шведских офицеров – вице-адмирал граф Вахмейстер. Многие другие шведские корабли были серьезно повреждены артиллерийским огнем русских, что заставило врага отказаться от высадки десанта у Санкт-Петербурга и отступить в Свеаборг. В ходе преследования русский флот уничтожил еще один шведский корабль, «Кронпринц Густав Адольф».

Однако некоторые капитаны адмирала Грейга, по сути, уклонились от боя, что помешало нанести шведам решительное поражение. Четверо капитанов были отданы под суд и признаны виновными.

21 июня шведская армия перешла границу и атаковала небольшую крепость Нейшлот. Гарнизон её насчитывал всего 230 человек, а состояние было плачевным – каменных бастионов не было, земляной вал обветшал, а старые замковые стены не могли служить достойной защитой от современной осадной артиллерии.

На следующий день была блокирована и вторая приграничная крепость – Фридрихсгам. Тут наш гарнизон был побольше, в 2,5 тыс. штыков, но состояние артиллерии и укреплений тоже оставляло желать лучшего. И, тем не менее, осада у шведов не задалась, и в августе они отступили с территории России.

Затем в шведской армии начался военный мятеж. Многие офицеры-шведы и почти все финны не желали воевать. Два финских полка вообще побросали оружие и разошлись по домам; в селении Аньяла мятежники составили «Декларацию аньяльских конфедератов», потребовав от короля прекратить войну, начатую им единолично, собрать ригсдаг, и вернуться к конституционной монархии. Многие финские офицеры потребовали ещё и отделения Финляндии от Швеции. Ко всему прочему, в войну на нашей стороне вступила Дания, вторгшись в шведские пределы. Растерянный Густав, и так не имевший серьёзных сил, остановил наступление и срочно вернулся в Стокгольм, собирать против Дании народное ополчение. Стало ясно, что шведская авантюра не удалась; но игра была еще не сыграна.

***

Тут и состоялся у меня с Екатериною крайне важный разговор.

Мы были с нею в «Алмазном кабинете» – небольшой по меркам дворца комнате, смежной со спальными покоями, где в стеклянных шкафах императрица хранила свои бриллианты.

Бабушкины фрейлины играли в "бильбоке", я же с грустью смотрел на запылённые блестящие камушки, бесполезным грузом лежащие теперь за стеклом. Почти ничего из этой коллекции императрица не носила, и всё это великолепие видели только она сама и мыши. Важно переливался на чёрном бархате скипетр Российской Империи, украшенный гигантским бриллиантом «Орлов»; рядом притулилась и Малая корона Российской Империи. Глядя на её совсем, по-моему, немаленькие размеры, я лишь гадал, какова же тогда Большая Корона, и как вообще возможно такое носить, даже короткое время коронации?

– Ну как, нравится тебе вся эта фанаберия? Когда-то всё это твоим будет, Сашенька! — как-то вкрадчиво произнесла императрица, глядя на меня со стороны.

«Да вот, смотрю, сколько денег потрачено зря» — хотел я ответить ей, но знал, что так говорить ей нельзя. Екатерина, несмотря на кажущуюся мягкость, терпеть не могла критику и не любила признавать свои ошибки, оборачивая всё так, будто бы неудачный ход дела был, в самом деле, заранее её известен и вполне желателен. Видимо, за этой скверной манерой скрывалась своего рода психологическая защита. Легко признавать ошибки тому, кто знает о собственном раздолбайстве, и признаёт его — ну, ошибся, и ладно, ведь я же раздолбай! А человеку ответственному, да еще находящемуся на таком посту, где решения твои влияют на жизнь и благополучие десятков миллионов людей, от рефлексии недалеко и свихнуться!

— Вот не уверен я в этом, бабушка. Должно, папенька все бриллианты на ордена расковыряет, а из золота, чаю, отольёт статую Фридриха Великого!

Лицо и руки Екатерины вдруг пошли красными пятнами — для неё это был признак сильнейшего душевного волнения.

— Дай бог, если дурачество сие будет самым важным его нововведением! Тут можно ожидать и чего похуже! — мрачно процедила она, и, достав изящную табакерку, начала яростно засовывать в ноздри табак.

— На бога надейся, а сам не плошай, бабушка. Вроде бы так в народе говорят? — со значением ответил ей я, глядя на корону.

— Выйдите все! — вдруг громко сказала Екатерина притихшим фрейлинам. — Все вон!

Дамы, шурша платьями, спешно покинули нас. Когда императрица отдает приказания таким тоном, надобно слушаться её немедленно и беспрекословно.

Екатерина некоторое время молчала. Затылком я почти физически чувствовал её взгляд.

— Ты стал... совсем взрослым, Саша — наконец услышал я. — Все удивляются тебе, и я, верно, более всех поражена такою переменою. Ведь ты сейчас говоришь о том, чтобы...

— Да.

Я обернулся. Сейчас? Да, сейчас!

— Ты ведь знаешь, он не может править. Не-мо-жет. И с этим надобно что-то сделать!

Взглядом Екатерины в этот момент, наверное, можно было резать гранит.

— Я знаю, Саша. Но тебе это откуда ведомо? Кто говорил с тобою?

— Никто. Что там ещё говорить? Я и сам всё знаю. Было мне, бабушка, такое видение — станет мой папенька императором всероссийским, только вот не надолго. Буквально через несколько лет постигнет его судьба своего родителя, практически один-в-один!

Екатерина в отчаянии несколько секунд глядела мне в лицо. Затем вдруг лицо её вновь пошло красными пятнами; ощерившись, она резко и зло всплеснула руками.

— Ну, а что удивляться-то? Ну, дурраак! Весь в папашу, дурак-дураком! Ну конечно же, его убьют!

Она ещё несколько секунд глядела на меня тем же взглядом; кажется, ей стало стыдно за эту вспышку.

Затем лицо её постепенно приняло нормальный свой цвет, а затем и просияло улыбкой:

— Ничего. Ничего, Сашенька, всё образуется. Пойдём теперь, меня ждут господа послы...

— Обожди чуток, бабушка. Я вот что хотел тебя спросить — что ты думаешь про этих «аньяльских конфедератов»?

— Ой, да что тут думать. Мятежники они супротив своего монарха. Будь такое в моей армии, да еще и в войну — я бы с такими не лимонничала! Да ещё и нерешительны крайне — выдвинули требования, и сидят теперь на месте, ждут чего-то. Тут уж, ежели начал бунт — так дерись, или побьют тебя самого!

«Вынул нож — бей» — вспомнилось мне. Прямо мудрость на все времена!

Впрочем, ответил я совсем другое.

— То, что они бунтовщики — это, конечно же, так. Но, правда и то, что король вольности их порушил, так что мятежники эти, вроде бы, и в своем праве!

— Тоже верно — совершенно спокойно ответила императрица. — Всяк народ живёт, как привык. Вон, у англичан — парламент, и притом дела у них неплохи; французы вон, тоже, ассамблею нотаблей сей год созывали, а в будущем, говорят, Генеральные штаты устроят; и у шведов испокон веку ригсдаг был, пока нынешний король не свёл всё к самовластью...Да, можно сказать, что бунтуют шведы по делу, хоть и нерешительно очень!

— Там еще финны есть, что хотят отделиться!

— Ну, это уже не дело.

— Так-то оно так, но ведь финны — не шведы. Другой совсем народ, живёт в бедности. Может, нам помочь им?

— Да зачем это? Лучше уж отвоевать как-нибудь эту область, да и сделать ея своею!

— Сейчас это вряд ли выйдет, войск-то мало. А помочь финнам — есть резон.

— Какой же? — вдруг заинтересовалась Екатерина, и, присев за столик, подпёрла рукою голову, приготовясь слушать меня.

— Страна у них будет маленькая и слабая. Без нашей поддержки шведы их съедят, оттого они нам послушны будут. В то же время будет нам прикрытие для Петербурга с севера. А самое главное — им же король будет нужен!

— И на кого ты намекаешь? На Костю? Нет, его я чухонцам не отдам!

— Да нет, бабушка. Не на Костю. Далеко не на Костю!

— Неужели на себя? Да брось, зачем тебе это?

— И не на себя. Вот смотри — отец мой, Павел Петрович, живёт и здравствует, помирать не собирается. А если вдруг, по воле божией, умрёт — все подумают такое, что не приведи господи! Поступить с ним, как с Иваном Антоновичем, тоже невмочно. Я на такое не соглашусь, да и всему дворянству сие не понравится. А вот, ежели, например, он будет править в небольшом европейском государстве, то это ведь и ему на пользу пойдёт, и всем нам тоже.

Взгляд Екатерины стал задумчиво-отсутствующим, будто она смотрела теперь сквозь меня куда-то в пустоту.

— Ну, может, ты и прав, Сашенька. Может, и прав. Я ведь, честно тебе скажу, давно уже решила, — трона Российского он не получит. Не по Стеньке та шапка. А сделать его финским корольком... Не знаю, хорошо ли сие.

— И в чем же твои сомнения, бабушка? — как можно мягче спросил я.

— Очень уж близко тут до Петербурга. У него же ума-то хватит выкинуть тот же фортель, что и Густаву. И не смотри, что он твой родитель — шведский король мне, чай, тоже не чужой человек, доводится двоюродным братом, а видишь, что учудил... Ну и другой резон — ведь эти финны мне, Сашенька, ничего плохого не сделали! За что же я им такого короля подсуроплю?

— То, что он будет тут, рядом — может, и не плохо! Проще будет присмотреть. Ну а финны... Они, я слышал, люди флегматические, потерпят. Только надобно нам тех чухонцев строго предупредить, чтобы ни по что не давали папеньке чем-либо управлять!

Тут Екатерина рассмеялась и обняла меня.

