Благодарение в Вашингтоне

Глава 1

Звонок с высветившегося номера не сулил ничего приятного. Человек, который мне звонил, Игорь Пастухов, был одним из тех типов, которые своей занудностью из тебя всю душу вытрясут, рассказывая в подробностях обо всех своих делах, которые меня, циничную и прожженную до мозга, нисколько не интересовали. Мне обычно с трудом удавалось удержаться от демонстративных вздохов безразличия и фырканий, так что в этот раз я заранее вздохнула поглубже и только потом ответила:

– Алло!

Пастухов выпалил неожиданно сразу:

– У тебя загранпаспорт нескоро заканчивается?

Я оторопела – зачем ему мой загранпаспорт:

– Нескоро, но…

– Выручай, надо срочно!

Такого резкого перехода к делу я не ожидала: чтобы вот так, без стенаний по поводу неблагодарности жизни, и сразу брать быка за рога? Очень непохоже на него. Может, наконец-то у него и вправду реальные серьезности?

Пастухов торопливо выложил все обстоятельства: через знакомых ему удалось найти работу в группе переводчиков на семинаре в Вашингтоне – не то чтобы денежную, но лучше, чем ничего, а тут его напарник внезапно заболел и теперь ему срочно нужно было найти замену.

– А все другие что? – деланно равнодушным тоном спросила я.

– Все другие не могу… я хочу сказать, я сразу о тебе подумал. Помнишь, как мы ездили в Париж?

Пару лет назад Пастухов уговорил меня съездить с ним в Париж. Поработать на выставке «Машины и оборудование», на стенде нашего крупного завода. Классно же, как сказал он, Париж, май, работа – легкотня, размещение и питание за счет организации, – в общем, работа мечты и сплошное развлечение. А на самом деле всё, что я помню о Париже после той поездки, – это интерьер нашего павильона, да темный экран телевизора в номере, потому что если телевизор включить – там тоже будут говорить по-французски. А это больно после двенадцати часов непрерывного перевода. Как говорил наш американский коллега из соседнего павильона, через несколько часов перевода перестаешь соображать, на каком языке ты говоришь, грань стирается и потом переходишь в состояние дзен. Или в астрал, если очень повезет.

– Я помню, как мы ездили в Париж. И как ты каждые пять минут бегал покурить, а я…

– А ты не куришь. Точно. Сейчас не выставка с утра до вечера, сейчас совсем просто, какой-то семинар типа гербалайфщиков. Строго с десяти до шести, остальное время за отдельную плату. Ну что, я могу на тебя рассчитывать, да?

Пришлось согласиться.

Пастухов был в своем роде личностью уникальной. Хотя мы с ним учились в одном вузе, познакомились мы совершенно случайно, когда он уже закончил институт, а я училась на третьем курсе. В тот день я бездумно брела из нижегородского кремля по площади Минина с мороженым в руке, когда меня окликнул высокий парень в кожаной куртке, темной джинсовой рубашке и джинсах, то есть, на тот абсолютно круто.

– Девушка, у вас такое знакомое лицо, мы случайно нигде не встречались? Меня Игорь зовут, если что.

Оказалось, что встречались – в одном корпусе учились, правда, на разных этажах, но я, хоть убей, не могла его вспомнить. Вот так мы и познакомились заново.

Пастухов в то время работал в Корпусе мира, получал пять сотен долларов и чрезвычайно гордился своей работой – повезло так повезло, это вам не на Борском оргстекле работать за десять долларов в месяц. Потом он познакомился с моими подругами: Светкой и Иришкой – нижегородкой с квартирой, а еще попозже женился на Иришке, и стали они жить долго и счастливо. Время от времени мы собирались у них на всякие праздники и вечеринки, благо Пастухов всегда был душой компании и вообще заводилой во всяких честных и не очень приключениях. Потом, после окончания института, когда нас попросили из общежития, мы со Светкой сняли однокомнатную квартиру, и шумные компании пошли на убыль. Иногда я оставалась ночевать у Иришки, когда Пастухов уезжал в командировки, а Светка находила кавалера, ну, вы понимаете. И потом, вернувшись из поездки, Игорь долго и нудно отчитывал нас за несерьезное поведение и ветер в голове или где похуже.

Впрочем, иногда Пастухов подбрасывал и мне интересную работу, чаще письменный перевод. Но иногда случались и более серьезные предложения, как в этот раз.

Поездка в Штаты – это вам не перевод инструкции по переводу лазерного принтера, когда после окончания – всех этих вычиток и редактирований ты вдруг понимаешь, что можешь запросто починить свой лазерный принтер и даже чинишь его, если хватает инструментов. Правда, поездки – это всегда дело хлопотное и нудное, скучные процедуры и прочая сумятица, которые съедают кучу времени и душевных сил.

К счастью, всеми формальностями с визами и билетами занимались сами гербалайфщики или кем там они были, и их американские партнеры. Самих американцев мы в глаза не видели, а с будущими семинаристами познакомились очень скоро. Кажется, это были сливки многоуровневого бизнеса в нашем регионе: три женщины средних лет – Марина Антипина, Дарья Собачкина и Наталья Орлова, и двое скорее пожилых мужчин – Андрей Миронов и Антон Желтов.

Вот так через пару недель после звонка Пастухова в поездку меня провожала Светка. Мы приехали к поезду пораньше, и когда вся группа собралась, Светка придирчиво изучила будущих семинаристов и, оказавшись в нашем купе, полным трагизма голосом представила меня женщинам:

– Это Майя. Доверяю ее вам. Пожалуйста, берегите ее, она очень слабохарактерная и того… безалаберная. Умная, старательная, но совершенная ботанка и может заблудиться на пустой площади.

– Это неправда, – вставила я, но меня никто не слушал.

– Возьмем над ней шефство, – кивнула Марина.

– И еще. Постарайтесь вернуть ее мне в целости и сохранности. Она мне сто рублей должна.

Женщины засмеялись и пообещали.

– И еще, последнее, – понизив голос, сказала Светка. – Она местами очень ленивая, красится не любит, а я слышала, у них там с этим строго. Вон в ООН одна сотрудница писала, пришла однажды не накрашенная, так ей начальница сказала: «Идите и накрасьтесь, мы вам платим достаточно, чтобы вы всегда выглядели красиво».

– Мы же не в ООН едем! – попыталась я возмутиться, еле удерживаясь от смеха.

– Проследим! – бойко отрапортовали дамы.

– Еще. Не пытайтесь объясняться с ней жестами. На нее это не работает. Она будет смотреть на вас преданным взглядом и ничего не понимать. Только словами. Ну, вроде всё, – задумчиво подытожила Светка, и в этот момент поезд дернулся.

– Ну, и кто тут безалаберный? – мстительным тоном спросила я, когда моя подруга метнулась к выходу.

Уже выскочив на перрон, Светка крикнула:

– Не забывай, звони мне! Чтобы я знала, что с тобой всё в порядке, – и она изобразила руками набор номера и прикладывание трубки к уху.

– Насчет краситься – это вы по адресу попали, – зловещим тоном объявила Дарья. – В этом мы асы. Девушка должна краситься. Всегда. Накрашенная девушка – красивая. Не накрашенная – некрасивая. Вот тебе нравится быть такой некрасивой?

Я только закатила глаза и полезла на верхнюю полку.

Еще через сутки наш небольшой, но шумный и пестрый табор грузился в самолет в московском аэропорту. Все будущие семинаристы, независимо от возраста и пола, смотрели на нас с Пастуховым слегка свысока. Ну, это и понятно, деловые люди, сделавшие сами себя, и какие-то там фрилансеры. Да и выглядели мы, парочка серых мышек-переводчиков, на фоне семинаристов бедными родственниками, случайно затесавшимися на праздник жизни, не только я, но и Игорь.

В самолете наши места располагались рядом: на первых трех креслах сидели женщины, на трех следующих – мужчины, а мне досталось кресло около иллюминатора за мужчинами. Прямо передо мной сидел Миронов, а соседями у меня оказались молчаливые немцы.

Пастухову повезло – он смог быстро солидаризироваться со своими соседями и веселился до самого Франкфурта, где нам предстояла пересадка на прямой рейс до Вашингтона.

Когда бортпроводницы стали разносить напитки, мой напарник вскочил на ноги и нагнулся ко мне:

– Слушай, ты все равно не пьешь, сейчас с напитками придут, возьми мне водки.

– А ты что, сам себе взять не можешь?

– Могу. Я возьму себе стакашек, и еще ты мне возьмешь стакашек. Тебе жалко, что ли?

– Я хочу себе взять воду.

– Вот тебе вода, – и он бросил мне на колени маленькую бутылочку с водой.

Впрочем, подойдя к нам, бортпроводница подала воду немцам и мило улыбнулась мне.

– Слышь, Пастухов, – привстала я и зашипела на ухо Игорю. – Я бы взяла тебе водки, но бортпроводница мне ничего не дала. Вообще.

– Ничего страшно, – он повернул голову ко мне. – Я взял твою порцию. Я ей сказал, что ты стесняешься, поэтому я возьму для тебя и тебе передам. Видишь, вот, – он показал стаканчик с прозрачной жидкостью.

– Ну ты просто гад, – прошипела я с еще большей злостью. – Вернемся – убью тебя!

– Я тоже тебя люблю. Твое здоровье!

Огромный аэропорт-хаб в немецком городе – как небольшое королевство – выглядел просто этапом квеста – посадка на Вашингтон производилась в противоположном конце, и весь этот путь нам предстояло пройти. Просто чудом никто из семинаристов не потерялся в переходах, не заблудился в коридорах и не присел отдохнуть-поспать у стеночки. Дамы следили, чтобы не потерялась я, я следила, чтобы не потерялись они, в общем, мы двигались дружно и организованно.

В самолете американской авиакомпании я снова оказалась у иллюминатора. Первое время было просто невозможно оторваться от вида под крылом: такое всё красивое и увлекательное, сначала Европа, потом Атлантический океан.

По правде говоря, больших ассоциаций Америка у меня не вызвала. Ну да, фильмы, книги, техника… просто бизнес, ничего личного. Единственный случай, когда мне довелось близко столкнуться с американцами, произошел в самом начале девяностых. Наша учительница английского языка, Наталья Андреевна, подрабатывала экскурсоводом для англоязычных иностранцев и пару раз брала нас с собой. Один раз ее группа состояла из негров из Африки, которые мерзли на зимнем морозном воздухе и, кажется, думали только о том, как бы поскорее сбежать с экскурсии и забиться в какое-нибудь теплое уютное помещение. Было как-то очень свирепо холодно, так что даже мы, привычные к стужам, время от времени растирали носы и щеки, чтобы не отморозить.

А вот во второй группе были американцы. Их было мало, человека четыре – семейные пары, пожилые американские обыватели, попавшие в далекую непонятную Россию. Стояло жаркое лето. Они чинно поздоровались с нами, школотой, прошлись по кремлю, внимательно слушая Наталью Андреевну, потом дошли до выставки старой военной техники вдоль кремлевской стены. В этот момент пожилой американец чрезвычайно развеселился: сначала снимал все эти древние пушки, машины и танк, потом, поддернув брючины, попытался взобраться на этот самый танк, попросил своих сфотографировать его.

– Он полковник в отставке, – пояснила его супруга. – Он всю жизнь работал над этим.

– Мы больше не враги! – с радостью в голосе воскликнул американец, спускаясь с танка и хлопая его по дулу. – Мы больше не враги! – и отдал честь по-американски.

Его американские спутники зааплодировали ему, мы, школота, поддержали, а Наталья Андреевна вытерла прослезившиеся глаза.

– Мы больше не враги! – сказал американец, пожимая на прощанье каждой из нас руки.

– Боже правый, просто как ребенок! – вздохнула Наталья Андреевна.

К счастью, к посадке в аэропорту Вашингтона наши будущие семинаристы более или менее протрезвели и, когда американские бортпроводники раздали бланки декларации, даже смогли самостоятельно заполнить их. Некоторые вопросы в декларации поставили меня в тупик, и я подергала за рукав сидящего рядом Миронова:

– Вы заполнили декларацию? Дайте списать немножко!

Он словно обдал меня презрением:

– Вы же переводчица? Вы не понимаете, что там написано?

– Я понимаю, что там написано. Я не понимаю, что мне надо написать, – жалобно пробормотала я.

Миронов одарил меня гневным взглядом. К счастью, мне на помощь пришла Марина, так что под конец мне удалось справиться и с этой задачей.

В аэропорту нас встречали представители вашингтонского отделения: невысокая сухопарая блондинка среднего возраста в светлом пальто и мрачный темноволосый мужчина в темно-синем плаще. Он держал в руках большую картонку с названием фирмы, и мы с Пастуховым направились к нему, а семинаристы, естественно, потянулись за нами.

Сначала блондинка беспокойно осматривала проходящих людей, но, заметив наш приближающийся табор, просияла и радостно помахала рукой. В руках она держала большой планшет и, сияя профессионально американской улыбкой, сверяла нашу группу со своим списком. Потом ее взгляд упал на меня – и улыбка сползла с ее лица. Она перевела глаза на планшет, потом снова на меня, потом снова на планшет, и с каждым разом ее взгляд мрачнел всё больше и больше.

– Надо же, – наконец она выдавила из себя то ли жалобным, то ли испуганным тоном, – а на фотографии вы совсем по-другому выглядите…

На фотографии в анкете у меня было такое типичное официально-фотографичное лицо с выпученными глазами, перекошенным ртом и растекшимися щеками… не то чтобы совсем непохоже, если долго смотреть, то сходство обнаруживалось, но не сразу. Обычно пограничники долго сверяли плоскую бумажную копию с оригиналом, дескать, не сказать, что не она, но и сказать, что она, трудно, правда, в конце концов все-таки пропускали.

– Российские фотографии, – пожала я плечами.

Ее коллега всё это время меланхолично смотрел в конец коридора, откуда шли и шли люди, словно его это не касалось.

Сверив всю группу, американцы наконец представились: женщину звали Хелен Пауэлл, мужчину – Энди Вуд. Нам раздали бейджики с нашими именами, еще раз пересчитали и вывели на улицу.

Наконец мы загрузились в серебристо-серый минивэн компании и покатили по улицам утреннего Вашингтона. Наши дистрибьюторы прилипли к окнам: до сегодняшнего дня всё, что они видели, – в лучшем случае курорты Египта или Турции, места, конечно, достойные и цивилизованные, но с американской столицей не сравнятся.

Сейчас-то я понимаю, что гостиницу американские организаторы выбрали очень дешевую. Не хотели напрягать бюджеты, вероятно. Но в тот день этот отель произвел на меня впечатление: после постсоветских казенных заведений он выглядел уютным и добротным.

Когда под пристальным взглядом Хелен на регистрации нам раздали ключи от номеров (пока Вуд тихо посапывал в кресле у стойки), американка коротко проинструктировала нашу ватагу, как заселиться, что можно, что нельзя, что сколько стоит и как вести себя.

– И пожалуйста, не курите в номерах, – занудно бубнила я, переводя ее наставления. – Потому что за этим строго следят, а запах остается надолго, его сложно вытравить. И если в номере было накурено, его цену придется уменьшить, потому что следующие постояльцы будут недовольны…

Правила нашего будущего проживания оказались достаточно обширными. Кроме запрета курить, нам полагалось тщательно запирать номер и не пускать в него посторонних; не рассчитываться в магазинах стодолларовыми купюрами.

– Вы понимаете, стодолларовые купюры у нас ассоциируются с мафией и напрягают людей, – пояснила Хелен.

– Господи, хоть здесь почувствую себя крутым мафиози! – ахнул Миронов.

Кроме того, особую осторожность нам полагалось проявлять на улице: не ходить по улицам в одиночку, особенно вечером («Как на инструктаж в партком перед выездом за границу попал», – буркнул Желтов, – «Там тоже парторги запрещали ходить по одиночке!»), если вдруг вечером к нам на улице подойдет бомжатского вида прохожий и заведет разговор, не спорить с ним, а отдать десять долларов из нагрудного кармана («Пожалуйста, положите банкноту в нагрудный карман, в другие карманы залезать не рекомендуется!»), для звонков домой лучше покупать телефонные карточки и не звонить из гостиничного номера – это выйдет очень дорого, ну, и существовала еще целая куча предостережений, рекомендаций и запретов.

После инструктажа о жизни в гостинице американцы отпустили нас разложить вещи, освежиться и через час собраться внизу, чтобы отправиться на экскурсию.

– Для вас главное сейчас – не спать, – пояснила Хелен. – Так что мы приготовили для вас увлекательный тур по Вашингтону. Специально нашли для вас русского гида, так что вам понравится. Потом обед, потом организационное собрание…

В общем, весь день был расписан едва ли не по минутам – и всё ради того, чтобы мы не завалились спать ясным вашингтонским днем.

С шумом и гамом наш табор разбрелся по коридорам: забронированные комнаты находились почему-то в разных концах коридора. Американцы зарезервировали один двухместный номер для мужчин, один двухместный для женщин и три одноместных для Марины и нас с Пастуховым. Мой номер был маленький и… маленький. Ничего больше я разглядеть не успела: только вошла с сумкой, как тут же прибежала Марина и потребовала помочь ей разобраться с обстановкой. Я бросила свою сумку и поплелась следом за ней. Ее номер был больше, просторнее и как-то цивильнее. И хотя убранство в принципе не отличалось: такая же кровать, тумбочка, телевизор, шкаф для одежды, занавески на окнах, но всё это не вызывало легкого чувства клаустрофобии. Впрочем, это и понятно – переводчик – животное не вполне полноценное и точно не равнозначное крутым бизнесменам типа наших клиентов. Поэтому и апартаменты у нас должны быть мельче и примитивнее.

На кровати лежали два раскрытых чемодана, и на покрывале были живописно разбросаны пестрые шмотки. В открытом шкафу висели костюмы и куртки, и даже на кресле висела какая-то одежда.

Женщина широким жестом повела рукой, указывая на них, – мол, как можно давать всего час на сборы после долгого многочасового перелета!

– Конечно, нам надо принять ванну, выпить чашечку кофе… – кивнула я.

Первым делом Марина затащила меня в ванную и потребовала объяснить, как пользоваться краном. Из него шла только холодная вода, и как из нее получить теплую и горячую, вообще было неясно. Мы долго старались, наконец, вроде получилось. Проблема была только в том, что к моменту получения теплой воды мы уже забыли, что делали, то есть повторить последовательность действий сразу не могли. На повторный поиск решения ушло еще некоторое время.

Затем Марина заставила меня включить и выключить все приборы – чтобы показать ей, как они работают. Потом она усадила меня в кресло и заговорщически зашептала:

– Мы ведь друзья, да? Ты мне поможешь? Только никому не говори! Пройдемся по магазинам по-дружески. Вечер мой, хорошо?

