Благодеяние

Глава 1. Прибытие

Добро мы ищем словно панацею, но знать не знаем, как его найти.

До приюта «Святой розы» оставалось не больше ста метров. По вытоптанной тропинке холма, на вершине которого уже виднелась пошарпанная, местами залатанная серая крыша небольшой двухэтажной «коробки», похрамывая на правую ногу, шёл мужчина лет тридцати пяти в коричневой мешковатой, похожей на военную, куртке. В правой руке его покоился новенький дорожный чемодан, а в левой потрёпанный чёрный дипломат с множеством тетрадок, чуть меньшим количеством учебников и отдельных листов. Промозглый ноябрьский ветер, беснующийся на пустоши без единого кустика или деревца, раздувал тонкие, напоминающие солому волосы и беззастенчиво ласкал щёки, уделяя особенное внимание свежему порезу от бритвы на скуле. Чем ближе мужчина становился к приюту, тем слабее была его уверенность в возникшей не так давно возвышенной идеи принятия в себе безграничной человеческой доброты. Эта мысль, несомненно, была до ужаса нереалистичной, поскольку никакой добротой мужчина не обладал, а если и обладал, то было это так давно, что и не вспомнить. К тому же пришла такая идейка в сонном бреду недельного безбожного пьянства.

— Унылая же дыра… — буркнул мужчина перед прутьями закрытых ворот, покрепче сжимая ручку чемодана, будто в следующую секунду из-за спины мог выскочить какой-нибудь нечистый на руку мальчишка, позарившийся на скудные пожитки.

Приют «Святой розы» был основан во время правления королевы Виктории и стал одним из самых позабытых приютов по всему западному побережью Англии. Несмотря на немалый приток сирот после Второй Мировой войны, он насчитывал не больше ста мальчиков и девочек всех возрастов, социальных слоёв и вероисповеданий. В самом своём начале приют яро следовал идеям высокого англиканства, оттого чуть ли ни каждый его воспитанник, пришедший на службу в церковь, не только знал о существовании Книги общих молитв, но и мог процитировать десятки строчек оттуда. Во время Первой Мировой войны, как это обычно бывает в нестабильные периоды, местная англиканская церковь была упразднена, и теперь в том же здании на месте, где совсем недавно висел флаг с изображённым на нём крестом Святого Георгия, расположился четвероконечный католический крест. «Святой розе», идеалами которой всегда были вера в Бога и привитие этой веры оставшимся без родителей детям, не осталось иного выбора, как смириться и принять изменения.

Оглядевшись по сторонам, мужчина убедился, что никто не планировал его встречать — территория за забором была подозрительно пуста. Казалось, что ничего, кроме вблизи заметно просевшего в землю здания, там не было. Поставив чемодан на высохшую траву, мужчина дёрнул за ручку ворот, но та не сдвинулась и на миллиметр. Убеждаясь в глупости идеи который раз за день, он начал вертеть, выкручивать, трясти чугунную ручку, и, как итог, ворота и прилегающий к ним забор с громогласным рёвом заскрипели, завыли, будто подстреленный медведь, но не открылись. Мужчина быстро смутился, ощущая себя непозволительно глупым для человека с высшим образованием, поднял с земли чемодан и хотел было уйти, как вдруг из-за угла приюта выбежало четверо мальчишек. Смеясь и дразня догоняющую их молодую женщину, мальчишки остановились у кованого забора в паре шагов слева от мужчины и присели на корточки, разглядывая сквозь прутья незамеченный до этого момента терновый куст. Выглядевшие всего несколько секунд назад как самые настоящие хулиганы, к которым у мужчины была особая неприязнь, ребята теперь походили на прекрасных ангелов, любующихся каждой красной колючкой, каждым скрюченным листочком и веточкой, словно те были величайшими божьим творениями. Догнав негодников, молодая женщина не стала ругаться или как-либо отчитывать мальчишек, как это обычно было заведено у учителей и воспитателей, а лишь встала позади и, сложив руки в молитве, так же благоговейно смотрела на куст, не замечая за воротами гостя.

—Эй! — раздражённо крикнул мужчина, оскорблённый игнорированием его присутствия, и сразу же сдержанно добавил, как только к нему обратились пять пар испуганных глаз: — Прошу прощения, меня кто-то сможет сегодня принять?

Один мальчик лет пяти-шести, по видимости самый младший из компании, чьи большие глаза напоминали бездонный океан, подскочил и трусливо вжался в юбку женщины — вероятно, его напугал низкий командный голос гостя или же его огромный рост, а, может, всё вместе.

— Он похож на сатану… — пискнул мальчик, забавно жмурясь и зарываясь лицом в складки ткани.

— Ничего подобного, Лен, — успокаивала женщина, ласково потеребив русую макушку. — Нельзя судить о человеке только по тому, как он выглядит.

Её речь была такой простой и непринуждённой, а голос настолько чистый, что всякие переживания юного Леонарда тут же сменились обычной подозрительностью. И даже скептичный ко всякому чуду гость, ещё не разглядев как следует обладательницу столь редкой для слуха красоты, решил, что речь её предназначалась вовсе не для ушей, а для сердец, что очерствели и сбились с верного пути.

"Она может быть полезной для меня", - подметил для себя мужчина.

— Добрый день. Вы — учитель из Линкольна? — уточнила молодая женщина, подойдя к ручке ворот и ожидая ответа. Лен и ребята остались у куста, наблюдая за дальнейшими событиями с расстояния. Не будет ложью сказать, что незнакомец немного пугал их.

Однако прежде, чем женщина получила ответ, прошла томительная минута ожидания, в которую глаза потерявшего дар речи мужчины бегали по простенькому светлому личику, небольшому, но фактурному носу, тонким губам, сплетались с прямым карим взором и беззастенчиво исследовали всё, что располагалось ниже плеч. Он смотрел на женщину и не понимал, что именно заставило его сердце так часто биться. Может, та болотного цвета юбка в пол? Или те нелепые ботинки со скрюченными носами, которым на вид было больше, чем той, на ком они обуты? Как эта особа могла, обладая ничем не примечательной внешностью, вызывать столько эмоций? Тем не менее за ту безмолвную минуту молодая женщина, сама того не осознавая, не просто поставила гостя в тупик, но и ничуть не смутилась столь тщательному осмотру, словно то для неё было привычным делом.

Мужчина часто заморгал и наконец сипло произнёс уже такой неуместный ответ:

— Да, — затем сделал небольшую паузу и, переложив дипломант в занятую чемоданом руку, прибавил, протянув освободившуюся ладонь сквозь прутья ворот: — Александр Олдридж.

Отчего-то ему хотелось, чтобы именно эта женщина стала первой, кто узнает его имя в этом глухом захолустье. Однако женщина не торопилась ни принять рукопожатие, ни представиться. Глаза её проницательно сузились, но не выражая какого-либо недовольства, а рука нырнула в карман клетчатого пальто, что-то в нём ища. Не отводя от гостя взгляда, женщина достала ключ и, вставив его в замочную скважину, потянула на себя с несвойственной для девиц силой ручку ворот. Александр тут же вытащил протянутую ладонь обратно. Прозвучало три режущих слух поворота ключа, и ворота со скрипом раскрылись.

— Проходите, мистер Олдридж, — нараспев пригласила слегка покрасневшая от физического напряжения женщина, и, когда гость пересёк линию ограждения, как ни в чём не бывало, подхватила мужскую ладонь и, сжимая её, представилась: — Меня зовут София.

Всё ещё ощущая холод мягкой кожи, на входе в сиротский дом Александр смахнул с себя любовное наваждение, посчитав, что то возникло из-за преследующего изо дня в день и из года в год ощущения гнетущего сердце одиночества. София более никак не волновала его мыслей — пока он был в этом уверен.

Пусть снаружи «Святая роза» не обладала архитектурными изысками, но внутри она напоминала настоящий лабиринт. Входная дверь сразу вела в стену не толще письменной доски, за которой раскинулся длинный, но узкий коридор с ведущей наверх широкой деревянной лестницей. Лен вновь трусливо вцепился в болотную юбку, в то время как остальные мальчишки кинулись в рассыпную, скрываясь в западной части здания. Продвигаясь всё дальше внутрь, Александр, будто боясь вновь очароваться, почти не слушал болтовню Софии и смотрел куда угодно только не в её глаза. И всё же, однажды встретившись лицом к лицу с чувством, что нельзя ни проконтролировать, ни как-либо загасить, Александр ещё не понимал, что оно уже, впиваясь острыми шипами, намертво возлегло на его голову цветущим розовым венцом, заполнив все мысли о простушке из приюта.

У лестницы за одной из дверей первого этажа доносился возбуждённый гул детских голосов, который, пожалуй, смог перерыть только последующий будто трубный рёв разъярённой женщины. Та без особых стеснений, по-видимому, позабыв, что место это окроплено присутствием святого духа, использовала такие прелюбопытные выражения, какие Александру не приходилось слышать ни во время службы, ни на передовой. Ему наконец-то удалось отвлечься от бессмысленных попыток запоминания устройства запутанных коридоров и переключить внимание на не менее раздражающую данность — работе с трудными детьми. Впрочем, любая работа с детьми казалась Александру нестерпимой. Он бы ни за что не решился на подобное, не скатись его жизнь в овраг бесцельного существования, где на каждую имеющуюся добродетель нашлось по веренице пороков. Может, решение приехать сюда, в место из ветра и камня, было радикальным, не до конца обдуманным и отчасти безумным, но именно эта решительная крайность требовалось, чтобы, наконец, выбраться на верный путь.

На удивление после убедительных постулатов женщины в комнате за дверью повисла могильная тишина. Всего на несколько секунд «Святая роза» замолчала, пугая унылым беззвучием, а затем заполнилась прерывистыми всхлипами. Размышляющий о требуемых методиках преподавания Александр, поднимаясь по скрипучим ступеням лестницы, не сразу заметил, что те доносились от растревоженного незнакомцем и громкими ругательствами Леонарда, уже находящегося на руках у Софии. Олдридж незаметно покосился в их сторону и, испытывая такое же отвращение к напуганному мальчику, какое осознал впервые, столкнувшись со своим отражением в зеркале после месяцев самобичевания, ускорил шаг, пытаясь отделаться то ли от раздражающего источника звука, то ли от навязчивого липкого страха личного слабодушия. Мужчина знал, что не обязан сострадать этим детям, ни уж тем более любить их, но никогда не задумывался, что они, как никто другой, нуждались в этом ежеминутно. Правда, не задумался он об этом и сейчас.

На втором этаже София объяснила, как пройти в кабинет сестры Марты, заведующей приютом, и, успокаивая Лена, пошла в противоположную сторону. Александр проводил её задумчивым взглядом, а затем, блуждая по серым коридорам и невольно размышляя о нежном голосе, нашёл нужную дверь. Белые стены комнаты напоминали стены госпиталя, да и сам кабинет оказался стерильно пустым. В центре его стоял большой письменным стол и два стула друг напротив друга, на одном из которых сидела монахиня в чёрно-белой рясе. Это была обладающая непривычной взору строгой красотой женщина немногим старше Александра. В то же время серые глаза её были пусты и отталкивающе равнодушны, что совсем не вязалось со статусом женщины.

— Мы ожидали вас ещё вчера, мистер Олдридж, — не теряя времени на приветствия, сказала она с холодной улыбкой и, оценивающе осматривая мужчину, указала рукой на стул перед собой.

Оставив чемодан у двери, Александр присел на стул. Считал ли он себя виноватым? Отнюдь. Родители как-то нарекли юного Олдриджа бессовестным, он же считал себя человеком, опирающимся не на внутренние, а на внешние ориентиры. Вот почему упрёк сестры Марты был для него не более чем пустым звуком.

— Я не успел на поезд. Прошу простить меня за это недоразумение.

Стоило мужчине только заговорить, как красивое лицо монахини вспыхнуло, а затем потеряло всякие краски.

— Что заставило вас покинуть Линкольн и прибыть к нам? — мягко, почти волнительно спросила она спустя мгновение и, достав из выдвижного ящичка стола какие-то бумаги, приготовилась записывать.

— Понимаете, одним утром я словно проснулся после очень плохо сна и понял, что могу дать этому миру гораздо больше, чем предполагал.

— Вашими устами говорит гордость, — усмехнулась сестра и положила руку на свисающий с шеи крест. — Впрочем, ни один мужчина не лишён её.

Олдридж, пытаясь скрыть тень самодовольной улыбки, вытянул из дипломанта несколько бумаг и протянул их заведующей приютом. Бегло ознакомившись с начальными строками, глаза её на миг расширились, не веря прочитанному, и в следующую минуту смотрели на Александра совсем иначе, чем в первую секунду их знакомства. В пустой взгляд закрались сомнение и страх. И если первый можно было списать на сомнение в достоверности протянутых бумажек, то чем был вызван последний оставалось загадкой.

— Мистер Олдридж, с вашим образованием вы без проблем могли бы найти работу даже в Лондоне… — словно подбирая слова, неуверенно предположила сестра Марта. — Не думаю, что мы сможем оплатить ваш труд по достоинству.

Сдержав насмешку, Александр, упиваясь высокомерием, состроил такое кислое лицо, будто слова женщины оскорбили его до глубины души.

— Сестра, боюсь, вы не поняли. Я здесь не для того, чтобы заработать денег. В Лондоне живёт полно семей, имеющих возможность дать своим детям достойное первичное образование, в то время как здесь таким же нуждающимся в хороших знаниях сиротам никто не может этого предоставить лишь за неимением подходящего учителя. Как-то раз я задал себе вопрос: «Кем они станут, когда вырастут?». Разнорабочими? Вероятно, будут трудиться на заводах, в то время как могли стать лучшими умами нашего времени. Мне кажется этот факт до ужаса несправедливым, ибо все мы дети божьи и заслуживаем лучшего не только в Раю, но и на бренной земле.

Конечно же, он так не считал и не задавал себе никаких вопросов — судьба сирот никогда не трогала ни его дум, ни сердца. Каждое слово Александра было пропитано ложью, в которой он так ловко маневрировал, что окружающие — да что там окружающие! — он сам порой верил в то, что вылетало из его рта. Убеждённый не только в собственном благородстве, но и в беспрекословном восхищении им сестрой Мартой Олдридж совсем по-развязному откинулся на спинку стула, отчего-то начав сравнивать монахиню с Софией. Женщина перед ним имела неоспоримые внешние преимущества, но не вызывала и йоту взбудораживших ранее чувств.

«И что в ней такого?» — не понимал Александр, ощущая прилив злости.

— Мистер Олдридж, у вас имеется опыт работы с детьми? — спрятав взгляд в листы перед собой, спросила сестра Марта чуть погодя.

— Нет, но перед войной я провёл несколько курсов в Техническом колледже Линкольна, — голос Александра приобрёл пренебрежительный тон. Тем не менее твёрдая убеждённость в том, что его цели ничего не помешает, начала стремительно рушиться, внушая сомнения, ибо монахиня не торопилась с принятием решения. Снова выпрямившись, Олдридж подался вперёд и уточнил: — Этого недостаточно, сестра?

— Вы правы, мистер Олдридж, «Святая роза» уже давно нуждается в хорошем учителе, — словно ожидавшая этого вопроса женщина тут же поднялась с места и встала подле Александра, странно поглядывая на того и смахивая с крепкого плеча невидимые пылинки. Не будь она монахиней, её действия можно было расценить как заигрывания. Или они таковыми и являлись? — Ваше образование превосходит любые наши ожидания, — сестра Марта сделала ещё шаг, и теперь чёрная ткань рясы касалась мужских коленей, — а то, что вы желаете подарить знания нашим детям, говорит о вас, как о человеке, не лишённом христианской добродетели, коей сейчас обделены многие из… Ах, неважно! Главное, чтобы…

Сестра хотела сказать что-то ещё, но её прервал робкий стук в дверь, за которым последовал скрежет несмазанных петель. Олдридж торопливо повернулся на звук, как застигнутый врасплох преподавателем списывающий ученик, и увидел в образовавшемся зазоре приоткрытой двери светлый лик Софии. Грудь вновь сковало в тиски, а сердце неистово заколотилось.

— Прошу прощения, сестра, — смутившись извинилась София, став свидетелем весьма неоднозначной картины. — Я зайду позже.

— Заходи, — пригласила её сестра Марта, отойдя от вскочившего со стула мужчины. — Что случилось?

Лицо Софии было красным от злости, несколько каштановых прядей выбилось из низкой причёски, глаза сверкали решимостью, а голос, с которым говорила женщина далее, приобрёл неслыханные ранее стальные ноты.

— Леонард снова впал в истерику, и всему виной стали ругательства миссис Эльтон. Она не только Лена пугает, но и остальных ребят. Вы ведь сами слышали! Сколько ещё нужно пролитых детских слёз, чтобы эту старуху наконец отправили на заслуженный отдых?

Словно осознав грубость своих слов, София испуганно прикрыла рот ладонями. Сейчас она казалась ещё прекраснее, чем тогда за воротами. Без чудного пальто была видна тонкая талия и пышные бёдра, которые не могла скрыть даже та расклешённая болотная юбка. Александр в который раз за этот день ощутил себя глупцом. Если раньше он не понимал, чем именно пленила его эта женщина, то сейчас он спрашивал себя: «Как в неё можно не влюбиться?». Как заново собранная по осколкам ваза, София предстала в совсем ином свете. Злость придавала ей страсти, которой так не хватало до этого. Вкупе с хорошенькой фигурой и очаровательным голосом казавшееся простым личико теперь было не просто миленьким, но и даже приобрело свою особенную красоту.

— Я понимаю твои волнения, София, — спокойно обратилась к женщине сестра Марта, положив ладонь на её плечо. — Миссис Эльтон на славу потрудилась в этих стенах больше сорока лет, но... эксцентричность её поведения в последние два года не оставляет нам иного выбора, как расстаться с ней и пригласить на её место нового преподавателя, — сестра Марта, повернувшись наполовину, указала раскрытой ладонью на неестественно выпрямившего плечи мужчину и с особой лаской прибавила: — которым станет мистер Олдридж.

Если бы Александр верил в Бога, то следующее явление показалось бы ему божьим промыслом. Висящие на небе половину утра серые тучи разверзнул яркий жёлтый луч солнца и осветил милый лик Софии, уподобляя ту ангелу, безусловному Добру из плоти и крови,которое Александр так желал найти. Сердце словно подскочило к горлу, когда он осознал эту простую истину. София, будто читая мысли Олдриджа, смотрела на того величественно и спокойно, как и подобает божественному созданию. Что бы не волновало её в тот момент, какие бы сомнения не терзали её дум, сказала София лишь то, что полагалось говорить в таких случаях:

— Добро пожаловать в «Святую розу», мистер Олдридж.

Сестра Марта лично вызвалась проводить Александра обратно до поселения. Оказалось, что никто кроме воспитательниц в стенах заведения не жил, и даже учителя-женщины, поварихи и уборщицы подвергались этому правилу. Однако тут также не обошлось без исключений. По пути в деревню сестра Марта рассказала о недавнем случае. В сентябре в день омовения рук и святой мессы в приют ворвался пьяный, как потом выяснилось во время расследования, сбежавший из тюрьмы мужчина. Он без труда зашёл через незакрытые ворота, разбил два окна на первом этаже и залез внутрь через одно из них. Находясь в доверительных отношениях со всеми жителями, где каждый знал друг друга с детства, никто и не предполагал, что такое могло случиться. Одному только Богу было известно о гнусных планах погромщика, но вовремя среагировавшие воспитательницы остановили мужчину, оглушив и связав того простынями. С тех пор у здания «Святой розы» появилась небольшая пристройка, в которой попеременно ночевали два сторожа, а ворота открывались лишь днём по будням или в приёмное время по выходным.

Деревня была небольшой и в лучшем случае насчитывала сотню домов и три улицы, но история её возникновения показалась Олдриджу достаточно любопытной. Ещё в двенадцатом веке тамплиеры возвели на не предназначенной для жизни местности у моря, словно идя вопреки гласу природы, церковь из известняка и дикого камня, что там было больше, чем плодородной земли. Спустя столетия, когда от былого ордена бедных рыцарей осталось одно лишь название, церковь обросла не только приходом и местными жителями, но и органами самоуправления, давшими название поселению Лаймстон.

«Зачем тамплиерам понадобилось строить тут что-либо?” — задавался вопросом Александр, слушая рассказ монахини.

Та самая церковь, известная под именем церкви Святого Петра и расположенная неподалёку от приюта, отличалась своей незамысловатостью. Здание с простыми прямоугольными окнами слева венчала остроконечная башня, возвышавшаяся на несколько этажей. Плоская крыша, обрамлённая каменными выступами, переходила справа в двускатную. Перед церковью простиралась территория, покрытая каменными надгробиями, среди которых рос ярко-зелёный тис. Каждое утро, когда первые лучи солнца пробивались сквозь витражные окна церкви Святого Петра, её массивные двери открывались, и из них выходили монахи, одетые в тёмные рясы. Они собирались на молитву в просторном дворе, окружённом старинными надгробиями. Среди них выделялся один особенно старый и величественный памятник, украшенный искусной резьбой и покрытый мхом. По словам сестры Марты это была могила основателя Лаймстона.

