Битый снег

Пролог

Фрэд Брайс присвистнул: сказать, что поезд был поврежден – значит, ничего не сказать. Железнодорожный состав был разнесен в хлам. На куски. Напрочь. И вагоны, и сам паровоз были сильно покорежены при падении на землю. Рельсы, вернее, их фрагменты, - разбросаны в радиусе десятков метров. Судя по всему, под них была заложена бомба, сработавшая за несколько секунд до приближения поезда.

Железнодорожные пути проходили через небольшую рощу. Старую, темную, непроходимую рощу. Эти деревья, казалось, помнят динозавров. В столице Империи Людей даже ходили разговоры о том, чтобы сделать это место заповедным: уж больно старые тут росли дубы и сосны.

Сейчас многие из этих столетних деревьев имели серьезные повреждения от взрыва: у кого сломаны ветви, кто выкорчеван взрывной волной. Из одного дерева торчал длинный кусок железа, проткнувший лесного великана насквозь.

Печальное зрелище.

Помимо частей железнодорожного состава и пассажиров, повсюду виднеются куски исковерканных путей. На месте взрыва – воронка, глубиной в два метра. Очевидно, взрыв произошел почти перед самим поездом, рельсы задрались вверх и паровоз на полном ходу угодил на этот гротескный трамплин.

Безусловно, чтобы получить такие сильные повреждения, поезд должен мчаться с умопомрачительной скоростью. А для того, чтобы он мчался так быстро, нарушая правила эксплуатации железнодорожного транспорта, нужна крайне веская причина. И она была: в поезде, в головном вагоне, находился родной брат действующего Императора Всех Людей, Вильгельма II – Константин.

Сейчас, что вполне логично, брат императора был мёртв.

Охрана брата императора была мертва.

Семья брата императора – тоже.

И все случайные попутчики были мертвы.

Смерть настигла всех очевидцев происшествия.

Взрыв не мог их всех убить – кто-то обязательно выжил бы. Выжить им помешали те, кто устроил засаду – чёртовы стеклянные пауки. Эти твари, судя по всему, и устроили диверсию.

Фрэд Брайс, как и многие люди, ненавидел и боялся этих тварей.

Твари отвечали людям взаимной неприязнью.

Всюду битое стекло и крошечные частицы золота – то, из чего состоят эти проклятые монстры.

Стекло, части людей и вагонов, и тишина.

Следственный комитет, прибывший на место происшествия (и возглавляемый Фрэдом), добрался в эту глушь на четырех шарабанах[1]. До ближайшего города – почти двадцать километров, и между местом происшествия и городом – только поля, да небольшие рощи, а вокруг - этот густой древний лес.

Поле и шарабан – откровенно неудачное сочетание, о чем Фрэду непрестанно напоминал его заместитель – немолодой ворчливый мужик, чьи длинные прокуренные усы были предметом насмешки уже не одного поколения законников.

Фрэд молчал, подчиненные ждали. Прошло пять минут, десять… Фрэд начал ходить вокруг места происшествия, осторожно глядя себе под ноги – чтобы случайно не затоптать что-то важное. Поезд должен был прибыть в пункт назначения сегодня утром. В обед уже были высланы поисковые отряды.

- Фотографы, ваш ход, - негромко распорядился Фрэд Брайс. В своей бригаде он держал лучших из лучших – мечтатели и балбесы, угодившие в его отряд, подозрительно быстро получали назначение в другие места службы. Находившиеся, как правило, на значительном отдалении от Столицы.

Двое фотографов, вооруженные металлическими треногами и фотографическими коробками принялись методично снимать место происшествия. Благодаря недавнему изобретению в области оптики – фотопленке – картинки требовали минимум времени на запечатление – не чета тем старым аппаратам, которые требовали минут по десять – двадцать для запечатления чего-либо.

Еще по размеру эти фотографические аппараты были бы меньше…

После того, как все снаружи было запечатлено (включая стеклянные части пауков и торчащие из деревьев предметы), Фрэд осторожно начал пробираться внутрь лежащего на боку вагона. Внутри было чертовски темно (что неудивительно, потому что уже смеркалось).

- Лампы зажигайте! – распорядился главный следователь.

Младшие служащие оперативно принялись зажигать керосиновые лампы и расставлять их по периметру. Благо, что додумались взять их с собой достаточно! По сути, один из четырех шарабанов был грузовым и вез различные инструменты и оборудование.

- Лампу мне! – сказал Фрэнк. Через минуту он ее получил и, аккуратно глядя себе под ноги, принялся пробираться в вагон, который когда-то замыкал состав. Под ногами хрустело битое стекло – части пауков и выбитых окон. Первым человеком, которого увидел Фрэд, был младший унтер-офицер, сжимавший в окровавленной руке револьвер. Лицо его искажали предсмертные муки, форма камуфляжного цвета почти полностью залита кровью – у бедолаги вспорот живот.

Вагон повален на бок, поэтому все, кто находился в нем, лежат вперемешку на нижней боковой части. У каждого человека имелись различные повреждения: одни были вызваны падением на сиденья, другие – проклятыми стеклянными пауками. Солдат, которого Фрэд увидел первым, падение пережил, судя по всему, почти безболезненно. Его убили пауки.

Стены и пол вагона заливала кровь.

Фрэд бегло осмотрел лежащих людей, выбрался из вагона и отправил туда коронера и фотографа, а сам отправился к следующему вагону. Всего состав насчитывал четыре вагона, и в каждом из них была одна и та же картина: люди, получившие травмы при падении, а потом безжалостно убитые стеклянными пауками. Трупы нападавших валялись тут же.

Самым ужасным оказался, что не удивительно, первый вагон – он пострадал больше всего, потому что шел ближе к паровозу и потому, что имел внутри больше всего охраны. Там проклятые стеклянные твари устроили просто резню – люди, лежавшие внутри, разорваны на части, а их тела – будто специально изуродованы до неузнаваемости.

Даже у Фрэда, повидавшего на своем веку всякое, перехватило дыхание от увиденного и к горлу подступила тошнота. Он поспешно выбрался из вагона и принялся раскуривать трубку с крепким табаком – чтобы заглушить запах крови.

- Что скажешь, шеф? – подошел к нему бледный заместитель.

- Скажу, что усы у тебя – как уши спаниеля, Ллойд, - сквозь зубы ответил Фрэд. Помощник с каменным лицом выслушал это и продолжил ждать ответа на свой вопрос. Брайс глубоко вздохнул, закашлялся, сплюнул и заговорил: - Что сказать? Судя по всему, эти стеклянные твари заложили бомбу под рельсы – видал, как их разметало? – и подорвали ее совсем близко от состава. После чего пауки пробрались внутрь и добили выживших. В первом вагоне было больше всего охраны, поэтому там устроили просто бойню, блин. Выжившие тоже некоторых пауков убили, но… сам видишь результат их сопротивления. Выживших людей – нет. Нападавшие – скрылись.

- Почему скрылись?

- Потому что будь они тут, мы бы уже с тобой не разговаривали. Один паук запросто раскидал бы всю нашу следственную группу. У нас и револьверов-то всего штук пять на двенадцать человек.

- А Константин? Брат императора? – спросил усатый объект для насмешек.

- Загляни внутрь. Он у дальней двери. И у ближней. А еще, вроде, посередине. Частично – на улице. Сейчас коронеры закончат, скажут тебе, где он весь. И семья его… там же…

- Зачем они сделали это? Каков мотив стеклянных пауков? Не могли же они просто так, от скуки, пробраться вглубь страны, вычислить поезд с братом императора и, опять-таки, от скуки, всех там перебить?

- Я-то откуда знаю, зачем? – огрызнулся Фрэд. – Мое дело было – найти поезд и императорского братца, благослови бог его грешную задницу. Я нашел и то, и то. Всё. Моя работа – выполнена. А мотивы пусть дипломаты и политики выискивают. Я – не политик, поэтому даже лезть туда не собираюсь. Нафиг это все. Пойди и поторопи этих фотоаппаратчиков – хотелось бы вернуться до полуночи. Жена и так на меня зуб точит.

- Опять про годовщину забыли? – усмехнулся усач.

- Не твое дело, - ответил Фрэд Брайс и вновь закашлялся. В его голове мелькнула мысль, что надо сходить к врачу – чертов кашель начал его уже конкретно злить.

[1] Многоместная повозка, вид гужевого транспорта.

Сама история

"Скачи, враже, як пан каже".

Гоголь. «Вий».

- … Ночь развернет свои темные крылья

Под ними окажутся сотни иллюзий:

Сны и мечты разомкнут твои вежды –

Дети кошмаров, предтеча надежды.

Солнце зашло, ночь сжирает сознанье,

Мысли угасли, в душе лишь страданья.

Хохот богов вспыхнет ярче, чем ярость

Безумие, боль, безнадега, усталость… - на сцене стоял тощий человечек и блеющим голосом пафосно декламировал свою дрянь. Лем старательно изображал заинтересованность и даже некоторую одухотворенность от услышанного, но внутри – кривился от смеха и омерзения – даже он сам, лет, этак, в двенадцать, рифмовал лучше, чем этот отбрызг от литературы.

Однако рядом с ним сидела черноокая, пышноволосая прекрасная дама по имени Роза. Эта дама излучала искреннюю заинтересованность и восхищение – в данный момент она любила стихи.

Даже повторяла украдкой некоторые строфы.

Сейчас Роза любила стихи, а Лем был заинтересован в том, чтобы их романтические отношения сдвинулись в более интересную, нежели просто совместные прогулки, плоскость. Лем любил гулять. Раньше. Благодаря Розе он возненавидел это праздное шатание туда-сюда по городу. То время, которое они обычно проводили, взявшись за руки и прогуливаясь по красивым каменным улицам столицы, он бы с куда как более ярким удовольствием провел бы… в соприкосновении уст.

Однако Роза старательно демонстрировала свое желание казаться дамой высшего сословия (ее родители были, как и родители Лема – простые работяги, а не высокопоставленные околоимператорские индюки), поэтому, как и всякая другая дама высшего сословия, она считала недопустимым такую вульгарность, как поцелуи. Прогулки, томные вздохи, цветы и поэзия – вот то, что требовалось ей сейчас. Мужчина (Лем) должен был добиться ее руки и благосклонности!

А то где ж тут романтика?

Лема это жутко раздражало – Роза была, без сомнения, красива – персиковая кожа, интересная фигура, упругая грудь, большие глаза, пышные волосы… Можно было даже сказать, что она была умна – Роза поглощала книги в страшном количестве – по одной в месяц! Неслыханная роскошь!

О качестве книг сказать нечего. Как и о том, что она не выносила из них ровно ничего поучительного. Она просто хвасталась начитанностью.

И, как всякой даме высшего сословия, Розе была свойственна некоторая ветреность. Иными словами, сегодня ей могло нравиться совсем даже не то, что нравилось вчера. Вчера она любила конный спорт (и Лем честно водил ее на ипподром; однако, увидев, как лошадь гадит на ходу, Роза несколько охладела к этим животным), сегодня – высокую поэзию.

Лем скрипел зубами, но честно пытался прорубить себе тропу к сердцу этой приятной глазу дамы.

Уж чего-чего, а упорства ему было не занимать.

К тому же, поэзия – это уж лучше, чем авангардистские кулинарные рецепты. Медовые коврижки со вкусом старого войлочного ковра он забудет еще очень не скоро…

Лему было почти восемнадцать – еще полтора месяца, и он сможет официально предложить Розе формальное скрепление их отношений. Сиречь, бракосочетание. Розе восемнадцать будет через три месяца и она не придает этому факту никакого значения.

Что несколько охлаждало решимость Лема в стремлении «бракосочетаться».

Лем учится на последнем курсе императорского университета, на престижном факультете «инженерное дело». Роза же просто украшает мир своим присутствием, как и полагается всем красивым женщинам.

Лем честно старается завоевать сердце девушки, Роза не придает этому факту большого значения, считая само собой разумеющимся повышенное внимание со стороны мужчин. То, что конкуренты Лема обычно быстро и внезапно куда-то исчезают – ее ни сколько не волновало. Для нее это означало лишь одно – они нетерпеливы, следовательно, не стоят ее внимания.

Правда, исчезали они обычно после встречи с кулаками Лема.

Тщедушный поэт закончил словесную поллюцию и, раскланявшись, ушел, сопровождаемый бурными овациями со стороны женской половины слушателей. Мужская половина слушателей, подобно Лему, этот велеречивый бред не оценила и, порывисто поднявшись, попыталась скрыться с места стихопрочтения.

Не успели.

На сцену вышел новый представитель пера и чернила – почти ничем не отличающийся от предыдущего. Мужчины, горестно вздыхая, уселись обратно на сидения. Лем приготовился выслушать еще одну порцию откровенно хреново зарифмованного бреда про лес, горы и, почему-то, любовь, но внезапно что-то пошло не по сценарию: из зрительного зала вылетела стеклянная бутылка из-под шампанского и, угодив чтецу точно в висок, упала на пол.

Чтеца со сцены ударом сдуло, и признаков жизни больше никто по ту сторону кулис не подавал.

Воспользовавшись моментом, зрители поспешили покинуть душный зал этого маленького театра.

- Наглость! Хамы! Свинство! – возмущалась Роза.

- Совершенно с тобой согласен! – с серьезным видом кивал Лем. Неподалеку он заметил мужика в дорогом костюме, которого все представители не слабого пола благодарно похлопывали по плечу. Бутылкометатель был идентифицирован и вознагражден фанатами. – Так нагло перекрыть фонтан современному искусству! Ужас! Бескультурщина! А еще – столица Империи Людей!

- Возмутительно! Я буду жаловаться! – продолжала громыхать Роза.

- Хорошая мысль, - кивнул Лем. «Никуда ты не пожалуешься» - подумал он, - «Воздух только сотрясаешь, как всегда…».

Оказавшись на улице, Лем и Роза вновь, уже который раз за последний год, принялись гулять. Лем привычно взял в маленьком торговом лотке Розе разливной домашний лимонад, а себе – карамель.

Конец августа в столице – всегда волшебное время: улицы позолочены мягким тёплым солнечным светом, повсюду шныряют дети, старающиеся выжать из последних дней каникул максимум, неторопливо катаются туда-сюда извозчики, кое-где бродят приехавшие в отпуск солдаты… И всё еще работают фонтаны.

Идеальная погода для прогулок.

Которые Лем так ненавидел.

- А почему столица называется просто «Столица»? – спросила Роза.

- Ну… потому что это – столица Империи Людей, - пожал плечами Лем. Он никогда не думал над этим. – У остальных городов есть свои названия: Владимир-На-Дельте, Владигран, Константинополь… А Столица – это столица. Не перепутаешь. К тому же, полное-то название «Столица Империи Людей» - а, поскольку, на континенте человеческое государство всего одно – так и звучит пафосно!

- Ой, здорово! – сказала Роза. – А как у стеклянных пауков называется столица?

- Да чёрт его знает, - почесал затылок Лем. Собственно, никто не знал – уж больно скрытно живут эти aranearum speculum vulgaris - «паук стеклянный обыкновенный». – Они ведь даже звуки не издают.

- А как они общаются?

- У них есть специальные органы, мигающие, - сумничал Лем. – Как лампочки – загорелись все красные – значит, «привет» сказал. Синие – «пока». Ну, и так далее…

- А откуда ты это знаешь?

- В университете рассказывали, - напустил на себя важный вид Лем. Собственно, «ксенобиология» была факультативным, то есть «добровольным» курсом, но Лем её все же прослушал.

- Ты такой умный!

Лем зарделся и невольно подбоченился.

- Знаешь, - начала Роза и у Лема внутри что-то заворочалось. Что-то чующее неприятности. И он не ошибся… - Надоели мне мои предки, - наморщила носик Роза. «Тааак…» - подумал Лем. – Вечно им что-то надо! То уберись, то приготовь, то еще что! А сами – просто так сидят. Достали уже!

«Сейчас будет» - подумал Лем. И снова угадал.

- Хочу жить отдельно.

Лем промолчал. У него не было ответа на этот вопрос – он является студентом, денег – в обрез. Если он устроится на работу – учебе крышка.

- Ну, чего ты молчишь? – насупилась Роза.

- Думаю, - пожал плечами Лем. Роза улыбнулась, стараясь запрятать поглубже чувство торжества: очередная навязчивая идея была успешно посажена в голову этого молодого человека. Как всегда. Прямо есть чем гордиться: захотела золотистое платье – он достал. Цветы – держи! На ипподром – лучшие билеты!

Откуда он это берет? Какая разница! Главное, что чувствует себя полезным, как и положено светскому кавалеру.

От ответа на непростой вопрос Лема избавила толпа впереди: на небольшой площади, в центре которой стоял конный памятник какому-то мужику (Лем и правда не знал, кто это) шел митинг. Судя по присутствию полиции – митинг явно официальный и санкционированный.

- Земля – суть перегной и почва, - вещал невысокий седой человек с громким твердым голосом. Он был одет в черные мешковатые брюки, черный же свитер, а его длинные седые волосы собраны в хвост. – Перегной и почва, дамы и господа. А что такое перегной – это мертвые микроорганизмы, безостановочно перерабатывающие друг друга для того, чтобы содержащиеся в их телах полезные вещества смогли попасть в другие растения, а оттуда – в наш рацион. Это - очень простая вещь. Очень простая вещь, дамы и господа.

- И все было бы ничего, если бы так и продолжалось, и это было бы нормально, однако в эту простую и понятную цепочку вкрадываются – кто, как вы думаете? – человек взял паузу и скорчил глупое лицо. Через миг он продолжил смешным пафосным голосом: - Стеклянные демоны! – вновь взял паузу и покивал. Продолжил нормальным голосом: - Стеклянные демоны. Это что, черт возьми, вообще, блин, такое?! Эти пауки, дамы и господа, пауки, ошибочно считающиеся разумными – не входят ни в одну пищевую цепочку.

- Не хотите ли вы мне сказать, что наш великий господь бог, - конец реплики он произнес, снова сделав глупое лицо и взяв паузу, - который нас всех любит, - создал жизнь на земле, вовлеченную в безостановочный великий круговорот питательных веществ, этот «великий творец» и все такое прочее, - случайно создал членистоногих, задумайтесь! – вновь взял паузу и скорчил смешную гримасу. – Из стекла!

Толпа периодически разражалась громким смехом и аплодисментами – этого сатирика в столице знали и любили. Он вещал в небольшой мегафон, безостановочно перемещаясь по сцене и периодически делая подходящие случаю смешные гримасы, как бы акцентируя ими несуразность высказывания. Лем и Роза, заинтересованно прислушиваясь, приблизились к небольшому помосту, с которого и вещал седовласый мастер риторики:

- Из стекла! Вы, люди, привыкли жрать все, что можете поймать, купить, вырастить, продать, догнать, окультурить, одомашнить, приручить, выебать, снова продать, выкупить и еще раз перепродать, закопать в землю, замариновать, пожарить, сварить, потушить (толпа начала громко хлопать и свистеть: оратор выдавал все это на одном дыхании, не глядя в записи, не останавливаясь и даже не сбиваясь), обварить, обвалять, запанировать или просто подчинить себе! А вот вам стеклянные пауки! Попробуйте-ка сожрать их!

Толпа вновь разразилась аплодисментами.

- Мужик хорош, - одобрительно сказал Лем.

- Шутишь? – округлила глаза Роза. – Он – лучший! Чертов злобный старикашка! Обожаю его!

И продолжила слушать.

- Стеклянные пауки, - мужик остановился, поджал губы и сокрушенно покачал головой. Толпа засмеялась. – Представьте себе, как выглядел бы ваш ужин! (на два голоса – мужской и женский): «Эй, Мардж! Что у нас сегодня на обед?». «Вареный стеклянный паук, Билл!». «Как, опять?! Черт возьми, надеюсь, в этот раз он проварился лучше и не будет таким твёрдым!»

Толпа смеялась и аплодировала.

- Вареный стеклянный паук, как вам это, дамы и господа? Попробуй-ка это сожрать, а? Черт, держу пари, вам потребуется на это некоторое время, не так ли?

Снова смех аудитории.

- Стеклянные пауки – это ошибка пищевой цепочки. Никто не знает, чем они питаются и чем они вообще живут. Но все знают и понимают другое – что они нам с вами – нафиг не нужны! Стеклянные пауки? Пошли они к черту! Я так считаю!

Толпа разразилась согласными криками.

- Спасибо! Спасибо! Я ценю это!

Оратор откланялся, смешно отставив в сторону ногу и куда-то удалился. Толпа стала потихоньку разбредаться. Лем и Роза, закончив аплодировать, продолжили путь по улице. Почти совсем стемнело и в столице Империи Людей начали загораться фонари.

- В чем-то этот мужик прав, как считаешь? – спросил Лем.

- Не знаю, но мне он нравится, - выдала свое авторитетное мнение Роза.

- С другой стороны, если стеклянные пауки существуют, то значит, они зачем-то нужны, верно?

- Не знаю, - пожала плечами Роза. – Ты думаешь?

- Думаю, - серьезно кивнул Лем и взял паузу. Роза рассмеялась. – Сама посуди: теорию естественного отбора про «выживает сильнейший» - никто не отменял. Соответственно, каждый живой организм на планете для чего-то нужен: кто-то питается им, или он питается кем-то. Или его телом после смерти питаются, или он регулирует популяцию других тварей, мало ли? Логично?

- Ну, - кивнула Роза. В голове у нее крутилось: «Остапа понесло…» - кто такой Остап и куда его понесло – Роза не знала. Очевидно, это отложилось у нее в голове из одной из прочитанных книг или из услышанного в детстве.

- Так вот: стеклянные пауки – вся их цивилизация, я имею ввиду – это просто ожившие куски стекла с вкраплениями золота. Никто не знает, чем они питаются, но вполне логично, что не органической пищей. Так что тот мужик прав – в пищевой цепочке – они явно лишнее звено.

- А почему про них так мало известно? – Роза курсов ксенобиологии не посещала. Все ее сведения о стеклянных пауках ограничивались фантастическими романами, которые она бегло просматривала, ошибочно принимая их за романтические истории.

- Потому что они не пускают людей в свои жилища и крайне неохотно идут на контакт.

- Почему?

- Боятся, вестимо, - пожал плечами Лем. – Сама посуди – мы используем стекло и золото для различных нужд: то окна вставим, то микроскоп соберем. А то и вовсе просто что-то декоративное сделаем. А они – сами состоят из стекла. Сама посуди, - повторился Лем. – Стала бы ты общаться с кем-то, кто ест из человеческого черепа, носит человеческую кожу вместо одежды и…

- Фу! Прекрати! Хватит! – скривилась Роза. Лем рассмеялся и замолчал.

На Столицу Империи Людей уже опустилась ночь. Дым от отопительных заводов затмевал часть звезд, но не огромную белую луну. Лем глубоко вдохнул ночной воздух, посмотрел на небо и чему-то улыбнулся. Роза просто шла молча.

Мимо прошел полицейский патруль: два грозного вида мужика неторопливо брели в неизвестном направлении, отрешенно помахивая дубинками. Роза задумчиво проводила их взглядом и сказала:

- Не люблю я их.

- Почему? – удивился Лем. Лично он ничего не имел против представителей власти: обычные люди, которые выполняют свою работу, за что получают регулярно деньги, на которые содержат свои семьи. – Без полиции была бы анархия. А так хоть прогуляться по городу можно относительно спокойно.

- Я вообще военных не люблю, - наморщила нос Роза. – Все как-то у них стандартно, по линейке, ни шагу в сторону. Даже бороду отпустить нельзя!

- Так тебе ведь не нравятся небритые люди, - подколол ее гладко выбритый Лем. До встречи с Розой он хотел отпустить бороду (как и любой парень, у которого только-только начинают пробиваться волосы на подбородке), а потом просто привык регулярно бриться и стричься – длинные волосы мешали при написании конспектов, поэтому стригся он чуть длиннее «ежика».

- Да я вообще, в принципе! – отмахнулась Роза. – Никогда бы не смогла жить с военным! Его ведь еще и в любой момент могут выдернуть на службу! Совсем никакого покоя. И мне кажется, что они все – злые и бьют своих жен. Да и пьяницы, к тому же.

- Я думаю, это – предрассудки, - пожал плечами Лем. Сам он не был знаком ни с кем из регулярной императорской армии, поэтому не мог судить объективно. Впрочем, Роза тоже не была знакома лично с кем-то из военных.

- Но ведь они не берутся на пустом месте, просто из воздуха! Слухи эти…

- Возможно, - снова пожал плечами Лем. – Однако я считаю, что военная карьера – это нелегко. Нужно быть в хорошей физической форме и иметь хоть какие-то мозги в голове. Пусть даже не командовать людьми, но вести себя так, чтобы не прихлопнули на поле боя – тоже уметь надо, верно? Так что, я думаю, не все военные – тупицы и пьяницы. Я думаю, они все же адекватные, не глупые люди.

- Ой, всё… - сказала Роза. У нее кончились аргументы.

Дальше шли молча.

Столица Империи Людей индустриально развитый город: у нее есть водопровод, канализация, даже система центрального отопления и краны с горячей водой почти в каждом доме. Воду греют и подают в трубы на отопительных заводах, которые поглощают огромное количество угля. Воздух в Столице из-за этого не очень чист, но люди предпочли немного загрязненную атмосферу вокруг и комфорт в доме, а не чистый воздух и холод собачий в домах зимой. К тому же, каждый год правительство, лично под эгидой императрицы Софии, высаживает в парках и придомовых участках большое количество деревьев – и красиво, и воздух чист и свеж.

Относительно.

Помимо таких завидных благ, как отопление и горячая вода в доме, в Столице Империи есть еще и жизненно-важные транспортные развязки. Поскольку река, протекающая вблизи города, недостаточно глубока (хотя проекты о превращении ее в судоходную артерию никогда не теряли актуальности), столицу сделали узлом железнодорожного и воздухоплавательного сообщения.

Со всех сторон света к столице протянулись металлические рельсы, по которым день и ночь курсируют грузовые и пассажирские поезда. Вдоль железнодорожного полотна тянулись и грунтовые дороги – для телег и пешеходов. Повозки с паровым двигателем пока что еще не были сильно распространены – требовалось устранить кое-какие мелкие проблемы. Собственно, требовалось решить вопрос: или придумать колеса, пригодные для езды по бездорожью, или проложить повсюду повозочные дороги с дорогим покрытием, чтобы агрегаты с паровым двигателем могли беспрепятственно колесить, куда им вздумается. Водителям агрегатов, а не самим повозкам.

В самом центре огромного города, неподалеку от императорского дворца, высятся причальные мачты для дирижаблей. Дирижабли, эти огромные воздухоплавательные аппараты, заполненные газом, используют для путешествий туда, куда еще не проложены железнодорожные пути.

Неподалеку от причальных мачт специально построили газовый завод – чтобы тут же, на месте, ремонтировать и заново наполнять газом эти летательные аппараты, вызывающие в душах играющих на улицах мальчишек тягу к путешествиям в дальние страны и несбыточные мечты о первооткрывательстве.

Увы, нынче все земли единственного (по мнению большинства ученых) материка были открыты и поделены между Империей Людей и стеклянными пауками.

Собственно, паукам принадлежали неплодородные земли юга – черт знает, чем они питаются и чем вообще занимаются, но черноземную почву они без проблем, еще в стародавние времена, отдали людям, оставив себе никому не нужные пустыни, степи и прочую малопривлекательную дрянь.

История людей – необычна. Люди здесь никогда не дробились на какие-то разные царства-государства. Они практически сразу собрались в единое племя, избрали себе начальником самого крутого перца и стали жить-поживать, да добра наживать. И периодически давать дубиной по голове (и получать в ответ) стеклянным чудищам-страшилищам.

Как показывает история, человечество обычно сплачивается и выступает единым фронтом против общего врага, который их пугает и может уничтожить. Причем чем реальнее угроза, тем быстрее происходит сплочение.

В этом мире людям, можно сказать, повезло – с самого момента зарождения цивилизации у них под боком были кошмарные твари, пугавшие их до чертиков – огромные стеклянные пауки.

Тип противника наложил специфический отпечаток и на черты цивилизации: например, эти люди никогда не строили высокие стены вокруг городов – нет смысла. Стеклянные пауки без проблем могли карабкаться чуть ли не по отвесным скалам. Или вооружение – мечи и прочие режущие и колющие предметы тут носили скорее, церемониальный характер. Поскольку стеклянных пауков сподручнее уничтожать оружием дробящим, мечи и шпаги не получили широкого распространения.

Так что и детишки, бегавшие по улицам и игравшие в «пауков и солдат» вооружались не «мечами-кладенцами», а «дубинками-самостуками» и «молотками-само… само… (на этом месте у детей обычно начинались проблемы с фантазией)».

Сейчас у человечества шел 1408 год от окончательного разделения земель (между людьми и пауками). Собственно, тогда-то и завершилась самая кровопролитная война между этими двумя видами, и все конфликты, последовавшие после этого (а как без них?) были локальными и малосущественными. Люди и пауки обживали свои земли, плодились и потихоньку прогрессировали, периодически устраивая диверсионные вылазки на территорию неприятеля.

Люди, видящие под боком этих тварей, не решались напасть на пауков по одной причине – не было подходящего мощного оружия. Рукопашная схватка – это, безусловно, стильно, но хотелось бы минимизировать потери, потому что в рукопашном бою один полутораметровый стеклянный паук стоит четверых крепких мужиков с дубинами. К тому же, у пауков крайне острые когти на лапах – они почти без усилия пробивают стальные листы до четырех миллиметров толщиной. А если на человека навесить более толстые пластины – это будет слишком громоздко и неудобно в бою.

Так что рукопашный бой людей делал ставку на проворство и подвижность homosapiens.

Однако, почти сто пятьдесят лет назад, один столичный инженер выдумал огнестрельное оружие и в настороженные сердца людей проник лучик надежды.

Пятьдесят лет назад было придумано нарезное оружие.

Десять лет назад – не однозарядное ручное огнестрельное оружие – винтовка.

Люди стали готовиться к войне.

Все чаще на улицах собирались ксенофобские митинги (порой даже не спонсируемые правительством), все чаще на стенах домов появлялись рисунки зачеркнутых снежинок – видистский символ, призывающий к уничтожению представителей другого вида. Снежинки издавна ассоциировались с крупицами битого стекла, то есть с поверженными пауками.

Многовековой страх людей медленно перерастал в контролируемую ярость. Казалось, поднеси спичку – и мир взорвется! Начнется страшная война! Погибнут многие тысячи!

Но пока что всё было спокойно.

Пока что.

- Расследование продолжается! – возле здания небольшой типографии стоял горластый голодранец и размахивал газетами. – Убийство брата императора! Кто за этим стоит? Свежие новости! Детали расследования! – Лем приобрел один номер свежеотпечатанной газеты – отец просил его сделать это.

Проводив Розу до дома, Лем направился в сторону своего квартала – скопища небольших пятиэтажных домов. Его отец, Станислав (с ударением на «и») работет инженером на машиностроительном заводе, мама – Сабина – кухарка в одной из столичных гостиниц. Родители Лема уже не молоды – готовятся разменять шестой десяток, но все еще крепки духом и телом и периодически намекают сыну о том, что пора бы уже внуков им нянчить. В шутку, естественно – Лем еще слишком молод для создания своего потомства, поэтому он пропускал это мимо ушей и отстраненно кивал головой.

Лем был доволен своей жизнью: да, жили не богато, но и не впроголодь. Обычная среднестатистическая семья, не хватающая звезд с неба.

Станислав и Сабина, не смотря на то, что не были миллионерами, зарабатывали достаточное количество денег для того, чтобы иметь кусок хлеба с хорошим слоем масла, да еще и обеспечить сыну не самое дешевое в мире образование, за что Лем и был им премного благодарен. Он понимал, что пока еще слишком молод и толком не сможет нормально зарабатывать себе на жизнь. Получив образование в императорском университете, Лем сможет устроиться на завод к отцу, и тогда уже сможет спокойно и взвешенно рассмотреть вариант женитьбы – связывать себя брачными узами с женщиной, не имея собственного стабильного источника дохода – крайне глупо. А работа на заводе всегда хорошо оплачивалась. Однако туда невозможно было попасть без диплома об образовании по специальности «инженерное дело».

- Мам, пап, я дома! – крикнул Лем, когда вошел в квартиру.

Отец кашеварил на кухне, а мама что-то вязала у себя в комнате (комнат было три, что тоже являлось показателем дохода семьи). Парадокс, но в семье Лема готовил еду именно отец – жарил, варил и пек он, как сам господь бог! А мама не могла даже картошку пожарить, чтобы она выглядела съедобной.

Лем переоделся и зашел в кухню. Его отец, высокий и крайне худой мужчина в очках, приветственно махнул ему рукой и продолжил нарезать овощи. На нем был надет фартук со словами «Где моя корова?!».

Что означала эта надпись - никто не знал, но все считали ее забавной.

- Как сходили? – спросил Станислав.

- Отвратительно, - пожал плечами Лем. Он устроился на табурете и взял на руки черную кошку, которая тут же принялась шипеть, фыркать и вырываться.

Животное пришлось отпустить.

- Почему? – усмехнулся отец.

- Отвратительные люди отвратительно читали отвратительные стихи и это было отвратительно, - снова пожал плечами Лем. Отец рассмеялся.

- Но девице-то хоть понравилось?

- О, ей-то понравилось, да, - рассмеялся Лем. – Довольна была, как стадо быков.

- Стадо быков?

- Я не придумал другой аналогии.

- Эта Роза – весьма симпатичная особа, я бы сказал, - хитро подмигнул отец. – У тебя хороший вкус на женщин.

- Не хуже твоего.

- Это да. Тогда, может, пора бы и о детишках подумать?

- Опять ты за свое, да? – печально вздохнул Лем. – Рано еще, сам знаешь.

- Ну смотри, - пожал плечами отец. – Главное, чтоб не увели у тебя девицу.

- Не уведут, - рассмеялся Лем. – О, она тут мне выдала, что хочет попробовать пожить отдельно.

- Это – хороший знак, - серьезно ответил Отец. Он ссыпал овощи в сотейник и принялся их энергично помешивать.

- Да, наверно, - вяло сказал Лем. – Совместное проживание – отличный способ узнать друг друга ближе. Только вот…

- Денег у тебя нету, так? – спросил отец. Лем смущенно замолчал. – Я могу устроиться на вторую работу, если уж так срочно надо. И мама могла бы…

- Нет уж, - отрезал Лем. – Это – мое дело и разгребать я его буду сам. Придется поднапрячься, не спорю, но на однокомнатную я смогу наскрести денег. А там, глядишь, и универ закончу, и нормальную работу найду.

- Ну смотри…

Разговор плавно перетек в ужин. Станислав приготовил чудовищно вкусный лагман, сокрушительно-шикарный салат из овощей и уничтожительно-бесподобные булочки с корицей. Сабина поцеловала мужа в щеку и уже в который раз в жизни порадовалась тому, что у совершенно не умеющей готовить женщины есть такой потрясающий муж.

После ужина, уже лежа в постели, Лем перебирал варианты, где он сможет поработать. Когда ему потребовалось отвести Розу в цирк, он неделю отработал в ночь грузчиком на продовольственном складе. Заработанных денег в тот раз хватило аккурат на поход в цирк, а потом и в лучшее кафе столицы. С ипподромом ему повезло больше – там работал дядя его друга из университета. И Лем обратился напрямую к нему. Проведя почти двое суток с лопатой в руках, Лем получил билеты на лучшие места на предстоящем забеге, и даже некоторое количество мелочи на «карманные расходы».

Лем не чурался никакой работы. Он просто ставил себе задачу и выполнял ее, а рассуждать о том, что этим-де заниматься не престижно – это ведет исключительно к тому, что человек будет сидеть на попе ровно и мечтать.

Лем не любил так делать. Мечты – для слабаков. Реальные цели – для сильных духом.

В этот раз он решил отправиться в аэрогавань – поработать у воздухоплавателей…

Человек захотел научиться летать сразу же, когда увидел в небесах «aranearum speculum volanti» - «паука стеклянного летающего», или, как их называли в народе, «стеклянную стрекозу». Эта разновидность стеклянного паука очень сильно походила на обыкновенную медведку, только полутора метров в длину. Как и все представители вида «aranearum speculum», стрекоза стеклянная имела специфические наросты на теле – что-то типа небольших острых пластинок продолговатой формы. В бою, «aranearum speculum» (и летающие, и нет) заводили за спину передние лапы, цепляли эти пластинки и метали их в наступающего противника. Пластинки были достаточно остры и прочны, чтобы прошивать мягкие тела «homosapiens» насквозь.

Поэтому первыми, обладающими высшим разумом и сознанием, воздухоплавателями этого мира стали стеклянные пауки.

Вполне логично, что стеклянная смерть, разящая все живое с неба, людей никогда не радовала, поэтому сперва были изобретены противовоздушные баллисты (выглядели они как обычные баллисты, установленные на подвижные вращающиеся лафеты), а потом уже началось покорение неба человеками.

“Homo sapiens”, чьи тела, откровенно говоря, хреново приспособлены к полетам, смогли-таки завоевать свою нишу в воздухе всего две сотни лет назад. Прогресс в этой области шел крайне медленно: сначала были изобретены дельтапланы, вернее, нечто имеющее к ним косвенное отношение. После чего, как это ни странно, - парашют. А уж после парашюта – воздушный шар. Медленно, но верно, человечество переползло от воздушного шара к дирижаблям, которые вот уже сто лет оставались передовым словом в воздухоплавании, особенно после того, как в гондолах стали размещать стрелков с ружьями, которые могли вести прицельный огонь по летающим «стрекозам». Вот тогда-то люди начали ликовать, что небо отныне принадлежит не только «aranearum speculum volanti», но и «homo sapiens».

Раньше гоминидов спасал лишь тот факт, что стеклянные членистоногие, по ведомым исключительно им причинам, всегда имели в наличии крайне малое количество летательных единиц.

Кто-то считал, что стрекозы просто требуют специфических условий для рождения и роста. Кто-то – что стрекоз попросту мало, поэтому они медленно плодятся. Третьи говорили, что это связано с ограниченным рационом стрекоз. Четвертые говаривали, что тут все дело в расизме – летающие существа представляли слишком большую опасность для обыкновенных «aranearum speculum vulgaris» («пауков стеклянных обыкновенных»), поэтому им попросту не давали размножиться в достаточном для проведения революции количестве.

Как бы то ни было, кто бы из ученых людей, это предполагавших, ни был прав, любая причина была лишь на руку людям – если стрекоз станет действительно много, человечеству быстро придет крышка.

Впрочем, после того, как пятьдесят лет назад впервые был сконструирован и успешно опробован летательный аппарат тяжелее воздуха, люди начали поговаривать о том, что авторские права стеклянных демонов на небо наконец-то нарушились: у людей появился новый подвид – «homo sapiens aeroplanus» - «человек разумный летающий» - так в шутку называли пилотов аэропланов авиаконструкторы.

Первые самолеты использовались, в основном, для быстрых сообщений между городами, разведки и минимальной (сказывалась низкая грузоподъемность) бомбардировки сил противника. Позже, когда конструкция бипланов была усовершенствована, а огнестрельное оружие приобрело такую замечательную опцию, как «магазин с патронами» и новый тип затвора, военная авиация разделилась на бомбардировщики, истребители и разведчики.

Первые пробные полеты и учения с самолетами, на которые были установлены прототипы автоматических винтовок, повергли молодого императора Вильгельма II в прямо-таки детский восторг.

Поскольку производство авиатехники было делом затратным, долгим и хлопотным, Император Всех Людей Вильгельм II Виельгорский издал указ «об укреплении авиазаводов и школ лётных» - авиазаводы, а так же летные училища размещали высоко в горах, неподалеку от мест добычи и обработки металлов. Таким образом, восточная часть империи, та, где находилась большая часть металлургических заводов, стала столицей аэронавтики. Крупнейший аэропорт построили в часе лета от столицы и находился он на вершине горы, окруженной со всех сторон труднопроходимыми ущельями и отвесными склонами.

В случае маловероятного штурма, нападающая сторона потеряет значительную часть личного состава попросту пытаясь добраться до гнезда летунов.

После такого распоряжения императора, встал вопрос о том, зачем вообще нужны аэродромы в городах, если все самолеты находятся черт-те-где. Поскрипев мозгами, император повелел в каждом городе построить взлетно-посадочные полосы и сигнальные башни, снабженные телеграфом (беспроволочный телеграф находился пока что в стадии разработки). Таким образом, при необходимости, на летные базы передавался приказ главнокомандующего, и воздушные силы империи перебрасывались в нужную точку пространства. Передислоцировавшись к указанному начальством городу, самолеты заправляли топливом, оснащали вооружением и отправляли выполнять боевое задание.

Вдоль границы с землями стеклянных пауков выстроили несколько военных крепостей, на которых постоянно находились в состоянии боевой готовности несколько десятков самолетов.

Осторожность – осторожностью, но лопоухим император не был. Одно дело – не держать много самолетов в одном городе, а другое - держать все самолеты слишком далеко от предполагаемых «горячих точек». Уж лучше потерять пяток самолетов при штурме города, чем сетовать, что не было возможности быстро передать весть о нападении.

Хотя это все равно было немного странно.

Найти гавань воздухоплавательных судов Столицы Империи не трудно: надо просто идти в сторону высоких причальных мачт (под некоторым углом зрения с земли казалось, что мачта всего одна). Труднее попасть внутрь, ибо гавань – это большое количество крупных зданий, огороженных высоким забором. Лем двадцать минут двигался вдоль забора, пока не добрел до проходной (будучи мальчишкой, он прибегал с друзьями к забору смотреть, как швартуются дирижабли, но никогда не ставил перед собой цель найти вход в это волшебное пространство) и вежливо поздоровался с охранником. Тот ответил на приветствие и спросил, какого лешего Лему тут надо, ведь он явно не выглядит как человек, являющийся пилотом дирижабля. Да и на работягу из аэрогавани визитер тоже не тянул… Лем объяснил цель визита и был тут же пропущен на территорию гавани. Там он, попетляв между огромными домами и чуть не убредя в сторону газового завода, все же нашел небольшую одноэтажную постройку, на двери которой висела вывеска «отдел кадров».