— Экий ты, Саша, выдумщик! Хорошо задумал, мне сие по нраву. Мешает лишь один пустяк - надобно убедить господ министров, да и отвоевать Финляндию! Ступай, друг мой ненаглядный, а я подумаю, как всё устроить. Дам обратно пригласи, полно им там мучиться любопытством!

Я вышел в самом приподнятом настроении. Похоже, шансы мои растут...

Осталось всего-навсего отвоевать Финляндию.

Глава 24

И вот настал день, когда мы могли представить императрице смонтированную машину Хорнблауэра на острове Новая Голландия. Купленная в Англии еще зимою, она была доставлена прямо перед началом Шведской войны и после снятия всех мерок и чертежей установлена для изготовления корабельной доски. Теперь мы — Воронцов, Чернышёв и я — очень хотели, чтобы императрица, осмотрев механизм, дала добро и финансирование для постройки специализированного завода.

Обычно в это время года императрица уезжает в Царское Село, но в этот год война со шведами заставила её вернуться в Петербург. Как обычно, до обеда Екатерина занималась текущими делами, и гофкурьер от неё пришёл лишь в двенадцатом часу.

— Государыня собирается. Карета подана к подъезду под Фонариком. Изволите пройти, Ваше Высочество?

— Я тоже поеду! — немедленно подскочил к нам мосье Курносов.

— Ну, давай, только быстро!

У подъезда под покоями императрицы стояла и её собственная шестиместная карета, и элегантный экипаж Мамонова. Ему, видимо, тоже было интересно посмотреть на диковинный механизм; а может, и наоборот, сама Екатерина побудила его ехать с нами. Было у неё такое обыкновение, пристраивать фаворитов к какому-то полезному делу — видимо, самой неловко было, что рядом с нею, по сути, альфонс. Так или иначе, нам с Курносовым это оказалось кстати — у Александра Матвеевича нашлось для него место в карете.

— Ну что, поехали, показывай свою махину — не очень любезно встретила меня Екатерина. Война с Густавом сильно действовала ей на нервы.

К счастью, ехать было недалеко. У мостика через канал, отмывавший Новую Голландию, нас встретил Иван Григорьевич, очень довольный таким вниманием монарших особ.

— Прошу вас, сюда! Осторожно, государыня, тут у нас немного пыльно.... Да, вот сюда, извольте!

Пройдя мимо длинных, как Сибирский тракт, складов, где вертикально, поставленные «в конус», сушились толстенные брёвна, миновав чудовищные горы опилок, мы оказались перед здоровым навесом, под которым и шла вся работа.

Несколько мастеровых не без труда подавали бревно на распиловку. Мощный блок пил бодро ходил туда-сюда, превращая длинное бревно в двухдюймовую доску. Паровая машина пока нам была не видна — между паровым котлом и самою лесопилкой была устроена кирпичная стенка, чтобы не случилось возгорания пиломатериала; тут же наготове стояли бочки и ведра с водою.

Зайдя за стенку, мы увидели и саму машину. Мощный котёл её стоял безо всякой задвижки, и языки пламени, вырываясь наружу, жадно лизали корпус машины. Двое кочегаров постоянно закидывали туда обрезки и чурки, прямо здесь же топорами разрубая их в подходящий размер. В механической части машина была проста: два поршня двигают шток, который передаёт возвратно-поступательное движение на две пилы с четырьмя полотнами каждое. Всё то же самое можно было бы сделать и с водяным движителем, да только на Неве запруду не поставишь — Петербург сразу же затопит!

— Ну и как, довольны вы сей механизьмой? — спросила государыня Чернышёва.

— Очень облегчает труд мастеровых, матушка-государыня, —утвердительно ответил тот. — А ещё и мусор сразу же убирается, очень удобно!

Полученные обрезки — настоящий бич любой лесопилки, теперь отправлялись сразу же в топку, что Чернышёву очень нравилось.

— Вам и опилки надобно сжигать, только прессовать сначала в бруски — заметил я.

— И всё-то ты знаешь, голова! — бабушкина рука потрепала мои длинные волосы. — Откуда что берётся!

— Книжки читаю, — не очень убедительно отговорился я, не желая при Чернышёве распространяться на тему визионерства.

— Ааай ! — вдруг истошно завопила императрица, когда предохранительный клапан с диким свистом вдруг выпустил пар.

— Да, матушка-государыня, тут у нас по-таковски! Грубый механизьм, хорошо хоть из пушек не палит!

— Да уж! Так что, Иван Григорьевич, думаете, дело стоящее?

— Определённо! У нас выработка на распиловке брёвен многократно выросла! Заодно и от мусора избавляемся, а то вечно от обрезков разных ни проехать не пройти!

— И мастеровые все при деле, — ввернул и я свои пять алтын, — вон их сколько тут крутится!

Действительно, хоть работа по роспуску брёвен и была сильно облегчена, но вот подача самих брёвен велась, как прежде, вручную. Мужики брали здоровенное, в десять аршин длиною, тяжёлое бревно, и тащили его на раму; потом руками давили на него, чтобы оно надвигалось на зубья пилы по мере распиловки.

— Надобно подачу тоже механизировать, — заметил я Чернышеву.

— Это Иван Петрович может придумать. Его вызови, да и расскажи, что надобно, он все, что нужно, изобретёт! — заметила императрица. — Давайте уже уезжать, тут опилки несносные мне в причёску залетают!

Мы вышли с острова, и поехали обратно в Зимний.

— Ну, что скажешь про всё это, бабушка?

— Ну, не знаю, друг мой. Сейчас всё, вроде бы, хорошо, но долго ли сия махина прослужит? Сколько уже видано мною механизьмов всяких, что поначалу вроде бы служат как надо, а потом раз, и ломаются, и некому починить!

— Паровая машина в Кронштадте, сказывают, работает отлично, особенно с тех пор, как ею занялся мистер Бёрд. Если поставить толковую обслугу, и эта будет действовать изрядно.

— Да где же взять толковых людей, как не за большие деньги?

— А это получается так, потому что их мало. Вот если бы было у нас много выучено паровому делу, то и людей легко бы нашли. и денег потрачено было бы меньше. Будет завод по паровым машинам — всё сразу будет проще, и люди будут, и механизмы, и дело пойдёт своим чередом.

— Хорошо, молодец, предсказал ты верно. Что ты хочешь?

Эх, хороший вопрос... Хотел бы я сам знать, что я хочу. Всё дело в том, что я ведь не имею инженерного образования, и, вообще, про машиностроение, металлургию, химию знаю немного, в рамках школьного курса, или чуть более того. Несколько ближе знакома мне электротехника, и то лишь потому, что в прошлой жизни я больше года работал менеджером по продаже электротехнических изделий. Но, тоже, что там менеджер знает? Ерунда...

В общем, размышлял я об этом уже неоднократно, и постепенно в мозгу моём сформировалось понимание, что для сколько-нибудь правильного и последовательного прогресса нужно сделать организацию, работающую на регулярной основе. «Технический комитет» или что-то вроде того. Причём надо снабдить его своей «производственной базой», то есть очень хорошей мастерской, и, разумеется, поставить там хорошего, думающего руководителя и толковых специалистов.

Но как объяснит это людям, родившимся в первой половине «галантного» 18 века?

— Надобно, мне создать Технический комитет для внедрения всяких новинок, типа паровых машин, и Горный совет, для координации развития добычи полезных ископаемых и металлургии. И Путевой совет — для планирования развития путей сообщения. А еще нужен завод.

Тут Мамонов хихикнул. А ведь умный человек!

— Что? Завод? — поразилась императрица.

— Да, завод. Надо будет те изобретения, что разработаны техническим комитетом, сразу делать в металле для испытаний. И для этого нужно хорошее предприятие. Казенный завод в управление. Сестрорецкий пойдет! И надобно будет людей к нему, в том числе и иностранных специалистов.

— Ну, это уж ты разошёлся не на шутку!

— И с финансированием этого всего безобразия как-нибудь надобно решить! Пока нужны на это деньги, а потом, даст Бог, будем себя содержать!

Тем временем мы уже приехали. Мамонтов торопливо выскочил наружу и подал императрице руку, помогая выйти из кареты. Я выбрался следом, и тут она, обернувшись, произнесла:

— Ну, Сашенька, давай теперь так: ежели ты за такие дела взялся, в установленном порядке подай прошение в Сенат, с обоснованием и сметою; его, как полагается, рассмотрят, главы коллегий подадут мнения, а там видно будет!

На том пока наш разговор и прекратился.

Размышляя о предстоящей презентации, я поднимался по огромной мраморной дворцовой лестнице, когда навстречу мне попался Кулибин.

— О, Иван Петрович, как хорошо, что я на вас тут напал! Вы какими судьбами в Зимнем Дворце?

— Как обычно, Ваше Высочество, заводил и регулировал часы; а еще мне теперь добавилось проверка вентиляторов перед грядущими маскарадами!

— Нуу... вещь хорошая, да... Только вот я хотел с вами о другом поговорить, более важном.

Я вкратце рассказал ему об идее Технического центра.

— Сейчас нужны государству предметы более насущные. Станки нужны, Иван Петрович, хорошие металлорежущие станки. С подшипниками, с коробками скоростей, на чугунной станине. Надобно будет очень много делать машин, и паровых, и прочих! А для этого станки нужны, без них никак! Вы, кстати, видели паровую машину в адмиралтействе? Посмотрите, очень занимательно. И, надобно делать нам такие же, и даже еще лучше. Дело это наиважнейшее!

Кулибин с некоторой беспомощностью посмотрел на меня. Тут только я вспомнил, что он уже очень занят!

— Я думаю, что все эти дела по дворцовым часам надо вам поручить иному лицу. Помощников вам надобно. Как что надумаете — сначала делать чертёж, а потом модель сделать, поглядеть, как это работает. Чертёжника я вам дам, артиллерийский выпускник, заводской мастер, а модель надо будет делать — милости прошу на завод, чтобы там всё быстро изготовили!