В общем, пока мы с Мариной приобщались к приметам цивилизации в ее номере, время пролетело незаметно, и единственное, что я успела, – наскоро ополоснуться в душе и примчаться к серому минивэну самой последней. Вся группа уже сидела внутри, только американка-администратор с недовольным лицом стояла у открытой двери.

Когда я подлетела к машине, Хелен недовольно поджала губы:

– Пожалуйста, постарайтесь придерживаться нашего графика и не опаздывать. Это важно! Особенно для переводчиков.

Гидом оказался молоденький, лет восемнадцати, парнишка по имени Бобби Марков, с веснушчатым лицом и коротко подстриженными волосами, в мешковатой серой куртке и мешковатых штанах. Он сидел в салоне лицом к нам и живо рассказывал – сначала о себе, потом о городе. Сам он родился в Москве, но в начале девяностых его родители эмигрировали в США, и теперь он живет здесь, учится в местном университете и очень доволен жизнью. Вашингтон он знает, любит и всегда рад познакомить с ним гостей столицы. Под эти слова автобусик тронулся с места.

Мы с Пастуховым тихо сидели на задних сиденьях и пытались не заснуть под монотонное бормотание: время от времени тормошили друг друга, или мой напарник толкал меня локтем в бок со словами: «Не спи, а то замерзнешь!». Вашингтон, конечно, город контрастов и всяких мемориалов с чудовищным закосом под античную архитектуру, но мы всё это проходили в университете на занятиях по лингвострановедению, а наши клиенты видели вживую такие достопримечательности впервые в жизни, так что беспрерывно фотографировались на фоне исторических камней и бетона, овеянных… ну, чем-то там овеянных, раз наши дистрибьюторы их с таким воодушевлением фотографировали.

Впрочем, в самый большой восторг нашу группу привели белки в парке. Они бегали по стволам, по земле, с интересом рассматривали прохожих.

– Белки! Это же белки! – дружным хором возопила вся группа, включая меня, и принялась фотографировать животных. Вот белка на стволе, а вот бежит по траве, а вот по ветке.

– Как будто у нас в Стригино белок нет, – пробурчал Пастухов недовольным тоном.

Нет, стригинские белки были другими. Они бегали высоко по соснам в бору и углядеть их еще надо было постараться, не то что вашингтонские бестии.

После парка с белками мы двинулись осматривать другие достопримечательности.

Бобби, который оказался банальным Владимиром Марковым, с выражением безграничного счастья наблюдал за восторгами семинаристов.

– А вы? Вам не нравится? – спросил он с тревогой в голосе, увидев, как мы равнодушно рассматриваем очередной мемориал.

– Нравится, – кивнул Пастухов. – Классно. Очень.

– А почему тогда не фотографируете?

– Ну как сказать…

– Слухайти сюды, – вмешалась я. – Хотите, анекдот расскажу?

К новому русскому приехала иностранная делегация, три человека. Он просит секретаршу:

– Катюша, мне чаю, этим трем кретинам кофе!

Один из приехавших, по-русски:

– Двум кретинам. Я – переводчик.

Теперь понятно?

Бобби немного погрустнел, но кивнул.

– Кстати, Бобби, – заметил Пастухов с легким презрением. – Меня зовут Игорь, но для тебя я – Гарри. Сечешь? Мистер Гарри. И только так.

Бобби только растерянно пожал плечами.

– Игорь, ну что ты на пацана наехал? Он еще молодой, не понимает...

Всё остальное время Бобби старался держаться от нас подальше и избегал встречаться глазами. Кажется, он даже вздохнул с облегчением, когда экскурсия закончилась и он смог покинуть нашу веселую компанию… Точнее, экскурсия не столько закончилась, сколько оборвалась: последним пунктом этого меню был тур по Белому дому, но из-за ремонтных работ президентская резиденция была закрыта… так что мы только посмотрели на лужайку и здание из-за забора и пофотографировали немного.

А потом нас отвезли на скучное организационное собрание в офис фирмы – целый этаж в большом высоком здании. Огромные светлые комнаты, коридоры, высокие окна поразили семинаристов всех до одного. До начала своего бизнеса по продаже они работали в советских бюро, в основном в старых обшарпанных зданиях с тусклыми лампами и стенами, окрашенными масляной краской, с серовато-желтоватой побелкой на потолках и с деревянными окнами, рамы которых силами женского коллектива каждую зиму заклеивали бумагой… а тут они попали словно в далекое будущее.

В зале для заседаний, куда нас привезли для организационного инструктажа, собрался весь цвет компании… ну как весь цвет, трое каких-то средней руки менеджеров с важными лицами, включая Хелен. Но наши семинаристы смотрели на них, как мне показалось, с невероятным почтением – как на небожителей, носителей истины в последней инстанции, что ли. Потом, уже позднее, Марина объяснила, что фирма не только исправно платила деньги дистрибьюторам, но и обещала в дальнейшем и пенсию платить – ну и кто они после такого? Благодетели! Пенсию в долларах же!

Закончила организационную лекцию Хелен:

– Надеемся, что вам понравится пребывание в нашей прекрасной столице Вашингтоне! И не переживайте: многие люди, приезжающие из России, испытывают в Америке культурный шок. Наверное, наша фирма вас уже впечатлила. Не пугайтесь, вы привыкните.

После мы строем отправились обедать в близлежащий ресторанчик.

И на этом активная часть нашего первого дня закончилась сама собой – мы чувствовали себя настолько уставшими, что ни о каких магазинах речи идти не могло. Как полузомби, мы выслушали последние слова, попрощались и побрели к станции метро.

По дороге Марина только отрицательно покачала головой, когда я показала на магазинчик недалеко от офиса компании – добраться бы до гостиницы и спать, спать, спать.

В своем номере я по-быстрому приняла душ – слава богу, научилась управляться – и с предвкушением – ну вот сейчас я завалюсь и буду спать-спать-спать – свалилась в постель.

И в ту же секунду мне показалось, что я провалилась в газовую камеру: от тумбочки и изголовья кровати нестерпимо воняло куревом. Это был не легкий аромат сигарет или терпкий запах папирос. Это было удушливый, тяжелый, омерзительный смрад табака. От его тяжести у меня фактически наворачивались слезы.

Сама я не курю, вообще никак и никогда, но с запахом курева, разумеется, сталкивалась: у нас был сад и мы табаком опрыскивали посадки. Запах у настоя получался отвратительный, тошнотворный, но даже он не мог сравниться со сногсшибательным «ароматом» вашингтонской гостиницы. К нему не удавалось привыкнуть и уснуть, как я ни старалась. Не помогало ни отворачивание, ни укрывание с головой, даже когда улеглась ногами к тумбочке и головой в изножье – амбре табака, как в душегубке, находило меня везде. Наконец, я достала из сумки духи, обильно попрыскала им подушку и край одеяла, потом накрылась с головой – пахло мощно, но не так ужасно, как куревом, – и только после этого смогла уснуть.

Глава 2

Утром после такой полубессонной ночи я едва смогла встать. Один взгляд на себя в зеркало убедил меня, что мой личный зомби-апокалипсис продолжается: со страшными темными кругами вокруг глаз, блеклым цветом лица и отеками. Никакая косметика никакие консилеры, не смогли полностью скрыть следы ночевки в табачной душегубке.

Остальные люди в нашей группе, уже принарядившиеся и собравшиеся внизу на регистрации, выглядели свежими и отдохнувшими, а я…

– Привет, соня! – хлопнул меня по плечу Пастухов. – Что завтракать не приходила? А я уже с утречка успел к Белому дому сгонять, там у китайцев футболки купил. Классные футболки, три штуки за десять долларов. Китайцы – здоровские ребята!

– А я всю ночь не спала, – мрачно ответила я, – у меня в номере так воняет табачищем, что спать невозможно.

– Правда? – радостно улыбнулся Пастухов. – Давай меняться! Я полночи мучился – так курить хотелось, а нельзя.

– Ну, посмотрим…

На том и порешили.

Вечером после работы Пастухов пришел ко мне в номер с футболками в руках.

– Да, номер как-то маловат, – заявил он с порога, осматривая комнату. – Мой-то побольше будет. Кстати, вот смотри, я специально для тебя тоже футболки взял, тебе надо?

Он отдал мне футболки, сам сел на кровать около тумбочки и стал принюхиваться.

Футболки были прикольные: с Белым домом, с американским орлом, с розочками и позолоченной надписью «Моя прекрасная леди» на белом фоне.

– Ну, что скажешь? – спросил Пастухов, растягиваясь на кровати.

– Куда ногами на мою подушку? – я негодованием вырвала подушку из-под его ног. – Нормальные футболки.

– С тебя десять долларов, – объявил он, потягиваясь. – И дай мне подушку, хочу прикинуть, как тут спать.

Я бросила футболки на стул, не выпуская подушку из рук, достала деньги из сумки и протянула ему.

– Вот твои десять долларов, а подушку не дам, если проверить на табачную вонищу, тут и без подушки пахнет выразительно.

– Дай подушку!

Пастухов схватил подушку и потянул на себя, я плакучей ивой изогнулась над ним, пытаясь сохранить равновесие.

И тут, в разгар борьбы в дверь постучали, и, не дожидаясь разрешения войти, в номер заглянул Миронов. Впрочем, среагировал он быстро: пробормотал: «ой, извините, я попозже» и ретировался.

– Ты! – я рывком вырвала подушку. – Ты своими глупыми ужимками подверг сомнению мою высокую нравственность!

– Да ладно… а уж от подушки твоей так воняет… может, ты из-за этого спать не могла?

– Это – не воняет, это Шанель номер пять, она не может вонять!

Мы еще немного попререкались, но в конце концов переезд состоялся: я со своими пожитками и подушкой с одеялом и простыней переместилась в его номер ближе к лестнице, Пастухов – в мой в конце коридора.

Обосновавшись на новом месте, я просто нарадоваться не могла: господи, как тут было хорошо! Какой свежий приятный воздух!

Я быстро разобрала постель и, вытянувшись под одеялом, отрубилась почти моментально.

***

Следующий завтрак я опять проспала, но зато самой первой пришла в холл гостиницы и устроилась в кресле, ожидая остальных.

– Привет, ранняя пташка! – Пастухов опустился в кресло рядом. – Ты вчера спать завалилась, а я за тебя отдувался! Тебе не стыдно?

– Я что-то интересное пропустила?

– Всё самое интересное! Мы весь вечер шныряли по окрестностям, смотрели, как тут люди живут.

– Культурный шок был?

– Был. И очень сильный. Но мы смогли найти противошоковое средство поправить здоровье. Эх, хорошо, что у меня в номере можно курить. Вовремя мы поменялись…

Кроме того, Пастухов умудрился разведать, кто еще живет на нашем этаже, и доложил мне: пара поляков, с которыми наши все время сталкиваются на завтраке и которые постоянно пекут себе вафли, семейная пара из России, приехавшая на экскурсию и собиравшаяся поехать в Лас-Вегас, чтобы там зарегистрировать брак по американской процедуре, несколько турок и пара испанцев.

– Пастухов, но как? Но как, Холмс? Как ты мог все это узнать? – моему удивлению не было границ.

– Всё очень просто, – улыбнулся Игорь. – Просто когда некоторые спят, некоторые не спят. Зато теперь я полностью уверен, что опасности нам не грозят. Видишь, как я о нас забочусь?

Уже на семинаре, во время кофе-брейка, наши женщины нажаловались мне, как им вчера туго пришлось, когда мужики потащили их вместо магазинов по кабакам и прочим заведениям, где только хрючево и скучно. Поэтому мне полагались три наряда вне очереди – причем наряды в самом худшем смысле слова: три вечера подряд ходить с ними по магазинам (список прилагался) и не пытаться отлынивать.

Так что после семинаров наша группа неизменно разделялась: мальчики направо – куда бог положит, девочки налево – по магазинам.

На второй вечер, когда мы с пакетами покупок возвращались в отель, неподалеку от него нам встретился Бобби. Он разговаривал по телефону с невероятно деловым и серьезным видом и помахал рукой, когда мы подошли поближе.

– Бобби, привет, вы тут нас, что ли, ждете? – спросила я.

– Нет, просто проходил случайно, – вздохнул парень. – А вы уже освоились в городе, да? Вам нравится?

– Отлично! – наперебой заговорили женщины. – Здесь здорово...

– Кстати, здесь недалеко есть очень хороший ресторанчик, недорогой и готовят вкусно. Хотите, покажу? – предложил Бобби.

От такого предложения было грех отказываться, так что женщины решили по-быстрому сбегать в гостиницу, оставить покупки и буквально через пару минут вернуться. Когда они торопливым шагом направились в отель, Бобби удивленно спросил меня:

– А вы? Вам не надо положить покупки?

– А я переводчица. У меня и покупок-то нет, – театрально развела я руками. При этом движении ремень сумки, висевшей у меня на плече, свалился на локоть, так что патетичность жеста была смазана.

Вскоре Марина и Дарья вернулись (Наталья с передумала, сказала, что после шести не ест), и наш потерявший бойца отряд двинулся на покорение местной забегаловки.

В ресторанчике Бобби взял нас под свое покровительство: провел за столик у окна, помог сесть, заботливо подвинув стулья. В зале было немного посетителей, и через минуту к нам подошла молодая, чуть постарше Бобби, официантка с меню и блокнотиком. Впрочем, принять заказ она не успела: через весь зал прибежал молодой человек лет двадцати пяти, подхватил под локти и отправил работать с другими посетителями.

– Я – старший официант и буду рад обслужить вас, – сказал он с широкой улыбкой, доставая блокнот. – У нас очень хороший ресторан. Вообще я тут работаю уже три года, а так я приехал из Калифорнии. Но здесь тоже хорошо, почти как в Калифорнии. А вы откуда?

– Я из Вашингтона, – недовольно ответил Бобби. – А девушки из России. Но они ненадолго, скоро уедут обратно в Россию.

Официант явно погрустнел, записал заказ и через пару минут принес заказанные блюда.

– Вот, вы такое видели у нас в России? – с одобрением заметила Дарья. – У нас такого нет. Вообще не могу себе представить, чтобы официант вот так себя вел…

– Всё, Даша, ты покорила сердце Бобби навсегда, – не удержалась я, чтобы не подколоть ее. – Да, Бобби, вам же нравятся люди, которые восторгаются Вашингтоном?

– А что такого? – пожал плечами паренек. – По-моему, это нормально. И вообще, Вашингтон – красивый город.

– Это у Дашки культурный шок, – с видом эксперта определила Марина. – Привыкла к советским кабакам, никак отойти не может.

– В советских кабаках я пела, – пояснила Дарья, – а не то, что вы подумали. А здесь нет. Вот вроде и называется ресторан, а музыки нет…

– Хотите музыку? – встрепенулся Бобби.

– Нет, Бобби, не хотим. Хотим к своим покупкам и процедурам красоты, – вздохнула Марина.

– Эх, была бы я лет на десять моложе… – с грустью в голосе пробормотала Дарья.

На прощанье официант трогательно пригласил нас приходить почаще, по крайней мере, до отъезда.

– Ну, что скажешь про всё это? – спросила Марина, когда уже в гостинице мы поднимались по лестнице.

– Что калифорнийский акцент я понимаю лучше, чем коренной вашингтонский, – со вздохом ответила я.

– Я не про это, я про Наталью. Нет, вы посмотрите, какова: бросила нас, а сама…

– Э-э-э… ну… да, наверное.

– Мне кажется, она крутит шашни с Мироновым, представляешь?

– Это хорошо или плохо?

– А сама-то ты как думаешь? – возмущенно воскликнула Марина.

– Честно говоря, мне пофиг. Взрослые люди, пусть делают что хотят.

Кажется, Марина ждала от меня другого ответа, поэтому, не услышав желаемого, сухо пожелала спокойной ночи и скрылась за дверью своего номера.

А что, меня вполне устраивает роман Миронова с Натальей: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы к переводчику меньше приставало.

В эту минуту дверь номера мужчин открылась, словно внутри подслушивали наш разговор. Веселая раскрасневшаяся Наталья выглянула в коридор и махнула мне рукой:

– Вы уже вернулись? Идите к нам, у нас весело. Мы тут в продуктовом купили всяких салатов, курицу жареную, ужинаем.

– Да мы уже поужинали…

– Ну хоть за компанию посидите. У нас апельсинового сока целая бадья на запивку. А то что еще делать?

– Ладно, сейчас только разденусь…

Пока я переодевалась, Наталья сходила за остальными женщинами, так что конец вечера мы провели за веселыми посиделками, травя анекдоты и разные истории.

Ну, а что еще делать?

***

Третий вечер – третий наряд вне очереди – пошел не по плану. Не так, как запланировали наши барышни. Американцы запланировали длинную (и нудную, прямо говоря) презентацию со множеством слайдов, которые, если показывать их на английском языке,российским гостям ничего не скажут. Так что на вечер американцы запрягли нас с Пастуховым готовиться к презентации – переводить слайды с графиками, картами, схемами и картинками. Поэтому, когда рядовые семинаристы освободились, мы остались работать.

– Работайте, негры, солнце еще высоко, – сказал нам на прощанье Миронов, когда семинаристы двинулись к выходу.

– И что вы без нас делать будете? – усмехнулся Пастухов. – Сидеть в номере и водку пьянствовать? Вы же без нас даже курицу в магазине не купите!

– Кстати, по поводу курицы. Когда освободитесь, купите курицу по дороге.

– А то что?

– А то вам водки не дадим.

Американцы подсунули нам два файла, честно поделив их на двоих – один мне, один Пастухову, и мы принялись за работу в офисе. Однако то ли мой файл был длиннее, то ли сложнее, но Пастухов закончил перевод раньше и отправился за курицей, а я осталась доделывать работу под пристальным взглядом Хелен, которой к тому же постоянно что-то не нравилось в оформлении: то кривая получалась недостаточно кривой из-за наползания текста, то картинки некрасиво смешались вбок, то жирный текст на русском выглядел не таким жирным, а курсив – не таким курсивным, то еще что.

Наконец она, скептически покачав головой и поджав губы, согласилась принять работу. На улице было совсем темно, я постаралась сделать как можно более укоризненную мину – мол, посмотрите, что за окном творится, уж полночь близится, а тут ни сна ни отдыха измученной душе.

– Зато завтра будет не стыдно показать презентацию семинаристам, – парировала она.

Ну что ж…

Внизу, в вестибюле здания снова околачивался Бобби, на этот раз он ждал Хелен, потому что сразу бросился к ней, они отошли в сторону и о чем-то заговорили.