Через полчаса Лем был принят на работу в должности «грузчик летательных судов». Его рабочий день начинался в семь вечера и заканчивался в три часа утра каждый день, кроме выходных.

Дирижабль – это источник фантазий, историй и мифов мальчишек уже не одного поколения. Эти огромные воздушные корабли, заполненные газом, приковывали к себе внимание во все времена. Снизу к огромному пузырю крепится гондола, в которой находятся: рубка управления, жилые помещения, грузовой отсек и машинный отсек.

В рубке, что вполне логично, расположены все органы управления (включая самый главный – капитана судна), в жилых помещениях - небольших каютах - спят и отдыхают члены команды и пассажиры, в грузовом отсеке складируется багаж или же иной груз, а в машинном отделении находится двигатель, с помощью которого дирижабль может перемещаться в пространстве вне зависимости от ветра.

Наполнить дирижабль газом – это довольно хлопотно и дорого, поэтому на землю их спускают достаточно редко – только если требуется произвести текущий или капитальный ремонт или осмотр механических частей судна. Гораздо проще пришвартовать дирижабль к мачте, подвести к нему с земли шланг и дополнить газ в резервуарах.

Пассажиры самостоятельно могут взобраться по лестнице, спущенной с дирижабля.

Другое дело – груз. Груз не умеет самостоятельно цепляться за ступеньки и подниматься наверх, а выкачивать дорогущий газ ради нескольких сотен килограммов груза никто не собирается.

Правда, сейчас в императорском университете разрабатывают проект «временного сдутия». Иными словами, специальный аппарат, находящийся на земле, аккуратно выкачивает газ из резервуаров дирижабля в некое хранилище на земле, летательный аппарат приземляется, производится его загрузка-разгрузка, а после, этот же аппарат возвращает газ обратно в резервуары.

Вполне возможно, что вскоре этот способ взаимодействия человека с аэронавтическим транспортом станет популярен и повсеместен. Но пока что, доставка грузов внутрь осуществляется по старинке: аэрогрузчики (как правило, это физически крепкие люди) надевают на спины грузовые рюкзаки и по лестницам забираются наверх, доставляя некоторую часть груза. Если дирижабль грузовой, то пилот попросту спускает из грузового отсека специальную платформу, к которой крепится груз. После этого, паровой двигатель (или мускульная сила аэрогрузчиков) поднимает платформу с грузом наверх.

Как бы то ни было, спрос на аэрогрузчиков есть всегда.

Особенно если учесть объем физической нагрузки – не всякий выдерживает безостановочного снования вверх-вниз на высоту девяти этажей по веревочной лестнице с тяжелым рюкзаком за спиной.

У Лема не было выбора, поэтому он молча терпел и перебирал руками и ногами – первая рабочая ночь выдалась суетной: пришвартовались сразу четыре судна, а у одного, к тому же, заклинило механизм погрузочной платформы. Бригадир Лема, узнав, что у того есть почти законченное образование инженера, отправил парня наверх самым первым, чтобы он разобрался, в чем там причина поломки.

Лем, впервые в жизни забравшийся на такую высоту, нервничал и старался не смотреть вниз. Как сказал один «старожил»-грузчик, привыкание к высоте достигается к концу первой недели работы. К концу месяца, по его словам, уже фактически не будешь делать различия между десятью метрами и сотней – все едино.

Пол кабины дирижабля, носившего название «Вильгельм I Освободитель», вопреки опасениям Лема, не раскачивался и вел себя так, как и полагается обыкновенному полу: твердо и незыблемо.

- Ты – наладчик? – хмуро спросил пожилой мужик - второй помощник. По его лицу было видно, что тот не спал уже дня три.

- Я, - кивнул Лем, незаметно отходя от люка – просто на всякий случай.

- Вон там, - он махнул рукой себе за спину, на приоткрытую дверь с надписью «Груз_вой отсек» (буква «о» была стерта, вся табличка - помята), - капитан. Она все скажет. И давай бегом, я не хочу тут торчать всю ночь!

Лем молча вошел в указанную дверь. Капитаном судна была женщина лет тридцати, бодрая, подтянутая, полная сил. Будь Лем постарше, он даже попытался бы за ней приударить. Она окинула взглядом «наладчика» и сказала:

- Веревку зажевало. Давай бегом. Наш механик на больничном.

Лем не стал говорить о том, что выходить в воздух без механика на борту, а особенно взяв груз – не по уставу. Лем решил, что благоразумнее промолчать, тем более, что что-то внутри Лема подсказывало: характер у капитана – прескверный.

Несложный механизм управления движением грузовой платформы был в неплохом состоянии – ни следа ржавчины, все шестерни ровные, нет сколотых зубцов. Капитан оказалась права – ось лебедки попросту чуток перекосилась и на очередном витке трос попал в передачу, заклинив намертво шестерни.

Глубоко вздохнув, Лем принялся за работу: аккуратно, как учили в университете, снял защитный кожух, отвинтил часть деталей и принялся старательно выколупывать, буквально по ворсинке, прочнейший авиационный трос.

- Ты в университете учишься? – со скучающим видом спросила капитан.

Из положения, в котором сейчас находился Лем, открывался отличный обзор на ее шикарные бёдра. Летный костюм не подразумевает ношения облегающей одежды, однако ее серый комбинезон не скрывал фигуры хозяйки. Впрочем, на пальце у нее было обручальное кольцо, так что Лем усмирил фантазию и продолжил ковыряться в шестернях, стараясь все сделать быстро и аккуратно.

- Да, последний курс.

-Что за специальность? – видно было, что капитану это безразлично, она просто не хотела сидеть в неловкой тишине.

-«Инженерное дело», как у отца.

- А зачем сюда пришел? Попрактиковаться? – спросила обладательница шикарных бёдер.

- Нет. – Лем помолчал и добавил. – Деньги нужны просто.

- Семье помогаешь? Святое дело.

- Да нет, квартиру хочу снимать.

- С девушкой?

- Угу.

- Правильно, - кивнула капитан. – Я бы тоже со своим мужем снимала, но у нас все немного проще – нам правительство жилье предоставляет, военным. Вроде как в качестве подарка на третью годовщину свадьбы.

- У, здорово, - равнодушно откликнулся Лем: он не собирался становиться военным. Но хитрость государства его позабавила: давать жилье в подарок молодоженам, но только после трех лет брака. Хитро! Впрочем, там явно есть еще десяток «пунктов, написанных мелким шрифтом».

- Дети есть?

- Нету.

- И у меня. Ты закончил?

- Так точно, - кивнул Лем. Он неторопливо выбрался из-под механизма и аккуратно прикрутил все детали на место. – Пробуйте, товарищ капитан.

Женщина усмехнулась, оценив шутку, и нажала какую-то кнопку на стене. Медленно, но без скрипа (что делает честь бортовому механику), открылся люк в полу. Капитан нажала на кнопку и грузовая платформа плавно поехала вниз. Подождав пару минут, капитан нажала другую кнопку и платформа поднялась обратно.

- Вставай, подброшу, - предложила она. У Лема на лице отразилось все то, что он думает о безопасности спуска на грузовой платформе, один из тросов которой поврежден шестернями. Капитан это заметила и добавила: - Да ты не очкуй! Трос прочный, слона выдержит. А тут их четыре таких! Давай вставай!

Лем, чьи ноги принялись отчаянно дрожать, все же встал на платформу и вцепился побелевшими пальцами во второй трос платформы. От глаз капитана не укрылся его страх и она, заливисто рассмеявшись, отправила Лема вниз, к земле.

Это были самые долгие минуты в жизни Лема, потому что на улице был небольшой ветер. Он не раскачивал платформу сильно, но спускавшемуся на ней Лему казалось, будто весь мир вращается вокруг него, как хула-хуп.

- Х…ли так долго, б…ть?! – поприветствовал его бригадир. Лем попытался что-то проблеять в ответ, но смог выдавить из себя только сдавленный писк – сейчас у него было в голове всего одно желание – расцеловать землю. Увидев это, бригадир смягчился: - ну ничего, ничего! Первый раз на верхотуре был?

Лем кивнул.

- Это ничего, вот это – ничего, - похлопал парня по плечу бригадир. Он достал из-за пазухи фляжку и велел выпить из нее Лему. Тот закашлялся – внутри было виски. – Ну-ну, хватит! Оставь напоследок! – рассмеялся бригадир. Он снова хлопнул Лема по плечу: - Молодец ты, молодец! Это еще что: я вон, когда первый раз на платформе спускался, так гроза была – жуть просто! Ветер был такой, что швартовочная мачта гнулась! А заказ срочный, грузить быстро надо было! Так я со страху, когда ветер платформу об мачту жахнул, в штаны напрудил! Слава богу, что из-за дождя не видно было! Бригадир и стоящие рядом грузчики рассмеялись и принялись крепить ящики и тюки с грузом к платформе. Лему стало легче, спасибо виски и бригадиру.

Когда стемнело, на погрузочной площадке зажгли фонари. Лему совершенно внезапно понравилась эта романтическая атмосфера ночи: тишина, прозрачный воздух, звезды, гудение дирижабля где-то в вышине, холод ночи, желтый свет газовых фонарей… романтика.

Суть работы была проста – погрузил, сколько влезло, ящиков и тюков на платформу, накрыл сверху прочной сетью, привязал ее к специальным кольцам, подул в свисток три раза (у каждой площадки свой номер, соответствующий количеству свистков) и вот тебя уже поднимают вверх. Наверху – открепляешь сеть, выгружаешь тюки и ящики и снова вниз. Чтобы ветром платформу не раскачивало, к ней крепился страховочный трос, один конец которого привязывался к балке в грузовом отсеке дирижабля, а второй конец крепился на земле. Таким образом, эта площадка с грузом будто скользила вдоль струны вверх и вниз.

Красота.

Ночной график работы и увеличение нагрузки на будущих выпускников университета привел к тому, что Лем перестал высыпаться и постоянно ходил сонный. Часы его максимального бодрствования и сосредоточенности приходились теперь на десять утра – когда самые трудные занятия в университете и полночь, когда самый аврал на работе.

Выходные сбивали парня с толка: он просыпался, вскакивал, а никуда идти не надо. Растерянный он ходил по дому и городу, смотрел на людей вокруг и не понимал, почему на него никто не кричит из-за безделья.

Из-за серьезной физической нагрузки на работе, мускулатура Лема окрепла, улучшилось и его чувство равновесия. Сплошные плюсы, если не брать в расчёт сильную усталость.

Все чаще на работе Лем слышал разговоры «коллег» о том, что будет война. Кто-то говорил, что война начнется уже вот-вот, потому что убийство Константина Виельгорского, родного брата императора, не спустят с рук проклятым стеклянным тварям. А кто-то возражал – дескать, уже почти три месяца прошло, и, раз нет очевидной ответной реакции, люди не собираются развязывать из-за этого войну.

Третьи считали, что человечество просто ждет завершения испытания какого-то нового оружия.

Лем не знал, что об этом думать. Он больше склонялся к точке зрения о том, что раз нет ответной реакции от людей прямо сейчас, то вряд ли она последует в ближайшее время – ушел тот момент, когда военные действия можно было подать под соусом карательной операции.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Закончился октябрь, Лем располагал суммой, необходимой для внесения залога для съема однокомнатной квартиры. Долгие скитания по улицам столицы помогли парню выбрать небольшую уютную квартирку неподалеку от его университета – отличная экономия времени на дорогу.

- Роза, помнишь, ты говорила, что хотела бы снимать квартиру? Жить отдельно от родителей, - спросил Лем. Роза и он выходили из полуподвального помещения, где слушали очередную порцию тошнотворных стихов. Роза удивленно посмотрела на Лема – она успела забыть о том, что говорила об этом. Правильно, времени ж столько прошло! Три месяца – вечность. Обоим теперь по восемнадцать лет.

- Ну предположим, - кивнула она.

- Поможешь мне с переездом? – спросил Лем. Роза остановилась, как вкопанная.

- С переездом? Куда?

- Я работаю по ночам и снимаю однокомнатную квартирку неподалеку от университета, - просто сказал Лем. На какой-то миг на лице Розы появилась паника, тут же торопливо спрятанная глубоко под маску светской львицы. Это Лему категорически не понравилось.

- Ты переезжаешь? Уже? Ничего себе, ты шустрый! А сколько стоит?..

- Я зарабатываю достаточно для того, чтобы снимать квартиру и покупать еду.

- И… я не… - Роза растерялась.

- Да, я зову тебя с собой, - улыбнулся парень. – Ты сказала, что хочешь жить отдельно от родителей – пожалуйста! Живи со мной! Это, безусловно, серьезный шаг…

- Но однокомнатная – это ведь маленькая квартирка! – попыталась ухватиться за соломинку девушка.

- Весной я получу диплом, устроюсь на завод (где мне уже давно греют место) и мы сможем позволить себе нечто большее, чем однокомнатная квартира.

- Но я не хочу жить на съемной! – оторопело заявила Роза. Внутри своей головы она отчаянно металась из стороны в сторону, спешно ища выход из этой ситуации. – Я хочу жить в своей!

- Со временем, - с улыбкой кивнул Лем. Несмотря на то, что он улыбался, внутри у него все похолодело – он видел, что ему «светит» в глазах Розы. И ему это не нравилось. Но он все равно верил в счастливый исход ситуации. – Это вполне логичное развитие отношений.

- Отношений? - Вот оно! Роза нашла, за что ухватиться. Лем тоже это заметил. – Разве тебя не устраивает то, что между нами сейчас? Мне ведь это нравится!

Вот тут уже оторопело заморгал Лем – у него было такое ощущение, будто ему отвесили увесистую пощечину и, при этом, окатили ушатом ледяной воды. Да еще и взорвали хлопушку над ухом.

- Тебе… нравится то, что между нами сейчас? – уточнил он. Внутри начал просыпаться гнев, но парень его усмирил. Гнев в этой ситуации – плохой помощник.

- Да.

- То есть тебе нравится то, что я вожу тебя повсюду, трачу на тебя время и деньги, потакаю каждой твоей блажи, надеясь, что ты согласишься развить наши отношения в лучшую сторону…

- Стоп! – Роза подняла ладонь. – Каким «блажам» ты потакаешь?

- Каким? Ха, - Лема охватило мрачное веселье. – Хочу увлекаться лошадьми – на! Пожалуйста! Вот тебе проход на ипподром. Хочу стихи – откровенно, дерьмовые, ну да ладно, – пожалуйста! Хочу в театр – мы уже в нем. Хочу дорогущих булочек с выставки выпечки – держи сразу корзину! Разве это – не «блажи»?

- Нет! – возмутилась Роза. - Это вполне логичные потребности светской дамы! Разве это тебе трудно?

- Мне? Нет, не трудно. Отработать пару ночей – пожалуйста. Устроиться на постоянную ночную работу и не бросить учебу – держи! Ты ведь – моя девушка, это вполне нормально – ухаживать за тобой.

- Стоп, - Роза была сильно удивлена его словами. – Я – «твоя девушка»? с чего ты взял?

Лем не нашелся с ответом.

- Мы ведь просто гуляем вместе! Я не готова сейчас к отношениям, - Роза высокомерно вздернула подбородок.

- Мы… просто… гуляем вместе?! – Вот теперь Лем был зол, но он старательно душил это в себе – нужно найти правильный выход, нужно правильно все «разрулить», нужно следить, что говоришь! Гнев – плохой помощник! Остыть. Контроль. Так… трудно. – Гуляем вместе?! Я ГОД за тобой ухаживаю! Как баран бегаю повсюду и думаю, чем бы тебя еще потешить! И вот, когда я тебе создал все условия для нормальных, серьезных отношений, ты мне говоришь, что ты – не моя девушка, мы вообще не встречаемся, а просто гуляем вместе, и что тебя вполне устраивает то, что я бегаю вокруг тебя с блядским бубном, стараясь завоевать твое внимание?! Серьезно?!

- Это – вполне нормальное поведение светской дамы! – высокомерно ответила Роза.

- Господи боже, да ты – не светская дама! – начал кричать Лем. Ненависть вырывалась из него бурным словесным потоком. – Ты – дочь работяги, с чего ты взяла вообще, что ты – светская дама?! Твои платья пошиты твоей матерью из дешевой ткани – просто потому что ты сама пальцем о палец не ударишь ради этого. У тебя нет образования, ты ничего, ничего не умеешь по хозяйству! Ладно, думал, черт с ней! Научится! Ей надоест, думал я, играть в светскую даму! А вот хрен! В тебе «светскости» - ноль, нету вообще! Ты – пустая баба, с ветром в голове и не знающая чем увлечься на этой неделе! Да ты даже пересказать прочитанную книгу не в состоянии, не то что создать что-то своё! Создать! О чем это я?! Ты даже писать грамотно толком не умеешь! Образование ж оно для плебеев! Не для вас, светских львиц из трущоб! Ты – пустая биомасса в яркой обёртке! – Лем понимал, что говорит это зря, но уж больно сильно было негодование – он год потратил на нее… впустую. Если бы она сразу обрисовала ему позицию свою – он бы не стал тратить на нее время и нашел бы себе уже давно нормальную женщину – благо, природа не обделила его в плане внешности. – Знаешь что, светская дама?! Иди к черту!

Лем развернулся и оставил огорошенную Розу стоять одну в свете вечернего фонаря. В душе у него клокотала злоба вперемешку с разочарованием и досадой – стоило так выпендриваться ради того, чтобы получить потом взамен… что? Уверение в том, что он – отличный шут? Ладно, теперь это – не его проблема. Пусть ищет себе кого-нибудь другого, кто будет водить ее повсюду и тратить на нее с таким трудом зарабатываемые деньги.

Лем отправился на работу, где и пробыл до самого утра – вымещал плохое настроение физическими нагрузками.

Судьба (или вселенское равновесие) – очень странная штука. Ты можешь месяц продираться через гору неудач, а потом все у тебя начнет получаться, будто само собой.

Так получилось и с Лемом на следующий день, когда он пришел в университет. Его в срочном порядке вызвали к декану. Предчувствуя что-то не очень приятное, Лем робко вошел в приемную.

Каждый человек, будь то уборщик, сторож, директор или бухгалтер, обставляет свое рабочее место согласно своим предпочтениям. Безусловно, существуют какие-то стандарты оформления рабочего места, но каждый, в той или иной степени, умудряется их обходить, стремясь сделать рабочее место комфортным.

Декан факультета инженерного дела тоже изменил свой кабинет: теплых тонов ковер на полу, портрет императора за спиной на стене, огромное, идеально-чистое окно в полстены, тяжелые бархатные шторы, и стеллажи книг вдоль стен. Отдельно, рядом со столом, на небольшой деревянной подставке, высился небольшой сферический аквариум, в котором вяло шевелил глазами тритон.

Декан, женщина уже в почтенном возрасте, предпочитала строгие деловые костюмы бордового цвета. Она собирала седые волосы в пучок на затылке и носила дорогие очки-половинки.

Декан была строга и требовательна, но инженерное дело знала, как никто другой, за что и была уважаема коллегами. Студенты уважали ее за умение объяснять – на ее лекциях суть дела понимали даже непроходимые балбесы.

К своему стыду, Лем так и не запомнил, как ее зовут – у него вообще была проблема с запоминанием имен.

- Вызывали? – робко спросил он, когда вошел в приемную, служившую и кабинетом тоже.

Декан сурово посмотрела на Лема поверх очков и кивком указала на стул, стоявший напротив ее рабочего стола. Перед ней лежали какие-то официального вида документы. Лему стало нехорошо. Ко всему прочему, он еще и не спал вторые сутки подряд – сказывалось нервное напряжение из-за ссоры с Розой. Да и на работе его чуть ящиками не придавило – благо, отпрыгнуть успел…

- Лем, - неожиданно мягким голосом начала декан. Лем, чье имя только что было названо, стремился вспомнить, как же ее зовут. Не получалось. Лем начинал паниковать. – Сегодня утром я получила официальное письмо от императорского воздухоплавательного флота.

Лем почувствовал, что его желудок обратился в лёд и упал куда-то в область простаты.

- И? – только и выдохнул он.

- Мне написала капитан Амелия Эрхарт. Ты знаешь ее?

- Да, - кивнул Лем. Это была та самая женщина-капитан с потрясающими бёдрами. – Жалоба?

- Нет, - улыбнулась декан. Среди студентов ходили слухи о том, что деканша вообще не умеет улыбаться. Поэтому озадаченность Лема только возросла от этой улыбки. – Рекомендательное письмо.

- Рекомендательное?..

- Да, рекомендательное письмо, - кивнула декан. Она взяла ворох бумаг на столе и стала неторопливо их перебирать. – Знаешь, Лем, капитан Эрхарт – не первая, кто прислал мне такое письмо. Тут вот, взгляни, от бригадира аэрогрузчиков. Вот это – от начальника гавани воздухоплавательных судов. Это – от бригадира техников той же гавани. Это – от механика с борта «Императрицы Элессарии» (так назывался дирижабль, где Лем провел небольшой ремонт ходовой части). Это, вот это и еще вот эти четыре – от механиков других воздухоплавательных судов.

- И что же они пишут? – насторожился Лем. Если бы там были нарекания по поводу качества его работы – он бы знал о том, где и как накосячил. Слово «рекомендательный» сейчас ассоциировалось у него исключительно с «рекомендуем расстрелять».

- Они вас хвалят, - декан вновь улыбнулась. – Каждый из них подчеркивает вашу квалифицированность и высшей степени профессионализм при работе с разными типами механизмов. Капитан Амелия Эрхарт так же обращает внимание на вашу культурность и вежливость. Каждый из этих людей, - декан погладила пачку писем рукой, - рекомендует помочь вам с трудоустройством и вообще обратить на вас внимание и всячески поддержать.

Лем был потрясен и ошарашен. Он просто… работал! Даже не работал, а подрабатывал! Ну да, его порой просили что-то там подкрутить, «подшаманить» или проверить, но это ведь так, мелочи. Посмотрел, порекомендовал что-то и ладно. Он ведь аэрогрузчик, а не механик.

Но, как ни крути, это было приятно.

И неожиданно.

- Лем, такие студенты, как вы – предмет нашей гордости, - декан встала на ноги и протянула Лему руку. Лем встал и пожал протянутую руку, действуя автоматически – он все еще не мог понять, что происходит. – Лем, позвольте поблагодарить вас за создание столь положительного имиджа нашего учебного заведения. Так же, - декан все не отпускала его руку, будто боялась, что он убежит, - позвольте поздравить вас с досрочным окончанием нашего университета. Диплом вы сможете забрать завтра утром в моем кабинете.

Декан отпустила его руку. Лем окостенел. Он стоял, будто громом пораженный. Досрочно? Университет? Как? Но ведь…

- Но ведь мне еще полтора семестра учиться… - промямлил он.

- Пустяки, - отмахнулась декан, чье имя Лем так и не вспомнил. Впрочем, он уже успел позабыть о том, что пытался его вспомнить.

- А дипломная работа…

- Тема вашей дипломной работы… – декан сверилась с записями на столе, - «Зубчатые передачи и их применение в разных областях человеческого прогресса». Так?

- Что?

- Я говорю, что тема вашей…

- А, да, это так, - кивнул Лем.

- Простите Лем, но мне кажется, что вы на практике доказали свое умение неплохо разбираться в применении зубчатых передач в разных областях, не так ли? – лукаво улыбнулась декан. Лем все еще не мог поверить своим ушам, но внутри него уже начинало разрастаться какое-то обжигающе-приятное чувство.

Все эти люди, с кем он контактировал за последние месяцы… Он ведь никогда не то что не просил, он даже подумать не мог о том, что можно попросить написать ему рекомендации и передать их в университет! Ладно бригадир аэрогрузчиков, но письма от таких крутых ребят, как капитан дирижабля, бортовые механики и начальник гавани – вот это был сюрприз так сюрприз!

-Копии рекомендательных писем вы сможете получить вместе с дипломом о полученном образовании завтра, в десять часов утра. Оригиналы рекомендаций мы вывесим на доске почета. Всё, можете быть свободны.

Декан села на свое место и углубилась в какие-то другие бумаги, всем видом показывая Лему, что его присутствие здесь уже не уместно.

Лем, на негнущихся ногах, покинул приемную декана.

Сегодня у отца был выходной и он тратил его на мелкий бытовой ремонт: устранение тех неполадок, которые всегда есть в каждом доме: то разболтавшаяся дверная ручка, то не закрывающаяся форточка, то еще что-то.

- Лем? Ты чего так рано? Заболел? – спросил Станислав, услышав, как закрылась входная дверь и его сын с ним поздоровался.

- Ты не поверишь, - Лем устало рухнул в кресло. – Моя жизнь за последние сутки такие кренделя выписала – уму непостижимо.

- Что стряслось? – Станислав отложил в сторону отвертку и присел в соседнее кресло.

- С Розой расстались.

- Да? Из-за чего?

- Она держала меня за бесплатного клоуна. Как брелок для ключей, блин, - устало проговорил Лем. Увидев заинтересованный взгляд отца, он продолжил: - Помнишь, я говорил, что хотел снять квартиру и пожить с ней? Так вот она и сказала, что так – не пойдет. И что вообще у нас нет никаких «отношений». И что они ей, собственно, не нужны.

- Вот так вот!

- Именно. Но, при этом, ей крайне нравится то, как я вокруг нее суечусь и из кожи вон лезу, чтобы её развлечь. Но отношения ей не нужны.

-Г лупость какая-то, - покачал головой отец Лема. – Правильно сделал, что расстался с ней. А то возни много, а толку – нет. Я-то думал, она нормальная, а она даже… слов нету.

- Да, согласен, - кивнул Лем. – Да это ладно, черт с ней. Круче другое – я университет закончил.

На минуту в комнате повисла пауза. Первым ее нарушил Станислав:

- Тебя отчислили? – недоверчиво спросил он. – За прогулы из-за работы?

- Нет, - ответил Лем. – Именно закончил. Завтра утром мне дадут диплом о получении образования.

- Но как? Почему?

Лем пересказал отцу историю про рекомендательные письма. Станислав пришел в небывалое воодушевление: он бегал по комнате, всплескивал руками и периодически выкрикивал что-то в духе «Ну надо же!» и «Мать – не поверит». Он был очень горд своим сыном – далеко не каждый мог похвастаться таким достижением. Причем без жульничества и взяток.

А его сын – смог. Отличный повод для гордости.

В тот же вечер родители Лема устроили пир горой: были приглашены друзья семьи, друзья Лема, какие-то родственники… Шумный вечер продолжался до глубокой ночи. Все радовались и неверяще качали головами, поздравляли парня и его родителей.

Когда все ушли, отец Лема спросил у него:

- Что ты планируешь делать дальше?

- Не знаю, - ответил Лем. – Подумать надо.

- Ты знаешь, что место на заводе тебе обеспечено. Особенно с такими-то рекомендациями!

- Да, я помню, пап, - кивнул Лем.

- Правда, они не ждут тебя так скоро, но все-таки вакансия есть. Просто один человек весной уходит на пенсию…

- Мне… мне нужно подумать пару дней, пожалуй. Утрясти кое-какие свои дела. Уж больно все внезапно произошло.

Довольно странное ощущение – прийти в университет и… не пойти на учебу. Идти прямо в кабинет декана, получить там диплом об образовании, до которого оставалось еще семь месяцев обучения. Слушать речи, в которых нахваливают тебя за что-то, держать в руках пачку рекомендательных писем… Все это было странно и непривычно для Лема.

На этой маленькой церемонии присутствовал: декан, ректор университета и куратор учебной группы Лема – никого больше решили не приглашать. Всё прошло тихо, но торжественно. Лем пообещал присутствовать на выпускном вечере своей группы – сказать что-то разумное, доброе, вечное.

А потом он ушел.

Шел через пустые коридоры и прислушивался к негромким монотонным голосам преподавателей за закрытыми дверями, видел удивленно смотрящих на него сокурсников.

Лем оказался на улице. В руке он держал толстую папку, в которой лежали копии рекомендательных писем и диплом об образовании. Дул пронзительный ветер, с крыш слетала тяжелая холодная капель. Люди спешили куда-то по своим делам: кто-то на работу, кто-то – наоборот, с работы. Некоторые вели своих детей в школу – во вторую смену, к нулевому уроку. Мимо пробежал голодранец с тяжелой сумкой, полной газет («Новые подробности гибели Константина! Новые подробности расследования обстоятельств смерти брата императора! Готовится ли Империя к войне?»), навстречу ему шли два стража порядка («Слыхал, ночью сегодня снова ломбард вскрыть пытались? Балбесы. Хозяин там еще с прошлого раза ловушек понаставил – там всех воров в колбасный фарш покрошило…»). Мимо Лема прошел почтальон, что-то бубнивший себе под нос о «голодранцах, ворующих у него хлеб». Никому не было ни до кого дела, все были заняты собой. Этакие вечно куда-то спешащие муравьи.

Лем в глубокой задумчивости брел по улице: чем ему теперь заниматься? Можно было продолжить еще какое-то время работать аэрогрузчиком. Пусть это и не престижно, но ребята там хорошие, зарплата тоже не маленькая и это, в какой-то степени, интересно.

Можно пойти на завод к отцу – престижная работа, высокая зарплата, но и серьезная нагрузка: инженер-станочник – это совсем не то же самое, что аэрогрузчик: нужно держать в голове все параметры станка и изготавливаемой детали, характеристику материалов и многое другое.

Можно пару недель просто отдохнуть ото всего: денег, отложенных на переезд, вполне хватит даже на то, чтобы куда-то скататься, в какой-нибудь теплый городок типа Камня-На-Солнце (город построен на берегу теплого моря; императорский курорт во всех смыслах), или Первого Аэропарка (небольшой городок, предназначенный для семейного развлечения). Теперь, когда Розы с ним нет, все стало будто немного проще…

Розы теперь нет.

Эта мысль все никак не могла уложиться в голове: за год Лем привык, что поход или поездку куда-то, ее стоимость, нужно умножать на два: брать два билета, вдвое больше вещей и еды, заказывать два места… А теперь это не нужно. Даже странно как-то.

Лем усмехнулся своим мыслям.

Ведь есть же миллион других девушек! И чего он на ней зациклился? Есть ведь на свете девушки, которые умеют ценить знаки внимания и не строят из себя непонятно что!

Внезапно в голове Лема будто что-то щёлкнуло и все само собой разложилось по местам – подсознание, обработавшее факты, выдало подходящее решение.

Есть способ отвлечься от всего этого, подумать хорошенько и, при этом, заработать.

Только вот вряд ли отец это одобрит.

Тем же вечером Лем решил поговорить с отцом.

- Я решил, что буду делать дальше, - начал Лем. Его отец, только что вернувшийся с работы, разогревал себе вчерашний ужин и мысленно прикидывал, на какое место в доме повесить рамочку с дипломом сына.

- И что же?

- Я решил отслужить малый контракт, - решительно сказал Лем. Его отец на миг замер, потом медленно повернулся и посмотрел прямо в глаза.

- Хорошо, - через некоторое время сказал он. Станислав выключил огонь газовой плиты, отложил ложку и уселся на табурет. Он молчал, обхватив голову руками. На его лице застыло угрюмое выражение.

Малый контракт.

Вооруженные силы империи состоят исключительно из добровольцев-контрактников. Каждый, кто хотел (и физически мог) попасть в ряды вооруженных сил, должен был просто прийти в военкомат и написать заявление. После этого, доброволец проходил различные обследования, которые не только выявляли его пригодность к прохождению службы, но и помогали распределить в какие-то конкретные войска.

Отбор был жестким (если не сказать – жестоким) по двум причинам. Первая, основная причина – империя людей воевала отнюдь не с мягкотелыми «homosapiens», а с трудноуничтожимыми беспощадными стеклянными пауками, поэтому солдаты должны быть крепки физически и духовно. Не было смысла призывать в ряды вооруженных сил плохо подготовленных людей и сразу кидать их на передовую (хотя раньше, в кризисные времена, такое практиковалось) – у них попросту не было шансов выжить. И, в таком случае, все дорогостоящее обмундирование и вооружение бесславно портилось рядами наступающих стеклянных тварей.

Поэтому солдаты империи – честь и гордость империи! Элитные, отборные «homosapiens», в одиночку способные одолеть двоих-троих обыкновенных горожан.

Вторая причина жесткости отбора – это весьма заманчивые условия прохождения воинской службы. Высокая ежемесячная зарплата, солидная пенсия по инвалидности (впрочем, оставаться полностью «функционирующим» в армии все же было в разы выгоднее), государственное субсидирование (в том числе, помощь при покупке собственного жилья), поддержка семей и детей, и прочие льготы. Империя не хотела иметь армию подневольной солдатни. Она хотела иметь армию людей, готовых до последнего стоять за то, что им дорого – за империю. Поэтому империя любила и берегла своих солдат. А солдаты любили и защищали свою империю. Герменевтическая петля.

Контракты заключались трех типов: малый, средний и долгий.

Малый контракт – на три года службы. Средний – на пять. Долгий – десять. Чем более долгий срок оговорен в контракте, тем больше бонусов предоставляло государство.

Именно поэтому многие добровольцы, отслужившие малый контракт почти сразу перезаключали договор с империей на десять лет.

Разумно, почетно и чертовски выгодно.

Правда, был один маленький минус: империя, по сути, безостановочно воевала с пауками, поэтому существовал вариант того, что контрактника могли попросту убить в любой момент.

Но это – мелочи.

Ранним утром последней недели ноября, в здание столичного военкомата вошел молодой человек, полный решимости пройти контрактную службу в рядах вооруженных сил. Молодой человек был высок, статен и черноволос. Одет он был в комбинезон аэрогрузчика (эту практичную одежду ему подарили на прощание ребята из гавани), на груди черного комбинезона красными буквами было вышито имя – «Лем». На правом рукаве – красная девятилучевая звезда с силуэтом дирижабля внутри, эмблема аэрогавани.

Военкомат изнутри был сер и скучен, однообразие стен пытались развеять пестрые агитационные плакаты, рекламировавшие прелести прохождения службы по контракту. На одном был нарисован плечистый детина с огромной дубиной в руке. Одной ногой он стоял на земле, другой – попирал груду битого стекла. На красной рубахе у него была вышита эмблема – кулак, бьющий точно в центр трескающейся снежинки. Надпись на плакате гласила: «ТЯЖЕЛАЯ ПЕХОТА – мы обломаем паукам жала!». Численность тяжелой пехоты в последнее время свели почти к нолю – их заменили егери.

Рядом висел плакат, на котором не менее плечистый всадник стремглав несся куда-то, дико вращая глазами и издавая некий громогласный боевой вопль. Надпись: «Наши кони потопчут их хребты!».

На другой стене висел плакат с нарисованными усатыми мужиками. Они ухмылялись и опирались на пушку. То была, конечно, артиллерия. Надпись гласила: «Попробуй подойди!».

И так далее.

Не менее скучным был и вахтер (Лем не знал, как правильно называлась должность этого человека): грузный мужчина без правой ступни (на его ногу был надет специальный ортопедический башмак-протез с кучей железных деталей и, почему-то, шпорами), носивший старую форму какого-то невнятно-выцветшего цвета.

Новый образец формы подразумевал камуфляжную расцветку у всех родов войск.

Лицо «вахтера» покрывала сеть шрамов разной давности, а его глаза, холодные и равнодушные, будто говорили Лему: «Ну давай, удиви меня. Щегол».

- Доброе утро! – бодро поздоровался Лем. Его визави неторопливо достал из недр своей формы бронзовый портсигар, выбрал одну сигарету, лениво сунул ее себе в пасть, так же неторопливо прикурил от спички и выдохнул клуб дыма в лицо Лему. Лем решил изменить модель поведения. – Отлично, вот и поздоровались. Скажите-ка мне, уважаемый, где тут у вас найти достаточно компетентного человека, чтобы заключить с ним договор о прохождении контрактной службы?

У вахтера от услышанного брови медленно поползли вверх. Он молча ткнул пальцем куда-то себе за спину и продолжил невозмутимо курить.

Лем присмотрелся и увидел на стене небольшую табличку. Надпись на ней гласила: «Для ознакомления с правилами прохождения контрактной службы – дверь налево. По всем прочим вопросам – дверь направо».

Лем пошел налево.

За дверью, что вполне логично, его поджидала огромная очередь из тех, кто тоже хотел пощупать своей волосатой лапой влажное вымя имперских инвестиций в оборонную отрасль.

Лема передернуло от такой ассоциации.

Первым делом, Лему выдали бланк для ответов на общие вопросы. В конце бланка была пустая строка, под которой чернела надпись «я принимаю эти условия и согласен пройти все должные медицинские процедуры».

В числе прочего, на бланке говорилось о том, что если Лем будет уволен за какой-то проступок из рядов вооруженных сил Империи, то он пожизненно лишается права на повторное заключение контракта. Так же, там говорилось, что он согласен добровольно и безоговорочно подчиняться всем вышестоящим по званию людям, вне зависимости от их гендерной принадлежности, а так же возраста (бывали случаи, когда за серьезные заслуги совсем еще молодые юноши и девушки получали солидные награды и высокие звания). Так же, подписывая контракт (сам лист с написанным на нем контрактом Лем увидит только после прохождения медицинской и психологической комиссии), Лем признавал, что добровольный разрыв контракта (без учета серьезных обстоятельств, перечисленных в пункте 6.8[1]) так же ведет к невозможности повторного прохождения контрактной службы рекрутом.

Лем все это внимательно прочел, обдумал, и поставил подпись в соответствующем месте.

И началось…

День был не просто длинным – он, казалось, растягивался в вечность. Дважды.

Лем сбился со счета – он не помнил, сколько врачей уже «прошел». Его осмотрели снаружи с ног до головы, сбрили все волосы (даже на ногах и в подмышках), снова осмотрели, заглянули во все отверстия, взяли стакан крови из различных точек на теле, несколько раз ударили маленьким молоточком по коленям (один парень, стоявший в очереди перед Лемом, чуть не полез драться в ответ), слили все виды отходов жизнедеятельности в стаканы различного объема, заставили плевать дохлым сверчком (один из тестов у психотерапевта), демонстрировали разноцветные кругляшки и квадратики, какие-то картинки, кляксы, цветочки, фотографии, всерьез интересовались его мнением об увиденном, шептали прямо в ухо и из дальнего угла комнаты, морили голодом (ненамеренно), заставляли приседать, подтягиваться, прыгать и отжиматься.

Помимо всего прочего, Лему задавали каверзные вопросы («В левой руке у вас ведро емкостью пять литров. В правой руке – ведро, емкостью двенадцать литров. Сколько у вас всего ведер?» и т.д.), заставляли читать вслух и считать, пересказывать и сочинять…

Вечером, усталого и почти безжизненного Лема загнали в какое-то помещение складского типа, заставленное низкими койками. Из полусотни добровольцев первый день отбора осилили две дюжины человек.

Через полчаса после того, как последний доброволец растянулся на кровати, всем дали порцию не очень вкусной еды, о названии которой Лем не успел даже задуматься – так был голоден.

Закончив трапезу, все добровольцы, даже не пытаясь общаться (почти двенадцать часов безостановочных тестов и испытаний – шутка ли? Врачам проще – они работали посменно и с перерывами, им платили за это!), уснули.

Лем спал без сновидений и был до крайности рад этому.

Во второй день врачей и осмотров было гораздо меньше – последнего специалиста Лем покинул почти сразу после полудня. Из полусотни человек, пришедших в военкомат вчера утром, с Лемом остались всего полтора десятка крепких на вид юношей и девушек (вооруженные силы Империи Людей не делали различия между девушкой и парнем, но они предъявляли строгие моральные требования к своим солдатам: малейший намек на притеснение или домогательство – и прости-прощай военная служба; что, впрочем, не мешало поощрять бракосочетания между представителями разных полов в армии; это было нормальным и само собой разумеющимся).

После обеда (не менее скромного, чем вчерашний ужин), оставшихся после отбора добровольцев отвели в отдельный зал, где каждого в индивидуальном порядке вызывали в кабинет к «начальству». В ходе беседы с офицером, доброволец получал ответы на все интересующие его вопросы и либо заключал контракт и выходил из кабинета уже рядовым солдатом армии, либо просто забирал документы и, без всяческого порицания, разворачивался и шел домой.

После полуторасуточных тестов и комиссий, Лем заключил малый контракт и был распределен в императорский полк егерей, сиречь «легкая пехота, вооруженная современным огнестрельным оружием».

Что вполне логично, никто сразу не отправил Лема и еще двоих добровольцев (остальные получили назначение в другие войска) напрямую в расположение воинской части. Впереди Лему предстояло три месяца пробыть в «учебке» - то есть специально оборудованной тренировочной базе, где его научат распознавать знаки различия на погонах, ходить строем и обслуживать собственное оружие – суперсовременную винтовку.

- …Перед вами, солдаты, самый современный вариант оружия – ВН-140! – громко и четко говорил краснолицый егерь-поручик – инструктор учебного класса Лема.

В классе находилось два десятка человек, каждый стоял перед деревянным столом, на котором лежала винтовка. Поручик, что вел занятие, расхаживал перед классом взад и вперед, доходчиво (то есть с матерками) объясняя новобранцам устройство и принцип работы винтовки ВН-140.

- Кто знает, что означают буквы «ВН»? – спросил поручик. Руку поднял вверх только один человек – парень с очень усталым и скучающим видом. – Да, рядовой?

- «ВН» - «Винтовка Нарезная», - ответил новобранец. Ходили слухи, что его прочат в ефрейторы – уж больно толковый и ответственный человек. Лему это было безразлично.