— Дело интересное, Ваше императорское высочество, — степенно произнёс Кулибин. — Почту за честь заняться этим!

— Хорошо. Вот ещё что... вы же из Нижнего, не так ли? мне надобно знать там купцов и иного рода людей, что склонны к предпринимательству, и не побоятся притом новых веяний. Так, чтобы не просто сермягой торговать, а, скажем, паровую машину пустить, новое, доселе незнакомое дело взять... Смелые, в общем. Найдёте?

— Есть такие, Ваше императорское высочество! У меня, пока я в Нижнем жил, многие моими прожектами интересовались. А особо хочу отметить важность постройки самодвижущегося судна, для волжских речных перевозок. Очень тяжелый труд у бурлаков!

— Да, вот это вот особенно интересно. Если паровую машину поставить на судно, можно будет очень большие дела делать, и не только на реках... Вот мне бы познакомится с купцами, готовыми заняться этим делом.

— Найду — твёрдо пообещал Кулибин.

Постепенно дело прояснялось. Вскоре Кулибин прислал мне список толковых механиков. Разосланы были запросы на поиск людей, способных к черчению и математическим вычислениям: кого-то нашли в Адмиралтействе, кого-то в Московском университете. По приглашению Ивана Петровича приехал из Твери Лев Фёдорович Собакин — тверской губернский механик, только прошедший стажировку в Англии. Последний оказался особенно ценен — оказалось, он был близко знаком с паровыми машинами, и даже сделал собственную модель парового двигателя.

— Этим надобно заняться особо — напутствовал я конструктора. — Тут непаханое поле! Надо совершенствовать котёл: придумать, как повысить мощность, сберечь топливо и воду, предохранить от взрывов, и, особо — как упростить его производство. Второе по счёту, а по важности, пожалуй, что и первое — надо заняться приспособлением паровой машины к приведению в действие разных механизмов — лесопилок, молотилок, мельниц, мехов, станков, кораблей...

— И кораблей даже? — поразился Собакин. — Конструкция Уатта, действительно, очень отличается от ранее принятой и может почитаться совершенною. Но можно ли устроить машину на судне?

— Отчего же нет? Что угодно можно двигать, даже повозки. Но первое дело — оборудование для литейных и оружейных заводов. Если надо, приезжайте прямо на заводы и мануфактуры, смотрите, как там всё устроено, какие механизмы работают и как, и где можно применить ваши изобретения.

Далее я познакомил их с англичанами.

— Мистер Джонатан Хорнблауэр, мистер Джейбез Хорнблауэр — конструкторы паровых машин. Будете работать с ними, сообразуя свои механизмы с их паровыми приводами.

— Вот господин Генри Корт, он занимается конструированием печей для выплавки стали. Надобно придумать, как применить паровые механизмы в этой области. Ещё мистер Корт изобрёл когда-то прокатный стан; надобно и его запитать от паровой машины. Ну и, всё такое прочее — волочильные машины, сверлильные, наждачные, обрубные... я попытался припомнить, какие еще штуки показывали мне на Сестрорецком заводе — в общем, много всего!

***

Крайне сложным оказалось найти на такую инновационную штуку руководителя. Технических специалистов тут, вообще, мало; при этом, местные механики и инженеры совершенно не представляли себе, какими делами должен заниматься этот самый «технический комитет». В общем, не найдя ничего лучшего, я пригласил господина Эйлера и, изложив ему свою идею, предложил в нем участвовать:

— Господин Эйлер, я полагаю, что именно вам следует возглавить сие заведение! Дело непростое, но вы должны справиться. Отец ваш был известный учёный, сочетавший гибкость и глубину ума с талантливым предвидением и пророческим озарением; надеюсь, вы унаследовали эти его качества!

Говорю эту велеречивую чушь и чувствую, Христофор Леонардович застигнут врасплох и совершенно не горит желанием браться за это дело.

— Ваше Высочество, я, признаться, питал иные надежды: по завершении работ по реконструкции Сестрорецких заводов отбыть в армию. Я, артиллерийский командир, в такое тяжелое время не могу быть не в военной службе!

— Понимаю вас очень, Христофор Леонардович, но, поймите и вы — другого лица с таким опытом заведования производством, увы, не найти. Место сие много важнее командования артиллерийской ротой, или даже полком!

В конечном счёте Эйлер обещал «подумать». У меня, конечно, есть неотразимое комбо, что гарантированно заставит его изменить своё мнение, и называется оно «государыня императрица». Всё перемещения такого рода происходят только с высочайшего соизволения — скажет бабушка «на фронт», значит, на фронт, скажет «к маме» руководить техническим центром — будет руководить центром.

Ну и наконец, самое весёлое — нужны деньги. Ничего без них не сделаешь! Во времён Указа о Вольности дворянской никто не желает служить бесплатно! Всем надобно будет платить — и Эйлеру, и Кулибину, и всем мастерам и подмастерьям. Нужно будет укомплектовать Экспериментальную мастерскую, для выполнения в металле моделей, разработанных Кулибиным и Ко в Техническом центре, и, разумеется, всё это не бесплатно.

Тут меня давно интересовал один скользкий вопрос — а сколько средств выделяется на моё собственное содержание? Я знал, что тот же Ла Гарп жаловался на скудность денежного содержания, Самборский денег не получал вообще, да и другие учителя совсем не шиковали.

Получателем денег был граф Салтыков. Но, разумеется, спрашивать о таких щепетильных подробностях прямо у него я не стал, и навёл справки через Воронцова. Оказалось, на нас с Костиком выделяют ежегодно по 50 тыс. рублей.

Большая ли это цифра? Да она чудовищна! Если что, полковник тут получает 265 целковых, а жалование в 500 рублей — вполне себе генеральского уровня. Таким образом, я обхожусь стране, как 100 генералов, а Костик — как ещё 100! В то же время не могу сказать, что мы с братцем купаемся в деньгах: основные наши расходы — это одежда и воспитатели.

И, при первом случае, поговорил с «бабушкой» об том деле. Обсуждение финансовых вопросов всегда щепетильно, и удобный случай представился не сразу — пришлось ждать воскресенья.

В Оранжерейном доме по воскресеньям проводили Большие Эрмитажные собрания. На них допускались члены Императорской фамилии, весь дипломатический корпус и особы первых двух классов по Табели о рангах. Императрица, сопрягая отдых с работой, беседовала тут с вельможами и дипломатами. Здесь в неформальной обстановке можно было решить многие вопросы, завести связи и даже сговориться о самых серьезных делах.

Господа вельможи слонялись среди пальм и тропических деревьев, разговаривая друг с другом на необременительные темы. Над нашими головами носились разноцветные тропические попугаи, а по дорожкам меж пальм неутомимый Курносов гонял миленьких беленьких кроликов и морских свинок.

Первым делом возле "римского" фонтана я выловил Воронцова. Александр Романович оторвался от разговора с английским посланником Фрейзером и, отогнав дорогою надоедливую мартышку, удалился со мною к колонне, поддерживавшей галерею.

— Александр Романович, как бы добыть денег для моей технической затеи? Я вот думаю, поговорить с императрицей насчёт моего содержания — можно ли из него выделить часть денег?

Воронцов слегка усмехнулся.

— Она, несомненно, первым делом запросит мнение вашего воспитателя, графа Салтыкова. А тот, разумеется, ответит отрицательно, ведь это не в его интересах!

— Но, может, вы меня поддержите?

— Ах, Александр Павлович, никак не могу! Я и так уже в немилости, и ссориться ещё и с Салтыковым мне совершенно не с руки. Попробуйте сами, вам, полагаю, она не откажет!

В тоске я оглянулся на императрицу, игравшую в ломбер с австрийским послом Кобенцелем и французским - Сегюром, причём против них обоих; меж тем Костик Курносов бегал вокруг них и шалил, подсказывая бабушке карты.

Я подошёл, дождался окончания игры, благодаря братцу превратившейся вскоре в натуральную комедию, и, наконец, учтиво просил государыню меня выслушать.

— Что ты такой невесёлый, что случилось? — весело спросила она.

Я рассказал свою идею.

— А можно мне содержание сократить, скажем, до 20-ти тысяч, а деньги пустить на технические затеи?

Бабушка растрогалась.

— Ах, Сашенька, добрая ты душа!Вот же ты молодец, недоедать готов ради любезных своих механикусов!

— Ну а что думаешь-то по сути дела?

— Ну, не знаю, не знаю, душа моя. Таких прожектов я уж перевидала — не перечесть! Помнишь, пять лет тому назад впервые появился в Париже аппарат мосье Монгольфье? Сколько разговоров тогда было — что завтра уже будем летать из Версаля в Петербург за два дни, а потом за пять — до Пекину! Уж думали, что корабли морские исчезнут, все на воздушных кататься будут! А с той поры так ничего и не произошло — как ездили в каретах, так и ездят, только иногда разные чудаки всё пытаются полетать, а тоже без толку — куда ветер их тащит, туда только и летят, и лишь огнями своими дома и нивы поджигают! Я держусь того мнения, что надобно подождать, когда всё это в других странах усовершенствуют, а уж там и перенимать!

— Так ведь уже усовершенствовали. Ты же видела, как паровая лесопилка работает? Вот точно также может и мельница работать, и молот, и судовая машина. Надобно только одно к другому приспособить.

— Но у нас же много рек, душа моя!Может, у англичан всё уже разобрали, и они теперь паровые махины строят, а нам-то сие к чему?

— Водяные запруды не работают зимою, а она у нас долгая. К тому же много крестьян зимою сидят без дела, а могли бы на фабриках подрабатывать.

— Зимою крестьяне лес валят, дабы дров добыть. А махины паровые сами их жрут в количествах невообразимых, — где же их взять-то?