Не склонный к любого типа болтовне Олдридж утратил интерес к своей спутнице, едва она заговорила о приходе, и теперь его взгляд был прикован к окружающим постройкам. В основном это были жилые дома с крышами, крытыми соломой, которые теснили узкие каменистые улочки настолько, что ни одна машина не смогла бы проехать по ним. Впрочем, в этом и не было необходимости. Сестра Марта привела Александра в скромный двухэтажный дом, рассчитанный на несколько жильцов и расположенный по соседству с местным пабом. При виде его глаза Олдриджа привычно заблестели в предвкушении славного вечера.

У дома, словно ожидая гостей, стояла немолодая укутанная в платок женщина. Собственно, в том, что их уже ждали, не было ничего удивительного. В девять утра на станции Лаймстон остановился поезд, и из него вышел мужчина, спросивший дорогу до местного приюта у путейца. В десять утра о прибытии очередного городского уже знала вся деревня, в том числе и миссис Мёрфи, сдающая последнюю имеющуюся комнату в Тихом переулке. Комната, к слову, оказалась вполне приличной, с большим зашторенным лёгким тюлем окном, двуспальной кроватью, письменным столом и вместительным гардеробом, что не могло не понравиться привыкшему к роскоши Олдриджу. Да и требовала за неё миссис Мёрфи так мало, что сделка состоялась незамедлительно.

— Здесь живёт Пол, наш охранник, — сообщила сестра Марта перед тем, как уйти. — Располагайтесь, мистер Олдридж. Жду вас завтра в десять часов утра и… — монахиня сделала многозначительную паузу и, подойдя вплотную к Александру, не как полагает глубоко верующей женщине, кокетливо положила ладонь на его грудь. Мужчина напрягся, осязая кожей, каждой её клеточкой, ту же липкую атмосферу, что была в приюте. — На этот раз попрошу без опозданий.

Разгадать причины вызывающего поведения сестры Марты ещё только предстояло, однако уже сейчас без какого-либо анализа было понятно, что беснующаяся женщина непременно распутна. Эта несостыковка, где под праведной оболочкой чёрно-белой рясы, пряталась разлагающаяся грешная душонка, одновременно пугала и веселила.

Остаток дня пролетел незаметно. К закату Александр разложил свой нехитрый багаж по полкам, ещё раз обошёл весь дом и, так и не найдя в нём соседа, решил лечь спать. Ветер за окном наконец-то затих, и заморосил дождь. В тревожной полудрёме перед закрытыми глазами ворочающегося Олдриджа пролетали образы сегодняшнего дня: унылого утра, старенького приюта и мальчишек, разглядывающих куст, а в ушах всё так же звучал чарующий голос Софии. Ближе к полночи комнату осветила белая вспышка, и через миг покой Тихого переулка нарушил утробный вопль грома. Александр подскочил на кровати. Лоб его покрывал холодный пот, а тело пробрал озноб. Перед взором всё ещё стоял сон, где выглядевшая безумной София, на голову которой был надет терновый венок, произносила слова венчальной клятвы, а за её спиной с алтаря, разбиваясь о красные лепестки роз, мерно капала кровь. Испуганно оглядев незнакомую спальню, Александр едва не упал на пол, запутавшись в простынях. Он так и продолжал потерянно метаться по кровати, преследуемый отголосками кошмара, пока не понял, где находится.

— Нет, так больше не может продолжаться… — сказал он вслух, проводя ладонями по лицу.

Всего за день этой женщине удалось пробраться буквально под кожу, не оставляя мыслей даже ночью. Единственным знакомым Олдриджу способом избавления от навязчивых наваждений, коих за всю его жизнь было более чем достаточно, стал поход в паб по соседству. По приезде в Лаймстон Александр пообещал себе навсегда отказаться от туманящего сознание алкоголя — то было первым шагом к нахождению в себе добра — но теперь, сидя за барной стойкой и поднося ко рту кружку пива, он с лёгким сердцем обновил клятву, отсрочив её выполнение на завтрашнее утро.

Вопреки ожиданиям мысли о Софии только усилились. Они мельтешили в голове как слетающиеся на зажженную лампочку мотыльки, расширялись и уплотнялись, из-за чего вскоре их больше не представляло возможным держать в пределах одного лишь возбуждённого сознания — о них хотелось кричать. Ни один из присутствующих в пабе мужчин не решался заговорить с городским — так Александра прозвали из-за высокопарного акцента — ни то боясь показаться дураками, ни то попросту игнорируя. Между тем Олдридж, обычно не нуждающийся в компании, страстно её возжелал после четвёртой выпитой кружки. Первой его жертвой стал усатый мужчина за баром, оказавшийся хозяином заведения. Беседа их, ожидаемо, длилась недолго, ибо после очередного риторического вопроса от будущего учителя хозяин вмиг ретировался в подсобку. Однако это не помешало Александру найти нового собеседника в лице мужчины в дорогом сером костюме, сидящего слева.

— Вы когда-нибудь любили? — развязно спросил незнакомца Олдридж, подперев рукой подбородок.

Мужчина долгое время продолжал смотреть перед собой и, словно очнувшись, недоумённо покосился на Александра.

— Вы это мне? — уточнил он удивлённо. В звучном голосе слышалась насмешка.

Даже в пьяном полубреду Олдридж подметил, что внешность этого человека сочетала в себе такую удивительную красоту и столь глубокое мышление, которым наделены лишь старцы, в то время как его обладателю на вид было не больше тридцати лет. Тёмные глаза были задумчивы и одновременно так мрачно веселы, что в их отражении любой мог превратиться в посмешище. Именно таковым почувствовал себя кивнувший на вопрос незнакомца Александр.

— Всякий человек наделён любовью, но не каждый готов найти её в себе и тем более сберечь, — рассудил мужчина, вернув взгляд на что-то перед собой. Видимо, по его мнению на этом беседа должна была закончиться.

— Мне кажется, я влюбился в неё с первого взгляда, но она так хороша, что ни за что не захочет быть с таким как я, — не поняв намёк, не унимался Олдридж. Из-за хмеля тон его голоса стал до омерзения гортанным. — Она добрая, сострадательная, красивая, а я… Пьянствующее ничтожество, в котором ничего нет.

Незнакомец вновь без интереса посмотрел на Александра, нахмурился, будто что-то обдумывая, а затем, приветливо улыбнувшись, протянул ладонь и представился:

— Томас Хоггарт.

Уже не ожидавший дружелюбности от мужчины Олдридж спохватившись горячо пожал протянутую ладонь, будто то было для него превеликой честью, и на радостях также огласил своё имя.

— И как же вы, мистер Олдридж, планируете завоевать сердце несчастной? — выделив последнее слово, после спросил Томас с нескрываемой издёвкой, и тёмные глаза его блеснули в тусклом свете ламп.

— Понимаете, мистер Хоггарт, я хочу стать лучше, — как только Александр произнёс слово «лучше», собеседник чуть ли не прыснул от смеха, а засим, извинившись, продолжил слушать. Олдридж положительно не понимал причин его веселья и несмотря на это непонимание продолжил: — Я знаю, что Добро где-то существует, и я найду его. Может, оно кроется в вере, может, в испытаниях или ограничениях, но… где точно оно есть, так это в сердце Софии. Благодаря ей и её любви ко мне оно никогда не ускользнёт от меня.

— Прекраснейшая цель, мистер Олдридж, прекраснейшая. Но как она касается вашей влюблённости в… Софию? Я всё правильно понимаю? Пока мне думается, что вы вовсе не влюблены в неё, а хотите использовать как инструмент, как лопату, благодаря которой можно вспахать землю весной, после чего ей же выкопать урожай осенью.

Александр задумался. Ему хотелось хоть как-то оправдаться перед новым знакомым, но слов оправдания отчего-то не находилось.

— Не переживайте, мистер Олдридж, такое случается, когда думаешь только о себе, — либо успокаивая, либо подначивая, участливо произнёс Томас, кривя рот в ухмылке.

— Да, я эгоист. И что в этом такого? — задетое словами собеседника самолюбие обличило в голосе Александра нервную раздражительность.

— Вы вправе быть таким, каким захотите, — ответил он быстро, — и это плюс, что вы, Олдридж, находите в себе столь жирный недостаток. Но, насколько я понимаю, вы желаете познать в себе истинную добродетель, а потому, как вам известно, вы не можете являться ни эгоистом, ни уподобляться ему. То, что вы говорите о влюблённости в ту несчастную женщину, не придаёт вам ни благородства, ни праведности. Хотите услышать моего совета? Отвергните себя, и будет вам Добро, - Томас достал из кармана маленькие круглые часы и, даже не посмотрев на циферблат, произнёс: - Время позднее, и потому до свидания, мистер Олдридж.

На этом Томас Хоггарт поднялся с места, надел на тёмную голову шляпу и, кивнув Александру на прощание, ушёл. Олдридж, кинув деньги на столешницу, сразу же вылетел за мужчиной на улицу. Крупные капли дождя собирались в лужи на каменной плитке, в единственном окне в доме напротив горел свет, а в пабе за спиной всё ещё слышались мужские голоса. Александр чуть ли не бегом помчался за угол улицы, куда мог скрыться новый знакомый, но ни за углом, ни за соседним поворотом никого не обнаружил.

Глава 2. Лиззи

Оно есть в сердце каждого из нас,но всякий ли его имеет?

Утро после дождя выдалось особенно холодным. Сдав смену напарнику, Пол, укутавшись в лёгкую куртку, спускался с холма, где возвышался приют, и, обхватив себя руками, растирал замёрзшими ладонями плечи, пытаясь согреться. Обычно маршрут до снимаемой им комнаты в Тихом переулке проходил вдоль железнодорожной станции, где каждый день в девять утра проезжал поезд из Линкольна — там Пол любил послушать свежие сплетни от путейца Марка — но сегодняшнее утро стало исключением. Во многих смыслах.

Будь погода чуть поприветливее, Пол, следуя привычке, пришёл бы к путям, вдохнул полной грудью запах угольного дыма и всё же узнал о таком же, как он, приезжем городском, лежащем сейчас на полу возле дивана в общей гостиной. В эту же минуту, когда охранник переступил порог дома и увидел мирно спящего незнакомца, со второго этажа быстро спустилась миссис Мёрфи, обрадовавшаяся его возвращению. Теребя морщинистыми пальцами края платка, она взволнованно зашептала трясущемуся от холода Полу о новом жильце и попросила поскорее того разбудить, так как сама она боялась это сделать — уж больно её пугали габариты мужчины. Имея простой и прямой нрав, Пол попросил миссис Мёрфи набрать тазик горячей воды, и хозяйка, наконец-то заметив, как сильно того пробрал озноб, без возражений скрылась в тени коридора.

—Эй, мистер, проснитесь, — сев на корточки и легко похлопав спящего по плечу, тихо заговорил Пол.

Мужчина буркнул что-то невнятное, отмахнувшись от Пола словно от надоедливой мухи, едва приоткрыл заплывший глаз, затем снова его закрыл, и через мгновение распахнул оба глаза, вытаращившись на будящего.

— Вам не стоит спать на полу, лучше поднимитесь к себе, — радушно посоветовал Пол.

Только внутренний голос говорил, что не стоит быть столь обходительным с некогда спящим человеком. Но почему? Что именно в этом незнакомце так сильно смущало? Являясь по своей природе безнадёжным оптимистом, Пол запретил себе делать ранние выводы и, протянув руку, помог мужчине подняться. На скуле его багровела корка запёкшейся крови.

— Спасибо, — холодно поблагодарил проснувшийся, однако после, нахмурившись, будто тон его голоса был не по нраву ему самому, спешно кривовато улыбнулся и попытался объясниться: — Прошу прощения за мою грубость — издержки войны. Понимаете, пришлось видеть столько смертей, — тут он горько усмехнулся, — что волей не волей очерствеешь.

Пол понимал. Он понимал этого мужчину как никто другой в Лаймстоне. Ни один камень на этой костлявой земле не был омыт кровью, ни одна песчинка не впитала в себя безутешность скорби и ни один житель не столкнулся с горем потери. Но чего точно Пол не мог понять, так это о каких издержках войны шла речь? Он был уверен, что ни одна увиденная смерть не сделала бы человека грубым, если тот изначально не являлся таковым. Или суждение это было таким же ошибочным, как и то первое, отнюдь не доброе впечатление о новом соседе?

— Меня зовут Александр Олдридж, — по-ребячески улыбаясь, представился мужчина.

Быстрая смена настроения соседа поражала. Пол нахмурился и произнёс:

— Пол Голдман. Приятно познакомиться с вами, мистер Олдридж.

— Мы можем обойтись без формальностей? Я был бы не против, если ты обращался ко мне по имени.

— Как я могу, мистер Олдридж? Боюсь, моё воспитание не позволит обращаться к вам так панибратски.

— Я настолько плохо выгляжу? — рассмеялся Александр, посчитав, что слова Пола указывали на его возраст. — Впрочем, наверное, ты прав. Сколько тебе лет?

— Мне двадцать восемь, сэр. Простите меня за прямоту, но за эти годы у меня было много приятелей-сослуживцев старше вас, но это не значит, что после войны я могу позволять себе такую небрежность.

Настала тяжелая пауза. Александр снял с себя куртку и аккуратно повесил её на спинку столового стула. Пол задумался. Что же не так с новым знакомым? Из дальней части коридора, где была ванная комната, послышался скрежет металла о металл, и прежде, чем в комнату вернулась обременённая утренними заботами миссис Мёрфи, послышалось мягкое шарканье её домашних тапок.

— Наконец-то вы проснулись! — воскликнула она, вскинув руками. — Вы заставили серьёзно поволноваться старую женщину, молодой человек. Впредь спите, пожалуйста, в своей кровати, а не на полу в мокрой куртке!

— Примите мои извинения, миссис Мёрфи.

— Что мне ваши извинения, мистер Олдридж? Знайте, как хозяйка этого дома, я более не потерплю такого рода поведение. А сейчас идите и немедленно умойтесь, — женщина прошла на кухню и, обернувшись, прибавила с мягкой улыбкой: — Ах да, Пол, возьмите тазик и спускайтесь через полчаса обратно — накормлю вас завтраком, — тут она вернула строгий тон, взглянув на Александра. — Вы тоже можете присоединиться.

Пройдясь вместе с мистером Олдриджем до ванной и более никак с ним не разговаривая, Пол забрал приготовленный таз, поднялся к себе и сел на кровать. Штанины гармошкой поползли вверх, кожаная куртка уже лежала на стёганом покрывале, а ботинки, снятые вместе с носками, были аккуратно поставлены возле ножек кровати. Одна за другой ступни погрузились в тёплую воду, и Пол, ссутулившись, довольно выдохнул. Мысли о новом соседе на время затихли, спрятавшись на задворках сознания. Кучерявую тёмную голову пригрел солнечный луч, пробившийся сквозь зашторенное окно, пока, двигая замёрзшими пальцами в воде и наслаждаясь её теплом, Пол умиротворённо закрыл глаза. В комнате было по-привычному тихо, и лишь лёгкий шум воды и едва слышное пение миссис Мёрфи внизу, на кухне, нарушали это спокойствие. Вскоре вода в тазе остыла, да и Пол уже давно не грел в ней ноги. Он стоял у стены, перед отрывным календарём, висящим возле двери, и почти не моргая смотрел на жирную цифру «5».

История Пола Голдмана берёт своё начало далеко за пределами Лаймстона. Так же, как и Александр, он прибыл в эти земли не без серьёзной на то причины. Мать Пола, миссис Голдман, растила его без отца и едва ли могла закрыть брешь в потребности ребёнка быть как все. В десять лет Пол начал помогать на ферме у мистера Джо, местного молочного магната. Там Пол впервые встретился с Лиззи, милой, прекрасной Лиззи…

Дочка местного молочного магната не имела привлекательной внешности, но была очень умна. Бледное лицо девчушки покрывали веснушки, а тело, вопреки семейной породе, отличалось болезненной худобой. Лиззи было двенадцать, и пусть она не ходила в местную школу, знала она куда больше, чем Пол. Она с лёгкостью запоминала текст любой книги, что попадала ей в руки. Эта способность к запоминаю всего и вся порой придавала без того несуразной девочке ещё и чудаковатость. Впрочем, Пол никогда не замечал в ней странностей. Лиззи горячо пересказывала только что прочитанные истории Полу, а тот, в свою очередь, придумывал к ним продолжения. Поначалу ради забавы, потом это превратилось в такую же неотъемлемую часть, как их с Лиззи посиделки на лесной поляне за фермой. Спустя десятки прочитанных девочкой книг и додуманных юным Голдманом сюжетов, ему удавалось не просто по-своему развивать историю, но и сочинять по ним стихи.

Лиззи дружила с Полом и не стеснялась его бедности, помогала и не просила ничего взамен, из-за чего за такие короткие четыре года являлась не только единственной лучшей подругой, но и почти частью семьи.

Возможно, Пол слишком быстро привязался к Лиззи. Иногда, ради забавы называя её сестрой, он подолгу недоумевал непонятному возмущению девочки. Что он снова сказал не так? Любой другой давно бы уже понял, что Лиззи была влюблена в своего друга. Её голубые глаза искрились неописуемым восторгом при каждом взгляде на Пола: когда они мило беседовали на поляне, когда он работал на ферме, когда носил коровам сено и даже, когда вычищал хлев. Лиззи нравилось в нём всё, начиная от кучерявой головы и лучезарной улыбки и заканчивая детской непосредственностью. Она была влюблена в его выразительные карие глаза, обрамлённые длинными ресницами, звонкий смех, доброту. В отличие от Лиззи, Пол рос в настолько непорочной среде, где не было места ни отцовским посягательствам, ни развратным разговорчикам с мальчишками, что у него ни разу не возникало мыслей о таком будущем с Лиззи, где было можно не только дружить, но и строить с ней семью.

В четырнадцать, после окончания школы, миссис Голдман пристроила сына на ту же фабрику, где она работала. Через месяц Лиззи уехала в Лондон, и больше они не виделись. Прошло ещё четыре года, и жизнь Пола, продолжающего работать на фабрике, наконец-то стала такой же, как у всех: размеренной и однообразной. Каждое буднее утро он вставал в семь часов, шёл на работу и возвращался домой в шесть часов вечера. Он всё также писал стихи, но уже без былого запала. Строки его потеряли всякий оптимизм и стали беспросветно пустыми. Хоть к восемнадцати годам Полу удалось обзавестись парой-тройкой приятелей, как любой домосед, вечера и выходные он любил проводить дома, более ничего не сочиняя и много-много думая. Может, именно чрезмерные раздумья привели его на обрыв…

Пение миссис Мёрфи на кухне стихло, и только скрип старых половиц напоминал о её присутствии. Голдман сел на мокрый от стекающей с босых ног воды пол и безвольно смотрел на желтоватые листки календаря. Прошло уже десять лет, а он помнил этот день — 5 ноября — будто тот был только вчера. Пол не мог сказать точно, что конкретно вынудило его поддаться уговорам Ника и Чарли и выйти на городскую площадь — скука или свойственное любому молодому человеку бунтарство — но в чём он убеждался каждый год так это в том, что Ночь костров навсегда изменила его жизнь.

Стоило солнцу чуть нырнуть за линию горизонта и погрузить улицы в морозный, окрашенный алым вечер, как из домов повалил укутанный в тёплые куртки народ. Дети спешили скорее потратить собранные накануне монетки на вкусные печёные яблоки и картофель. За ними следовали весёленькие ряженые взрослые, несущие на сожжение домашний скарб, и, пожалуй, замыкала сию нехитрую организацию выходящая в самую темень молодёжь.

Маленький дом Голдманов непривычно оживился. Тихие шорохи скрипучих полов усилились втрое, запах свежевыбеленных стен смешался с едким ароматом нескольких мужских «парфюмов», и только тишина голосов, словно боящихся потревожить чей-то чуткий сон, оставалась неизменной. На улице уже совсем стемнело, похолодело и заморосило дождём, и встревоженный этим незамысловатым фактом Пол метался между первым и вторым этажом. Он то поднимался по лестнице, переступая через ступени, то спускался чуть ли не кубарем, то застёгивая пуговицы на рубашке, то натягивая вместо повседневного бесформенного свитера новый, связанный матерью на прошлое Рождество. Здоровяк Чарли, как все его называли из-за выдающегося телосложения, которому в равные можно было бы записать только могучего греческого Ахилла, совсем как ребёнок неловко переминался с ноги на ногу у порога, пока миссис Голдман хлопотала у кухонного стола и, складывая в сумку ещё горячее печенье, зазывала его и стоящего за дверью Ника пройти внутрь. Последний, впрочем, не отказался от предложения, сел за стол и, посмеиваясь над совсем не характерной скромностью здоровяка Чарли, умял несколько печенек.

Как ни странно, Ник и Чарли оказались неплохими друзьями. Странным это было лишь по той причине, что в школьные годы главные хулиганы класса, коими являлись Чарли и Ник, мягко говоря, не жаловали Пола. Миссис Голдман говорила, что дети наивно жестоки и не могут в должной мере осмыслить ни уже совершённые поступки, ни сказанные слова. Но они не злы по-настоящему, они не творят убийств, не организовывают войн и казней. Всё, что было в их детстве, в нём и осталось. Так ведь?..

К счастью, Пол, как и многие жертвы школьных истязательств, никогда не был злопамятным, иначе подобная теория не была бы настолько успешна.