- Молодец, хвалю! – рявкнул поручик. – Винтовка это. Ни «обрез», ни «ствол», ни «волына», ни, упаси господь, «дульник», ни «пищаль», ни еще какая гадость! Ясно?! Винтовка это!

- «Так точно»! – заучено грянул хор из двадцати глоток.

- Это – казнозарядная винтовка, - продолжил лекцию поручик. – Это означает, пацаны, что патрон в дуло пихать не надо! Ясно?!

- Так точно!

- В дырку жене своей патрон пихать будете. А у этой, - поручик перехватил винтовку поудобнее, так, чтобы было видно рядовым, и продолжил: - Есть специальное окно в ствольной коробке справа! Вид боепитания - подствольный трубчатый магазин на 12 патронов! Кто знает, что это означает?

- Это означает, что из винтовки можно выстрелить двенадцать раз подряд, не перезаряжая её, - ответил все тот же тип со скучающим видом.

- Тебя кто спрашивал?! Десять отжиманий!

Новобранец молча повиновался. Поручик подождал, пока тот закончит отжиматься и продолжил лекцию:

- У ВН-140 - рычажная перезарядка со взводом. Иначе говоря, выстрелил – потянул сюда скобу под спусковым крючком. Потом снова выстрелил – снова потянул скобу. Ясно?

- Так точно! – снова хором ответили новобранцы.

- Масса винтовки – четыре килограмма и триста грамм в незаряженном состоянии. Длина – тыща двести пятьдесят два миллиметра. Прицельная дальность ведения огня – более ста метров!..

- Сколько именно, поручик? – спросил «умник». Поручик недобро усмехнулся, вытащил из кармана патрон, вставил в винтовку, махнул дулом на дверь класса и сказал:

- Я прицеливаюсь, а ты беги.

- Простите, - попросил прощения «умник», под одобрительный смех класса.

- Так, дальше! – Поручик разрядил свою винтовку и продолжил лекцию. - Винтовка использует унитарные патроны. Унитарные – значит, просто вставил – и стреляй. Не надо ебаться с шомполом и пыжом, как твой дед, просто вставил и стреляй! Ясно?!

- Так точно!

- Винтовка – с нарезным стволом. Иными словами, внутри ствола есть специальные насечки, которые закручивают пулю в полете, что повышает дальность полета боеприпаса и его точность. Ясно?!

- Так точно!

- Молодцы! А теперь мы, вернее, вы, под моим чутким присмотром будете учиться разбирать и собирать винтовку самостоятельно! Не беспокойтесь, все, что можно было повредить или сломать в этих экземплярах, - он махнул рукой на винтовки, лежавшие на столах, - сделали ваши предшественники. Так что настоятельно не рекомендую пытаться выстрелить из этого оружия – разнесет в брызги! Ясно?!

- Так точно…

Первый месяц в учебке новобранцы изучали «теоретические» сведения об армии Империи: какие бывают звания, как их различать, какие бывают по численности воинские соединения, что такое устав и сколько раз можно получить в зубы от поручика, если ты его нарушишь. Помимо этого, новобранцы учились ходить строем (зуботычины помогали усваивать это нехитрое дело очень быстро) и обслуживать винтовки: разбирать и собирать, смазывать и выяснять причины неисправности.

На второй месяц приступили к стрельбам.

Высшие чины управления Имперской Армией знали, как важно иметь в рядах вооруженных сил людей, умеющих стрелять хорошо, поэтому на боеприпасах, выдаваемых на учебные стрельбы, не экономили.

Утром, днем и вечером Лем и его «боевые товарищи» отправлялись на полигон, где производили стрельбы по мишеням с разной дистанции. После каждых учебных стрельб новобранцы тщательно чистили личное оружие и отправлялись на «физо», где бегали, прыгали, учились преодолевать препятствия в полной боевой выкладке, включавшей: винтовку, а к ней и инструменты для чистки и ремонта, патроны, небольшую аптечку и сухой паек на два дня - все это размещалось в удобных рюкзаках. Для винтовки предусматривался ремень и специальные петли, пришитые прямо к камуфляжной куртке.

Если случалось так, что солдат терял винтовку или просто ронял, ему приходилось не сладко: поручик выливал на него порцию клокочущего гнева, подвергая всевозможным физическим и эмоциональным наказаниям и унижениям.

Когда Лем случайно выронил из рук винтовку, ему пришлось провести незабываемую ночь на морозе, распевая новогодние песни под окном у пьянствующих офицеров.

Если офицерам не нравилась песня, они принимались швыряться специально припасенными для этого дела камнями в нерадивого рядового.

Это нехитрое развлечение на солдатском жаргоне именовалось «Имперское караоке».

На третий месяц солдат начали знакомить со взрывчаткой и действиями артиллерии. Об артиллерии сказали одно: «не стоять на пути, а то убьет», и «помогать всем, что скажет командир, а то всекут». Артиллерия – штука важная и ценная, разбрасываться пушками просто так не стоит.

- Все, что касается артиллерии: пушек, мортир – это не ваше собачье дело! – громыхал поручик. – Ваше дело – не подпускать неприятеля к нашим батареям и не стоять на пути у снарядов. Ядро или книппель не разбирает, свой ты или чужой. Как и пуля – она бьет без раздумий. В кого попал – тот сам и виноват. Понятно?

- Так точно! – гаркнул строй новобранцев.

- Типы пушечных снарядов: ядро. Самый просто и понятный – круглый и тяжелый. Падает на землю – разлетается на осколки, поражающие неприятеля и всех, кто вообще рядом оказался. Есть бомбы – как ядро, только внутри еще и взрывчатка. Попадет в тебя такая штука – мамочка даже конверта с лоскутками не получит. Картечь – это как много маленьких ядер, заряженных разом. Эффективно против больших скоплений неприятеля. Брандскугели – это, братцы, как большая летучая зажигалка. Бахнешь такой дурой разок в дом – и все, от дома один факел и останется. Книппели - это как два ядра, соединенных либо цепью, либо стальной палкой. На гантелю похоже. Очень удобно для того, чтобы валить ими мачты кораблей или деревья. Людей тоже разрывает неслабо, не рекомендую на пути стоять.

Класс подобострастно засмеялся.

- Теперь перейдем к тому, что касается непосредственно вас. К гранатам.

Поручик вынул из стола гранату – больше всего она была похожа на высокую консервную банку с приделанной деревянной рукояткой. Цветом она была зеленая, как и большая часть предметов в вооруженных силах Империи.

- Граната состоит из взрывной части (он щелкнул по «банке» ногтем) и метательной рукояти. Рукоять, в свою очередь, состоит из рукояти (смех в классе был пресечен суровым взглядом поручика) и взрывателя (он указал пальцем на ближний к взрывной части конец рукояти. Там было небольшое отверстие, из которого торчало проволочное кольцо). Чтобы гранату активировать, надо разогнуть усики чеки и только после этого выдернуть чеку. Ясно?

- Так точно! – гаркнул класс.

Поручик неторопливо разогнул усики чеки, подошел к двери, ведущей в коридор, выдернул чеку и бросил гранату на пол, а сам шагнул в коридор.

Лем, как и остальной класс, остался стоять и даже не шелохнулся – вполне логично, что поручик не стал бы убивать целый класс новобранцев просто потому, что у него была граната.

- Молодцы, сынки! – похвалил вернувшийся в класс поручик. – С завтрашнего дня вы два раза в неделю будете учиться метать гранаты. Вопросы?!

В учебке было нелегко. Лем уставал не только физически, но и интеллектуально – информацию им выдавали спешно и большим объемом, не было времени на повторения и размышления: требовалось быстро выслушать, быстро усвоить и быстро сообразить, как это можно применить.

Радовало другое – по прибытии в расположение части, где он будет проходить службу, время на закрепление теоретических сведений у Лема стопроцентно будет.

Лем был распределен во второй егерский корпус (численность корпуса – 80 человек) четвертой егерской дивизии (400 человек), являющейся частью третьей бригады (10 дивизий) четвертого егерского полка (три бригады), командовал которым полковник Робинсон. Воинская часть, куда из разных концов Империи привезли пополнение (и Лема в том числе), находилась неподалеку от столицы, что считалось почетным: в случае осады столицы, на подмогу Императорскому дозорному легиону будет отправлена именно эта часть, как самая близкая. Следовательно, кого попало сюда не допускали.

На знамени четвёртого егерского полка была изображена зачеркнутая снежинка. Как всем было известно, снежинка символизировала стеклянную крупу, остающуюся после уничтожения «aranearum speculum» любого типа.

Весьма распространенный символ в воинской геральдике.

Второй егерский корпус радушно принял пополнение в лице Лема и еще пары человек, переброшенных сюда из разных учебных частей империи. Фельдфебель, командовавший корпусом Лема, был строг, но на все вопросы отвечал чётко и информативно, что позволило новобранцам быстрее ассимилироваться.

Опасения Лема по поводу того, что у него могут возникнуть проблемы при вливании в новый коллектив были напрасны: солдаты знали, что империя находится в почти не прекращающемся режиме войны со стеклянными пауками, поэтому всячески старались поддержать своих товарищей – логично, что в бой лучше идти рядом с людьми, которые к тебе расположены по крайней мере доброжелательно. А то пуля-то случайно и в спину прилететь может.

Там же Лем обзавелся людьми, за неимением более подходящего слова, именуемых «друзья». Чуть ближе, чем сослуживцы, но пока еще чуть дальше, чем друзья. Первый – это Джим. Джим был правильным, носил небольшие очки и, фактически, олицетворял собой совесть: честный, умный, осторожный, крайне мало пьющий и не курящий. Второй - Дилан – гремучий, шумный и немного мизантропичный человек, чья харизма была похожа на удар тараном в ворота: этот лохматый черноволосый человек был крайне эмоционален, и порой создавалось впечатление, что он – изрядно принял на грудь, хотя это было не так. Лему поначалу было весьма трудно вообразить его в каске и с винтовкой в руках – слишком уж неуместен он был на поле боя. Третья - Розмари – крайне резкая и злобная на вид особь, которую язык не поворачивался назвать «девушка», только «баба»: не толстая, но крупная, привлекательная, но опасная, как удар серпом.

В корпусе Розмари звали (за глаза) «Разорви» - за буйный нрав. Что, впрочем, не мешало ей быть хорошим другом и неплохим человеком – стоило только узнать её поближе, разобраться, что же она за существо такое.

Распределение времени в воинской части осуществлялось таким образом, чтобы постоянно обеспечивалась ее боевая готовность и создавались условия для проведения организованной боевой учебы личного состава, поддержания порядка, воинской дисциплины и воспитания военнослужащих, повышения их культурного уровня, всестороннего бытового обслуживания, своевременного отдыха и приема пищи. Иными словами, все обитатели части поделены на три смены: первая заступала на дежурство в полночь, вторая – в восемь утра, третья – в шестнадцать часов. В это время, дежурная смена отвечала за несение караула, приготовление пищи и прочие необходимые «вещи». Во время восьмичасовой «смены» солдаты, помимо прочего, выполняли стрельбы различной сложности, совершали различные физические упражнения (в обязательном порядке) и следили за чистотой в расположении части.

Остальные шестнадцать часов считались личным временем солдата и офицеры, как правило, старались не мешать военнослужащим заниматься какими-то своими делами. Кто-то беззастенчиво спал, кто-то штопал форму, кто-то лишний раз ходил на стрельбище, кто-то читал (или писал), некоторые собирались в «кружки» (по шахматам, кулачному бою или еще чему-то), другие – ходили в местное кафе, где пропускали через себя разрешенное уставом количество алкоголя, и слушали музыку.

Один раз в месяц всем военнослужащим полагались два дня выходных, идущих подряд. Так же, каждую неделю каждый солдат имел сутки отдыха. Обычно в два идущих подряд выходных дня солдаты отправлялись в ближайший город (коим была столица) и проводили свое время там. В случае неявки на третьи сутки солдат считался дезертиром и огребал по полной программе от офицеров.

Один раз в месяц смены менялись графиком: те, кто заступал на дежурство в полночь, начинали работать, например, в восемь, те, кто в восемь начинал – в шестнадцать часов выходили «на работу», и так далее.

Лем, Дилан, Розмари и Джим играли в кафе в дартс – на имперский шоколад. Империя кормила свою армию отменным шоколадом. К тому же, его можно было выменять через пару дней в столице на что-то другое: столичные жители с удовольствием отдавали взамен ром, виски, табак (хотя и армейский был неплох) или книги. Каждый сам выбирал, что ему нужно.

- Ходят слухи, - Лем швырнул дротик и выбил «8». Дилан издал унизительный звук и встал напротив мишени. – Что столичные хлопцы выдумывают такую штуку, как «самодвижущаяся крепость».

- Эт что за монстр? – спросила Розмари. Пока что среди четверки егерей в этой партии лидировала она. На втором месте был Джим.

- Ну представь себе, - Лем вписал результат Дилана в общую таблицу, предварительно отняв у него один балл – просто из вредности, - Металлический короб с действительно толстыми стальными стенками, на колесах или лапах. Внутри него человек и винтовка. Пауки стенки пробить не могут, а солдат внутри – знай себе стреляет! Красота!

- Но он же тяжелый будет очень, - усомнился Джим. – Не одна лошадь потребуется, чтобы сдвинуть. А если ставить паровой двигатель, то это уже паровоз будет.

- Бронепоезд, - хмыкнул Дилан. Пока никто не видел, он подрисовал себе лишний балл – просто так, из вредности.

- Так для него рельсы нужны! Глупость, - сказал Джим. – Не практично.

- В том-то и загвоздка, - усмехнулся Лем. Усмешку вызвал бросок Розмари – она выбила «4». – Что тяжело, да неудобно. Вот и кумекают, как лучше поступить. Как и с самодвижущимися повозками загвоздка – для этих тоже не понятно что нужно: то ли новый тип колес, а то ли дороги новые.

- Дороги проще, - сказала Розмари. – И всем остальным удобнее будет.

- Не, дороги – это дорого и повсюду их не построишь, - возразил Лем. – А колеса, проходящие везде, – это удобно.

- Дороги.

- Колеса.

- Дороги!

- Колеса!

- ДО-РО-ГИ!!! – крикнула Розмари.

- КО-ЛЁ-СА!!! – Ответил криком Лем. Оба замолчали и продолжили спокойно играть.

- В общем, слухи – слухами, - сказал Лем, - А такая штука была бы крайне полезна. К тому же, раз она весит достаточно много, можно попросту давить этих стеклянных тварей.

- Хрусть! – усмехнулся Дилан. Он выбил «10».

- Угу, именно, - кивнул Лем. – А еще слышали: пехоте придумали такую штуку, пулемет?

- Ну да.

- Угу.

- Нет. Что это? – спросил Джим.

- Пулемет, это… - задумался Лем. – Это как наша винтовка, только стреляет быстрее и в магазине больше патронов.

- Тяжелый, наверно, - снова заметил Джим. – С такой дурой попробуй побегай по полю!.. да еще в мороз!

За окном как раз бушевал ледяной ветер, сопровождающийся давно не виданным в этих краях морозом.

Даже стекла замерзли и покрылись рисунком.

- Всё-то тебе тяжелое! – возмутился Лем. – Вот женишься – жене своей говорить будешь, что она – тяжелая!

- Эй! – возмутился Джим, у которого была девушка, служившая в аэрополку механиком на дирижабле. Очень хрупкого вида девушка, между прочим.

- Да ладно вам! – махнула рукой Розмари. Ее взмах руки отправил дротик точно в центр мишени. Партия подходила к концу и полкило шоколада должны были вот-вот сменить хозяина. – Но все же подумайте: пулемет – крайне полезная штука. Мы, егери (или егеря?), будем стрелками «дальнего» боя, почти как артиллерия. Наши винтовки, особенно если на них оптический прицел поставить хороший…

- Типа «ПО-12», - кивнул Лем: как раз сегодня на стрельбах он испытал это полезное устройство и оказался им крайне доволен.

- …Метров с трехсот врага бьют, - продолжила Розмари. – Представьте: наступают на нас, мы из окопов кладем первую волну еще до того, как они до нас добегают, а те, кто добегает – получают из пулеметов, пока мы перезаряжаемся и пока пушки картечь забивают. Удобно.

Все покивали и согласились.

Пулемет был торжественно одобрен четырьмя молодыми егерями.

В другой вечер, но все в том же кафе, все те же четыре друга-егеря, играли в шашки (увы, но бильярдный стол трагически погиб в предыдущее воскресенье: два солдата не поделили непонятно что и устроили мордобой с крушением имперской мебели; в данный момент оба нарушителя порядка находились в госпитале – владелец кафе остался почему-то недоволен уничтожением собственного бильярдного стола; в качестве меры наказания, владельцем заведения были изъяты из публичного доступа: доски для дартса, игральные карты, шары для второго бильярдного стола, шахматные доски и набор для игры в наперстки) – снова на шоколад: в скором времени предстоял поход в столицу, и шоколад можно было выгодно обменять.

Снова.

В данный момент играли Лем и Розмари. Вел Лем. Джим, почему-то выглядевший глубоко задумавшимся, следил за таблицей результатов, а Дилан с недовольным видом пил пиво – он проиграл уже трижды.

- Лучше бы сходили и поспарринговались, - нудил Дилан. – Я тебе еще за прошлый раз обещал морду разнести.

- Облезешь, - ухмыльнулся в ответ Лем.

- Забудьте, - внезапно встрял в разговор обычно вежливый Джим. Лем и Розмари удивленно на него посмотрели – он впервые кого-то перебил. Видно, его что-то действительно сильно тревожило.

- Мм? – спросил Дилан.

- Я про убийство Константина Виельгорского…

- Братана нашего императора? – уточнил Дилан.

- Ну не твоей же бабушки, идиот, - расхохоталась Розмари. – А что такое с ним? Не воскрес ли, часом? А то бывали случаи…

Действительно, история Империи Людей помнит случай, когда брата тогдашнего императора вроде как нашли мертвым в своей постели. И даже похоронили (похоронами занималась жена усопшего), да благополучно забыли. Однако через пару лет усопший явился в императорский зал и собственноручно ухлопал своего братца, прилюдно обвинив того в неудачном покушении на жизнь родственника. Присутствовавшие люди были несколько удивлены и озадачены внезапным воскрешением, однако императорский брат преспокойно занял пустующий престол, прошел все необходимые освидетельствования, ответил на все контрольные вопросы (в общем, подтвердил свою личность) и стал преспокойно править страной.

- Да нет, - отмахнулся Джим. – Мой отец возглавлял расследование – он и обнаружил его тело первым. Так что сомнений нет – тот, в отличие от исторического прецедента, не симулировал свою смерть, он – действительно мертв. Меня другое беспокоит: сложите факты…

- Какие? – снова встрял Дилан. Лем и «Разорви» временно остановили партию.

- Смотрите: империя наращивает численность армии (действительно, в последние месяцы условия всех трех вариантов контрактов были пересмотрены в пользу рекрута), вводится в обиход новое вооружение: пулеметы, винтовки нового образца, поговаривают о создании самодвижущейся крепости… Войной попахивает.

Трое остальных призадумались.

- Верно, зарплату подняли солдатам, - задумчиво сказал Дилан, чей старший брат закончил десятилетний контракт в прошлом году и теперь жил припеваючи в собственной квартире с женой и детьми.

- Ну да, отец говорил, что у них устраивали учения – сможет ли их завод быстро перестроиться под выпуск оружия в случае войны, - припомнил Лем.

- Вот и я о том же! – горячо сказал Джим. – Война будет. Добавьте к этим фактам еще и смерть брата императора – отличный повод для…

- Не, не пойдет, как повод, - сказала Розмари. – Много времени прошло уже. Когда императорского брата ухлопали? В августе. А сейчас что? Февраль. Задержка…

- Кто о чем… - попытался пошутить Дилан, за что и получил кулаком в живот от «Разорви». Сила у нее была - будь здоров, хотя по внешнему виду и не скажешь.

- Слишком большая, - закончила Розмари. – Если карательная операция – то надо было прямо сразу. А так… полгода прошло уже. Не пойдет.

- А если выищутся какие-то «новые неопровержимые доказательства и обстоятельства»? – предположил Лем. – Что это была именно паучья провокация или типа того.

- Не, только если с неба упадут, - отмахнулся Джим. – Отец говорил, они там на пузе все облазили – все собрали, что можно.

- Странно, что покушение именно на брата императора, а не на него самого, - задумчиво сказал Лем. Дилан пожал плечами и отправился за добавкой пива. – Да еще и в центре страны почти. Сколько там до границы?

- Поболе трёх сотен километров, - сказал Джим. – Далековато. Но там лесов много, можно пробраться…

- Можно-то можно, но императора было бы выгоднее ухлопать, чем его брата – считай, империя была бы обезглавлена и вертикаль власти чуть-чуть пошатнулась бы, даже если бы брат императора сразу же вступил бы на трон…

- Но императора достать сложнее, - заметила Розмари. Пользуясь моментом, она незаметно стащила с доски одну из фишек Лема. – Он почти безвылазно сидит в столице. А столица – и далеко от границы, и охраняется хорошо. Даже с неба – все эти противовоздушные лафеты и прочие прибамбасы.

- Тогда в чем смысл?

- Смысл, я думаю, в том, что на императора могут готовить покушение, - высказал предположение Джим. Вернулся Дилан со свежей порцией пива. – Смотрите: императорского брата ухлопали, а сын Вильгельма – слишком юн. Да, ему уже больше двадцати, но для управления страной этого мало. Нужен опыт, мудрость и хладнокровие. Так что если сейчас что-то произойдет с императором, настанут тяжелые времена.

- Я слышал, что император цесаревича тренирует в плане управления империей, - заметил Дилан. – Так что, вполне возможно, что вариант покушения на особу императорских кровей рассматривается нашей контрразведкой, как один из основных.

- Возможно и другое – сначала ухлопают цесаревича, а потом – императора, - сказала Розмари.

- Кровожадная какая! – покачал головой Лем. – Ясен пень, что чертовы пауки всегда пытались искоренить в первую очередь именно императорскую семью. Вот и начали с того, который был под рукой – с брата императора.

- А откуда они узнали?..

- Хороший вопрос, - кивнул Лем. – Джим, что твой отец думает по этому поводу?

-- Он не знает, - ответил Джим. – Говорит, что возможно им слили информацию люди-террористы, а возможно – воздушная разведка пауков постаралась.

- Слили информацию? Люди – паукам? Серьезно? – скептически спросил Дилан. – Они ж говорить не умеют.

- Но это не значит, что они не умеют общаться, - пожал плечами Лем. Все посмотрели на него озадаченными взглядами. – Только не говорите, что я один тут посещал курсы ксенобиологии!

- Ну… - смущенно ответил Джим. – Я так и не добрался до этого… Нет, разумеется, я знаю, что пауки общаются. Но как?

- Легко: раз они из стекла, у них нет слуха - слишком грубые ткани для того, чтобы создать такие нежные части, как барабанная перепонка, - сказал Лем. – Поэтому они заменили слух зрением. Иными словами, у них в голове расположены специальные узелки тканей, которые могут светиться разным цветом. Зажигая эти огоньки в нужном порядке, они обмениваются информацией. Глаза-то у них есть! Причем, ходят слухи, что работают они получше наших.

- Мда, - скривился Дилан. – А я-то думал, они как собаки умные. Или как лошади. А тут – иди ты! Читать умеют.

- Они не глупее человека, - ответил Лем. – Просто у них другой менталитет – но они точно высокоразумны. Им тоже свойственна такая штука, как «ксенофобия» - иначе как объяснить тот факт, что они сами на нас нападают периодически? Даже если мы не вторгаемся в их владения.

- Тогда почему мы с ними не торгуем? – спросил Дилан и тут же замахал руками: - Знаю, знаю! Это еще в школе изучается, но я всегда был невнимателен на уроках.

- Потому что ты – балбес, - усмехнулся Лем.

- Не торгуем – это элементарно, - ответил Джим. – Нам просто нечем торговать. Мы не едим то, что едят они (никто даже толком не знает, что они едят), им не нужны наши стройматериалы, а порох и оружие продавать им просто глупо – не хватало еще, чтобы они переоборудовали его под себя. Наши книги они не читают, картины не смотрят, статуи не ценят. К тому же, они состоят из стекла, золота и других вещей, которые человечество использует либо в строительных, либо в ювелирных или научных целях. Просто представьте, что вам предлагают обменять, не знаю, глаза и ноги вашей усопшей бабушки на монеты, выплавленные из костей вашего погибшего на войне дедушки. Так что наши торговцы скорее вызовут у них шок, нежели желание торговать. Как и наши жилища и сокровища, впрочем.

- Вполне возможно, что вместо своей валюты они используют наши зубы, - заметил Лем. Дилан скривился и пощупал языком свои зубы – рефлекторно.

- Мда, тяжело жить в мире, полном высокоразвитых пауков… - Вздохнула Розмари. – Я уж молчу про наличие такого явления, как «арахнофобия».

- Это да, - кивнул Лем. У Розы была арахнофобия.

- Розмари, а все хотел спросить, как ты очутилась в полку егерей? – Перебил Лема Дилан. Многих интересовал этот вопрос, но спрашивать считали неэтичным – Розмари была чуть ли не образцовым солдатом, поэтому сослуживцы ее немного побаивались.

- Не знаю, - пожала плечами Розмари. – Просто… Я жила в деревне, отец – охотник, а мать я никогда не видела. С детства отцу помогала, в том числе и в охоте. Жили мы небогато, поэтому стрелять надо было всегда точно – один выстрел - один труп. Иначе приходилось тратить деньги на дополнительные пули. Вот и наловчилась.

А потом отца не стало. Полгода я пробовала выжить сама, а потом махнула рукой, сдала дом в длительную аренду (деньги перечисляют на мой счет в банке – с этим строго) и отправилась в армию. Хорошая зарплата, работа явно не сложнее той, что была в деревне, да и винтовка тут покруче будет. Вот и… Служу. А ты?

- Да как-как, - печально вздохнул Дилан. – Отец – спился. Дома – мать-старуха, сестра с племянником (мужик обрюхатил и свалил), да еще и младший брат. Старший-то брат давно с нами разругался и ушел из семьи. Сам по себе живет теперь. Только письма изредка присылает. Образования у меня нет, работал я постоянно где попало – лишь бы платили. Вот и пошел служить, чтобы мои там с голоду не померли – я ж почти все им отправляю.

Все сконфуженно замолчали – Дилан всегда был немного… чрезмерным. Глуповатым, шумным, но незлобивым – никогда не делал что-то исподтишка или назло. Этакий простецкий балагур-пацифист, казавшийся всегда немного разгильдяем навеселе. А тут – такое…

- А я вот пошел, чтобы потом по стопам отца отправиться, - нарушил неловкое молчание Джим. – В следователи без армейского опыта не берут. Отец с детства мне об этом говорил, на работу брал… Мне интересно было, вот и загорелся. Расследования там всякие, интриги…

- Молодец, - усмехнулся Лем. – А я… да черт его разберет, если честно! – Лем рассмеялся. – Отчасти – чтобы мысли в порядок привести – я ж университет закончил, не хотел пока на завод идти, хотя там место мне пригрели хорошее. Отчасти – любопытно было тут поработать – в гавани дирижабельной когда работал, там много с кем пообщался – интересным мне это показалось. Сейчас-то понимаю, что ничего подобного – тяжело и рутинно, ну да ладно. А отчасти – чтобы девушку свою бывшую позлить, наверно. Хотя она и не знает… Она просто говорила, что военных не любит. В общем, у меня тогда как перемкнуло – вот и отправился сюда.

Порой, чтобы узнать человека, достаточно на него просто взглянуть. Иногда – прожить жизнь рядом (а то и не одну). Иногда достаточно поговорить несколько раз серьезно на нужные темы или просто увидеть этого индивида в стрессовой ситуации и его “aftershock” после нее. А иногда ты и сам не заметишь, как стал ближе к другому, как узнал его на «чуть-чуть», на еще один процент ближе.

Как это произошло только что с Лемом и его друзьями.

Февраль куда-то улетучился (собственно, Лем в расположение части во второй половине февраля и прибыл), а март прошел на курсах выживания: всех, кто проходил первый год службы, на целый месяц с палатками, спальниками, запасом еды и полной боевой выкладкой отправили пешком на другую базу, расположенную в самой северной части Империи. Путь туда занимал месяц, дороги – не было вообще, городов поблизости - тоже, поэтому порой происходили и несчастные случаи: кто замерзал насмерть или частично (сильно отмораживали конечности), кто неудачно падал, а кто получал воспаление легких и умирал.

Всех жалобщиков и провокаторов ждало разочарование: при заключении контракта, там крупно, черным по белому было написано, что в первый год службы будут проходить обязательные зимние (март в императорской армии считался условно-зимним месяцем, потому что в это время все еще лежал снег) курсы выживания, которые могли нанести непоправимый ущерб здоровью. Соответственно, новобранец, подписывая этот контракт, добровольно отказывался от каких бы то ни было претензий в адрес императорской армии.

Так что к началу апреля Лем, Розмари, Джим и Дилан, как и весь их корпус (на курсы отправляли покорпусно и в разных направлениях, но так, чтобы не снижалась боеготовность базы), от великой радости лобызал потрескавшимися на морозе губами ворота старой северной крепости – конечного пункта их пути.

Обратно их доставили поездом, который казался солдатам верхом роскоши и комфортабельности, по сравнению с продуваемой всеми ветрами заснеженной степью.

Ну а уж когда корпус разбрелся по армейским баням да бассейнам – вот тогда солдаты и поняли, что такое «удовольствие» - месяц брести по чертову снегу (один раз, к концу пути, прошел ледяной дождь с ветром), мерзнуть, спать где и как попало, вечно продуваться ветром будто насквозь… Из похода не вернулись трое: один случайно застрелился, когда чистил винтовку, второго насмерть придавило деревом, когда он искал дрова, третий получил воспаление легких после ледяного дождя.

Апрель забрал с собой остатки снега, а май принес тепло и цветение растений – аллергики сатанели, зверели и испытывали прочие стадии недомогания. Реки освободились ото льда, пашни – от прошлогодней травы и прочей гадости, которую забыли (или поленились) убрать землепашцы, природа и жители империи готовились начать новый круг жизнедеятельности: вспаши-засей-взрасти-убери-повтори.

Прогулки на выходных в столицу стали приятнее: если раньше солдаты тряслись в крытой повозке и дрожали от холода по пути в город и обратно, то сейчас они все больше предпочитали верховую езду или открытые экипажи – ехать нужно было всего час, а воздух был чист, тёпел и приятен.

Как всегда, после того, как повидался с семьей, Лем отправился к друзьям в танцевальный дом – отличное место, где можно было послушать качественный джаз и потанцевать с красивыми девушками. Ну и поменять кое-что из армейских пайков на кое-что другое.

У Лема, Розмари, Дилана и Джима сегодня был выходной – и это радовало. Завтра тоже был выходной – и это грело сильнее майского солнца. Оставалось решить всего один философский и чрезвычайно важный вопрос: вернуться на ночь в часть, остаться тут (снять номер в гостинице или уйти к родственникам или друзьям) или просидеть тут всю ночь и наутро уйти в часть отсыпаться. Решение все никак не желало обретать четкую очерченность, поэтому четверо егерей просто сидели, потягивали пряные напитки и слушали музыку, глядя на небольшое количество танцующих людей.

- Хорошо! – сказал Дилан. Он пил вино со специями.

- Даа, - протянул Лем. Он пил кофе с добавками (алкогольными в том числе).

- Это ведь хорошо, что хорошо! – присоединилась Розмари, пившая «тру-эль»: эль обыкновенный, но со специями. Никто, кроме нее, это пить нормально не мог. Она уверяла, что это домашний рецепт, который они хранят поколениями. Дилан попросил, чтобы она этот рецепт забрала с собой в могилу и никогда никому не выдавала – человечество за это скажет ей спасибо.

- А представляете, что будет, если в части – тревога? – спросил Джим. Джим пил грог.

- И что? – вяло откликнулся Дилан.

- А то, что нас это, - Джим зажмурился от удовольствия и медленно, по слогам, выговорил: - Не кос-нет-ся!

- Да… - еще больше расслабились все четверо. Весь предыдущий день они провели выполняя «общественно-полевые работы» - проще говоря, засеивали огромный земельный участок, принадлежащий части. Устали, как сволочи.

- Это будет продолжаться до тех пор, пока какой-нибудь умник не изобретет дешевое и удобное средство связи, благодаря которому ты сможешь поговорить с любым человеком в любой точке мира, - сказал Лем.

- Почему? Круто ведь! – удивилась Розмари.

- А вот как сейчас, - начал пояснять Лем. – Сидим, разговариваем, отдыхаем – а тут раз! И тревога в части! И нам прямо на эту фиговину для связи приходит письмо, что срочно явиться обратно. Все! Звезда рулю – отдохнули.

- Да, вот это нехорошо получится, - опечалился Джим.

- Главное, чтобы серьезная война не началась, - грустно сказал Дилан. – С моей везучестью шансов выжить у меня маловато.

Все печально замолчали.

- Да как и у каждого из нас, - вяло сказал Лем. – Ни у кого нет оберега от паучьих лап. Так что… Да не будет войны. Дело с императорским братом, видать, на тормозах спустили, а без повода воевать… так что…

- Даа… - Протянул Джим.

- Я хочу подышать, - вдруг сказал Лем. Он тут же поднялся со стула, поставил стакан на столик и направился к выходу из танцевального дома. На улице было уже темно, вечер давно перешел в ночь, воздух был прозрачен и свеж, пах молодой порослью. Улицу наполняли тихие звуки великолепного джаза (лучшей музыки в мире, по мнению Лема) и мягкий свет фонарей.

Вдруг, в световом кругу фонаря показалась парочка. Они уверенным шагом двигалась прямо в танцевальный дом: дама облачена в пышное платье из довольно дешевой, но качественной ткани, а парень до чрезвычайности тощ, высок, прыщав, поношен и пожомкан, но вид имеет крайне мечтательный и возвышенный – не простую девочку ведет под руку, но императрицу!

В мечтах, естественно.

Лем с удивлением идентифицировал прохожих, как одного из тех отвратительных поэтов и…

- Роза? – Лем был очень удивлен, увидев ее в обществе этого индивида.

- Лем?! – ещё больше удивилась Роза. Ее кавалер озадаченно и с вызовом поглядывал на Лема. Одновременно с этим он нашаривал у себя в кармане нечто, явно не предназначенное для вручения в дар первому встречному. – Ты живой?

- Ну да, - озадачился парень. – А что могло пойти не так?

- Просто ходили слухи, что ты или умер, или уехал куда-то… - протянула девушка.

- Да? И кто ж тебе сказал такое? – с вызовом спросил Лем. Он смотрел на Розу и в душе у него были лишь… Разочарование? И небольшое количество презрения. К ней. И к себе.

- Ну… - Роза отвела глаза.

- Ясно, - скептически ответил Лем. Судя по отведенным глазам, она или не спрашивала вообще ни у кого и придумала все сама, или спросила у каких-то общих подруг.

- Что «ясно»?! – вспыхнула девушка. Ее кавалер хмурился уже откровенно агрессивно и что-то судорожно сжимал в кармане. Миниатюрный пулемет, наверно. Или собственную смелость. – Твои родители меня и на порог не пустили! Это по-твоему нормально, да?! А твои друзья – да нет у тебя друзей! Все, кто с тобой общался – это ведь мои друзья! И они…

- Они? – Тихо проговорил Лем. – Кто – они? Что – они? – с каждой фразой он подходил к парочке все ближе. В глазах его плясало веселье. – Твои так называемые друзья – никто и ничто. Они сидят на шеях у своих родителей и в жизни пальцем о палец не стукнули. Единственное, что они умеют – это мечтать. О, вот это-то у них получается просто потрясающе: воображать, что они – подумать только! – элита общества, ребята из высшего сословия. А кто они? Они – дети рабочих, погрязшие в мечтах. Они не умеют работать, они не смогут даже приготовить себе ужин, от которого потом не будут блевать. Они не получили образования и если когда-то где-то и работали, то это была просто «помощь родителям за деньги» - что отвратительно, ибо родители – священная часть нашей жизни и помогать им за деньги с работой – особенно по хозяйству – унизительно. О, если бы у родителей твоих «друзей» были бы свои фабрики или бизнес – другое дело, в каком-то смысле это даже нормально – участвовать в бизнесе родителей, постепенно влиться в него. Но нет – они вбивали гвоздь в стену и требовали денег за это. А потом тратили эти деньги на то, чтобы сходить и послушать отвратительные стихи вот таких, - Лем кивнул на нервно подрагивающего юношу, - псевдопоэтов, в деле сочинения стихов которые член от змеи не отличат…

- Ну всё, мгазь! – вспыхнул спутник Розы. Он вынул из кармана хиленький кулачок с кастетом и отвел руку для удара. Рука отвелась у него чуть ли не за задницу – наверно, это должен был быть его самый первый удар в жизни. Перед тем как замах начал переходить в удар, он издал неприятный пронзительный звук – очевидно, боевой клич – и дико вылупил глаза. Лем, не глядя, махнул рукой, и парнишку сдуло куда-то во тьму. У Розы лопнуло терпение.

- Ах, так, да?! – взъярилась девушка. – Мои друзья, значит, ничто, да?! Они – люди! Они – индивидуальности! Каждый хорош по-своему! Они могут написать сонет, картину, сочинить песню! А что можешь ты, а?! Что толку в твоих «работах», если ты даже не можешь нарисовать мой портрет?!

- Что толку в портрете, когда ты хочешь жрать? – мягко спросил Лем. Роза его не услышала.

- Мои друзья – святые! – она воздела руки к небу и закатила глаза. Потом она вновь устремила пылающий гневом взор на Лема и продолжила искать, к чему придраться. – А ты, я так погляжу, стал военным. Военным, да?! И друзья у тебя там есть…

- Да, я военный, - просто сказал Лем. – У меня есть стабильная работа, я выполняю полезное дело, – убиваю пауков, которые хотят убить тебя и твоих тщедушных дружков, у меня хорошая зарплата, по окончании контракта я смогу позволить себе купить собственное жилье. Я – не аморальный солдафон, которого ты рисуешь в своем воображении.

- Ты – отвратителен! Военные – отвратительны! – Розе было безразлично, что там пытается ей сказать оппонент. – Ты и все твои друзья-солдафоны…

- Мы – что? – мягко шепнула Розмари, вырастая из-за спины Лема. Она демонстративно приобняла его за талию и чмокнула в щеку. По бокам от этой «сцены» выросли Джим и Дилан. Оба не совсем понимали, что происходит, но вид у них был настороженный – от них не укрылось тельце тщедушного пиита в кустах.

- Вы… вы… ВЫЫЫ!!!- захлебнулась словами Роза. – Эх! – она махнула руками, подхватила платье и решительно направилась куда-то во тьму.

- А с этим что? – спросил Дилан.

- Звезды считает, - пожал плечами Лем. Он рассмеялся – на душе было легко и хорошо – приобнял в ответ рассмеявшуюся Розмари и, вместе с друзьями, направился обратно в дом, где играли джаз.

Роза, увидев, что «противник ретировался», вернулась и начала выковыривать своего спутника из кустов. Спутник знал, что дорога отсюда до дома Розы была известна только ему и, значит, его тут девушка однозначно не оставит, поэтому героически стонал, кряхтел и нисколько не помогал процессу. Роза разозлилась и бедолага получил чувствительный пинок в ребра, после которого он спешно принялся самостоятельно выдираться из цепких кустов.

В следующем месяце Роза, дотоле мечтавшая о муже-поэте, предпочитала уже исключительно спортсменов.

Лем не сожалел о произошедшем – он почувствовал, что стал эмоционально и ментально выше, взрослее, чем Роза. Она, и все связанные с нею дела, проблемы и события - остались где-то там, на складах его памяти и жизненного опыта, легли в фундамент нового «я», коим осознавал себя Лем. А эта встреча еще раз показала ему, что не стоит сожалеть о том, что с Розой у него ничего не сложилось, поэтому ему было легко и спокойно, как бы жестоко это ни выглядело со стороны, хоть он и осознавал, что говорил Розе довольно-таки обидные и подлые слова.

Отоспавшись в снятом на ночь номере гостиницы, Лем, Дилан, Розмари и Джим неторопливо отправились обратно в часть. По пути они наткнулись на команду военного патруля – те встрече явно обрадовались и попросили четверых егерей поторопиться с возвращением.

Комментировали они свою просьбу исключительно тем, что, дескать, приказ такой – и точка.

Лем переглянулся с остальными и попросил кучера «ускорить» своих лошадей (для возвращения в часть они наняли шарабан). Тот меланхолично пожал плечами и подхлестнул лошадей.

Предчувствие чего-то нехорошего зашевелилось внутри души Лема: приказы явиться быстрее в часть с отрядами патрульных просто так не отправляют. Остальные пассажиры шарабана единогласно согласились с этим предположением.

Часть была поднята по боевой тревоге, из городов спешно отзывались все, кто получил увольнительные. По прибытии на место прохождения контрактной службы, Лем узнал, что утром их перебросят куда-то ближе к границе.

- Весь корпус? – спросил он, но вопрос его остался без ответа.

- Опять учения, поди, - неуверенно предположил Джим. Розмари и Дилан молча переглянулись.

- На обычные учения из увольнения не выдергивают, - Розмари озвучила то, что витало в воздухе.

- Неужели?.. – начал Дилан.

- Да ну, - отмахнулся Лем.

- Ну точно, - скептически ответил Дилан. – Сам-то посуди.

- Да как-то не хочется даже, - покачал головой Лем. Он знал, что простое отрицание и неназывание вещей своими именами никак не отведет вероятной нависшей над всеми беды. – Не может такого быть. Не должно быть.

- А кто нас спрашивает? – горько усмехнулся Джим. – Ладно, посмотрим.

- Ходят слухи, что только наш корпус перекидывают, - осторожно сказала Розмари. – Так что, может и правда учения. Особой важности.

- Ну, если только корпус – это еще куда ни шло, - заметил Дилан.