— Каменный уголь пора копать. Англичане вон начали, и многие выгоды имеют. А доставлять его те же паровые машины помогут — их можно ставить на суда и телеги.

— Ну, не знаю. Дай срок подумать!

В итоге я вынужден был зайти с другой стороны — от Мамонова. Александр Матвеевич оказался настолько впечатлён видом паровой лесопилки, что согласился участвовать в предприятии собственными деньгами, и обещал «повлиять». Меня это сильно воодушевило и придало новых сил.

— Александр Матвеевич, — сказал я ему, — вы объясните ей, что деньги только сначала придётся брать из казны. А дальше Технический комитет будет жить собственными доходами — ведь можно зарабатывать на отчислениях за патенты от изобретений и полезных моделей!

Дальше Мамонов поболтал с бабушкой, и ночная кукушка перекуковала всех дневных — императрица надавила на Салтыкова, и он извлёк откуда-то из загашников аж пять тысяч целковых, с разрешением тратить на технические затеи, но только под своим надзором или с согласия Александра Матвеевича. Это огромная сумма, которую, конечно, не хватит решительно ни на что, но надо же с чего-то начинать!

Итак, паровые машины делаются и проектируются у Хорнблауэра. Станки, пилорамы, судовые машины и прочее разрабатывают у Эйлера в Техническом центре. С металлургией мы тоже все решаем сейчас в рамках частной инициативы, оборудованием для металлообработки — паровыми молотами, прокатными станами и прочим — занимается Корт. Кораблестроение более-менее принял на себя заместитель Чернышёва, Иван Голенищев-Кутузов. А еще у нас паровозы...электротехника...химия... фармацевтика... Да я с ума сойду!

Глава 25

Но ничего, бывают же и светлые дни в нашей жизни!

Сегодня вот такой, особый день, и у меня крайне важный посетитель. Сколько же нервов потрачено, чтобы, наконец, увидеть его здесь! Но, к счастью, всё получилось, и теперь можно вздохнуть с облегчением. Очень важное дело, можно сказать, почти что сделано, остальное – вопрос техники.

Крупные серо-голубые глаза, так странно контрастирующие с совершенно черными ресницами и бровями, внимательно изучают меня. Прямой, с легкой горбинкою нос, пышная шевелюра из тёмно-русых прямых волос, немного тяжеловесная квадратная челюсть. Николай Карлович – так записан он в российском паспорте, и сейчас мы будем решать вопрос о том, остаться ли ему в России, или же, вернув родное имя и судьбу, отправиться кошмарить монархов Европы на полях грядущих сражений.

– Очень рад видеть вас, мосье Бонапарт! – приветствую я его на скверном французском. Увы, даже постоянное общение с Де Ла-Гарпом не помогло наверстать упущенных лет изучения этого языка любви и войны! Поэтому Александр Яковлевич присутствует при разговоре, страхуя меня на случай, если корсиканский диалект окажется слишком непривычен для моего уха.

– Счастлив прибыть в ваше распоряжение, принц! – ответил Наполеон, коротко поклонившись.

– Присаживайтесь! Как вы доехали до Петербурга?

Доехал он, насколько мне известно, с приключениями. Война перекрыла морские пути, и пришлось бедняге пилить через всю Европу в коляске. Поначалу так и вообще ничего не получилась: Иваном Александровичем Заборовским, посланником Российской империи, направленным специально для поиска иностранных волонтёров, ему было отказано в приеме на русскую службу. И лишь после письма за высочайшей подписью, направленного ему, разумеется, с моей подачи, заставило нашего вельможу отнестись к безвестному су-лейтенанту более снисходительно. В итоге Заборовский, чтобы выполнить указание императрицы относительно Бонапарта, даже взял на себя оплату его дорожных расходов и даже любезно предоставил свою коляску. Но даже при таком раскладе проехать от Ливорно до Петербурга, да еще и осенью – это просто ад!

Но Бонапарт, конечно, не стал унижаться до подробного рассказа о тяжести пути в Россию.

– Я доехал прекрасно, Ваше высочество! Экипаж, представленный мосье Заборовским, немало мне в этом способствовал!

– Ну и замечательно. Жаль, что вы оказались в нашей стране в такое время года, когда не на виду её самые выгодные стороны….

– Надеюсь иметь честь еще их увидеть, принц.

– Я тоже надеюсь. Итак, давайте же к делу! Вы вызваны сюда на особых условиях, с сохранением чина. При этом, вам, как иностранному волонтёру, будет положено двойное жалование. Даже эта сумма, по меркам французской армии, невысока, но вскоре вы заметите, что цены в России тоже заметно ниже европейских. Вам будет предоставлен выбор: либо отправиться в действующую на Юге армию, либо же остаться в Петербурге, в моёй личной канцелярии.

Выражение глаз Бонапарта сразу же изменилось – в них как будто зажглись два крохотных огонька.

– Каковы будут мои обязанности в последнем случае?

– Во-первых, мне нужен учитель военного дела и математики, и вы будете исполнять его обязанности. Во-вторых, мне нужно собрать сведения о военном деле и состоянии вооружённых сил Российской державы с возможными путями их совершенствования. К моменту моего восшествия на престол я хотел бы иметь хотя бы вчерне готовый план военных реформ. В-третьих, ситуация с вероломным нападением шведского короля, хотя и несколько разрешилась, но далека от завершения. Возможно, вам придётся встать в строй для обороны Петербурга. Могут быть и иные поручения. Что вы на это скажете?

Николай Карлович уже горел энтузиазмом. Впалые щёки его покраснели; глаза, казалось, разбегались от переполнявших мозг мыслей и планов.

– Я, безусловно, заинтересован! Для меня честь представлять мою родину, Корсику, в вашей великой северной стране, и, будьте уверены, вы не пожалеете о своём выборе!

– О,я вполне в этом уверен! Имеете ли вы какие-то пожелания?

– Да, принц! Прежде всего, я прошу содействия в переезде в Россию моего семейства…

– Разве вы женаты?

– Нет, принц, я говорю о моей бедной матери, братьях и сёстрах. Мне приходится содержать их всех, и, полагаю, в России это было бы менее затратно. Но средствами на переселение их в Россию я не располагаю!

– Извольте, вам выплатят подъемные в виде годового жалования.

– По поводу жалования. Также, почтительно обращаю ваше внимание, принц, что цены в Петербурге существенно выше, чем в остальной России, и мне будет затруднительно содержать семью даже на двойное жалование…

– Не беспокойтесь. Насчёт квартиры для вас я договорюсь. По поводу жалования, хочу заверить, что при выполнении указанных мною поручений будут полагаться изрядные премии. Я решительно не собираюсь допускать, чтобы мои люди умирали с голоду. В Петербурге вы найдёте немало соотечественников, они расскажут вам про русские порядки и нравы. Кстати, скажите, пожалуйста, почему вы решили поступить на службу в русскую армию?

–Принц, должен признать что я честолюбив и рассчитываю продвинуться здесь по службе. Полагаю, в стране, которая ведёт две войны одновременно, у предприимчивого человека обязательно появятся шансы себя проявить! Я знаю что многие иностранцы добились здесь успеха. Ваш начальник артиллерии, месье Мелиссино – он ведь грек, не так ли?

– Уверен, это так. Есть ещё причины?

– Ваша страна всегда привлекала меня. Право, даже не знаю в чём тут дело! Может быть потому что сам я происхожу с маленького острова, а Россия – это целый океан суши, таинственный и непонятный, таящий в себе нечто загадочное… Наверное, меня увлекает необозримое пространство. Когда-то я мечтал о дальних плаваниях, открытии новых земель, я видел себя на палубе корабля, бороздящего бескрайние просторы океана, где так легко дышится попутным ветром! Я даже подавал заявку, когда собирали к отправке экспедицию Лаперуза, и по сей день еще сожалею, что не попал в неё! Но теперь я понимаю, что мне тогда повезло.

Глаза Бонапарта, пока он произносил это, вдруг стали отсутствующими, будто он, погрузившись в воспоминания, видел теперь себя в детстве, – маленького мальчика, рассматривающего глобус и мечтавшего о далёких просторах.

– Теперь я оказался не в пустынном море, а в гигантской стране, будто бы созданной для великих свершений. Когда в своей школе я смотрел на карту и видел эти бескрайние просторы, даже на бумаге поражающие воображение, я думал: вот страна которой всё по плечу! Моя родина прекрасна, но так мала и незначительна, а здесь я чувствую поступь олимпийских богов, спешащих сокрушить гордых титанов! Великие свершения – вот, зачем я здесь. Я чувствую, что судьба готовит мне не рядовую будущность, и именно здесь, в России, моя жизнь изменится навсегда.

Удивительно, он говорил, будто бы и не для меня даже, а объяснял себе, зачем он, влекомый неясной мечтой преодолел из края в край всю Европу. И на мгновение я остро почувствовал всё одиночество и отчаяние людей, гонимых от дома мечтами о блестящей будущности где-то на краю земли. Сколько их, этих честолюбцев, лелеящих свои великие планы… и далеко не все они – будущие Наполеоны. Большинство сгинет в безвестности; редкие счастливчики удостоятся пары строк в Википедии… как будущий генерал русской службы Николай Карлович Бонапарт.

– Ну что же, великие дела я вам обещаю. На завтрак, обед и ужин, семь дней в неделю! Устраивайтесь на квартиру, и приходите – у нас много работы!

Молодой Бонапарт покинул меня весьма воодушевленным, я же осталс, обуреваемый смешанными чувствами. Похоже, романтический период европейской истории, называемый «наполеоновские войны», нам больше не грозит. Не будет уже ни Лоди, ни Арколе, ни Аустрелица, ни Маренго. Целая эпоха уходит, даже не начавшись! А вместо известного и, в целом, понятного будущего впереди разверзается бездна, «звёзд полна, звездам числа нет, бездне дна…». И что там, впереди, совершенно непонятно, ну и, само собою, совершенно непредсказуемо. Всё, Сашенька, кончились твои «видения». Ничего уже ты не предскажешь, разве что взрыв Кракатау, ну или еще «год без лета». Да ладно, чего тут стонать, другие, вон, вообще ничего не ведают, и живут себе спокойно.