Судьба — самое непредсказуемое, что может испытать на себе человек. Чарли и Ник, дружившие меж собой ещё с малых лет, появились в жизни Пола, когда никто не смог бы помочь, и оставались в ней по сей день. Было ли это из жалости или из искреннего желания быть рядом — не имело значения. Важным оставалось то, что Пол более не был одиноким и не поддавался малодушному желанию обрести мимолётную значимость в умах людей, навсегда сохранившись в них всё тем же бедным (во всех смыслах) мальчиком, не вытерпевшим тягот судьбы.

Ступеньки вновь заскрипели, предвещая скорейшее появление Голдмана, через несколько мгновений показались его ноги в тёплых сапогах, а затем и он сам, одетый и чрезмерно пахнущий мылом для бритья. Лицо его стало румяным и с тем же выражало тревогу: широко распахнутые глаза то метались между такими же встревоженными лицами Ника и Чарли, то ударялись в непроницаемый затылок матери, а искусанные губы раскрылись в немом, так и не озвученном вопросе: «Как вам?». Вместо этого Пол быстро спустился на первый этаж и, скрупулёзно разглаживая слегка трясущимися ладонями складки на куртке, вертелся перед мутным зеркалом, висящим у лестницы.

— Ты прямо как моя сестрица, — натянуто улыбнувшись, заговорил Чарли. Голос его соответствовал внешнему виду — был грузным и мощным. — Та тоже не могла выбрать в чём пойти на свадьбу подружки. Всё бегала по дому, красовалась то в платье, то в юбке, то в туфлях, то вообще без них.

— Только твоя сестрица этим занималась, насколько помню, неделю? — посмеялся Ник и, пригладив тонкие светлые волосы, натянул на голову полосатую кепку. — Благодарим за тёплый приём, миссис Голдман, и с вашего позволения, мы украдем у вас этого отчаянного Икара.

Встав, Ник положил руку на плечо Пола, и тот, усмехнувшись едкому уколу, толкнул друга локтем в бок. До недавнего времени никто в их маленьком лесном городке не слышал древнегреческую легенду про изобретателя Дедала и его сына, пытавшихся сбежать с острова Крит, и никогда не узнал бы, если не приезжая из Лондона молодая учительница. Она рассказала миф ученикам, те своим родителям — так он стал не просто поучительной историей для детишек, но и чуть ли не реальным примером смертного греха Гордости.

Миссис Голдман укоризненно цокнула и переглянулась сначала с Ником, а потом с Чарли, как бы говоря каждому: «Берегите моего мальчика». Будучи не очень образованной, но чуткой и мудрой женщиной, она ни разу — ни словом, ни делом, — не показала сыну, что знает о том, каким ужаснейшим образом он обрёл друзей. Пол был так встревожен предстоящим выходом, что не заметил, как трое кивнули. Опьянённый радостью он наскоро приобнял мать, забрал у той сумку и, хлопнув стоящего у двери Чарли по плечу, вылетел на улицу. Сердце Голдмана билось необычайно скоро, будто грозясь выпрыгнуть из груди, мысли сбились в одну кучу, и только едва уловимое чувство предвосхищения чего-то невероятно значимого держало его на ногах.

В воздухе витала прохлада, и лёгкий ветерок уносил за собой опавшие листья. По-ночному тёмное вечернее небо заволокло серой пеленой облаков, скрыв за собой месяц и звёзды, а уличные фонари освещали дорогу мягким, жёлтым светом.

— Как думаешь, Маргарет приведёт сегодня ту рыжую подружку? — весело спросил Ник у Чарли, пиная, словно футбольный мяч, встреченный по пути камушек.

Пол заинтересованно глянул на блондина — ни о какой рыжей подружке ему не рассказывали. Перед глазами сразу возникло веснушчатое личико Лиззи.

«Интересно, как она поживает?» — подумал Пол, тепло улыбнувшись.

— Откуда мне знать? — буркнул здоровяк в ответ.

В отличие от, казалось бы, вечно жизнерадостного Ника, Чарли редко удавалось увидеть счастливым: обычно его лицо было либо угрюмым, либо скучающим. За редкими исключениями оно становилось ровным, почти добродушным, когда юноша общался с понравившейся девушкой. Тем не менее, являясь полными противоположностями друг друга, Чарли и Ник были очень дружны, оттого каждую встречу с ними Пол задавался одним и тем же вопросом: «Как этим двоим вообще удалось сдружиться?».

— Наверное, из-за того что она твоя сестра? — Ник, театрально закатив глаза, дал пас камнем Голдману, идущему слева, и мечтательно продолжил, подкрепляя каждую фразу недвусмысленными жестами: — Будь у меня такая сестрица, я только и делал бы, что сплетничал с ней. Она пекла бы мне пироги, а когда рассказывала грязные секретики своих подружек, я расчёсывал бы её шикарные волосы, а потом…

— Оставь фантазии при себе, Ник. Ты вообще-то о моей сестре говоришь, — сурово предупредил Чарли, и лицо его омрачилось. — Маргарет слишком наивна и совсем меня не слушается. Каждый день она болтает одно и то же… — тут здоровяк заговорил писклявым фальцетом, подражая голосу старшей сестры. — Ой, как же здорово сегодня Элизабет заплела волосы! Ой, какое красивое платье сегодня было на ней! Какая же она красивая и умная! — Чарли остановился по середине дороги, глубоко дыша от распирающего грудь недовольства. Пропинав камушек ещё пару метров, Ник и Пол, заметив, что здоровяк замер на месте, остановились и обратили на того недоуменные взоры. — Знаете что? — прервав молчание, спросил Чарли и, не дожидаясь ответа, в два шага настиг друзей. — Ерунда это всё! На прошлой неделе эта особа заявилась к нам домой, и пока Мегги собиралась на прогулку, та глаз с меня не сводила, сверкала ими, будто что-то пытаясь внушить и как бы намекая: «Возьми меня, возьми меня». Ведьма. Не иначе!

И снова, услышав знакомое имя, Пол вспомнил о Лиззи. С каждым словом Чарли про некую Элизабет, грудь сковывало капканом обиды и злости. «Да как он может такое говорить?!» — окончательно возмутился Голдман на последнее заявление друга. Пол не мог знать наверняка, говорил ли здоровяк Чарли о его Лиззи или нет. В их городе точно жили сотни женщин с таким именем и десятки именно рыжих, но внутренний голос вопил о том, что та девушка именно Лиззи, по-другому и быть не могло.

— По-моему, ты всё это надумал, — возражая, протянул Ник, скептично выгнув тонкую бровь. Из-за холода щёки его стали румяными, вернув лицу не так давно утерянную детскость. — Она — ангел, но никак не ведьма.

Голдман активно закивал, поддерживая Ника.

— А ты — слепец, раз не видишь очевидного, — подытожил Чарли ворчливым тоном.

— Либо некоторые из нас слишком испорченные и не признают в себе этого, — парировал Ник с насмешкой.

— Повтори мне это, когда она высосет из тебя душу.

— Тогда ей придётся постараться, — перекатывая брови волной, Ник сально усмехнулся, — ведь высасывать она будет не только душу…

Многие шутки Ника оказывались, откровенно говоря, неудачными, и эта не стала исключением. Иногда из его рта вылетали настолько отвратительные фразочки, что оставался чудом тот факт, что шутника всё ещё не поймали где-то на улице, не завели в подворотню и не преподали урок хороших манер.

— Ты омерзителен, — подчеркнул Чарли сурово.

— Зато я не девственник, в отличие от вас, — Ник пнул камень, и тот, ударившись о стену какого-то обветшалого каменного дома, улетел за угол.

Неожиданно для всех заговорил Пол, и заговорил он с не меньшим возмущением, с коим говорил до этого здоровяк Чарли:

— Это не повод для гордости.

— Правда? — воскликнул Ник, смотря на Голдмана с насмешкой. — А я вот думаю, что все девственники говорят одно и то же: это не повод для гордости, это не так важно…

Поджав губы, Пол осуждающе покачал головой, сожалея, что влез в разговор — последнее, что ему хотелось, так это ругаться с друзьями. Но как стерпеть гнусные оскорбления в сторону ни в чём неповинной девушки? Пусть она могла и не быть Лиззи, но это не умоляет незаслуженной жестокости друзей. Голдману хотелось наговорить ругательств и, чего уж греха таить, броситься в бой, отстаивая честь подруги детства. Но чем бы он тогда отличался мелкого склочника? Нет, Пол вовсе не стремился к идеалу человека, выставляя себя всепрощающим, подобно Иисусу, а изнутри горя пороками. Он так же, как все, поддавался людским страстям, особенно гневливости, но вопреки остальным никогда не отрицал в себе этого корешка зла.

Гнев на друзей, как вспышка, охватил душу, и затих так же быстро.

— Ты неправ, Ник, — всё, что сказал Пол. Ему не было смысла подолгу обижаться на тех, кому он обязан жизнью. На тех, кто впервые после отъезда Лиззи назвал его своим другом.

Чем ближе компания подходила к центру, тем больше на улицах становилось людей, и тем больше звуков, доносившихся со всех сторон, наполняло морозный воздух. Где-то слева звучало соло скрипки, напевающей бодрую жигу и разом разрезающей гомон толпы подобно молнии, пронзающей тяжёлое молчаливое небо. Аромат запечённых карамельных яблок и горячего глинтвейна, витавший в воздухе, окутывал сознание, возвращая в детство, когда они, бегали среди таких же взрослых, выпрашивая монетку на долгожданное лакомство. Этот запах был не просто запахом — он был концентратом ярких эмоций и обжигающе холодного ветра. Он навевал счастье.

В этом году Ночь Гая Фокса была особенно многолюдной. Нырнув в праздник, компания друзей, не теряя времени даром, сразу же оказалась возле прилавка с душистым глинтвейном и, заказав три стаканчика, снова заговорила о рыжей девушке по имени Элизабет.

— Мегги рассказывала, что она местная, — сказал Чарли, хмурясь.

— Почему мы раньше с ней не виделись? — задал резонный вопрос Ник.

Чарли пожал плечами, и Ник, оглядывая толпу возле сложенного кострища, скупо поджал губы. Шли минуты напряжённого молчания. Люди вокруг суетились, кричали песни и плясали, пока мир, будто на зло окружив трио друзей непробиваемыми стенами, всё дальше отделял их от веселья остальных. Остывший от недавней обиды Голдман ощутил стыд, что именно из-за его глупой задержки возникли первые недовольства, в итоге вылившиеся в преднамеренное непонимание, и потому, решив взять всё в свои руки и исправить ситуацию, он оплатил ещё три стакана глинтвейна. Выпитый напиток согрел нутро и, наконец, растопив сердца и расслабив тела, вернул былую гармонию между Ником и Чарли. Первый как прежде отпускал пошлые шутки, более не вспоминая ни о Маргарет, ни о неведомой Элизабет, второй, всё же улыбаясь хмельной улыбкой на некоторые остроты друга, отчего-то принялся пританцовывать на месте.

В настоящее время Пол Голдман не был столь молчаливым, даже можно выразиться, теперь он не был настолько подозрительно странным, чтобы его сторонились люди, но и назвать душой компании его всё также было невозможно. Однако раньше Полу нравилось слушать людей больше, чем говорить. Он был уверен, что всякий раз, когда он о чём-то рассказывал или пытался заговорить, то звучал непременно криво и нескладно, что выдавало в нём глупого, необразованного человека. Безусловно, кроме него самого, больше так никто не считал.

Через четверть часа объявили, что через несколько минут будут разжигать огонь. Захмелевший Ник, тайком улизнув, скрылся среди горожан, оставив Пола и Чарли в пустой беседе. Они болтали ни о чём и, пожалуй, продолжили бы, если не высокий голос неожиданно возникшей рядом Маргарет:

— Эй, Харли! — позвала она брата шутливым домашним прозвищем, помахав тонкой рукой.

Улыбаясь, Пол оглянулся на звук и оцепенел. Руки и ноги неожиданно ослабели и, словно больше не принадлежа телу, перестали чувствоваться. Впечатываясь в память, перед не моргающими взором родилась едва узнаваемая Лиззи. Однако, будь Пол с собой хоть немного честнее, он сказал бы, что девушка перед ним вовсе не узнавалась. К тому же, это детское имя, с которым Пол привык обращаться к подруге детства, ей больше не походило. Элизабет — вот то нужное терпкое на вкус слово, что могло ввести в сладостную истому любого мужчину.

Рядом с Маргарет, сестрой Чарли, имеющей по природе небольшой рост и пышные девичьи достоинства, Элизабет смотрелась ещё выше и тоньше, чем было на самом деле. Лиззи всегда отличалась высоким ростом, отличным от всех остальных девочек её возраста, но сейчас эта рослость придавала ей небывалой красоты. Бледное личико больше не покрывала россыпь веснушек, либо те скрылись под слоем пудры. Глаза, всё те же два запечатанных в радужку кусочка неба, сверкали прежним интересом. Хотя и в них прибавилось нечто неясное, что Голдман потом наречёт дьяволинкой.

Полу мерещилось, что каждый шаг Лиззи, который он наверняка не мог слышать из-за шумного праздника, отмерялся дробью какого-то барабана, отбивающего один и тот же ритм, ритм его пульса. «Что делать? Обнять? Пожать руку? Как же я рад!» — размышлял Пол, нервно вдавливаясь пальцами в рукава куртки. Когда же Лиззи подошла и посмотрела на Пола так безразлично, как смотрят прохожие на безумного блаженного, всякая опора перестала существовать для него. Голдман качнулся, подобно сухому листку, поддавшемуся дуновению ветра, и, моргнув, отвёл взгляд от равнодушных глаз. Едва ли это помогло вернуть обладание собственным телом.

— Какое счастье, что вы пришли! — радостно воскликнул Ник, появившийся за спинами друзей. — Этот праздник был обречён на провал до вашего появления.

Пола передёрнуло. Лицо горело, а тело застыло в ледяном оцепенении.

— И вам добрый вечер, — заговорила Элизабет, и уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Вы идёте смотреть на костёр? — весело спросила Маргарет, на что получила осуждающий взгляд брата.

— Конечно идём! — Ник влез между Чарли и Полом и, положив обе руки на плечи друзей, добавил: — Это, кстати, Пол Голдман.

Онемение спало с тела Пола и он наконец посмотрел перед собой. Надежда на то, что Лиззи просто не узнала его, затрепетала в груди и сразу же умерла, разбиваясь о холод голубого взора. Однако кругленькие щёчки Маргарет, стоявшей рядом, налились румянцем, а глаза заблистали узнаванием. Голдман слышал, как она застенчиво произнесла: «Привет, Пол», на которое он ничего не ответил. Жесток… Как же он был с ней жесток!

И снова волна гнева захлестнула Пола. Он не заметил, как оказался у кострища, как оно воспламенилось и обдало жаром, как люди вокруг радостно завопили, запели и заплясали. Одна только мысль заняла собой всё внимание: «Почему Лиззи притворяется, будто мы незнакомы?». Было больно и нестерпимо грустно. Пол даже подумал, что зря потратил свои силы на недовольство словами друзей. Это девушка… Нет, эта незнакомка и правда больше не походила ту, что он когда-то знал и нежно любил.

Дым горящей древесины и жжёных тряпок окутал всю площадь. Не сказав ни слова, Пол отделился от компании и, наполовину обогнув костёр, встал с противоположной стороны. Тут было словно тише, не так людно и оттого спокойнее. Не отрывая взора, Пол смотрел, как языки пламени плясали для него свой гипнотический танец, выгибаясь, будто акробаты, бесконечно сливаясь друг с другом воедино и разъединяясь.

Под аккомпанемент потрескивающего костра запела какая-то женщина, и песня её была подобно ветру, разносящемуся по пустынному полю:

Три ворона сели на ветку дерева, пей, пей, подливай, всё до дна выпивай… [1]

— Не слишком ли грустная песня для такого праздника? — с усмешкой спросила Элизабет, подойдя к Полу.

Он заметил её сразу и гордо молчал, ожидая, когда она заговорит. Голдман без интереса, по крайней мере ему хотелось, чтобы это выглядело именно так, покосился на Лиззи и продолжил смотреть на огонь. Пол осознавал, что молчание — не лучший способ разрешения мучающего вопроса, но ничего не мог с собой поделать.

— Приходи сразу после салютов в наше место, — не спросила, а утвердила Элизабет, словно зная наперёд, что Пол точно прийдёт туда.

Через несколько секунд Голдман снова остался один. Ошарашенный последней фразой Лиззи, он вновь ощутил прилив того самого волнительного трепета, что преследовал его весь вечер. Неужели он предвосхищал встречу с той, что была так дорога, несмотря на годы в разлуке?

«Это судьба», — заключил Пол.

В двенадцать небо озарили сотни вспышек. От взрывов запускаемых снарядов закладывало уши, из-за чего Голдман сбежал сразу, как только раздался первый залп. Следуя знакомой дорожке, через четверть часа он вышел к дому мистера Джо, у которого когда-то работал на ферме, и, обогнув большой, похожий на амбар дом, побрёл в лес. Сырые жухлые листья прилипали к подошве ботинок. Голые ветви деревьев покачивались под порывами ветра. Не имея с собой ни спичек, ни фонаря, Пол шёл по памяти, и единственным источником света для него была едва видимая из-за макушек деревьев луна.

Поляна оставалась всё той же. Всю равнину покрывала высохшая трава, поваленное бревно, на котором Пол и Лиззи любили сидеть, покрылось мхом и местами облысело из-за отвалившейся кроны. Голдман ни разу не приходил сюда после отъезда Элизабет, мечтая, что однажды, когда она вернётся, они придут сюда вместе и всё снова встанет на свои места. Это место было Раем, а Лиззи пропуском в него.

Время тянулось непозволительно долго. Пол то сидел на влажном бревне, то ходил из стороны в сторону. Нагретая за день земля начала отдавать накопленное тепло, из-за чего холод становился всё крепче. «Не дурак ли я, что жду её? Наверняка она просто посмеялась надо мной…» — думал Пол, пружинисто расхаживая по поляне. Вдруг за его спиной послышался хруст ветки, и, обернувшись, Голдман заметил среди деревьев приближающуюся тень. И стоило этой тени выйти на освещённую лунным светом поляну, как она превратилась в Элизабет.

— Мальчики искали тебя, — встав перед Полом, сказала она, озорно улыбаясь, — но я сказала им, что видела тебя и… что ты ушёл домой.

— Спасибо, — сухо поблагодарил Голдман, поджав губы.

— Сядем? Я так устала.

Лиззи прошла к бревну и уже хотела сесть на него, но Пол, быстро стянув с себя куртку, застелил ей мокрую крону. Милая улыбка осветила лицо девушки, увидев которую Пол окончательно размяк. Ни обида, ни злость больше не имели никакого значения. Он сел рядом с Лиззи и позволил ей делась с ним всё, что захочется.

— Ты всё ещё пишешь стихи? — задумчиво спросила она, смотря в небо.

— Нет, — ответил Пол и посмотрел на девушку. Луна превратила её в богиню.

— Почему?

— Не пишется…

— А ради меня напишешь? — тихо спросила Элизабет и выразительно посмотрела на Голдмана.

Пол давно не ощущал себя таким счастливым. Ночь костров уже давно закончилась, а их общение с Лиззи лишь набирало обороты, возвращая былую тесную связь. Каждая встреча была запланирована и всегда проходила в безлюдных местах. Элизабет заверила Пола, что их невинную дружбу могут расценить как любовные отношения и пустить по городу лживые скандальные слухи. К тому же Лиззи была озвучена ещё одна якобы пустяковая просьба: не рассказывать никому об их встречах. Голдман хоть и хотел огласить всему миру о своём счастье, но был слепо согласен с каждым словом девушки.

В середине декабря начались первые странности. Лиззи исчезла. Конечно же, не в прямом смысле этого слова. Она пропала из жизни Пола, и стала всё чаще появляться на публике, там, где Голдману приходилось притворяться простым знакомым. Пол замечал, что Ник как-то странно посматривал на Лиззи, но отчего-то больше не решался подходить к ней. Впрочем, даже без Ника и Пола Элизабет хватало мужского внимания с лихвой. Тогда Голдман понял, что ревновал девушку уже не как подругу, что предпочла общению с ним пустой флирт, а как ту, в которую он был влюблён. Отныне ему не хотелось быть просто другом. Пол желал разорвать любого мужчину, что он видел рядом с его Лиззи, но смиренно, подобно псу, ждал от неё команду «можно».

Сильное чувство рождало вдохновение. Пол написал короткое, но ёмкое по содержанию стихотворение с признанием в любви и тайно передал его Элизабет в один из вечеров. Голдман прождал два дня, переживая и изводя себя мыслями о не взаимности, и на третий Маргарет, работающая почтальонкой, принесла ему конверт без адреса и отправителя. Письмо в нём гласило: «Приходи завтра ко мне домой в одиннадцать вечера. Входи со стороны фермы».

Пол пришёл в указанный час. Он спрашивал себя: «Неужели я совсем не обладаю чувством собственного достоинства?», а сердце отвечало ему, что в любви нет места гордости. Лиззи была очень грустна. Её родители и брат уехали в ночь, но должны были вернуться следующим утром. Пол спросил грустна ли она из-за этого, но Лиззи лишь качала головой и ничего не говорила. Так они провели добрый час. Голдман старался не давить на девушку ни расспросами, ни попытками выманить из неё ответ на признание. Он был рядом, как и подобает хорошему другу.