Я еще не успела дойти до выхода, когда они догнали меня, и американка предложила пойти в ближайший ресторанчик поужинать. По правде говоря, я уже настроилась на жареную курицу и салатики под апельсиновый сок, но отказываться вроде было бы невежливо, так что пришлось согласиться.

Почему-то мне подумалось, что мы пойдем в тот же ресторанчик, что и вчера, куда водил нас Бобби. Однако Хелен посадила нас в свою машину и повезла куда-то в прямо противоположную сторону.

Это местечко сильно отличалось от вчерашнего приветливого ресторанчика. Оно было явно более пафосным и дорогим, большинство посетителей было одето гораздо вычурнее и явно дороже, чем, например, Бобби и я. Хелен в ее универсально деловом костюме выглядела здесь органично, как своя, а мы – нет. Как мне показалось, Бобби тоже чувствовал себя немного неуютно.

У ресторана к нам подошел высокий полноватый пожилой мужчина с седой шевелюрой, в деловом и строгом – еще более деловом и строгом, чем у Хелен – костюме. Он поздоровался с Хелен, протянул руку Бобби, помедлив, повернулся ко мне и представился. Его звали Джеймс Хикс. Как звали меня, он знал.

Все вместе мы пошли к столику в глубине зала – Хикс впереди, за ним Хелен, после мы. По дороге Бобби потянул меня за рукав, чтобы мы немного приотстали, и сказал, понизив голос:

– Этот Хикс… он всё про всех знает… мне кажется, он из каких-нибудь спецслужб…

Я только пожала плечами.

Мы быстро догнали американцев, сели за столик: я напротив Хелен, рядом со мной Бобби, Хикс наискосок.

– Ужин за счет фирмы, – торжественно провозгласила Хелен, когда нам принесли меню.

При ее словах Бобби как-то странно вздрогнул и напрягся, но быстро погрузился в изучение меню.

Я так-то не люблю ходить по дорогим пафосным заведениям – мне глубоко все равно, что есть (и дешевая жареная курица из отдела готовой еды для меня неотличима от дорогущего блюда из ресторана класса люкс, какого-нибудь трехзвездочного Мишлена), и изображать восхищение от простого куска белков, жиров и углеводов мне неинтересно. Но приходится, потому что иначе люди обижаются. Особенно сложно с помешанными на кулинарии подругами. Если им не расскажешь, что теряешь ум от их божественной стряпни, на которую они потратили несколько часов своей жизни, они чувствуют себя глубоко оскорбленными. Конечно, в ресторанах повара не приходят стоять у тебя над душой и не требуют свою долю восторгов, но в принципе разницы нет.

К счастью, Хикс посоветовал несколько блюд, так что я выбрала первое из того, что он произнес. Как говорили древние, какая разница, куда тебе идти, если тебе все равно, куда ты придешь.

За едой мы непринужденно болтали о том, о сем, в основном меня расспрашивал Бобби. Хелен вообще больше помалкивала, да и Хикс ограничивался коротенькими замечаниями. Иногда мы с Бобби переходили на русский язык – не вполне вежливо, конечно, в присутствии не говорящих по-русски американцев, так что в конце концов Хелен горько пошутила: «Люди, которые знают два языка, называются билингвы, люди, которые знают много языков, называются полиглоты, а люди, которые знают один язык, называются американцы».

В конце Хикс расплатился за ужин и ушел, Бобби с виноватым видом ускакал в другую сторону, а Хелен подбросила меня до гостиницы.

Сквозь огромное окно гостиницы было видно, что в пустом вестибюле под сверлящей его взглядом девушки-регистраторши в кресле сидел Пастухов и делал вид, что читает книгу.

– Ну наконец-то! – приветствовал он меня, когда я вошла и остановилась около него. – Я уж думал… уж не знал, что и думать. Что так долго? Столько работы было?

– Да не работа. Просто после работы заехали поужинать. Там еще Бобби был, мы с ним что-то заболтались…

– Бобик? Ты бы ему сказала: Бобик, к ноге. Или: Бобик, фу! Или: Бобик, голос! Хотя нет, голос не надо, он бы тогда не затыкался.

– Пастухов, ты пьян? Спать иди. И, кстати, там был еще один мужик. Даже не помню, как он выглядел.

– Кстати о кстати. Знаешь, нам тут, пока тебя не было, звонили с фирмы, говорят, у них завтра с утра какие-то важные дела, так что утренний семинар отменяется.

– Это к которому мы презентацию переводили?

– Презентация будет во второй половине дня. А утро всё свободное. И знаешь что?

– Что?

– Я предлагаю сходить завтра утром на экскурсию в Пентагон.

– Что?

– В Пентагон. С утра. Там проводят экскурсии. Классно, да?

Ну Пентагон так Пентагон, где наша не пропадала!

Глава 3

По утрам мы всё еще просыпались раньше – по-прежнему сказывалась разница во времени. Женщин это устраивало – больше времени оставалось привести себя в порядок, накраситься, одеться. И еще удобно было звонить домой, в Россию, – из-за разницы во времени сейчас, утром в Вашингтоне там был вечер, когда люди не торопятся и могут спокойно поговорить.

Так что, проснувшись ни свет ни заря по вашингтонскому времени, я решила позвонить Светке, как она наказала, поболтать с подругой, узнать, как там родина поживает и не нужно ли всё тут бросить и рвануть домой.

Я достала купленную накануне телефонную карточку, подсела к телефону и набрала номер Светки.

Она ответила не сразу, невнятно пробормотала: «Алло» – с набитым ртом, так что пришлось немного подождать, пока она спешно прожует свой поздний перекус.

– Представляешь, у нас тут снег по колено, морозы двадцать пять градусов. На улицу выходить не хочется. А у вас там как дела? Твои фигнялайфщики тебя еще не продали в рабство за долги?

– Нет-нет, они тут присмиревшие ходят, никаких взглядов свысока.

– А как Вашингтон?

– Как обычно… никак. В основном работа и работа, с утра до вечера. Правда, тепло, в куртках ходим. И еще по магазинам немного мотаемся.

– Ну, ты того… веди себя прилично. По барам не шляйся…

– Какие бары! Мы тут даже по ресторанчикам не шляемся вечером, покупаем курицу в магазине.

– Курицу? И как вы ее готовите? Или вы не в гостинице живете?

– В гостинице. Представляешь, тут кур уже жареными продаются!

– Да ладно! Кому это надо?

– Всем! Но главное не это. Мы сейчас знаешь куда пойдем? В Пентагон!

– Будете штурмовать Пентагон?

– Ну, типа того.

– Круто. А зачем?

– Пастухов считает, что каждый уважающий себя человек должен побывать в Пентагоне.

Света шумно вздохнула:

– Ну ладно, идите, завтра утром буду в новостях смотреть. Будете российский флаг на каком-нибудь флагштоке вывешивать?

– Да ну тебя, тебе бы только шуточки шутить!

Ноябрь в Вашингтоне выдался не таким морозным, как в средней полосе России, но тоже не самым жарким. Я выложила на кровать черные брюки и синюю кожаную юбку и призадумалась: что лучше? В брюках теплее и практичнее, но с черной курткой я буду выглядеть как-то слишком мрачно. С юбкой лучше, но, к моему горю, на черных колготках появилась стрелка, а идти покупать новые времени нет. В общем, подумав, я решила надеть брюки и, чтобы не выглядеть совсем зловеще, еще и красную толстовку с символом города Вашингтона на груди, прикупленную во время хождения по магазинам.

Получилось так себе, если бы было побольше времени… если бы мы запланировали экскурсию хотя бы пару дней назад…

Заперев комнату, я постояла несколько секунд в коридоре, раздумывая, спустился Пастухов в холл или всё еще возится у себя, и на всякий случай дошла до его номера. На стук он открыл дверь сразу, словно стоял на пороге, правда, еще в одной рубашке и брюках. А еще говорят, что женщины долго собираются!

– Я уже почти готов! – отрапортовал Пастухов, быстро натянул куртку и сунул в карман телефон с тумбочки.

– Кстати, а ты знаешь, что в Пентагон нельзя электронику проносить? Вообще никакую, тем более телефоны.

– Черт, не подумал! – он хлопнул себя по лбу и выложил телефон обратно.

До Пентагона мы доехали на метро – к этому времени не только мы, но и наши семинаристы научились ориентироваться в вашингтонской подземке. После многолюдного и относительно чистого московского американское выглядело мрачнее, темнее и суровее. Как говорится, суровые вашингтонские парни настолько суровы, что ездят в вашингтонском метро.

Мы вошли в просторный вестибюль, в котором сновали туда и сюда люди в мундирах и в гражданском, некоторые из которых, как мне показалось, с неодобрением посматривали на нас.

– Куда теперь? Веди нас, Сусанин! – промямлила я, немного подавленная суетой.

– Сейчас-сейчас… вон смотри, явно какой-то вахтер, – Пастухов указал на высокого негра в военной форме у стойки под крупной надписью «Департамент обороны» и гербом. – Пойдем его спросим.

– Ты будешь спрашивать, – предупредила я, труся за ним.

Негр сверкнул приветливой белозубой улыбкой, и Пастухов принялся втолковывать ему про экскурсии.

Краем глаза я уловила, как какой-то мундир остановился неподалеку и стал прислушиваться. «Вон он, змей, в окне маячит, за спиною штепсель прячет» почему-то совсем некстати подумалось мне, и я старательно отвела глаза в сторону.

– …и тогда вы сможете прийти на экскурсию, – закончил негр объяснение.

– Ну, – разочарованно протянул Пастухов. – В это время мы уже будем лететь во Франкфурт.

– Ага, даже уже наверное приземлимся во Франкфурте, – подхватила я.

– А это далековато отсюда, – вздохнул Пастухов.

– Шайсе! – подумав, сказал негр.

– Шайсе! – подтвердил Пастухов.

– Шайсе! – присоединился мундир.

Я хлопнула себя по лбу рукой, прикрыв ладонью глаза.

– Извините! – растерянно произнес мундир.

Я осторожно раздвинула пальцы и посмотрела сквозь щелочку на него, не отнимая руку от лица. Присоединившийся к нам офицер выглядел лет на тридцать; у него были правильные черты лица, серые глаза и русые волосы, но, самое ужасное, в целом он был нереально красив.

Я опустила руку и замерла, не отрывая от него взгляда.

– Мне очень жаль, что вы не сможете увидеть Пентагон, – с виноватой улыбкой продолжил он. – Но порядок есть порядок.

– Да, – у меня пересохло в горле, и я смогла только тихо прошептать и кивнуть.

– Так что… – он не договорил, замолчал на полуслове.

Мы не сводили друг с друга глаз. Когда молчание затянулось, негр тихонько кашлянул:

– Сэр…

– Ах да… – пентагоновец вздохнул. – Но если вам нельзя пройти с экскурсией по Пентагону, тут недалеко есть отличный музей… Национальный музей воздухоплавания и астронавтики.

Ну вот и всё… прощаемся и уходим… улыбаемся и машем… Я почувствовала, что сейчас расплачусь: в глазах предательски защипало.

– И если, – продолжил пентагоновец, казалось, каждое слово давалось ему с трудом, – хотите, я даже могу провести для вас эту экскурсию. Я с детства мечтал стать космонавтом, много об этом знаю…

– Сэр, – негр многозначительно хмыкнул.

– Завтра? Завтра как раз суббота, – словно не слыша его, продолжил офицер.

– Да, – еле слышно выдохнула я.

– Приходите. В десять. Национальный музей воздухоплавания и астронавтики.

Пентагоновец протянул мне руку:

– Эдвард.

– Майя, – полузадушенным голосом ответила я, слабо пожимая его руку.

– Эдвард, – повернулся он к Пастухову.

– Доктор Гарри, – Пастухов сделал каменное лицо.

– Очень приятно, – Эдвард энергично тряхнул его руку.

Напоследок мы набрали буклетов про Пентагон со стойки. Ячейка с буклетами на русском языка пустовала, так что мы взяли брошюрки на французском и немецком.

На выходе я еще раз оглянулась: Эдвард стоял на том же самом месте и смотрел нам вслед.

На улице, когда мы отошли на несколько метров от здания, Пастухов строгим голосом спросил:

– Это что сейчас было?

– Это мы сейчас не попали на экскурсию по Пентагону, потому что кто-то не выяснил, что тур надо бронировать заранее.

– Я про другое.

– А я про это, доктор Гарри.

– Этот Эдвард Фокс – он просто неудачник. Даже имя у него какое-то дурацкое. И фамилия у него дурацкая. И форма у него дурацкая.

Всю дорогу обратно в гостиницу Пастухов непрерывно ворчал, находя всё больше и больше недостатков в Фоксе. Когда мы получили ключи у портье и пошли к лестнице, пентагоновец уже состоял сплошь из пороков и изъянов, просто клейма ставить негде.

– И мы не пойдем завтра в этот музей, – предупредил Пастухов, когда я остановилась у своего номер.

Я только пожала плечами. Не хочет идти – пусть не идет, а я пойду.

– А куда пойдем? Опять к Белому дому футболки у китайцев покупать?

До начала рабочего дня оставалась еще пара часов, пропущенный завтрак давал о себе знать: в животе бурчало и под ложечкой сосало. Подумав разжиться каким-нибудь вчерашним сэндвичем или хотя бы стаканом апельсинового сока, купленного накануне, я заглянула в номер к Наталье и Дарье.

– Вы так ругались пять минут назад, мы всё слышали, – взволнованным вопросом встретила меня Наталья.

Женщины готовились к выходу на семинар: на кроватях валялись юбки, брюки, блузки, на столике – минные поля из коробочек с косметикой.

– Да мы тут в Пентагон ходили...

– И как?

Я пожала плечами и налила стакан сока.

– Никак. Пастухов решил взять Пентагон кавалерийским наскоком, а там всё по записи.

– И-и-и-и?

– Ну, мы постояли, посмотрели, повернулись и отправились восвояси.

Последние слова я произнесла, опустив лицо к стакану, так что нос коснулся сока.

– Так… а ушки покраснели! – торжествующим тоном воскликнула Дарья. – Ты что-то скрываешь! Рассказывай.

– Я ничего не скрываю, – промямлила я в ответ.

– Как же, – подхватила Наталья. – Уши-то прямо пылают. Рассказывай.

– Ну, рассказывать нечего, – я по-прежнему стояла, уткнувшись в стакан. – Просто я высказала ему всё, что я думаю про организацию этой вылазки. Он разозлился.

– Ну нам-то не надо эту лапшу про вылазки впаривать, – вкрадчивым голосом начала Дарья. – Давай садись, – она сбросила пару блузок с кресла на постели и усадила в него меня.

Сами женщины устроились напротив на кровати.

Я несколько раз глубоко вздохнула, и Наталья удовлетворенно кивнула:

– В общих чертах уже понятно. И кто он?

– Он самый лучший, – со слезами в голосе ответила я. – Он такой красивый…

– Это-то понятно. А имя у него есть?

– Эдвард.

– Теперь понятно, почему Игорь взбесился, – покачала головой Дарья и, когда я допила сок, продолжила допрос: – И что вы решили?

– Встречаемся завтра в Национальном музее на Молле.

– Пастухова не бери, он всё испортит, – посоветовала Наталья.

– Он сам сказал, что не пойдет.

– Вот и хорошо.

Мало-помалу женщины вытащили из меня всё, что я знала, и даже то, что я даже не подозревала. В конце концов порешили, что они завтра же примут живое участие в моей судьбе и как следует подготовят к встрече, потому что отпускать меня такой золушкой-дворняжкой в свет никак нельзя.

***

Суббота выдалась пасмурной и серой. Меня подняли с постели в восемь утра по местному времени, отправили в душ и потом притащили в номер Натальи и Дарьи. Там собралась вся женская половина нашей команды и приступила к работе.

Первым вопросом на повестке дня была одежда.

– Так, в своей куртке ты не пойдешь, – жестко заявила Марина. – Только не в ней.

На мою попытку возразить, что другой-то у меня нет, она ответила:

– Надо было вчера прогуляться по магазинам, что-нибудь тебе подобрать. Ну ладно, сегодня вечером присмотрим тебе новую одежонку. А сейчас наденешь мою. И не вздумай возражать.

– Молчу, молчу! – попробовала было пошутить я, но женщины встретили мою шутку с каменными лицами.

– Что под куртку?

– Мою синюю юбку… она так нравится Хелен! Так что нормальная юбка.

– Хорошо, синяя юбка годится, – одобрила Дарья. – Что к юбке?

– Красную толстовочку?

– Нет, – хором ответили женщины.

– С ней-то что не так?

– Она – плохая. Долго объяснять. Ладно, дам тебе мою рубашку.

– Я не надену! В ней у меня будет толстое пузо и не будет талии!

– А в толстовке у тебя обалдеть какая талия!

В общем, они меня убедили. Через час я была готова. Напоследок Марина подвела меня к зеркалу и спросила:

– Ну, теперь видишь разницу?

– Куртка другая. А так всё то же самое, – честно призналась я.

– Майя, ты неисправима! – вздохнула Марина.

Параллельно со мной на выход собиралась и Наталья: они с Мироновым устраивали вылазку к знакомым, посидеть-посудачить о жизни, вручить подарки из далекой России, всё такое.

– Вот, – показала она увесистый пакет с конфетами и засунула в свою изящную сумочку. – Специально для них привезла. Пусть поедят нормальной еды… вкусных конфет. По советским рецептам! Самые лучшие в мире. Вспомнят, поностальгируют.

Мы стояли, готовые к выходу, посреди номера, идеально выглядели, по мнению дам-семинаристок. «Только бы не наткнуться на Пастухова, а то он сразу придумает неотложные дела, которые надо сделать прямо сейчас, а то мир обрушится», – подумала я, снова разглядывая свое отражение в зеркале.

– Давайте так – вы сейчас с Мироновым пойдете вперед, проверите, нет ли на горизонте Пастухова, и если всё чисто, помашите мне рукой, – предложила я.

Увидев недоумение на лицах женщин, я коротко описала свои опасения.

– Мы тебя прикроем! Если встретится Пастухов, скажем, что ты с нами, – предложила Наталья.

Наконец в дверь постучал Миронов, и наша троица двинулась в поход.

К счастью, мой напарник нам на пути не попался, и мы благополучно дошли до метро, хотя я и оглядывалась с тревогой всю дорогу. На станции мы нам предстояло разделиться.

– Ну ты смотри там, осторожно, – шепотом напутствовала меня Наталья.

– Да кто знает, – я вздохнула с чувством нахлынувшей тоски. – Может, приеду, а там никого нет. Так и вернусь.

– И что теперь?

– Может, вообще не ходить? Вдруг его там не будет?

Наталья вздохнула.

– Хватит ныть раньше времени. Иди. По крайней мере, будешь знать, что мы сделали всё, что могли.