***

На другой день, устроившись на квартиру и уладив иные дела, месье Бонапарт появился у меня на первый брифинг. Проходил он в моей «столовой-приёмной» Зимнего Дворца, откуда, после долгих просьб и уговоров, убрали, наконец, и качели, и горку, заставлявшие меня страшно комплексовать перед своими взрослыми посетителями.

– Николай Карлович, Доброе утро! Как ваши дела? Привыкаете к нашим российским условиям?

– Офицер и дворянин должен чувствовать себя на службе как дома, Ваше Высочество!

– Ну, вот прекрасно! Сегодня я хотел обсудить с вами план нашей предстоящей работы. Извольте записывать!

Николай Карлович открыл перед собой небольшую тетрадку с девственно-чистыми листами.

– Возьмите карандаш, так будет быстрее! Итак, первый пункт, который меня интересует, это – перевод российской артиллерии на систему Грибоваля. Вам необходимо изучить этот вопрос, с учётом наличного состояния наших артиллерийских парков. Примите во внимание, что наша артиллерия в материальной части серьёзно отличается от французской. Так, значительная часть её, составлена из длинных гаубиц, называемых «единороги». Вам предстоит изучить существующие уже арт-системы, выбрать из них наиболее совершенные, которые можно употреблять и далее; создать реестр калибров, выделить те артсистемы, которые надо пустить в лом и переплавку; что из них можно будет поместить в крепости и на другие второстепенные дела.

Николай Карлович старательно записывал. На мгновение чувство нереальности происходящего захватило меня до такой степени, что захотелось ущипнуть самому себя.

– Особо меня интересует устройство конной артиллерии. Также самое серьёзное внимание надо будет уделить разработке единой типовой номенклатуры боеприпасов. Нужно провести опыты и выработать самые успешные образцы картечей, брандскугелей, и гранат.

– Для ознакомления с текущим состоянием нашей артиллерии вступите в сношения с Петром Ивановичем Мелиссино, первоприсутствующим в канцелярии Главной артиллерии и фортификации. Помните про важность экономического аспекта этой работы. Мы – небогатая страна, и некоторые вещи приемлемые в армии европейской державы, для нас окажутся чрезмерно дороги, или же неприменимы по условиям климата.

Впрочем, давайте вернемся к нашим упражнениям. Второй вопрос, который я бы хотел с вами обсудить, называется «ракета». Вы, несомненно, знаете эти забавные штуки, применяемые в пиротехнике. Возможно, наслышаны вы и о том, что в Индии правитель майсуров, некий Типу-Султан, весьма успешно применяет ракеты в своей артиллерии. Я полагаю необходимым изучить это вооружение, выяснить его сильные и слабые стороны, и применить в нашей армии. Хотя, в целом, устройство ракеты несложно и понятно, вам всё же следует раздобыть образцы этих майсурских изделий, поскольку там могут быть секреты, не видные глазу стороннего наблюдателя. Далее, нам надо будет сделать и испытать собственные образцы, применив к ним, критерии и идеи, выработанной европейской инженерной мыслью. Вы хотите что-то сказать?

– Да, принц! Есть некоторые замечания по предложенному плану. Доставка образцов из Индии может занять длительное время, а само их приобретение во владениях Типу Султана, далеко не гарантированно. Возможно, майсуры считают это своей военной тайной и не продадут образцы даже французам. Однако же, во Франции есть люди, которые непосредственно наблюдали действие этих ракет, и могут описать их устройство, порядок применения и боевые свойства!

– Отлично, давайте так и поступим! Если вы сможете найти таких людей,то следует получить информацию от них. Однако будьте осторожны. В нашей стране есть фраза: «врет, как очевидец». Нередко иностранцы оказываются в чужой стране с настолько зашоренным взором, что решительно не понимают того, что они видят собственными глазами! Нам, русским это прекрасно известно – сколько уже иностранцев уезжаю из нашей страны, рассказывали затем про неё совершенно дикие небылицы! Не попадитесь в ту же ловушку в отношении индийских ракет!

Ну и третье, что я хотел бы выполнить. Надо создать постоянный военно-технический центр по совершенствованию военного оборудования. Ему понадобится полигон, штат сотрудников, и, либо своя мастерская, либо контакты с каким-то заводом, чтобы создавать опытные изделия. Вот такие планы на ближайшее время.

– Мне всё понятно, принц, – ответил Николай Карлович. – Но я не имею чести знать месье Мелиссино, поэтому мне понадобится рекомендательное письмо к нему!

– Хорошо, я вам его предоставлю!

И написал главному артиллеристу записку, отрекомендовав месье Бонапарта и просив оказать тому полное содействие.

Дальше случилось неожиданное: Николай Карлович отправился к нему, и…пропал. Поразившись этому событию, я просил Петю Салтыкова разузнать, что там с ним случилось. И оказалось, что, после недавних тяжелых боёв, его мобилизовали на войну со шведами!

– Ожидается вступление в войну Англии и Пруссии, в армию собирают решительно всех, кто только есть. У Павла Петровича забрали даже его гатчинский батальон! – оправдывался Салтыков.

Так господин Бонапарт надолго покинул меня, сделавшись командиром артиллерийской роты. Впрочем, зимою, когда война затихает, а войска отводятся на зимние квартиры, он должен был вернуться, и до весеннего открытия боевых действий работать над порученными мною задачами.

***

Однако, ожидавшейся войны с Англией так и не последовало. В конце октября 1788 г. у короля Великобритании Георга III случился острый приступ сумасшествия. В течение нескольких месяцев - с ноября 1788 г. по начало февраля 1789 г. - в парламенте решался вопрос о регентстве его сына принца Уэльского. Одну из ключевых ролей в данной ситуации предстояло сыграть известному английскому политику, лидеру парламентской оппозиции Чарльзу Джеймсу Фоксу. Он развил бешеный натиск на кабинет Питта-младшего, и ему стало не до войны.

Так Англия оказалась поглощена внутриполитическим кризисом – непонятно было, останется ли у власти прежний король, полусумасшедший Георг III, или его отстранят, а наследник престола станет регентом. Говорили, что король безнадёжен, и ждали уже его смерти. Между прочим, король Англии в те времена обладал совсем неиллюзорною властью, так что тяжесть возникших у этого государства проблем трудно переоценить.

Из-за этого казуса и Пруссия вынуждена была сдать назад. В ожидании, пока разрешится английский внутриполитический кризис, пруссаки активно интриговали в Польше, пытаясь перетащить её на свою сторону. Некоторые сведения проникали к Екатерине от её европейских друзей, кое-что по своим каналам получал Потёмкин. Когда эти сведения просочились в Петербург, было созвано экстренное заседание кабинета. Присутствовали секретарь Кабинета Стрекалов, вице-канцлер Остерман,фактический глава коллегии иностранных дел Александр Безбородко, руководитель Коммерц-коллегии Александр Воронцов; глава Адмиралтейств-коллегии Чернышёв, командующий войсками в Финляндии Валентин Платонович Мусин-Пушкин, бывший фаворит Екатерины Пётр Васильевич Завадовский, мой воспитатель Николай Иванович Салтыков, военный губернатор Петербурга Яков Александрович Брюс.

Конечно, не все члены Совета присутствовали в заседании. Глава военной коллегии Потёмкин находился на юге, при войсках; можно сказать, что его представлял Андрей Петрович Шувалов, добрый знакомый светлейшего князя. Не было и Петра Румянцева, полководца, прославившегося в первую Русско-турецкую войну оглушительной победой при Кагуле. Назначенный командовать второй «украинской» армией, сильно болеющий граф безвылазно сидел в Киеве.

Екатерина запаздывала. Господа «кабинетчики» перед началом заседания болтали в приёмной о том о сём, разбившись на крохотные партии. Глядя на них в этот момент, можно было понять, кто, с кем и против кого тут дружен.

Всего сильнее, конечно же, «партия» Потёмкина – авторитет его в глазах императрицы всё еще чрезвычайно высок. Однако, у него же и больше всего врагов – практически все остальные вельможи. Очень многим перешел дорогу светлейший князь – перетянул на себя ресурсы, оставил без финансирования проекты, провёл своего ставленника на интересовавший кого-то пост… Тем не менее Григорий Алексеевич чувствует себя достаточно уверенно, чтобы подолгу отсутствовать в Петербурге.

Александр Романович – первый враг Потёмкина и несомненный глава влиятельной партии «англоманов».Увы, но их время проходит – дела наши с Англией всё хуже и хуже. Однако же и у галломанов, их антиподов, ярким представителем которых является Шувалов, дела идут не лучше. Сближение с Францией сильно буксует по целому ряду причин, – здесь и финансовые проблемы французских Бурбонов, и двуличная политика в отношении Турции. Сейчас нашим союзником является только Дания, но и этот союз непрочен. Теоретически, датчане должны помогать нам флотом, а мы им сухопутной армией. Но в этот раз всё идёт наперекосяк. У нас просто нет сухопутных сил, чтобы выделить их Дании, а датский флот сильно скован английскими угрозами.

Безбородко и Завадовский представляют здесь условную «малороссийскую» партию. По сути, Безбородоко, не имея в Коллегии иностранных дел официального статуса, сейчас определяет всю внешнюю политику, выводя из себя вице-канцлера Остермана. Салтыков сам по себе, а толстяк Мусин-Пушкин – со всеми сразу; не умея маневрировать на поле боя, имеет редкий талант к лавированию на паркетах.