Однако через мгновенье совсем не по-дружески Лиззи села к нему на колени и, обвив шею руками, горячо поцеловала. Она говорила Полу о том, что любила его с их первой встречи, пока стягивала с широких плеч тёплую кофту. Она клялась, что годы без него казались мукой, в то время как руки её знающе расстёгивали ремень. Она пела оды красоте Пола, беззастенчиво лаская каждый участок тела. Голос Лиззи очаровывал, а глаза гипнотизировали. Пол без остатка отдался в их власть.

Ночь пролетела незаметно, и ранним утром Голдман ушёл к себе под покровом темноты. Лиззи любила его! Более не было смысла строить догадки, ревновать и злиться. Под лозунгом счастья прошла зима и почти вся весна. Пол чувствовал себя окрылённым. Он стремился к солнцу, взлетая на крыльях любви всё выше и выше, и, как Икар из мифа, разбился о суровую реальность.

Одним майским вечером в дом Голдманов заявились Чарли и Ник. Первый был в ярости, на втором не было лица. Здоровяк рассказал, как Ник тайно встречался с рыжей ведьмой. На этих словах лицо Пола стало таким же бледным, как у друга. Оказалось, что Лиззи уже как год была помолвлена на каком-то богаче из Лондона, что приехал сегодня, и была не прочь потратить остаток холостой жизни на интрижки. Когда Ник всё же нашёл в себе силы заговорить, он пересказал все слова любви, что произносила Элизабет ему и только ему. Те же слова говорила она и Полу, и ещё неизвестно кому. Так для Голдмана закончилась его юность: в боли разбитого сердца и разочаровании.

В сентябре этого же года на весь мир прогремела очередная война. Миссис Голдман пролила немало слёз, уговаривая сына остаться дома. Для неё решение Пола уйти на фронт было сравни самоубийству, отчего она в первый и последний раз припомнила ему тот случай на обрыве. Душа Пола разрывалась на части. Одна не хотела оставлять мать в одиночестве, другая не видела смысла в безопасном, но никчёмном существовании. Голдману думалось, что отдав долг Родине, он наконец обретёт смысл жизни. Тогда он не знал, что заготовила ему судьба.

Миссис Мёрфи позвала завтракать. Пол вышел из комнаты вместе с Александром и уже вместе они спустились на первый этаж. Воспоминания о Лиззи теперь не приносили столько боли, как пару лет назад, и оставляли после себя лёгкий шлейф светлой грусти. Сколько бы не был тягостен этот союз, но он принёс в мир настоящее чудо.

— Как вам Лаймстон, мистер Олдридж? — спросила миссис Мёрфи уже за столом.

— Здесь тихо, — ответил Александр и, не поднимая взгляда, прибавил: — и спокойно.

— Боюсь, в Святой розе о покое вы можете забыть, сэр, — по-доброму усмехнулся Пол, поддерживая беседу.

Однако Олдридж наградил его хмурым взглядом, а затем, натянув на губы подобие любезной улыбки произнёс:

— Надеюсь на это, очень надеюсь.

Глава 3. Первый шаг

Добро, как солнца свет, что освещает путь во мраке, но даже с ним не трудно заплутать.

«Лицемеры!» — таким гордым званием Олдридж наградил хозяйку дома и соседа.

Он не желал принимать их показную вежливость. За столом Александр держался сдержанно, избегая разговоров, но миссис Мёрфи, будучи исключительно назойливой женщиной, не отставала с вопросами. Ей хотелось узнать о новом жильце всё: где он родился? где учился? женат ли, и почему не женат? зачем приехал в Лаймстон? Олдридж отвечал односложно и сухо. К тому же, изъяснения давались ему с неимоверным трудом, ибо похмелье — будь оно неладно! — не планировало отступать так просто. Но любопытство миссис Мёрфи не знало границ. Ища поддержки, Александр устало взглянул на Пола, но он лишь пожал плечами, словно говоря: «Смирись. Я сам через это проходил».

Пробило десять. Скупо поблагодарив владелицу дома за завтрак, Олдридж поднялся к себе в комнату, накинул неприятно влажную куртку и, взяв собранный со вчерашнего дня чемодан, вышел в Тихий переулок. Мороз, пришедший после дождя, постепенно спадал. Солнце уже давно поднялось из-за горизонта, окинув тёплыми взором низкие дома и каменные дорожки. Возле дома миссис Мёрфи за ночь натекла большая лужа — так всегда случалось после проливных дождей. В неё, опаздывая, шагнул Александр. Нога тотчас промокла. Замерев так на секунду, мужчина закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, приводя чувства в порядок. Не помогло. Да и могло ли?

В отражении водной глади показалась выцветшая вывеска паба и выше, в окне второго этажа, чьё-то лицо. Два горящих, как огонь, глаза смотрели на Олдриджа сверху вниз. Ощущение безопасности внезапно исчезло. Спокойный, залитый солнечным светом переулок стал не лучше тёмной и грязной подворотни. Подняв голову, Александр, часто и хрипло дыша, всмотрелся в уже пустующее окно. Неужели показалось?

Воспоминания, прятавшиеся до этого за пеленой сна, вновь загорелись в сознании ясными вспышками. Как караван, они следовали друг за другом, образуя звенья логичной, но до того хрупкой цепочки, что любая несостыковка могла разорвать все выстроенные связи. Впрочем, такая очень скоро нашлась. Сколь упоительным не казалось ночное рандеву с кружечкой пенного и прохладного пива, но как найти объяснение самому походу в паб? Что побудило отвернуться от собственных принципов?

Здесь следует упомянуть, что после войны Александр Олдридж вёл, мягко говоря, не самый здоровый образ жизни. Не раз он просыпался в незнакомых местах, не имея ни малейшего представления о том, как туда попал. Порой, эти места были настолько убогими и в то же время богатыми на всякого рода неизлечимые заболевания, что волей неволей у попавшего туда отбивалось любое желание выпить пусть и кружку пресловутого пива. Такие же, как Александр, страдающие поутру от похмелья, обещались перед остальными — а кто-то даже перед Богом — больше не притрагиваться к спиртному. Но условный Джордж, поклявшийся утром и встретившийся этим же вечером в очередном «джентльменском клубе», не гнушался нарушить данный себе запрет. Олдридж всегда едко высмеивал подобных сэров за слабость духа и, оказавшись сейчас на месте такого же слабака, не находил оправдания собственному поступку.

Теперь лишённый исключительности он примкнул к числу тех, кого так презирал.

Дорога к приюту прошла в глубокой задумчивости. Нет, Александр определённо не мог прослыть лицемером. Для себя он решил, что действие, совершённое неосознанно, не считается действием как таковым. Но внутренний мандраж не переставал утихать. Кто же всё-таки смотрел из того окна? Что за пугающие огненные глаза?

Святая роза выглядела намного приветливее, чем вчера. Облитое солнечным светом здание больше не казалось таким мрачным, а вялая трава после дождя приободрилась и стала зеленее. Словно цыплята, укутанные в цветастые жёлтые платки совсем маленькие дети, собравшись в кучку, ковырялись в сырой земле. Похожая на высохшую длинную ветку женщина средних лет, стоя поодаль от своих подопечных, говорила с таким же худощавым высоким мужчиной в рабочей робе. Спустя пару секунд женщина неуверенно кивнула и испуганно огляделась по сторонам.

— И снова вы опаздываете, мистер Олдридж, — негромко обратился женский голос, явно не принадлежавший той, на которую сейчас смотрел Александр.

Сердце ухнуло вниз. Олдридж завертел головой, ища ту, что сулила свет, и обнаружил её, стоящую на коленях возле вчерашнего куста. Чуть сгорбленная она смотрела перед собой, на колючие ветки, а в ладонях её лежал коричневый пушистый комочек.

На Софии была надета какая-то чёрная накидка, похожая на плащ, из-под которой виднелась такого же цвета длинная юбка, полностью прикрывающая ноги. Распущенные длинные волосы, завившиеся на концах, раскинулись по спине и плечам, блистая на солнце словно шоколадного цвета шёлк. Приворожённый их сиянием, Александр не заметил, как София, что-то прошептав, положила нечто из рук глубоко под куст, в местечко у корней, и приняла прежнюю позу.

Остановившись в шаге от неё, Олдридж весело заговорил:

— Если бы мы договаривались о встрече с вами, я бы ни за что не опоздал.

София пусть и смотрела снизу вверх, но смерила будущего учителя снисходительным взглядом, улыбнулась и протянула руку. Холодная кожа обожгла ладонь. Для Олдриджа прикосновение вышло за грань тактильных ощущений. Рука Софии не просто касалась его — она дотронулась до утомлённого сердца. Дотронулась так, будто это стало его личным таинством, таким реальным, что в его правдивость не хотелось верить.

Словно не имея весу, София едва не свалилась обратно на землю от мощного и резкого подъёма, но Александр, не выпуская тонкую ладонь, помог удержать равновесие. Колючий ветер, выскочивший из-за спины женщины, развеял длинные пряди и, как воришка, захватил с собой подол юбки с грязевым пятном по центру. Подобные занавесу густые волосы прикрыли бледное личико Софии.

Взволнованный неожиданной близостью Олдридж глуповато заулыбался, наблюдая за безуспешными попытками Софии заправить волосы за ухо. То, что она ещё не отпустила его ладонь, а только крепче сжимала, стало для Александра, пожалуй, самым лучшим событием за последние годы. Не значило ли это, что София так же желала удлинить столь счастливый момент?

«Ни за что не отпущу её», — подвёл эгоистичный итог Олдридж. Прошлое кишело злостью и отчаянием, а будущее с Софией, пусть о которой кроме имени ничего не было известно, сулило только радость и надежду.

— Я кажусь вам смешной? — справившись с непослушными волосами, спросила она, умильно щурясь от встречных солнечных лучей.

— Нет, вовсе нет, — оторопел Александр. — Вы кажитесь мне очень красивой, и… распущенные волосы вам очень к лицу.

Удивившись, София застенчиво отвела взгляд и тихо проговорила:

— Лучше вам поспешить, мистер Олдридж, — сестра ненавидит непунктуальных людей.

Голос её был тих и вкрадчив. Тёмные длинные ресницы, как крылья бабочки, скрыли выразительные глаза, придав лицу ангельскую кротость.

— Я уже не понравился ей. Разве может быть ещё хуже? — беззаботно усмехнулся Александр и как бы невзначай провёл большим пальцем по тыльной стороне женской ладони.

«Ей не обязательно знать, что это не так», — подумал он, а затем добавил вслух:

— И я совсем не против, если вне рабочего времени, вы не будете обращаться ко мне «мистер Олдридж».

— Хорошо… Александр, — легко согласилась София и посмотрела на мужчину прямым взором, будто мгновение назад он стыдливо не прятался за ширмой ресниц. — Вы придёте вечером жечь костёр?

— Жечь костёр? — недоуменно повторил Александр, озадаченно нахмурившись.

— Ночь Гая Фокса. Представляете, детям здесь никогда не рассказывали про него. Признаться, я была удивлена — для католиков это очень важная дата…

Расставаться совсем не хотелось, тем более выпускать из своей теперь тёплую ладонь. Пообещав прийти этим вечером, воодушевлённый Олдридж пружинистой походкой прошёл мимо детей в жёлтых платках и заметил, как те не просто копаются в земле, а что-то закапывают в неё. Высокой женщины и мужчины, что не так давно стояли неподалёку, нигде не было видно.

«Даже знать не хочу, что они там хоронят. И куда подевалась эта парочка? Ну и работнички… Не хватило им сбежавшего преступника — хотят, чтобы цыплятки сами разбежались», — задумался Александр, и вспомнив про Софию, что всё ещё должна стоять за забором, с надеждой оглянулся назад, но там лишь простирался голубой горизонт.

Вернувшись к воротам, Олдридж прикрыл их и, надеясь, что детям не хватит ума проверить насколько те были заперты, зашёл в приют.

«Это не мои проблемы», — убедил он себя.

Будто следуя прихоти погоды, внутри Святая роза стала такой же светлой, как и снаружи. За тупиковой стеной, за которой прятался некогда пустой и безмолвный коридор, кипела жизнь. Перед Александром пробежало и прошло не меньше десяти воспитанников, но ни один из них не обратил на него внимания. Неясная тревога извивалась в груди будто червяк, а в голове зудила одна и та же мысль про какие-то ключи. Подойдя к единственно знакомому кабинету под лестницей, из которого вчера доносились злачные фразочки, а сегодня не слышалось ни единого звука, Александр совершил два отрывистых стука по двери и, не дождавшись ответа, приоткрыл её, заглядывая внутрь.

Тучная седовласая женщина лет шестидесяти, сидя за учительским столом посмотрела на Олдриджа со стоическим спокойствием, практически с равнодушием. Губы её, покрытые толстым слоем алой помады, сжались в тонкую линию, одна нарисованная чёрным карандашом бровь выгнулась дугой, а другая хмуро опустилась. Шестеро учеников, по виду подростков, вытянув шеи, любопытно высматривали незнакомца за дверью, но как только женщина перевела на них предостерегающий взгляд, испуганно опустили головы и продолжили писать в тетрадях.

Спросила учительница тем же громким трубным голосом, что был слышен из-за двери вчера, но в этот раз с полной строгости, сформированной за десятки лет преподавания, интонацией:

— Вы что-то хотели?

Ещё вчера Александр был готов подписаться под каждым словом, указывающим на безумие этой женщины, миссис Эльтон, однако сейчас она казалась совершенно здоровой и даже адекватной. Наверняка, ей было известно, кем являлся ворвавшийся мужчина, знала, что именно он пришёл ей замену. Обижалась ли она? Конечно! А кто бы не стал? Но ни одна эмоция на морщинистом лице не выдавала истинные чувства.

Засим произошло нечто странное. Стоило Александру зайти в кабинет, как лицо миссис Эльтон неестественно побагровело, дыхание участилось, а бесцветные глаза налились безумием.

— Отвечай, когда тебя спрашивают, паршивый щенок! — треснув мясистой ладонью по столешнице, гаркнула она так громко, словно разорвавшийся рядом снаряд, что дети, и даже Олдридж, дрогнули в испуге.

Тут Александр понял, что поспешил с выводами: настолько быстрая смена настроения — явный признак поврежденного рассудка.

«Ну что за день! Что за дрянная старуха!» — негодовал он, уже готовясь наорать на учительницу в ответ, но вовремя смекнул, что на фоне её безумия его благоразумие будет смотреться куда лучше, а потому процедил сквозь натянутую полуулыбку:

— Прошу прощения. У вас есть ключи от ворот? Их нужно закрыть.

— Ключи? Ключи! Ключи! Что мне ключи? Всё забрали! Ничего не осталось.

Миссис Эльтон продолжила произносить несвязные фразы, и сквозь её грузный голос послышался чей-то шёпот. Олдридж проследил взглядом за каждым учеником, но те, вжав голову в плечи, безмолвно выводили числа на листах.

«Ерунда какая-то… Чёрт с ней!» — подумал Александр и, напоследок цинично посмотрев на оставшихся в логове беснующейся женщины детей, развернулся на выход.

Стоило ему сделать шаг, как за приоткрытой дверью мелькнул чёрный подол, тут же исчезнувший из виду. Ведомый неясным чувством, тем же, что захватило его этой ночью, когда он гнался за новым знакомым, Олдридж выбежал в коридор и заметил тот же подол, мелькнувший за угол ещё неизведанного правого крыла здания. Александр забыл о воротах и ключе. Забыл о цели своего визита и возможном гневе сестры Марты. Инстинкты требовали следовать за человеком и срочно раскрыть его личину, будто от этого знания зависела сама жизнь.

В пять широких шагов Александр достиг заветного угла и по-детски обрадовался, увидев как из-за него выплывает заветный чёрный подол. «Попалась!» — пронеслось в голове Олдриджа с кровожадным восторгом. Но всякая радость сразу утихла, как только подол превратился в монашескую рясу. Лицо сестры Марты, омрачённое беспокойством, вытянулось в испуге. Всего один шаг разделял их тела от столкновения, и Александр намеренно двинулся вперёд, позволяя этому столкновению случиться.

«Неужели она подслушивала за дверью?» — сомневался он.

Якобы смутившись, Александр отвёл глаза на ещё одну лестницу за спиной сестры Марты. Однако минимальная дистанция между ними оставалась прежней и, похоже, не волновала белокурую женщину. Длинные ладони её, лежащие на мужской груди, чуть дрогнув, легонько поднялись по гладкой ткани куртки, а затем соскользнули, безвольно повиснув вдоль тела.

— Мистер Олдридж, вы меня напугали! — отпрянув, воскликнула она и снова сделалась цинично спокойной. — Где вас носит? Уже половина одиннадцатого.

— Извините меня, сестра, — мягким тоном сказал Александр, затем продолжил с наигранным беспокойством: — Я спешил к вам изо всех сил, а когда пришёл — увидел на улице совсем маленьких детей. Клянусь, они сидели там совсем одни, а вокруг ни единой души! Я искал хоть кого-нибудь, кто мог бы закрыть ворота или завести детей внутрь, потому что сам на это я пока не имею никакого права.

Сестра Марта быстро переменилась в лице. Поначалу хмурое и недоверчивое, оно стало не на шутку встревоженным. Схватив одной рукой подол юбки, из-за чего чуть оголилась стройная нога в модных кремовых чулках, женщина побежала в сторону входа в приют. В совершенно гадкой улыбочке расплылись губы Александра. Довольный своей уловкой он, наблюдая за удаляющимся силуэтом с выглядывающей из-под рясы ножкой, вспомнил одну забавную историю.

Летом сорок третьего года из любопытства и духа путешествия Олдридж оказался на палубе корабля, а вместе с ним тысячи молоденьких парней. Бескрайние солёные воды океана окружали огромнейшее судно несколько дней и ночей. Солнце нещадно опаляло и без того загоревшую кожу. Словно в горячке, со лбов каждого градом лился пот, а от его едкого запаха, что стоял стеной, которую не мог пробить даже свежий морской воздух, было невозможно дышать.

В кубрике рядом с Александром, что, несмотря на неблагоприятные условия, не потерял дух авантюризма, «проживали» три знакомых с полей сослуживца. Их имена давно затерялись в годах пьянства, но про особенность каждого Олдридж помнил, будто про личную. Первый страдал морской болезнью, из-за чего практически не поднимался на палубу, был бледен и напоминал тень, забившуюся в угол. Второй походил характером на Олдриджа — весёлый и вечно пьяный. Откуда он брал алкоголь оставалось загадкой. Впрочем, именно на этой почве они с Александром быстро сдружились. Третий был самым юным — лет семнадцати, не больше. Стеснительный на первый взгляд мальчишка хранил во внутреннем кармане кителя интереснейшую для изголодавшихся по женским ласкам солдатам вещицу — пинап фотокарточку.

С неё смотрела сидящая на мягком диване красивая женщина в струящемся шелком халатике, малость сползшем с плеч. Тонкая ножка в тёмных чулках с кружевными подвязками вытянулась вверх, открывая простор воображению. Сама картинка была невероятно прекрасна, однако история женщины с неё была куда более будоражащей неокрепшее сознание юноши.

Родившись в эпоху вызова прежним традициям, юноша рос среди прогрессивно мыслящей и экстравагантно выглядевшей молодёжи, в частности в окружении девушек, именуемых общественностью как флэпперы. Дамочка с карточки работала натурщицей для развивающихся и обязательно талантливых художников. Но самым главным нюансом являлась её неприлично близкая дружба с семьёй юного солдата.

Эффектная женщина стала первой и единственной его любовью. В последний свой визит, она оставила новенькую фотокарточку любимой подруге, которая таинственно исчезла на следующий день после вручения. Больше красавицу никто не видел. Поговаривали, что она отреклась от распутной жизни и обратилась монашкой. Именно этот слух породил так много нездоровых фантазий. Мальчишка грезил любой женщиной в рясе, представляя, как под целомудренным одеянием прячутся пикантное нижнее белье и те самые нежные чулочки на кружевных подвязках.

Наверняка парнишка сильно удивился бы, узнай о существовании такой монахини вне границ его воображения.

Подставив лицо ярким лучам, пробивающимся через высокие окна, Александр благоговейно прикрыл глаза. Издалека, пробиваясь через туман спутавшихся мыслей, послышался лёгкий топот, становящийся с каждой секундой всё ярче и отчётливее. Перед ослеплёнными солнцем глазами заплясали чёрные пятна. Вскоре топот превратился в кучку детей в жёлтых платках, за которыми шли две высокие фигуры: невозмутимая сестра Марта и та самая худая женщина, теперь поникшая и ссутулившаяся, как увядший цветок. Тонкие волосы её выбивались из причёски, пальто расстёгнуто, а юбка смялась.

«А я думал, что здесь будет скучно», — подметил Александр, наблюдая как измазавшиеся в грязи «цыплятки» проходят мимо него.

Спустя время по воле случая или злому промыслу судьбы Олдридж вновь оказался в кабинете миссис Эльтон. Безумнее событий утра являлось совершенное отсутствие какой-либо агрессии у учительницы. Спокойнее озёрной глади, миссис Эльтон достала из выдвижного ящичка своего стола планирование на грядущий год, журналы со списками учащихся и их оценок, сделала пометки про особо неподдающихся воспитанию, поставив напротив их имён жирные галочки, и даже провела экскурсию по небольшой библиотеке на первом этаже. Она общалась с Александром так непринуждённо, будто совсем не помнила о недавнем срыве, причиной которого, по всей видимости, стал именно он.