– Я понимаю, спасибо, конечно.

На прощанье она хлопнула меня по плечу, и они уехали в одну сторону. А я поехала в другую.

Из метро я поднималась с тяжелым сердцем. Ноги отказывались идти вперед, и я едва брела, повесив голову. Народу вокруг было немного, наверное, в такой сумрачный день с утра люди предпочли заниматься другими делами, а не ходить по музеям. Наконец, когда до музея оставалось метров сто, я остановилась и подняла голову.

Перед музеем никого не было. Вообще никого. Площадка была совершенно пуста. Ни пылинки, ни соринки, ни листочка, ни человека. Я судорожно сглотнула: ну вот и всё, разворачиваюсь и ухожу. Всё было зря.

Потом мой взгляд скользнул выше, выше… На ступеньках, спиной ко мне, стоял мужчина в длинном плаще. Он поворачивал голову, высматривая что-то с противоположной стороны, пару раз бросил взгляд на часы. Наконец он случайно обернулся в мою сторону. Это был Эдвард.

Пентагоновец несколько секунд смотрел на меня с напряженным выражением лица, потом сбежал вниз по ступенькам.

– Привет, – он запнулся на мгновение и продолжил неуверенным тоном: – А где доктор Гарри?

Доктор Гарри? Там ему доктор Гарри нужен? А я-то навоображала себе! Слабая улыбка сползла с моего лица, и я ответила упавшим тоном:

– Доктор Гарри? Вам доктор Гарри нужен? Он занят. У него дела. Но я ему передам.

– Шайсе доктор Гарри, – выдавил из себя Эдвард.

И хотя после вчерашней эскапады Пастухова я в глубине души была согласна, что Гарри шайсе, но инстинктивно только покачала головой и прикрыла глаза рукой.

– Извините, – пробормотал Эдвард.

– Всё в порядке, – понизила я голос, – я иногда тоже так думаю, но, вы понимаете…

– Я понял, – повеселел пентагоновец. – Ну, пойдем экспозиции посмотрим?

Потом мы долго бродили по залам музея, Эдвард говорил, не закрывая рта, и я в какой-то момент поймала себя на мысли, что не слушаю, что он говорит, просто смотрю на него с замиранием сердца.

Около одной из бандур мы остановились.

– Это КОСТАР, – пояснил Эдвард, – он был на Хаббле…

– На Хаббле? Классно!

Я машинально потянулась к железяке, чтобы прикоснуться к покоцанной космосом поверхности, но американец перехватил мою руку:

– Руками не трогать…

И мы так и стояли, взявшись за руки, и наслаждались каждым моментом, в потоке людей, которые осторожно обходили нас, стараясь не задеть… пока у пентагоновца не зазвонил телефон.

Этот звонок вывел нас из оцепенения. Эдвард выхватил из кармана телефон, приложил к уху, рявкнул: «Да» и несколько секунд слушал, мрачнея с каждым мгновением.

– Прости, понимаешь, дела по работе, – сказал он, положив телефон обратно. – Мне надо идти. Срочно, – он поморщился. – Очень срочно. Я даже не успею тебя отвезти в гостиницу.

– Ничего, я сама доберусь, на метро.

– Я очень хотел бы отвезти тебя сам, но… Дай твой телефон, я позвоню, когда…

Он не договорил, но я не обратила на это внимания, продиктовала номер гостиничного телефона, и мы, постояв еще на прощание, сцепив руки, расстались.

В вестибюле в гостинице в кресле сидел мрачный Пастухов.

– Привет, чего сидишь, клиентов гостиницы распугиваешь?

– Ну как экскурсия? – сердито спросил Пастухов.

– Да как экскурсия… – невинным голосом начала я, – пентагоновец всё спрашивал: «А где доктор Гарри?», «Почему доктор Гарри не пришел?», «О, доктор Гарри!», «Как жаль, что с нами нет доктора Гарри!».

– Чего?!

– «Доктору Гарри это бы понравилось».

– Он тебя даже не проводил, – с презрением в голосе заметил Пастухов.

– Конечно! Я же не доктор Гарри. Вот если бы доктор Гарри был там. Тебя бы он точно проводил, – с усмешкой закончила я.

– Тьфу ты черт! С тобой невозможно разговаривать!

Пастухов вскочил с кресла и направился к лестнице, а я скорчила гримасу ему в спину. Портье молча следил за нашей перепалкой, очевидно, ни слова не понимая, так что я пожала плечами и развела руками, чтобы ему легче было уразуметь. Не то чтобы это было понятнее, чем язык жестов, но что-то он уловить мог.

Марина с Дарьей уже поджидали меня. Не успела я поравняться с номером, как дверь открылась, и меня втащили внутрь, усадили и потребовали детального отчета, устроили форменный допрос с пристрастием. Вопросы «А что он сделал?», «А что он сказал?», «А как он посмотрел?», «А ты?» сыпались непрерывно, и в конце концов они выудили из меня всю информацию – всё, что я видела и знала, и даже то, что я не видела и не знала.

Посовещавшись, женщины объявили, что вечером они поведут меня обновлять гардероб и чтоб я не пыталась сопротивляться.

Когда начало темнеть, я облачилась в свой привычный наряд, сдав куртку ее хозяйке, и мы отправились в один из магазинов, который особо запал в сердец семинаристок во время предыдущих набегов на столичные торговые точки. Женщины набрали ворох блузок, курток, брюк, притащили в примерочную кабинку и приказали мерить.

– Я умру, – честно предупредила я, разглядывая разноцветную гору одежду.

– Ну так умри с честью! Хватит ныть, работать иди, – отрезала Наталья.

После нескольких часов примерки, когда я уже была на грани нервного и физического истощения, а мои мучительницы, кажется, только-только вошли во вкус, мы отобрали мне новую куртку, туфли и блузку. В общем, плакал мой аванс.

– Всё, что нажито непосильным трудом, – вздохнула я, выгребая деньги из кошелька. – Теперь хоть зубы на полку клади.

– Не бойся, мы тебя прокормим, – успокоила меня Марина. – Кусок курицы всегда найдется.

– И вода из-под крана всегда бесплатная, – кивнула я.

Им легко говорить. Они сюда приехали деньги тратить, а мы с Пастуховым – зарабатывать.

Кассирша пробила покупку и даже вернула мне сдачу. Я не великий математик, считаю в уме медленно, впрочем, как и наши семинаристы, так что нас всех манера указывать цену без налога (стой и отдельно налог считай!) немного раздражала: мы же в магазин за покупками пришли, а не на математическую олимпиаду и не на ЕГЭ по математике. Впрочем, сдачи было мало, так что на метро хватало, а вот с остальными тратами возникали проблемы.

Глава 4

В номере я живописно разложила новую одежду на кресле и перед сном долго не могла наглядеться на обновки. Красота, иначе не скажешь. Эдвард должен оценить.

Утром я еще раз бросила восторженный взгляд на одежду и, положив перед собой телефонную карточку, набрала номер Светки – чтобы похвастаться.

– Ну ты куда пропала? – накинулась она на меня с первого же мгновения. – Не звонишь… Пентагон устоял… Просто не знаю, что и думать, может, вас там на подходе скрутили и в застенки бросили?

– Всё нормально, – поспешила я успокоить ее. – Мы пришли в Пентагон, собрались прорваться внутрь, а там бабулька-уборщица со шваброй и тряпкой: «Куда по намытому! Не пущу!» Пришлось отступить.

– А если серьезно?

– Да всё как обычно. Пастухов всё неправильно понял. Там надо было заранее записываться, чтобы попасть. Мы не записались заранее, а если бы записались сейчас, то только на начало декабря, когда мы уже улетим.

– Понятно, Пентагон может спать спокойно, вы туда не попали.

– Мы как бы… Не то, чтобы совсем не попали – просто не попали в шарик.

– Что?

– Ну, как в мультфильме про Винни-Пуха: «Что, не попал? – Не то, чтобы совсем не попал – просто не попал в шарик».

– Я перестаю понимать происходящее. Выкладывай, что приключилось.

– Я там познакомилась с таким отпадным парнем! Он такой… такой… и вчера я ходила с ним на свидание! – и я вкратце пересказала ей события предыдущего дня.

– Он не маньяк случайно? – с подозрением поинтересовалась Светка.

– Нет! Как ты могла такое подумать! Он не такой! – моему возмущению не было границ.

– И что ты теперь будешь делать?

– Ждать, когда он позвонит сегодня!

Светка потребовала, чтобы я держала ее в курсе дел, и отправилась спать, а я осталась ждать звонка.

Когда открылся гостиничный ресторанчик, я сразу же стрелой сбегала туда и набрала еды, чтобы не отлучаться далеко от телефона в номере.

Ближе к одиннадцати ко мне заглянула Марина – узнать, почему меня не было на завтраке, и заодно принести йогуртов и круассанов. Потом попозже зашел Пастухов – с тем же вопросом и с бумажным стаканом с кофе и сэндвичем.

Увидев брошенные на кресло обновки, переводчик удивленно хмыкнул.

– Уже прибарахлилась?

Я постаралась ответить как можно более беззаботно:

– Да вот… вчера с девушками ходили по магазинам, купила эту мелочишку…

– Ну ты транжира! – насмешливо заметил он, небрежно подцепляя пальцем блузку. – Что вообще это за фигня?

И что было делать после такого заявления? Я назвала его бесчувственным поленом, которому чуждо понимание прекрасного, и выставила из номера.

И вовремя. Через несколько минут телефон зазвонил. Я выключила телевизор, подсела к столу и с бешено стучащим сердцем потянулась к трубке.

– Алло!

Во рту у меня пересохло, так что вместо бодрого приветствия получилось только полувнятное сипение.

– Это Эдди… Эдвард Фокс!

– Привет, Эдди!

– Я… мы с вами… я хотел сказать, мы вчера были в музее, но там не все, еще в Шантилли есть, если хотите...

– Конечно, хочу!

Я едва не уронила трубку из вспотевших от волнения рук.

Мы договорились встретиться через пару часов недалеко от гостиницы – я старательно записала место и время, то и дело переспрашивая, чтобы не перепутать.

На сборы ушло совсем мало времени – всего-то эти два часа, но я уложилась. К счастью, никто из семинаристов не помешал – кажется, они нашли какое-то занимательное развлечение.

К назначенному времени я тихонько прошла по коридору, стремглав слетела по лестнице и помчалась к месту встречи. На этот раз, кажется, я оказалась на месте первой – потому что кроме случайных прохожих на улице никого не было. Я постояла, крутя головой направо и налево, и наконец около остановилась темная машина. Дверь с моей стороны открылась, и Эдвард, перегнувшийся через сиденье, помахал рукой.

Вторая часть музея находилась за границами Вашингтона, и мы долго ехали туда под какую-то кантри-музыку, в основном молча, время от времени обмениваясь сияющими взглядами.

Наверное, у меня случился культурный шок: после скучно серьезных и гнетущих российских зданий вход в музей в Шантилли выглядел приглашением в мир веселых открытий. Мы прошли под ажурным навесом и очутились в холле.

– Авиация, космос? – спросил Эдвард и потянул в ангар авиации.

– Космос! – я кивнула в противоположную сторону.

– Там Блэкберд!

– А там космос!

– Ну хорошо, космос так космос!

Ангар был плотно заставлен экспонатами, настолько плотно, что удивительно, как люди могли что-то разобрать в этой мешанине цветов, форм и материалов. Эдвард с видом заправского гида подошел к длинному самолетообразному экспонату.

– Это Дискавери, шаттл, он использовался…

Дальше началась длинная академическая лекция с датами, числами и научными терминами. Но в какой-то момент американец запнулся, вытащил из кармана коммуникатор и стал что-то быстро искать.

– Что это? Шпаргалка?!!

– Нет-нет, это так… я знаю, просто хочу уточнить!

– Дай посмотрю!

Я потянулась к коммуникатору, но Эдвард быстро поднял руку с наладонником вверх.

– Там какие-то важные секреты? Тогда не надо. И, пожалуйста, профессор, лекцию без шпаргалок и без цифр, а то ведь у меня степень по гуманитарным наукам.

Пентагоновец с довольной улыбкой засунул коммуникатор в карман и положил руки мне на плечи.

– Ладно, буду без цифр. Это Дискавери, крутой аппарат, такого даже в Советском Союзе не было…

Я спорить не стала – не было так не было, если хочет, пусть так считает, и мы просто, взявшись за руки, походили по ангару, разглядывая экспонаты, в основном молча, потому что что там обсуждать, во-первых, это красиво, а остальное не важно. В конце экскурсии все-таки Эдвард уговорил посмотреть на Блэкберд и еще на какие-то немецкие самолеты, а после мы поехали поужинать в японский ресторанчик в столице.

В ресторане было многолюдно, но официант все-таки нашел нам столик, принес меню – и я поняла, что половину слов не понимаю.

– Это японские продукты, – пояснил Эдвард, – ну они в принципе все съедобные…

Я не стала рисковать и заказала то же, что и он. Впрочем, надежда оказалось ложной: японское растение в блюде по вкусу и консистенции больше всего напоминало сырую картошку. Когда-то, еще в студенческие годы, мы иногда ели это «японское» блюдо – прибежишь с занятий, с голоду помираешь, а из еды – одна картошка, на скорую руку почистишь ее, бросишь в кастрюлю и ходишь, слюнки пускаешь, ждешь, пока сварится. Когда совсем невмоготу становится и чувствуешь, что вот-вот в голодный обморок хлопнешься, вытащишь одну самую маленькую – и зажевываешь эту горячую до слез из глаз, жесткую, водянистую, безвкусную массу.

– Как сырая картошка, – я потыкала вилкой в куски растения. – В смысле, невареная.

Эдвард с сосредоточенным видом пережевал несколько кусочков и согласился:

– Да, похоже на сырую картошку.

После ужина мы еще посидели в машине и просто разговаривали, вспоминали забавные истории из студенческой жизни, так что, когда мы подъехали к гостинице, уже совсем стемнело.

– Сейчас главное – проскочить незаметно мимо доктора Гарри, – фыркнула я, представляя себе Пастухова в холле или на страже у двери его номера, делающего вид, что он только на минуточку вышел в коридор.

– Ш-ш-ш-а-й-й… – начал Эдвард.

– Пожалуйста, хоть ты не начинай, – вздохнула я.

– Окей, штази доктор Гарри, – согласился американец.

– Да! Штази доктор Гарри!

Развеселившийся Эдвард выскочил из машины, оббежал и открыл передо мной дверь. Когда я выбралась из кабины, опираясь на его руку, он наклонился и как бы невзначай коснулся губами моей щеки и тут же отпрянул назад. Я откинулась назад на жесткий металл салона.

– Оу!

– Извини, извини, извини, – виновато пробормотал американец и потупился.

– Да всё нормально…

Я чувствовала, как кровь запульсировала в губах. Мы стояли почти вплотную друг к другу, почти дотрагиваясь друг друга, и только тонкая прослойка вечернего воздуха разделяла нас. Эдвард снова приблизил свое лицо к моему и слегка прикоснулся губами к моим. От этого легкого, едва ощутимого поцелуя мое сердце громко забилось, и словно рухнул какой-то невидимый барьер между нами.

Американец отстранился, упираясь руками в металлический кузов, и тихо вздохнул.

– Мне надо идти, – прошептала я, кивнув на вход в гостиницу.

– Встретимся завтра? – также тихо спросил он в ответ.

– Да.

Наши руки соприкоснулись, пальцы невольно переплелись, но я преодолела желание стоять вот так и выскользнула из объятий. Эдвард инстинктивным движением прижал мою руку к груди.

– Мне надо идти, – снова шепнула я одними губами и шагнула назад.

Мы не расцепляли пальцев, пока я отступала, так что руки вытянулись горизонтально, и потом, со словами «до завтра», я отпустила его руку, и мы расстались.

Штази доктор Гарри стоял в холле у стойки регистрации и мило беседовал с сотрудницей-негритянкой.

– Пастухов! Ты опять дежуришь здесь? Нашел подработку? А может, ты в регистраторшу влюбился? – я кивнула в сторону молодой девушки за стойкой.

– Не говори ерунды! – рявкнул мой напарник.

– А, я угадала, угадала!

И я со смехом побежала по лестнице в номер.

***

Первой из американцев, кто заметил мои обновки, была Хелен. Она сидела за столом и просматривала папку с бумагами и, когда мы сняли куртки и положили на стулья в конце офиса, сначала бросила на нас мимолетный взгляд, потом уткнулась в распечатки и снова подняла взгляд на нашу группу.

– Красивая рубашка, – пробормотала она, когда я подошла.

– Спасибо.

Желтов за локоть отвел меня в сторону.

– Красивая рубашка, – воскликнула ему вслед Хелен.

– Вот! – зашептал семинарист мне на ухо. – Она всегда так говорит. Я уже и рубашку каждый день менял, и свитер надевал, чтобы рубашку было не видно, а она не унимается. Что она ко мне привязалась?

– Может, это любовь?

– Не смеши! Какая любовь? К тому же она теперь и тебя этим донимает.

– Ладно, открою тебе правду. Она хочет сказать тебе что-нибудь приятное, а придумать не может. Просто не обращай на это внимания. Улыбайся и говори: «спасибо».

– Я так и делаю, – с выражением глубокой досады ответил Желтов. – Но мне это уже начинает надоедать.

В этот день Пастухов объявил, что подрядился попереводить для одной фирмы до самой ночи, так что семинаристов оставляет на меня, и я весь день без перерыва молотила языком и вымоталась как черт.

Впрочем, когда вечером в телефонной трубке послышался голос Эдварда, усталость как рукой сняло. Оказалось, что он уже подъехал и ждет внизу. Я заметалась по номеру, впопыхах одеваясь и красясь, и в дверях столкнулась с Мариной, которая пришла позвать на ужин. Она всё поняла с первого взгляда, критично осмотрела меня, поправила и полачила прическу, хлопнула по спине: «не сутулься!» и отпустила на свидание.

Для ужина Эдвард выбрал небольшой непафосный ресторанчик, спокойный и тихий, где мы посидели в приглушенной атмосфере, а потом долго бродили по набережной Потомака в потемках, когда даже белки спят.

– Здесь красиво, – задумчиво сказала я, когда мы присели на скамейку.

– Да, самый лучший город в мире, – согласился американец и осторожно притянул меня к себе. После долгого, сначала робкого, потом уверенно поцелуя он проговорил:

– Знаешь, что я думаю?

– Что?

– Я хочу перевестись в Рамштайн.

– Да?

– И мы будем ближе друг к другу.

– Ну да. Гораздо ближе.

– Хочешь, чтобы я перевелся?

– Да! – я постаралась вложить в ответ всю радость и страсть.