Хотя тревога с души у него так и не спала.

Передислокация была назначена на следующее утро, поэтому у егерей было достаточно времени на сборы. Дилан, Лем, Джим и Розмари на всякий случай упаковали все необходимые вещи заранее - чтобы не суетиться в последний момент, как некоторые (в их части, как и во многих миллионах других частей повсюду, тоже были разгильдяи, которые всегда откладывали сборы «на потом» и из-за их задержек получали наказание остальные – коллективная ответственность, все дела).

Напряжение витало в воздухе. Чтобы как-то разрядиться, Лем отправился в кафе на территории части (то, что часть была приведена в режим повышенной боевой готовности, не отменило тот факт, что у людей было свободное личное время). Там он встретил нескольких «шапочных знакомых» из других корпусов. Разговор с ними ни сколько не успокоил ни Лема, ни его собеседников.

Их корпуса тоже перебрасывали к границе завтра утром.

- Остальные тоже с нами едут, - сказал Лем, когда нашел друзей в казарме.

- Вся бригада? – уточнил побледневший Джим.

- Нет, вроде, - покачал головой Лем. – Думаю, только дивизия. Плюс кто-то и тут тоже останется. Так что может только половину дивизии.

- К тому же, на этой базе вся бригада и не поместилась бы, - заметил Дилан. Он явственно нервничал: его пальцы безостановочно двигались, будто ища что-то под рукой. Джим периодически мелко подрагивал, а Розмари покусывала губу. Лем свое волнение ассоциировал исключительно с холодом внутри.

- На чем нас повезут? – спросила Розмари. – Если дело важное, срочное и – упаси господь! – не учения – вряд ли мы до границы пешком пойдем. Столица-то почти в центре империи построена.

- На поезде? – предположил Дилан. Рядом с расположением части проходила железнодорожная ветка, специально предназначенная для транспортировки солдат.

- Возможно, - кивнул Джим. – Тогда нам до границы дней шесть ехать.

- Ну, на истребители нас точно не посадят, - попытался пошутить Лем. Его слова повисли в воздухе и медленно сдулись – повисло неловкое молчание. – Да ладно, чего переживать? От волнений толку нет, все будет видно завтра утром.

Весь личный состав нервничал. По предварительным подсчетам, в расположении части оставалось всего процентов тридцать человек. Остальные утром будут передислоцированы к границе в режиме повышенной секретности: всем солдатам запрещалось отправлять почту и вступать в какой-либо контакт с родными и близкими до поступления особых распоряжений. Помимо всего прочего, ближе к ночи стало известно, что переезд все же будет осуществляться поездом и поезд тоже запрещалось покидать до особых распоряжений.

Армия и служащие в ней люди – штука уникальная. Поступил приказ «начать переброску войск рано утром» - значит, рано утром и начнут.

Правда, утро настает именно тогда, когда это решает старший по званию офицер.

Поэтому все население части было поднято в четыре часа утра, а в половину пятого последний солдат, полностью экипированный и вооруженный, был посажен на последнее свободное место подошедшего к части пассажирского поезда.

Дилан зевал во весь рот и, как сова, мигал глазами. Розмари и Джим спали, пользуясь такой возможностью. Лем тупо таращился в окно.

В поезде было тесновато – не до полного дискомфорта, но норму перевозки пассажиров явно превысили раза в два.

- Мы так и будем ехать до самой границы? – спросил Дилан. – Тесновато.

- Не знаю, - пожал плечами Лем. – Мне никто ничего не говорил.

- Возможно, нас скоро пересадят в два поезда, чтобы не было давки, - заметил человек, сидевший справа от Лема. Лем не знал, кто это, но носил он форму артиллериста.

- Сам-то веришь? – скептически спросил Дилан. – Это ж армия! Станут они нас в два состава грузить, если нам и тут не тесно.

Артиллерист в ответ пожал плечами и сказал, что ему, в общем-то, наплевать.

Сразу после этих слов поезд начал торможение. За окном, в предрассветной темноте, прорезаемой светом фонарей, Лем разглядел здание Императорского Столичного Железнодорожного Вокзала (название было написано огромными буквами на стене вокзала, каждое слово – с большой буквы). Однако состав, все так же медленно двигаясь, проехал чуть дальше перед тем, как окончательно остановиться.

- Что за?.. – начал Лем, но тут послышался приказ подпоручика, ехавшего в этом же вагоне:

- С ВЕЩАМИ – НА ВЫХОД! На выход, нерасторопные дети обезьян!

Лем пихнул Розмари и Джима, те проснулись, похватали свои вещи, и вышли вслед за остальными солдатами на улицу. Там унтер-офицеры построили всех покорпусно и Лем, когда суета вокруг поутихла, смог толком оглядеться – они находились в одном из грузовых ангаров аэрогавани Столицы Империи. У выходов стояли работники гавани и готовились указывать путь прибывшим на поезде людям.

- Вот так вот, - сказал Лем. Он оценил иронию судьбы: даже если бы он остался работать аэрогрузчиком, он мог бы все равно присутствовать здесь и сейчас, только в роли провожатого.

- Где мы? – спросил Дилан.

- В аэрогавани, на одном из складов, - тихо ответил Лем. – Судя по всему, мы сейчас…

Его перебил крик подпоручика, получившего приказ от капитана: покорпусно следовать за провожатыми, имеющими, видимо, какие-то свои инструкции. Предположение Лема оказалось верно: путь до границы им предстояло преодолеть по воздуху.

Лем чувствовал себя тут как дома: знакомые причальные мачты, склады, погрузочные платформы, даже периодически мелькавшие мимо лица. Кое-кто даже узнал его в камуфляжной форме, с рюкзаком и винтовкой за плечами, и помахал приветственно рукой. Лем едва заметно кивнул в ответ – приказ четко и недвусмысленно запрещал ему вступать в контакт с другими людьми.

Наверху, у швартовочных мачт, парили дирижабли: огромные, величественные, внушительные, как стадо слонов, и такие же грузоподъемные.

Правда в этот раз Лем заметил кое-какое отличие: дирижабли соединялись по парно и в четверки специальными приспособлениями – фермами. Это увеличивало общий вес груза, который могло поднять воздухоплавательное судно.

Кое-где уже начали грузить на дирижабли пушки, мортиры, ящики с боеприпасами, медикаментами и провиантом. Фермы использовались какие-то необычные: в некоторых виднелись… окна? Лем сначала не понял, что это, но присмотревшись внимательнее, «догнал»: фермы, скрепляющие четыре дирижабля, в самом центре соединения имели еще одну кабину, судя по всему, грузовую – людям там было бы крайне некомфортно.

- И когда их столько перегнали? – спросил сам себя Лем.

- Вечером вчера, - ответил голос идущего следом за ним в строю солдата. – Я как раз из увольнительной возвращался, увидел.

- Всю ночь, видать, крепили их между собой, - заметил Лем. Он догадывался, что скрепление двух воздухоплавательных судов – дело не простое. Но когда император говорит «надо» - выбора нет, все случается быстро и хорошо. А если не случается, как сказал император – в темнице быстро объяснят, почему так делать не надо. Император очень не любит расстраиваться.

Личный состав воинской части Лема к полудню был полностью погружен в дирижабли (вместе с артиллерией и обозом) и ожидал приказа к отправлению.

Все нервничали.

Лем не успел сосчитать, сколько воздушных судов занято людьми и грузом.

Ему повезло – капитаном судна, на котором разместили корпус Лема (дирижабля «Вильгельм I Освободитель»), была Амелия Эрхарт, которая или не заметила Лема в толпе солдат, или заметила, но виду не подала – субординация, все дела. Было бы странно, если бы она поздоровалась с каким-то там рядовым посреди толпы военных.

Судно капитана Эрхарт изначально было грузовым, но теперь в грузовом отсеке у него были люди, следовательно, судно «переквалифицировалось» в пассажирское.

В десять минут первого, по бортовым часам, воздухоплавательная армада наконец-то покинула аэрогавань столицы и направилась на юг, к границе.

Поначалу все солдаты нервничали, некомфортно чувствуя себя в воздухе, но, со временем, приспособились и попытались заняться своими делами: кто-то спал, кто-то лишний раз чистил винтовку, кто-то играл в карты или читал, а кто-то просто валялся на полу и бездельничал.

Лем, Розмари, Джим и Дилан вытеснили совсем молодых солдат из угла огромного грузового помещения, в котором сейчас все находились, и уселись там, обсуждая, что происходит вокруг.

- Сколько нам до границы? – Спросила Розмари.

- Дня три, я думаю, - ответил Лем, который лучше всех троих друзей разбирался в воздухоплавании – недаром ведь проработал три месяца аэрогрузчиком. – Дирижабль может идти со скоростью до ста восьмидесяти километров в час. Впрочем, сейчас их в воздухе довольно много, идут они кучно, а некоторые еще и соединены фермами, чтобы поднять больше груза. Значит, идти будут медленнее.

- Почему «идут»? – не понял Дилан. – Почему не «летят»?

-Как сказал мне один пожилой бортовой механик, с чьими словами спорить было трудно, - ответил Лем, - «Летают – лоси, плавает – дерьмо, а водные суда и дирижабли – ходят!».

- Летают лоси? – переспросила Розмари.

- Я тоже не понял, но он в ответ ругаться начал, - развел руками Лем.

Все рассмеялись.

- Воевать летим, однако? – озвучил свою мысль доселе молчавший Джим.

- Ну, только если это не крупномасштабные учения по экстренной перевозке воинских частей, в чем я лично сильно сомневаюсь, - рассмеялся Дилан. – Так что да, идем крошить стеклянных тварей.

- Не спустили на тормозах убийство Константина, - скривилась Розмари. – Говорили же…

- Да, удачно я выбрал время подзаработать и собраться с мыслями, - покачал головой Лем. Он взял в руки свою винтовку, повертел, осмотрел со всех сторон и вернул обратно, за спину. – Хрен с ним. Воевать – так воевать. За это доплачивают, вроде.

- А ты все о деньгах печешься! – съехидничал Дилан.

- А ты видишь еще хоть одну светлую сторону в этом положении? – резко спросил Лем.

Время тянулось крайне медленно – все ожидали беды. К тому же, некоторые слабовольные солдаты искренне переживали из-за того, что находятся на борту дирижабля: они считали, что могут рухнуть на землю в любой момент. Стрекозы собьют, или попросту дно развалится…

Офицеры, находившиеся на борту, регулярно проводили смотры вооружения и экипировки солдат, и горе было тому, кто не почистил винтовку или случайно не затянул лямки на походном рюкзаке! Наказывали, в основном, физической нагрузкой или лишением пайков.

Лем все же смог выкроить время и поговорил с капитаном Амелией Эрхарт – он поблагодарил ее за данные рекомендации и поклялся не ударить в грязь лицом и оправдать свою репутацию хорошей службой.

Капитан в ответ рассмеялась, сказала, что он «смешной молодой солдатик» и ушла в свою каюту. На душе у Лема полегчало.

Самым страшным моментом полета стала небольшая гроза, мимо которой пролетали дирижабли: пилоты судов облетели грозовой фронт по широкой дуге, но солдаты все равно пережили немало неприятных минут, сидя у окон. С такого расстояния облака выглядели куда как больше и массивнее, чем с земли. К тому же, тёмно-фиолетовый цвет их вызывал не чувства восхищения и ощущение чего-то прекрасного, а трепет в глубине души и холод в животе.

А уж когда стали сверкать молнии, такие близкие, такие смертоносные… А за ними приходили волны оглушающего грома. Не тихого и раскатистого, как на земле, а неостановимо-громкоголосого, оглушающего, забивающего слуховые рецепторы и заставляющего вибрировать внутренности.

Зато радугу, появившуюся после грозы, все запомнили до конца своих жизней.

Причаливали почти в кромешной темноте – пилоты воздухоплавательных судов умудрились не просто уложиться в график переброски войск, но даже опередили его на несколько часов, поэтому вместо того, чтобы прибыть в расчетную точку утром, весь воздухоплавательный флот причалил к месту десантирования глубокой ночью.

Нервничающих солдат начали выгружать на землю: высадка с борта дирижабля – процесс не быстрый и требующий аккуратности. У пилотов попросту не было возможности выкачать газ из резервуаров судов, чтобы спустить дирижабли на землю, поэтому люди выбирались по веревочным лестницам и при помощи погрузочных платформ.

Выгружались почти десять часов: помимо солдат необходимо было выгрузить еще и артиллерию, боеприпасы и обоз.

Не обошлось и без происшествий: один человек погиб, сорвавшись с самого верха веревочной лестницы, и упала одна пушка, плохо закрепленная на платформе. Пушка упала на ящики с провиантом, поэтому человек, отвечавший за закрепление пушки, был жестоко наказан.

Сорвавшийся солдат упал в тридцати метрах от Лема и Дилана (Джим и Розмари занимались сортировкой выгруженного груза), поэтому они прекрасно видели падение и его результат и, увы, слышали звук, с которым бедолага, вопивший в полете во все горло, встретился с землей.

- Как кусок мяса, брошенный на стол, - пробормотал побледневший Дилан.

- Твою мать… - Лем начал заметно дрожать – это была первая смерть, которую он видел собственными глазами. – Отвоевался, бедняга…

- Бедняга? – переспросил Дилан. Ни он, ни Лем не могли оторвать взгляда от того, что еще минуту назад было их однополчанином. К месту несчастного случая уже бежали капитан и несколько санитаров. – Это еще неизвестно, кому повезло больше – ему или нам.

- Почему?

- Потому что никто не знает, что ждет нас дальше, - угрюмо сказал Дилан. Он с усилием отвел взгляд от трупа, которого уже окружила толпа, и зашагал куда-то во тьму.

Светало.

Возможно, материк, на котором вот-вот должна была начаться крупномасштабная война людей и стеклянных пауков, был не единственной сушей на этой планете – сказать наверняка трудно, потому что никто из тех, кто отправлялся искать новые земли, кроме островов не находил ничего. А то и не возвращался вовсе.

Материк был один, следовательно, площадь земель, пригодных для жизни, была ограничена, а из этого уже вытекало, в свою очередь, то, что за пригодные для жизни земли велась борьба между людьми и пауками.

Никто толком не знал, как живут пауки: плотоядны ли они, растениеядны, или, может, и вовсе – камнями питаются. Но факт оставался фактом – пауки тоже вели захватнические войны. Хаотичные набеги на обе стороны конфликта продолжались довольно долго (конкретнее может сказать любой историк или архивариус в Столице), пока не началась, прошла и закончилась очень кровопролитная война, результатом которой стало окончательное разделение земель между людьми и пауками. Большая часть земель отошла людям, так как они в той войне победили, меньшая, та, что на юге – паукам. И вот уже тысячу четыреста девять лет никто не предъявлял претензий на чужую территорию.

Открыто.

Помимо линий на карте, люди и пауки позаботились (каждый со своей стороны) о том, чтобы враги тайно или явно не проникли, куда им не следует. Вдоль фронтира поставили пограничные столбики, окрашенные в черный и белый цвета. За ними начиналась пятнадцатиметровая борона – нейтральная территория, тщательно вспахиваемая обеими сторонами – на мягкой земле очень четко виднелись следы, которые могли оставить нарушители (у пауков тоже были пограничники).

Со стороны людей была построена подземная стена. Пауки обладали поразительными способностями к прокладыванию тоннелей под землей, поэтому люди везде вдоль пограничной полосы, где земля была относительно мягка, вырыли яму пятнадцати метров в глубину и метр в ширину, которую заполнили крепчайшим бетоном. Поскольку бетон, по мнению конструкторов, был недостаточно крепок, его армировали и пустили в ход все инженерные ухищрения, какие только смогли придумать – чтобы прокапывающийся под землей враг не смог ее проломить одним мощным ударом.

Пауки редко когда зарывались на глубину больше десяти метров – велик риск обвала, к тому же, эти твари были явно не подземными жителями.

Пауки, со своей стороны, вдоль границы выстроили не менее прочную каменную стену, труднопроходимую для людей.

Безусловно, эти препятствия не могли остановить крупное вторжение войск неприятеля, но все же малым отрядам пробраться таким образом незамеченными будет заметно труднее.

В том месте, где находился корпус Лема, сейчас стояли лагерем несколько полков – по приблизительным подсчетам, около полусотни тысяч человек: пехота, артиллерия, немногочисленная конница (против стеклянных пауков она была малоэффективна), саперы и прочие.

Везде, куда ни посмотри, виднелись длинные ряды армейских палаток: камуфляжного цвета, небольшие, полукруглые: новейшей модели «лягушка»: для того, чтобы установить эту палатку, достаточно было просто раскрыть сумку, в которой она хранилась, швырнуть на землю содержимое, да прикрепить к почве колышками эту матерчатую конструкцию. Складывалась она тоже просто: скручиваешь крышу по спирали – и готово! Палатка снова становится миниатюрной и легко помещается в походную сумку.

Честь и хвала гению инженерной мысли!

Среди рядов палаток виднелись костры, на которых готовили (почти безостановочно) пищу и более крупные палатки – временные склады. Если бы войско планировали здесь держать дольше, склады были бы возведены вручную из более прочных материалов.

Отдельно стояли, накрытые брезентом, артиллерийские орудия и ящики с боеприпасами: не дай бог дождь, порох намокнет! Кошмар! Капитан все зубы выбьет! Не шуточное дело ведь!

Среди солдат ходили слухи о том, что всё-таки подписан императором указ о начале боевых действий против стеклянных пауков (никто даже толком придумать не мог, как называть их «страну» - то ли «царство», то ли «стадо» - чёрт их разбери!). Никто из офицеров не подтверждал и не опровергал эти слухи, а особо любопытных солдат быстро приставляли к «общественно-полезным» работам: дрова наколоть или яму под сортир вырыть. Ясно ведь: если спрашивает, значит, есть много свободного времени на размышления. А если есть много свободного (читай, «лишнего») времени – солдат расслабляется и теряет бдительность!

Непорядок.

Все, как могли, скрывали беспокойство: кто-то бравурно шутил и острил, кто-то молчал и часто смотрел в одну точку. Кто-то пытался во что-то играть (в основном, в карты), а кто-то безостановочно проверял, в порядке ли его снаряжение.

Лем часто просто бродил туда-сюда по лагерю, разговаривая со всеми подряд. Как-то ночью он не рассмотрел погоны своего собеседника (тот тоже ничего не увидел) и почти двадцать минут разговаривал на равных с каким-то полковником. А тот, услышав уверенный и немного наглый тон, решил, что говорит с равным по званию и тоже не стал спрашивать, кто таков его собеседник. После разговора, когда Лем отошел шагов на десять от своего визави, а тот, приблизился к костру, Лем рассмотрел погоны человека, с которым разговаривал и… поспешно ускорил шаг, стараясь как можно быстрее раствориться в ночи.

Впредь он был осторожнее.

Несколько раз старший офицерский состав приводил весь лагерь в режим полной боевой готовности: костры тушились, палатки собирались и все войско строилось ровными рядами, стройными колоннами. В такие моменты всем было особенно страшно: всего одно слово отделяло живых людей от мертвецов. Если дадут приказ: «вперед!» - это означало начало войны со стеклянными монстрами. Начало войны – значит, почти наверняка убьют. Один стеклянный паук в бою стоил троих-четверых людей. Это если на открытой местности. Если люди прятались в окопах, их шансы выжить немного возрастали. А вот если пауки строили какие-то укрепления… без должной артподготовки потери людей шли чуть ли не один к пятнадцати.

Все эти мысли каждый раз прокручивались в голове Лема и он чувствовал, как начинают трястись его колени.

Он не хотел воевать. Он хотел вернуться домой, в свой родной город, к своим родителям, к этой дуре-Розе, стать аэрогрузчиком, инженером, да хоть дворником! Лишь бы быть не здесь, не с этими людьми, не видеть их вокруг, не смотреть на высокую каменную стену перед собой.

Он не хотел умирать.

Он не женился, не завел детей, не «подтвердил диплом» - вообще ни дня по специальности не отработал! Он не успел еще ничего. А столько всего хотелось!.. и чем более вероятным казался ему приказ о начале наступления, тем больше ему хотелось попробовать: выпить чаю с перцем, полетать на самолете, спрыгнуть с высокой горы с парашютом, посадить дерево и изрезать его кору красивой вязью…

Чего угодно, лишь бы не идти в бой с этой проклятой винтовкой в руках!

Паук – не человек, его одной пулей не убьешь. Стекло – штука крепкая. По началу, когда люди бились в рукопашную, паука можно было убить одним удачным ударом палицы. Теперь же весь расчет строился на дальности, точности и мощности огнестрельного оружия, артиллерии и крепких прикладах, если уж пауки добегали до стрелков.

Не так давно пули были модернизированы – повысилась их убойная сила. Все технические сведения об устройстве пули у Лема давно выветрились из головы. Он помнил только одно – если пуля попадет в паука, тот с вероятностью семьдесят пять процентов не сможет продолжать бой. Если пуля попадет в человека – того чуть ли не на части разорвет. С пауками была, правда, еще одна маленькая проблема – эти твари не чувствовали боли. Можно отбить ему половину лап, он этого даже не заметит.

Стеклянный ведь.

Помимо всего прочего, на Лема давило еще одно обстоятельство: им все еще не разрешали отправлять письма домой. За последние дни он подумал о многом, что хотел бы сказать своим родителям. Когда он приезжал в город на выходных – они виделись лично и болтали о всякой чепухе – важен был сам факт личного контакта, видеть, что все в порядке, все живы-здоровы.

Сейчас же такой возможности не было.

Поэтому Лем написал письмо и носил его за пазухой, собираясь отправить при первой же возможности. Насколько ему было известно, не он один написал письмо и хранил его при себе.

Невероятно трудно, как выяснилось, было просто начать, написать «Дорогой отец!» или «Здравствуй, мама!» - к горлу подступал комок. Мешала мысль, что это могут быть последние слова, которые они от тебя получат. И что писать «Завтра я ухожу на войну»? или «У меня все хорошо, я на войне»? Информационный голод сводил солдат с ума: никто ничего не знал, никто никого не спрашивал ни о чем, никто ничего никому не говорил.

Геноцид для мозгов.

Тут же, в расположении лагеря, был расквартирован корпус почтальонов – когда отменят информационную блокаду, солдаты должны иметь возможность связаться с родными.

Зачем? Потому что пауки умели читать и периодически перехватывали письма. Помимо этого, имелись все основания полагать, что пауки умели читать по губам.

Нервотрепка со стоянием на месте продолжалась уже семь дней.

Периодически к лагерю прилетали дирижабли: или привозили какой-то груз, или ещё людей со всей страны. У границы сейчас стояла не вся армия, но почти ее половина. Сколько солдат у империи было точно, Лем не знал – просто никогда не задавался целью это выяснить, а сейчас ему вряд ли кто-то об этом скажет.

Вечером шестого дня к Лему подошел до крайности бледный Дилан: в скособоченной каске и с каким-то холодным, отсутствующим видом.

- Ты чего? – испугался Лем.

- Пушки распаковывают, - просто сказал Дилан. Лем почувствовал, что желудок начал покрываться инеем, который мгновенно распространился и на весь кишечник. Ноги отказались служить, а глаза остекленели. – К перевозке готовят.

- Да? – только и смог выдавить парень.

- Нет, - так же отстраненно сказал Дилан. – Саперы к стене пошли.

Вот теперь Лем уже ничего не смог ответить. Дилан ушел. Лем испытал сильнейшее желание справить малую нужду, только не знал, успеет ли до туалета.

Утром снова объявили режим повышенной боевой готовности. Войско снова построилось, только в этот раз никто уже не сомневался в том, что это – не учения. Земля ведь слухом полнится, верно?

К войску обратился полковник Робинсон – в данный момент именно он осуществлял командование всеми полками – он произносил воодушевляющую речь, крича в мощный громкоговоритель.

Лем, как и большая часть войска, не слышал ничего из того, что там кричал этот напыщенный коротышка – полковник действительно был ростом всего лишь один метр и шестьдесят восемь сантиметров – на голову ниже большинства солдат, что, впрочем, не мешало ему быть блестящим военачальником. По крайней мере, на учениях.

Ветер доносил только звук голоса, который никак не желал распадаться на внятные фразы.

Однако вот все закричали «Ура!» - и Лем с друзьями, стоявшими рядом с ним в строю, присоединился к общему крику, чувствуя, как начинает горячиться кровь.

Снова кричали «Ура!» - и снова боевой настрой потихоньку потеснил страх.

Третий раз кричали «Ура!» - ещё громче, ещё неистовей – вот теперь Лему было почти не страшно. Он не чувствовал себя напуганным – просто живым. Надолго ли хватит ему этого заряда? Он не знал.

По цепочке пришел пересказ речи: «Империя Людей объявила войну мерзопакостным стеклянным демонам и сейчас мы первыми пойдем бить им морды. Внимание! Готовится артиллерия – заткнуть уши».

Как только Лем передал этот «конспект пламенной речи» дальше, метрах в трёхстах от него послышались выстрелы артиллерийских орудий: они вели прицельный огонь по заминированному накануне участку стены.

Попали не все, но жахнуло все равно не слабо – небольшая часть стены рухнула.

Артиллерийская подготовка длилась почти полчаса – расширяли брешь в стене до приемлемого размера. Во время обстрела стены, к главнокомандующему подошёл капитан разведотряда, только что перелезший при помощи веревки через стену в другом месте. Полковник внимательно его выслушал и дал команду пехоте двигаться вперед.

Солдаты, так боявшиеся в последнюю неделю этого слова, молча двинулись к широкому проходу в стене. Дивизия егерей, дотоле державшая брешь под прицелом, двинулась первой.

Разведчики выяснили, что за нужным участком стены нет ловушек или мин, а так же неприятеля – пауки видно посчитали, что людям удобнее будет обороняться через стену – у них ведь и стрелки, и артиллерия – поэтому готовили засаду где-то в другом месте.

В том, что засада имеет место быть, никто не сомневался – над лагерем неоднократно видели стеклянных стрекоз-разведчиков. Некоторых сбили, некоторым удалось скрыться.

Лем не один раз гадал, что же там, по ту сторону стены. Может, вдали виднеются горы? Или река? Может, озеро? Или соляные равнины. А может, выжженная земля, поле, усыпанное черепами и костями? Или пшеничное поле. Золотое и бескрайнее.

Не угадал.

За стеной была точно такая же картина, как и перед ней: долина, покрытая травой и редкими кустами, а вдалеке виднелись небольшие рощицы каких-то деревьев.

Никаких аномалий, ничего необычного или сверхъестественного – земля как земля. Только вот принадлежала она паукам.

Все шли вперед ровным строем, авангард – чуть впереди, арьергард – в трехстах метрах от замыкающих строй. Артиллерия – в центре, небольшие отряды конницы – по флангам.

Вперед, еще загодя, были высланы разведчики. В случае обнаружения неприятеля, они должны или вернуться и доложить, или, если не будет такой возможности – выстрелить в небо сигнальной ракетой – она яркая, днем все равно заметно будет.

Но пока что все было тихо, хотя воздух, казалось, был пропитан напряжением, и можно было услышать за звуком шагающих ног звон туго натянутых нервов.

- Вчера говорил с дежурными по выгрузке, - сказал шагавший справа от Лема Дилан. – Интересные вещи говорят.

- Мм? – переспросил Лем.

- Говорят, что с последней партией груза прибыли специальные строительные материалы и первый отряд технологов-строителей, - сказал Дилан ровным голосом.

- Зачем?

- Аэродром строить будут. Сюда авиацию перебрасывают. Поскольку радиус полета у наших самолетов относительно мал (по сравнению с дирижаблями, конечно), выгоднее часть авиации перебросить в хорошо укрепленную точку поближе к врагам.

- Я бы не назвал ту брешь в стене хорошо укрепленной точкой, - скептически заметил шагавший чуть впереди Джим.

- Так и аэродром не будут строить прямо там! – ответил Дилан. – Я не знаю, где он именно будет возведен, тот тип не сказал.

- А ты уверен, что это вообще не шутка? – спросил какой-то шагавший рядом солдат.

- Да, - кивнул Дилан. – Я видел то, что они выгружали.

Дальше продолжили шагать молча.

Июнь нынче выдался жаркий, поэтому к полудню, когда наконец-то был объявлен привал, все солдаты опустошили фляжки и выпотели, казалось, литров по десять воды каждый. Благо, что в обозе было достаточно пресной воды.

Привал устроили посреди поля, питались сухим пайком, запивая его водой. Каждый солдат старался максимально эффективно использовать краткие минуты отдыха – кто-то лег на землю и вытянул уставшие ноги, кто-то перематывал портянки, а кто-то поправлял лямки на рюкзаке или удобнее крепил шлепавшую по боку при ходьбе винтовку. Лем, перекусив, рвал траву, скатывал в пучки и подкладывал под лямки рюкзака – чтобы не так сильно впивались в плечи.

Через час армия продолжила путь дальше. Покряхтывая и постанывая, и ощущая сильное нервное напряжение.

Еще через час, армия Империи Людей понесла первые потери – часть солдат авангарда провалилась в ловушку: глубокую яму с кольями на дне. Пауки, пользуясь своей способностью рыть под землей незаметные с поверхности тоннели, вырыли эту яму, ни сколько не потревожив верхний слой почвы. Поэтому солдаты из авангарда не заподозрили ничего вплоть до того момента, как земля ушла у них из-под ног.

Семеро человек погибли мгновенно, повиснув на длинных острых пиках ловушки.

Яму забросали землей, устроив в ней братскую могилу, и отправились дальше, но теперь авангард шел не таким плотным строем – на случай обнаружения таких же незаметных ловушек.

Долина, по которой шло войско Империи, сужалась: с двух сторон ее обступал густой хвойный лес. Полковник Робинсон скомандовал остановку и отправил в лес разведчиков – уж больно хорошее место для паучьей засады.

Через три часа разведчики вернулись и доложили, что все чисто и путь свободен.

Уже потом, задним умом Лем понимал, что они допустили несколько серьезных ошибок. Они слишком долго стояли лагерем у границы. Они слишком положились на слова разведчиков. Полковник Робинсон, конечно, заподозрил ловушку и долго сомневался, стоит ли рисковать, но потом все же рискнул и отправил войско между двумя рощами.

Безусловно, стоило устроить артиллерийскую «обработку» рощ или хотя бы просто поджечь их, но полковник посчитал, что это будет напрасная трата боеприпасов – у него был четкий приказ, куда надо двигаться, к какому сроку достичь нужной точки пространства и процент допустимых потерь среди личного состава и боеприпасов.

Полковник Робинсон решил, что это будет непозволительной тратой дорогих снарядов – лупить из пушек «по всем подозрительным кустам». Поджигать лес он тоже не рискнул, опасаясь степного пожара.

Стоило, в конце концов, дождаться утра, а не идти за три часа до заката вдоль двух сомнительных рощ.

Как пауки перехитрили разведчиков? Они сидели в огромных подземных укрытиях, вырытых под корнями деревьев. Собственно, если хоть один разведчик попробовал бы копнуть в любом месте в этой роще, или хотя бы обратил внимание на общий чахлый вид растений, чьи корни были повреждены паучьим подкопом – хитрость стеклянных демонов раскрылась бы.

А так они заметили только исключительную тишину в лесу, но посчитали, что она вызвана марширующим неподалеку войском.

Пауки пропустили авангард – солдаты спокойно и беспрепятственно прошли довольно далеко между рощ. За ними, отстав примерно на семьсот метров, в лесной коридор вошли передовые отряды основной части армии. Их пропустили вперед примерно на половину километра.

Лем вошел в узкий лесной коридор, когда шагавший перед ним солдат вдруг молча упал. Дилан очень удивленно посмотрел на освободившееся место в строю и наклонился к упавшему:

- Эй, браток, ты чего? – спросил он. Дилан перевернул упавшего и вскрикнул.

Собственно то, что он наклонился проверить упавшего, спасло ему жизнь – стеклянный «нож», оружие дальнего боя стеклянных пауков, предназначавшийся ему, вошел в шею другому человеку, который так же молча упал на землю и умер.

Вокруг первого упавшего уже расползалось темное пятно крови.

- Тревога! Напали! – начали раздаваться повсюду крики.

Лем растерялся – вот-вот могла начаться паника. Внезапно он получил пинок в задницу – оглянувшись, он увидел Розмари, сжимавшую винтовку в руках.

- Чё встал, идиот?! – рявкнула она.

Лем стряхнул оцепенение, пихнул Дилана в бок и снял с плеча винтовку. То тут, то там падали люди. В лесу виднелись неясные, хаотично перемещающиеся силуэты.

Лем сделал несколько выстрелов в сторону леса наугад. К нему подбежал подпоручик, командовавший корпусом Лема:

- Чего тормозите, остоло… - вопль подпоручика был прерван стеклянным ножом – подпоручик упал замертво.

Лем моргнул и подумал: «Как же так?..» а потом: «Нас же так перебьют... Что делать?». Он упал на землю и прикрыл голову руками. Рядом с ним так же легли Дилан, Розмари и Джим. Все целые и невредимые.

- Что делать будем? – крикнул Лем. Где-то начали грохотать пушки. Вокруг слышались выстрелы и крики людей. Пауки, как известно, всегда действовали молча – у них не было речевого аппарата.

- Окопы? – спросил Джим.

- Ё…ся?! – переспросила Розмари.

- Трупы! – сказал вдруг Лем. Он огляделся по сторонам и повторил: - Трупы.

- Да, мы трупы! – истерически крикнул Дилан, за что и получил тычок в бок от Розмари.

- Нет! Трупы! – повторил Лем. Друзья его не поняли. – Ааааррррргх! Стаскиваем трупы в кучу – будет вместо дота!

- Но как же…

- БЕГОМ, БЛЯТЬ! – рявкнул Лем. Втроем (Джим прикрывал) они кое-как стащили в кучу несколько трупов, создав, тем самым, себе укрытие с одной из сторон.

Еще пять минут трудов – и вокруг четверых егерей получилось что-то типа дота из мертвых тел.

Стараясь не думать о том, что вокруг него – мертвые однополчане, Лем начал вести прицельный огонь. Джим, Дилан и Розмари, бледные и сдерживающие отвращение, тоже стреляли, выискивая среди деревьев силуэты пауков.

На поле боя опустились сумерки, начало темнеть.

У пауков стали кончаться метательные ножи (Лем сотоварищи позаимствовал боеприпасы у мертвых солдат) и они пошли в рукопашную.

Тут-то Лем впервые и увидел стеклянного паука воочию – не на картинке, не в музее, не силуэт меж деревьев, а прямо перед собой – он выбежал из чащи и стремглав кинулся к куче трупов, в которой засело четверо стрелков.

Полтора метра в высоту, чуть больше - в длину, весь прозрачный – видно «нервные центры» и еще какие-то сгустки из золота внутри тела; восемь ног, но на бегу использует только задние шесть. Передние две – очень подвижные, на концах имеют что-то типа пальцев. Голова – типичная, паучья. В ней – восемь мигающих огоньков. На спине – странное приспособление непонятно из чего. Будь это человек, можно было бы сказать, что это – жилет с карманами. В «карманах» лежали метательные ножи. Соответственно, тварь отводила «руки» (передние лапы) назад, брала ножи и швыряла их во врага. Когда ножи кончались, паук шел в рукопашную, орудуя все теми длинными острыми пальцами передних лап.

Лем выстрелил в паука чисто рефлекторно – пуля угодила в один из огоньков в голове монстра, и от верхней части паука откололся солидный кусок. Пуля, взвизгнув, куда-то срикошетила, а паук уткнулся остатками головы в землю и затих.

Временная передышка позволила Лему оглядеться: на марше они шли довольно близко к авангарду, теперь же вокруг них, метрах в пятнадцати – никого видно не было. Всё были мертвы. Дальше, ближе к деревьям, виднелись отдельные очаги сопротивления: кто-то нашел укрытие за поваленными телегами с провиантом, кто-то – среди лежавших на земле деревьев, а некоторые умудрились успеть окопаться (хотя их окопы позволяли им максимум стоять на коленях и вжимать голову, но это было все же лучше, чем стоять посреди поля с винтовкой в руках).

Лес горел. То ли где-то сдетонировали бочонки с порохом, то ли артиллерия в спешке жахнула брандскугелями, а то ли и вовсе полковник Робинсон отдал приказ поджечь лесной массив.

Из охваченной пламенем рощи выбегали подкопченные стеклянные пауки, которым дым тоже уменьшал поле зрения. Выбегавшие пауки не сразу находили смерть от пуль пехоты: многие, слишком многие успевали добраться до укрытий имперской армии и устроить там резню! Пауков было меньше, но они были опаснее, смертоноснее людей.

В «голове» войска пальба шла громче – там подоспевший авангард пытался зайти паукам во фланг. Из-за дыма от горящих деревьев, имперские пехотинцы умудрялись попадать пулями в людей. Ближе к «хвосту» войска шла артиллерия. Они сориентировались довольно быстро и теперь косили деревья с обеих сторон от узкого прохода, расчищая сектор обзора там, где войско попало в ловушку.

Увидев, что основной очаг сопротивления в арьергарде, Лем решил:

-Нужно туда двигать! – крикнул он. Из леса выбежал еще один паук и, прежде чем Дилан отстрелил ему переднюю лапу, его метательный нож рассек щеку Лема. Тот страшно выругался и с криками «Сдохни! Сдохни!» выпустил в несчастного стеклянного демона весь боезапас.

Лем лег на землю и спешно перезарядил винтовку. И только после того достал из валявшегося рядом чьего-то рюкзака бинт и перекись водорода. Наспех обработав порез, он повторил:

- Туда топать надо! К пушкам! К пушкам валить надо! - проорал он Дилану в ухо. Тот кивнул и крикнул:

- Джим! Разорви!

- Чего?! – рявкнула в ответ Розмари.

- К пушкам! К пушкам валить надо! – проорали Дилан и Лем.

- Нахрена?!

- Задавят нас тут! – крикнул Лем. – Нас тут мало осталось, а там – все наши! Слышишь – пулеметы! Туда надо!

- А, ладно! – решилась Розмари.

Все четверо собрали остатки боеприпасов у мертвецов, швырнули в сторону врагов по гранате и, пригибаясь, перебежками, отправились к пушкам. Укрытие находили то за мертвыми людьми, то за горящими («Огонь? Откуда тут огонь?!» - подумал Лем) телегами, то за мертвыми лошадями или поваленными деревьями.

Лему было неудобно бежать: «Наверно, усталость сказывается, - думал он. – И дыма наглотался…», в боку кололо.

Впереди показалась артиллерия. Остался последний рывок. Внезапно мимо четверых егерей пробежал какой-то солдат. Из его виска текла кровь, а взгляд дико блуждал из стороны в сторону. Он что-то безостановочно мычал и махал руками.

- Пригнись! – крикнул Лем. – Пригнись, дурак! Убьет ведь!

Солдат услышал Лема и остановился. Тупо глядя на четверых егерей, он молча поднял с земли гранату, выдернул чеку и задумчиво вновь посмотрел на Лема.

- Ты что, с ума сошел?! – закричал Лем, наводя винтовку на солдата. Тот отвел руку для броска, и, не задумываясь, швырнул ее вперед, к Дилану и остальным. Все четверо егерей успели только вскрикнуть и упасть на землю. Раненый был от них метрах в тридцати, граната взорвалась в семи метрах от бросавшего – слишком долго ждал, выдернув чеку.

В ушах Лема зазвенело. Когда дым от взрыва рассеялся, он увидел все того же егеря. Из его ушей текла кровь, а правую руку оторвало взрывом до середины плеча. Он тупо посмотрел на обрубок, из которого бил маленький фонтан крови и начал падать, но в этот миг его снесло выстрелом картечи.

Лем инстинктивно пригнулся и в его ушах прозвучал уже давно забытый голос поручика: «Не стойте на пути у артиллерии!»…

Через десять минут четверо егерей вбежали на небольшой участок круговой обороны: со всех сторон лежали какие-то ящики не пойми с чем, перевернутые телеги, убитые лошади и спешно оттащенные из леса деревья (поваленные артиллерийским огнем).

- Кто такие?! – рявкнул артиллерист, носивший погоны ротмистра.

- Егери, второй корпус, четвертая пехотная дивизия, - ответил Дилан.

- Понятно, - кивнул ротмистр. – Я тут за старшего…

- А где полковник Робинсон? – спросил Джим.

- Вон он, - кивнул ротмистр куда-то в сторону. Лем глянул в указанном направлении и увидел полковника Робинсона с торчащим из головы ножом. Нога полковника все еще конвульсивно дергалась. Внезапно ротмистр пристально посмотрел на Лема и спросил: - Браток? Ты как? Тебе удобно бегать-то так?

- Что? – не понял Лем.

Ротмистр показал пальцем на бок Лема. На тот самый, что кололо от беготни и дыма в воздухе. Лем нахмурился и посмотрел туда. Розмари вскрикнула: из бока Лема торчал глубоко ушедший в плоть стеклянный нож.

- Какого?.. – только и сказал Лем.

Затем произошло разом несколько событий: яркая вспышка, грохот, крик, сильный удар горячим воздухом, крик Розмари, матерная ругань Дилана и сильный удар обо что-то твердое, сопровождавшийся неприятным хрустом. Наступила темнота.

Взорвалась одна из пушек и всех, кто стоял рядом, раскидало взрывной волной.

«Смерть?...» - подумал Лем и потерял сознание.

Когда он пришел в себя, вокруг все еще шло сражение: палили пушки, люди суетились, кто-то кричал, воздух пропитан дымом и воплями раненных людей. Лем лежал и пытался собраться с мыслями – не получалось. Мешала боль в боку – от кинжала – и при вдохе – кажется, у него были сломаны ребра. В небе ярко горели звезды. Хотелось пить. Лем потянулся за своей фляжкой и снова потерял сознание.