Вернувшись в кабинет, миссис Эльтон, тяжело и прерывисто дыша, начала доставать из шкафчика возле окна коробки с личными вещами. Однако вскоре она уже сидела на стуле, предоставив эту работу вызвавшемуся помочь Олдриджу.

— Знаете, мистер Олдридж, — сказала она отдышавшись, — я рада, что покидаю эти стены.

— Правда? Почему? — спросил Александр без тени интереса.

— Они начали отравлять моё сознание.

Странное воздействие произвело на Олдриджа сказанное миссис Эльтон. Было в её словах что-то настолько цепляющее, что оно незамедлительно откликнулось болью в сердце.

Поставив последнюю коробку у двери, Александр посмотрел на миссис Эльтон через плечо. Столп солнечного света лился на неё прямо из окна. Сама учительница мирно дремала на стуле.

***

Остаток дня прошёл в томительном ожидании скорейшей встречи с Софией. Врученные миссис Эльтон бумажки были изучены и разложены по разным полкам письменного стола за целые два часа — немыслимо бесполезное время! Не в силах сосредоточиться на работе, Олдридж то и дело поглядывал на фамильные карманные часы, подаренные отцом на пятнадцатилетие, но стрелки на них словно не двигались. Словно время смеялось над ним.

Солнце, что так радовало днём, начало раздражать — от ослепительного света было не скрыться. Раздетый до белья Александр лежал на кровати, покрытой тёмно-зелёным покрывалом, и, закрыв глаза, вслушивался в тишину. Старый дом жил своей жизнью. Через трещины оконной рамы уныло просвистывал ветер. Половицы, дыша, скрипели под тяжестью стен. С потолка, покрытого старинной, местами облупившейся штукатуркой, с известной одной лишь природе закономерностью осыпались белые хлопья.

Через час или около того хлопнула входная дверь, половицы пуще заскрипели под тяжёлыми шагами, вскоре заставивших петь каноном деревянные ступени лестницы. В соседней комнате, где жил Пол Голдман, послышался осторожный шорох, и через миг дом ожил по-настоящему. Под звуки ноктюрна Шопена Александр, заскучав в одиночестве, поднялся с кровати, оделся и, выйдя в коридор, постучался к соседу.

Первым, что бросалось в глаза в комнате Пола, — это большой изумрудного цвета ковёр. А затем, уже внутри, письменный стол перед окном, где в беспорядке лежали исписанные листы бумаги и стоял чемоданчик с патефоном, проигрывающим музыку.

— Извините за беспорядок, мистер Олдридж, — протараторил Голдман, в спешке убирая вещи со стула на кровать, где уже лежала добротная кожаная куртка.

Александр махнул рукой и заговорил:

— Это мне нужно извиняться за своё утреннее поведение.

Интонация, правда, вышла отнюдь не виноватой.

— Всякое бывает, мистер Олдридж.

— У тебя здесь очень уютно, — подметил Александр, присев на предложенный стул. — Как давно ты в Лаймстоне?

— С весны, сэр.

— И как же ты увезёшь отсюда всё это добро? — удивился Олдридж, обводя рукой всю комнату.

Под «добром», не считая одежды и бумаг, Александр подразумевал: пять картин, столько же фото в застеленных рамках и три небольших гипсовых бюста Афродиты, Давида и Сократа.

— Ещё не думал, сэр, — весело ответил Пол, не смутившись бестактному вопросу.

— Любишь бумажки пачкать? — спросил Александр полунасмешливо, намекая на небрежно лежащие на столе листы.

Губы Голдмана растянулись в неловкую улыбку и после раскрылись в вопросительном «а?». Но уже через пару секунд, собирая черновики трясущимися руками, всё же ответил тихое: «Наверное».

Олдриджа от всей души повеселила реакция соседа, но, чтобы сгладить углы без того неловкой беседы, он решил шутливо прибавить:

— Ты не переживай — это юмор такой. Что пишешь? Прозу или стихи?

— Стихи…

— Удачно?

— Как знать? — Пол пожал плечами и, убрав все листы бумаги в выдвижной ящик, развернулся лицом к Олдриджу. — Я могу сколько угодно хвалить или бранить свои строфы, но какой в этом толк, если их никто, кроме меня, никогда не читал?

— Что ж, твои слова вселяют в меня надежду на лучшее, — Александр подошёл к гипсовому Сократу, стоящему на тумбе у кровати, взял его в руки, повертел и продолжил: — Знаешь, имелся у меня один сослуживец, до ужаса озабоченный рифмой. Так он считал себя едва ли не Шекспиром! Притом рифмы его были настолько кривыми и банальными, что казались даже неплохими. «Абсурд!» — скажешь ты, и я соглашусь. Но тогда только он, его нелепые строки и необузданное самомнение нас и веселили. Да… Если так подумать, он просто зря переводил бумагу.

— И что с ним стало? — поинтересовался Голдман ободрившись.

— Вроде… видел пару раз его каракули в газете. Впрочем, они могли принадлежать не ему, а совсем другому гению.

Патефон смолк, щёлкнул и снова запел — ноктюрн сменился вальсом.

— Тоскливо… — прокомментировал Александр звучащее, насмешливо пожав плечами.

Голдман дёрнулся в сторону чемоданчика, но тут же остановился, передумав. Скрывая самодовольную улыбку за маской скуки, Олдридж подошёл к соседу поближе и, сощурив глаза, заговорщически произнёс:

— Расскажи-ка мне, Пол, что-то интересное про приют.

— Интересное… — задумался Голдман, а после лицо его просияло воспоминанием, и он воодушевлённо сказал: — В сентябре…

— Избавь меня от этого рассказа, — отмахнувшись, перебил Александр, — его я слышал ещё вчера во всех подробностях. И ты, Пол, меня не понял. Я хочу знать о Святой розе более… пикантные подробности. Ты же сторож, сидишь днями в своём домике. Весь персонал у тебя как на ладони. Неужели не видел чего-то?

— Не знаю, сэр. Ничего такого не было.

Возмущение подкатило к горлу Олдриджа и стремилось вырваться наружу градом нелицеприятных заявлений. Но вместо этого Александр, ехидно улыбаясь, провокационно заявил:

— По всей видимости, только мне посчастливилось стать свидетелем парадоксального и… — он наклонился к уху Пола и шёпотом прибавил: — соблазнительных чулочек сестры Марты.

Голдман выдавил из себя неестественную улыбку и медленно отвернул голову, устремив взгляд на кровать, но едва ли это скрыло, как покраснели его щёки и кончики ушей.

— Мистер Олдридж, — неуверенно обратился он и, сделав глубокий вдох, посмотрел на Александра со всей серьёзностью, на которую был сейчас способен, — впредь прошу не заводить со мной подобных тем.

— Да ладно тебе! — Олдридж ободряюще похлопал соседа по плечу. — Не хочешь — не будем.

За беседой время ускорило свой темп, и вот уже на небе вечер мазнул невидимой кистью закат. Попрощавшись, Александр вернулся к себе и, оставшись один, начал расхаживать по комнате. После разговора с Полом он заметно повеселел. Восхитительное ощущение превосходства разливалось теплом в его груди.

К шести Олдридж быстро натянул поверх мятой рубашки безрукавку и решил выйти пораньше. В луже у дома, словно в зеркале, вместо горящих глаз отражался последний отблеск заходящего солнца. Да и являлось ли увиденное утром глазами, а не причудливой игрой воспалённого сознания?.. Не вспоминать об этом было куда проще, чем разбираться.

В Святой розе подготовка к Ночи костров шла полным ходом. Высокий, худощаво сложенный мужчина, тот самый, которого видел этим утром Александр, и тот самый, что получил строгий выговор за распутство от сестры Марты, носил с заднего двора хворост и кривые ветки и складывал их в одну кучу у сторожевого домика. Стоило ему только увидеть нового учителя, как обветренное его лицо исказилось неприкрытым презрением. Вскоре мужчина настолько обозлился на бездействующего Олдриджа, что готов был плюнуть тому в нахально улыбчивое лицо.

И снова удача оказалась на стороне Александра, и явилась она в клетчатом причудливом пальто. Своим появлением София пресекла на корню назревающий конфликт. Выйдя на порог приюта, она, лучезарно улыбнувшись, помахала Олдриджу ладонью, что сегодня лежала в его несколько дольше положенного, и, обняв себя за плечи, умиротворённо прикрыла глаза, наслаждаясь вечерней прохладой.

После того как Александр вернулся от Пола Голдмана, он судорожно перебирал способы, какими бы смог привлечь внимание Софии, и — о чудо! — один из них пригодился. Едва только София отвела взгляд, Олдридж быстро зашагал за сторожем, и через несколько минут уже вдвоём они вернулись, неся сухие коряги — щуплый мужчина одну, а Александр две.

Игра в альтруизм несла за собой больше минусов, чем плюсов. Конечно же, увидев нового учителя, щеголявшего силой, будто павлин цветастым хвостом, София застенчиво поблагодарила его и вмиг скрылась за дверью Святой розы. И, возможно, этой благодарности было бы достаточно, если не напомнившая о себе боль в раненой ноге. Хромая на каждый второй шаг, Олдридж только и мечтал поскорее закончить адскую пытку и потребовать от Софии куда больше, чем обычное «спасибо».

С первыми сумерками, опустившимися зыбким туманом на поляну у приюта, его обитатели радостно выбежали на улицу. Мальчишки постарше и покрепче вытащили из столовой деревянные скамейки и расставили их вокруг костра, образовав подобие амфитеатра. Воздух, ещё недавно прохладный и сырой, постепенно согревался теплом огня, смешиваясь с запахом дыма и хвои.

На импровизационный праздник собралось не больше половины Святой розы. Среди них узнавались как знакомые лица — плаксивого Леонарда, сидящего на коленях Софии, и легкомысленной воспитательницы, точно так же как её любовничек, ненавистно поглядывающей на Олдриджа, — так и лица совершенно незнакомые, но увиденные когда-то мельком. Однако ни сестры Марты, ни Пола Голдмана на празднике не было. Не пригласили? Едва ли. Заняты? Но чем?..

Огонь отбрасывал мрачные тени на бледные лица. Старались не шуметь, но входило это с трудом — то и дело тихие разговоры срывались в громкий шёпот и нередко в смех. Будто специально «мелкие гады» облепили места возле Софии, не оставив Александру иного выбора, как сесть пусть не рядом, но в зоне её видимости. Две одинаковые девочки лет тринадцати прошли по всему кругу, раздавая картошку. Когда очередь дошла до нового учителя, переглянувшись меж собой, близняшки хихикнули, и каждая протянула Александру по одной. Жест доброй воли был встречен пытающимся казаться восхищённым взглядом.

Олдриджу становилось всё сложнее скрывать нарастающую раздражительность. Гул голосов не стихал, и вовсе не собирался этого делать. Тупая боль в ноге будто разрывала ту на части. Одним только спасением являлось услышать в рое жужжавших мух звонкий голосок Софии или поймать сочувственный взгляд её голубых глаз.

Когда же стемнело окончательно, и серебряный серп луны осветил синее небо, София начала незамысловатый рассказ про Пороховой заговор. Александр не слышал её слов, но речь, напоминающая течение реки, уносила его всё дальше и дальше от реальности, погружая в подобие сна. Он не заметил, как рассказ уже давно закончился, не заметил, как огонь перестал пережёвывать с трудом горевшие ветки и практически погас. Не заметил, как все вокруг попрятали врученные картошки в горячих углях, и только он один остался нелепо сидеть с ними в двух карманах.

Мир перед глазами превратился в сплошное размытое пятно.

— Наверное, вы так устали, мистер Олдридж… — тихо заговорила София, находясь совсем близко.

С её вопросом пространство вокруг Александра прояснилось, вернув прежние очертания. Кто-то из детей бегал вокруг тлеющего костра, кто-то норовил засунуть в него руки, желая проверить готовность картошки. К счастью, никто из них так этого и не сделал. Некоторые же, не дождавшись второго ужина, уснули, съёжившись на скамейке.

У Олдриджа не нашлось слов, чтобы ответить Софии. Было ли дело в усталости или в нелогичной привязанности к той, что он знал всего два дня, но рядом с ней Александр позволил себе наконец-то расслабиться и искренне улыбнуться. Даже больная нога перестала беспокоить его.

Какой же всё-таки интересной была внешность Софии. В пасмурную погоду она казалась скучной и невзрачной. В свете солнца — обжигающе божественной, а под луной — невероятно загадочной. Небесную радужку почти полностью перекрыло бездонное блюдце зрачка, из-за чего взгляд стал цепким и томным. Обычно бледная кожа точно светилась под луной, а волосы почернели.

— Проводите меня до дома, как закончим, — сказала София после долгого молчания. Она не смотрела на Александра, но знала, что он разглядывал её всё это время. Может, потому она так хитро улыбнулась?

О подобной просьбе, в которой чувствовалась едва уловимая властность, Олдридж и помыслить не мог. Куда бы София ни пожелала идти, он следовал бы за ней без колебаний, лишь бы не утратить дивный свет, что струился из самой глубины её души. Свет, который он будет высасывать из неё, как пойманный по весне клещ, как учуявший сладкий аромат крови постельный клоп.

В ночи было не разглядеть дороги. Взяв Софию под руку, Александр осторожно вёл её по крутому холму вниз. Как оказалось, София жила в доме напротив, и Олдридж не мог нарадоваться столь чудному совпадению.

— На сколько вы планируете задержаться у нас? — спросила она, когда дорога под ногами выровнилась, а впереди уже показались огни деревни.

— Наверное, столько, сколько потребуется для… — Александр оборвал себя, осознав, что чуть не сболтнул лишнего той, что стала частью его эгоистичного плана.

— Для чего? — сразу же поинтересовалась София, стрельнув любопытным взглядом.

Пришлось придумывать объяснение на ходу. Лицо Олдриджа помрачнело, глубокая морщина драматично пересекла поперёк высокий лоб. Словно борясь с собой, Александр чуть слышно произнёс:

— Для того, чтобы пережить ужасы войны.

Охнув, София прикрыла ладошкой рот.

— Простите! Мне не стоило давить на вас. Я так сожалею, — виновато пролепетала она.

— Не нужно извинений, — попросил Олдридж. — В городе, конечно, хорошо жить, удобно, но там я не могу найти покоя. Слишком шумно, слишком людно… Много разбитых сердец и опустевших душ.

— Понимаю вас, но уверяю, что по удобствам Лаймстон почти ничем не уступает любому городу.

— Вы жили в городе? — снова повеселев, удивился Александр, начав специально хромать чуть больше обычного.

— Да, какое-то время, — ответив, София пожала плечами и, заметив участившуюся хромату Олдриджа, обеспокоенно сказала: — Вы себя не бережёте, Александр, — вчера решили посетить наш паб, а сегодня весь день находитесь на ногах. После такого нужен, как минимум, один день отдыха.

Только услышав слова про паб, Александр, ощетинившись будто ёж, резко остановился, вынуждая спутницу последовать его примеру. Точёный подбородок задрался наверх, а плечи напряжённо выпрямились, делая и так уже высокого мужчину ещё выше.

— Откуда вам это известно? — тщательно контролируя тон, процедил он, пугая Софию.

— Известно о чём? — растерянно уточнила она. Кристально чистые глаза её почти не моргали. В них было невозможно прочитать эмоций.

— О пабе. Это Пол вам рассказал? — предположил Олдридж, и, уже поверив в неподтвержденную догадку, был готов разорвать соседа на части.

Неясная история про паб была такой болезненной, что, не совладав с собой, Александр наконец-то показал своё истинное «я».

— Пол? Нет, конечно же, нет! Я видела вас вчера в окно.

Гнев Олдриджа вмиг погас, и он ощутил, будто провалился в глубокую яму.

— Не знаю, найдутся ли у вас силы простить меня за мою грубость?.. — жалостливо проговорил мужчина, с надеждой глядя на уже спокойное личико напротив.

— Я страдаю от того же греха, Александр, — понимающая улыбка зажглась и тут же погасла на губах Софии, — поэтому скажу во второй раз, что понимаю вас.

То, с какой лёгкостью она отпустила ситуацию, показалось Олдриджу подозрительным. Но, может, все добрые люди такие отходчивые?

Остаток пути прошёл за полезным и одновременно скучным разговором о работе в приюте. София предупредила: с какой сложностью приходится завоёвывать доверие детей, которых однажды бросили, и рассказала собственную историю об изначальном непринятии её воспитанниками. «Они не поверят вам, пока вы не докажите им свою любовь» — сказала она, даже не догадываясь об отсутствии той самой любви в сердце Александра. По счастью, новый учитель из Линкольна имел непревзойдённые актёрские данные, а потому притворяться любящим ему не составляло труда.

— Благодарю вас, что позвали на праздник, — сказал Олдридж у дома Софии, старательно игнорируя питейное заведение за их спинами. — Для меня это большая честь, — добавил он и, взяв руку Софии в свою, поднёс её к губам, оставляя лёгкий поцелуй.

— Не стоит, — негромко проговорила София, осторожно вытащив свою руку и спрятав её в карман. — Завтра я обязательно занесу вам чудодейственное средство для вашей раны.

На первый взгляд она казалась смущённой, но отчего-то губы её растянулись в хитрой улыбочке, пытающейся скрыться за застенчиво отведённым взглядом.

«В какую игру ты играешь?» — заинтриговался Олдридж.

Попрощавшись, София скрылась за дверьми дома. Александр остался стоять на том же месте, высматривая каждое окно и ожидая, когда в одном из них появится свет. Через минуту так и случилось — за стеклом окна на втором этаже комната осветилась жёлтым электрическим светом. Ещё через пару секунд из него вынырнула тёмная голова Софии, улыбающейся ещё более хитрой улыбкой.

Александр остолбенел. По спине пробежали мурашки окатившего льдом ужаса.

София смотрела на него из того же окна, что и те пугающие, горящие огнём глаза.

Глава 4. Нечувствующий

Сколь бы убедительны не были те злосчастные глаза, отныне их реальность подверглась безусловному отрицанию.

Сон пришёл быстро, а после него, ранним утром, отдохнувший и бодрый Александр и вовсе не вспоминал про необычное вечернее совпадение. Мысль о возвращении к полезным привычкам давно зудела на границе сознания. Раз уж удалось проснуться трезвым, с ясной головой и без дрожи в руках и ногах — почему бы не начать действовать прямо сейчас, не откладывая на понедельник? «В здоровом теле — здоровый дух», — не так ли?

По старой привычке Александр, легко одевшись, вышел на улицу и принялся разминаться. Небо подрумянилось, окрасившись розовым, на востоке всплывала макушка восходящего солнца. Морозец пощипывал щёки и нос. Ноябрь выдавался настолько холодным, что даже лужа возле дома миссис Мёрфи покрылась прозрачной плёнкой льда. Отвыкшее от физической активности тело откликалось с неохотой. Каждое движение, каждый вдох и выдох очищали разум, оставляя в нём только ритм: шаг, шаг, ещё шаг, сменившийся бегом, свежий ветер, обжигающий лицо, и тихий осенний рассвет.

Не пробежав и ста метров, Александр почувствовал, как навязчивая мысль пронзила сознание. Напоминание о вчерашней боли отозвалось резью в ноге. Теперь хромая, он усердно продолжал бежать и, сделав три полных круга вокруг дома миссис Мёрфи, еще раз обошёл его прогулочным шагом, восстанавливая дыхание.

Солнце выползло из-за горизонта, и золотистый свет заиграл на соломенных крышах. Щурясь, Александр поднял взор в окно Софии — оно оказалось зашторенным и непроглядно тёмным. Позади скрипнула дверь, и вскоре из-за неё вышел Пол.

— Доброе утро, мистер Олдридж, — пробурчал он, кутаясь в воротник.

— И тебе, mein lieber Dichter, — протянул Александр с кривой ухмылкой. — Замёрз, поэт?

Озорной солнечный луч осветил недоумённое лицо Голдмана, тщетно пытавшееся сохранить невозмутимость. Даже самому Полу было неясно, отчего рядом с приезжим учителем он так отчаянно пытался показаться ни то умнее, ни то образованнее, чем было на самом деле. Но зачем? Олдридж вряд ли оценил бы усилия — разве что сделал вид, будто ничего не заметил, а в худшем случае усмехнулся бы открыто. В этом не было никаких сомнений, и вчерашний день был тому доказательством. Застигнутый врасплох Александр не постеснялся грубить за завтраком и держаться столь высокомерно, будто не он, а Пол Голдман и миссис Мёрфи в пьяном бессознании провалялись всю ночь на полу. Да и узнав про маленькое, но такое важное для Пола занятие, вряд ли посчитал его достойным внимания. Не поэтому ли тема их разговора так быстро сменилась?

Александр напоминал змея в человеческом обличии. Ему хотелось доверять, но доверие это казалось фальшивкой, видимостью надёжности. Так почему на такого изворотливого человека хотелось равняться? Неужели только потому, что он — учитель?

Подойдя к поэту, Олдридж в излюбленной снисходительной манере хлопнул того по плечу — легко, почти дружески. Но взгляд его вдруг похолодел: за стеклом, за спиной Голдмана, неспокойно вздрагивала зелёная кухонная занавеска, будто пойманная в движение невидимой рукой сквозняка.

Хлопнув Пола ещё раз, чуть сильнее, Александр небрежно кинул:

— Не замёрзни, мой друг.

Олдридж скрылся в доме. Пол, проводив его взглядом и выдохнув с облегчением, медленно зашагал в сторону приюта.