И это я ещё не знаю всех подводных течений! Все эти шушуканья, перемигивания, переглядывания, полунамёки… Кто с кем дружит, против кого, чего добивается, из каких фондов ворует – тайна, покрытая мраком.

И вот с этаким серпентарием предстоит мне иметь дело! Удивительно, но бабушку, кажется, всё устраивает: фразу «живёшь и дай жить другим» я слышал уже неоднократно. То-то же, Александр, придя к власти, хоть и декларировал возврат к «духу и сердцу бабки нашей Екатерины», на деле заменил почти всех екатерининских стариков или немцами, или своими молодыми друзьями.

Наконец императрица явилась. Все вежливо поклонились, и я тоже – протокол есть протокол. Заседание открыл доклад Александра Андреевича об интригах пруссаков в Польше.

– Посланник прусский Джироламо Луккезини отчаянно интригует среди депутатов сейма, открывшегося по поводу изменения польской конституции, – негромко, с мягким малороссийским выговором рассказывал Безбородко. – Целью его является союз Польши и Пруссии, направленный супротив нас.

– Известно ли на каких условиях собирается этот комплот? – перебила его Екатерина.

Безбородко пояснил, что пруссаки обещали панам военную помощь в восстановлении их прежней восточной границы, желая себе взамен города Данциг и Торунь. Пруссия таким образом получила бы себе прямую связь с Восточной Пруссией, а поляки утратили бы выход к морю.

Большинство собравшихся отнеслись к этой идее с нескрываемым скепсисом.

– Фридрих-Вильгельм, наверное, идиот, если считает, что поляки на такое пойдут, – выразила общее мнение Екатерина, – а если Польша всё-таки согласится, значит, слабоумна вся эта нация! Добровольно лишиться морского побережья – дурачество высшего рода!

Я помнил, что никакой войны с Пруссией в то время не было, а вот поляки доставляли много хлопот.

– Должно, не договорятся! Но с поляками надобен глаз да глаз – эти способны выкинуть, что угодно!

– Да, с Польшею дела пошли прескверно! – подтвердил Шувалов. – Уже грозятся запретить нам закупку продовольствия для екатеринославской армии. Светлейший Князь по этому поводу крайне обеспокоен. Возобновляется притеснение православного населения.

– Светлейший князь предлагал привлечь Польшу на свою сторону, пообещав им Молдавию. Выходит ли из-за этого хоть что-то? – спросила Шувалова Екатерина.

– Теперь у поляков другие мысли. Всё больше заняты оне внутреннею грызнёю. Королевская партия тянет за усиление власти короля, уменьшение роли сейма. О Молдавии никто и не думает, зато полно желающих вернуть свои белорусские поместья.

– И что планирует Светлейший князь?

– Надобно привлекать к себе православное население восточных областей Польши. У них у всех желание возобновить прежнее состояние, как они были под своими гетманами, и теперь все твердят, что должно опять им быть по-прежнему, ожидая от России вспоможение. Сие дело исполнить можно самым легким образом!

Так-так, интересно. То есть, получается, не русская армия должна освободить своих единокровных и единоверных братьев, а казацкое войско, заставляя вспомнить время Богдана Хмельницкого. Зная тайные планы прусского короля использовать поляков для борьбы против России, а затем потребовать от них новых территориальных уступок, Потемкин, мечтавший в начале войны привлечь Польшу взаимовыгодным союзом, в изменившейся обстановке ищет средство парировать нападение со стороны Польши.

– Но где же взять этих казаков? Нынче православным в Польше даже запретили иметь оружие. Так же сделать из этого казацкую армию? – задал резонный вопрос вице-канцлер Остерман.

– Светлейший князь за свой счёт закупает вооружение и складирует его в своих польских поместьях. В нужное время оно будет применено, – ответствовал Шувалов.

Так-так, ещё интереснее! Не зря Потёмкин заигрывает с казаками, создаёт новые полки, принимает все меры для реабилитации запорожцев. В голове у него, оказывается, прорабатывается в это время не только турецкий, но и польский вектор.

– Было бы того лучше, если бы светлейший князь наконец-то соизволил взять Очаков, – ни к кому вроде бы особо не обращаясь, проговорил Воронцов.

– Вопрос у нас сегодня один. Возможно ли силы Украинской армии Румянцева передать в ведение Потёмкина? Получив сии подкрепления, князь много смелее действовать сможет. Прошу подавать мнения! – нахмурившись, произнесла Екатерина.

Да, это уже не «добрая бабушка». В каждом слове, в каждом жесте императрицы чувствовалось привычка повелевать, глубоко усвоенная за 25 лет правления. Как же, должно быть, тяжёл этот груз для женских плеч! И, как не противны мне её фавориты – геронтофилы, нельзя не признать что всё же, они выполняют весьма важную роль.Без их поддержки государыне в одну лямку тащить этот груз никаких нервов не хватит!

После долгого обсуждения, сводившегося в основном к вопросу, сможем ли мы удержать поляков от выступления против нас, Совет склонился к решению о передаче дополнительных контингентов в ведение Потёмкина, а армия Румянцева совершенно расформировывалась.

– Граф Задунайский последнее время совсем ничего не делает, сидит сиднем, только силы зря у себя держит – заявила довольная таким решением Екатерина.

– Украинская армия, правду сказать, совершенно не получает снабжения – робко заметил Завадовский. – Светлейший князь забирает себе решительно всё!

Судя по лицам вельмож, очень многие разделяли эту точку зрения Петра Васильевича, но вслух Завадовского никто не поддержал.

Между тем Екатерина, поднявшись, закрыла папку с делами, давая понять, что вопрос решён. Потёмкин получит свои подкрепления! Может, наконец-то он решится на штурм Очакова?

Глава 26

Время показало, что решение, принятое Непременным Советом, оказалось верным. Англию лихорадило; политический кризис в этой стране заставил прусского короля сомневаться в надёжности английской поддержки, а поляки пока ещё не раскачались. Поскольку угроза от англо-прусского союза на время отступила, а приближающаяся зима не оставила пруссакам шансов для внезапного нападения, князь Потёмкин решился на штурм Очакова. В ночь 6-го декабря колонны пошли в атаку: после недолгого сопротивления город был взят, и, надобно признать, здорово раскурочен. Потеряв две с половиною тысячи своих, уничтожили почти десять тысяч неприятельского гарнизона; выдающийся успех, учитывая добротность Очаковских укреплений и обычную для турок стойкость в обороне крепостей. Были взяты большие трофеи, в том числе больше трёхсот орудий; в реляции Потёмкин писал, что многие солдаты вернулись в свои землянки в горностаевых шубах.

Императрица была счастлива. Потёмкина давно уже всячески склоняли по поводу затянувшейся осады. И Завадовский, и Воронцов ругали его на все корки; в помощь им приехал даже давно отставленный Алексей Орлов. Теперь Потёмкин доказал свою состоятельность и разумность в расходовании средств и на армию, и на освоение юга. Государыня вызвала его для награды, и в конце января, переждав бураны и самые сильные морозы, Потёмкин и Суворов, как водится, по санному пути отправились через всю страну в Петербург. Я же поспешил воспользоваться случаем увидеться с героем былых времён – господином Орловым.

Алексей Григорьевич к тому времени уже лет 12 как проживал своих поместьях в Воронежской губернии. Гигантского роста, через всё лицо – багровый косой рубец от сабельного удара. Глаза вроде добрые, но иногда проскакивает в них такое, что понимаешь – человек очень многое прошёл и на очень многое готов.

– Алексей Григорьевич, давно мечтал познакомиться с вами. Как поживаете?

Орлов несколько саркастически усмехнулся. Все знают, что граф пребывает в опале уже много лет. Причём, в отличие от прочих вельмож, переживших период охлаждения cо стороны монарха и вновь вернувшихся в фавор, Орлов уже многие годы продолжал оставаться в немилости. Екатерина не любила вспоминать время, когда она, только-только взойдя на трон, оказалась в зависимости от буйных братьев Орловых. Был бы жив Григорий, возможно, сентиментальные чувства и взяли бы над нею верх, как это бывало с другими отставленными фаворитами, да хоть с тем же Завадовским. Но, увы, старший из Орловых давно уже умер, и Екатерина не торопилась возвращать в свет грубоватого Алексея.

– Веду жизнь сельского жителя, простую и безгрешную, Ваше Высочество! Косим луга, поднимаем зябь, разводим бурёнок да лошадёнок!

Словосочетание «Орловский рысак», мне, конечно же, было знакомо. А поскольку день, когда «стальной конь придёт на смену крестьянской лошадке» даже ещё не просматривался во мгле грядущего, экзерсисы с коневодством меня очень интересовали.

– И как у вас лошадёнками? Получается?

Удивительно как же меняется человек, начиная говорить про дело, которое действительно его увлекает! Рассказывай про свой конезавод, Алексей буквально преобразился.

– Мечтаю я, Ваше высочество, вывести породу, полностью удовлетворявшую бы всем требованиям нашего дворянства! Чтобы добрые были в выездке и хороши на службе, переносили бы наши зимы и, особливо, осеннее время, пагубное для породистой скотины…

– И как? Получается?

Долго рассказывал мне про какие-то линии, скрещивания, выводы, ставки, аллюры… Я слушал и даже в чём-то поддакивал, хотя в коневодстве и в выездки разбирался довольно плохо. Меня ещё не начинали учить верховой езде. Николай Иванович полагал выучить нас вместе с Константином, а он для верховой езды был еще слишком мал. Тем не менее, не углубляясь в подробности коневодства, свои пять копеек в эту тему я всё же мог вставить.

– Прежде всего, Алексей Григорьевич, позвольте просить вас делать упор не на выездку и манеж, а всё же на качества, необходимые для боевой лошади. Очень уж надо нам улучшить конский состав нашей кавалерии! Также не стоит забывать и про артиллерийских лошадей. Не пробовали вы заниматься тяжеловозами?