Цесаревич Альберт читал отчет и хмурился. Отчет был составлен одним из выживших в битве на границе офицером. Собственно, прямо сейчас этот офицер стоял навытяжку перед цесаревичем и ждал неминуемой грозы. Альберт был молод – двадцать восемь лет - но, при этом, чрезвычайно умен и образован: закончил Императорский университет с отличием (своего венценосного предка он настоятельно просил не вмешиваться в дела учебные), а до того обучался разным наукам с платными репетиторами. После университета – отправился в армию, где успел построить блестящую карьеру (впрочем, спорое продвижение по службе – это уже полностью инициатива отца и высшего командного состава; старики-генералы настояли на том, чтобы за два-три года цесаревич прошел через огонь и воду, побывал в самых тяжелых из всех возможных военных ситуаций, на своей шкуре прочуял, что это такое – «армия», а потом уж и звание можно было давать;). В данный момент цесаревич имел чин «военного советника при императоре» - обычное дело для императорских отпрысков-наследников. Все рядовые и офицеры обращались к нему не иначе как «командующий». Буде у него появится младший брат – тот вряд ли получил бы столько помощи в построении карьеры от отца, как Альберт. Не было смысла так стараться ради «запасного варианта» для трона.

У Альберта не было брата, но была младшая сестра – цесаревна Виктория – любимая и почитаемая народом дама.

- Как глупо… - еле слышно пробормотал цесаревич. Офицер, доставивший отчет, не расслышал реплику, но решил, что для него сейчас лучше – промолчать. – Попросту слили десять тысяч солдат! Кошмар! Война только начинается, а уже такие потери! Такая простая ловушка… Ладно, отчет я твой прочел, - обратился цесаревич к присутствующему офицеру. Тот, в надежде, что его ругать будут не сильно и не долго, вытянулся в струнку и устремил взор куда-то на стену рабочего кабинета Альберта. За спиной цесаревича висела большая карта с мастерски нанесенными на нее всеми известными землями (не только континент, но и острова). Стол Альберта завален какими-то сворачивающимися (видно, долго были в скрученном состоянии) бумагами, картами… Помимо стола и карты, в кабинете было окно, выходившее на небольшую площадь перед дворцом, и шкаф, где цесаревич хранил… черт его знает, что он там хранил – туда никто никогда не совался. – А теперь расскажи, как все было. Своими словами, без терминов (Альберт хотел сравнить устную и письменную версии – вдруг бы отыскались упущенные детали?).

- Так точно, командующий! – ответил гонец. – Утром мы миновали пограничную стену. Было все тихо. Шли по заданному маршруту с нормальной скоростью, заминок не было. В обед – привал. Через час – продолжили путь. Еще через час – угодили в ловушку, потеряли семь человек. Продолжили путь. Дойдя до узкого прохода между рощ, полковник Робинсон велел произвести разведку местности. Разведку осуществили опытные люди, следов неприятеля не нашли. Полковник дал приказ двигаться дальше.

- Фактически, это было уже почти вечером? – хмуро спросил Альберт.

- Так точно, - кивнул офицер. – Неприятель дождался, пока наши передовые части пройдут вперед…

- Полковник не отдал приказ рассредоточиться по лесу?

- Никак нет, командующий! – доложил офицер. – Атака была произведена внезапно и по всей длине колонны. Застигнутые врасплох, войска растерялись. Полковник Робинсон погиб в первые же минуты боя. Повсеместно были организованы небольшие очаги сопротивления. К полуночи войско перешло в контрнаступление и полностью уничтожило силы неприятеля.

- Сколько было пауков?

- Примерно треть бригады – тысяча.

- Тысяча пауков покрошила в фарш десять тысяч наших солдат? – переспросил Альберт.

- Так точно, - ответил офицер. Цесаревич непристойно выругался и покачал головой. В одном длинном витиеватом предложении он уместил все, что думает о глупых офицерах.

- Что сейчас делают оставшиеся солдаты?

- Остатки войска отступили назад, на равнину и встали там лагерем. Выкопаны окопы, расставлены часовые и караулы. Все раненые отправлены дирижаблями в госпиталь.

- Почему стоят на месте, а не продолжают путь?

- Потому что офицеры, знавшие о конечной цели и сроках передислокации, либо мертвы, либо ранены и находятся в госпитале.

- Тьфу, идиоты! – прорычал Альберт. – Тысячу раз говорил: каждый солдат обязан знать, куда он идет и когда он там должен появиться!

- Так военная тайна! – попытался оправдаться офицер. – Чтобы не узнали шпионы! В тайне же хранили сведения!

- Идиоты! – снова выругался Альберт. – Какой смысл вести за собой войско, если о том, куда нужно идти знают только десять человек из нескольких тысяч?! Причем такая глупая засада ярко показывает, насколько умны и хитры наши офицеры! Будь они живы – дал бы команду расстрелять всех разом! На месте встречи ведь их ждать будут другие части армии! Тьфу, пропасть! Это ж полностью планы перекраивать! Вон, вторая часть атакующего войска тоже в засаду попала – но отбились же! И что? Дальше идут! А эти что?! Тьфу!

Альберт рвал и метал. Он бранился и проклинал глупость покойного полковника Робинсона. Он жалел о том, что отец запретил ему участвовать в боевых действиях в первые дни кампании – слишком-де опасно!

По сути, Вильгельм II Виельгорский понятия не имел о том, как будет развиваться эта военная кампания: его сын, цесаревич Альберт, и был основным инициатором и генератором стратегии всей войны. Он (как и некоторые чиновники и высшие воинские чины) считал, что Вильгельм уже попросту староват для такого дела: рассеянный стал, отвлекается часто, порой бывают проблемы с алкоголем… Шестьдесят два года – не шутка, просто так в седло не впрыгнешь, дубинкой, как в молодости, не помашешь.

Так что император, постепенно, становился фигурой попросту декоративной: на параде ручкой помашет, на новый год империю поздравит с балкона в громкоговоритель, указ какой подпишет…

Сын тихо и незаметно оттеснял его от власти.

Помимо того, что Альберт постепенно перенимал все большее количество дел своего отца, он проплачивал «чёрный пиар»: специально нанятые люди, невзначай, нет-нет, да пускали безобидные слухи и шутки о том, что император-то уже не молод и что годы берут свое.

Это не были митинги или открытые выступления – нет. Просто… кто-то где-то рассказал об этом анекдот. Кто-то какую-то ошибку прокомментировал тем, что император просто уже староват. Или слух пройдет, что видели императора, который шел, сильно хромая, и опираясь на цесаревича. Или что на параде руки тряслись и лицо бледное было…

Слово за слово, город за городом, а… люди верить начинали. По чуть-чуть, капля за каплей, но… Народ начинал свыкаться с мыслью, что скоро может произойти добровольное отречение от короны в пользу сына – нормальная практика у стареющих императоров.

Правда, император все еще чувствовал себя бодрым и полным сил и никаких «проблем с алкоголем» или с чем-то еще не испытывал. Впрочем, Альберта это нисколько не смущало.

Цесаревич принял решение: он отправляется (не смотря на запрет отца) ближе к фронту.

Офицер, доставивший отчет о сражении, сделал вывод, что армию ожидают серьезные кадровые перестановки…

Безусловно, учения перед боевыми действиями проводились, но… одно дело - учения, а другое – такая демонстративная тупость. Загнать войско в ловушку! Бред какой-то…

Самым тяжелым для Лема оказалось не ранение, а его последствия. Никакого сепсиса, никаких осложнений – имперские доктора свое дело знали крепко. К тому же, парню повезло: кинжал не задел ни одного внутреннего органа (по крайней мере, достаточно серьезно) и не был отравлен. Да и ребер Лем всего пару сломал при ударе обо что-то (он не помнил, куда упал после взрыва пушки). Но заживающая рана на боку жутко чесалась и это бесило. Он понимал, что зуд, по большей части, - это самовнушение и верный признак правильно идущего выздоровления, но облегчения это не приносило.

Лем не знал, выжили ли его друзья в том бою или нет. Он пришел в себя уже на борту дирижабля (и это снова был «Вильгельм I Освободитель»), когда врач оказывал ему первую помощь.

Больно было жутко.

По словам санитара, бой окончился вроде бы победой людей: по крайней мере, когда дирижабль забрал раненых и ушел в сторону госпиталя, стрельба прекратилась, и большая часть войска все еще была жива.

Позже, попав в город Виноградный, один из южных курортных городов империи (рядом с ним находились крупнейшие в империи плантации винограда и винодельни), Лем получал новости исключительно из газет и со слов других раненых.

Согласно газетным заметкам, вторжение людей на территорию пауков было приостановлено (причины не назывались, но Лем полагал, что это вызвано таким бездарным сливом одного из воинских соединений). К руководству армией приступил Альберт Виельгорский лично, для чего он курьерским самолетом прибыл к границе империи.

И вот тут-то что-то пошло не так: газеты, конечно, писали, что все идет нормально, что люди вроде бы побеждают, но… Поступавшие в госпиталь люди рассказывали разное.

Кто-то, как и Лем, вернулся с границы, где принимал участие в начале кампании, но, по тем или иным причинам, получал приказ отступить к границе. А кто-то попадал в госпиталь после боев на территории империи…

Таким образом, Лем узнал, что пауки перешли в контрнаступление и цесаревич Альберт пытается заманить их в ловушку. Пока что он расставляет им на пути небольшие «засады», стараясь их задержать: то поле заминируют, а то в маленькой неприметной деревеньке разместит чудовищную ударную мощь: пауки отправляют туда на «зачистку» малый отряд, а имперцы его уничтожают практически без потерь и «растворяются в тумане»…

Помимо этого, люди опробовали в полноценном воздушном бою истребители и остались ими вполне довольны – об этом рассказал Лему один из попавших в госпиталь людей. Он лично видел, как десять истребителей выдержали воздушный бой с пятью стеклянными стрекозами и вышли из него без потерь – немалое достижение, учитывая предыдущий плачевный опыт борьбы за небо.

Правда, одна из сбитых стрекоз была еще жива, когда упала на землю, поэтому ее пришлось добивать на земле. Там-то и был ранен рассказчик – стрекоза перед смертью успела швырнуть десяток кинжалов.

Были и хорошие события у Лема после попадания в госпиталь. Среди прочего, он наконец-то смог отправить родителям два письма: одно старое, а другое – уже написанное в госпитале, в котором он описывал первый бой, уверял, что раны – не серьезны и что у него все в порядке.

Вряд ли поверят, что раны не серьезны, поэтому он пообещал отправить им свою фотографию сразу же, как только ему разрешат покидать здание госпиталя. По словам хирурга, Лему на полное «заживление» требовалось не меньше полутора месяцев.

Второй хорошей новостью стало повышение Лема до младшего унтер-офицера: до командования дошла информация о его действиях на поле боя. Что он не растерялся, не запаниковал, и смог организовать оборонительную точку и спас жизни нескольких сослуживцев.

Так что гора трупов, за которой они тогда прятались, принесла ему две белых полоски на погоны.

Война. По карьерной лестнице продвигаешься быстро – успевай только сапоги от трупной жижи очищать…

Поскольку дивизия Лема была почти полностью уничтожена в первом же бою (как выяснилось, именно на них пришелся основной импульс нападавших), выживших раскидали по другим воинским соединениям. Раньше Лем служил в четвертой пехотной дивизии, сейчас его перевели во вторую, в третий егерский корпус. От его второго егерского корпуса вообще почти никого не осталось, поэтому Лем сильно переживал за своих друзей: где они? Что с ними? Живы ли? Он попробовал навести справки через канцелярию, но его там послали на три буквы – уж больно заняты они были, пытаясь сосчитать, сколько еще войск боеспособно, сколько погибло и сколько в резерве есть. А еще нужно было разослать похоронки и прочее, прочее… Не до выяснений, кого куда дели.

Четвертая пехотная дивизия носила название «Длиннорукие» - дескать, всех достанем, до всех доберемся.

Однако после начала боевых действий, помимо резкой и безоговорочной кадровой перестановки, были переформированы и переименованы целые воинские соединения. Теперь Лем служил во второй пехотной дивизии, носившей имя «Дивизия гнева».

Пафосно, но многообещающе.

Собственно, после переименовывания и переформирования войсковых соединений, цесаревич Альберт, пребывавший в недобром расположении духа, почти всем раздал такие названия. Особо отличившихся он согнал в одну дивизию и назвал «дивизия балбесов». Всем было ясно, что этих ребят пустят на мясо при первом же случае – за проявленную на поле боя глупость.

Когда разрешали, Лем гулял по городу – грех было бы упускать такой шанс. Курортный город, как-никак! Да еще и июль на дворе: тепло, светло - загляденье, одним словом. Территория Империи Людей невелика: весь материк был не больше Австралии, поэтому местечек для отдыха было не так уж и много. Те, кто позажиточней, умудрялись даже на острова ближайшие отправляться в отпуск. У Лема такой возможности никогда не было (финансовое положение его семьи давало возможность скататься на отдых только в соседний город), поэтому он отдыхал сейчас. Бок его болел и частенько приходилось менять повязки на нем, но Лема это не останавливало – он видал ранения и похуже.

Виноградный… Красивые парки, мощенные булыжником мостовые, красивый архитектурный стиль, множество кафешек со столиками на улице… Городок напоминал теплый летний сон. Даже люди в нем были неторопливые и какие-то сказочные: часто улыбались, ходили с зонтиками (которые защищали от солнца), излучали доброжелательность.

Лема удивило отсутствие нищих и оборванцев на улицах: власти Виноградного, стремясь придать городу более респектабельный вид, поступили хитро: они обязали всех нищих да беспризорных работать. Нет, не дробить камни или что-то вроде этого, вовсе нет! Они построили огромные бараки на окраине города, куда пускали жить всех, у кого не было своей крыши над головой. Условие было только одно: каждый жилец должен был работать. Кто-то рано-рано утром подметал (а порою и мыл) улицы города, кто-то вывозил мусор на свалку, кто-то работал на виноградных плантациях – работы хватало на всех. В итоге, все остались довольны: у бездомных водились личные деньги (пусть и не много), была крыша над головой и еда, обыватели жили в чистом и уютном городе, а власти каждый год отчитывались, что безработных лоботрясов у них нет.

Да и туристам было комфортнее, когда они не видели «грязную шпану» на улицах.

Красота.

Лем полюбил одно кафе… Дело было даже не в качестве местного кофе, не в том, что небольшая веранда с плетеной мебелью так и дышала уютом, а в том, что хозяйничала там очень милая девушка, которую звали Петра. Русые волосы, красивое лицо, приятный голос и искристый смех – Лем любил с ней разговаривать обо всем подряд. А она его в ответ угощала булочками.

Лем рассказал ей, откуда он и как попал в Виноградный, даже похвастался ранением. Рассказал о своих друзьях и о том, что не знает, где они. Уверил, что как только прибудет в дивизию, обязательно все выяснит.

А Петра рассказала, что она одна заведует кафе, что у нее есть только старший брат, который работает в городской управе и поэтому тут никогда никто не пытается с ней себя вести грубо – уж больно авторитетен был ее брат. Рассказала о том, что отец был летчиком-испытателем и погиб во время одного из полётов, за что империя и выплатила семье компенсацию, которая позволила открыть свой магазинчик. Рассказала, что матери не стало очень давно – во время небольшой вспышки чумы пятнадцать лет назад (Петре тогда было семь, а ее брату – четырнадцать). Еще она поведала о том, что не стремится пока замуж – уж больно ей нравится содержать кафе, а то при замужестве всякие другие дела появятся, дети, все такое прочее.

Им нравилось проводить время вместе, и Лем поклялся ей найти ее после войны.

Однажды вечером Лем познакомился и с братом Петры – серьезным мужчиной, габаритами походившим на шкаф. Тем не менее, с Лемом он общался очень тепло и приветливо: то ли Петра рассказала ему, что он за человек, то ли потому, что знал, что Лем скоро вернется туда, откуда прибыл и что там его, скорей всего, ухлопают, и, следовательно, угрозы для чести и жизни сестры он не представляет.

В последней вечер перед возвращением на фронт, Лем зашел попрощаться с Петрой. Они долго разговаривали, из-за чего Лем чуть было не опоздал на вечернюю поверку в госпитале.

На прощание она его поцеловала, и Лем ушел, чувствуя себя так, будто в его груди поселился большой тёплый шар, подобный солнцу, только не смертоносно-обжигающий, а греющий и освещающий душу изнутри…

Общаясь с Петрой, Лем понял, какая женщина ему нужна. По сравнению с ней, Роза казалась ему глупой, несамостоятельной, маленькой и избалованной. Петра же… Петра навсегда заняла в его сердце уголок с подписью «Идеал» - милая, ласковая, интересная, красивая, самостоятельная… Кто знает? Может, доведется Лему пережить все ужасы войны? Может, он выдержит все испытания и вернется к ней в Виноградный? Кто знает?.. Жизнь, увы, не книга – нельзя просто взять и открыть последнюю страницу и узнать, чем все закончится.

Хотя иллюстрации в жизни явно качественнее и ярче, чем в книге.

Передислокация вылеченных солдат обратно к границе осуществлялась все теми же дирижаблями – повозками слишком долго, а железная дорога еще не доделана, хотя на ее строительство брошены огромные силы: она строилась фрагментами, которые последовательно соединялись друг с другом. За каждый фрагмент пути отвечала отдельная бригада строителей.

Ходили слухи, что нескольких инженеров уже расстреляли за то, что они ошиблись в расчетах, и путепрокладчикам пришлось тратить время на переделку работы, что в условиях войны было недопустимо.

В этот раз Лем находился на борту дирижабля не «Вильгельм I Освободитель», а «Цветы Королевы», но, как это ни удивительно, знакомые люди нашлись и там – один из бортовых механиков помнил Лема еще по работе в аэрогавани. Впрочем, поболтать у механика времени не было, поэтому весь путь Лем преодолел практически молча: солдаты, возвращавшиеся с ним на фронт, грустили и не горели желанием вступать в контакт.

Путь до места высадки занял почти двенадцать часов – почти все это время Лем торжественно проспал.

Новая дивизия Лема стояла лагерем неподалеку от осажденного пауками города Нижний Вал: небольшого приграничного городка, построенного на двух берегах какой-то грязной узкой реки. Все гражданское население было эвакуировано, а гарнизон города почти полностью истреблен до подхода основных сил империи. Сейчас город толком не принадлежал никому: в нем шли ожесточенные уличные бои, каждый день зоны контроля менялись.

Основные силы пауков стояли на одном берегу, ближнем к границе, а силы людей, соответственно, на другом, северном. Поначалу офицеры предлагали перебросить десант в тыл паукам дирижаблем, но цесаревич Альберт отверг эту идею – дирижабль стопроцентно собьют стрекозы, а обходить по широкой дуге – опасно и нет времени.

Раньше Нижний Вал был небольшой дозорной крепостью рядом с границей. Но постепенно он оброс жилыми домами и развил инфраструктуру. В городе даже были школы, детские сады и больницы. Поговаривали о том, чтобы протянуть к нему железнодорожный путь, но не успели – началась война.

По прибытии на место базирования дивизии, Лем получил новую форму, новое снаряжение и винтовку – только-только пришедшую с завода! Помимо этого, Лем с огромной радостью обнаружил, что Дилан служит там же, в том же корпусе, что и он.

- Дилан! – Лем первым увидел друга. – Ты живой, курилка старая!

- Лем! Провалиться мне под землю и притопнуть три раза левой! – радостно крикнул Дилан. – Заштопали? Красота!

Лем похвастался своим шрамом. Взамен Дилан показал свой, на правом плече – получен в рукопашной.

- Где остальные, не знаешь? – спросил Лем.

- Знаю, а как же? – ответил Дилан. – Оба живы-здоровы, вроде бы. Перекинули в другие дивизии. Джим где-то на западе, а Разорви – на юго-востоке. На передовой вроде.

- Во не повезло стеклянным, - рассмеялся Лем. От известия о том, что с его друзьями все в порядке, у него будто камень с души свалился.

- Это точно! Она им покажет, как орехи жопой давить!

Лем рассмеялся, а потом посерьезнел:

- Наших много выжило?

- Из нашего корпуса – двадцать три человека, - ответил Дилан. – На нас ведь, как потом выяснилось, основной удар пришелся. Нас тогда здорово раскатали. Тебе-то что? Отрубился – и всё! А мы там почти до полудня хрен пойми куда стреляли. Зато вон, смотри! Мне тоже младшего унтера дали! Быстро… Война ведь. Как по головам идем, - Дилан и Лем присели на ящик с чем-то (маркировка стерлась). Лем огляделся по сторонам и достал из рюкзака вывезенную из Виноградного бутылку вина – выбирал по рекомендации Петры. От воспоминаний об этой девушке в его душе снова что-то приятно перевернулось.

Вино было разлито по непрозрачным кружкам, бутылка – спрятана. У Лема было, конечно, еще три штуки (и три он отправил родителям в подарок) и день выходного, но лучше бы никому не видеть того, что они пили вино, а не чай.

- Мммм, шикарная штука! – протянул Дилан – уж в чем в чем, а в вине он разбирался как первостатейный сомелье. – Ле бланшо лье винь! – уважительно причмокнул губами он. Где нашел?

- В Виноградном, - пожал плечами Лем. Вино и правда было шикарным – любимый сорт Петры. – Ты бы видел, кто мне его порекомендовал! Вах! Какая женщина!

- Воу, воу! – рассмеялся Дилан. – Да ты шустер!

- Да ну тебя, - отмахнулся Лем. – Ничего ведь не было.

- Да? Ну ладно, - согласился Дилан. Однако Лем уловил в его глазах лукавый огонек – друг ему явно не поверил.

- Ты лучше скажи, что тут у нас происходит?

- Хммм… - Дилан поджал губы. – Не радостные вещи тут происходят, вот что.

- Это ежу понятно. А конкретнее?

- Городу – кирдык. Не то, что «чуть-чуть поломали» - а кирдык конкретный. Я там раза два всего был, но, черт возьми, наша и их артиллерия разнесла его конкретно…

- У них есть артиллерия? – удивился Лем. На курсах ксенобиологии об этом не было ни слова. – Откуда? Какая?

- Трудно сказать, - пожал плечами Дилан. – Наши говорят, что это что-то вроде каких-то крутых требюшетов. Ну знаешь, камнеметательные орудия. Наши ученые мужи изобрели порох и силу сгорающих газов (или как там это называется?), а их - пошли иначе и изобрели что-то химическое. Они швыряют стеклянные шары, наполненные какой-то гадостью. Гадость двух типов – от первой происходит небольшой взрыв и все вокруг гореть начинает. Вроде там какая-то жидкость хитрая, которая от соприкосновения с воздухом загорается. А второй тип снарядов страшнее: там кислота особо едкая. Ладно если стеклянный шар лопается от удара об землю – этим они наши пушки накрыть постоянно пытаются. Хуже когда они кислоту в какие-то хлипкие бурдюки наливают и швыряют. Тогда кислота, проедая насквозь сосуд, падает на нас, как дождь. Видал я парня одного, под кислоту попавшего – жуть, да и только. Им-то что? Они стеклянные с золотом, не окисляются. А нам вот, человекам, туго приходится.

Помолчали. Дилан продолжил:

- Короче, наша артиллерия разнесла одну половину города в хлам, их артиллерия – подожгла почти все остальное. В итоге, от города одни руины.

- А что местный гарнизон?

- О, местным тут досталось неслабо! – покачал головой Дилан. Он отхлебнул еще вина и продолжил. – Городок-то маленький. Его основная задача – заметил врага – послал гонца. Всё! Тут никогда больших сил не держали. Сам знаешь, что основные наши опорные пункты находятся в других местах. А этот стоит тут – так, для виду больше. Так вот, местных тут было сотен пять, наверно. Чуток артиллерии, немного конницы, остальное – пехота, стрелки да гренадеры. Вот они и держались тут три дня, пока ближайшие отряды наших не подоспели. От местных тут едва полсотни осталось, они оборонялись, как могли: вплоть до подрыва вместе с собой стратегически важных опорных пунктов. Мосты все, кроме одного, разнесены в щебенку. Думаю, пауки и его бы разломали, да, видать, для переправы артиллерии им нужен. В общем, теперь город разделен тридцать на семьдесят процентов: тридцать – у пауков, а семьдесят – у нас. Проще говоря, сто метров за мостом - и все, вражеская территория начинается.

- И что тут происходит? Не просто так ведь мы прогуливаемся туда-сюда?

- Да нет, конечно! Периодически то мы начинаем наступать, то они. Наши основные силы стоят неподалеку от города – чтобы артиллерия не накрыла, они своих тоже за городской чертой держат. Пока мы наращивали тут огневую мощь, они делали то же самое, вот тут и скопились толпы с обеих сторон. Теперь мы не можем взять их нахрапом или просто оставить в тылу – многовато тварей засело. Все бы ничего, но их стрекоз тут много. У наших, конечно, есть, что им противопоставить – те же модернизированные пулеметы, но этого недостаточно.

- Модернизированные пулеметы? – переспросил Лем.

- Ну да. Инженеры наши надумали: сделали пулеметы больше, дальнобойнее и емкость магазинов увеличили. Установили на вращающийся лафет так, что ствол направлен вверх, назвали «зенитка» и используют против стрекоз. В первый-то раз, как наши стрелять начали, немало этих тварей положили. Сейчас-то они уже осторожнее действуют. Правда, как-то раз одна такая тварь с банкой кислоты спикировала прямо на зенитку – на подлете расстреляли, да что толку? Пулемету крышка и весь расчет – инвалиды. Так что стоим и пытаемся отжать друг у друга город, - неуклюже закончил рассказ Дилан.

- Мда, - протянул Лем. Угодил он не в самое безопасное место, это точно. – Сейчас подкрепление прибыло, - сказал он. – Мы, считай, ветераны, кто из госпиталя прибыл. Не неопытные и необстрелянные, так что завтра жди решительных действий. Кстати: я так полагаю, что у местных уже спросили, где удобнее всего обороняться?

- В первый день, - усмехнулся Дилан. – У нас перестановку в кадрах сделали. Цесаревич лично провел встречи с большинством офицеров – и повыгонял нахрен тех, кто ему не угодил. Что-то типа экзамена устроил. С тех пор имперские войска больше не тупят на поле боя, - невесело усмехнулся Дилан. – К тому же, - добавил он, - цесаревич Альберт нынче тут, с нами – лично командует обороной города. Говорит, что если прорвут линию фронта тут – обороняться повсеместно труднее будет. Городов-бастионов ведь по всей границе не понастроишь, верно?

- Ну да, - кивнул Лем. Он не решил еще: хорошо это или плохо, что цесаревич Альберт тут и командует войском. Впрочем, он был хорошего мнения об этом человеке.

Теплый день самого начала августа: светит солнце, но порой капает «слепой дождик» - теплый, как поцелуй маленькой дочки в щеку, и ласковый, как прикосновение матери. Рассвело всего три часа назад, но Лем и Дилан, вместе со всем своим корпусом уже заступили на пост: в разрушенном городе Нижний Вал дежурили посменно, чтобы часовые не теряли бдительности. Корпус Лема расположили прямо рядом с небольшой площадью, по которой проходила сегодняшняя условная граница «сфер влияния» людей и пауков. Вокруг площади стояли жилые трёхэтажные дома, серьезно порушенные артиллерией и оставшиеся без стекол и дверей, пара небольших, чудом уцелевших, будок, в которых раньше торговали какой-то снедью, и большая церковь. Церковь находилась на территории пауков. Корпус Лема рассредоточен по зданиям. Сам Лем сидел рядом с окном в комнате первого этажа маленького домишки. Сидел он на шикарном мягком стуле, бывшем когда-то предметом гордости владельца дома. На изнанке стула стояло клеймо с витиеватой надписью «Gambs», а под обивкой явственно ощущалось что-то твердое, но Лем не придал этому значения.

Дилан сидел рядом на полу и грелся в лучах утреннего солнца. Оба внимательно смотрели в окно, на площадь с церквушкой. Пока что все было тихо, но командование планировало массовую наступательную операцию ближе к полудню. По плану цесаревича, передовой отряд (в состав которого входил корпус Лема) по сигналу должен был поднять шум, тем самым отвлекая пауков от перемещения основной ударной группы людей.

- Тепло, - сказал Дилан.

- Угу, - согласился Лем. Заявление было бесспорным.

- Лето, - снова выдал умозаключение Дилан.

- Ты наблюдателен, - откликнулся Лем.

- Тишина.

- Верно.

- Дождь периодически капает.

- Есть такое.

- Птицы какие-то летают.

- Угу.

- Лучше б им лететь в другую сторону – там зенитки наши. За стрекоз примут – кранты птичкам.

- Это верно, - снова согласился Лем. Он дремал на ходу и наслаждался минутами покоя.

- Красота, - Дилан потянулся.

- Верно.

- Кричит кто-то.

- Есть такое, - ответил Лем. Через миг он встрепенулся и прислушался: действительно кто-то кричал. – Вроде человек кричит.

- Верно, - сказал Дилан. Он достал бинокль и посмотрел в сторону церкви. – К тому же пауки разговаривать не умеют. Мигают только.

- Ты прав, - Лем посмотрел в ту же сторону, что и Дилан. – Из церкви вроде.

- Там, кажется, в проходе сидит кто-то, - сказал Дилан. – На-ка, глянь, - он передал Лему бинокль. Лем посмотрел и увидел, что в темном дверном проеме действительно виднеются очертания сидящего человека.

- Судя по всему, он ранен, - сказал Лем. – Потому и шумит.

- Кто это? Солдат?

- Ну уж явно не твоя мамочка, - ответил Лем. Он вновь посмотрел в бинокль. – Видно плохо, но штаны – точно камуфляжные. Скорей всего, солдат. Пленный.

- А они и пленников берут? – удивился Дилан. – Первый раз слышу.

- Я тоже. Судя по всему, это ловушка, - сказал Лем.

- Наверно. Хочешь сходить посмотреть? – наивно спросил Дилан. Лем посмотрел на него, как на идиота.

Огромным плюсом войны со стеклянными пауками было полное отсутствие у aranearum speculum vulgaris слуха. Зато они компенсировали это необычайно острым зрением. Поэтому пауки общались на расстоянии цветными вспышками и жестами, а люди могли спокойно орать во всю глотку: одни не могли рассмотреть других без бинокля, а другие – услышать крикунов.

- КА-ПИ-ТАН!!! – во всю глотку заорал Лем.

- Что? – капитан был неподалеку, поэтому он вошел в комнату, где сидели Лем и Дилан.

- Человек у церкви! – доложил Лем. – Сидит и орет. Раненный, видимо.

- Человек? – капитан посмотрел в бинокль. – Верно… У тебя тонкий слух, солдат. Кто это?

- Понятия не имею… - ответил Лем. Как правило, в таких ситуациях офицеры закрывали глаза на некоторые отступления от субординации. – Пленный, наверно.

- Первый раз слышу, чтобы они брали пленников, - пробормотал капитан. – Хочешь сходить и посмотреть? – с наивным видом спросил капитан. Лем кисло посмотрел в ответ, показывая, что шутку он понял и даже вдосталь посмеялся над ней. – Ладно, подождем. Я полагаю, что это ловушка. Сейчас в штаб кого отправлю.

Через двадцать минут гонец вернулся: цесаревич считает, что это – ловушка, и ради одного раненного солдата решено не рисковать жизнями других людей и не демаскировать позиции.

Все уже два часа слушали крики и стоны солдата в церкви: они стали громче. Это сильно давило на нервы и солдаты начинали недовольно ворчать – укреплению боевого духа эти звуки не способствовали никак. Чтобы отвлечься и заглушить стоны, Лем постоянно разговаривал с Диланом. До его слуха порой доносились обрывки песен – кто-то из однополчан пытался петь, чтобы не слушать раненного. Порой слышались звуки гармони или гитары.

Слыша музыку, раненный начинал стонать громче и жалостливее.

- Бедный городишко, - сказал Лем.

- Перепахали его знатно, - согласился Дилан. – Вроде и не скажешь, что был «Большой, да красивый!», а вот так посмотришь вокруг – кошмар. Руины и окопы.

- И баррикады всякие. Город просто в полосу препятствий превратили: где нет баррикады – там ямы да окопы.

- А что самое смешное – нас ведь заставили выучить все эти ямы да окопы, - вздохнул Дилан. – Чтобы в темноте не свалились, как те двое, - две ночи назад, пара патрульных посреди ночи упала в один из окопов. Один сломал руку, второй – ногу. Ходили слухи, что их отдадут под трибунал – никто не верил в то, что солдаты упали случайно. Самострелы…

- Ну, это дело нужное, - пожал плечами Лем. – А то не хватало тоже свалиться в темноте, - он снял с плеч рюкзак и развязал тесемку. – Не пора ли нам перекусить?

- Пора! – оживился Дилан. – Время к полудню, а мы все без крошки во рту. Непорядок! Жарко – кошмар! Пить хочется.

- Ему это скажи, - угрюмо сказал Лем. Он имел в виду солдата, который начал стонать еще громче, еще призывнее. – Если бы у меня хватало меткости – я бы попытался его прикончить. Правда, капитан голову отвернуть за такое может. «Стрельба без приказа – демаскирует позицию!» - передразнил Лем и услышал звук выстрела. Он удивленно посмотрел в окно. – Неужели кто из наших решил?..

Раздался ужасный грохот.

- Какого?! – выругался Лем. Он мигом накинул рюкзак обратно на плечи.

- Артобстрел! – крикнул Дилан.

Пауки, очевидно, решили, что никто на их вопящую приманку не купится, поэтому перешли в наступление, о чем стонами и пытался предупредить людей раненный солдат.

Первый снаряд, который услышал Лем, угодил в крышу соседнего дома и та мгновенно загорелась. В небо начал подниматься едкий черный дым…

Внезапно центр мощеной булыжником площади просел и из дыры полезли aranearum speculum vulgaris – пауки стеклянные обыкновенные. Лем и Дилан открыли по ним огонь. Повсюду вокруг начали слышаться крики и грохот выстрелов. Через минуту, с гудением пролетел первый артиллерийский снаряд людей, угодивший прямиком в двери церкви – стонущего солдата разорвало в клочья и его мучения закончились.

Боясь попасть по своим, артиллерия била чуть дальше, чем было нужно. Малочисленные пушки, расставленные вокруг площади, начали лупить по паукам прямой наводкой, стараясь загнать их обратно в вырытый подземный ход.

- Почему они дальше не прокопались?! – крикнул Дилан.

- Потому что дальше начинаются трубы водопроводные – сеть густая. Сломать их не трудно, но если сломаешь - вода ход затопит и он рухнет.

- Повезло нам! – кисло ответил Дилан.

- Корпус! Передислокация! Позиция четыре! – прокричали откуда-то сзади.

Лем шустро поднялся, швырнул в окно гранату и покинул свою позицию через пролом в стене. Дилан следовал за ним.

Отступали к длинному трехэтажному зданию, стоявшему перпендикулярно дороге с площади, откуда теперь атаковали пауки. Здание раньше было городской больницей, а теперь, фактически, стало крепостной стеной с бойницами: длинное, с множеством окон – идеальное укрытие. В противоположной площади стене зияли дыры: когда люди отбивали это здание, они изрядно порушили его пушками.

Оживилась и артиллерия пауков: очевидно, ее доставили на площадь через подземный ход. Сверху на отступавших имперцев лился кислотный дождь: солдаты падали и начинали корчиться в страшных муках – их кожа пузырилась и сползала, словно тающее масло с перевернутой сковороды.

Пара минут – и вместо человека изуродованный труп.

Лем, когда увидел такое, остановился и торопливо выблевал то скудное количество пищи, которое успел в себя запихнуть пятнадцать минут назад.

- Гадость какая! – прохрипел он и утер рукавом губы.

- Пошли, пошли! – кричал Дилан. Он обернулся, вскинул винтовку и выстрелил куда-то в направлении площади. В тот же момент с площади вылетела стеклянная сфера, заполненная мутной жижей и угодила точно в двери того дома, куда хотели забежать Лем и Дилан. – Ну братец, нас только что, похоже, спасла твоя блевотина!

- Иди на хрен! – огрызнулся Лем и продолжил бежать.

Городская больница полыхала – зажигательная сфера пауков угодила точно в центральный вход – оставалось только поражаться их меткости. Лем и Дилан, как и остальные, убегавшие с площади солдаты, старались держаться ближе к домам – чтобы не закрывать сектор обстрела своим однополчанам, все еще удерживающим здание больницы.

Центральная часть здания уже начала оседать. Из чрева огня слышались крики сгорающих заживо людей, отрезанных от спасительного выхода пламенем.

Подобравшись к окнам больницы, Лем и Дилан забрались внутрь и тут же побежали дальше – к противоположной стене, чтобы покинуть здание и занять позицию в окопах за забором больницы.

Кое-как миновав задымленное помещение, отступающие с площади егеря и гренадеры миновали больничный парк (все деревья в нем давно вырубили, а монументы и скамьи демонтировали - чтобы он весь простреливался), забор, построенный из бетонных решетчатых плит, и укрылись в окопах. От артиллерийского обстрела окопы не спасали, зато от метательных ножей – еще как.

Наступило временное затишье: имперские войска перегруппировывались, пауки занимали позиции на только что завоеванной территории и подтягивали ближе к линии фронта свою артиллерию.

Лем и Дилан наконец-то спокойно поели, глядя на здание догорающей больницы. В два часа дня (по наручным часам Лема) рухнула ее крыша. В четыре часа дня рухнуло и само здание, взметнув облако пепла и дыма. Видимость резко ухудшилась, все снова приготовились к бою: дым и пепел отличное прикрытие для наступающих.

Перед продолжением наступления пауки усилили артобстрел – воздух наполнился смертоносными стеклянными сферами: они с грохотом лопались, заполняя все вокруг едкой жижей или огнем. Солдаты пытались в ужасе бежать… хоть куда-нибудь! Лишь бы скрыться от этой напасти! Но командиры заставляли их держать позиции, оставаться в окопах – на открытом месте, без хоть какого-то укрытия, шансов на спасение не было.

Лему не было страшно, нет. Он был в неописуемом ужасе: заслышав низкий гул летящего над головой снаряда, Лем скулил, закрывал голову руками и в исступлении скреб руками землю, стараясь вжаться в стенку окопа, спрятаться от летучей смерти. Дилан, сидевший рядом с ним, каской в исступлении рыл землю – выкопав небольшую ямку в стене, он вжался в нее, и попытался сделаться как можно меньше и незаметнее. Лем, увидев это, тоже каской (о складной лопатке в рюкзаке он позабыл напрочь) вырыл маленькую нишу в стенке окопа и залег в нее. Солдаты, находившиеся рядом (и сохранившие хоть какую-то видимость боевого духа), оценили идею по достоинству и стали рыть боковые ответвления, сохраняя над головой небольшую «крышу» из земли. Чисто теоретически, это уменьшало вероятность попадания на голову кислоты с неба. Практически же - не имело почти никакого полезного эффекта.

Лем держал в руках винтовку, трясся от ужаса, заслышав гудение вражеского снаряда и принимался то молиться, то обещать неведомо кому осуществить миллион дел, если он уцелеет: и никогда не спорить ни с кем, и вести здоровый образ жизни, и начать отжиматься по утрам… Лишь бы миновало, лишь бы пролетело мимо!

Никто не знал, сколько прошло времени перед тем, как пауки прекратили обстрел и перешли в лобовую атаку: просто в какой-то миг Лем осознал, что над головой больше не летают смертоносные сферы, а вокруг слышны крики и выстрелы. Он высунулся из укрытия и схлопотал кинжалом в каску – бог весть, как паук умудрился швырнуть кинжал точно в дыру в заборе, но все же он смог.

Поправив каску, Лем тщательно прицелился, используя небольшую брешь в заборе и, со словами «Моя очередь, суки!» выстрелил в ближайшего паука.

Попадание в aranearum speculum vulgaris вызвало фееричный фонтан стеклянных осколков во все стороны. Паук пошатнулся, но все же устоял: лишившись половины головы, он все равно пер в атаку. Вторая пуля Лема утихомирила его навсегда.

- Эй, Лем! – крикнул Дилан. – Лем!

- А? – откликнулся тот.

- Обещай мне одну вещь, - Дилан тщательно прицелился и выстрелил – пауки пока что тоже не спешили идти врукопашную – швырялись кинжалами издалека.

- Какую?

- Когда всё это дерьмо закончится, - снова выстрел, - обещай мне: ты найдешь ту девушку.

- Которую? – спросил Лем. Удачным выстрелом он разбил на куски паука, забравшегося на вершину руин больницы.

- Которая тебе вино порекомендовала, - ответил Дилан. – Найди ее! Женись на ней. Обещаешь?

Лем удивленно посмотрел на него и ответил:

- Ладно, хорошо. Я обещаю.

Дилан рассмеялся:

- Это была половина просьбы!

- А вторая? – насторожился Лем. Снова выстрел – еще один паук упал. Где-то слева от него вскрикнул человек – очевидно, поймал кинжал. Периодически кинжалы пауков врезались в остатки бетонного забора и бесславно падали на землю. Пули из винтовок, попав в забор, злобно взвизгивали и рикошетили в случайную сторону. Порой – в имперских егерей.

- Вторая – назовите первенца в мою честь!

- А если родится девочка? – пошутил Лем.

- Тем более! – ответил Дилан и рассмеялся. – И еще кое-что!

- Чего тебе?

- Если тебя будут убивать – постарайся не разбить оставшиеся бутылки с вином! Я заберу их себе!

Лем рассмеялся.

На землю опустился вечер. Пауки перешли в наступление, люди снова отступили – на этот раз за последний целый мост. Цесаревич медлил с вводом в бой резерва. Очевидно, у него был какой-то план.

Дилан и Лем снова оказались в одном окопе, вырытом внутри руин маленького разрушенного домика. Окоп был хорошо укреплен – сразу за ним была небольшая стенка, дававшая дополнительную защиту, а сзади нависали остатки пола – защита от кислоты. Очень хлипкая, но хоть какая-то.