Шпионом миссис Мёрфи оказалась никудышным, и оттого была сразу же рассекречена. Укутанная в тёплую серую шаль, женщина хлопотала у чёрной чугунной плиты. Сладкий, сливочный аромат молока тянулся из глубин кухни.

— Доброе утро, миссис Мёрфи! — прокричал Александр через весь дом.

Низкий голос эхом прокатился по столовой, разбиваясь о противоположную от Александра стену. Женщина вздрогнула, едва не выронив крышку из рук.

— Господи, испугали же вы меня… Не думала, что вы уже на ногах!

— Правда? — не верил Олдридж, подходя ближе. — Не хотел вас пугать…

Перемешивая молоко половником, миссис Мёрфи, оглянувшись через плечо, с волнением спросила:

— Наверное, вам не спалось на новом месте?

— Вовсе нет, — игнорируя откровенную издёвку, ответил Александр и обворожительно улыбнулся. — Знаете, на удивление ваш дом кажется мне таким родным, что я ни разу не вспоминал про Линкольн. Как вам удалось так легко очаровать меня? Признайтесь, вы точно колдунья!

Упругие пухлые щёки миссис Мёрфи налились пунцовым оттенком. Молоко в кастрюле забурлило, вспенилось, как разбушевавшееся море, и вылилось через края. Тут же запахло гарью.

— Что вы, мистер Олдридж! — схватив стёгаными прихватками ручки кастрюли, женщина убрала её на металлическую подставку. — Право, из-за ваших слов у меня убежало молоко.

— Правду всегда приятно говорить, особенно такой чудесной женщине. Не каждый будет столь обходителен с приезжим пьянчужкой. Чем я могу вам помочь? Чем отблагодарить? Хотите, куплю молока? Или перемою весь дом? Сегодня я покорно сдаюсь в ваши руки.

Подперев одной рукой бок, миссис Мёрфи посмотрела на жильца с удивлением и некоторым довольством. Александр же глядел на неё холодным, чёрствым взглядом несмотря на то, что рот его кривился в подкупающей любого улыбке.

— Вы мне льстите, мистер Олдридж! — отмахнувшись, хохотнула она.

— Нет-нет, я серьёзен!

— Даже не знаю… — замялась она. Живые светлые глазки покрыла пелена задумчивости. — Хотя, постойте. Знаю! Мужская сила мне не помешает.

О чём именно шла речь, Александр не счёл нужным уточнять. Разве такая милая, пусть и чрезмерно любопытная, женщина могла просить невозможное? За завтраком миссис Мёрфи, предупреждая, обмолвилась, что одежда на Олдридже полностью подходящая для их занятия.

Таинственность слов хозяйки дома отнюдь не пугала Александра и даже не распаляла интереса. После, поднявшись к себе в комнату (в этот раз без намёка на хромоту), Александр спустился в любимой куртке и подметил в полных руках миссис Мёрфи небольшой докторский чемоданчик и белые простыни.

Некая Сьюзен жила на отшибе Лаймстона, там, где Олдриджу ещё не удавалось побывать. Вокруг завалившегося на левый бок деревянного дома простиралось огромное безнадёжное, пасмурное поле, и только вдалеке, за горизонтом, виднелся густой зелёный лес. Здесь не было ни деревца, ни даже кустика или высохшего цветочка, не имелось ни ограждений или какого-либо огородика. Поле казалось неживым, а вместе с ним мёртвым казался косой дом.

Стоило войти в него, как в нос ударил запах гниения, и чем дальше Олдридж проходил в пыльные полупустые комнаты, тем сильнее становилась вонь. Она навевала воспоминания о том, что хотелось бы навсегда стереть из памяти, — момент наивысшего падения человеческого духа. Перед глазами возник сырой подвал и вмиг исчез, но стоны, стоны боли и отчаяния, так и звучали в ушах. Александр прикрыл ладонью одно ухо, пытаясь отстраниться от чужих страданий, однако их бессвязныевозгласы лишь усилились. От них было не сбежать — они жили внутри трусливого сердца.

За последней дверью в коридорчике на первом этаже скрывалась спальня, где без движения лежала пожилая женщина. Единственное окно было зашторено плотной тканью, оттого в комнате стоял могильный мрак. Кусок серой, местами кровавой простыни съехал с матраса на пол, но часть её всё ещё была зажата благоухающим телом.

Чтобы сделать шаг внутрь, Александру, брезгливо прикрывшему нос рукавом куртки, потребовалось немало усилий и уговоров с самим собой. Миссис Мёрфи, как заведённая юла, примчалась к кровати и начала разбирать чемоданчик. Какие-то коричневые пузырьки без наклеек, три бинта, вата, огромный флакон с прозрачной жидкостью и шайба вазелина оказались на тумбочке возле кровати.

Александр подошёл к окну и распахнул штору, впуская утро. Комната преобразилась. В отличие от всего остального дома она была отделана лепными потолочными карнизами, на стенах, обклеенными зелёными обоями, висели картины в дорогих рамах, и рядом с бельевым шкафом стояло старинное трюмо с туманным зеркалом. Спальня выглядела так же, как и любая комната в доме Олдриджа, но её хозяйку вряд ли можно было назвать богачкой. Однако, что Александр знал о лежащей старушке? Лишь то, что ему было позволено увидеть.

С кровати послышались хрипы. Шевеля сухими губами, Сьюзен пыталась что-то произнести, но всё, что вырывалось из беззубого рта, тонуло в пустоте безмолвности. Поглощённый отвращением Олдридж подошёл к кровати, желая рассмотреть её поближе. На тонких губах и морщинистых уголках глаз виднелись маленькие надутые пузыри, длинные седые пряди свисали соломой на хрупкие плечи, а руки были до того тонкие и когтистые, что напоминали паучьи. Больше не пытаясь что-либо произнести, старушка смотрела на Александра с необъяснимой горделивостью, словно знала о нём больше, чем он сам.

— Мистер Олдридж, наберите воды, — суетясь, попросила миссис Мёрфи. До странных переглядываний ей не было дела. — В тазик холодную, в ведро горячую.

Александр много думал о том, каким будет его первое испытание, но едва ли мог представить себе то, что происходило в данный момент. Немного порыскав по дому, он нашёл ванную комнату. Большая и светлая она пестрила цветной глазурной плиткой в восточном стиле. К стоящей на медной резной ножке белоснежной раковине на удивление был проведён водопровод. Подобное явление являлось обычным для города, но никак не для деревни, тем более не для полузаброшенного домика на отшибе. Чем же занималась таинственная Сьюзен до того, как заболела? Олдридж подметил все детали, желая найти каждой достойное объяснение.

Чётко выполнив указания миссис Мёрфи, Александр поочерёдно принёс две ёмкости и поставил их у кровати. Во время его отсутствия, миссис Мёрфи успела стянуть с матраса грязную простынь, раздеть Сьюзен догола и усадить её на стул. Обнажённое тело старушки оказалось покрыто болезненными следами — кожа, местами вздутая, сочилась, как раздавленный виноград. Вид этих ран казался невыносимым не только из-за их уродства, но и потому, что они будто выражали скопившиеся с годами боль и одиночество, о которых она не могла сказать сама.

Морщась, Олдридж без стеснения наблюдал, как миссис Мёрфи натирала старушку Сьюзен мокрой тряпкой. На удивление, запах разложения перестал тревожить. Александр смотрел и не мог оторвать взгляда, пока внутри него бушевала раздражённость. Отчего-то он решил, что это пристальное созерцание на нечто настолько неприятное глазу поможет ему очиститься и с тем же наполниться настоящим сочувствием. Но этого не происходило.

Беззубый рот вновь зашевелился, но слов было не разобрать — звуки, что доносились из него, напоминали кряканье утки, нежели речь. Миссис Мёрфи подозвала Олдриджа и попросила поднять больную старушку. Аккуратно подцепив не сопротивляющуюся Сьюзен под плечами, Александр удерживал её, пока врачующая домовладелица намывала нижнюю часть тела.

Каждая секунда, складывающаяся в долгую минуту, становилась невыносимой под сверлящим, придирчивым взглядом повёрнутой через плечо седой головы. Что он пытался сказать? Что Александр тут нежеланный гость или, может, он говорил о том, что заметил фальшивость приезжего? Тогда почему бы не сказать об этом прямо?

«Немая?» — задался вопросом Александр.

Отстраниться не удалось, и Олдридж, сдавшись, настороженно взглянул в лицо старушке. Возраст обезобразил его, сделав кожу похожей на запеченное яблоко, однако в молодости оно, наверняка, было на редкость симпатичным. Скольких несчастных оно сумело покорить своей красотой? Многим ли удостоилось прикоснуться к нему хоть на миг?

Чем дольше Александр смотрел на старушку Сьюзен, тем больше он подмечал в ней знакомых черт: схожий разрез глаз, те же скулы и даже губы. Он даже немного наклонил голову, прищурился, чтобы рассмотреть Сьюзен поближе и убедиться, что эта неуловимая схожесть ему не померещилась. Однако, со временем лицо всё меньше походило на то, что вызывало в нём так много волнующих чувств.

Закончив с водными процедурами и уложив Сьюзен на свежие простыни, миссис Мёрфи вылила прозрачную жидкость в тазик с холодной водой. Повеяло животрепещущим запахом спирта, от которого грудь Александра распёрло теплом, а во рту собрались слюни. Смочив в полученной жидкости рулон бинта, миссис Мёрфи осторожно обработала края ран.

Нахождение в доме Сьюзен уже походило на пытку. Желая отвлечься от навязчивых мыслей, Олдридж подошёл к трюмо. Вдоль мутного зеркала были выстроены дорогие флакончики духов, пыльные и забытые. С двух сторон столешницу обрамили две шкатулки: одна — чёрная китайская, расписания померкшими красными узорами, другая — резная, полностью из дерева. Рядом с флакончиками лежала скромная затёртая записная книжка, словно ожидавшая, что вскоре кто-то обратит на неё своё внимание.

Сьюзен почему-то не говорила, но вещи в её доме говорили куда красноречивее любых слов. Оглянувшись, Олдридж сунул записную книжку во внутренний карман куртки так непринуждённо, словно забирал то, что принадлежало ему по праву, по закону любопытства.

Через четверть часа, после того как миссис Мёрфи смазала вазелином здоровую кожу подопечной в местах сгибов рук и ног, Александру, наконец, удалось вдохнуть полной грудью до сих пор прохладный, но, главное, чистый воздух. Поле вокруг дома Сьюзен оставалось таким же безжизненным, и только пара чёрных птиц кружила над соломенной крышей. Напоследок взглянув на покосившиеся окна, Олдридж вновь попытался найти в себе хотя бы отголосок того, что походило бы на сочувствие, хотя бы каплю искреннего участия. Но сердце молчало, будто и не знало, что именно должно чувствовать.

— Так жаль Сьюзен, — невзначай начал он, с печалью поглядывая на миссис Мёрфи. — Что с ней? Что это за страшная болезнь?

Домовладелица пожала плечами и ответила с тревогой:

— Не знаю. К нам доктор приезжал — давно уж… вроде из Лидса. Тогда вся деревня болела дифтерией, а он приехал, вылечил всех нас.

Было заметно, как миссис Мёрфи расцвела при разговоре о докторе.

— Да и к тому же, — воодушевлённо продолжала она, — он проврачевал у нас целый год, так ещё обучил меня своему ремеслу! Настоящий профессионал своего дела. Нет… Гений!

— Даже гений оказался бессилен? — стараясь вернуть беседу в прежнее русло, уточнил Александр, по-особенному выделив «гений».

— Никто не в силах ей помочь, — хлёстко произнесла миссис Мёрфи, и лицо её, подобно голосу, ужесточилось. — Она обезумела и сбилась с верного пути.

— Вам бы переехать, — улыбаясь, заметил Олридж. — Пусть я в Лаймстоне не так давно, но даже за это короткое время успел заметить необычайную склонность здешних старушек... к психозу.

Миссис Мёрфи насупила брови и стала похожа на вскипающий чайник.

— Не понимаю, о каких таких склонностях вы говорите, мистер Олдридж, — сказала она, а затем добавила тише, почти не уловимо для слуха, — да я и слова такого не знаю, — голос домовладелицы стал глух. — Я сама люблю посмеяться, но в том, что произошло со Сьюзен, нет ничего забавного.

— Так расскажите поподробнее, — заманивал Александр, пытаясь заглянуть в глаза женщины. — Не хочу хвастаться, но я очень хороший слушатель.

Губы миссис Мёрфи напряжённо сжались, будто пытаясь сдержать рвущиеся наружу слова. Взгляд заметался. Он то подсчитывал камешки под ногами, то цеплялся за сухие ветки кустов, растущих вдоль дороги.

Александр видел, как в ней борются желание ответить и страх перед тем, что ответ потянет за собой.

Он смягчил голос:

— Прошу, простите меня, если я чересчур настойчив. Мне действительно не всё равно.

Перед тем как заговорить, миссис Мёрфи тяжело выдохнула и громко, на грани невежественности прочистила горло, может, пытаясь тем самым вызвать отвращение.

— Да тут рассказывать-то нечего, мистер Олдридж, — нервно улыбнувшись, миссис Мёрфи ускорила шаг. — Сьюзен с детства была… не такая, как все. Говорила странное. То ли видела что-то, то ли выдумывала. А тогда времена были совсем другие. Суровые…

Во время паузы маленькие ручки миссис Мёрфи сжались в кулаки.

— За эти разговоры ей отец… — женщина снова замолкла и, сглотнув, закончила с таким надрывом, будто события многолетней давности пережила она сама: — …язык отрезал.

Слова повисли в воздухе неподъёмным камнем. Александр не ответил — по крайней мере не сразу. Казалось бы, он получил то, чего хотел, но едва ли желаемое совпало с его ожиданиями. И снова в груди закипела преследующая по пятам неудовлетворённость.

Лаймстон ожил, наполнился звуками и ароматами. Пока Олдридж и миссис Мёрфи шли в направлении дома, им встретилось не меньше пяти человек. За приветливыми улыбками отчётливо скрывалось опасение, боязнь к очередному приезжему.

Выйдя в Тихий переулок, Александр произнёс:

— Признаться, я не знаю, что и сказать…

— Видит Творец, я не хотела вам этого рассказывать! — воскликнула домовладелица, и проходящий мимо мужчина в кепке набекрень хмуро обернулся на неё.

— А что же было дальше? — вполголоса спросил Олдридж и даже чуть наклонился вперёд, чтобы собеседница видела его заинтересованное лицо.

— Дома. Давайте дома.

Как оказалось, жизнь старушки Сьюзен после страшных событий юности была более чем прозаична. После совершеннолетия она стала послушницей в местной, на тот момент ещё англиканской, церкви и всю свою жизнь положила на служение Господу. У Сьюзен не осталось никого, кто мог бы помочь, когда разум покинул её. Все родственники умерли, а наследники так и не появились на свет.

Какой бы складной не была история, она отнюдь не удовлетворяла. Многое в ней так и осталось под завесой тайны, которую только предстояло раскрыть.

День прошёл в заботах. Ещё никогда подготовка к новой роли не казалась Александру настолько скучной, и с тем же навязчиво доскональной. К вечеру в доме стало совсем тихо. Олдридж, задумавшись, сидел за столом, уткнувшись лбом в сложенные руки. Стоящая на краю столешницы одинокая лампа вырисовывала на стене усталую, сутулую тень.

Вдалеке ненавязчиво зазвенел колокольчик, а затем раздался такой же лёгкий стук. Александр подошёл к окну, но из-за козырька над главным входом гостя было не разглядеть.

Предвестником рождающейся мысли об обещанном вчера приходе Софии стало разливающееся по груди волнующее тепло. Стремглав спустившись на первый этаж под новые, более настойчивые удары, Олдридж, широко улыбаясь, открыл дверь. За ней, в синеве вечернего неба, и правда стояла София, всё такая же спокойная и нежная. Её губы больше не изгибались в хитрой усмешке, напротив, они были расслаблены и чуть приподняты на уголках. Глаза не блистали обманчивостью — они глядели на Олдриджа с прежней мягкостью.

— Ну что же вы не открывали мне, Александр? — спросила София несколько игриво.

Олдридж затаил дыхание. Улыбка поплыла с его губ. Почти неуловимое, робкое чувство ёкнуло в неподвижной груди. Александр с неописуемым удовольствием прислушался к незнакомым ощущениям, пытаясь разгадать их природу, и наконец разгадал — из-под скорлупы безразличия к себе и людям медленно, но верно начала проклёвываться стыдливость.

«И почему только рядом с ней случается всё самое хорошее?» — мелькнула мысль и сразу исчезла.

Несмотря на радость, Олдридж не мог позволить себе надолго зацикливаться на таком пустяке как не вовремя открытая дверь. Перебрав за миг несколько вариантов оправданий, он остановился на том, чтобы не оправдываться вовсе.

— Добрый вечер, София. Прошу, заходите, — сказал он, указывая вытянутой рукой внутрь дома.

Свет горел только на втором этаже, и его яркости едва хватало на то, чтобы осветить лестницу. В молчании они поднялись в комнату Олдриджа. Александр помог снять с Софии её клетчатое пальто и, передвинув второй стул к столу, повесил его на высокую спинку. Что-то увесистое и стеклянное, по-видимому, лежащее в кармане, грохнуло о деревянные ножки.

— Наверное, я не вовремя? — участливо спросила София, осматривая комнату.

— Нет, что вы, — ответил Олдридж, убирая заметки в выдвижные ящички стола. Голос его взволнованно колебался. — Я как раз закончил с работой.

Легко улыбнувшись, София прошла к окну и внимательно в него посмотрела, словно пытаясь разглядеть что-то в покрытой мраком улице. Александру не было дела до того, что она там увидела, ведь интереснее всего ему было рассматривать именно её. На Софии был надет тот же кремовый свитер, что и в первый день, однако юбка на сей раз была куда короче, демонстрирующая стройные икры.

— Какое интересное совпадение! — вдруг воскликнула она и, обернувшись, подозвала Олдриджа к себе. — Смотрите, ваша комната выходит на мои окна, — поясняя, она протянула указательный палец к стеклу, но не касаясь его.

Поначалу, кроме отражения своего лица и расположившегося необычайно близко личика Софии, Александр ничего не увидел. Через считанные секунды темнота трусливо расступилась, и вскоре перед глазами обрисовался дом, а за ним заветные окошки. Однако всё, о чём мог тогда думать Александр, так это о том, как София прекрасно смотрелась бы не только рядом с ним, но и в его объятиях.

— И правда, очень интересное совпадение, — с кокетливым придыханием произнёс он, смотря на Софию.

Столь неприкрытый флиртующий взгляд вызвал в ней смущение с примесью чего-то неясного, и она, изобразив подобие улыбки, поспешила ретироваться в другой конец спальни. Александр, как тень, последовал за ней и, отодвинув стул, предложил присесть.

На комнату обвалилась неловкое молчание. София продолжала оглядывать пространство, будто в нём действительно было что-то, что стоило подобного внимания, но через мгновение вдруг заговорила:

— У вас здесь так…

— Пусто? — продолжил за неё Олдридж.

— Убрано, — поправила София. — Надеюсь, я не обидела вас?

— Разве вы можете меня обидеть? — Александр лучезарно улыбнулся и добавил: — К тому же я приму ваши слова за комплимент.

— Так, значит, вы любите порядок?

— Ненавижу, — почти драматично отрезал Олдридж, — но ничего не могу с собой поделать. «Если бы я имел безрассудство ещё верить в счастье, я бы искал его в привычке».[2]

— Миссис Мёрфи очень повезло с вами, — сказала София и тут же ляпнула: — Пол, конечно, не такой.

Фраза, брошенная так непринуждённо, привела Александра в гнев.

— Вы и к нему в гости заходили? — сухо поинтересовался он.

Личико Софии светилось невинностью, что раздражало Олдриджа ещё больше.

— Да, мы с ним большие друзья, — ответила она, словно не замечая металлический блеск в мужских глазах, пытающийся сойти за блеск заинтересованности.

Олдридж был готов взорваться от ревности. Спину свело болью от неестественно выпрямленных плеч. Ему претила сама мысль, что Софии не безразличен этот нерадивый поэтишка.

— Что ж, это прекрасно! — с напускной радостью заключил Александр. — Пол — славный малый, спокойный, рассудительный. Сразу видно: с таким, как он, не пропадёшь.

— Да, наверное, вы правы. И всё же я не прочь завести новых друзей.

С той же лёгкостью, с какой воспламенила Александра, София успокоила его.

— Заводить новых друзей всегда приятно, — расслабившись, он говорил мягко.

— Как ваша нога? — спросила София, отчего-то улыбнувшись.

— Сегодня намного лучше. Немного болела с утра, но, признаться, после визита к Сьюзен — вы наверняка о ней знаете — я не замечал за собой хроматы. Благодарю за беспокойство.

— Надо же! — неожиданно воскликнула София. — Как вы там оказались?

Её глаза сверкали вовсе не интересом — нездоровая страсть плескалась на дне расширенных зрачков.

— Помогал миссис Мёрфи, — осторожно ответил Олдридж, внимательно наблюдая за Софией.

— И вас не напугал её внешний вид? — женский голос стал напористее, и сама она подалась вперёд, будто желая уличить Александра во лжи.

— Не буду лукавить, он омерзителен, но напугать им можно, разве что, впечатлительного.