Орлов слегка приподнял бровь с выражением «ну, можно и заняться».

– Тяжеловозы, Ваше высочество, сейчас в Воронежской области есть свои, природные. Пётр Великий в своё время завозил туда немало европейских ломовых лошадей – и брабансонов, и першеронов и протчих. Они там с местными лошадками смешались, и получилася порода, прозываемая ныне «битюг». Добрые лошади, и притом довольно неприхотливые!

– Вот и этих битюгов ещё бы развести – для артиллерии, для обозов, да и не только.

– Можно, да кто же за них заплатит? У нас что подешевле берут, а то и бесплатно!

– Думаю, возьмут, вы только породу заведите!

Постепенно разговор с лошадей сместился на былые времена, когда Орлов был в силе, а эскадра его бороздила Средиземное море.

– Должно быть не просто было, в первый раз плыть в Архипелаг?

Орлов утвердительно покачал головой.

– Поход тот был оченно тяжелым! Иные суда совсем уже ветхие были, пришлось днища укреплять. Постоянные сильнейшие бури, особенно в океане, да со стужею, столь сильные, что половину эскадры редко когда видеть можно было. И снасти рвались, и мачты ломались, заставляя нас то и дело укрываться в портах иноземных. На иных кораблях ни одного годного блока не было, а помпы воду не качали. Парусов не хватало, канатов…да вообще всего! Экипажи, бывало, неделями одною солониною с сухарями пробавлялись. В Средиземное море почти год шла наша эскадра! Но, Бог миловал, экспедиция сия закончилася успехом!

– Да! Чесменская победа знаменитейшая из всех!

– А как вы оцениваете тактические правила, действующие сейчас повсеместно?

– Не хороши сии правила! – промолвил старый флотоводец. – Особливо французские, когда корабли в линию встают на ветре, и подходящего врага по реям обстреливают. Я слышал, конечно, что в последней войне французы много раз поражали английский флот. Но, думаю, атака из-на ветра дает больше случаев отличиться и победить врага, атакуя прежде всего неприятельский флагман. Сойтись на пистолетную дистанцию, чтобы с верхней палубы и третьего дека могли вести огонь, и громить неприятеля всем бортом!

– А вот мистер Джон Клерк – блеснул я познаниями, – утверждал, что для подготовленной эскадры подветренное положение выгоднее, чем наветренное. Пишет, что эскадра, под ветром находящаяся, может к выгоде своей использовать орудия нижнего борта, что для наветренного флота невозможно, и, делая постоянные повороты оверштаг или бакштаг, расстреливать подступающего неприятеля. А для наветренного положения мистер Клерк лучшим способом атаки почитает прорезание вражеской линии баталии.

К моему удивлению, Орлов даже не переспросил меня, кто такой этот «Клерк» и что за книжку он накропал. Неужели он в курсе дела?

– Мистер Клерк, видать, пишет по опыту войны за Северо-Американские колонии, где флот французский немалые победы одержал, находясь в подветренном положении. Только надобно понимать, что выучка экипажей у флота короля Людовика заслуживает высочайшей похвалы. Наша эскадра такое навряд ли могла б совершить. Думаю, и посейчас, если флот наш попытается повторить сии рискованные эволюции, выйдет херня полная: наверняка смешается он совершенно, как эскадра адмирала Бинга у берегов Минорки.

Слушая Алексея Григорьевича, глядя, как оживился он, рассказывая про былые победы, стало понятно, как сильно скучает он по былым временам, и как мечтает вновь оказаться «на коне». Так, может быть, подсказать ему эту возможность?

– Алексей Григорьевич, а не хотели бы вы вернуть себе расположение государыни?

Орлов сразу же замолчал, буравя меня тяжелым взглядом

–Конечно, хотел бы. Кто же не хочет? Вы знаете к тому способ?

– Знаю. Вы, должно, слышали, что происходит сейчас во Франции? По всеобщему мнению, господствующему при дворе, тамошнее неустройство будет только нарастать, И кончится всё революциею, как было то в Англии полтораста лет назад. А может быть что и похуже!

– Ну, так и что нам до этих нестроений?

– Когда в стране начинается такое, тотчас же возникает масса возможностей! Многомиллионные состояния будут лежать на мостовой, дожидаясь того, кто возьмёт за труд наклониться и поднять их! Произведения искусства, научные знания, ценные специалисты – всё это может сделаться добычей предприимчивых лиц. Ведь вы же помните, как обрадовалась императрица, когда брат ваш подарил ей бриллиант, вставленный ныне в скипетр Российской империи? И никого же не смутило, что с тем камушком было не всё чисто, не так ли?

Орлов задумался, глядя сквозь меня, будто мысленным взором пытаясь попасть на улицы далёкого Парижа. Затем он взглянул мне в глаза.

– Могу ли я спросить у Вашего высочества: а вас что интересует в далёкой Франции?

– Люди. Исключительно люди! Да и то не всё, лишь некоторые, имена которых будут названы Вам чуть позже. А пока, попробуйте подготовить полезные знакомства и контакты, дабы в нужное время всё уже было готово. Уверен, такой талантливый человек, как вы, сможет подтвердить свою репутацию!

***

Как обычно, зимние месяцы в Зимнем дворце стали апофеозом развлечений. Тезоименитство императрицы, моё день рождения, бал Андреевских кавалеров, новогодние праздники, фейерверки и маскарады,

В этот раз, однако же, всё пошло не по плану – случилась неприятность. Утром, встав, как всегда, в 6 утра, я обратил внимание на зудящие следы укусов на груди и спине. Когда в столовой показался Курносов, я не мог не рассмеяться: его лицо, как сыпью, сплошь было покрыто укусами! Протасов и Сакен вполголоса обсуждали произошедшее, и тут прозвучало страшное слово «клопы».

– Откуда сия напасть? – в изумлении пристал я к своему «кавалеру».

– Увы, ваше высочество, такое иной раз случается, особливо зимою. Прислуга приносит в одежде или париках, а там и разносится по всем покоям!

Дело дошло до императрицы, и та повелела «травить и морозить». На это время надобно было покинуть дворец: турецкие и персидские порошки, применявшиеся против этой дряни, для здоровья людей тоже отнюдь не полезны.

Какое-то время, видимо, царица размышляла; затем в нашей приёмной появился гофкурьер, возвестивший:

– Ея императорское величество повелели ехать всем в Ораниенбаум!

– Урррааа!!! Наконец-то! – заорал Костенька, как сумасшедший.

В Ораниенбауме мне бывать еще не доводилось. В прошлый год мы не попали туда, доехав лишь до Петергофа; виной тому было позднее возвращение императрицы из поездки в Тавриду. В это лето поездка была сорвана начавшейся войною со шведами: ведь именно в Ораниенбауме шведский король Густав III собирался высадить десант для похода на Петербург. А теперь, когда Балтику сковал лёд, можно было не опасаться такого рода неожиданностей.

Энтузиазм моего братца по поводу поездки объяснялся просто.

– Катальная горка, катальная горка! – выкрикивал он, подпрыгивая на одном месте, изображая при этом из себя то зайца, то гуся.

Да, именно в Ораниенбауме находилась эта простая, но очень весёлая и притягательная забава, про которую Костик мне уже прожужжал все уши. Правда, была ещё горка в Царском Селе, большая и просторная, но ею уже не пользовались: построенная ещё при Елизавете, она уже обветшала. Зато Ораниенбаумская горка, выстроенная в первые годы нынешнего царствования, вполне ещё была пригодна для катаний.

Сборы заняли пару дней. В Ораниенбаум сначала уехал обоз с прислугою и разными вещами, а уж по их следам отправилися и мы.

Костик очень хотел ехать в санях, но сильный ледяной ветер с Балтики грозил отморозить нам носы и уши. Разумеется, никто не мог этакого допустить, и нас загнали в бабушкину карету.

Дорога прихотливо петляла, то ныряла в заснеженный лес, то вилась вдоль самой кромки Финского залива. На белоснежных просторах залива тут и там возвышались мачты вмерзших в лёд судов, рыбачьих шхун и барж. Некоторые были покинуты, над другими курился дымок, разгоняемый вместе с позёмкою злым декабрьским ветром.

Семья великих князей степенно ползла следом за нами; на остановках дети то и дело перебегали из кареты Екатерины к Павлу и Марии Федоровне и обратно, что вызывало всегда массу волнений.

Наконец, проехав Петергоф с его заснеженными фонтанами и садами, прибыли мы в Ораниенбаум. Все поселились в Китайском дворце, небольшом, но очень уютном. Возвышавшийся поодаль небольшой дворец Петра III никто не посещал и не жил в нём.

На мой вкус, этот «Китайский» дворец не нёс в себе ничего китайского. Возможно, в осьмнадцатом веке люди воображали, что, обив стены голубым шёлком, нанеся кое-где на паркет стилизованные иероглифы и разместив в интерьере пару китайских бумажных фонариков и фарфоровых ваз, можно придать резиденции флёр Востока. На самом деле, здание было совершенно европейское, в пастельно-кукольном стиле «рококо». Думаю, в этих интерьерах вполне можно было снимать фильм про Барби – такое всё было миленькое, голубенькое, розовенькое, салатовенькое и золочёненькое. В общем, совершенно, вроде бы, не мой стиль и никакому нормальному мужчине это понравится по определению не может. Но, странное дело, мне тут нравилось.

Долго думав об этом феномене, я решил, что всё дело в компактности этого здания. Дворец тут сравнительно небольшой, потолки совсем не шесть метров, как в Зимнем, комнаты не такие гигантские и холодные… В общем, тут было уютно – здание действительно напоминало человеческое жильё. В Зимнем же не покидало ощущение, что находишься в музее.