Пентагоновец сжал меня в объятиях и прошептал что-то, из чего я не поняла ни слова.

***

Конечно, мне не терпелось поделиться такой новостью со Светкой, так что я едва смогла дождаться утра.

– Ну, что там у тебя? – ответила она в трубку, позевывая.

– У меня вообще!

– Многообещающе. Дай угадаю. Вы еще раз ходили на свидание.

– Да!

– Вы хоть целовались?

– Да!

– Фу, какая ты пошлая.

– Да! Постой, в каком смысле?

– Это шутка была. И как он целуется?

– Отлично! И знаешь что…

– Что, когда он тебя поцеловал, с тебя отвалился кусок штукатурки?

– Да ну тебя! Он сказал, что хочет перевестись в Рамштайн! Вот!

– Что? И чему ты радуешься?

– Ну ты что, не понимаешь?

– Так, ну-ка, напомни мне, что такое Рамштайн. А, помню-помню, это такой район, от твоего дома три остановки на трамвайчике!

Я смутилась. Подруга явно на что-то намекала, но я не могла взять в толк, на что и почему она не хочет порадоваться за меня.

– Рамштайн – это элементарно далеко. Это все равно другая страна. Вашингтон, Рамштайн, северный полюс, южный полюс – все равно далеко. Далеко. Понимаешь?

– Ну… да…

– Хочешь дружеский совет?

– Ну… да…

– Бросай его. Как можно скорее. Иначе потом будешь плакать.

– Нет, ты ничего не понимаешь! От твоих советов мне уже сейчас хочется плакать.

– Не хочешь – как хочешь, но я тебя предупредила!

Светка полностью испортила мой день настолько, что даже йогурт и круассан на завтраке не лезли в горло. Потом мрачности добавила и погода: с утра небо хмурилось и иногда начинал моросить мелкий дождик. Ни у кого у нас с собой зонтов не было: ноябрь – месяц зимний, по умолчанию снежный и морозный, зачем тащить с собой зонт или покупать его здесь? Так что мы немного промокли, пока бежали до метро, на платформе с гомоном стряхивали капли с одежды и волос, в общем, веселись как могли. Когда доехали до нужной станции, дождь уже кончился, хотя было серо и промозгло.

В офисе мое уныние вернулось, и я немного отыгралась на тех, кто под руку попался: вместо приветливого «спасибо» Хелен со своим комплиментом получила невнятное «ну, типа того», а Пастухов с мешками под глазами и красными белками удостоился шутки «Вы мощно продезинфицировали переговоры водкой? Чем было, тем и продезинфицировали, да?». Остальным семинаристам просто повезло. К счастью, несмотря на явное нездоровье, мой напарник взялся отработать этот день и вертелся рядом с американскими лекторами все время. И на радостях от удачной сделки одолжил мне пятьдесят долларов на поесть, лак для волос и прочие удовольствия.

Вечером ровно в то же самое Эдвард подъехал к гостинице и позвонил мне. Я чуть-чуть помешкала, потом с серьезным видом, стараясь не сиять от радости, спустилась вниз. На улице опять моросило, только уже стемнело. Как я ни торопилась, все-таки опять немного промокла под дождем.

Завидев меня, американец выскочил из машины, максимально галантно открыл передо мной дверь и усадил на место. Я быстро достала из сумочки зеркальце посмотреть, насколько дождь разрушил мои усилия по наведению красоты. Челка превратилась в несколько сосулек, но остальное выглядело вполне аккуратно.

– Как день прошел? – спросил Эдвард, садясь на водительское сиденье.

– Отлично.

– Хорошо. Я весь день думал о тебе.

– Правда?

Тут уже сдерживаться не было никаких сил, и я расплылась улыбкой до ушей. Эдвард нагнулся ко мне, осторожно провел рукой по щеке и нежно поцеловал.

– Знаешь что? Тебе же нравится музыка? Давай съездим в один ресторан, там выступает местная группа. Сегодня тоже, хотя обычно нет. Хочешь?

– Поехали!

Эдвард включил радиоприемник и тронулся с места. Мы проехали по вечерним улицам Вашингтона и вскоре выехали за город. По дороге ему пришло сообщение, он хмыкнул, и я краем глаза разглядела кусочек текста «держать немцев в подчинении». Понятное дело, какие-то их внутренние политические заморочки!

Эдвард остановился на парковке перед одноэтажным зданием, заглушил двигатель и быстро выскочил из кабины. Наверное, он собирался с галантность открыть передо мной дверь, но… благими намерениями выслана дорога в ад. Я протянула руку, вытянув пальцы, к ручке двери в тот момент, когда американец широко распахнул тяжелую дверь, потом, вероятно, не удержал ее, и она с размаху ударила по моим вытянутым пальцам. Острая боль пронзила руку, и я непроизвольно буквально взвыла, зажав левой рукой правое запястье:

– Черт! Черт, черт!

Эдвард бросился ко мне, помог выйти и с совершенно потерянным лицом спросил:

– Что случилось?

– Больно, – кусая губы, глухо ответила я.

– Извини…

Боль не утихала, и я закрыла глаза, сжав губы и чувствуя, как слезы невольно текут по щекам.

– Дай я посмотрю, – упавшим тоном произнес американец и дотронулся до моей ладони.

Я только вздрогнула и отстранила руку.

– Может, принести льда? Я сбегаю на кухню.

Господи, какой лед? И так больно, а тут еще такое самолечение предлагают. Я помотала головой, стиснув зубы.

– Я отвезу тебя в больницу, – несчастным голосом сказал Эдвард.

– Да ладно, сейчас пройдет, – с всхлипом ответила я.

– Вдруг это перелом!

Всю дорогу я сидела с закрытыми глазами и тихо жалела себя: ну вот как некстати, на самом интересном месте! Угораздило же… Боль постепенно проходила, и я уже была готова сказать, что всё нормально, возвращаемся в ресторан, но тут мы приехали.

На парковке у больницы Эдвард особенно бережно вывел меня из машины, придерживая дверь, потом, обнимая за плечи, провел в приемный покой и усадил в кресло, пообещав, что сейчас он всё устроит. Через несколько минут мою руку осматривал врач – пожилой американец в халате. Он осторожно ощупал кисть и вынес вердикт: вывих. Просто вывих. Можно было сделать рентген, чтобы полностью исключить перелом. Я отрицательно покачала головой, мол, что из-за такой ерунды рентген гонять.

– Вы не американка? – спросил врач, накладывая повязку.

– Да.

– Да значит нет?

– Да.

– А страховка есть?

– Есть.

– Хорошо, идите оформитесь на стойке регистратуры.

За стойкой сидела пожилая женщина с гладкими седыми волосами в медицинской шапочке. Она улыбнулась нам с Эдвардом дежурной улыбкой и, пока я левой рукой искала карточку страховки в сумке, приготовилась вносить данные в компьютер.

– Имя и фамилия?

Мои русские имя и фамилия, кажется, показались ей китайской грамотой, потому что она подняла взгляд от компьютера.

– Откуда вы?

– Из России.

– Это в каком штате?

– Это не в штате, – вмешался подошедший из кабинета врач, – это страна в Европе.

– А!

Я наконец нашла карточку и протянула ей. Она старательно заполнила бланк, распечатала и объявила:

– С вас двадцать пять долларов.

За моей спиной Эдвард достал портмоне, отсчитал деньги и бросил на стойку. Я обернулась и благодарно улыбнулась, но американец ответил каменным взглядом. Когда мы выходили из больницы, он молча открыл дверь, также молча усадил меня в машину и сел на водительское место. Эдвард глядел прямо перед собой, сжимал руль, то напрягая, то ослабляя кулаки, и, не говоря ни слова, шумно дышал. Напряженное молчание затянулось, давило мрачной безысходностью. Я забилась в самый уголок между сиденьем и дверью и боялась проронить хоть один звук.

Наконец американец шумно выдохнул, повернул зеркало так, что наши глаза встретились, и спросил с плохо сдерживаемой злостью:

– Почему ты сказала, что ты из Германии?

– Но я не говорила, что я из Германии, – тонким дрожащим голосом ответила я.

– Почему ты не сказала, что ты из России?

– Но ты же не спрашивал. И вообще к слову не пришлось.

– Майя – это твое настоящее имя?

Вместо ответа я нашла в сумке паспорт и протянула ему. Он включил свет, полистал книжицу и вернул мне.

– Там написано: Союз Советских Социалистических Республик. А ты говоришь, что ты из России.

– Мне такой в России выдали, – срывающимся голосом ответила я. – У нас такие выдают до сих пор.

– Майя – это твое настоящее имя?

– Да, конечно. Да, я из России. И что это меняет?

Вместо ответа американец еще сильнее вцепился в руль.

– Пентагоновец, пожалуйста… мы же больше не враги, – жалобным тоном продолжила я, вспомнив американского офицера, бегавшего по выставке военной техники в нижегородском кремле.

– Нет.

Эдвард замолчал, о чем-то мучительно размышляя, а я тихонько вжималась в свой уголок, поглаживая ноющую руку. Через несколько минут он поправил зеркало и коротко бросил:

– Я отвезу тебя в гостиницу.

Почти всю дорогу мы ехали в полном молчании, только у одной из забегаловок Эдвард остановился, заглушил двигатель и на пару минут зашел внутрь. Вернулся он с пакетом в руках, бросил его мне на колени.

– Спасибо, мне не надо.

Я положила пакет на переднюю панель, но американец схватил его и со злостью швырнул на заднее сиденье.

Вот так, не перекинувшись больше ни словом, мы доехали до гостиницы и молча расстались.

В холле негритянка на стойке регистрации вежливо улыбнулась и показала на руку в повязке:

– Поранились? Сочувствую.

– Да, пустячок, – отмахнулась я и по привычке схватила ключ правой рукой.

Пустячок тотчас же отозвался острой болью, и я несколько секунд с шипеньем втягивала воздух, стараясь сдержаться.

– Будьте осторожны! – посоветовала регистраторша.

– Постараюсь! Спасибо за участие.

С Пастуховым я столкнулась в коридоре: он с крайне беззаботным видом стучал в мою дверь.

– Иду!

– И где ты была на этот раз?

– В больнице! Вот видишь, руку вывихнула, – я протянула руку.

– Покалечилась! Горе ты луковое. С тебя глаз спускать нельзя, не ровен час, не уследишь, как ты калекой останешься.

– Я нечаянно.

Пастухов взял из моих рук ключ, открыл дверь и пропустил меня внутрь, в номере помог снять куртку.

– Знаешь что, – заговорил он, когда я села в кресло. – Послезавтра тут праздник, День благодарения, мы решили съездить в Нью-Йорк. Поедешь с нами?

Больше всего мне хотелось сказать: «Да оставьте меня в покое!», но вместо этого я только покачала головой:

– Ну куда я поеду… у меня и денег нет, и теперь вот еще это, – я подняла правую руку. – Доктор сказал, нужен покой и ограничение движения.

– Подумай, – не унимался Пастухов. – Что такое Вашингтон? Скучная деревушка! А Нью-Йорк – вот это город!

Я только пожала плечами в ответ.

– Ну ладно. Тут Наталья остается, у своих знакомых будет Благодаренье отмечать, присмотрит за тобой, инвалидушка.

Боже, какое счастье! Они свалят и не будут надоедать своими мелочными заботами!

На следующий день рука у меня почему-то сильно распухла, хотя и не болела. Настроение у меня было самое паршивое, единственное, что мне хотелось, – побыстрее вообще уехать отсюда. И Нью-Йорк был недостаточно далеко.

Хелен с сочувствием посмотрела на мои неуклюжие жесты и участливо спросила, где же я так травмировалась.

– Вашингтонский транспорт, – вздохнула я, и американка понимающе кивнула.

Глава 5

На следующее утро я настолько успокоилась, что смогла набрать Светку. Судя по ее сонному голосу, она уже спала, но ради подруги готова была пожертвовать полчаса на выслушивание. Моих рыданий в жилетку.

– Ну как у вас дела!

– Никак! Он меня бросил!

– Я ж тебе говорила: бросай его первой. Как чувствовала.

Вместо ответа я всхлипнула, и слезы градом потекли из глаз.

– Так, не реви, не реви, – строгим голосом приказала Светка. – Расскажи, как всё было.

– Плохо! Всё было очень плохо!

То и дело шмыгая носом и всхлипывая, я рассказала ей про сцену в больнице.

– Да… – протянула Светка, – такого даже я не ожидала… Но ты держись, виду не подавай. Особенно Пастухову.

– Они уезжают Нью-Йорк смотреть.

– А ты? Едешь развеяться?

– Нет, видеть не могу их счастливые рожи. Да и аванс кончился. Я здесь останусь.

В коридоре послышался командный голос Пастухова, отдававшего какие-то распоряжения, затем стук в дверь.

Переводчик, одетый по-походному, с легким рюкзаком в руках, с задумчивым видом воззрился на меня из коридора.

– Ну что, поехали? С богом!

– Последний раз спрашиваю: не поедешь с нами? Что здесь делать? Весь день в телевизор пялиться?

– На Молле еще музеи остались.

– Тебе российских музеев не хватает? Дома по музеям походишь.

– И дома похожу. И здесь.

– Ты без нас тут с голоду помрешь.

– Не дождетесь! Буду все вам положенные йогурты и булки собирать, на день хватит.

– Ну как хочешь. Я, как мы приедем, сразу тебе позвоню, узнаю, как ты.

Я только дернула левым плечом.

Наконец из соседних номеров появились остальные путешественники, заперли двери и направились к лестнице. Маленький отряд из пяти человек двинулся навстречу приключениям в Нью-Йорке. Вот, честно слово, не знаю, чем им Вашингтон не угодил – столько всего тут, зачем туда тащиться

– Нью-Йорк – такой суетливый город, не знаю, что они там потеряли, – словно услышав мои мысли, сказала выглянувшая в коридор Наталья.

Я закатила глаза и наигранно помахала им вслед рукой; Наталья толкнула меня локтем и театрально перекрестила хвост отряда, и мы обе покатились со смеху.

– Нет, а правда, что ты собираешься делать сегодня вечером? Хочешь, возьму тебя с собой к нашим, посидим душевно? Они над этим днем благодарения трясутся – священный праздник!

– Я подумаю…

– А что там с твоим кавалером? Он, кажется, вчера не приходил?

Это был удар под дых. Хорошо, что наши приятели уже скрылись из вида. Я почувствовала, как у меня задрожали губы и защипало глаза.

– Ничего, – единственное, что мне удалось выдавить из себя, а в ушах словно прозвучал голос Светки: «не реви, не реви!».

Наталья помолчала, потом легко похлопала по моему плечу:

– Кстати, не поможешь мне? Хочу своим купить подарки на праздник, с пустыми руками не хочется приходить.

– Конечно, помогу!

Мы договорились сразу после завтрака – ну, то есть примерно в одиннадцать часов, – отправиться в магазин – который, конечно же, посоветовали ее знакомые, – и закупиться приятными безделушками. Свои-то, привезенные из России, уже раздарены.

Мы побродили по бутикам, Наталья что-то отмечала в своем блокнотике, выбирала, осматривала, взвешивала на руке, ставила обратно, возвращалась и повторяла весь процесс снова.В конце концов я стала подыскивать какую-нибудь банкетку и тихо сидела себе, пока Наталья занималась покупками. Впрочем, долго сидеть не удавалось: она то и дело подходила и просила перевести состав или посоветовать, какой цвет лучше.

После пары часов такой работы она внезапно спохватилась, посмотрела на часы – и мы сломя голову рванули в гостиницу.

– Скорее, скорее! – подгоняла она, пока мы быстрым шагом неслись к метро. – Не хочу опаздывать.

В метро мы бросились к «стоящему под всеми парами» поезду. Несмотря на все свои пакеты, Наталья шустро промчалась, опережая меня на несколько корпусов, как говорят спортивные комментаторы, так что долетела чуть ли не до середины состава. А я едва успела заскочить в последний вагон, проскочила несколько шагов и плюхнулась на сидение.

В вагоне было полупусто, несколько белых американцев занимались своими делами: один с закрытыми глазами слушал музыку в наушниках, другой читал полученное сообщение, женщина в середине отрешенно смотрела прямо перед собой и парочка девчонок в дальнем конце хихикали о чем-то своем. И только здоровый пожилой негр из середины вагона встал с места и пересел напротив меня, на краешек сиденья, так что между его коленями и моими оставалось меньше чем полметра. Он был одет в темные джинсы, пеструю куртку, его пышные волосы торчали во все стороны, в общем, выглядел он как-то угрожающе. И он что-то сказал. Я не поняла ни слова. Ни единого.

В первый день на ознакомительном инструктаже американцы извиняющимся тоном предупреждали нас: «Если к вам на улице, особенно вечером, подойдет негр и попросит денег, дайте ему десять долларов. Вот просто на такой случай положите купюру в карман. Просто отдайте, не вступайте в пререкания, не связывайтесь». И теперь я мучительно соображала, это уже тот случай или еще нет. Метро считается улицей? А послеобеденное время считается вечером? Уже надо отдать доллары или еще можно подождать?

На всякий случай я ответила по-русски:

– Я не говорю по-английски. Не, вообще говорю, но не сейчас.

Мой неожиданный собеседник даже среагировать не успел: к нему у меня из-за спины подошел белый американец в длинном пальто и, наклонившись, что-то сказал. Негр тут же встал и отошел, а мужчина сел на его место лицом ко мне и почти так же близко. Это был Эдвард.

– Привет, – сказал он.

– Привет, пентагоновец.

Он выглядел совершенно сногсшибательно: в серовато-бежевом пальто, с красиво уложенной шевелюрой. Он и раньше-то был красив, а теперь и просто ослепителен. Я со вздохом отвела глаза.

– Я тут случайно ехал, смотрю – ты.

Я снова вздохнула и бросила на него быстрый взгляд, почувствовав, как жар подступает к глазам.

– Как рука? Болит? У меня тут обезболивающее есть.

Эдвард достал из кармана пластиковую баночку и протянул мне.

– Спасибо, мистер Фокс, сэр, – чуть слышно ответила я, забирая лекарство так, чтобы не коснуться пальцев пентагоновца.

Поезд остановился, и в вагон ворвался задорный голос Натальи:

– Мы приехали, ну ты что, выходишь? Ой, здрасти!

Мы с Эдвардом встали одновременно и выскочили на платформу в самый последний момент, так что двери вагона захлопнулись, едва не зажав одежду на спине.

Наталья одним быстрым взглядом окинула американца и одними губами беззвучно спросила:

– Это он?

Я едва заметно кивнула и повернула голову, чтобы попрощаться.

– Так, переведи ему, что я сейчас ухожу, иду к своим знакомым, вот, подарки им купила, очень тороплюсь.