— Вы очень добродетельный человек, — губы Софии растянулись в проницательной улыбке.

Добродетельный? Неужели София смеялась над ним? Нет, Олдридж не считал себя ни добродетельным, ни этичным, потому следующие слова дались ему нелегко:

— Если вы так считаете, то, возможно, так и есть.

По окну закрапал дождь, заполняя собой минутную безмолвность. София о чём-то задумалась, и по лицу её было заметно, как нечто серьёзное тревожит её ум. Тут она наклонилась к карману пальто и достала из него стеклянную бутылочку с отдающую в землистый оттенок жидкостью, ту самую, что некогда грохнула о ножки стула.

— Я обещала вам чудодейственное средство от боли… — начала София, поставив бутылочку на стол и вперив не моргающий взгляд в Александра. — Обычно в моей семье её так и использовали, но раз боль пока вас не тревожит, то вы можете использовать его как средство для крепкого сна. Такое вот побочное действие оно имеет.

Олдридж скептично осмотрел содержимое сосуда. Странного оттенка чуть вязкая жидкость не внушала доверия. Не будь это «чудодейственное средство» вручено Софией, Александр вряд ли бы принял его.

С откупоренной деревянной пробкой открылся и аромат странной жидкости — спиртовой, отдающий пряностями. Конечно же, более всего в данной субстанции волновало наличие градуса.

Александр поморщился и произнёс:

— София, я вам весьма благодарен, но, прошу, скажите, что это лекарство не нужно принимать внутрь.

— Не бойтесь: там лишь спирт, валерьяна, хмель и ромашка, — успокаивала женщина. — Однако, советую пить настойку исключительно по вечерам и не больше пятидесяти грамм в сутки.

— Настолько сильнодействующая? — нервно усмехнулся Олдридж, гипнотизируя взглядом бутылёк в своих руках.

— Достаточно.

— Серьёзная штучка, — сказал Александр в задумчивости.

— Что вас тревожит? — голос Софии был нежен, а рука, доселе прятавшаяся на коленях, протянулась к Олдриджу и легла рядом с его. — Если вы боитесь ошибиться, то давайте я вам сейчас покажу? Мы примем настойку вместе, и я сразу уйду к себе. Принесите стаканы, пожалуйста.

И Александр пошёл — ноги сами несли его вниз. В смятённых чувствах он взял из буфета два гранёных стакана и, ополоснув их, вернулся обратно. София знающе разлила по ним пряное лекарство и вернула один Олдриджу. Александр крутил его в руке, размазывая жидкость по прозрачным стенкам, но пить не торопился.

«Она же не для услады, а для пользы. Разве полезное может быть вредящим?» — подумал он, облизнув губы в предвкушении.

София, не став дожидаться Александра, одним быстрым глотком осушила свой стакан и ободряюще произнесла:

— Пейте.

Закрыв глаза, Олдридж сделал глоток, в очередной раз нарушая данное себе обещание. Настойка показалась ему горьким мёдом, в ту же секунду опалившим язык и горло. Глаза Александра, судорожно глотавшего воздух, ошарашенно распахнулись. В ушах гремел пульс, очертания комнаты смазались, стены поплыли куда-то влево. Его повело вслед за ними. Александр ухватился за столешницу и, с трудом поставив на её край пустой стакан, замер. Сделай он шаг, точно бы свалился на пол.

Сквозь стену стихающего шума пробился женский голос:

— С вами всё хорошо?

— Да… — неуверенно ответил Олдридж, почти не слыша себя.

Положив тяжёлую, расслабленную руку себе на плечо, София помогла Александру добраться до кровати. Он вмиг рухнул на неё, едва не задев затылком стену. К тому моменту слух успел успокоиться, стены вернулись на свои места. Однако теперь вся комната словно выцвела и погрузилась в туман, а тело перестало слушаться, став ватным.

Олдридж мыслил ясно и понимал, что его опоили, но страх почему-то отсутствовал. Будто наблюдая за собой во сне, он больше не чувствовал ничего, кроме блаженного расслабления.

С кошачьей грацией София сделала несколько шагов к кровати. Александр, приподнявшись на локтях, безвольно наблюдал, как выглянувшее из-под юбки голая коленка легла между его ног, и София медленно, почти тягуче заползла на него, оседлав.

— Расскажи, чего ты хочешь, — сказала она, проводя ладонью по мужской груди и неотрывно смотря в глаза. Тон её был ласков, будто она говорила с маленьким ребёнком.

Александру было сложно противиться, необъяснимо хотелось рассказать всё как на духу и признаться в своём эгоистичном плане, но не растерянного благоразумия хватило на то, чтобы этого не сделать.

— Я хочу стать лучше, — тихо ответил он, огласив общую часть правды.

София подалась вперёд и, опершись одной рукой о матрас, а другой погладив ранку на щеке Олдриджа, ядовито прошептала:

— О нет, мой дорогой, — она приблизилась губами к его губам и, почти касаясь их, закончила: — Лучше ты не станешь, а вот лучшим…

Стремительно, словно беря своё, София буквально впилась поцелуем. От неожиданности сердце Александра пропустило удар и снова продолжило биться в прежнем темпе — его не волновал ни факт того, что желанная женщина сама проявила столь рьяную инициативу, ни её расплывчатые предречения будущего. Он плыл по течению приятных ощущений и ни о чём не волновался.

Поцелуй, словно живительная влага засушливым летом, наполнял Олдриджа силами и потерянным трепетом. В скором времени он уже настойчиво прижимал Софию к себе, желая почувствовать её всем телом и убедиться в том, что она не плод его разыгравшегося воображения.

Александр ненавязчиво дотрагивался до всего, до чего мог дотянуться: до собранных в прическу гладких волос, до мягкой, почти неосязаемой кожи, узких плеч и подпоясанной ремешком талии. Ему так захотелось посмотреть на всё это великолепие, настолько легко попавшее ему в руки, потому, осторожно разорвав поцелуй, Олдридж открыл глаза. Ужас застрял в горле резким вдохом — на Александра смотрело морщинистое лицо старушки Сьюзен. Но стоило моргнуть, как оно вновь обратилось томным лицом Софии.

Новый, более откровенный поцелуй стёр из памяти пугающее видение, и только встревоженное сердце напоминало о том, что сейчас произошло нечто необъяснимое. Пальчики Софии принялись расстегивать пуговицы на рубашке одну за другой, пока та не разъехалась по бокам, обнажив тонкую хлопковую безрукавку. Олдридж опять чуть отстранился, стремясь стянуть с Софии кремовый свитер, но с каждым открывающимся сантиметром тела, то становилось старчески дряхлым и пятнистым. А когда свитер и вовсе был снят, на Александре в одном лишь бюстгальтере и юбке сидела плотоядно улыбающаяся старуха, уж очень похожая на Сьюзен. За её спиной рождалась бездна, моментально разрастающаяся с каждым сбивчивым вдохом.

Испуг был настолько силён, что происходящее Олдридж едва ли мог счесть за бредовый сон. Не рассчитывая силы, он отпихнул от себя Софию или то, что ей притворялось, и, не оборачиваясь побежал прочь из комнаты, прочь из дома.

Не разбирая пути, Александр мчался по безлюдной деревне, пока ноги его не подкосились, и он не упал на дорогу, потеряв сознание.

Небо озарилось белой вспышкой, отразившейся в чёрных глазах смотрящего.

— Кажется, мистеру Олдриджу не помешает помощь.

Глава 5. Ещё не сатана

Всё, что у него осталось, — это пустота и мрак. Он больше не чувствовал боли, не чувствовал страха, не чувствовал сожалений. Бессмысленная жизнь, бессмысленный мир и такая же бессмысленная борьба за то, что в будущем вновь безжалостно разрушат.

К чему было цепляться за тонкую ниточку иллюзорной надежды на спасение? Да… Лучше было бы закончить невыносимую пытку и уйти в небытие. Это было бы правильным выбором.

— Назови своё имя.

— …

Слова будто тонули в раскалённой смоле, оставаясь беззвучными, немыми.

— Назови настоящее имя.

— …

— Ты англичанин или немец?

— Bist du Deutscher? [3]

— …

— Что ты делаешь в …

— …

— Ты …

***

Будто не спав всю ночь, Александр Олдридж проснулся около полудня от доносящейся из-за стенки мелодии. С трудом разлепив веки, он обнаружил себя на своей же кровати в грязной, расстегнутой, прилипшей к спине рубашке и брюках. Всё тело нещадно ныло, мышцы гудели словно после забега, а кожа правой щеки неприятно саднила.

Александр, зажмурившись, беспомощно поднял руку и поводил ей в воздухе, пытаясь остановить раздражающие слух звуки. С сухих губ слетело жалобное «остановите музыку», но едва ли кто его услышал. Олдридж перевернулся на бок и прислушался. Певец в роли несчастного Орфея пел о внезапной потере своей жены Эвридики, о скорби, о суровом роке и о надежде на воссоединение в раю.

В тот же миг перед Олдриджем предстал огромный концертный зал, казавшийся в далёком детстве отдельным искрящимся миром, и сцена, на которой люди в причудливых древних костюмах пели на неизвестном языке. Пусть тогда Александр не понял ни слова, но поверил каждому их действию, каждой эмоции на выбеленном пудрой лице. Быть может, именно они, актёры, повлияли на становление личности, неотрывно глядящего в бинокль мальчика.

А за тем зал сменился светлой гостиной в семейном поместье, где рядом с высокими окнами стоял рояль, за которым впечатлённаянедавнейпоездкой в столичный театр миссис Олдридж, под подобранный по слуху аккомпанемент, напевала арию Орфея.

Она же звучала и в сей раз. Александр застонал от бессилия. Голова раскалывалась на части. Попытавшись подняться, Александр с грохотом свалился с кровати и, распластавшись на полу, остался так лежать, наслаждаясь прохладой дерева.

Орфея сменил жуткий хор фурий. Тёплая полуулыбка матери растворилась подобно утреннему туману, а тихий голос навеки унесло течение времени, — им не было места в настоящем Александра. И только всякий раз, вспоминая эту несчастную женщину, он спрашивал себя: «Могла ли она стать хоть чуточку счастливее, не будь её сын таким бесчувственным выродком?».

В дверь несколько раз постучали, и Олдриджу пришлось оторваться от пола. В каком только виде он предстал перед Голдманом, ему приходилось только догадываться.

— Мистер Олдридж, у вас всё в порядке? — с отдышкой спросил Пол. Его выразительное свежее лицо даже можно было назвать взволнованным, но Александр не привык верить своим глазам, извечно подвергая сомнению искренность чувств. — Я слышал шум.

— Ничего страшного — это упала моя вера в себя, — со всей серьёзность ответил Олдридж, а затем натянуто улыбнулся, из-за чего в тот же миг правую сторону лица сковало болью.

Скривившись, Александр прошипел ругательство и аккуратно, боясь сделать хуже, приложил к саднящей щеке ладонь.

— Вам бы скорее умыться и обработать рану спиртом, иначе может случиться заражение, — участливо порекомендовал Пол, но беспокойство его было встречено леденящим душу взглядом.

— Что ещё посоветуешь, поэт? — пренебрежительно процедил Александр, морщась.

Не растерявшись, Голдман разгорячённо ответил:

— Я бы посоветовал вам завязывать с вашей пагубной привычкой. Разве дети достойны опухшего, трясущегося от похмелья и, прошу прощения, воняющего перегаром учителя? Если да, то вы своей цели добились.

— Боже! Дети, дети… Как же вы меня… — ощутив укол вины, Александр оборвал себя, до боли сжав переносицу. — Благодарю, Пол. Ты открыл мне глаза. Отныне я буду лучшей версией себя. До встречи.

Чеканя каждое слово, Александр даже не попытался скрыть сочащийся едкой кислотой сарказм, захлопнул перед соседом дверь и тут же открыл, чтобы дополнить:

— И выключи это безобразие, будь добр.

— И чего только он так встрепенулся?.. — завалившись на кровать, спросил сам себя Олдридж.

Когда звуки патефона стихли, и дом вновь замолчал, Александр спустился в ванную комнату. Как и ожидалось, выглядел он не лучше того, как ощущал себя внутри, — прескверно. В отражении зеркала его встретило вздутое лицо, на больной стороне которого виднелись разросшийся бритвенный порез на скуле и новая ссадина чуть выше. Глаза же отёчно заплыли, из-за того было так тяжело держать их открытыми. Светлые волосы над этим примечательным лицом торчали в разные стороны.

Привычное отражение не вызывало каких-либо чувств. Хотя к чему были чувства, если прошлое нельзя изменить? Конечно, из него можно вынести уроки, но и те, к сожалению, Олдридж усваивал с трудом. Сев в ванную и включив горячую воду, он, уткнувшись лбом в сложенные на коленях руки, начал воспоминать всё то, что с ним случилось. События вчерашнего вечера, подобно кадру на фотографии, начинали потихоньку проявляться в его памяти.

Первым, конечно же, вспомнилось необъяснимое поведение Софии, абсолютно точно приснившиеся ему. Очередная игра воображения. Тем не менее он всё ещё ощущал кожей её властные прикосновения, неровное дыхание, обжигающее щеки. Он помнил каковы на ощупь её губы — мягкие, напористые, без устали целующие его. Помнил струящиеся волосы, иногда щекотавшие лицо непослушными кончиками. Но всё это казалось чем-то далёким, будто происходящим не с ним. Будто он стал свидетелем, безвольным и онемевшим, не испытывающим ни тени желания.

Конечно, это был всего лишь сон. Но почему тогда на коже остались её руки?

Следом в памяти всплыло слово «лекарство», за ним «серьёзная штучка» и повелительное «пейте». А дальше, за границей страстных поцелуев, скрывалась лишь бездонная пропасть. Она с жадностью Маммона прятала в себе недостающий осколок памяти и не желала делиться им.

От противоречивой информации голова Олдриджа была готова взорваться. Чем София опоила его? Что произошло на самом деле? Казалось, что ответ лежал на поверхности, но ускользал, подобно воде, которую Александр зачерпывал ладонями.

Неизвестно сколько времени прошло прежде, чем Олдридж перестал терзать себя думами о Софии. Теперь он полулежал в маленькой ванной, растянувшись насколько то было возможным. Вода остыла, но холода не было. Она касалась обнажённой кожи ненавязчиво, почти невесомо как воздух, и Александр ощутил, как засыпает.

В дверь настойчиво постучали.

— Мистер Олдридж, вы здесь? — голос миссис Мёрфи донёсся до Александра глухим эхом.

Он не отвечал — просто не хотел этого делать — поэтому домовладелица повторила всё то же самое, только погромче, и дёрнула дверную ручку.

Выпустив с шумным выдохом скопившуюся злость, Александр крикнул в ответ:

— Да, миссис Мёрфи. Вы что-то хотели?

— Выходите скорее — мне нужно с вами поговорить.

Через пять минут Александр выполз из ванной. Миссис Мёрфи встретила его на кухне и зачем-то предложила присесть. Видимо, их ожидал долгий разговор.

— Так о чём вы хотели со мной поговорить? — без интереса спросил Олдридж, но пытаясь сохранить вежливый тон.

— А вы будто не знаете? — отчего-то язвила женщина, сузив глаза.

— Не имею ни малейшего представления.

— Не дерзите мне, молодой человек! — хлопнув ладонью по столу, взвизгнула миссис Мёрфи.

Александр удивлённо выгнул бровь, из-за чего морщина на его лбу стала глубже.

Примиряюще подняв руки, он мягко произнёс:

— Миссис Мёрфи, примите мои искренние извинения. И, прошу, скажите, что я сделал не так, — в следующий раз я постараюсь этого не совершать.

— Мистер Олдридж, вы же учитель! Как вы можете так себя вести? — голос домовладелицы сквозил разочарованием, однако маленькие глазки горели известной лишь ей хитростью.

— Прошу, расскажите мне всё, — почти искренне взмолился Александр, пока мысли его кишели словами ненависти.

Расплываясь в улыбке, миссис Мёрфи, довольная, что её наивная уловка сработала, заговорила со степенной строгостью аристократки прошлого века:

— Я даю вам последний шанс. Сегодня я не стала никому рассказывать о вашем непристойном поведении, но если подобное повторится…

Олдридж округлил глаза. Тут ему самому стало интересно: что же такого он натворил?

— Я… правда не понимаю о чём речь, — растерянно проговорил Александр. — Признаться, вчера я немного перебрал, а сегодня совсем ничего не помню, — оперируя правдой, он неловко улыбнулся.

— Вечно вы, мужики, всё забываете, когда дело пахнет жареным, — отмахнулась женщина и совсем не по злому заулыбалась.

— Так что же я всё-таки натворил?

— Вы правда ничего не помните?

Александр терпеливо кивнул.

— Ох, не знаю я всех подробностей… Но когда я вернулась домой, услышала, как бедняжка София зовёт на помощь…

Миссис Мёрфи остановилась, будто давая возможность прочувствовать каждое сказанное ей слово. Нутро вмиг похолодело, и Олдридж напряженно поджал губы.

— Я скорее залетела к вам в комнату, а там вы… как будто не в себе! — тараторила она. — Глаза стеклянные, сами еле на ногах держитесь, и София рядом с вами в слезах.

— Что?.. — в горле Александра вмиг пересохло, из-за чего язык неприятно лип к нёбу.

— А вот вы мне скажите. Я многих мужчин на своём веку повидала, и, может, вы не со зла… Но выглядело всё так, будто вы навязывались, а София не знала, как от вас сбежать.

— Я что, простите, делал? — громче обычного спросил Олдридж, не желая верить в предложенную домовладелицей версию.

Однако, как бы он не хотел этого признавать, рассказ миссис Мёрфи звучал пугающе логично. Смазанные обрывки ночи помнились лишь ощущениями, и, зная, как память может лгать, Александр не смел ввериться ей полностью. Но и доверия к хитрюге Мёрфи тоже не было. С самого начала их разговора она вела себя крайне подозрительно. Или же Александр просто пытался себя выгородить?..

— Ч-ш… — женщина приложила к губам указательный палец, многозначительно стреляя взглядом на лестницу. — Это между нами.

«Что это только что было? Она не хочет, чтобы Голдман узнал про это?» — удивился Александр и, почти не дыша, уточнил:

— А дальше? Что было дальше?

Миссис Мёрфи не спешила с ответом. Пусть лицо её оставалось таким же улыбчивым — хотя поводов для улыбок Олдридж не видел — маленькие живые глазки так же, как вчера, заметались по комнате, словно ища там спрятанные подсказки. Бледные губы непроизвольно поджались в тонкую линию.

— А дальше что… Бедняжка София убежала, вы за ней, а я за двумя следом, — заговорила домовладелица.

Врала ли она?.. Александр не мог знать наверняка. Ему тут же смутно вспомнилось, как он бежал под дождём, как упал в холодную лужу и, видимо, после этого потерял сознание. Но он не просто бежал — он убегал, как убегает встретивший лису заяц. В страхе.

— Догнал?.. — бесцветно и тихо спросил Олдридж, потупив взгляд.

— А?.. — миссис Мёрфи не сразу поняла, что он имел ввиду, потому через несколько секунд протянула, махнув рукой так, словно то, что совершил Александр было чем-то незначительным: — Не-е-ет, вас Роджер нашёл и довёл до дома. Говорит, вы лежали без сознания.

— Я даже не знаю, что сказать… Вы обязательно должны познакомить меня с этим Роджером, чтобы я лично мог его отблагодарить. И София… Я…

— Мистер Олдридж, вы давно ходили в церковь?

Вопрос домовладелицы вышел неожиданным, можно сказать, чужеродным. Александр глубоко вдохнул, пытаясь успокоить взволнованное сердце, и на выдохе почти безжизненно произнёс:

— Простите?

— Каждое воскресенье у нас проходят службы. А вы кажитесь таким усталым, потерянным… Помните, наш Господь всегда рядом. Он наш судья, но и наш спаситель. Мистер Голдман отказался ходить со мной. Так, может, вы?..

Миссис Мёрфи говорила об этом так легко, словно то было её ежедневной рутиной. Молчание между ними ощущалось холодной осенней моросью.

— Да, — бросил Александр, не раздумывая.

И без того тяжёлая голова стала ещё сильнее вдавливать шею в плечи. Всё, чего теперь хотелось, это снова лечь на кровать и провалиться в небытие. Забыть обо всех своих ошибках, отвратительном поведении и очередном срыве. Хотелось просто перестать существовать хотя бы на время.

Домовладелица обеспокоено поглядела на Олдриджа и, заметив, что тот из последних сил пытается усидеть на стуле, мягко добавила:

— Отдыхайте, мистер Олдридж. Я передам пастору, что вы будете.

Миссис Мёрфи, снова отчего-то улыбаясь, помогла Александру подняться к себе в комнату. Не помня себя, он упал на кровать и сразу же уснул. Сны не тревожили его. Так прошёл день и следующая за ним бесшумная ночь.

Следующее утро в приюте выдалось не менее спокойным. Олдридж пришёл на работу раньше положенного, надеясь встретиться с Софией и рискнуть объясниться перед ней. Дорогой серый шерстяной костюм, купленный после войны, оказался немного велик, но всё ещё очень хорошо смотрелся в плечах. Надев его, Александр полагал, что он поможет компенсировать то, как непрезентабельно выглядело его лицо. Отчасти так и было — никто не обращал внимания на свежую ссадину и припухлый взгляд, но едва ли это спасало от внимания к самой его персоне.