- Чего это Альберт медлит? – спросил Лем. Правое бедро его было туго забинтовано, а левое предплечье ему сейчас бинтовал Дилан. Сам Дилан периодически промакивал бинтом свежий порез на шее – пару сантиметров левее – и он был бы уже мертв.

- Я полагаю, у него какой-то сокрушительный план для нас уготовлен.

- Темно ведь уже, хоть глаз выколи!

- А горящие дома тебе – плохое освещение уже, да? – съехидничал Дилан. – О! смотри: жабль летит! Куда это он?

- Дирижабль? Точно… - Лем взял бинокль и посмотрел на бортовые опознавательные знаки. – Ты не поверишь! Это же «Вильгельм I Освободитель»! Куда это его понесло?

Над полем боя, сверкая бортовыми огнями, быстро плыл огромный дирижабль. С земли было слышно, что команда на борту отчаянно от кого-то отстреливается, но во тьме Лем все никак не мог разглядеть, куда они все-таки стреляют – то ли по наземным целям, то ли - по воздушным.

- Как там капитана зовут? – спросил Дилан.

- Амелия Эрхарт, - ответил Лем тихо. – Она мне рекомендации в университет написала…

Дирижабль, тем временем, влетел на территорию пауков. Очевидно, капитан решила, что теперь терять уже нечего и с борта посыпались сигнальные ракеты – по общевойсковой терминологии они означали: «Обнаружен враг! Требую артиллерийский удар!» - но пока что артиллерия молчала. Внезапно на дирижабле вспыхнули бортовые огни и прожекторы и Дилан с Лемом увидели, что все страховочные и погрузочные тросы держат стеклянные стрекозы, а двигатель дирижабля не работает. Судя по всему, это была диверсионная вылазка в тыл имперских войск: стрекозы, воспользовавшись темнотой, атаковали причаливающий дирижабль, повредили двигатели и теперь буксировали его на свою территорию.

Звуки выстрелов с борта стали раздаваться все чаще: очевидно, подключились пассажиры. Судя по всему, на борту были люди и груз оружия и боеприпасов.

«Вильгельм I Освободитель» вспыхнул. Стрекозы порскнули в разные стороны. Лем и Дилан молча встали, в ужасе глядя на быстро разгорающийся в небесах шар огня. Вот уже стал виден каркас, дирижабль стремительно падает.

Стремительно и, в то же время, величественно, освещая собой ночное небо подобно восходящему солнцу.

- Нет… - прошептал Лем.

«Вильгельм I Освободитель» рухнул где-то на том берегу, породив мощный взрыв – то сдетонировали запасы газа и боеприпасы на борту.

- Нет… - повторил Лем. Капитан Амелия Эрхарт, такая строгая, но такая добрая, с такими шикарными бедрами, и мужем, тоже служащим где-то в имперской армии, погибла, доставляя жизненно важный груз в маленький приграничный городок Нижний Вал.

Лем и Дилан молча стояли и смотрели на пылающее вдалеке зарево – судя по всему, «Вильгельм I» рухнул на какое-то уцелевшее здание, и теперь постройка горела вместе с тем, что осталось от воздухоплавательного судна.

- Земля трясется… - Сказал Дилан. – Будто что-то еще раз упало. Вот, снова! Чувствуешь?

Лем прислушался к ощущениям – действительно, будто что-то ритмично падало на землю, приближаясь с каждым ударом.

- Если бы я был в Столице, - медленно сказал Лем, - я бы решил, что это снова слоны на параде маршируют в ногу.

- Только вот мы не на параде, увы, - сказал Дилан. - Смотри, что это такое?

Лем пригляделся и увидел на противоположном берегу очертания чего-то очень большого, постепенно приближающегося к мосту.

Внезапно на другом берегу что-то ярко вспыхнуло (очевидно, сдетонировала часть груза сбитого дирижабля) и егеря увидели, что это за громадина. А увидев, мелко задрожали от страха: то неторопливо шагал к ним огромный паук из стекла. Не менее пятнадцати метров в высоту, о восьми ногах, с мощной головой и какой-то платформой на спине.

Пользуясь тем, что позади паука что-то сильно загорелось и стало светлее, Лем взял бинокль и посмотрел на платформу.

- Мать твою! – выругался Лем. – У него на спине… хрень какая-то! И другие пауки на ней. Что-то типа… не знаю, баллисты! И пауки с кинжалами. Черт!

Мимо них пробежал отряд саперов – парни бежали к мосту, не помня себя от страха. У всех в руках были небольшие ящики со взрывчаткой и подрывным шнуром.

- Вы чего, мужики? – крикнул им вдогонку Лем. – Мост подрывать?

- Да! – крикнул на ходу поручик, командовавший отрядом. – Задержите эту тварь! Если он перейдет на наш берег – нам всем крышка! Понятно?!

- Так точно! – откликнулся Лем. – И как мы должны это сделать? – осведомился он у Дилана. Тот в ответ пожал плечами. Лем вновь поразился тому, как же нелепо выглядит его друг в каске.

Собственно, Дилан в любой одежде выглядел довольно нелепо.

Со всех сторон в паука начали стрелять притаившиеся в окопах егеря. Откуда-то послышались звуки пулеметных очередей. Артиллерию пускать в ход опасались: не хотели зацепить пехоту. А если отозвать от моста пехоту – огромный паук быстро может миновать мост, до того как переправу уничтожат саперы людей.

Гигант споро приближался к засевшим в окопах егерям. Пауки, сидевшие на его спине, начали швырять кинжалы в людей. Из-за того, что передние лапы (руки) пауков были устроены иначе, чем у людей, радиус замаха и сила броска стеклянных пауков просто потрясали. Ходили слухи, что пауки спокойно могли швырнуть кинжал на расстояние до сотни метров, без потери ударной мощности. Черт их знает, как они это делали, но факт оставался фактом.

Примерно раз в три минуты стреляла и «баллиста» огромного паука: она выпускала длинные тяжелые копья, пробивавшие останки кирпичных стен и убивавшие всех, кто за ними прятался. Заряжали и наводили орудие все те же пауки, сидевшие на спине.

- Мать твою! – выругался Дилан – один из кинжалов попал тому точно в каску и оставил вмятину. Дилан, с очень недоумевающим лицом снял каску и посмотрел на вмятину. – Не, ну ты видал? Что это? Монстр!..

И рухнул, как подкошенный. Лем непонимающе посмотрел на своего друга: тот лежал на спине, вращал глазами и сучил ногами – из головы, ровно из того же места, куда до этого попадал паучий снаряд, торчал стеклянный кинжал, ушедший в череп молодого егеря по рукоять.

- Эй… - позвал Лем и в этот миг его оглушило взрывом – то сапёры наконец-то взорвали последний мост через реку. При этом они потеряли большую часть личного состава: стеклянные пауки вели огонь со спины гиганта точно по отряду подрывников.

Огромный стеклянный паук с лафетом на спине потоптался у руин моста пару минут, да и отправился восвояси. Пули егерей не наносили ему почти никакого вреда, а сидевшие на его спине твари были укрыты за прозрачными щитами, без проблем выдерживающими попадание пуль.

Лем похоронил Дилана отдельно от других солдат, в небольшом загородном парке. В руки ему он положил предпоследнюю бутылку вина из Виноградного города, фотографию четверых еще не обстрелянных друзей: его самого, Лема, Розмари и Джима и письмо, которое пришло ему в тот же вечер из дома, но так и не успело попасть в руки адресату.

Закончив погребение, Лем молча постоял над свежей могилой. Надгробием служила металлическая доска, на которой один из сослуживцев Лема, имевший опыт в работе с металлом, высек имя и фамилию, а так же годы жизни погребенного. Начальство относилось безразлично к погребению своих солдат: хочешь – хоронишь друзей сам, отдельно. А нет – погребут в общей почетной братской могиле с общим надгробием.

После окончания боевых действий планировалось массовое перезахоронение.

- Ну что же, друг мой, - Лем не знал, что говорить. К горлу подступил комок. Вокруг была темнота – после разрушения моста бой прекратился и тем, кто нес караул у моста, дали отдых. На их место поставили свежие силы. Обычно смена длилась сутки, но сегодня сделали исключение. – Вот и закончилось для тебя все…

Он помолчал.

- Вино тебе отдаю… - Лем собрался с силами и сделал глубокий вдох. Слёз сейчас еще не хватало. Дилан бы не понял этого. – Я помню… - голос сорвался. Лем начал заново. – Я помню, что обещал. Я найду ее. Не беспокойся, - Лем подумал о письме Дилана. – О твоих я тоже не забуду – найду и их. Постараюсь помочь, если суждено выжить. Закончилась твоя смена. Спи теперь. И… - Лем помолчал. – Займи мне место там рядом, ладно? А я принесу с собой еще вина. Из Виноградного. Как ты любишь.

Появление на поле боя гигантского паука с лафетом на спине – не стало сюрпризом для цесаревича Альберта: донесение о том, что таких тварей заметили в рядах противника, он получил уже довольно давно. Доселе подобных существ, которых ксенобиологи окрестили «aranearum speculum magna» - «паук стеклянный гигантский», никто вживую не видел. Ходили слухи, сказки и предания, но в действительности подобные особи никогда не встречались.

Среди прочего, люди предполагали, что пауки смогут вывести и новую породу стрекоз – тоже огромную. Этаких летучих стеклянных драконов.

Правда, эти твари противоречили бы законам физики еще больше, чем все остальное их племя. Ксенобиологи вообще давно лелеяли мечту о том, что когда-нибудь получат в свои жадные научные руки стеклянную стрекозу живьем и посмотрят, почему же эта тварь летает и не падает. Увы, но ввиду того, что стрекозы – штуки хрупкие, доставить их ксенобиологам было крайне затруднительно.

Впрочем, большая часть ученых мира сего и так считалась довольно странными ребятами – они умудрились выдумать себе «мёртвый научный язык», на котором подбирали и составляли различные термины. Собственно, те же слова «aranearum speculum magna» и «homo sapiens» -были частью этого языка. Из-за того, что материк с империей людей на нем был невелик, а люди жили в единственном государстве, язык у них у всех был один-единственный. Незначительные отличия имели, разве что, какие-то территориальные диалекты.

Сын императора всерьез полагал, что армия стеклянных гадов попросту дожидалась своего гигантского сородича для того, чтобы перейти в наступление. В этом районе сконцентрированы были не такие уж значительные силы неприятеля и цесаревич Альберт медлил, давая своим войскам возможность подобраться поближе. Он планировал отбить вторую половину города Нижний Вал у пауков и переправить свои войска через реку именно здесь. Увы, дирижабльные перевозки стали небезопасны: крушение «Вильгельма I» было очень ярким тому доказательством. Настолько ярким, что зарево было видно даже в лагере резерва.

Теперь, когда до прибытия в расчетную точку основных ударных сил оставалось всего два дня, цесаревич решил действовать, а потому готовил план удара быстрого и чрезвычайно смертоносного.

Предстояло решить несколько проблем: как и где пересечь реку? Как отвлечь пауков? Как нейтрализовать aranearum speculum magna?

Нападать лучше всего утром. Пауки – не люди, в темноте видят не хуже, чем на свету. Увы, военная история не раз это доказывала.

Перво-наперво – отвлечение пауков. Для этого планировалось выделить отряд, который должен был создать видимость того, что они ремонтирую мост или попросту пытаются организовать там переправу. Если пауки клюнут на эту приманку – отлично, егеря из засады откроют огонь по паукам. А если не клюнут – то люди именно там и переправятся. Цесаревич Альберт рассчитывал на то, что если симулировать там ожесточенную перестрелку, к месту действия подоспеет и aranearum speculum magna. Тогда начнется вторая часть плана – артиллерия должна будет уничтожить этого стеклянного гада. Как бы огромен он ни был, книппели и ядра покажут ему, где раки зимуют.

Именно поэтому прямо сейчас часть пушек артиллеристы и саперы, по возможности незаметно, переносили ближе к берегу.

Третья часть плана – составные деревянные платформы. Эти нехитрые детища инженерной мысли собирались элементарно, как конструктор, образуя прочный мост, по которому могла переправиться на тот берег пехота.

Четвертая часть – фланги. Пока будет идти бой у моста, почти в центре города, крупные отряды пехоты пересекут реку за городской чертой и атакуют пауков с флангов. За несколько минут до начала атаки будет произведен массивный артиллерийский обстрел предполагаемых позиций противника.

К вечеру город должен полностью перейти в руки людей.

Сказать, что Лем не выспался – это ничего не сказать. С караула его сняли почти в полночь, плюс пока он провозился с погребением, на сон у него осталось всего часа три – наступление на захваченную пауками часть города было запланировано на десять утра. Паукам свет и тьма безразличны, поэтому люди назначили начало атаки в удобный для себя момент.

Корпус Лема входил в штурмовую бригаду правого фланга, поэтому в девять утра он и еще тысяча егерей и гренадеров, отправив письма родственникам (традиция), отправились за черту города, к заранее выбранному месту с пологим берегом реки.

Лем нервничал. Впервые он шел в бой без друзей рядом – безусловно, часть ребят из его корпуса были ему знакомы, но все же они - не близкие друзья, какими были Джим, Розмари и… Дилан.

В десять утра бригада саперов, состоявшая исключительно из добровольцев (задание отчетливо пахло суицидом), быстрым шагом направилась к руинам моста. У каждого из них за спиной была сумка с инструментами, а в руках они несли материалы: доски, металлическую арматуру. Некоторые волокли тяжелые щиты: прикрывать работающих людей.

«Утро пахнет смертью, и застывшие глаза рассвета

Смотрят на волненье умирающего лета…

Утро пахнет смертью, кто ответит, что же будет дальше[2]?..» - рассеянно напевал капитан саперов.

Сорок человек отправились к руинам, сорок доблестных гонцов для смерти. Сорок пар ног отмерили последние шаги, сорок человек взялись за дело.

Третья группа солдат направилась к левой окраине города в восемь утра. Фланговые группы несли с собой деревянные части сборных мостов. Точки переправы они должны были достигнуть к десяти утра. По замыслу цесаревича Альберта, в десять начнется отвлечение внимания по центру, к одиннадцати переправится более многочисленная левофланговая бригада, к полудню вступит в бой бригада правого фланга.

Часовые у пауков стопроцентно есть, но цесаревич надеялся, что пауки посчитают, что люди решили прибегнуть снова к той же тактике, что была до этого – атаковать через центр и, поэтому, отведут большую часть сил с окраин.

К тому же, разведчики утром доложили, что фланги у пауков охраняются слабо.

Когда саперы достигли моста и начали устанавливать тяжелые щиты, в них почти сразу полетели стеклянные кинжалы. В ответ с дальних рубежей города грянула артиллерия империи: цесаревич приказал близстоящим пушкам пока что не стрелять – пусть пауки думают, что рядом с мостом пушек нет. Не зря ведь их тайком проносили через весь город? Вместо них начали вести огонь егеря из окопов, вырытых неподалеку от моста. К месту развития событий стянулось больше пауков: воздух гудел от летавших в нем кинжалов и пуль.

Через полчаса работ на мосту подала признаки жизни артиллерия пауков – выстрелы были не точными – пауки не рисковали переместить ближе свои орудия (видно, боялись человеческих пушек), поэтому снаряды падали или в реку, или далеко за саперов. В одиннадцать часов на поле боя появился тот, ради кого затевался весь спектакль – огромный стеклянный паук.

Саперы продолжили удерживать позиции и вести работы. Их осталось всего тридцать человек.

К половине двенадцатого руины моста стали обретать какой-то более-менее целостный вид: между двумя обломками расстояние начало заметно сокращаться. Пауки старались скорее извести живую силу, чем повредить мост – они тоже были заинтересованы в восстановлении переправы.

В полдень пришли еще два огромных стеклянных паука с оружейными лафетами на спинах. А вместе с ними явились и «саперы» пауков – теперь ремонтные работы велись с обоих берегов разом.

Цесаревич этого явно не ждал, поэтому к площади спешно были переброшены дополнительные силы.

Впрочем, пауки сделали то же самое.

Всем стало ясно: как только мост будет восстановлен, начнется рукопашная и преимущество будет на стороне тех, кто первым преодолеет водную преграду…

Лем внимательно следил за временем: точно в полдень капитан его штурмовой бригады дал приказ к наступлению и через реку, по хлипкому на вид деревянному мосту устремилось имперское войско: тысяча человек, разрываемая изнутри волнами адреналина, быстро побежала в сторону города, откуда уже давно слышались отзвуки выстрелов и взрывов.

Через десять минут бега бригада приблизилась к первым зданиям – за сотню метров до этого отдельный корпус стрелков ликвидировал часовых пауков.

Корпусом командовал Лем, так как он уже отличился в предыдущих боях и имел звание младшего унтер-офицера.

Корпус отстрелялся «на отлично» - ни один из пауков даже мигнуть не успел (хотя черт их разбери, как они друг другу сообщения передают). Бригада ворвалась в город. К этому времени пауки, большей своей частью, уже передислоцировались в центр города или на левый фланг – ко второй штурмовой бригаде.

Задачей бригады правого фланга было ударить в тыл центральной части армии пауков.

Не получилось – атаковавших людей заметили и пауки вовремя успели выставить заградительный отряд – бригада как раз подобралась к территории школы. Именно там, на большом стадионе стояли «артиллерийские машины» пауков – огромные мощные требюшеты с обслуживающими их пауками. Другая батарея была установлена где-то южнее.

Помимо артиллерии, бригада правого фланга нашла и огромных стеклянных пауков – они маячили где-то вдали. Капитан, командовавший бригадой, отдал приказ: рассредоточиться и уничтожить пауков-артиллеристов. Затем он подозвал Лема к себе:

- Делай, что хочешь, но одного из пауков надо заломать – он идет к нам.

Лем посмотрел в указанную сторону: действительно: ближайший паук развернулся и двинулся в сторону бригады правого фланга.

- И как мне его остановить?! – крикнул Лем вдогонку капитану – тот спешил распределить стрелков по позициям.

- В душе не… - честно крикнул в ответ капитан.

Лем огляделся: вокруг него было примерно двадцать человек: егеря и гренадеры.

- Так, вы трое и вы двое – за мной! Будем спасать наши задницы от гигантского стеклянного пи**са!

Трое гренадеров и двое егерей вздохнули, но все же подошли к Лему. Тот спешно пытался придумать, что им делать.

- Так, так, так… Ладно! На месте разберемся! Сейчас нам надо очень быстро и очень незаметно попасть вон туда! Видите? – он указал на улочку, в которой не было пехоты противника.

- Так точно! – ответили пятеро солдат.

- Гренадеры, взрывчатка есть? – спросил Лем.

- До усрачки, - честно ответили гренадеры и, для наглядности, похлопали руками по своим сумкам.

- Шикарно! За мной!

Впоследствии, Лем так и не смог внятно объяснить, каким же образом они умудрились добраться до той улицы – вокруг стрельба, взрывы, а они, огибая всех по широкой дуге, все же добежали до нужного места. Потеряли обоих егерей и одного из гренадеров по дороге: наткнулись на троих пауков, которые оказались чуть-чуть быстрее имперской пехоты.

Добравшись до места, Лем увидел, что его надежды оправдались: на улочке, по которой приближался паук, были продуктовые магазины.

- Так, мысль детская и глупая, - сказал он, - но выбора нет. Берем в магазинах все, что скользкое – масло или еще какую дрянь, и швыряем на землю. Понятно?

- Так точно! – гаркнули гренадеры. Приказы не обсуждаются. К тому же, опыта по уничтожению огромных стеклянных пауков ни у одного из солдат не было.

Поскольку пауки не едят человеческую пищу, подвалы и погреба никто из захватчиков не тронул. Людям, конечно, был дан приказ эвакуироваться вместе со всем имуществом и припасами, но то ведь люди, когда они что делали сразу, по первому требованию? Большинство торговцев попросту не поверили в серьезность угрозы и лишь закрыли кладовки покрепче – знали ведь, что пауки это не сожрут. А когда город отобьют – торгаши двери откроют и продолжат торговать! Все просто! Зачем хорошие, но легко портящиеся в дороге товары зазря туда-сюда таскать?

В итоге, улица была старательно залита толстой смесью продуктов питания: жиром, какой-то молочной дрянью, маслом нескольких сортов и чем-то похожим на смесь керосина с чем-то еще (пахла эта штука прескверно).

- Отлично! – сказал Лем. – Теперь – за мной! Бегом, бегом! Он уже почти дошел!

Трое имперских пехотинцев обошли стеклянного гиганта с флангов (Лем еще раз подивился своей удаче – ни одного паука по пути не встретили! Впрочем, они были, фактически, за линией фронта, вдалеке от основных событий) и затаились за кучей сломанной мебели, валявшейся на мостовой.

- Нет, так не пойдет… - пробормотал Лем. – У нас есть полминуты на то, чтобы подняться на второй этаж! Живо!

Все трое вломились в ближайший дом, прикладами винтовок разнесли в щебенку двоих откуда-то взявшихся пауков и рванули на второй этаж.

- Успели! – выдохнул Лем. В боку у него сильно кололо, а на груди алела свежая рана, нанесенная лапой паука. – Когда он будет проходить мимо – швыряйте гранаты в него. Без разницы, куда! От боли или испуга он дернется, поскользнётся и упадет. А мы подожжем то, что там внизу налито – там сейчас скользкой грязи по щиколотку. Вот он! Ну!

«Просто невероятно, - думал Лем, - сработало… сработало!» - паук, не ожидавший атаки гранатами сбоку, действительно смешно отшатнулся вбок (вроде боли стеклянные гады не чувствовали, значит, испугался, наверно), смешно заелозил лапами – оружейный лафет на спине, сместивший центр тяжести, явно мешал вернуть равновесие – и с невероятным грохотом рухнул на землю, разбрызгав скользкую грязь по стенам рядом стоящих домов.

- Теперь – поджигайте! – скомандовал Лем.

Оба гренадера швырнули на землю сигнальные гранаты – ими они обычно давали наводку артиллерии. Гранаты в полете ярко вспыхнули, выпустив в небо столб ярко-красного дыма, упали в грязь и подожгли ее.

- Жир, вино, та странная смесь керосина и продукты питания – пусть пищевой крематорий будет твоим персональным адом, богомерзкий паук! – громко крикнул Лем.

Паук его не услышал – он пытался встать, шевеля огромными конечностями. В отличие от своих меньших собратьев, конечностей, исполнявших функцию рук, у него не было – все восемь были ногами.

- Валим, - скомандовал Лем – дом, в котором они находились, загорелся и начал рушиться - паук здорово повредил его при попытке встать.

Отбежав на значительное расстояние, Лем и два выживших гренадера стали свидетелями кончины этого странного создания вместе со своим экипажем – огромный паук лопнул от жара горящей «грязи» и близстоящих домов. К тому же, его завалило обломками им же и обрушенных зданий. Так что эта огромная стеклянная тварь будто попала в кузнечный горн. Маленькие пауки, как выяснилось, гораздо лучше переносят воздействие высоких температур.

Бой закончился ближе к ночи – когда цесаревич Альберт получил сообщение о том, что фланговые атаки увенчались успехом и большая часть вражеской артиллерии выведена из строя, он отдал приказ открыть огонь из пушек близ моста. Доселе молчавшие орудия накрыли двух «несокрушимых» гигантских пауков и остатки пехоты неприятеля.

Дюжина выживших саперов закончила ремонт моста к двум часам пополудни.

После того, как основной ударный костяк имперской армии переправился через чудом восстановленный мост, стеклянные пауки были обречены.

Бой за город Нижний Вал завершился полной победой Империи Людей.

Имперские солдаты тщательно осматривали город и добивали стеклянных пауков, которых находили: кто-то прятался в подвалах, кто-то – в амбарах. Пауки не желали попадать в плен, поэтому бились до конца. Солдаты империи знали, что внутри пауков находятся довольно дорогие «детали» (или все же органы? Ксенобиологи до сих пор спорят о том, как же правильно именовать внутренности этих тварей): глаза (применялись при изготовлении оптических приборов), золотые нервные узлы, острые края лап и прочее. Поэтому искали пауков очень тщательно. Офицеры закрывали глаза на подобное мародерство, так как знали, что если солдат лично заинтересован в смерти неприятеля – это только на руку.

К тому же, пауки не могли дать взятку людям. Что они могли предложить? Выдай нам свою военную тайну, а мы тебе два глаза и почку?

Смешно.

Город вяло тлел – пожары, посеянные сражающимися армиями, уже потушили, но в небо все еще тянулись тоненькие струйки дыма от не до конца потушенных зданий. По зачищенным имперцами участкам города ходили отряды саперов, которые занимались ликвидацией очагов возгорания. Помимо них, на территории почти полностью уничтоженного города сновали каптенармусы и прочие им подобные ребята: собирали уцелевшие продукты и просто полезные для армии вещи.

Цесаревич Альберт собрал сведения о всех отличившихся на поле боя солдатах: он долгое время слушал доклады офицеров, отсеивал зерна от плевел и размышлял. Закончив, он утвердил наградной лист и теперь, построив всю не занятую часть войска, по одному награждал солдат.

Лем, к своему немалому удивлению, был награжден орденом доблести – за свой подвиг при захвате вражеской артиллерии. Оба гренадера, выживших в этом задании, тоже получили награды. Те, кто пошел с Лемом, но погиб в процессе выполнения приказа, тоже были отмечены наградами, пусть и посмертно.

После завершения торжественной части, цесаревич дал приказ отдыхать войскам до утра. Утром – снова марш-бросок.

Лем бродил по руинам города. В его голове не могло уложиться, как так быстро обычный приграничный городок стал сначала ареной страшных боевых действий, а потом – снова мирным местом. Только теперь населенным призраками. Он пришел на площадь с церковью и молча постоял там, глядя на завал из камней, под которым так и лежало тело неизвестного солдата. Потом он побрел к обугленным руинам больницы и все пытался представить, как же тут все было до войны: играли ли тут дети? Или на этом месте любили сидеть уличные торгаши? А может, вот на этом месте, да, там, где торчал обломок фонарного столба, какой-то юноша, встав на колено, шептал стихи своей даме сердца? Вспыхнула неприятная мысль: а что если этот юноша теперь лежит там, под завалом в церкви?..

Лем помотал головой и отправился дальше. Вечерело. Орден на груди давил на него своим весом – не реальным, но метафизическим. Слишком многое было связано с этим металлическим кругляшом на пестрой ленте.

Внезапно егеря окликнул патруль:

- Лем! В штаб дуй! Тебя туда вызывают срочно! – крикнул патрульный.

- Зачем? – спросил Лем. Он был старше по званию, чем этот патрульный, но субординацию при таком неформальном общении они не соблюдали. Для него это было непривычно. Для патрульного – тоже. Может, потому, что Лем получил повышение не так давно? Или потому что патрульный и Лем росли на одной улице?

- Понятия не имею, - развел руками тот. – Но вроде не злились, когда тебя искать отправили.

- Хоть это радует, - пробормотал Лем и направился в штаб.

Цесаревич выбрал под штаб один из уцелевших в бою домиков – двухэтажный уютный особнячок. Вещей хозяева внутри почти не оставили, поэтому никто не знал, кто там жил и кем они были. Впрочем, всем было откровенно наплевать на это.

Когда Лем вошел, цесаревич Альберт что-то писал чернильной ручкой (новинка! Спрашивайте во всех книжных магазинах Империи!) на большом листе бумаги.

- Вызывали, командующий? – спросил Лем, когда вошел в рабочий кабинет цесаревича. Тот сначала непонимающе посмотрел на него, а затем спросил в лоб:

- Ты кто? – но потом лицо его просветлело: - Ах, да! Вспомнил! Я отправлял за тобой! Ты – тот, кто паука сжег.

- Так точно! – кивнул Лем.

- Как зовут?

- Лем, господин командующий!

- Отлично, Лем! – цесаревич встал со своего места, обошел вокруг стола, сдвинул бумаги в сторону и сел на столешницу. – Какой там у тебя чин?

- Младший унтер-офицер.

- Хмм… Молодец! – невпопад сказал цесаревич. – Мне понравилось, как ты избавился от паука – использовать зажигательную смесь, чтобы от жара тот получил повреждения – гениально!

- Стекло у этих ребят – тугоплавкое, - ответил Лем. Он чуть-чуть расслабился: кажется, прямо сейчас его ругать не собираются. – И у него плохая теплопроводность. Поэтому и решил рискнуть.

- Где ты этого нахватался, Лем?

- В университете времени даром не терял, - просто ответил Лем.

- Чем ты его поджёг?

- Тем, что в магазине было. Нам повезло: там были действительно большие запасы горючих веществ: и жир, и керосин какой-то странный… Смесь получилась мощная, сам не ожидал. Шанс – один на миллион.

- Ха, это точно! – рассмеялся Альберт. – Знаешь, тебе и правда очень сильно повезло, раз ты смог провернуть такое дело.

- Так точно! – кивнул Лем.

- Но и сам подход к проблеме говорит о том, что ты умеешь шевелить мозгами. Быстро сориентироваться в такой ситуации, да еще и потерять при выполнении всего троих человек…

- Это на три человека больше, чем должно, - мрачно сказал Лем.

- И, тем не менее, ты справился, - усмехнулся цесаревич. Он помолчал и продолжил: - Сейчас в Империи – непростые времена. Война – да, она идет, но… Империя всегда воевала с пауками. Бой за Нижний Вал – подзатянулся. Периодически у бойцов падал боевой дух. Нам нужны такие солдаты, как ты. Такие, которые могут быстро сориентироваться и сделать серьезное дело: уничтожить гигантского стеклянного паука, тем самым спасая жизни товарищей по оружию и помогая захватить вражескую артиллерийскую батарею. Люди, Лем, солдаты – они должны видеть, что такое совершается. Такие… подвиги, можно сказать. И что совершают их – простые люди. Помимо этого, они должны видеть, что такие поступки не остаются без последствий. Ты помнишь, я думаю, как мы несколько дней назад расстреляли одного поручика, который недодавал паек солдатам? Это было, как ты сам понимаешь, - Лем стоял и молча слушал. Он понял, к чему клонит цесаревич, но все равно не перебивал, - показательное наказание. Сегодня, после боя, было показательное награждение. Помимо этого, мною был написан приказ, благодаря которому понесли наказание и трусы – те, кто прятался в окопе, когда мог помочь остальным. Те, кто отправлял на заведомо невозможное задание бойцов – и они погибали. Завтра утром их расстреляют. Конечно, не всех: кого-то просто понизят в звании, кого-то заставят выполнять черную работу – тут, ха, индивидуальный подход. Что же касается тебя, Лем, я повышаю тебя в звании. Не только как яркий пример доблести, но и как символ. Символ того, что можно и нужно делать невозможное в бою, чтобы спасти остальных. Чтобы это все закончилось быстрее и мы все вернулись домой. Понимаешь?

- Так точно! – ответил Лем. Если бы не крайняя степень эмоциональной усталости, он бы сейчас ликовал и радовался. А так… он просто принимал это. Повысили? Ладно, хорошо, прекрасно. Ничего более.

Штаб Лем покинул в звании фельдфебеля[3]. К тому же он чувствовал симпатию к личности цесаревича – он верил, что этот человек сможет привести Империю Людей к победе. У Альберта были харизма и острый ум. Он был хорошим стратегом: сказывались годы службы в «горячих точках» - император специально распорядился, чтобы его сын на своей шкуре почувствовал, что такое «ад на поле боя». И цесаревич прошел через это. Едва не сломавшись, вывернувшись и перенапрягшись, но прошел. Он получил бесценный опыт и затаил жестокую обиду на своего отца: фактически, Вильгельм II чуть не угробил своего сына холодными бездушными лапами стеклянных пауков.

И Альберт поклялся себе никогда этого не забывать.

Лем верил в цесаревича, а цесаревич верил в своих солдат. Даже больше, чем в своего отца.

Прошел месяц после того вечера, когда Лем стал фельдфебелем. Звание это было «внеочередное», но честно заслуженное, если вдуматься. К тому же, вручил его командующий лично, поэтому Лем решил не упоминать о том, что перед фельдфебелем идет еще, как бы, «старший унтер-офицер».

Война с пауками все еще продолжалась. Из-за того, что Империя Людей и земли пауков имели огромную площадь, схватки происходили не каждый день. Вернее, каждый день, но что-то крупное было редкостью. В основном, армии маневрировали, стараясь загнать друг друга в ловушку.

На границе, рядом с хорошо укрепленными военными базами, спешно строились небольшие аэродромы, где базировалась воздушная разведка. Пауки рыли тоннели или ломали стены на границе и проносили свою артиллерию на территорию людей, имперская армия периодически делала вылазки в страну неприятеля и вела там партизанскую деятельность. Заводы в увеличенных объемах производили товары, потребные для воинского дела, в городах проводились агитационные митинги. Цель их была – привлечь в ряды вооруженных сил как можно больше добровольцев. Увеличивалась зарплата солдат, увеличивались премии, бонусы и прочие стимулы для «сотрудников вооруженных сил». И люди шли воевать. Добровольно и с подъемом в сердце.

Всё, как всегда.

Война, как война.

Светское общество, тем временем, тоже жило и развивалось. Война – дело затратное, поэтому империя проводила аккуратную работу и с теми, кто был ей сейчас крайне необходим: с владельцами литейных заводов, механических заводов (на них производились детали к разным механизмам на заказ; в данный момент – части винтовок), ткацких фабрик (там шили форму), пищевых комбинатов и прочими собственниками. Безусловно, император мог изъять все необходимое в приказном порядке, но тогда это подорвало бы его авторитет в обществе. В империи были собственные средства для поставки в армию всего необходимого: винтовок, формы, еды и прочих вещей, но, поскольку количество военнослужащих постоянно росло (темпы прибытия добровольцев чуток превысили ожидания), требовалась помощь частных лиц. Помимо всего прочего, проведенная в начале лета тщательная ревизия (которую провел цесаревич лично после бесславной битвы на границе) показала, что некоторая часть армейского снаряжения находится в отвратительном состоянии. Результатом ревизии стали, помимо перестановки кадров (а кое-кого даже расстреляли за чрезмерные растраты и хищения), массовые аресты.

К сожалению, цесаревич Альберт зря поверил на слово отчетам, которые ему предоставили перед началом кампании. По отчетам-то склады ломились от новеньких винтовок, содержащихся в надлежащих условиях, ящиков с боеприпасами и обмундированием.

Но то – на бумаге.

Империи было зазорно признаться в том, что она самостоятельно не может одеть-обуть свои войска, поэтому все, кто присутствовал на императорских званых обедах и прочих мероприятиях ставились в такие условия, что отказать мягкой просьбе было бы себе дороже. Руководил всей компанией по вытряхиванию денег из богачей один очень опытный в этом вопросе человек – цесаревна Виктория.

Виктория Виельгорская, дочь императора Вильгельма II и императрицы Софии – весьма миловидная девушка двадцати шести лет. Виктория – на редкость умный и образованный человек, опытный интриган, тонко чувствует людей и мастерски играет своей лучезарной харизмой. Помимо этого, Виктория – еще и весьма хороша собой: высокая, статная, с заметной грудью и подтянутой фигурой: она часто занимается различными физическими нагрузками, так как знает, что чем симпатичнее человек – тем легче ему манипулировать другими. А еще она давно заметила, что некоторые люди, видевшие ее впервые в жизни, считали, что если она красивая и явно следит за собой (сложная прическа, дорогой парфюм, платья от лучших модельеров) – значит, у нее нет времени развиваться интеллектуально.

Виктория никогда не ставила цели разубеждать окружающих в этом удобном для нее мифе и всегда умело поддерживала «общественную маску». Порой жизненно важно уметь прикинуться дурачком.

Она знала, что ее брат – сильная личность и хороший (в целом) человек. Он всегда тепло относился к младшей сестре и посвящал её в свои планы. Дети императора были дружны между собой. Виктория считала, что после смерти Вильгельма II трон уж лучше пусть перейдет к Альберту, чем к кому-то еще (сиречь, ее гипотетическому мужу), поэтому она всецело поддерживала брата. И, поскольку стать императрицей ей явно «не светило», она решила устроиться иначе: если брат будет править империей, она будет править высшим слоем общества. Поэтому с шестнадцати лет она стала плавно и незаметно ввинчиваться в компанию толстосумов и участвовать во всяких «званых ужинах», «балах» и «салонах» своей матери. Со временем, она даже переняла у нее инициативу и снискала заслуженную любовь народа – за благотворительность и решение народных проблем – и уважение знати – за умение свести нужных людей вместе, и «выбивание» из отца нужных скидок на нужные вещи для нужных людей.

Все ее любили и уважали и считали маленькой глупенькой девочкой, вертящейся у всех под ногами: богачи в салонах искали ее внимания для собственной выгоды (и, чего душой кривить – сватовства), а простые люди писали петиции, собирали подписи и отправляли цесаревне. Виктория всегда читала петиции (особенно если подписей на ней было много) и старалась принять хоть какие-то меры или вежливо и подробно написать ответ, почему это невозможно сделать. В особо проблемных случаях она даже сама приезжала к просителям и объяснялась, глядя им в глаза. Особенно показателен случай, когда Виктория приехала в черт-те знает какую глушь, прошла через всю деревню к дому старосты по грязи (извазюкав напрочь платье), и, сидя у него в горнице, подробно объяснила, почему до этой деревушки никто не протянет железнодорожную ветку. Староста задумался, почесал голову и начал поднимать производство в деревне чуть ли не пинками: увеличили площадь посевов, объем заготавливаемой строительной древесины, количество выращиваемого и забиваемого скота. Вследствие этого вырос товарооборот в деревне, увеличилось население (потребовались рабочие руки), деревня стала крупнее, заметнее и, когда была направлена цесаревне повторная петиция, к деревне все же проложили железнодорожную ветку.

То, что поезд приезжал раз в месяц, было уже не важно – важно то, что Виктория выполнила обещание!

Люди, способные глядеть трезво на ситуацию в стране, понимали, что дети императора роют под него глубокую яму: дочь вытеснила мать, уже отошедшую от дел благотворительности и светского общества даму, а сын потеснил отца в плане обращения с войсками и ресурсами империи. Оба отпрыска венценосной пары имели больший вес и авторитет в обществе, чем Вильгельм и София. Так же, независимо оценивающий ситуацию в империи человек понимал, что война – лишь предлог. Когда Альберт выиграет войну, он либо надавит на отца, чтобы тот оставил престол, либо подстроит все так, чтобы престол «обезвильгельмился» самостоятельно.

Впрочем, это все были слухи, ведь вся империя знала, что Альберт очень любит и уважает своего отца.

Лем чувствовал себя крайне неудобно: парадная форма стесняла его. Черный мундир, белый ремень, фуражка, широкие брюки и блестящие сапоги были явно не тем комплектом одежды, к которому он привык. На войне все проще: удобная форма из не пойми какого материала (ее ласково называли «солдатская ткань») цвета хаки, да неуничтожимые сапоги с металлическими вставками.

Однако в данный момент парадная форма была обязательна – цесаревич Альберт лично приказал ему сопровождать командующего при посещении «светского раута» - небольшого приема, который устраивала цесаревна Виктория. Получив приказ, Лем, скрипя зубами, гладко выбрился, отутюжил парадную форму (выданную на складе в городе, где и происходило мероприятие), начистил до неприличного блеска сапоги и отправился с Альбертом «в люди».

Цесаревич вообще привязался к Лему и еще некоторым молодым офицерам, проявившим себя на войне. Ни для кого не было секретом, что Альберт хочет окружить себя толковыми людьми. Причем своими людьми. А то, что эти люди – выходцы из семей простых работяг – лишь добавляло уважения сыну императора.

Прием Виктория устраивала не в Столице, а в Чистых Ключах: крупном городе на юге Империи. Городок лишь на треть уступал Столице по населению и занимаемой площади. При этом, в Чистых Ключах располагались некоторые стратегически важные заводы, фабрики и объекты. Собственно, ради привлечения на свою сторону финансирования из частных капиталов этот прием и устраивался. Владельцы же тех самых фабрик и заводов, в свою очередь, ожидали каких-то выгодных для себя условий от этой сделки.

Виктория знала это и была готова.

Прием проходил в небольшом городском дворце – своеобразной «резиденции» тамошнего мэра города. В этом дворце, помимо проведения пышных официальных встреч, выступали заезжие артисты, ставились различные постановки и водевили, давали концерты симфонические оркестры.

Зал, где проходил прием, был одним из многочисленных чудес Империи: высокий потолок, искуснейшие фрески на тему искусства: танцующие и поющие люди, музыкальные инструменты, видные поэты и композиторы прошлого. У стен - роскошные скульптуры из гранита, металла и мрамора. На стенах - картины, выполненные в различных техниках: абстракционизм, авангард, реализм, кубофутуризм. Отдельно - выставка увеличенных пейзажных фотографий.

Пол в городском дворце – отдельная история. Где-то это был паркет, где-то – искусная мозаика, а где-то - отполированный разноцветный камень или ковры.

Освещалось все газовыми светильниками, тоже считавшимися произведением искусства: некоторые выглядели как антикварные канделябры о нескольких свечах, некоторые – как небольшие стеклянные камины с огнем внутри. В главном зале, где проходил прием, висела огромная двухсотрожковая люстра. Только вместо свечей (которые непременно закапали бы воском находящихся внизу людей) там горели все те же газовые светильники, работавшие благодаря хитроумному механизму подачи газа.

Люди, собравшиеся на этом торжественном мероприятии, давили на Лема: он никогда не был окружен таким сортом людей: все красивые, одетые в дорогую одежду, опрятные, вкусно пахнущие и безумно богатые.

Светское общество, иными словами.

Честно говоря, Лем чувствовал себя лишним: он никого не знал, понятия не имел о чем и с кем можно там поговорить, с трудом понимал, почему взяли в компаньоны именно его и что, собственно, от него требуется цесаревичу. Поэтому Лем просто тенью следовал за Альбертом и хранил молчание, вежливо улыбаясь, когда слышал шутки.