– Ты действительно думаешь, что ему надо это знать? – в замешательстве спросила я.

– Не рассуждай, а переводи! – строго ответила Наталья.

Мы отошли на середину платформы, я развернулась и честно пересказала фразу Натальи. Кажется, пентагоновец тоже растерялся: он с явным удивлением посмотрел на женщину и вопросительно поднял брови. Краем глаза я уловила, как Наталья энергично жестикулирует за моей спиной, размахивая пакетами.

– Ну ладно, до свиданья, до свиданья, я побежала, переведи ему. Гуд бай! – бросила она, когда с удивлением на лице повернулась к ней.

Я послушно перевела.

– Вас, русских, не поймешь, – пробормотал Эдвард растерянно, когда Наталья скрылась из вида.

– Ну не знаю… все американцы в компании, наоборот, говорят, что мы такие же.

Мы поднялись на улицу и остановились.

– Может, сходим куда-нибудь?

«Что, больше не боишься нас, проклятых русских?» – подумала я со смешанным чувством боли и досады, но ничего не сказала.

Впрочем, Эдвард кого-то завидел в толпе и снисходительно улыбнулся, глядя поверх моей головы. Я обернулась: к нам приближался лохматый очкарик в серой куртке и мешковатых карго-брюках.

– Привет, – он энергично тряхнул руку Эдварда и пытливо посмотрел на меня. – Ты вроде собирался на Благодаренье к родителям поехать.

– Собирался, – кивнул пентагоновец, – но не собрался.

– Понял. Что вечером делаете? Мы собрались в боулинг, потом поужинаем вместе, хотите?

– Пойдем? – спросил Эдвард, обращаясь ко мне.

– Если хочешь… да.

Боулинг, как по мне, не самое увлекательное занятие, и даже со здоровой рукой меня не тянуло на такие забавы, и, наверное, нужно было отрубить собаке хвост одним ударом, но … но я сказала: «да».

Очкарик попрощался до встречи в боулинге.

Сам клуб располагался неподалеку, всего минут пятнадцать небыстрым шагом, мы дошли туда за полчаса, не обменявшись ни словом.

Перед входом в клуб мы остановились, и Эдвард осторожно взял меня за руки.

– Я хотел извиниться, – начал он неуверенно, – за то, что сказал тогда…

– Да всё нормально, ты и не сказал почти ничего… мистер Фокс, сэр.

– Пожалуйста… Эдди.

– Да, Эдди.

Пентагоновец положил руки мне на плечи и осторожно поцеловал.

– Всё хорошо?

– Да, отлично!

Друзья Эдварда появились буквально через несколько минут: лохматый очкарик по имени Энтони с невысокой черноволосой девушкой Фатимой и еще одна пара: добродушный толстячок Майкл с полноватой крашеной блондинкой, которую звали Джессика. Мы ввалились в зал с дорожками для боулинга, и парни, скинув верхнюю одежду на скамейки, азартно бросились гонять шары. Джессика с пылом присоединилась к игре, а мы с Фатимой остались сидеть и смотреть на них.

– Любишь боулинг? – спросила я, облокотившись о стол.

– Нет, – девушка пожала плечами. – Ты из России?

– Да.

– А я из Турции. Мы поженились с Энтони два года назад, теперь живем здесь. Здесь хорошо. И я рада, что у Эдди всё хорошо. Никогда не видела его таким счастливым.

Я на минуту задумалась: а ведь я почти ничего о нем не знаю. Даже поинтересоваться в голову не приходило. Как будто есть только здесь и сейчас, и вот эта любовь, и еще работа, а больше ничего нет. Словно корова языком слизнула.

– Расскажи мне об Эдди.

– Да он сам расскажет, только попроси. Лучше расскажи о себе.

– Это он попросил разузнать?

– Нет, что ты! Он не такой. Он уже и сам всё разузнал.

– В смысле?

– Да так, ничего. Я понимаю, между вами химия, как они тут это называют. А так… мне просто самой интересно узнать. Расскажи про Россию.

Мы долго болтали о России, о Турции, о Вашингтоне, об этих забавных американцах с их курьезными привычками, в общем, обо всем, что приходило в голову, шутили, смеялись.

В какой-то момент к нам подошел Эдвард и предложил принести что-нибудь выпить.

– Кстати, не хотите поиграть?

Мы дружно покачали головами.

– Ну смотрите… мы тут еще минут пять поиграем…

– У нас ресторан через час. Успеете с этими вашими «еще пять минут»? – с ужасно строгим лицом спросила Фатима.

– Постараемся!

Через полчаса игра закончилась, и мы отправились в ресторан. Он находился недалеко от клуба, так что мы даже не опоздали к назначенному времени.

В небольшом зале мы и отметили день благодарения: индейкой, до которой не дотянулась животворящая рука американского президента, нормально сваренной картошкой и еще какими-то блюдами.

Каким-то образом разговор свернул на Россию. Энтони с совершенно счастливым лицом стал рассказывать, как в русском ресторане он увидел потрясающий суп под названием вроде «босс», и американская компания вопросительно воззрилась на меня.

– Босс? – неуверенно переспросила я.

– Босс, такой суп, – закивал очкарик.

Я пару минут напряженно соображала: никогда в жизни не слышала такого названия, наконец, в голове словно щелкнуло: борщ!

– Борщ?

– Да, да! – радостно подхватил Энтони.

Затем они все по очереди попытались произнести это слово, не получилось ни у кого, конечно, и эти неудачные попытки развеселили их еще больше.

Следующим наступил черед Майкла.

– Я слышал, у вас был такой человек… Григорий Распутин…

Ну вот… а я про Распутина вообще не знаю ничего, кроме песни Бони М. Так что я только покачала головой и развела руками.

– А я тоже, – подхватил Эдвард, – знаю про Россию… но нет, ничего не скажу, а то придется вас всех в тюрьму посадить!

Все просто покатились со смеху.

После ужина наша компания разделилась: мы с Эдвардом отправились погулять по городу, остальные отправились праздновать дальше.

В машине Эдвард заговорил виноватым тоном, снова повернув зеркало так, что мы встретились глазами:

– Извини, что я так вспылил тогда… Ты тут не при чем, просто... Мой отец был военным, он был готов воевать с Советами. Он ненавидел Советы. Я тоже. Я вырос в этой семье. Я тоже ненавидел Советы. Я тоже готовился воевать с Советами. Я собирался посвятить этому жизнь. Я… готовился убивать русских. Потом…

– Потом всё же изменилось, – неуверенно продолжила я. – Мы же перестали быть врагами. Правда?

– Да… я просто перестал об этом думать. Не изменился, просто больше не думал об этом. И вот когда я услышал, что ты из России, а я думал, из Германии… и советский паспорт… Извини.

Пентагоновец сжал кулаки на руле. Я потянулась к его руке, легко пожала ее. Американец прижал к себе.

– Завтра мне надо на работу, – прошептал Эдвард в какой-то момент, не выпуская меня из объятий. – Фатима с Джессикой днем займутся шопингом, хочешь с ними? А вечером съездим к одним людям, я тебя познакомлю. Это важно для меня.

– Не хочу шопинг! – театрально умирающим тоном ответила я.

На самом деле из закупочных походов с семинаристками я поняла, что в американских магазинах полно китайских товаров – совсем как у нас на рынках, и по ценам, раз в десять выше российских. Ну и зачем тратить деньги на то, что можно в десять раз дешевле купить дома? Да и вообще, не люблю я это дело.

– У нас тут был случай, в газетах писали, один мужик приехал в Санкт-Петербург, когда шел по мосту, тряхнул рукой и утопил в Неве часы с бриллиантами за двести тысяч долларов. Потом две недели занимался поисками этих часов. Все время думал об этом. Переживал, нервничал.

– И какая связь?

– Ну он же их купил. Сначала ты покупаешь какую-нибудь вещь, а потом она отнимает твое время. И иногда здоровье, как у этого мужика. Стресс, депрессия, морщины, седые волосы.

– Хм… – задумчиво проговорил Эдвард. – Но к моим знакомым поедем?

– Конечно, к твоим знакомым поедем.

– Спасибо, для меня это очень важно.

Когда мы подъехали к гостинице, я тщательно накрасила губы розовой помадой, осторожно, тыльной стороной ладони, оперлась о предупредительно открытую Эдвардом дверь.

По дороге в свой номер я заглянула к Наталье: она сидела в халатике с маской на лице.

– Ну как у вас дела? Всё сложилось? Рассказывай!

– Нормально, – я плюхнулась в кресло.

– Это я и так вижу. Ты подробности, подробности давай!

– Познакомилась с его друзьями, сходили в боулинг, потом в ресторане индейку ели.

– О да, индейка – это что-то.

– Птичку жалко.

Наталья прыснула:

– У моих, судя по размеру блюда, была не индейка, а птеродактиль. Предок индейки Юрского периода.

– Кого поймали, того и съели, – поддержала я.

– Я рада, что у вас наладилось. Он вроде хороший мальчик. А что поссорились? Если это не мое дело, конечно, не рассказывай.

После некоторых колебаний я вкратце рассказала ей суть. Подумав немного, она предложила с утра замутить небольшую авантюру.

На том и порешили.

Глава 6

Второй раз пересказывать историю мне пришлось утром. Светка церемониться не собиралась и выпытала у меня всё. Ну, кроме самых мелких подробностей.

– Так, – заявила она после моего рассказа, – в общих чертах ситуация понятна.

– Ну, ты хоть рада за меня? Мои барышни вон рады.

– Твои барышни! Им просто прикольно, для них это – всего лишь бесплатный спектакль, а я тебе добра желаю. Они посмотрели, поигрались, поохали: «Любовь побеждает всё» и по домам разошлись, а мне, если что, потом тебе полжизни придется сопли вытирать.

– Ну так уж и сопли!

– Не спорь! И если хочешь знать, лучше тебе не знакомиться с его знакомыми.

– Это почему?

– Сердце мне подсказывает!

– А давай без подсказок от посторонних.

– Просто не делай этого!

– Я подумаю.

– Когда приедешь из Вашингтона, я тебя точно убью! – пообещала Светка напоследок.

***********

Пентагоновец заехал вечером.

Вместо красивого модного пальто на нем была невзрачная серая куртка, блестящие глаза

– Куда мы едем?

Он только молча похлопал меня по руке.

– Нет, ну все-таки?

– Всё будет хорошо, я уверен.

Вскоре Вашингтон остался позади, мы ехали по шоссе в неплотном потоке машин. Навстречу то и дело проносились темные автомобили, так что трасса выглядела вполне оживленной.

Наконец Эдвард произнес:

– Эти люди, миссис и мистер Стэнли – они почти как родственники мне. Они были нашими соседями, я дружил с их сыновьями. Мистер Стэнли – он тоже военный, как мой отец. Я раньше жил у них некоторое время. Они очень хорошие люди.

Он остановил машину у двухэтажного дома с освещенными окнами на первом этаже и темными – на втором.

В холле нас ждала пожилая семейная пара: плотный мужчина с короткой стрижкой, в клетчатой рубашке и свободных темных брюках и маленькая сухая женщина в синем платье и желтой кофте. Оба они улыбались, но я почувствовала, как две пары глаз – блеклые серые и карие – внимательно осматривали каждую черточку моей внешности. И несмотря на внешне приветливые улыбки, от одного из этих взглядов так и веяло недружелюбием. Я инстинктивно сунула руки в карманы куртки и напряглась.

– Эдди, мальчик мой, что ж вы вчера не приехали? – миссис Стэнли первой нарушила некоторую скованность: шагнула к нам, обняла наклонившегося к ней пентагоновца и поцеловала в щеку. – Мы были бы рады.

– Зато мы приехали сегодня, – ответил Эдвард, выпрямляясь и протягивая руку мистеру Стэнли. – Это Майя.

– Нора.

– Брэдли.

Женщина улыбнулась еще раз и приблизила свою щеку к моей. Я бросила испуганный взгляд на пентагоновца, но он только блаженно улыбался.

Наконец Нора сочла, что ритуал приветствия закончен, и отодвинулась. Брэдли действовал просто и понятно, без всяких непонятных заскоков: пожал руку, не сильно, но уверенно. От его ладони исходило доброжелательное тепло… а взгляд оставался колючим и испытующим, и я снова оглянулась на пентагоновца.

– Ты не против помочь мне на кухне? – спросила Нора, когда Эдвард помог мне снять куртку и куда-то унес ее.

– Да, с удовольствием!

Единственное, что она мне поручила – или что доверила – сделать на кухне, – это сидеть в торжественно выданном фартуке за столом и смотреть на таймер на духовке.

– Еще полчаса, и будет готово! – объявила Нора. – Надеюсь, мальчики успеют насплетничаться. Кстати, ты заметила, что мальчики любят сплетничать еще больше, чем девочки?

– Да!

– А обвиняют всегда нас. Но мы-то понимаем!

– Да.

Затем она углубилась в тонкости приготовления блюд: что покупать, как резать и почему получается вкусно. Под конец на кухонном столе появилась миска с домашним печеньем – круглыми рыхлыми кусочками с разноцветной глазурью. Нора предложила мне попробовать, и я вежливо похвалила выпечку.

– Эдди тоже нравится, – обрадовалась американка. – Давай я тебе рецепт напишу!

Она достала с микроволновки небольшой блокнотик, ручку и старательно записала несколько строк. Я пробежала глазами протянутый листок, поблагодарила и спрятала в сумку.

– Так, что-то наши мальчики притихли… Пойдем проверим!

Мужчины мирно беседовали в соседней комнате. Увидев нас, Эдвард быстро вскочил на ноги.

– Уже скоро будет готово! – возвестила Нора. – Эдвард, мальчик мой, помоги мне в подвале достать…

Она не договорила и с улыбкой махнула рукой в сторону коридора.

– Конечно, Нора!

– Мы быстро, – извиняющимся тоном добавила американка.

– Хорошо, мы тут пока поболтаем. Правда?

Брэдли подмигнул мне и похлопал по столу рядом со стулом. Когда Эдвард с Норой вышли и я, отодвинул стул, бочком села за стол, он предложил:

– Хотите воды?

– Нет, спасибо, не надо! – сказала я уже ему в спину, потому что он, не дожидаясь ответа, вышел на кухню и вернулся с высоким стаканом, почти до верху наполненным водой.

– Спасибо, – вздохнула я, когда американец пододвинул стакан на картонной подставке ко мне.

Брэдли откинулся на спинку стула, изобразил улыбку и заговорил:

– Ах, юность! Я всё понимаю: химия, бабочки в животе, всё такое. Сам когда-то таким был.

Он замолчал, словно вспоминая приятные моменты молодости, и мечтательно поднял глаза к потолку. Потом с тем же невинным выражением лица спросил:

– Какое у тебя звание?

Что? Я вздрогнула и чуть не опрокинула стакан.

– Что?

– Звание, воинское звание.

– Какое это имеет значение?

– Это простой вопрос, не правда ли?

– Но зачем?

– В каком ты звании?

Я вздохнула и покачала головой.

– Ну хорошо, лейтенант. Но мы сразу же отправились в запас и вообще ни дня нигде. Это что-то меняет?

Брэдли выжидающе молчал.

– А еще в школе у нас была НВП, и мы разбирали калаши. Нас же никто не спрашивал, хотим мы или нет, и выбора у нас не было.

– И ты была в комсомоле?

– Все были. Это было как признак нормальности – если ты не вступил в комсомол, ты просто ненормальный. Никто не задумывался вообще, особенно в четырнадцать лет.

Я схватила стакан и с шумом отпила несколько глотков.

Настроение у меня испортилось хуже некуда. Может быть, у Брэдли еще было много вопросов, чтобы довести меня до белого каления, но тут, к счастью, вернулись Нора с Эдвардом. Я тут же с облегчением улизнула на кухню помогать американке накрывать на стол. Толку от меня было немного, кажется, я больше мешалась под ногами, но Нора стойко терпела. В конце концов она отобрала у меня фартук и объявила, что всё готово.

За обедом разговаривали в основном мужчины, Нора изредка поддакивала, а я чувствовала себя ужасно уставшей, словно разговор с Брэдли вытянул из меня все силы, так что все время молчала.

– А еще Эдди очень талантливый, – тронула меня за локоть Нора, когда обед подходил концу. – Он в детстве так хорошо рисовал! Жаль, что теперь бросил.

– Да ладно, Нора, что там за рисунки. Так, ерунда, – пожал плечами пентагоновец. – Комиксы, кто их не рисовал! И еще техника.

– Не скромничай! Очень хорошие рисунки. Обязательно покажи их.

– Хочешь посмотреть?

Я кивнула:

– Всегда поражалась людям, которые умеют хорошо рисовать. Я вот могу заставить себя увидеть картинку вот тут, – я постучала пальцем по виску, – а руками хорошо не могу изобразить.

– Ну, может, они не такие хорошие, – со вздохом ответил Эдвард. – Нора обычно преувеличивает.

– Я истинную правду говорю! – шутливо возмутилась американка.

– Да идите уже! – махнул рукой Брэдли. – На месте разберетесь.

Мы вышли из кухни, и пентагоновец, обняв меня за плечи, спросил:

– Ты что такая грустная?

– Устала очень. Мистер Брэдли из меня всю душу вынул, пока вы поисками в подвале занимались.

– Не может быть. Он такой добрый...

«Ну, это к тебе он добрый. А я особой доброты не увидела», – подумала я немного мрачно.

Рисунки действительно были красивые, хотя и непонятные. Все-таки комиксы как-то прошли мимо нашего поколения, и подвиги суперменов и прочих сказочных героев ничего не говорили ни уму, ни сердцу. Впрочем, техники было больше.

– Блэкберд? – узнала я знакомые очертания.

– Да! Вот смотри, вот еще он, и вот еще он, и вот еще!

Он как ребенок радовался, перебирая свои рисунки, увлеченно показывая машины и рассказывая, какие они замечательные.

***

Уже по дороге домой в машине разговор снова вернулся к мистеру Стэнли. Эдвард приглушил музыку из радиоприемника.

– Кстати, напрасно ты не доверяешь Брэдли, он хорошего мнения о тебе. Если тебе это важно.

– Правда? Мне так не показалось.

– Он мне сам сказал, пока вы с Норой накрывали на стол.

Я задумалась, разглядывая профиль американца. Он смотрел на дорогу и покачивал головой в такт музыке. Шоссе было почти пустым, только огромная луна светила на небе.

– Постой, так что, это была очередная проверка?

– Нет, о чем ты, какая проверка! Просто мои знакомые. Я же говорю, Брэдли мне почти как отец. Теперь я знаю, он будет на нашей стороне.

Эдвард похлопал меня по руке.