Когда Александр открывал дверь в бывший класс миссис Эльтон, мимо него прошли две огненно-рыжие девочки. Переглянувшись и тихо хихикнув, они громко, удивительно одновременно произнесли:

— Здравствуйте, мистер Олдридж!

Улыбнувшись, Александр вежливо кивнул им, и девочки, перешёптываясь, поспешили подняться на второй этаж.

«Не слишком ли они малы для подобного?» — раскладывая дипломат, подумал он.

Мысли сами вернулись к тем, кто пытался нравиться с юных лет… Поведение близняшек напомнило Александру о школьных годах, когда такие же совсем юные девочки старались обратить на себя внимание нового молодого учителя. Также старались пройти мимо, горделиво выпрямив спины, прятали смущённые взгляды, смеялись, прикрывая рот ладошкой, а кто-то из самых напористых был не прочь обсудить с учителем темы, о которых едва ли знал. Тогда все мальчишки поголовно считали, что так наглые девчонки пытаются сдружиться с учителем и выхлопотать себе хорошие оценки.

Осознание пришло поздно, тогда, когда Александр сам начал преподавать. Когда такие же кокетки, чуть младше него самого, стреляли глазками с кукольными ресничками и недвусмысленно намекали на симпатию. Теперь их выпрямленные спины выражали отнюдь не гордость — тем самым они пытались сделать свою грудь больше. Ладошка прикрывала вовсе не смущённую улыбку, а прятала грязные словечки, что вылетали тихим шелестом изо рта.

И тут, пожалуй, самым страшным было то, что Александр без зазрений совести воспользовался одной из таких кокеток. Но что же ждало тех маленьких, ещё зелёных девочек, если мужчина на десяток лет старше их самих посчитал бы их достойными внимания?

Олдридж поймал себя на этом вопросе и, замерев, встряхнул головой. И зачем ему об этом думать? Ему же плевать на всех. Плевать на то, что девочка, нравившаяся ему с малых лет, забеременела от того молоденького учителя и с грандиозным скандалом вышла за него замуж. Плевать на девушку, что он обманул, работая в колледже. Так ведь?..

Через четверть часа Александр, словно пытаясь скрыть от самого себя истинные мотивы, решил прогуляться по первому этажу. Возле библиотеки ему сразу же встретилась не высокого росточка, пышная, но очень приветливая девушка. Длинные русые косы её были аккуратно собраны корзинкой, а щёки, напоминающие спелые яблоки, здорово поблёскивали в свете восходящего солнца.

— Доброе утро, мистер Олдридж! — звонко поприветствовала она и, стараясь незаметно обтереть руку об складки длинной юбки, протянула её для рукопожатия. — Вас-то я и искала!

— Здравствуйте, — Александр мягко пожал протянутую маленькую ладошку, а после спросил: — Мисс, прошу прощения, я не знаю вашего имени.

— Мисс? Ох, вы мне польстили, мистер Олдридж! — хохотнула незнакомка. — Я уже давно не мисс. Хотя… пусть так. Меня зовут Дороти Рид.

— У вас очень знакомый акцент, мисс Рид. Вы американка?

— Мистер Олдридж, от вас ничего не скрыть, да?

— А вы бы хотели что-то от меня скрыть?

— Ах, мистер Олдридж, давайте заканчивать, иначе я влюблюсь в вас, брошу мужа и сбегу с вами на край света.

Дороти сразу понравилась Александру своим лёгким нравом. С такими людьми, как она, всегда было приятно общаться. Они просты: не страдают на публику, не являются псевдоинтеллектуалами или якобы избранными музой. Таких людей он понимал с полувзгляда. Ими же без особых усилий можно было манипулировать.

Под аккомпанемент взаимного смеха на лестнице появилась сестра Марта.

— Очень надеюсь, миссис Рид, что институт брака вам важен так же, как вера во Всевышнего, которую вы неустанно демонстрируете каждое воскресенье, — голос сестры Марты был твёрже стали. Но при этом по нему оставалось неясным: была ли она по-настоящему серьёзна или открыто глумилась.

Пока Марта спускалась, Дороти обменялась с Александром выразительным взглядом, понятным без слов. «Привыкайте» — вот, что он гласил.

— Рад нашей встрече, сестра, — Олдридж пленительно улыбнулся, из-за чего на его щеках проявились очаровательные ямочки.

Под напускной серьёзностью сестры Марты было нелегко разглядеть, как оттаял её взгляд.

— Вы должны были подняться в мой кабинет уже как две минуты назад, мистер Олдридж, — произнесла она также строго, но уже не с той уверенностью, с которой ранее обращалась к Дороти.

Александр засчитал это за победу.

Дороти, сославшись, что её ждут занятия, живенько убежала в правое крыло Святой розы, оставляя его с Мартой наедине.

— Я весь внимание, сестра, — произнёс Олдридж, сделав встревоженный взгляд.

— Не нужно, — сказала сестра Марта, и уголки её тонких губ дрогнули в улыбке. — Зайдите ко мне после занятий. Сколько их у вас сегодня? Четыре?

— Да, четыре. Обязательно поднимусь к вам.

Сестра Марта, одобрительно кивнув и задержав глаза на пораненной щеке мужчины, пошла в сторону выхода. Но не сделала она и пяти шагов, как её окликнул Александр, нашедший в себе силы признать то, ради чего он покинул свой кабинет:

— Сестра, простите, вы не знаете, где сейчас София?

Женщина застыла чернильной тенью и после короткого раздумья небрежно кинула:

— Нет.

Очевидная ложь. Но почему?

Тем временем возле кабинета, окружив дверь полукругом, собрались первые ученики. Высокий тёмноголовый мальчик, согнувшись в почти идеальный прямой угол, весьма рискованно заглядывал в замочную скважину, пока остальные, возбуждённо перешёптываясь меж собой, ждали от него новостей или какого-либо вердикта.

Бесшумно подкравшись, Александр навис над белокурыми головами двух девочек, что с особым любопытством следили за подглядывающим, и скромно спросил у самой высокой из них:

— Как обстановка?

Девочка, что была слева, робко оглянулась через плечо. Бледноватое личико её стало совсем бледным, реденькие брови взлетели на лоб, глаза расширились. Она смотрела на учителя так, словно он был её личным кошмаром, явившимся наяву.

Секундами позже Олдриджа заметили и другие. Тот, что заглядывал в замочную скважину, услышав затишье, вальяжно выпрямился, но оборачиваться не торопился.

«С этим будет тяжело», — делая вывод, Александр подошёл к двери.

— Отойдёшь или хочешь по лбу получить? — спросил он ученика.

Шло время, но мальчик стоял не шелохнувшись. Против чего он протестовал? С другой стороны Александру не было до этого никакого дела, потому, выждав ещё пару мгновений, он дёрнул дверную ручку. Наглый мальчишка испуганно отступил — дверь и правда едва не ударила его по лбу.

Когда все, как застигнутые врасплох водой маленькие муравьишки, расселись за парты, Александр, сложив руки на груди и облокотившись бедром о стол, громко и отчётливо произнёс:

— Доброе утро, класс. Меня зовут Александр Олдридж. Я ваш новый учитель арифметики.

— А что стало со старым? — подал голос тот самый мальчишка, кривящий рот в дерзкой усмешке.

Увидь его кто впервые, никогда бы не подумал, что он главный задира приюта. Тёмные волосы его завивались в милые кудряшки, лицо светлое и приятное, и самое главное глаза — они казались не просто большими — огромными, как два осколка янтаря, обрамлённые чёрной дугой длинных ресниц.

— Во-первых, следует говорить «мистер Олдридж» прежде, чем обращаться ко мне. Во-вторых, миссис Эльтон ушла на заслуженный отдых. И в-третьих, представься.

Александр сел за стол и открыл журнал. Мальчик вместе с тем молчал.

— Его зовут Эдгар, мистер Олдридж, — пролепетала девочка с двумя короткими косичками, сидящая прямо перед ним за первой партой.

— Благодарю, — найдя нужное имя в списке, сказал Александр и, посмотрев на девочку, натянуто улыбнулся.

Та застенчиво отвела взгляд.

В этой группе детей было немного, всего шесть, при том большую её часть составляли девочки. Тихие, застенчивые, немного тревожные. Словом, дети как дети. И, безусловно, как это обычно бывает в каждом классе, среди них ярче всех выделялся тот, чьё имя не сходило с уст преподавателей и воспитателей с момента его попадания в приют. Мальчик с ангельской внешностью и душой чертёнка.

Оказалось, знакомство и проверка знаний не заняли и пятнадцати рассчитанных на то минут. Олдридж стоял у доски, чувствуя, как усталость уже начинала давить на его плечи, и те, расслабившись, чуть согнулись. Мел под твёрдым напором мужской руки раздавливался о классную доску и осыпался хрустящей крошкой. Начертив три кривых домика, в центре которых были написаны заглавные буквы «J», «P» и «K», он повернулся к ученикам и заговорил:

— Итак, давайте порассуждаем. Три мальчика: Джон, Питер и Крис, живут в разных деревнях. Каждый из них пишет письма двум другим. Один из них — Питер — решает, что писать друзьям глупо. Поэтому, вместо того, чтобы переводить бумагу и чернила, он садится на лошадь и едет. Сначала в первую деревню, — Александр провёл от «деревни» Питера до указанного места прямую линию, — потому во вторую, — он проделал то же самое и на сей раз, — а в конце возвращается домой.

Последняя прямая замкнула маршрут героя задачи, образовав между домиками треугольник.

— Весь путь занял у него шестьдесят ярдов[4], — косым почерком Александр вывел на краю доски нужное число. — При этом из деревни Питера до каждой деревни двух его друзей одинаковое расстояние. Так ответьте мне на вопрос: сколько ярдов между деревнями Джона и Криса?

Класс молчал. Ни для кого не было секретом (конечно же, кроме нового учителя), что не пройдёт ещё пару секунд, как у отличницы Молли родится ответ. Для десяти лет девочка была до несуразности высокой. Пару лет назад несвойственный для её возраста рост она пыталась компенсировать сутулостью, думая, что это поможет ей не только стать более миниатюрной, но и найти одобрения окружающих. Как же бедняжка была не права! Обозлённые и брошенные дети придумывали ей клички одну за другой, высмеивая за любую не вписывающуюся в выдуманные стандарты черту. Молли была то безобидным богомолом, то горбуньей-горгульей, то Карликом Носом, хотя общего с ним имела крайне мало: только пусть и длинный, но идеально ровный нос.

Быстро смекнув, что сутулость придаёт ей только проблемы, Молли вновь выпрямилась, отныне не стесняясь своего исключительного роста. Тогда учёба и стала её основной целью. Здесь же стоит упомянуть, что в последние годы своей работы, бывшая учительница арифметики, миссис Эльтон, не питая особых надежд на новое поколение, работала лишь с теми, кто изъявлял желание в учёбе и имел точный склад ума. В этом классе таковой стала Молли.

Молли нравилось думать, что она отличается от остальных не только внешне, но и внутренне. Ей представлялось, что она особенная, как героиня какого-то романа, просто не понятая другими, более незначительными людишками. Такое мышление дало свои плоды, и Молли преобразилась не только внутренне, но и внешне. Волосы, что раньше называли сухой паклей, теперь струились золотыми нитями до самой поясницы, а у лица подбирались невидимыми шпильками. Рост и прямая осанка придавали ей неприступную величавость, уподобляя принцессе.

Молли начинала расцветать как девушка. Даже сквозь подростковую одутловатость было видно, что в будущем она станет очень красивой женщиной, к тому же необычайно умной. Насмешки по поводу её внешности исчезли, словно те, как ничтожных песчинок, сдул ветер. Но с ними же возникло внимание иного рода. Столь неизбежная очевидность её красоты не давала покоя ни мальчикам, наконец разглядевшим привлекательность в горбунье-горгулье, ни старшим девочкам, не терпящим конкуренции. Для Молли не была секретом их неприязнь, поэтому, однажды проснувшись с криво отрезанным каре, она этому не удивилась. После этого всё вернулось на круги своя, и обидные придирки стали неотъемлемым целым с её жизнью.

— Ни у кого нет ответа? — поинтересовался Александр, стараясь сделать голос ровным.

В тот же момент девочка с короткими косичками вскинула руку вверх и нетерпеливо ей потрясла, привлекая внимание учителя. Олдридж посмотрел на неё безучастным взглядом, а затем заглянул в журнал, дабы убедиться в том, что напротив имени Молли действительно было больше всего оценок. Помнится, таких, как она, во времена самой учёбы Александра, всегда спрашивали в последнюю очередь. Так решил поступить и он, переспросив:

— Может быть, ещё кто-то знает?

И вновь ответом послужила тишина, изредка прерываемая упрямым мычанием тянущей руку Молли. Однако теперь практически все начали работу, что стало первой переменой со времён работы миссис Эльтон. Один только Эдгар, сутулящийся и бесцельно смотрящий в окно, подложив под подбородок кулак, старательно игнорировал и учителя, и сам урок.

— Может, Эдгар нам ответит? — с ядовитой улыбкой обратился к нему Александр.

Мальчик вмиг встрепенулся и, выпрямившись, недовольно вскрикнул:

— Почему я?

— Потому что я так хочу, Эдгар, — Олдридж из последних сил сохранял маску спокойствия, но та кусочек за кусочком осыпалась под его ноги тревожным волнением и неуверенностью.

— Спросите Молли — она хочет ответить! — мальчик заёрзал на стуле, гневно глядя на учителя.

После этого Молли не просто трясла рукой и мычала, а молила Олдриджа дать ей ответить. Но Александр был непреклонен.

— Выйди к доске, — бесстрастно смотря на Эдгара, процедил он, думая преподать мальчишке урок.

Самому Эдгару этот взгляд показался не столько пугающим, сколько пронзающим кожу до мурашек. Холодным, отчуждённым. Будто на него смотрел не человек, а демон, несущий смерть всему роду людскому, отнимающий и беспринципный, тот самый, о котором без умолку твердят пастор и сестра Марта. Оттого Эдгару только сильнее захотелось воспротивиться, ускользнуть из злобных лап громадного учителя.

Налепив на губы озорную улыбку он, встав у парты, неосторожно ляпнул первое, что пришло ему на ум и показалось очень забавным:

— Хорошо, мистер Олдбрич[5].

Тех, кому удалось увидеть лицо Александра в тот момент, можно назвать настоящими счастливчиками! Возмущение сдавило его горло, из-за чего лицо, перекосившееся хмурой гримасой, быстро приобрело алый оттенок. Обезоруженный и изумлённый он смотрел на торжествующего Эдгара, и мало помалу осознавал простую истину. Этот сорванец не понравился Александру с первой минуты их разговора не потому, что он ненавидел непослушных детей, да и детей в целом, а лишь потому, что видел в личике отнюдь непохожем на его отражение собственного «я». Поведение Эдгара напомнило ему о прошлом, когда, пытаясь перевести внимание от себя, от придирок и обидных шуток сверстников, он обратил скопленный гнев на тех, кто этот гнев не заслуживал. Обиженный на весь мир и непонятый им мальчик. Таким был и Эдгар.

По классу, словно весенний ветерок, коснувшийся молодой листвы, зашуршали возбуждённые разговорчики. Никто не мог понять: что такого в том, что Эдгар неправильно произнёс фамилию учителя? Она не являлась ни распространённой, ни лёгкой в запоминании. Понятное дело Эдгар намеренно её исказил, чтобы вывести из себя учителя, — этим он занимался с первого дня в приюте. Но что за тайное оружие применил Эд?

Олдридж быстро взял себя в руки и, как ни в чём не бывало, продолжил урок. Немного помучив Эдгара у доски, Александр получил неохотный, однако верный ответ на задачку, и Молли, всё это время не оставлявшая надежды, что её наконец спросят, расстроенно упала на тетрадь, больше не поднимая головы.

Со звонком кабинет опустел, и только тетрадь на первой парте, где сидела Молли, осталась лежать раскрытой. Решив разобраться с несносным мальчишкой позже, Александр без интереса осмотрел оставленную тетрадь. На полях её была перерисована та же схема, что на доске, а ниже аккуратным почерком выведено точное решение: «Питер-Джон-двадцать ярдов». Олдридж подумал, что наверняка обидел девочку, задел тонкие чувства ещё формирующейся личности, и даже ощутил из-за этого отголосок вины.

Тогда ему стало радостно — чувства начали просыпаться в нём, обнажая душу, и поэтому затея с работой в приюте теперь не казалась такой напрасной.

Следующие два урока Олдридж провёл согласно выстроенному плану. Вжиться в шкуру учителя стало для него одной из самых простых задач. Было ли это врождённым чутьём или многолетней насмотренностью, Александр знал наверняка, как следует развернуть ход занятия, чтобы завлечь детей, где стоит похвалить, а где проявить строгость. Про утренний провал он предпочитал не думать.

После обеда учителя арифметики ждал последний урок на сегодня, а значит, его первый рабочий день подходил к концу, и он наконец-то смог бы поискать в лабиринте дверей и коридоров оскорблённую им Софию. Больше чем половину дня ему удавалось сохранять свой разум чистым от чарующих, распаляющих воображение образов, что преследовали его во сне, но стоило только об этом подумать, как они вновь овладели Александром. Грудь его взволновалась трепетом, но не тем, что описывают как дарованную небесами влюблённость, а куда более приземлённым и плотским, — трепетом необузданного желания. Таким, каким он не горел во сне.

Будто то могло прогнать прочь грязные мыслишки, Олдридж ударил себя по лбу и охваченный безнадёжной усталостью рухнул на стул, дожидаясь последних цыплят. Кабинет заполнился быстро, пожалуй, слишком быстро. Не так давно ступившие на сложную школьную тропу первоклассники, ещё не прознавшие о шалости и дерзости, тихонько расселись по своим местам, и только одна парта оставалась свободной. Убеждённый, что кого-то не хватает, Александр пробежался взглядом по списку и подметил в нём знакомое имя — Леонард Эшкрофт.

«Не тот ли это Леонард, что таскается за Софией? Какая вычурная у него фамилия… Я думал он младше», — поразмыслил Олдридж и вышел из кабинета.

Возле лестницы, стоя на корточках перед плачущим ребёнком, София ободряюще обнимала всхлипывающего Лена и почти умоляла его пойти на урок, предлагая всё более разные варианты поощрения. Она не смотрела на приближающегося Александра, но, когда взглянула, сердце его пронзилось ещё большей долей сожаления. Сожаления, что он всё испортил. Затравленные небесные глазки напугали его больше, чем те злополучные глаза из окна. Стушевавшись, он не смел больше сделать и шага в сторону, где стояла она, проводя невидимую границу между Добром и Злом, которым не было места на сторонах друг друга.

— Пойдём, Леонард, — тихо сказала София подвела ребёнка к незримой границе, что прочертил для себя Олдридж, и, кивнув ему напоследок, ушла.

Её безмолвность резанула нутро отчаянием. Вместе с уходом Софии оборвались последние ниточки веры в то, что она смогла бы помочь Александру стать лучше. Вязкое и липкое одиночество вновь протянуло свои лапы, сжав в объятиях, будто тугой кокон.

Щуплый и маленький Леонард, перестав лить слёзы, с опаской посмотрел на опечаленного учителя, бесцельно глядящего в конец коридора, и стеснительно вымолвил:

— Мистер Олдрейдж[6], простите, что я сказал, что вы похожи на сатану.

Александр точно вынырнул из волн саморазрушения и невольно хмыкнул, поражаясь и новой вариации его фамилии, и тому, что мальчик, несмотря на боязнь, предпринял попытку приободрить его.

«Это всё лучше, чем Олдбрич», — найдя в исковерканном слове зерно истины, заключил он и, снисходительно тронув Лена за плечо, с улыбкой произнёс:

— Хорошо, Леонард. Пойдём познавать магию чисел?

Оставшись один в опустевшем кабинете, Александр ещё долго стоял перед окном, смотря в бескрайнюю зелень хвойного леса, раскинувшемуся за тонкими прутьями забора. В мыслях всё вертелись слова Леонарда, а которых он забыл, да вряд ли когда-либо вспомнил бы. Ощущая на кончике языка горечь их смысла, он бы хотел воспротивиться, отвергнуть, как отвергал мысль о детском всепрощении, но от уже было не скрыться.

— Похож на сатану… — повторил Олдридж вслух, удивляясь, как точно ребёнку удалось подобрать такое сравнение.

«А, может, так и есть, — продолжил он меланхолически рассуждать, но теперь в уме. — Может, мою душу нельзя спасти. Да на что ты вообще надеешься, пьяница и развратник? — обращался он к себе. — Думал, что выйдет по-твоему? Дурак! Теперь она никогда не подпустит тебя к себе. Будет сторониться, бежать от твоих слов и, возможно, после многолетних молитв простит тебя».

Александру не верилось, что он так легко позволил случиться тому, что описывала прошлым днём миссис Мёрфи. Чем больше он думал, тем яснее для него становилось безразличие к судьбе той, что стала для него решением всех проблем. Чувство, казавшееся некогда восхищением и влюблённостью, оказалось неудовлетворённой страстью, желанием заполучить недоступное. Желанием получить новые ощущения. София должна была стать пешкой в его руках, а симпатия к ней была лишь приятным дополнением, мимолётно затуманившим взор.

Теперь, когда он видел ясно, Александр решил приложить все силы, чтобы София вновь стала фигурой на его поле боя, не подозревая, что стал ей же в чужих руках.