Впрочем, порой люди смеялись над совсем уж странными и непонятными для него вещами, но он все равно улыбался и делал вид, что понял остроту.

В толпе шустро сновали чопорного вида официанты и официантки с подносами в руках. На подносах лежали закуски (по мнению Лема, привыкшего к солдатским харчам, это была «икра бутербродная» или «зародыши бутербродов» - больно уж мелкие кусочки хлеба), какие-то странные, несъедобного вида штуковины (то были извлеченные на свет божий устрицы) и высокие фужеры с шампанским.

Для тех, кто не успевал поймать официанта с едой, вдоль стен стояли столы со снедью: буквально бери, что хочешь, да прям там и ешь. Чудеса!

В углу тихо нудил какой-то странный зацикленный мотивчик небольшой оркестрик в дорогих платьях. Примерно раз в час объявлялся перерыв на танцы и все, кто желал, принимались грациозно попарно кружиться по залу. Кто не хотел танцевать – уходили в туалет, курить, или просто вставали вдоль стен, чтобы не мешать танцорам.

Как выяснил Лем, «уйти в сральник до танцулек» - дурной тон. Эту фразу он услышал от двух седых мужиков в военной форме. К чему это было сказано – он не понял, а уточнить – постеснялся.

Через пару часов ожидалось выступление какого-то маститого, но капризного оперного певца, который в данный момент «разминал связки» где-то в соседней комнате: Лем мог бы поклясться, что несколько раз в перерывах между мелодиями слышал какие-то сомнительные охи и ахи откуда-то из-за стены.

Однако новый уровень «неловкости» от происходящего обрушился на Лема тогда, когда цесаревич Альберт начал представлять его своим собеседникам: он рекомендовал своего спутника, как человека удивительной смекалки, большой храбрости, недюжинной отваги и вообще весьма перспективного офицера. Собеседники цесаревича вежливо качали головами, цокали языками и пожимали руку Лему. Тот смущенно улыбался, кивал и пожимал руки в ответ.

Через несколько минут, когда они отходили от одной группы видных людей, Лем напрочь забывал имена и чины тех, с кем его только что познакомили. Через пару часов (пережив два «приступа танцев», как их окрестили пожилые офицеры запаса) Лем и Альберт, вроде бы, поприветствовали всех находившихся в зале людей. Кроме цесаревны Виктории: светская львица была чрезвычайно занята: контролировала количество еды, закусок и выпивки, настроение людей, качество и уровень громкости «углового оркестра», а так же очень ловко перемешивала между собой маленькие группки людей, знакомя их друг с другом и, наивно хлопая большими красивыми глазами, задавала, как бы между прочим, ключевые вопросы. Например, подведя хозяина рыбзавода к владельцу небольшой судоходной верфи, она спрашивала что-то в духе «Ой, а вы помните, что рассказывали мне о ремонте на вашей верфи? А как там у вас дела? У вас там такие красивые лодочки были, помните?» - в ответ владелец верфи, раздувшись от гордости, начинал самозабвенно бухтеть о своем. Владелец рыбзавода заинтересованно слушал и вопрошал: «А как на счет поработать вместе?».

Это если в общих чертах.

Лем спокойно бы пережил роль этакого молчаливого телохранителя цесаревича, но Альберт постоянно всем нахваливал отвагу и смекалку Лема: после победы над гигантским пауком, фельдфебель провел еще несколько довольно сложных маневров во время боя, существенно повлияв на развитие событий.

Собственно, орден на груди у Лема красовался уже не один.

- Моя дражайшая сестра! – Альберт наконец-то выцепил дочь императора и отвел её на относительно пустой участок зала. – Шикарный вечер, впрочем, как и всегда! Отличная работа, молодец!

- Благодарю, мой дражайший брат! – улыбнулась в ответ Виктория. – Все во благо империи, как ты знаешь…

- Позволь представить тебе моего доблестного спутника! Это фельдфебель (пока что) Лем. Лем – это моя сестра.

- Я узнал вас, блистательная цесаревна, сразу, как вошел в этот зал, - галантно поклонился Лем. Виктория и правда была хороша: красивая, в изысканном платье бежевого цвета, с ожерельем на шее. – Только вот на портреты вы не похожи.

- Не похожа? От чего же?

Лем улыбнулся, нагло посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

- В жизни вы – красивее.

- Брат мой, ты привел велеречивого спутника, - улыбнулась Виктория. – Спасибо тебе за это! Он станет достойным украшением этого зала!

- Виктория, - уже менее напыщенным тоном начал Альберт, - Я привел его сюда не как гостя. Он – мой сопровождающий.

- Один из команды? – даже взгляд Виктории изменился – в нем сверкнул острый, как бритва ум. Она совсем иначе посмотрела на ничего не понимающего Лема и объяснила: - Мой брат, как тебе должно быть известно, если ты и правда умен, однажды станет императором. Так или иначе. Он займет престол и окружать его будут кто? Старики, занимавшие свои должности еще при нашем деде? Альберт далеко не дурак – он не знает их лично и поэтому ему нужны свои люди вокруг. Понимаешь?

Лем кивнул. По тону и словам цесаревны чувствовалось, что он ввязался в какой-то серьезный переплет. Точнее, не он ввязался, а его вплели.

- Раз уж он доверяет тебе на столько, чтобы знакомить со мной – ты или идешь с ним до конца, или уходишь прямо сейчас.

- А мы не слишком торопимся? – спросил Лем.

- Времени – вагон, - усмехнулся Альберт. – Но Виктория права – мне понадобятся свои люди вокруг. А с тобой мы идем через войну буквально плечом к плечу.

- Есть такое, - кивнул Лем и улыбнулся. Странная ситуация. Странные слова. Ладно, посмотрим, что будет дальше… - Что требуется от меня?

- Не предавать меня и пережить войну, - рассмеялся Альберт. – А пока что – отдыхай, танцуй, да приглядывай за тем, чтобы меня не убили злые заговорщики. А я прослежу за тем, чтобы моя остроумная сестра не слишком тебя заклевала пафосными речами и каверзными вопросами.

Лем рассмеялся и убрёл к столу: ему ясно дали понять, что знакомство – знакомством, но брату и сестре надо поговорить друг с другом наедине. А еще он понял, что это – его последний шанс покинуть ставку цесаревича. Только вот… стоит ли? Стать лицом, приближенным к новому императору – дорогого стоит. Тем более, что пока что от него вроде и не требуется ничего сверх тяжелого.

Кроме «пережить войну», разумеется.

Не стоило ему, наверно, так сильно выделяться в бою. Авось и не вплели бы в эту историю…

Вечер прошел для Лема сумбурно: постоянные разговоры с какими-то людьми, то появляющиеся рядом, то снова пропадающие дети императора (Альберт и Виктория теперь вдвоем перемещались по залу туда-сюда и Лем все никак не мог отследить их маршрут), танцы, музыка, еда, шампанское…

Закончилось все далеко за полночь – Лем брел по улице к казарме, стараясь отсеять зерна от плевел в голове: вычленял важных людей из огромной массы новых знакомых, вспоминал разговоры, что говорил, что спрашивал… Давалось это с трудом.

Лем смутно помнил, где расположена его казарма (цесаревич остался ночевать где-то во дворце; вроде даже не один – рядом с ним крутилась какая-то красивая брюнетка…), поэтому подошел спросить у патрульных, куда же ему топать. Результатом одностороннего диалога стало то, что Лема, невзирая на погоны и ордена, упекли в обезьянник, где он мирно и проспал в одиночной камере до утра.

Разбудили бедолагу с рассветом: новая смена патрульных полицейских, громко разговаривая, бродила по участку. Ночная смена, не менее шумно, отчитывалась о ночных происшествиях. Задержан за ночь был только Лем, поэтому, при передаче смены, ему прописали пару раз дубинкой по спине - для профилактики правонарушений, наверно. Поскольку документов у него при себе не было, патрульные решили, что Лем кого-то ограбил и попросту вырядился в украденные вещи, да еще и ордена присвоил.

Поэтому все, что было у фельдфебеля в наличии, у него изъяли, а взамен выдали грязную арестантскую робу.

Был составлен и отправлен в воинскую часть соответствующий запрос.

Лем больше молчал – он один раз внятно и четко представился, объяснил ситуацию полицейским, снова получил дубинкой по хребтине и решил впредь молчать.

В полдень из воинской части за Лемом прибыли люди, чтобы изъять оного из обезьянника и сопроводить несчастного фельдфебеля в казарму.

Пожалуй, это был худший день в карьере местных полицейских, потому что вызволять помятого (ими же) и раздетого практически догола (опять-таки, теми же полицейскими) Лема прибыл цесаревич Альберт лично.

Капитан, заведовавший участком, бледнел, потел и трясся. Он нервничал, переживал и почти на глазах уменьшался в размерах при виде молча стоявшего напротив него цесаревича Альберта.

Заместитель начальника полицейского участка, смекнувший раньше начальства, куда дует ветер, мгновенно распорядился вернуть все имущество арестанту и молча выставил фельдфебеля перед хмурые очи цесаревича. Альберт оценил некондиционный вид своего человека, свел брови, сжал руку в кулак и спросил, что же, блин, произошло.

Капитан полиции сбивчиво и еще более обильно потея выдал версию (которую якобы зачитал с листа с показаниями заключенного), что-де Лем был взят под стражу во избежание повторного нападения местных хулиганов. Дескать, шли патрульные по улице, видят: человек побитый лежит. Глядь – целый фельдфебель, да при орденах! Ну и подобрали, отряхнули, накормили, да бережно спать уложили.

При этом капитан умоляюще пытался заглянуть в глаза Лему, что не укрылось от Альберта.

- Врёт? – спросил цесаревич.

Лем молча кивнул.

Альберт вздохнул, подошел к капитану, сорвал с него погоны резким рывком, двинул кулаком в морду, подошел к помощнику капитана, проделал ту же операцию, посмотрел на Лема и сказал: «Час расплаты».

Вдоволь намесив кулаками бывших офицеров полиции (чего греха таить – Лем был на них чрезвычайно зол), цесаревич и фельдфебель покинули негостеприимный участок, пообещав, что это еще не конец.

У Лема на душе полегчало.

- А ты где был-то всю ночь? – спросил Лем. Он чувствовал, что теперь может обращаться к цесаревичу на «ты» - при отсутствии посторонних лиц.

- Да встретил одну… подругу… - отмахнулся цесаревич.

- Ну вот, пока ты там девку мял, я от произвола полицаев страдал!

- Угу, а так бы они нас, чего доброго, обоих бы загребли, - проворчал Альберт.

- Да ну ты брось, - отмахнулся Лем, - узнали бы тебя, да и все дела!

- Хрен там! – усмехнулся Альберт.

- Да узнали бы!

- Неа, - протянул Альберт. Заметив взгляд Лема, тот пояснил: - Было уже дело. Лет пять назад меня в обезьянник тоже посреди ночи приняли. Да не в какой-то, а в столичный! Я им честно говорил, что мой батя им всем покажет, а они ржали только.

- Ну и? – Лему было смешно.

- Что «ну и»?! – усмехнулся Альберт. – Наутро у меня была аудиенция назначена с батьком. Я не пришел, тот осерчал сначала, а потом и искать уж приказал. Как нашли меня, ох, сколько шуму было! Чуть не расстреляли дураков этих полицейских! Да я отговорил – что ж так жестоко-то поступать, верно?

- Ха, ну да, - усмехнулся Лем. Альберт нравился ему как личность – жесткий, но справедливый. Хороший правитель будет, наверно.

- Я планирую, как империю приму, заняться этим делом.

- Чем?

- Полицией, - ответил Альберт.

- Морды им бить будешь?

- Ну почти, - усмехнулся цесаревич. – Крупномасштабные боевые действия показали, что у нас проблемы с толковыми кадрами. Я полагаю, что в правоохранительных органах тоже потрясти надо верхушку – чтобы идиотов отсеять. Нет, там не все такие! Далеко не все. Есть очень много талантливых и умных людей, которым продвигаться по карьерной лестнице мешают такие вот… идиоты. Вот и устрою проверку.

- А потом что?

- А потом возьмусь за все остальное: инспекции надо проводить давно уже, - Альберт вздохнул и продолжил. – В народе давно бродят слухи, что не все в порядке у нас и со здравоохранением, и с образованием, с банками, с сельским хозяйством. Я отцу то же самое говорю, но он пропускает мимо ушей все. Говорит, и так все нормально работает. А я ему говорю, что бюро патентов у нас просто ломится от отличных предложений разных людей: и механизмы новые, и системы связи, и медикаменты… Да много всего! Надо разобраться со всем этим. А он все на тормозах спускает. Зря что ли, по-твоему, моя сестра так активно верхушку общества к себе переманивает? Она, к тому же, еще и бесценный источник информации из первых уст: на таких приемах, успешно прикидываясь дурочкой, она слышит и видит многое.

- Но зачем она притворяется дурочкой? – удивился Лем. – Как бы дочь императора…

- В этом вся проблема, - ответил Альберт. – Она – дочь императора. Если она будет умна – люди будут следить за языком при ней. А так, видя, что у нее все мысли заняты любопытством да нарядными платьями, будут говорить про все, что хотят. Не поверишь, но они и правда считают ее очень глупенькой и владеющей памятью, которая задерживает только то, что касается модных фасонов.

- Как выгодно притворяться дураком, - покачал головой Лем. А ведь и правда: если убедить людей в том, что тебе интересны только рюшки да кружева, никто тебя не будет воспринимать всерьез. А раз так, можно и поговорить о чем-то сложном и важном – все равно забудет, дурочка жешь.

- Даже не поверишь на сколько, - мрачно сказал Альберт.

Перед отбытием обратно на фронт, у Лема было время подумать и написать отцу. Последний раз он писал ему недели три назад, еще до того как узнал, что приглашен на «светский раут» и до того, как получил третий орден – за спасение союзников. Лем тогда устроил отличный отвлекающий маневр и, рискуя своей шкурой, вывел целый корпус паучьей пехоты в сектор обстрела имперской артиллерии. Сам уцелел лишь чудом, а пауков всех положили картечью.

Труднее всего было начать письмо. «Дорогой отец!»… как-то излишне чопорно. «Папа!» - не то. «Батя» - вообще мрак.

Да и что писать? «у меня все хорошо» - это понятно. Было бы не хорошо – писать бы не смог. А пока есть силы и возможность написать домой – всё хорошо. Рассказать про свои боевые заслуги? Так спать потом не сможет, думая о том, что Лем сует голову в пекло.

Пекло…

Странное слово, если подумать.

Когда он шел заключать контракт на службу в армии, он полагал, что отслужит спокойно три года, подзаработает, да вернется домой и будет жить оседлой жизнью. Женится, детей заведет… А получится ли теперь – никто не знает. После того, как он похоронил Дилана, смерть для него стала реальной. Раньше он представлял ее абстрактно: умер человек – ну и ладно. Вроде как «уехал далеко и надолго и писать не будет». А теперь… Иначе все.

Или, может, он повзрослел?..

Как там было сказано в старом стихотворении?..

«Шорох крови в старых сосудах –

Все мы стареем, похоронив первого друга –

Исчез, рассосался.

Я один с теплым трупом остался…»

Смерть стала реальной, жизнь – иллюзорной, будто выдуманной. Он перестал пытаться зарыться в землю, когда сидел в окопе и слышал шум бомбардировки от артиллерии пауков. Он стал более резким, жестким, прямым. И воспринимал все… будто в тумане. Как будто это или сон, или затянувшееся театральное представление. Может быть, именно поэтому он кидался вперед с невероятным отчаянием, которое можно было легко принять за отвагу и безрассудство – ему было наплевать. Стоит ли переживать о том, что ты не закончил университет, не женился, не завел детей, если от смерти тебя отделяет всего один миг? Раз – и у тебя нож торчит из груди. Бах! И на тебя упала ёмкость с кислотой – пара секунд – и ты уже растворен до состояния кашицы и трава в этом месте не вырастет еще года три-четыре.

Любовь, страдания, мечты – все отступило на задний план. Остались только Лем и смерть. Кто первым уступит – тот и проиграл. Уступит Лем – и его похоронят в братской могиле и никто больше о нем не вспомнит, кроме родителей. Уступит смерть – и Лем дойдет до конца, каким бы ни был этот конец.

Как на это повлиять? Никак. Можно верить в приметы, придумать какие-то ритуалы, найти обереги… Смерть, наверно, очень забавляют все эти штучки. Так смешно, наверно, подходить к человеку, который говорит: «Ты не можешь меня забрать! Я сегодня зубы почистил левой рукой! Это ритуал! Он всегда меня уберегал от смерти!». Глупость какая…

И как об этом написать отцу? Как изложить все эти мысли и эмоции на бумаге? К тому же, даже если он поймет, что пытался сказать Лем, пойдет ли это на пользу? Отец и мать только сильнее переживать будут за него.

Поэтому письмо было бодрым и оптимистичным: у меня все хорошо: уже пару орденов вручили – за отвагу! Все хорошо: кормят вкусно, одежда – теплая, ребята вокруг – хорошие. Все хорошо: воюем мало, пауки – глупые и медлительные. Все хорошо: потери наши крайне малы, да и те по глупости больше!

Такое вот письмо. Каждый раз.

Больше всего Лема утешало то, что они воюют против стеклянных пауков, даже внешне не похожих на людей. Убить страшную стеклянную тварь гораздо проще, чем своего двуногого сородича. Лем неоднократно видел, как рикошетом (или случайным выстрелом) задевали пули человеков. Как правило, при попадании в туловище человеку, почти мгновенно наступала смерть – либо разрывало очень сильно, либо слишком много крови терял бедолага. Оно и не удивительно: винтовки-то и пули были рассчитаны на твердые стеклянные тела, а попадали в мягкую плоть!

Хуже было, когда кто-то из людей терял рассудок от происходящего вокруг: то лучшего друга убьют, то обожжется сильно, то контузит, а то и просто от всего, что творится.

Слетит с катушек – и начнет бегать туда-сюда, или просто сядет на землю, обхватит голову и начнет, раскачиваясь из стороны в сторону, нудно выть. Хуже – когда теряют рассудок и начинают кидаться на всех, кто вокруг: стреляют в кого ни попадя, гранаты швыряют куда придется…

Как правило, капитаны убивали таких людей сразу – пока они не нанесли урон армии людей.

Лема это пугало.

Он не хотел становиться капитаном.

Он не хотел стрелять в людей.

Он даже представить не мог, как это будет. Одно дело – незаконные дуэли. Другое дело – пристрелить бедолагу, спятившего от стресса. А если это будет девушка? Сможет ли он тогда сделать это?

Лем не хотел бы получить ответ на этот вопрос, ни при каких обстоятельствах.

С другой стороны, не попади он в армию, чем бы он занимался? Если бы он работал на заводе – сейчас он, вероятнее всего, производил бы винтовки или пули для фронта. В стране объявлено военное положение, поэтому все имперские заводы производили продукцию, необходимую для фронта. Так что Лем бы тоже получил индивидуальный номер, который бы чеканил на оружии (в конце смены подсчитывалось количество произведенной продукции и соответствие ее объема – плану), и стоял бы днями и ночами у станка, внося свой, не менее важный, вклад в победу.

Если бы он остался грузчиком в аэрогавани – он бы днями и ночами занимался погрузкой: ящики, тюки, колбы… Всё необходимое для доставки на фронт. Час за часом он поднимал бы это наверх и, тем самым, вносил свой вклад в победу.

Иными словами, где бы сейчас Лем ни оказался, не попади он в армию, он, в любом случае, работал бы на оборонную промышленность.

Интересно, думали ли так же пауки? И те, кто воевал, и те, кто остался дома и готовил кислоту и горючие смеси для артиллерии? Думал ли паук, который произвел метательный кинжал, о том, что если он не сделает этого, то злобные «homosapiens» вторгнутся на его земли и вырежут его семью?

Да черт их знает! Пауки ведь…

Лем дописал письмо своей семье, трижды проверил адрес доставки и отправился к почтальону.

Лем был очень удивлен, когда по пути обратно в казарму его перехватил адъютант Альберта – цесаревич срочно вызывал фельдфебеля в госпиталь. Лем нахмурился и бегом отправился к командующему. После начала войны, госпитали появились во всех городах империи. Раненых солдат туда доставляли либо на поездах, либо на дирижаблях. Чистые Ключи не стал исключением.

Лем вошел в госпиталь и одна из медсестер (очень симпатичная) проводила его к просторной палате, заполненной разными людьми. Тут был и цесаревич Альберт собственной персоной (торжественно кивнувший Лему). И врачи, и какие-то ребята в очках (судя по всему, ученые или инженеры), «полевые» и «штабные» офицеры. Причем старых среди них почти не было – все молодые, лично отобранные Альбертом.

Вся эта пестрая толпа образовала широкий полукруг, в центре которого стояла кровать, отгороженная ширмой. Рядом с ширмой стоял врач и что-то говорил. При появлении Лема он замолчал и неодобрительно посмотрел на него.

Альберт нетерпеливо махнул головой и доктор продолжил:

- Так вот, этот пациент – рядовой – поступил к нам с необычными симптомами. По моим сведениям, еще несколько десятков человек попали в другие госпитали с такими же… травмами. Мы… мы не знаем, что это и что с этим делать. Я так полагаю, пациент сможет сам о себе рассказать. Только… зрелище не для слабонервных. Да и говорит он тихо… – доктор на миг замолчал и покачал головой. Продолжил: - Новая напасть какая-то прям…

Он аккуратно отодвинул ширму, и внутри у Лема заворочалось что-то нехорошее – ему захотелось опорожнить желудок. На постели лежал человек, весь в каких-то волдырях, похожих на химические ожоги. Он смотрел в одну точку и старался меньше шевелиться – чтобы не потревожить поврежденную кожу.

Врач, отойдя в сторону, стал описывать повреждения, но Лем мало что понял из этой «врачебной белиберды». Ясно было одно – бедолага чудом выжил. Тем временем, пришли медсестры и, сделав «лицо кирпичом» принялись бинтовать поврежденные участки кожи рядового, обильно смазывая ее какой-то не вкусно пахнущей дрянью. Пациент шипел от боли, но перед лицом цесаревича старался не уронить достоинства и терпел боль молча.

Когда его закончили бинтовать (медсестры действовали ловко и оперативно), Альберт обратился к солдату:

- Что произошло?

- Хххх… - Солдат снова зашипел от боли, но потом собрался с силами: - Пауки швырялись… Новый тип боеприпаса – стекло лопалось и дым оттуда. Кто в дым попадал – тому крышка. Мы сначала-то подумали, что так, ерунда какая-то. Фшшш… Не сработали брандскугели у них… Аххх… А потом, как наши умирать начали, поняли… Ммм… Больно, - пожаловался он. Доктор, куда-то уходивший, вернулся и сделал инъекцию пациенту.

- Потерпи – сейчас легче станет, - сказал врач.

- Что вы ему ввели? – спросил кто-то из толпы.

- Обезболивающее, - ответил доктор.

- Продолжай, - попросил Альберт.

- Дым… тяжелый – в окопы попал, - сказал раненый. – Наши даже вылезти не успели – вдохнешь и все, приплыли… Ммм… Если дыхание задержать – я задержал – можно успеть убежать… Кожа горит… горела… Сами видите… - солдат замолчал. Очевидно, собирался с мыслями и силами. – Я с детства с отцом плавал – жемчуг добывали. Дыхание – долго держу… ммм… - А потом подзаработать решил – в армию ушел… Если бы не это, если бы вдохнул чуть больше – там бы и остался…

- Как эта дрянь выглядит? – спросил какой-то молодой офицер.

- Как… выглядит? – удивился солдат. Он подумал и сказал. – Дым. Как дым. Желтый. Едкий. Как от химии горелой какой-то… наверно…

- А как его доставили на поле боя? – спросил другой офицер. Лем думал о том же.

- Швыряли… как кислоту, - сказал раненый и снова застонал. Глаза его постепенно теряли фокусировку – видно, инъекция начинала действовать. – Как брандскугели… Они швыряли стеклянные снаряды. А внутри – дым… или что-то похожее… дым… желтый… за жемчугом…

И он уснул, глубоко и ровно вдыхая и выдыхая.

Врач вернул ширму на место и жестом позвал всех за собой.

Совещание устроили в расположенном рядом кабинете. Присутствовали все те же люди, что и при рассказе раненого солдата.

- Дрянь какая-то, - высказался один из офицеров.

- Дрянь-то дрянь, - покачал головой Альберт, - А разбираться придется.

- Полагаю, это какой-то газ, - сказал один из людей, которых Лем принял за ученых или инженеров. – Какой-то плотный ядовитый газ… или дым. Тяжелее воздуха – значит, идеально подходит для уничтожения людей в окопах.

- Газ? Дым? – переспросил Альберт. – А почему мы не… Ах, да: пауки не дышат. Другой вопрос: способ доставки?

- Он же сказал: стеклянная сфера, - пожал плечами один из офицеров. – Зарядили в метательную установку – и швырь к нам! Бах – и наши уже в дыму все.

- Это понятно, - кивнул Альберт. – Но как они упаковывают его в сферу?

- Возможно, туда просто помещаются исходные реактивы, - после короткого совещания сказал один из ученых. – Реактивы – в стеклянные колбочки. От удара они разбиваются, смешиваются и вступают в реакцию с воздухом. Вот вам и газ с доставкой на дом.

- Шикарно, - скривился офицер. Альберт задумался.

- Ладно, с доставкой понятно. Другой вопрос – как защищаться?

- Солдат сказал, что газ вдыхать опасно, - сказал один из офицеров. – Нашим бы повязку какую… или маску.

- Можно сделать резиновую маску со стеклами для глаз, - пожал плечами один из ученых-инженеров.

- Почему резиновую? Порвется ведь.

- Зато по размеру всем подойдет, - сказал тот же ученый. – Вставить какой-нибудь пропускной клапан – и все! Дыхательные пути защищены. Нам бы только образец газа для опытов…

- Сходи, собери в мешок, - усмехнулся кто-то из врачей. – А потом нам расскажешь…

Все рассмеялись.

- Довольно! – подал голос Альберт. – Вы, - он указал на ученых, - у вас неделя на изготовление десятка пробных масок, служащих для защиты от отравляющего газа.

- А на чем мы испытывать будем?! – возмутился ученый.

- Смешаете что-нибудь! – огрызнулся Альберт. – Вы, офицеры! Провести учения для всех. Выработать стратегию поведения при атаке пехоты этой дрянью! Посоветовавшись с вот этими умными выдумщиками (он указал на изобретателей газозащитной маски)! Каждый боец должен уметь выживать в такой ситуации! У всех сроку – неделя! Ясно?!

- Так точно! – гаркнули в ответ все.

- А чтобы вам было не смешно, - понизил голос Альберт, - знайте: от этой атаки у нас осталось лежать на поле боя полторы тысячи человек. Тысяча умерла на месте, пять сотен – от последствий отравления. Выжило из того гарнизона – всего пара сотен бедолаг и все они – вы видели, в каком состоянии. Смешно?!

Все промолчали.

Альберт продолжил уже спокойнее:

- Я думаю, в том гарнизоне стеклянные демоны, мать их за ногу, смотрели, насколько эффективно их оружие против людей. Полагаю, прежде чем наделать большое количество этой дряни, они решили проверить на небольшом скоплении наших солдат. Так что в скором времени я ожидаю массового применения этой мерзости по всей линии фронта. Надеюсь, что я ошибаюсь. Всё, все свободны…

Лем вернулся в казарму глубоко задумавшимся.

Через десять дней армию начали в экстренном порядке снабжать новыми средствами индивидуальной защиты – газозащитными масками. «МГ-1» (Маска Газозащитная) выглядела как резиновая плотнооблегающая всю голову маска-капюшон с небольшими дырками, которые закрывали стеклянные кругляшки – для глаз. Для дыхания предусматривался небольшой съемный фильтр, прикручивавшийся к маске в области рта.

Солдаты, облаченные в газозащитные маски, выглядели нелепо и покатывались со смеху, глядя друг на друга. Помимо всего прочего, маска мешала нормально дышать, смотреть по сторонам и слышать – значит, вести бой в ней будет неудобно. Однако те, кто видел страшный урон, наносимый «паучьей отравой», не роптали и не потешались над внешним видом. Они лишний раз тренировались быстро надевать-снимать маску и покороче стригли волосы – чтобы не мешали.

Офицеры проводили учения, стараясь приблизить их к реальным боевым условиям: сооружали пересеченную местность (окопы, руины, защитные валы и заборы), стреляли поверх голов «игрушечными» пулями (они не наносили вреда, просто оставляли шишки и синяки, да максимум – выбивали глаз), а роль «паучьей отравы» выполнял едкий дым. Жгли, как правило, резину, какие-то листья и скверно пахшие химикаты – чтобы солдаты не отлынивали, надевая «МГ-1».

На взгляд Лема, основной проблемой этих учений был тот факт, что солдаты всем составом начинали хохотать, едва услышав слова «газовая атака». Кое-кто даже начинал издавать смешные звуки, сопровождая это комментариями в духе «Газовая – хаха – атака!».

Насмотревшись на лоботрясов, считавших, что начальство просто так потешается над всеми, Лем переговорил с цесаревичем и предложил ему свою идею. Альберт принял предложение на ура, и на следующих учениях всем стало не до смеха.

Во-первых, учения начались внезапно и о них солдат заранее не оповестили.

Во-вторых, учения начались посреди ночи.

В-третьих, учения начались прямо посреди казармы с потушенным светом.

В-четвертых, солдат разбудить никто не потрудился.

Самым «приятным» сюрпризом стало то, что дым вызывал мощный спазматический кашель и сильно раздражал слизистые оболочки носоглотки и глаз – не смертельно, но крайне неприятно – это и было сутью идеи Лема – отучить солдат смеяться и не воспринимать всерьез такую опасную вещь, как отравляющие химические вещества.

Солдаты, мирно дремавшие и видевшие уже, наверно, пятый сон, проснулись от того, что все вокруг задыхались и страшно кашляли. Откуда-то со стороны входа донесся приглушенный приказ «Надеть газозащитные маски!». Те, кто приказ услыхал, ринулись копаться в своих сумках. Те, кто не услышал приказ, попытались наугад выбежать из казармы, но не смогли – дневальный, по приказу командира отделения, на выходе из казармы расставил стулья, столы, скамейки и разный другой хлам, затруднявший эвакуацию.

Те, кто смог найти и напялить на себя газозащитную маску, обходили в едком дыму препятствия и строились у входа в казарму. Те, кто маску не надел или по какой-то причине ее не смог найти, а так же те, кто получил травмы от столкновения с мебелью, получили выволочку от начальства и серьезный объем «исправительных работ».

После двух внезапных газовых атак смех при звуке этих слов у солдат больше не появлялся. А после того, как четверо пехотинцев попали в госпиталь из-за отравления «учебным» газом – солдаты начали относиться к защите от «паучьей отравы» еще более серьезно.

Одним из важнейших условий существования территориально и идеологически единого государства всегда являлась религия. Она направляет мысли людей примерно в одном направлении и дает обобщенный список рекомендаций по общественно-приемлемому поведению, так называемые «заповеди». В каждой религии предусматривается свой набор таких рекомендаций и требований, а так же различный перечень поощрений и наказаний. Кто-то говорит «веди себя хорошо и после смерти ты будешь сидеть за одним столом с великими героями и вкушать лучшие яства одесную бога!», а кто-то - проще: «веди себя хорошо и после смерти возродишься кем-то хорошим; а если нет – то станешь тараканом каким-то. Хотя и он тоже, по сути, тварь божья и заслуживает отдельного внимания…». А кто-то убеждает, что где-то наверху есть товарищ, который сидит на небе, смотрит на нас всех безотлучно и, в случае малейшего отступления от предложенных им культурно-поведенческих рекомендаций, отправит тебя в темное душное подземное помещение, где какой-нибудь неулыбчивый тип будет жарить твою душу на раскаленной сковороде лет, этак, миллион. Но да, при этом он нас всех любит, все верно.

Некоторые религии изначально были хороши, но при развитии цивилизации требовали либо переосмысления основных постулатов, либо каких-то модернизаций. Например те из них, которые требовали съедать конечности или внутренние органы (или иные части тел) поверженных в бою врагов, чтобы стать сильнее или умнее. А по воскресеньям еще и убивать пару-тройку пленников просто ради сохранения хорошей погоды.

Со временем, что вполне логично, люди стали задавать вопросы в духе: «Эй! Я сожрал сердце того мужика! Почему я не стал ощутимо сильнее? Он ведь тот еще здоровый хер был, а?». Или: «Зачем убивать людей, если погода как была дерьмовая, так и остается таковой?». По началу, священнослужители попросту вырезали таких умников (вместе с семьей и парой-тройкой товарищей для полноты комплекта), но потом игнорировать эти вопросы стало труднее и пришлось что-то менять. Например, сократить количество ритуальных жертвоприношений до трех в год, а так же заменить поедание сердец убиенных врагов ритуальными плясками на их бездыханных телах.

Случалось и так, что религия слишком сильно влезала в политику и начинала уверять, что теософские постулаты – есть ни что иное, как обязательный к исполнению закон, а кто против – того мордой к стенке. Справедливости ради стоит отметить, что истории известны случаи, когда религия оказывалась слишком мирной и созидательной, направленной на самосовершенствование и развитие в лучшую сторону. Проблема таких нравоучений была в том, что такой хрупкий и нежный цветок произрастал, как правило, в окружении людоедов, мракобесов и просто безбашенных парней, которые с радостью захватывали этих «божьих одуванчиков» и расправлялись с ними так, как того требовали их темные души. Впрочем, поскольку историю пишут, как правило, победители, документальных свидетельство существования таких культов почти нет.

Порой управитель государства считал, что старая религия - «не комильфо», и в принудительном порядке начинал «проповедовать» что-то новое, более сильное, светлое, миролюбивое и человечное. И реки багровели от крови староверов, и земля ржавела от праха их…

В Империи Людей тоже была религия, что вполне логично, если учесть тот факт, что населяли ее люди. А люди – пожалуй, единственные существа, способные выдумать себе какой-то культ.

Религия человеков подразумевала одного-единственного бога-творца, ответственного за все: дождь? На все воля божья. Снег – и на это его воля. Человек смертен? Почему, боже?! Потому что. Как и у любого другого уважающего себя бога, у имперского верховного божества был свой набор рекомендаций социально-приемлемого поведения и перечень наказаний и благ, следовавших при соблюдении «пользовательского соглашения».

Чем-то эта религия была сродни христианству: соблюдай соответствующие правила – и попадешь после смерти туда, где будешь счастлив. Но если ты нарушишь их – тебе крышка и после смерти будут страдания, невкусная еда и хреново оплачиваемая работа в склочном коллективе.

Собственно, заповедей существовало всего две: «будь всегда честным и верным к любому» и «не убивай никого, только если это не богомерзкие стеклянные твари или пригодные в еду существа».

Споры о толковании заповедей, как и об общей религиозной «программе», что вполне логично, не утихают и по сей день. В каждой религии найдется какой-то спорный или «мутноватый» пункт. Или в тексте заповедей, или в описании жития какого-либо святого, или еще в чем.

Но это – в общих чертах, утрируя, приукрашая и пропуская миллион нюансов.

Так вот, в Империи Людей церковь не осталась в стороне при такой глобальной заварушке со стеклянными пауками, поэтому первосвященник и ближайшие к нему служители культа гастролировали по стране и настраивали солдат на нужный лад: напоминали им, что они - не просто так дырку в стенке пальцем колупают.

Естественно, инициатива этой «движухи» исходила на пятьдесят процентов от императорской семьи.

В данный момент, первосвященник – не молодой высокий мужик с окладистой каштановой бородой и завидной блестящей лысиной, облаченный в расшитую дорогими мехами рясу, вещал с невысокого сборного помоста в центре большой поляны. Перед помостом была выстроена целая бригада (Лем тоже стоял в строю). Чтобы голос первосвященника было слышно лучше и дальше, к помосту прикрепили специальные металлические трубы-усилители.

Священник уже двадцать минут глаголил примерно следующее:

- Воины! Вы – воины божьи! Помните об этом! Вы отправляетесь в страну мрака, в страну стеклянных мракобесов, дабы принести на кончиках своих винтовок свет истины! Свет человеческой расы (вполне логично, что в войне «homosapiens» с «aranearum speculum vulgaris» использовались для пропаганды, в том числе и расистские лозунги)! Вы смело шагаете во тьму, знайте: Бог – с вами! Он – с вами, братья мои! Он любит всех и каждого из вас и он не оставит вас, пока вы тверды в своей вере и сокрушаете нечистых тварей во славу его! Пока вы защищаете свои дома от богомерзких отродий из стекла и металла, Бог не оставит вас! Он поддержит вас, укрепит ваш дух и станет путеводной звездой! Поведет вас во мраке – к великой цели! Помните! Вы – воины света! А пауки – выродки! Отродья мрака! Дети порока и грязи!..

Оратором он был прескверным, поэтому большинство солдат, тщательно выслушав первые пять минут речи, теперь просто стояли и спали с открытыми глазами, радуясь кратким минутам затишья перед новым марш-броском в пекло.

Лем готов был поклясться, что стоявший рядом с ним и спавший с открытыми глазами капитан, внимательно слушал проповедь: он кивал в такт словам и даже периодически похрюкивал что-то утвердительным тоном. Но абсолютно стеклянные зрачки ясно давали понять, что капитан спит.

Вот что значит – опыт!..

Лему это было безразлично, потому что он занимался делом куда как более важным и приятным - читал письмо, которое получил этим утром от своего отца.

Для Лема семья всегда была ближе и важнее, чем невидимый друг на небесах.

«Лем!

Очень рад был получить твои письма! Прости, что у нас не было времени ответить тебе сразу: сейчас наш завод стал оборонным предприятием, и мы производим новую модификацию винтовок. Вполне возможно, что ты такую уже получил: в ней чуть изменена нарезка ствола и усовершенствован спусковой механизм – реже клинит патроны. На каждом произведенном экземпляре мы гравируем свой личный номер – чтобы бригадир в конце смены видел, кто сколько единиц собрал и подготовил к отправке. Соответственно этому, рассчитываются и наши премии. Мой номер, если тебе любопытно: 2-000000-74-20-88. Посмотри: вдруг у тебя или у друзей твоих есть такая? Приятно мне будет. Как бы вклад в победу мой, если можно так сказать.

Мама тоже причастна к воинскому делу: ее отметили за качество работы и теперь она не кухарка. Она работает на пищевом комбинате – готовит солдатские сухие пайки.

Так что жизнь наша, как и твоя, тесно связана с войной, как ни крути. Устаем очень – увеличенный рабочий день и невероятная нагрузка. Мы можем работать и по двенадцать часов, и по четырнадцать… Но, по сравнению с тем, что выпало на твою долю, это – мелочи! Так что вперед, сынок! Покажи им, чего стоят ребята из инженерного!

Но есть и плюсы: из-за увеличенной нагрузки нам платят сверхурочные. Война – дело прибыльное, а государство наше, хвала небесам, заботится о том, чтобы люди сами хотели помочь победить. К тому же, если мы – упаси боже – проиграем, нас всех перебьют эти стеклянные арахниды. Не хотелось бы этого, ха.

Да, кстати: видел родителей Розы. Говорят, она встречается с каким-то щеголеватым поэтишкой. Честно говоря, они посетовали на то, что между вами так ничего и не вышло. Теперь, когда ты покрыт боевой славой (ордена-то! Ордена! Здорово-то как! Если не знать, как они тебе достались…), ты стал завидным женихом, знаешь ли. Ты и раньше был неплох, а теперь-то уж совсем ого-го! Вот они и горюют, что Розочка их теперь с каким-то муда… Щеголеватым хилым поэтишкой, у которого ни жилья, ни работы, ни ума-разума в голове.

Так-то!

Извини, если расстроил этим, но меня разговор с ними откровенно насмешил.

За нас не переживай: мы не болеем и едим много и вкусно – благо, премии позволяют шикануть. Ты, главное, себя береги. Не лезь в герои. Не нужны нам никакие ордена да звания. Сам лишь бы вернулся живой-здоровый.

Не лезь в герои! Домой воротись. Остальное – не важно. Для нас ты всегда будешь героем. Самым сильным и самым умным.

Любим тебя, сынок. И скучаем очень…

P.S.: пристрели там, по возможности, и за меня пару этих тварей! А то я уж староват для этого, а вот… Шучу. :-)

Если новость о том, что Роза все еще вместе с тем щуплым щеглом Лема немного развеселила («Завидный жених! Ха!»), то все остальное вызвало в нем сильное расстройство. Перечитывая письмо, Лем плакал. Он не стыдился своих слез, потому что знал, что многие тоже не могли удержаться от этого, когда читали (или писали) письма своих родственников. И это было нормально.

Комок подкатил к горлу.

Лем знал, что прячется за этими словами: у нас все хорошо, сытые и здоровые… Нагрузка по четырнадцать часов – это не шутка в их возрасте. К тому же, Лем знал, что и отец, и его мать никогда не станут работать хуже других. Только в первых рядах, только как образец другим!

Он не удивился бы, узнав, что они нередко пропускают и обед, и ужин. Он представил, насколько сильно они могли отощать. Это вызвало новый прилив горечи.

Он с новой силой ощутил, как опостылела ему война. Не нужны ему никакие награды и воинская слава. Не нужны чертовы деньги, льготы на жилье, ничего! Ни чертовы окопы, ни газ и газозащитные маски, ничего! Сухпайки, винтовки, проклятые пауки, командиры и даже Альберт, цесаревич с харизмой огромной мощи – все это не нужно ему.

Ему нужны его родители. Живые, здоровые, не погибающие от усталости и перенапряжения на работе. Чтобы он, как и раньше, приходил домой и видел их: маму – что-то вяжущую или рисующую карандашом, отца – на кухне, готовящего очередную вкуснятину. Улыбаться, слушать отца, смотреть на молчаливую маму. Молчаливую, но с такими теплыми глазами…

Не нужна война. Никому. Никогда.