– Завтра суббота. Давай я тебе компенсирую весь этот напряг? Хочешь, пойдем музеи посмотрим, сколько у тебя осталось недосмотренными?

– Да все, кроме авиации.

Так и договорились.

Глава 7

Поутру, нежась в постели, я собралась позвонить Светке, отчитаться, как обещала, даже вытащила телефонную карточку – и передумала. Даже не знаю, к хорошему или к плохому вышло это знакомство с Брэдли. Нет, с Норой всё нормально, очень милая женщина, но допрос, который мне устроил американец, нравился мне всё меньше и меньше. Какая-то вопиющая антихимия сложилась. Ну, и как я это буду Светке рассказывать? Ладно, позвоню завтра… или когда улетать будем. Осталось-то до отъезда всего четыре дня. На этой мысли мне стало совсем грустно.

Наталья, кстати, наоборот, дождаться не могла, когда мы сядем на самолет и полетим в родные пенаты. Она зашла позвать на завтрак, и пока мы набирали еду, жаловалась, как ее тянет домой и как она страдает от ностальгии.

– Нет, здесь, конечно, хорошо, – говорила она, мелкими глоточками прихлебывая кофе и разглядывая галдящую неподалеку на столом с едой парочку поляков. – Но уже тяготит. Хочется к родным березкам-осинкам, по снегу прогуляться, морозного воздуха вдохнуть.

– И работать, – подхватила я с ухмылкой. – Работать, работать, работать!

– И работать, – кивнула она, налив вторую чашку кофе.

– А я отработаю с вами – и отдыхать, отдыхать.

Наталья хитро улыбнулась:

– Рассказывай!

В этот день Наталью пригласили на свадьбу, она с извинениями, что не может разделить со мной суровые будни отдыха в столице, попрощалась и упорхнула.

С Эдвардом мы встретились на Молле. Он был одет в свое обычное пальто, с тщательно уложенной шевелюрой, в общем, выглядел потрясающе. После коротких взаимных разбирательств, кто выглядит лучше, наш поход по музеям начался. Пентагоновец рассказывал, что когда в юности приезжал к чете Стэнли, любил гулять здесь, изучая разные экспозиции и всё знает, но почему-то экскурсоводом быть отказался, так что мы бродили в толпе по залам практически молча, взявшись за руки.

На пути после второго музея мы наткнулись на хвосты двух очередей к торговым ларькам с хот-догами и присоединились к голодным людям. В одном ларьке еду продавал худой невзрачный белый парень, в другом, к которому стояло меньше народа, – полная негритянка. Мы встали во вторую – и попали в неспешный поток. Наша очередь двигалась очень медленно, но это ничего не значило: мы просто держались за руки и смотрели друг на друга. Я чувствовала теплую цепкость пальцев пентагоновца и просто наслаждалась этим неторопливым ожиданием в пасмурный субботний день. Наконец наша очередь подошла, и мы получили по хот-догу.

После перекуса мы с ходу взяли еще один музей, а потом, на четвертом, американец сдался. Он сел на банкетку у входа и сказал извиняющимся тоном:

– Я тут уже все видел, ты иди, сама всё посмотри, я тут подожду.

Минут через двадцать я вернулась, свалилась на банкетку рядом и пошутила:

– И вы собирались нас победить? Да вы слабаки, три музея – и всё, больше сил нет! А там еще музеи!

Эдвард сгреб меня в охапку и медленно и отчетливо произнес:

– У моей империи есть ответный удар! Пойдем! И посмотрим, кто тут слабак.

Я почувствовала какой-то подвох, но не нашла, что возразить, так что американец за руку вывел меня из музея и потащил по улице. Вскоре впереди замаячили очертания какого-то здания, похожего... похожего… похожего на магазин. Именно к нему мы и шли скорым ходом.

– Это же магазин!

– Ну да…

– Не, не могу, я устала…

– Ну, и кто тут у нас слабый?

– Одинаково, – слабым голосом простонала я.

– То-то же!

Вечер американец предложил закончить в том ресторанчике, в который мы не попали во вторник: послушать местную группу.

На парковке он заглушил двигатель и задумчиво произнес:

– Что делать будем?

Я вопросительно посмотрела на него.

– Ну, может, предварительно тебе руки загипсовать, чтобы не пораниться? Профилактически?

– Очень смешно!

Я быстро выскочила из кабины и захлопнула дверцу.

– Не так уж это и опасно, если с умом подойти к делу.

– Я рад, что тебе нравятся мои шутки, – Эдвард

Этот ресторанчик не мог похвастаться роскошью вашингтонских, мимо которых мы проходили в столице. Он был совсем простым, никаких вычурных панелей в восточном стиле, никаких узоров и побрякушек, просто обшитые деревом стены,

– Здесь ужасно хорошо готовят, – пояснил Эдвард. – Наша, американская, настоящая еда, никаких тебе жареных лягушек или сырой картошки. Стейки, как в старые добрые времена.

Стейки здесь и впрямь были замечательные, как можно было судить по тарелкам на столах: здоровые лапти на все блюдо, в отличие от постсоветских миниатюрных, раза в три меньше.

Когда мы уселись в уютном уголке, я нагнулась над столом и поманила Эдварда к себе. Он наклонился ко мне, и я прошептала отчаянным тоном:

– Слушай, здесь такие большие порции, у нас такого нет, я столько не съем.

– Хорошо, я закажу тебе детскую порцию, – серьезным голосом ответил он, но в глазах запрыгали смешливые искорки.

Официантка удивленно вскинула брови:

– У нас очень вкусные стейки!

– Зато слишком большие порции, – смущенно буркнула я.

– А какие должны быть? – еще более удивленным тоном спросила девушка.

– Она из России, у них там меньше, – вмешался Эдвард.

– А, из России! – кивнула официантка с бессмысленным выражением лица.

Когда она отошла, я не удержалась и с ехидством заметила:

– Наверное, она тоже пытается вспомнить, в каком это штате.

Пентагоновец только погрозился пальцем.

Вскоре появились музыканты – трое парней и девушка-солистка. Они тихо переговаривались между собой, настраивали инструменты. Несколько посетителей громко окликнули их, поздоровались, гул в зале усилился. Очевидно, в ресторане собрались почитатели этой группы. Наконец свет в зале приглушили, и выступление началось. Ребята сыграли несколько заводных песен, солистка глубоким голосом привела аудиторию в восторг. Эдвард с сияющими глазами, как и некоторые другие посетители, вскочил на ноги и зааплодировал. Я тоже вежливо похлопала.

– Слушай, мне надо… где тут?

– Туалет там! – махнул рукой Эдвард.

У выхода из туалета стояла группка людей: давешняя официантка и два молодых человека лет около тридцати. Они оглянулись на меня и стали рассматривать в упор.

– Нет, нет, Россия – азиатская страна, значит, там живут азиаты, – со знанием дела объявил один – тщедушный парень с блеклой жидкой шевелюрой.

– Рон, я говорил тебе, что ты идиот? – ответил второй, в спортивной крутке, явно из категории «лучший спортсмен в старшей школе», только подросший, но не сильно поумневший. – И что ты споришь? Ты ведь правда из России? – обратился он уже ко мне.

– Правда.

– Джей, ты бывал на Украине, – бросил ему Рон. – Украина – не Россия. Украина – европейская страна. Россия – азиатская страна, – но Джей только отмахнулся.

– Я бывал у вас. Кстати, хочу спросить, – он бросил в рот пластинку жвачки и преградил мне дорогу в зал. – Про Россию.

Он сделал шаг вперед, и мне пришлось отступить назад, потом еще шаг, и так до тех пор, пока я не уперлась спиной в стену. Американец откровенно рассматривал меня наглыми глазами, сначала лицо, потом взгляд скользнул вниз. Затем он наклонился так, что его дыхание обдавало меня мятой, и я презрительно поморщилась.

– Какая разница, Украина, Россия… Казантип, знаешь такое?

– Нет. Это все вопросы?

– Подожди, я тебе расскажу. Казантип – это круто, море бухла, травка, свободная любовь. Может, встретимся, тебе понравится…

Я состроила брезгливую мину и попыталась обойти Джея, но он уперся руками в стену с двух сторон от меня, так что путь к бегству был практически отрезан. На заднем плане официантка с Роном с интересом наблюдали за происходящем, и помощи ждать от них не приходилось. Я перевела затравленный взгляд на американца.

– У меня отбоя от девушек нет в Казантипе, – дыша мне в лицо мятой, продолжал Джей. – Музыка там, правда, так себе, наши играют лучше… но мы ведь туда не за музыкой ездим…

– Отстань от нее!

За спиной у Джея появился Эдвард, дернул его за плечо, так что тот развернулся лицом к пентагоновцу. Я инстинктивно отскочила на несколько шагов в сторону, заметив, как переглянулись Рон с официанткой.

– Чего тебе, федеральный мальчик? – рявкнул Джей, сбрасывая руку Эдварда.

– Отстань от нее.

– Не твое дело.

Он оттолкнул Эдварда.

– Это моя девушка и мое дело.

– Зачем тебе? Это же… я на таких в Казантипе насмотрелся.

Эдвард с размаху врезал ему по лицу, так что Джей не удержался на ногах и повалился на руки Рона и официантки. Он попытался было вырваться и броситься на пентагоновца, но приятели его остановили.

Эдвард вернулся к столу, бросил несколько банкнот, и мы вышли из ресторана – мимо буквально скрежещущего зубами Джея, и его друзей, цепко удерживавших его на месте.

– Извини, – сказали мы одновременно, оказавшись на улице.

– Надо было заставить его перед тобой извиниться, – добавил Эдвард, сжимая кулаки и тяжело дыша.

– Лучше уедем отсюда.

Когда мы отъехали от ресторана, я осторожно сказала:

– Казантип – это не Россия.

– Он просто грязная свинья, – со злостью ответил Эдвард. – Ты не думай, мы, американцы, мы не такие.

– Да, я знаю.

Всю дорогу мы ехали молча, и только когда остановились перед гостиницей.

– Видела когда-нибудь Атлантический океан? Хочешь посмотреть?

– Ну… видела, когда на самолете над ним пролетали.

– На самолете – это не то. А вот чтобы сам океан? Волны, воды, берег. Хочешь?

– Ну… да.

– Давай завтра съездим на берег Атлантики. Просто, спокойно. Только ты и я.

– Хорошо.

Глава 8

Не сказать, чтобы эта поездка на берег Атлантического океана оказалась какой-то безумно увлекательной. Может быть, потому, что до меня начали наконец доходить слова Светки про то, что через пару дней, хотим ли мы этого или не хотим, но придется расстаться. Может быть, ненадолго, может быть, даже навсегда. Кто знает, как сложится судьба. Я с каким-то нарастающим чувством пустоты думала об этом, пока машина по бодренькую музыку ехала по дорогам штата.

Сначала мы долго ехали по шоссе, местность вокруг которых то была похожа на российские пейзажи, то разительно отличалась от них – особенно аккуратные строения, не блеклые и унылые, словно из них высосали жизнь, да яркие вывески.

На берегу было пустынно – в этот пасмурный ноябрьский день, видно, мало кому хотелось гулять вдоль линии прибоя или устраивать пикники. Или, может, просто Эдвард выбрал место, которое особой популярностью не пользовалось.

Сам океан выглядел непримечательно: серая поверхность воды до самого горизонта, где она сливалась со светло-серым небом. Наверное, для людей, выросших в степях и лесах, в этом было бы что-то величественное, но те, кто бывал на море, ничего особенно не усмотрели бы. Давно, в раннем детстве, родители взяли меня на море – в Сочи. Черное море было огромным, огромным – и с берега выглядело таким же бесконечным, как Атлантический океан вот здесь. Тогда, в то лето, самым большим счастьем для меня казалось купание. «Купаться, купаться, купаться!» – начинала верещать я, едва мы ступали на камни на пляже, и родители по очереди таскались полоскать меня в морской воде. К вечеру им это надоедало, и меня сажали на покрывало, наказав играть в камушки, или предлагали: «Вон видишь, там далеко на горизонте кораблики? Так и быть, в последний раз можешь сплавать до них и обратно, и домой уже пойдем». Предложение было неосмотрительным, потому что однажды с утра я все-таки решила попробовать совершить такой исследовательский заплыв: пока родители отвлеклись на расстилание покрывала и раскладывание пляжных принадлежностей, я взяла надутый плавательный круг и отважно отправилась в путешествие. Плавание проходило отлично: «его не страшили, ни бури, ни штили», даже противные медузы исчезли. К сожалению, скорости у меня не хватало, кораблики не приближались, так и маячили на горизонте, а потом меня, кажется, выловили спасатели где-то в районе буйков – во всяком случае, за мол я уже уплыла. Больше всего меня возмутила реакция родителей, которые сразу же принялись меня ругать. За что? Они ведь каждый вечер разрешали сплавать до корабликов, а когда я все-таки воспользовалась разрешением, почему-то наказали. Где логика?

На горизонте Атлантического океана корабликов не было, и только горластые чайки важно выхаживали по песку.

Мы побродили по берегу, взявшись за руки. Наверное, летом, когда тепло и солнечно, такие прогулки воспринимаются лучше, но была поздняя осень, пасмурно и не очень жизнерадостно. После импровизированного пикника с пиццей и кока-колой мне пришла в голову попотчевать чаек кусочками оставшегося от пиццы теста.

– Они будут?

– Они рыбу едят.

Наши, нижегородские речные чайки едят решительно всё, залетают во дворы даже далеко от реки и обшаривают помойки, разгоняя местных голубей и воробьев, так что я решила все-таки проверить: наломала несколько небольших кусочков и пошла к ближайшей птице. Чайка подозрительно повернула голову, словно оценивая приближающую опасность. Не доходя нескольких метров, я присела на корточки и бросила кусочек, упавший недалеко от лап птицы. Она словно немного поразмыслила, переваривая увиденное, потом развернулась и вперевалочку пошла прочь.

– Ну что? – присел рядом Эдвард.

– Не жрет, сволочь! – ответила я по-русски и добавила по-английски: – Не хочет. Не голодная, наверно.

Американец улыбнулся, и снова смешливые искорки заплясали в его глазах:

– Не любит нездоровую пищу?

Я выбросила вслед птице остальные куски пиццы, и мы вернулись к машине.

– Ты какая-то невеселая сегодня, – заметил пентагоновец. – Что-то случилось?

– Просто думаю, что скоро нам улетать.

– Не волнуйся, – сказал Эдвард, привлекая меня к себе. – Я всё устрою. Всё будет хорошо.

Мы посидели еще с часик и отправились обратно в Вашингтон.

Эдвард договорился с Майклом и Джессикой поужинать вместе и забронировал столик в небольшом ресторанчике. Мы приехали первыми, устроились за столиком, принялись изучать меню, принесенное официанткой.

– Закажем сейчас или подождем, когда они приедут?

– А как лучше?

– Подождем.

– Хорошо, подождем. Эх, зря я чайке столько еды оставила…

– Ты есть хочешь?

– Нет, это шутка была…

Он притянул меня к себе, зарылся лицом в волосы, прошептал что-то совсем непонятное… и вдруг напрягся и выпрямился. Нет, он всё так же продолжал поглаживать мое плечо, но что-то изменилось. Я посмотрела в зал: к нам по проходу между столиками приближались Майкл с Джессикой, а следом за ними шла высокая крашеная блондинка в темном платье с красной сумочкой. Майкл явно был смущен, но Джессика просто сияла, а новая американка делала томный и загадочный вид.

При виде их Эдвард стал медленно подниматься, все еще не отрывая руку от моего плеча. «Пожалуйста, пожалуйста, не вставай», – молила я, но он встал и сказал:

– Привет, Мелисса.

– Привет, Эдди, – кивнула американка и поцеловала его в щеку. – Джессика сказала мне, что вы обедаете вместе, думаю, ты не возражаешь, если я присоединюсь к вам?

И, когда Эдвард отошел за стулом, Мелисса опустилась на освободившееся место рядом со мной и схватила меню. Пентагоновцу пришлось сесть между ней и Джессикой, почти напротив меня. Майкл со своей подругой подвинулись, чтобы освободить место Эдварду. И всё это происходило в полнейшем безмолвии.

Первой нарушила молчание Мелисса.

– Ну что, Эдди, ты уже сделал заказ?

– Это Майя, она из России, – ответил Эдвард, но девушка только дернула плечом.

Обед проходил в натянутой атмосфере: парни ограничивались короткими фразами и большую часть времени не поднимали голов от тарелок, я не произнесла ни слова, Джессика явно чувствовала себя неудобно, хотя и нарочито бодро поддакивала, и только Мелисса не умолкала.

– Как хорошо, что Джессика мне позвонила, – щебетала она без остановки. – Я смотрю, вы тут без меня совсем провинциалами стали, от жизни оторвались. Решено, я займусь вами!

Я подняла глаза на Эдварда: он сидел мрачнее тучи над почти нетронутым блюдом и кусал губы. Майкл слева от меня тарелку очистил, но радости явно не испытывал.

– Ну, что дальше? – весело спросила Мелисса, когда обед закончился. – Куда дальше? В клуб? Ты не волнуйся, – наконец снизошла она до общения со мной. – Мы отвезем тебя ... где ты там живешь? Правда, Эдди? Хотя, если хочешь, можешь на метро доехать.

– Я отвезу, – угрюмо буркнул Эдвард.

Американцы расплатились карточками, и мы вышли на улицу. Пентагоновец подогнал машину и открыл переднюю дверь. Я машинально шагнула к сиденью, но Мелисса преградила мне дорогу:

– Деточка, садись сзади, мы сейчас тебя подвезем.

Я посмотрела на Эдварда: он напряженно глядел вдаль на улицу, словно пытался не встретиться взглядом ни с одной из нас.

В машине Мелисса снова не закрывала рот, пересказывая кучу новостей, которые американец, как ей казалось, упустил в своей жизни.

Около гостиницы, когда машина остановилась, Мелисса наконец снова обратила на меня внимание: повернулась и произнесла дружелюбным и одновременно высокомерным тоном:

– Приятно было познакомиться. Передавай от нас привет России.

Я быстро выскочила из кабины – одновременно с Эдвардом, который, кажется, хотел подойти и открыть мне дверь. А может, и не хотел – я чувствовала, что уже не понимаю ситуацию. Мы встретились с ним глазами.

– Я позвоню, – тихо, практически одними губами сказал он.

– Отлично, просто отлично, – со вздохом ответила я, подождав, что еще он сделает на прощание. Он не сделал ничего, просто сел в машину, и они уехали.

Я немного постояла, глядя им вслед, и медленно побрела в гостиницу.

Сзади с шумом и гамом меня догнали семинаристы во главе с Пастуховым.