Казалось, императрица и семейство великих князей на время решили забыть свою вражду. Павел вовсю играл с нами в жмурки, заливаясь смехом; девочки и Костик визжали от восторга. Маман преподнесла бабушке собственноручно выточенную камею с двойным профилем – моим и Константина. Оказывается, кроме шитья она увлекается камнерезным делом! Императрица, конечно, рассыпалась в похвалах и тут же отдарилась красивым камнем, выразив пожелание, чтобы на нём тоже что-нибудь вырезали. Их фрейлины болтали между собою и играли в карты. В общем, практически семейная идиллия.

Утром ветер почти утих. Обильно выпавший ночью снег задорно хрустел под ногами. Пока горку готовили к запуску, мы с Костей решили устроить бои за дедушкину крепость.

Дело в том, что дворец Петра III был обнесен настоящим крепостным валом, представляя собою форменный бастион.

– Это крепость не настоящая, – пояснила Екатерина, – её устроили для потешных баталий.

Сказано это было тоном человека, довольного исполнением своего христианского долга всепрощения.

– Так давайте устроим баталию! – неожиданно воскликнул Павел.

Вот уж не ожидал!

Немедленно послали двух гофкурьеров собрать детей дворцовых служащих. Набралась добрая полурота детей всех возрастов, одетых всё больше в овчинные тулупчики.

– Разделитесь на два отряда – скомандовал Павел, – один будет армиею Александра Македонского, а другой – Константина Великого!

Я было испугался, что он бросится в свою любезную шагистику, но – нет!

– Теперь бросьте жребий: один отряд обороняет крепость, другой ея атакует!

Константину выпало обороняться, мне – наступать. Дети его отряда залезли на скользкий вал, и тут началася потеха – они швыряют снежками в нас, мы – в них; затем под крики «на эскаладу!» мы полезли на вал. Тут в нас полетели уже настоящие снежные глыбы, а потом дошло и до рукопашной. В общем, взять вал нам не удалось, и Костик торжествовал победу.

Костик был в такой ажитации, что поначалу даже не захотел идти на катальную горку, когда всё уже было готово.

– Да пойдём, Курнос, потом еще сюда вернемся, – в конце концов убедил его я.

Катальная горка гигантским драконом на добрых полверсты распростёрлась по Ораниенбаумскому парку. Пока мы, смеясь и болтая, в предвкушении забавы подымались наверх, специальной машиной поднимали предназначенные нам салазки.

– Давай сначала по «прямой» – воскликнул Костик.

– Как скажете, юный господин! – отвечала запыхавшаяся Екатерина. Подниматься на двадцать метров вверх ей было явно не по возрасту.

Она первою села в разукрашенные золочёной резьбою санки, непременный Александр Матвеевич стал у ней за спиною, поставив ноги на полозья саней, а руками взявшись за заднюю спинку санной тележки. Тут Павел и Мария Федоровна под радостный хохот Курносова подтолкнули сани, и императрица с фаворитом понеслись по длиннющему пологому спуску.

В конце пути, когда санки остановились, их усадили в конные сани и быстро привезли обратно к павильону. Однако больше Екатерина кататься не решалась – они с Мамоновым просто прогуливались по колоннаде, и лишь махали руками катавшимся.

Следующими оказались Павел и маман – точно также, Мария Фёдоровна села в сани, а Павел стал за ними на полозья. Проехав, он потерял на спуске свою треуголку, и флигель-адъютант побежал её подымать. Мы с Костей тем временем развлекались тем, что кидали снежки в заснеженные обезьяньи морды, в виде лепнины помещённые на украшавших колоннаду вазонах.

– Давайте по горбатым поедем, чтобы не ждать! – воскликнул экспансивный Костик.

– Александр Павлович, не испугаетесь на запятках? – спросил Протасов.

– Наверно, нет! – чувствуя холодок на загривке, не очень уверенно ответил я.

– Ну, тогда вставайте, а Константин Павлович пусть садится!

– Нет, я тоже на закорках! Не хочу по-дамски! – ожидаемо возмутился Курносов.

– Ладно, извольте тогда ехать с мадам Головиной, а вы, Александр Павлович ­ – с Анной Степановной!

Катиться с двадцатиметровой горки, да ещё и стоя, было страшновато. Особенно если эта горка еще и "горбатая"! Мы вихрем слетели вниз; затем меня вжало в склон, и санки наши вознеслись на первый «трамплин»; мадам Протасова тонко завизжала и, наверное, закрыла глаза; затем второй, почти такой же крутой подъём, где санки наши почти остановились и, казалось, сейчас поедут назад… но, нет! Поднимая вихри снежной пыли, мы стремительно ринулись по склону. Колонны по обеим сторонам склона мелькали, просеивая лучи закатного солнца. Как же хорошо! Я уже и забыл, каково это – просто радоваться хорошему, морозному зимнему дню!

Наконец, санки остановились. У конца спуска нас уже поджидал кучер, чтобы отвезти к павильону, на котором начинается спуск.

– Саша, ты, я слышала, говорил с Алексей Григорьичем? – вдруг спросила меня Протасова.

– Да, а откуда вы…

– Я же сестра ему, двоюродная. Он очень рад был вашей с ним встрече, прямо расцвёл. Презент тебе готовит!

– И какой же?

– Секрет! – улыбнулась она. – Но, думается, придётся он тебе по нраву!

***

Через пару дней мы возвратились в Зимний. Клопов, а заодно и тараканов, успешно приморили, и постоянные обитатели дворца, немного выбитые происшествием из колеи, возвращалися обратно. У всех подъездов Зимнего сновали телеги, кибитки, сани с пожитками разнообразных жильцов, служителей и постояльцев этого гигантского гнезда российской монархии.

Мы с Курносовым задержались у подъезда, глазея по сторонам, как незнакомый женский голос заставил меня обернуться.

– Здравствуй, Сашенька! – услышал я.

Обращение это заставило меня насторожиться и замереть. Именем «Сашенька» ко мне обращались лишь самые близкие люди – родители, бабушка, братья и сёстры. Иногда так называл меня Александр Яковлевич, но только «контрабандою» и строго наедине.

Оказалось, что обращается ко мне совершенно незнакомая пожилая дама. Это была довольно высокая, худая женщина, скромно одетая, с добродушным лицом и лучистыми улыбающимися глазами. И откуда этакая фамильярность, интересно знать ?

Я вежливо поклонился, недоумевая, что, собственно, происходит.

– Добрый день, Прасковья Ивановна! Как поживаете? Как здоровье ваше? – обратился к ней Протасов.

Они некоторое время говорили о всяких пустяках, я же смотрел и пытался угадать, кто она такая. Хотя разговаривали они на русском языке, по выговору было понятно, что для дамы он не родной; впрочем, это не редкость. У многих аристократов, когда они говорят по-русски, проскальзывает иностранный акцент, будто они с детства говорили на ином языке, а лишь затем начали учить русский.

Когда они закончили разговор, дама довольно развязно потрепала меня по голове, и мы расстались.

Личность незнакомки вызывала у меня самые разные подозрения. Может, какая-то дальняя родственница из Германии? Лишь Костик Курносов развеял моё заблуждение:

– Ты что, Длиннонос? Совсем уже? Это ж Гесслер, твоя англичанка!

Эх, Семён Семёнович… Ну конечно! Это гувернантка, мадам Гесслер, воспитывавшая меня во младенчестве. Англичанки считаются лучшими в уходе за детьми: в аристократических семьях принято отдавать детей в их руки лет до семи, после отдавая их воспитателю-французу. Царская семья – не исключение…

Да, нехорошо вышло. Надеюсь, Курносый не сделает каких-то далеко идущих выводов из этой маленькой неловкости. А вот мне впору призадуматься.

Вот сейчас я пытаюсь повлиять на политику Империи в сторону активности на морях. Не исключено, что однажды наши с Англией интересы столкнутся, и дело дойдёт до конфликта. И как, интересно, с ними воевать? Они с колыбели воспитывают наших высших аристократов. Их промышленники и инженеры руководят нашими оборонными заводами. На флоте половина высших офицеров – выходцы с Альбиона, и, надо признать, это наиболее толковая половина. Огромное количество промышленников, негоциантов, специалистов разных отраслей – сплошь англичане. Оттуда мы получаем технологии, оборудование, приборы, товары из далёких стран. Сколько денег тратится ежегодно на проталкивание интересов Сент-Джеймского дворца – даже невозможно представить. В общем, воевать с Англией – крайне неблагодарное дело, особенно учитывая, что мы нигде не можем нанести им реального ущерба, а вот они – могут.

Но ничего, со временем это изменится.

Встреча с бывшей гувернанткой, имевшей, как оказалось, в Зимнем Дворце квартиру, не была единственной неожиданностью. Однажды у лестницы я столкнулся с группою господ в… шведской униформе! Оторопев, рассматривал я эти странные наряды: фрачный синий мундир, кожаные белые кюлоты, высокие синие чулки – трудно придумать что-то менее практичное для войны, в особенности белые штаны. Тут на лестницу выглянул Безбородко, сделал страшные глаза и немедленно увел этих господ. Тут только прибежала ко мне мысль, что визитёры – те самые финские инсургенты, что сорвали летний блицкриг короля Густава. Бабушка работает в нужном направлении!

Однако же, как известно, добрым словом и револьвером всегда добьёшься большего, чем просто добрым словом. Чтобы тебя принимали всерьёз, кроме интриг и дипломатии, нужна ещё пехота, кавалерия, артиллерия и люди, способные всем этим распорядиться. Вот они-то и должны были вскоре появится в Зимнем дворце. Потёмкин и Суворов прибыли в Санкт-Петербург в разгар зимы. На 11 – е число февраля в Зимнем дворце был назначен торжественный приём, где мне и довелось впервые в жизни увидеть их.