– Привет, как жизнь, нас встречаешь, соскучилась, поди! – переводчик обрушил на мою голову поток слов.

– А вы уже вернулись? Как летит время! Вы же вроде только вчера уехали.

– Зря с нами не поехала, столько всего пропустила!

– Хорошо повеселись?

– Отлично!

Отряд с шумом загрузился в холл и выстроился в очередь к стойке регистрации.

Я постояла рядом, помогая объясниться, когда Пастухов отвлекался на свои дела.

– Как вы тут, плохо без нас было? – спросила Марина, получая ключ.

– Нормально. Отель не заметил потери бойца. Особенно работники ресторана – ваше отсутствие не обнаружили. Мы с Натальей старались изо всех сил.

Вечер вошел в свою колею: мы снова собрались в номере дам, и теперь нью-йоркские путешественники рассказывали мельчайшие подробности, показывали фотографии и травили анекдоты и шутки.

– А еще мы едва отбили Антона у нью-йоркских проституток! – с торжеством объявила Дарья.

– Это как? – оживились мы с Натальей.

– Да бросьте вы, – немного смутился сам Желтов.

– Вы представляете, почти как в кино! – усмехнулся Пастухов, потягиваясь в кресле. – Идем мы, значится, идем, хвать – а Антона нет. А Антон сзади с какой-то бабочкой ночной болтает, потом мне говорит: вот тут женщина что-то спрашивает, может, ей помочь чем надо. В общем, полный цигель-цигель ай-лю-лю!

– Я просто не подумал, что это оно самое, – растерянно ответил Желтов.

– Ну да, столько раз смотрел этот фильм, сам говоришь, один из твоих любимых, и так впросак попасть.

– Можно подумать, вы никогда не лажали, – со вздохом отмахнулся Желтов.

***

Утром мой разговор со Светкой начался с ее грозной отповеди:

– Почему не звонишь? Я уже собралась сама тебе звонить, думала, может, что случилось.

– Да всё нормально. Завтра уже домой летим. Я бы и сегодня звонить не стала, но…

– Понятно. А что там с твоим вашингтонцем?

– Ничего. В смысле, всё. В смысле… да нет больше никакого смысла.

– Он тебя бросил? Или ты его бросила? Объясни.

– Мы друг друга бросили одновременно. К нему пришла его бывшая и… и всё.

– Что – всё?

– Они уехали вместе. Значит, он меня бросил, потому что появилась его бывшая, а я его бросила, потому что он меня бросил.

– Подожди, не руби с плеча.

– Чего ждать? Пройдет сегодня, а завтра… Завтра мы сядем в самолетик и ту-ту.

– Ту-ту – это про паровозик, – машинально поправила Светка.

– Тем более.

– С другой стороны, а что ты ждала? – безжалостно продолжила Светка.

– Не знаю, как и сказать… Слушай, давай ты меня сразу назовешь дурой, а потом не будешь перебивать?

– Ну ты и дура! Теперь рассказывай.

Я задумалась. Вот и правда: а что я ждала? Всё началось так неожиданно, так ярко, словно для меня вдруг возник новый ослепительный мир, до которого не существовало ничего. И в нем события и действующие лица не имели прошлого, они взялись сами по себе из ниоткуда, без предыстории, без предыдущих обязательств, связей, без ничего. И теперь, похоже, так же естественно уйдут в никуда. Всё логично...

***

На завтраке в понедельник было говорливо и суматошно. Поляки сиротливо жались в углу со своими жалкими самодельными вафлями, а мы, россияне, бесцеремонно заполнили всю столовую комнату своим присутствием, своим общением и радостью. Наши семинаристы, истосковавшиеся по родине, спешили в последний раз в этом году наесться от пуза гостиничной еды.

На фирме семинаристов торжественно поздравили, вручили помпезные обучающие наборы и отпустили погулять по столице перед завтрашним отлетом. Кажется, фирмачи были еще больше рады отъезду, чем наши, даже не знаю почему – семинаристы вели себя хорошо, на занятия ходили исправно, а если кто и был с похмелья, то очень редко и в руках себя держал.

Мы с дамами отправились в последний забег по Моллу и Капитолию, нафотографировались в стиле «вот я», «это я», «и это тоже я». Вечер компания собралась провести в баре, а я, отговорившись тем, что деньги будут только завтра, осталась в номере почитать интересную книгу – словарь Merriam-Webster. Забралась в постель и погрузилась в чтение, ворочаясь с боку на бок, чтобы повысить свой переводческий уровень. Ну, и заодно подождать чуда или убедиться, что чудес не бывает.

Поздно вечером ко мне заглянул Пастухов, долго сидел в кресле и разглагольствовал о политике, так что в конце концов я даже была рада, что так и не дождалась звонка. Еще не хватало видеть негодование в честных замутненных алкоголем глазах напарника.

***

Утро выдалось суматошным: нужно было собрать вещи, которых оказалось почему-то гораздо больше, чем в начале поездки, причем даже у меня. То ли вещи каким-то непостижимым образом разбухли, то ли чемодан ужался, но упаковать свои шмотки получилось не сразу. После долгой утрамбовки чемодана я наконец закончила сборы и, поскольку на телефонной карточке еще оставались деньги, решила последний раз позвонить Светке.

– Ну что, как у вас дела? – полусонно спросила она, позевывая в трубку.

– Уже сижу на чемоданах.

– А, значит, скоро будешь!

– Ну да.

– А вашингтонец твой звонил?

– Нет.

– Ну и ладно. Зато… ты можешь гордиться собой: если к твоему вашингтонцу вернулась его бывшая, значит, ты укрепила одну ячейку общества в США.

– Я тебя точно убью, когда вернусь, – я случайно шмыгнула носом.

– Только не реви, бестолочь! Только не реви! Тебе потом с этими людьми по одному городу ходить!

– Не буду реветь.

И правда, глаза у меня были совершенно сухие.

В столовой мы последний раз попили кофе, стащили чемоданы вниз и сдали ключи. И это была практически вся процедура выезда. В России еще с советских времен выселение из гостиницы происходило гораздо муторнее: постояльцы приглашали в номер администратора этажа – обычно объемистую мрачную тетку, вопиюще одетую и заранее ненавидящую всех посетителей скопом и по отдельности, – та проверяла состояние номера, пересчитывала все розетки, графины, пепельницы, лампочки в люстре и портьеры, в общем, не просто поверхностно фиксировала отсутствие погрома в стиле «Мамай прошел», но устраивала дотошную инспекцию всех предметов. Только после такого шмона постоялец получал наконец право выехать. В американском отеле все прошло гораздо проще – всех очень быстро отпустили на свободу, кроме меня.

Регистраторша посмотрела в компьютере и объявила, что с меня еще сто долларов за пользование мини-баром.

– Я?!

Она криво улыбнулась.

– Спокойно, Маша, я Дубровский, – из-за спины появился Пастухов. Он покопался в своем портмоне и бросил стодолларовую купюру на стойку. – Заплачу за тебя, пьяница ты несносная.

– Я пьяница?

– Она алкоголичка, только скрывает это, – сказал он по-английски регистраторше, и та снова криво улыбнулась, то ли соглашаясь, то ли показывая, что оценила шутку.

– Ты! Ты пил спиртное из моего бара!

– И еще ел из твоей чашки, сидел на твоем стульчике и спал в твоей кроватке!

– Я убью тебя прямо сейчас.

– Ну что ты ругаешься, я же заплатил за твою выпивку, – примирительно похлопал он меня по плечу.

От возмущения я не могла подобрать слова и так, бросая разъяренные взгляды в спину напарника, поплелась к подогнанному фирмой минивэну.

В аэропорту Хелен отдала нам конверты с деньгами – к счастью, нормальными стодолларовыми банкнотами, такими дорогими сердцам россиян. После этого американцы пожелали нам доброго пути и уехали.

Мы зарегистрировались, сдали багаж и сели ждать.

В какой-то момент меня вдруг торкнуло: открыточки! Надо пойти и купить открыточек, потому что фотографии Вашингтона в исполнении мои кривоватых ручек выглядели очень плохо. По пути сюда мне на глаза попалась стойка с открытками, если быстро сбегать, то успею.

– Щас приду! – буркнула я и помчалась к стойке.

Несколько поворотов по коридору – и вот я уже стою у стойки, и глаза разбегаются от изобилия и разнообразия картинок. Возьму вот эту… и еще вот эту, и вот эта красивая, и еще…

– Здесь! – послышался сзади знакомый голос.

Я оглянулась: ко мне быстрым шагом приближалась Фатима.

– Фатима, привет! – невольно расплылась я в улыбке. – Ты куда-то летишь? В Турцию? Мы вот улетаем домой... с пересадкой в Филадельфии.

– Мы искали тебя, – Фатима запыхалась от быстрого шага и с трудом переводила дыхание.

Девушка оглянулась и помахала кому-то за поворотом. Я сделала шаг и наклонилась, заглядывая вглубь коридора: к нам торопливо шел лохматый Энтони, а за ним… в паре метров… Эдвард в форме. Они прибавили ходу и через несколько секунд оказались рядом с нами.

– Я так боялся, что не успею, – прошептал Эдвард, обнимая меня, – попрощаться.

– Хорошо, что ты пришел.

– Верь мне, я всё сделаю, – горячим шепотом обжигал голос американца.

– Да, – ответила я сквозь поцелуй и добавила через несколько секунд: – Мне надо идти.

Американец отстранился, достал визитку, ручку и, густо зачеркнув один номер, написал другой – такими четкими красивыми цифрами, что я едва не расплакалась. Я вынула свою последнюю телефонную карточку, написала свой номер и протянула ему:

– Вот, тут еще осталось несколько долларов, можно позвонить.

– Да мне не надо, – странно смутился Эдвард.

– А мне в России и тем более не надо.

Мы постояли еще несколько секунд, не сводя друг с друга взгляда, потом я медленно отступила назад, все еще не расцепляя рук, и потом, когда мы оказались на расстоянии двух вытянутых рук, наконец разжала пальцы.

За двумя поворотами, в зале у стойки было пусто, и только Пастухов мило беседовал с девушками-регистраторшами.

– Где тебя носит? – рявкнул он свирепо. – Тут уже посадка закончилась, они собирались все закрыть, я время тяну, прошу подождать, говорю, еще один человечек...

– Я открыточки…

– Открыточки! Нашла время! Быстро бежим.

– Они красивые…

Пастухов чертыхнулся, вцепился в мою руку, и мы побежали по коридору в салон самолета.

Эпилог

Аэропорт во Франкфурте-на-Майне снаружи выглядел так же величественно, как и изнутри: много стекла и бетона и высокое-высокое. Голубое небо прочерчивали белые линии конденсационных следов самолетов. Уже не горячее по-летнему, но всё равно яркое солнце начала октября может припекать. В общем, было достаточно жарко, и я стащила куртку, подставляя солнечным лучам плечи и лицо и жмурясь от удовольствия. По улицам деловито сновали автомобили, местные аборигены шныряли с целеустремленным видом, в двух шагах от меня на стенде продавал газеты немецкий негр, в общем, немецкий город жил своей бурной жизнью.

– Всё, всё, хватит нежиться! – оборвала я себя. – Сначала работа, потом досуг.

Работа была несложной: доехать до фирмы, забрать у немцев их образцы, вручить им наши, ответить на вопросы.

И после этого оставалось только заселиться в гостиницу. Нормальная гостиница оказалась в маленьком городке в нескольких километрах от Франкфурта: в самом Франкфурте проходила выставка, и «дольче зольдатен унд унтерофицирен[1]» невыносимо задрали цены на номера. Традиция у них такая, видишь ли, когда где-то организуется какое-нибудь такое мероприятие, – повышать цены до самого безбожного уровня. Немецкий капитализм, который так ненавидел Маркс! И не рассказывайте мне про объективные законы капиталистического общества, всё очень и очень субъективно.

В электричке было полупусто, так что я плюхнулась на свободное место и уставилась в окно.

– Фройляйн, то есть фрау[2]… – раздался над ухом незнакомый голос. – Их бин[3]…

Я подняла голову: рядом стоял военнослужащий в униформе и с трудом подбирал слова. Он выглядел совсем молоденьким и каким-то легкомысленным. На носу у него красовались большие очки в черной оправе, сам он походил на типичного добродушного ботаника.

– Их бин больной[4]? – «помогла» я.

– Да! – радостно откликнулся военнослужащий и сел напротив. – Их бин больной. Я плохо говорю по-немецки. Ты говоришь по-английски?

– Надеюсь, что да.

– Это хорошо. Меня зовут Джерри. Я служу на авиабазе Рамштайн, это вот недалеко отсюда. Это большая и хорошая авиабаза. Она мне нравится. Мне нравится моя работа.

– Поздравляю, Джерри, хороший выбор.

– Я уорент-офицер. Уорент-офицер - это хорошая работа. Я вижу, у тебя тяжелая сумка. Хочешь, я помогу донести?

– Спасибо, Джерри, но я справлюсь.

Я улыбнулась кривой улыбкой, пытаясь сообразить, неужели этот молоденький уорент-офицер пытается меня клеить. Интересно, кстати, а что, по его мнению, я должна думать обо всех этих его откровениях.

– Мне нравятся немцы. Немцы – хорошие люди. Вы хорошие люди, правда.

Тут его взгляд опустился на мою сумку, он осторожно наклонился и подергал ее за ручки.

– Тяжелая. Я помогу тебе донести ее, ты такая красивая, шон мэдхен, я не хочу, чтобы ты утруждалась. Девушки не должны носить такие тяжести.

До моей станции ехать было еще минут десять, и я только молча улыбнулась. Джерри с воодушевлением продолжал:

– Правда, мне очень нравится Германия, у вас такая замечательная страна. Почти как Америка. Я горжусь Америкой. Я сам из Висконсина, вот сейчас здесь служу. У меня есть жена и двое детей. Здесь хорошо… Что скажешь?

Единственное, что мне хотелось сказать, звучало бы наполовину нецензурно. Мол, у тебя жена и двое детей, а ты тут пытаешься снимать посторонних девушек. Не знаю, где твоя жена с детьми, здесь или в Америке, но всё равно всё выглядит очень плохо. Вряд ли твоей жене, Джерри, было бы приятно узнать, что после всех клятв верности ты занимаешься тем, чем занимаешься. Но вместо этих тысяч слов я только молча улыбалась.

Джерри осмелел и покровительство похлопал меня по руке, словно считая, что мы обо всем уже договорились. Такой белый цивилизатор, снизошедший к диким аборигенным жительницам туземных территорий.

Электричка подъезжала к моей станции, так что я покачала головой, высвободила руку и встала, подхватив сумку, и произнесла как можно более задушевно, наклонившись к самому уху очкарика:

– Янки, гоу хоум[5].

– Что?

Он удивленно вскинулся, попытался вскочить на ноги, но я повторила:

– Янки, гоу хоум. И да, спасибо за понятный английский язык. Я вижу, ты очень старался.

Джерри растерянно захлопал глазами, пытаясь разобраться в такой реакции. Ну что же, такова жизнь, пусть привыкает. И пусть теперь разбирается с немцами, у которых такая замечательная страна, которая ему так нравится.

В гостинице я быстро заселилась в номер, бросила около двери сумку, в которой лежало больше образцов товаров, чем личных вещей, и свалилась на кровать ничком, уставившись в потолок. Блаженство. Работа сделана, теперь можно отдыхать, например, поваляться в постели или все-таки отправиться гулять по маленькому городишку. Погода стояла отличная, на поваляться в кровати впереди была целая ночь, так что выбор пал на прогулку.

Немецкие маленькие городишки довольно скучны и простоваты. Хотя... наверное, все маленькие городишки в Европе скучны и простоваты, особо рассматривать тут нечего, люди живут себе не на показ другим, да и, пожалуй, не слишком рады вниманию посторонних. Так что я прошлась по ничем не примечательной улице, больше жмурясь от солнца. Наверное, в этом есть свой плюс, не зря же мы выбрали этот город.

Ноги сами принесли меня к железнодорожной станции, я села на скамейку на пустом перроне и вытянула ноги с предвкушением блаженства. Хорошо. Это не шумный суетливый Франкфурт, это всего лишь маленький тихий немецкий городок, все еще зеленый и свежий. Солнце уже садилось, светило прямо в лицо, так что я прикрыла глаза и притихла, прислушиваясь к шорохам вокруг.

– Не возражаешь, если я присяду рядом?

Я искоса взглянула на говорившего, уже садившегося рядом: ну да, вот они, эти знакомые смешливые искорки в глазах, эти мелкие морщиночки в уголках, эта чудесная улыбка.

– Эдди!

Конечно, это был он. После первых восторженных приветствий, поцелуев и взаимного обмена радостными взглядами Эдвард спросил:

– Ну, какие планы на сегодня? Поедем куда-нибудь поразвлечься или?

– Поедем куда-нибудь поразвлечься и или.

– А если так: или, потом развлечься, а потом и или? Что скажешь?

– Хм… тоже интересный вариант.

– Я оставил машину у гостиницы. Пойдем?

Мы зашагали по дороге, обнявшись. Было так странно встретиться здесь, в чужой для обоих стране, где говорят на чужом для обоих языке. На полдороге между нашими странами. После того, что случилось всего месяц назад. Я подняла глаза на него и спросила осторожно, думая, как хорошо все-таки, что он не попал под тот самолет, который упал на Пентагон:

– Кстати, как вы там, держитесь? Такой удар!

– Да, столько людей погибло… У нас полный аврал. Так тяжело для всех. Понимаешь, это всё изменило. Мы были такие открытые, и этот теракт… мы должны измениться. Мы стали другими. Америка больше не будет прежней…

У меня возникло какое-то странное чувство, словно легкое беспокойство. Я посмотрела ему в глаза:

– Нет. Эдди, нет, сейчас вы думаете так, но пройдет несколько лет, и вы станете почти такими же, как были раньше. Что-то изменится, но не так сильно. А остальное вернется. Потому что люди всегда люди.

Ну да, люди всегда стремятся жить по-людски, так, как они привыкли жить всегда. Слишком много ненависти, слишком много пафоса не могут длиться слишком долго. А потом всё возвращается на круги своя. И все еще вернется к тому, что было прежде.

Лишь бы не стало слишком поздно.

[1] «Немецкие солдаты и унтер-офицеры», немецкая песня

[2] «Девушка… женщина» – обращение «фройляйн» считается в настоящее время невежливым и рекомендуется использовать обращение «фрау» независимо от семейного положения женщины.

[3] От нем. Ich bin – я …

[4] Аллюзия на фильм «Большая прогулка», когда Станислас Лёфор в исполнении Луи де Фюнеса говорит на смеси немецкого и французского языков

[5] От английского Yankee, go home - янки, убирайтесь домой