Самый быстрый способ завершить войну – проиграть ее. Но тогда все умрут. Он, его родители, друзья, недруги, император, его семья, ученые, врачи, учителя, инженеры – все. Пауки не остановятся ни перед чем. Об этом свидетельствовала их небывалая, невиданная доселе жестокость на поле боя.

Поэтому Лем должен был пройти через это. Прошагать через чертову преисподнюю. И прошагает он ее до конца – и вернется домой. Живым и здоровым. Чтобы снова говорить со своими родителями, чтобы помогать им и быть рядом. Чтобы любить их.

Как любил Дилан, ушедший в армию просто для того, чтобы заработать денег на еду родственникам.

Поэтому Лем пройдет до конца, сохранив о нем память. И найдет остальных друзей! Всех, до единого. И все будут счастливы!

Но это – потом. Сначала нужно победить. День за днем прошагать через это гнилое болото, заполненное кровавым торфом, островами костей, горами битого стекла и плотинами металлических каркасов. Пройти под небом, заполненным сбитыми дирижаблями, крепко сжимая в руках винтовку.

Потому что на винтовке выбит номер: 2-000000-74-20-88.

И ничто его не остановит.

А священнослужитель все что-то говорил и говорил, и голос его перекрывал шум леса и стоявшей перед ним бригады…

На удивление, Лем на фронт не попал – почти сразу после окончания «вдохновляющей проповеди» его вызвал к себе цесаревич Альберт.

- Лем, дело есть, - сразу начал он. Разговор происходил посреди спешно собирающегося лагеря, в котором ночевали солдаты. Альберт и Лем торопливо двигались к коновязи.

- Какое?

- Нужно доставить кое-что в столицу. Весьма быстро, - Альберт достал из кармана письмо со сложной сургучной печатью.

- Отсюда даже на дирижабле дня три пути, - удивился Лем.

- Верно, - кивнул Альберт. – Но тут – весьма важная… информация. Чем быстрее ее получат в столице, тем лучше. Поэтому нет времени на дирижабль. Тем более, пока его дождешься, пока-то он еще взлетит… Нет уж! Полетишь с «Мухоловками».

- С кем? – не понял Лем. Он что-то когда-то слышал об этом, но давно.

- Авиакорпус «Мухоловки» - элита наших военно-воздушных сил, - ответил Альберт. Они дошли до коновязи и цесаревич отдал приказ седлать лучшую лошадь.

- Разве мухоловки – не растения?

- Вот у них и спросишь, - отмахнулся Альберт. – Короче: в двадцати километрах отсюда стоит мобильный аэродром. Покажешь им печать на письме и скажешь, что это нужно срочно доставить в столицу. На всякий случай, - Альберт порылся во внутреннем кармане и достал оттуда скрученный и помятый лист бумаги, - вот тебе письменный приказ. Согласно ему, ты имеешь полное право распоряжаться всеми ресурсами империи (условно, конечно) безвозмездно для выполнения поставленной перед тобой задачи.

- Ого! – только и ответил Лем.

- С лошадью справишься? - запоздало спросил Альберт.

- Да поди, - ответил Лем. – В детстве катался – ничего, вроде, получалось. А почему именно я?

- Я тебе доверяю, - пожал плечами Альберт. – Я считаю тебя «своим человеком».

Лем не успел ничего ответить – конюх уже подвел к нему гнедого жеребца. Жеребец смотрел недовольными глазами на своего будущего седока, но на морде старательно изображал покорность судьбе. Лем поправил свою сумку, винтовку, сел в седло и… умчался вдаль.

Альберт еще некоторое время смотрел ему в след, вздохнул, и отправился по своим делам.

Лем не боялся самолетов: что в них страшного? Без приложения к ним мускульной силы для запуска и управления – это просто груда металла. Или из чего там они собираются обычно?

Не боялся он и пилотов – пилота можно было, в случае чего, попросту пристрелить. Пилот - всего лишь человек, одетый в специфический костюм и прошедший трудоемкое обучение.

Не боялся Лем и авиабаз и аэродромов – ничего необычного или особо опасного для себя он не видел. Почти такой же склад, как на оптовой продуктовой базе.

Нельзя сказать, что Лем боялся высоты – он знал, что если упасть с высоты в сто метров – ты будешь мертв. А если упадешь с высоты в тысячу метров – ты будешь… тоже мертв. Причем для человека, упавшего, разница – не велика. Так что смысла бояться высоты Лем не видел.

Лем боялся законов физики, которые использовал при своей работе самолет, а таковых было много и все они могли, так или иначе, нанести здоровью человека непоправимый вред. Например, сила всемирного тяготения, или гравитация – она без особых проблем притягивала к поверхности планеты абсолютно все предметы, каким-то образом оторвавшиеся от нее. Или сила сопротивления воздуха: Лем предполагал, что человека - при соблюдении ряда условий, конечно – запросто может выдуть из такой неуютной штуки, как кабина самолета.

Сила трения тоже не внушала Лему особого доверия, хотя толковых претензий к ней у него не было.

Временный аэродром, наспех сооруженный имперскими военными, Лем нашел быстро – по огням, горевшим по его периметру. Безусловно, пауки огни эти тоже видели. Впрочем, аэродром они прекрасно нашли бы и в темноте, так что сигнальные источники света были нужны, во-первых, часовым, во-вторых, путникам, спешащим попасть на аэродром. День, ночь – гонцам цесаревича безразлично, когда прибывать с очередным сообщением в столицу.

К тому же, самолеты на посадку могли зайти и в темноте, так что освещение им тоже было нужно.

Несмотря на сгущающиеся сумерки (марш-бросок из лагеря чуть-чуть затянулся), Лем прекрасно видел все, что было спешно построено на этом участке равнины.

Больше всего места на территории занимала взлетно-посадочная полоса, вымощенная чем-то гладким и твердым, с виду похожим на бетон. В одном ее конце стоял наспех сколоченный ангар, в котором находились летательные аппараты. Над ангаром реял флаг с каким-то рисунком, который Лем из-за расстояния разобрать не смог. Неподалеку от ангаров разбиты палатки – командование посчитало не целесообразным строить хоть какие-то бараки для персонала. Видно, аэродром вскоре должен был «переехать» куда-то еще. В дальнем конце взлетно-посадочной полосы виднелся полуподземный бункер в котором, судя по всему, хранили топливо и боеприпасы. Случись пожар – ангар с самолетами пострадать не должен.

Весь аэродром обнесен легким сетчатым забором. По периметру ходят часовые с собаками.

Лем коротко переговорил с дежурным на КПП и получил разрешение пройти на территорию. Ему велели сразу направляться к ангару и поискать пилота, по прозвищу «Редж».

Ангар, казавшийся не маленьким издали… потрясал и подавлял. Метров десяти в высоту, он имел полезную площадь в несколько сотен квадратных метров. Внутри стояло несколько самолетов (из-за плохого освещения Лем мог различить только пять-шесть летательных аппаратов, стоявших в непосредственной от него близости).

Как раз в тот момент, когда гонец императорского сына вошел в ангар для самолетов, дежурные солдаты начали зажигать керосиновые лампы и помещение заполнилось светом.

Самолетов оказалось двенадцать. Возле каждого из них копошился минимум один человек: они что-то подкручивали, смазывали, крутили или просто протирали: очевидно, местные офицеры предпочитали не давать лишнего отдыха своим подопечным.

Впрочем, судя по довольным лицам, пилоты были не против лишней работы по обслуживанию вверенной им техники.

- Чем могу помочь, офицер? – обратился к Лему человек в капитанской форме. Лем ответил на воинское приветствие и сказал:

- Срочное сообщение в столицу, дежурный на КПП велел найти пилота по прозвищу «Редж».

- Сообщение в столицу? – капитан, судя по всему, не поверил Лему. Впрочем, посмотрев на печать на конверте, он изменил свое мнение и, повернувшись вглубь ангара, крикнул:

- Редж! Дуй сюда! Дело есть!

Откуда-то из глубины ангара выбрался чумазый, как черт, невысокий, косолапый и неказистый пилот в грязном летном костюме. В руках он держал промасленную ветошь – его явно только что оторвали от смазывания каких-то механических частей самолета.

- Здесь! – гаркнул Редж.

- Срочное письмо в столицу, - хмуро сказал капитан. – Вместе с гонцом, я полагаю? – тут он вопросительно посмотрел на Лема. Тот кивнул в ответ и всеми силами постарался не выдать своей робости – летать на самолете ему еще не доводилось. На дирижабле - да, но это другое дело…

- Так точно! – Редж расцвел. – Разрешите выполнять?

- Ты б хоть переоделся… - скептически протянул капитан. – Чай не в сельпо летишь…

- Так в кабине-то не чище! – расхохотался Редж и отправился обратно к самолету.

- Вообще-то Редж – наш лучший пилот, - сказал капитан. – Хоть на земле он и похож на чумазую обезьяну без малейших признаков интеллекта, но в небесах он летает ничем не хуже птиц. А то и лучше. Как-то раз он почти без крыла умудрился сбить двух стрекоз, да еще и аккуратно посадил самолет. Как? Да понятию не имею! Ладно, пойду отдам приказ полосу подготовить…

Самолеты Лему понравились: огромные, ярко раскрашенные бипланы. Все – двухместные. Некоторые – с пулеметами, а некоторые – с увеличенными отсеками в корпусе: истребители и бомбардировщики соответственно.

Отдельно стоял странный небольшой моноплан, чьи крылья были изготовлены из какого-то прозрачного материала, а весь корпус покрывал слой какой-то отражающей свет дряни. Судя по всему, то был первый в мире самолет-разведчик-невидимка: даже сверхзрение пауков с трудом бы заметило такую кроху в небесах.

Впрочем, судя по разговору пилотов, этот самолет находился на стадии испытательных полетов и пока что он себя не успел зарекомендовать никак.

Лем ожидал, что в ангаре повсюду будут стоять какие-нибудь ящики, бочки и верстаки, но вокруг царил подозрительный порядок: все, что не являлось частью пилота или самолета было аккуратно придвинуто к стене. На полу виднелись белые линии-направляющие и Лем сообразил, что порядок необходим для беспрепятственного выхода самолетов на взлетно-посадочную полосу.

Воздух пропитывали запахи машинного масла, керосина и чего-то еще, органично вписывавшегося в общую мешанину ароматов.

Редж, когда к нему подошел Лем, заканчивал спешно прикручивать какую-то фиговину к самолету. Поскольку крутил он в области двигателя, Лем решил не мешать и просто молча стоял рядом.

Он прочел надпись, выведенную на борту самолета: «Мухоловка №3». И рядом – две дюжины маленьких нарисованных черных стрекоз.

- Это – по количеству сбитых мною гадов на этой машинке-летучке, - кивнул на рисунки Редж. Он даже не посмотрел на Лема - знал, что все первым делом спрашивают именно про это. А еще стало ясно, что он – не прочь поболтать, пока заканчивает обслуживание механизма.

- Я думал, что «мухоловка» - растение, - сказал в ответ Лем. Он не видел на костюме Реджа никаких знаков, указывающих на его звание, поэтому старался вести диалог нейтрально.

- Растение, верно, - кивнул Редж. Он все так же усердно прикручивал что-то разводным ключом. – Только мы тоже мух ловим. И, в отличие от растений, делаем это быстрее и качественнее.

Пока Редж говорил это, Лем увидел наконец знамя авиакорпуса: голубой фон, а на нем – какая-то многорукая фигура, сжимающая в каждой конечности по какой-то штуке. Издалека казалось, что руки сжаты в кулаки и из них торчат останки стрекоз.

Вполне возможно, что этого эффекта и пытался добиться автор символа.

- Летал хоть раз? – спросил Редж.

- Нет, - ответил Лем. – На дирижаблях только.

- Дирижабли – это не то, дирижабли – это другое, - пробормотал Редж. Он закончил прикручивать что-то внутри самолета, и теперь начал крепить на место часть обшивки, которая должна была закрывать отремонтированную деталь двигателя. – Дирижабли – это для детей и дамочек катать. Медленные, неторопливые: стой себе, да в окошко пырься на цветочки всякие. Да разговоры разговаривай. Самолет – это, братец, другое. Это – скорость! Маневренность! Внезапность! И смертоносность.

- С виду-то не трудно им рулить, - продолжил Редж. – Только вот трудность вся как раз в том, чтобы стрекозы тебя не скогтили. Поймают – и все! Кранты. Не стряхнешь их уже с себя. Много славных парней так потеряли – медлительны были слишком, по учебнику делали все, дуралеи.

- А надо как? – поддержал разговор Лем.

- Надо – на месте смотреть. Стрекозы учебников не читают, но они-т в небе родились, что им учебники по полетам? Они на месте все придумывают и обыгрывают, а нам остается только хитрить да маневрировать. Не все могут.

Редж закончил затягивать последнюю гайку и стал убирать инструменты в комод, стоявший возле стены. Оттуда он достал пару шарфов, летных шлемов и защитных очков – по одному экземпляру себе и Лему.

- Почему тебя все просто «Редж» зовут и уверяют, будто это – прозвище? – внезапно спросил Лем, когда молчание затянулось. Редж в ответ ухмыльнулся и сказал, что это все из-за того, что его отец – идиот. В частности, помимо прочих дуростей, совершенных им в своей жизни, он умудрился дать своему единственному (случайному, к слову) сыну имя такой длины и заковыристости, что проще уж отзываться на «Редж».

А мамаша у него – еще глупее, раз с таким идиотом живет.

Лему стало понятно, что к родителям неказистый пилот не питает никакого уважения.

- Моя семья – от она! – Редж обвел рукой ангар, самолеты и людей внутри. – Вот они – не кинут меня, не подставят. Сколько раз крыло к крылу бились – всегда друг за друга стеной стоим! Вот они – семья моя. А капитан наш – как мамка и папка в одном флаконе: и поругает, и похвалит, и выслушает, и чаем угостит, и девку красивую предложит… Мечта прям!

- Это да, - с серьезным лицом сказал Лем. Капитан сразу у него уважение вызвал.

Редж махнул рукой и оба стали усаживаться в кабину: Редж на переднее место, а Лем – на заднее. Перед тем, как подняться на борт, Лему был выдан парашют и короткое пояснение, как им пользоваться («Дергай вот эту херовину – и молись!») Лем, по неопытности, долго возился с шарфом, летным шлемом, очками и ремнями безопасности. Редж помогать не горел желанием и лишь тихо похохатывал, глядя на нелепые движения своего спутника.

- В воздухе воевать – это да, это сложно, - вновь заговорил пилот. – Но куда как сложнее штурмовать что-то! В небе же как – стенку не построишь, зенитки не навтыкаешь! А на земле – мило дело! Зениток налепил – да и шарашь в воздух, авось да попадешь в кого! Пауканы так и делают. Бог весть, чем они там шмаляют, но наших парней сбивают – махом! Штурмовали мы как-то гнездо одно паучье – лес небольшой, пауками забитый под завязку, так они наших там пятерых угробили, скоты стеклозадые!

- О как, - невнятно ответил Лем.

- Труднее штурмовать только авиабазы наши стационарные: на высоких утесах стоят, да еще и в горах – фиг подойдешь. По земле – так вообще неделю по камням ползти вверх-вниз. А для тех, кто летать умеет, там пушек стоит столько, что небо – с овчинку покажется, как стрелять начнут! Мы как-то с парнями считали, сколько экипажей надо для штурма одной базы. Вышло, что почти две сотни. И то, выживут – единицы. Да еще и поддержку с земли надо, а то толку в налете не будет.

- Мм, - снова отреагировал Лем. Сейчас его больше волновал способ отрегулировать длину ремня безопасности, нежели какие-то гипотетические трудности штурма своих же укреплений.

- Так что нет уж! Базы я ни в жисть штурмовать не полечу! Нет уж! Самоубийство это, так и знай. Ну что, готов, нет? – спросил Редж. У выхода из ангара уже маячил красным флагом человек. – А то нам отмашку на красную полосу дают. Красная – это в центре которая. Другие – другими цветами машут. Ну?!

- Да готов я! – огрызнулся Лем. Пилот начинал его раздражать своей хвастливостью и болтливостью.

- Поел, небось, перед полетом? – сочувственно спросил Редж. Лем помотал головой, пилот хохотнул и нажал на одну из кнопок на приборной панели.

Биплан задрожал, пропеллер начал вращаться, откуда-то запахло керосиновым дымом и летательный агрегат медленно покатился к выходу из ангара.

Лем начал бояться. Холодный липкий страх плавно окутывал его внутренности. Он увидел проплывающие мимо ухмыляющиеся рожи других пилотов и понял, что выглядит до смерти напуганным. Отказываться было уже поздно, к тому же, цесаревич рассчитывает именно на него.

Летательный аппарат уже выехал на взлетно-посадочную полосу. Одна из «дорожек» была подсвечена какими-то ярко-горящими огнями («Химические свечи» - мелькнуло в переполненном адреналином мозгу Лема).

Самолет катился все быстрее и быстрее, до забора двадцать метров… пятнадцать… десять…

Самолет плавно пошел вверх. Тихо прошелестели, складываясь, шасси, и остался только шум ветра в ушах, да рев двигателя.

Лем долгое время судорожно цеплялся руками за края кабины (она не закрывалась сверху ничем, только спереди стояло небольшое стекло, защищавшее от ветра) и боялся пошевелиться. Со временем, когда страх чуть-чуть отступил, Лем огляделся по сторонам: сверху, спереди, сзади и по бокам было стремительно темнеющее небо – на Империю Людей опускалась ночь.

Лем быстро глянул вниз – и увидел только тёмные очертания каких-то лесов. Ему стало интересно, откуда пилот знает, куда лететь?.. Впрочем, спросить возможности не было – тот вряд ли услышал бы вопрос своего попутчика. Да и Лем вряд ли понял бы ответ, даже если бы услышал его – встречный ветер слишком силен.

Медленно потянулось время ожидания. Лем старательно пытался думать… о чем угодно. Однако голова его была переполнена мыслями исключительно гравитационного характера и какими-то скудными обрывками молитв.

Иными словами, Лем боялся до смерти.

Порой становилось то страшнее, то, наоборот, страх отступал.

На небе появились звезды – непривычно крупные. Впрочем, это страх мог увеличить их в глазах Лема, а не близость к ним. Однако это не делало их менее завораживающими и прекрасными…

Через сколько-то времени пилот обернулся и что-то крикнул. Лем ничего не понял, но старательно посмотрел вперед, чуть приподнявшись со своего места. Колени его сильно дрожали.

Впереди виднелся большой остров света – столица. Какие-то ее участки были специально подсвечены: например, районы с высокими зданиями и аэрогавань – чтобы пилоты прибывающих самолетов и дирижаблей случайно не зацепили что-нибудь.

На первый взгляд Лем не увидел в архитектуре Столицы каких-либо изменений, но, приглядевшись, понял: рядом с городской чертой, неподалеку от железнодорожных путей, виднелись расчерченные огнем дорожки – то построили специальную экстренную взлетно-посадочную полосу.

Прямо на глазах Лема одна из дорожек погасла и загорелась другая – видно, одну из них только что занял какой то самолет.

Редж потянул за какой-то шнур и на краях крыльев его самолета ярко засветились красные огоньки – так он подал знак другим пилотам, что идет на посадку в темноте.

Поняв, что сейчас, так или иначе, встретится с землей, Лем замер и напрягся – ему стало страшнее, чем было до этого. Даже глаза отказывались моргать.

Посадка прошла… необычайно мягко. Собственно, Лем даже не понял, как все произошло: вот они подлетают к светящейся дорожке, а вот – уже стоят и Редж заливается смехом, глядя на своего спутника.

Чтобы выбраться из кабины самолета, Лему потребовалось время: ноги и поясница затекли и все конечности дрожали из-за количества адреналина в крови.

Как только Лем оказался на земле, он снял с себя всю летную амуницию, вручил ее откровенно ржущему над ним Реджу, и поклялся себе самой страшной клятвой, что никогда больше не сядет в самолет.

Редж, услышав это, засмеялся еще громче и спросил, на чем Лем планирует быстро вернуться к линии фронта? На оленях или на собачьих упряжках?

Лем протяжно и витиевато выругался и поплелся во дворец.

Вопреки сомнениям провинциалов, очень многие жители империи неоднократно бывали в императорском дворце. По крайней мере, в той его части, что доступна для посещения туристам.

Например, в школьную программу входит неоднократное посещение императорского музея – огромного зала, заполненного всевозможными реликвиями, батальными полотнами и просто предметами, имеющими хоть какое-то историческое значение.

Помимо музея, можно посетить императорскую библиотеку – одну из самых богатых в мире! На этом континенте – уж точно. А уж если ты раздобудешь рекомендации из своего учебного заведения и посещаемой ранее библиотеки – то можешь и читательский билет себе выписать и преспокойно просвещаться культурно.

Так же, у императора был отведен целый день (один раз в месяц) – для всевозможных просителей. Правда, чтобы попасть на аудиенцию, придется пообщаться сначала со следователями, которые проверят тебя и всю твою родню – а вдруг ты террорист? Потом надо будет пройти через беседу с министром императорских просьб: специально нанятый человек выслушивает, с чем пожаловал императорский подданный и решает, стоит ли вопрос внимания императора. Если просьба стоящая – человеку выдадут талон с порядковым номером – для соблюдения очереди. Если вопрос может решить кто-то помимо императора – проситель будет перенаправлен к соответствующему человеку – а то на аудиенцию к императору была бы преогромная очередь.

Ну а если вопрос откровенно глупый или странный – бедолаге просто выпишут дюжину палок по пяткам – и отправят восвояси.

Впрочем, в последнее время все более популярной становилась тенденция писать «просительные письма» императорской дочери: как было сказано ранее, Виктория имела высокий рейтинг в народе. Настолько высокий, что в день получала по несколько десятков писем и, в связи с этим, ей пришлось даже нанять себе помощниц, в чьи обязанности входило прочтение и сортировка писем от «просителей».

Рейтинг Виктории не портил даже тот факт, что она до сих пор не была замужем, от чего в народе ходили слухи о ее пристрастии «к девочкам». Особенно к тем, которые работали сортировщицами писем…

Хоть слухи и небезосновательные, но всё же – слухи. Рискни кто и вправду назвать цесаревну… ммм… «нетрадиционной» - его живо забьют до смерти разгневанные подданные: Викторию народ и правда любил.

Императорский дворец – многоэтажное красивое здание, построенное много десятилетий назад в самом центре Столицы. Причем возведение дворца и окружающих его строений велось почти одновременно: сам по себе дворец не был сильно укреплен – только узкие окна, мощные двери, небольшой ров с подъемным мостом (как дань традиции), да невысокая каменная стена. Пауки без труда преодолевали и рвы, и стены, поэтому императорские зодчие пошли на хитрость: они использовали в качестве фортификационных сооружений жилые дома. Те были расставлены так, что затрудняли быстрое продвижение неприятелю, но, при этом, почти не мешали вести огонь с дворцовой стены.

Внутри дворец был украшен почти так же роскошно, как и его «культурный собрат» в Чистых Ключах. Впрочем, если говорить честно, по красоте и великолепию он все же ему уступал: императорский дворец планировался больше как государственный объект, а «чистоключинский» - как культурно-развлекательный центр.

Лем вошел во дворец и сразу направился к коменданту – его кабинет располагался ближе всех ко входу. На двери висела табличка с надписью «комендант», ярко блиставшая в проникающих во дворец через окно лучах восходящего солнца.

- Доброе утро, почтеннейший, - поздоровался Лем. Комендант молча нахмурил брови. Лем предъявил письмо цесаревича. Комендант нахмурился еще сильнее, вновь окинул Лема недовольным взглядом, поднялся из-за стола и повел посетителя к императорской спальне.

Перед входом в опочивальню главы государства Лема обыскали с ног до головы, прощупали письмо, задали пару каверзных вопросов, обнюхали собаками и только тогда попытались письмо изъять.

- Цесаревич Альберт сказал «Лично в руки императору», - Лем покачал головой.

- Мы не можем пустить вас в опочивальню императора, - категорически ответил комендант.

- В таком случае, - Лем уселся на подоконник и устроился поудобнее, - Я подожду его здесь. С письмом. В противном случае – вам придется вырвать его из моих мертвых рук. Приказ – есть приказ.

Наступило неуютное молчание. Оба охранника и комендант смотрели на Лема крайне предосудительно и раздраженно. Лем беззаботно глазел по сторонам и цокал языком, когда переводил взгляд с одной висящей на стене картины на другую. Они ему не нравились.

- Да вы не торопитесь, там вряд ли что-то важное, - улыбнулся Лем. – Будь там что-то важное, меня бы отправили сюда самолетом. И цесаревич бы запечатал конверт своей личной печатью. Ах, да! И написал бы сверху «крайне срочно».

Он буквально услышал зубовный скрежет коменданта. Постояв молча еще секунд десять, комендант не выдержал, развернулся и, робко постучав в дверь, вошел в императорскую спальню.

Через минуту комендант был в прямом смысле выброшен через дверь опочивальни, а на пороге появился «самый большой перец на грядке империи» - отец Альберта и Виктории, Вильгельм II Виельгорский. Вид он имел раздраженный и не выспавшийся. Одет он был исключительно в парадные штаны и один носок (левый). Лем и охранники, увидев монаршее лицо, тут же пали ниц в глубоком поклоне.

- Дебилы, б*ть, - выругался император. – Тысячу раз говорил: срочные сообщения передавать мне сразу! А не жевать сопли. Кретин!

Комендант не рискнул показать признаки жизни под гневным взором монарха.

Лем молча выпрямился и отдал письмо Альберта лично в руки императору. Тот осмотрел печать, вскрыл конверт и углубился в чтение. Лицо его все больше мрачнело.

- Комендант! – рявкнул Вильгельм II.

- Я! – тут же вскочил вышеозначенный работник «дворцового аппарата».

- Головка от часов «Заря»! – еще более злобно ответил император. – Бегом доставить ко мне Багговута! И зайди на конюшню – пусть тебе десять плетей по хребту отвесят, за задержку гонца! Свободен!

Комендант поклонился и скрылся в дали со скоростью близкой к звуковому барьеру.

- Гонец! – император перевел взгляд на Лема. Тот вытянулся во фрунт. – Отдыхай пока. Тут написано, что Альберт требует тебя как можно быстрее вернуть, но с ответом на письмо. Остановишься где? В казарме?

- Разрешите посетить родной дом? Тут всего двадцать минут пешком, - робко сказал Лем.

- Разрешаю, - махнул рукой император. – Коменданту оставишь адрес – как составлю ответ – тебя известят и вернешься к моему сыну. Вопросы?!

- Никак нет! – гаркнул Лем.

- Свободен.

И Лем поспешно покинул императора.

Этажом ниже (спальня императора занимала часть третьего этажа) Лем совершенно случайно наткнулся на цесаревну Викторию: та неторопливо шагала куда-то по коридору, неся в руках какую-то книгу без названия на обложке.

- О! А я тебя знаю! – воскликнула она, подойдя к Лему ближе. – Ты был на том приеме с моим братом? Он еще сказал, что ты – из «наших людей». Лем, не так ли?

Тон цесаревны был серьёзен, даже голос звучал иначе, не так как на приёме: в ней будто не осталось ни следа от той праздной болтушки, которую она старательно изображала в «высшем свете».

- Так точно, моя госпожа, - поклонился Лем. – Разрешите помочь? – галантно предложил он, указав рукой на книгу.

- Помоги, но не с книгой, - кивнула Виктория. Лем нахмурился, а цесаревна огляделась. – Так, за мной!

Лем пожал плечами и молча отправился за Викторией. Та привела его в небольшую неприметную комнату и закрыла за собой дверь. Внутри комнаты одиноко стоял стол, в углу – шкаф, а рядом с дверью – пара простых стульев.

- Это – классная комната, - рассеянно сказала Виктория. – Меня здесь математике учили. Одно из немногих помещений, где нас действительно не услышит никто лишний.

Лем все еще не понимал, что от него требуется.

- Моя госпожа?..

- Ты ведь только что от моего брата прибыл, верно? – спросила цесаревна.

- Так точно, - кивнул Лем.

- Оставь этот солдатско-подобострастный тон, а то я тебя четвертую на площади по липовому обвинению, - велела цесаревна. Лем внутренне напрягся – странно все это.

- Хорошо, - ответил он. – И да, я только что от Альберта – он письмо императору передать просил.

- И что там, в письме этом? – спросила Виктория. Но тут же добавила: - Хотя если бы ты был способен вскрыть и прочесть письмо, Альберт тебя с ним не отправил бы, верно?

- Наверно, - пожал плечами Лем. Он чувствовал себя так, будто ступал по очень тонкому льду – странный разговор, странные вопросы… Она ведь могла просто… Спросить у отца о содержании письма? Или нет?

За окном все больше светало: мягкое сентябрьское солнце заливало светом дворцовую площадь, по которой неторопливо ходили императорские дворники с метлами и сметали в кучи листья. «Императорский дворник» - звучит даже еще более круто, чем «Менеджер По Поддержанию Чистоты И Порядка».

- Впрочем, не важно. Как у него дела?

Лем понял, что спрашивают стопроцентно не про императора. И уж явно не про дворников. Он силой постарался сконцентрировать все свое внимание на текущей беседе. Получилось скверно: уставший мозг требовал сна.

- Он здоров, цел и бодр духом, - ответил Лем. – Я видел его всего несколько часов назад, вряд ли что-то могло серьезное произойти.

- Это – война, - сухо ответила Виктория.

- Знаю. Но Альберт – не из тех, кто может умереть просто так, а?

- Верно… - задумчиво произнесла Виктория. Помолчав пару секунд, она сказала: - Ты должен кое-что ему передать от меня.

- Письмо?

- Нет. Письмо вызовет слишком много вопросов, - Виктория покачала головой. – Передай ему мои слова, дословно. Нет времени писать и шифровать, он сам сделает выводы.

Лем молча кивнул. Собственно, он начал думать, что Альберт не случайно выбрал его для посещения того светского вечера и знакомства с сестрой. Очевидно, что цесаревич доверял Лему настолько, что готов был использовать его в качестве тайного вестника – для передачи сообщений от сестры к нему и обратно. Интересно… Почему именно он? Почему назначили именно его? Лем – обычный человек…

- Скажи ему вот что: люди злятся.

- Что? Почему? – не смог удержаться от вопроса Лем.

- Император, наш отец, не хочет продолжать войну. Он считает, что экономика империи не выдержит и начнется или голод, или мор, или еще какая напасть. А то и люди попросту взбунтуются. Он собрался откупиться от пауков, представляешь?

- Откупиться?! – Лем не верил своим ушам. – Но… чем?!

- Пока не знаю, чем, - покачала головой Виктория. – Но я присутствовала при его разговоре с министром финансов – отец всерьез обдумывал идею отступных. Именно поэтому люди и недовольны – слухи (не без моей помощи, чего греха таить?) утекли в массы. Люди знают, что император решил «слить войну».

- Безусловно, - продолжала Виктория, - Поначалу отец не сомневался в необходимости войны – Альберт смог его убедить. Однако теперь, когда пауки применили химическое оружие и ввели в бой военные машины (я про гигантских пауков), он в сомнениях. Слишком много требуется денег на реформирование войска: новое оружие, новая техника, новые средства защиты… Он считает, что империя обанкротится через месяц-другой такой напряженной борьбы.

- А на самом деле как обстоят дела?

- На самом деле я закрутила такую тугую экономическую петлю, что мы еще и наживаемся на этих сражениях, понимаешь?

- Нет, - честно ответил Лем.

- Ну и не надо тебе понимать, - отрезала Виктория. Лем начал побаиваться этой женщины, просто так рассуждающей об обогащении на смертях тысяч солдат. – Просто считай, что мой отец ошибается, усек?

- Да, - кивнул Лем. Спорить он не хотел. Он хотел верить в то, что цесаревна знает, о чем говорит. Впрочем, учитывая ее хитрейшие и тончайшие денежные аферы…

- Итак, народ недоволен. Народ – не хочет верить в то, что из-за какой-то там войны империя обанкротится и настанет глобальная задница. Они хотят одного – победы. Причем победы не просто так – подписали капитуляцию и все дела, нет! Им нужна настоящая победа, подразумевающая…

- Геноцид, - ахнул Лем. – Истребление.

- Верно, - хмуро кивнула Виктория. – Простые люди требуют битого снега – полностью уничтоженных пауков всех сортов и размеров. Они их боятся и верят в то, что пришло время покончить с ними раз и навсегда.

- Но как же… Раз они знают, что империя может обанкротиться, почему они не требуют прекращения войны?- удивился Лем. В его понимании это было логичным.

- Потому что у меня вся пропаганда в кармане, - просто ответила цесаревна. – Люди будут думать именно то, что я хочу, понимаешь?

- В общих чертах, - кивнул Лем. Внутри у него все похолодело – перед ним стоял один из самых страшных людей империи. Просто так стоял и… проговаривал сообщение для своего брата. Лем понял, что теперь покинуть эту «команду» он сможет только вперед ногами. Неприятно: у него-то никто не спросил, хочет ли он вообще быть замешанным в делах такого уровня! Его просто… назначили соучастником. Проверили боем и решили держать поближе. А потом и включили в команду… кого? Оппозиционеров? Неприятная мысль. К тому же, раз Лем не был фигурой реально стоящей и важной, скорей всего, ему предназначалась роль «парня, который погибнет первым». Еще более неприятная мысль. Хуже другое: отвертеться от всего этого он уже не сможет. Найдут и доходчиво докажут, что так делать не стоило. Еще и родне достанется на орехи.

- Вот и славно, - улыбнулась Виктория. Как бы не был грозен ее внутренний мир, улыбка делала ее приятное лицо привлекательным, располагающим и милым. Даже глаза у нее становились иными – теплыми и лучистыми. Виктория была действительно красивой девушкой. – Ты понял, что передать брату?

- Да, - кивнул Лем.

- И еще кое-что.

- Мм?

- Скажи, что все идет по плану, - Лем приподнял брови. – Он поймет, - отмахнулась Виктория. – И да… Скажи, чтобы был осторожен. Скажи, что соскучилась по нему и переживаю за него.

Лем шел по улице к своему дому и размышлял об услышанном. Он понимал, что тут плетется какая-то интрига, в которую вовлечено не так уж много людей. Напрямую, по крайней мере. Косвенно – их сотни. А о том, что они – части механизма – знают единицы. И теперь Лем был в их числе.

Но он… не волновался. Он видел холодную рассудительность и мрачную решимость Альберта. На поле боя он видел его харизму, ощущал остроту его разума – этот человек справится с ролью главы империи. Он видел актерское мастерство Виктории, ее неописуемо мощный интеллект: держать в уме столько фактов, данных, людей, имен, лиц – просто невероятно.

Лем видел и представлял результаты их совместной работы – они потрясали. По сути, сейчас империя была почти у них в руках – люди уже недолюбливали своего императора. Но они готовы буквально носить на руках его детей! Причем заслуженно.

Но успокоило Лема не это. Он не нервничал в ожидании перемен по другой причине – он видел глаза Виктории в тот момент, когда она говорила о брате: искренние, теплые и действительно испуганные – она любила брата. А Альберт – любил ее. Они были как единое целое, стояли спина к спине и всецело доверяли друг другу.

Это – дорогого стоит. Особенно если учесть, что они – родственники.

Поэтому Лем решил не терзать себя сомнениями и страхами. Судя по всему, у него и выбора-то нынче не было: он или шел с цесаревичем до самого конца, каким бы он ни был, либо погибал от «тайных агентов» императорских детей.

А обвинение ему потом предъявят, посмертно.

Нет, можно было еще попытаться убежать в глушь… Но это только отсрочило бы неизбежное.

К тому же, Лем четко представлял, какой шаг предпримут дальше императорские дети и… Боялся, чего уж скрывать?

Но все равно верил. Верил, что Альберт и Виктория знают, что делают, осознают масштаб проблемы и вес груза, который упадет на их плечи.

Родителей дома не было. Соседей – тоже, а ключей у Лема с собой не имелось. Недолго думая, он направился прямиком на завод к отцу, где собирался его найти, взять ключи от дома, а еще лучше – уговорить взять отгул, позвать и мать с работы и провести день вместе.

Чисто теоретически, начальство его родителей должно было понять всю важность просьбы Лема и пойти ему навстречу.

От дома, где жил Лем, до завода, где работал его отец, было сорок минут пешком.

Столица почти не изменилась: все так же по улицам неторопливо ходили люди, все так же работали различные магазины и лавки, все так же на углах голодранцы продавали газеты. Изменилась атмосфера: кричащие мальчишки теперь предлагали прочесть «вести с полей», узнать, как идет война. Люди иногда останавливались и разговаривали друг с другом, имея вид при этом крайне мрачный.

Да и цены на продукты выросли. Пока Лема не было в городе, инфляция составила примерно пятьдесят процентов. Много, но терпимо.

На Лема почти не обращали внимания: очевидно, горожане уже привыкли к тому, что периодически по улицам ходят солдаты с оружием. Кто в командировке, а кто – гонец.

Война ведь!

Внезапно Лем остановился и нахмурился: до его слуха долетели очень знакомые звуки – голос… Читавший стихи. Отвратительные, квадратные стихи.

Справа от улицы, по которой шел Лем, был небольшой тупичок. В этом тупичке собралось дюжины три-четыре человек. Они окружили неаккуратно сколоченную трибуну, на которой стоял человек и декламировал стихи. Еще человека четыре, стоявших рядом, судя по всему, тоже были поэтами. Остальные – слушатели.

Впрочем, выражение лиц у них было прекислое.

Но не это привлекло внимание Лема – сборищ в столице хватало всегда. Даже не вывеска зацепила его сферу восприятия – хоть и гласила она «Первый Вольный Акустический-поэтический Театр Империи!» («ПВА-ПТИ»).

И даже не неприятное лицо некрасивого поэта – это именно ему Лем миллион лет назад «двинул в табло» теплым вечером перед началом войны.

Внимание привлекла Роза – она стояла рядом с трибуной, держала в руках потрепанную мужскую куртку и без всякого выражения смотрела на своего, за неимением другого слова, «возлюбленного». Лем ухмыльнулся и растолкал людей, чтобы те пустили его в первые ряды. Горожане даже не пытались ему помешать – очевидно, зрелище концерта «ПВА-ПТИ» по скуке почти затмевало измерение рулона туалетной бумаги десятисантиметровой линейкой, поэтому «явление солдата в массы» вызвало у них хоть какие-то признаки любопытства.

- Лем?! – Роза была удивлена.

- Роза?! – комично скопировал ее интонацию Лем. Некоторые зрители стали переключать внимание на них, всей душой надеясь, что это – бесплатная часть шоу. – Что ты тут делаешь?

- Ну, вообще-то, - Роза самодовольно уперла руки в боки, - Сейчас тут выступает Мой Мужчина! Один из самых известных поэтов Столицы, между прочим!

- Зачем? – спросил Лем.

- В смысле – зачем? – не поняла Роза.

- В прямом, - спокойно ответил Лем. Ему и правда было интересно. – Зачем он туда взобрался и читает там свои стишки?

- Ты – ничего не понимаешь! – снова вздернула носик Роза. Лем внезапно вспомнил Петру – ее нежный голос, мягкий и умный взгляд… Голос Розы звучал хриплым карканьем, а пафос казался давно облупившейся позолотой на куче дерьма. – Это – поэзия! Это – шедевр!

- Я понимаю, - кивнул Лем. – Поэзия, шедевр – да. Но зачем он читает это здесь и сейчас? Почему не на площади? Почему на такой ужасной трибуне? Он же – один из известнейших. Сама сказала!

- Ты – не понимаешь! Это – высшее общество, Лем! – презрительно сказала Роза. Лем вдруг представил лицо Розы, если она узнает, что за сутки он лично поговорил с императором и обоими его детьми. – Это – андерграундное искусство! Нам не нужна вычурная помпезность!

Зрители уже совершенно перестали слушать поэта (тот обиженно насупился и смотрел злобным взглядом на Лема, хотя рубить вирши не прекратил) и всецело были поглощены словесной баталией между холодно-насмешливым Лемом и взвинченной Розой.

- И помост мы сами собирали! Так-то! – Роза даже притопнула старенькой туфлей, чтобы подчеркнуть важность своего заявления.

- По-моему, вы просто кучка нищебродов, придумывающих цветистые оправдания своему безделью, - тихо сказал Лем. Глаза Розы расширились.

- Да как ты смеешь! Они, - она махнула рукой в сторону сбившихся в кучку поэтов, - Поддерживают общество! Воодушевляют солдат на подвиги! Они – ПОЭТЫ! А ты… ты… просто… Ты – просто солдат! – Роза постаралась вложить в это слово максимум неприязни и уничижения. Ей было безразлично, что логика в ее заявлениях была крайне… сомнительна.

- Они вдохновляют солдат на подвиги? – удивился Лем. – Что-то я тут, прости, солдат-то не вижу, кроме себя, - в толпе согласно хихикнули. – А меня эти вирши вдохновляют только дать ему еще раз в рыло, - люди, уже не скрываясь, начали похохатывать над жалко выглядящими поэтами. – Ты уж прости, конечно, но это бред какой-то. Если хотите вдохновлять солдат – обратитесь в военкомат и скажите, что мы, мол, поэты. Мы, вродь как, поэтически хотим вдохновить наших бравых солдат! И вас сразу перебросят на фронт. Прямиком к внимательно вас выслушающей аудитории, - почему-то поэты при этих словах спали с лица. Лем продолжил: - Или в госпитали. Там раненым – ну знаете, кто без рук-без ног – прочтете. Они тоже выслушают ваши стихи. А так… в подворотне, да на кривой скамье… Уж простите, но это – позорище какое-то, - Лем покачал головой. Ему и правда было немного жаль этих ребят. Он не мог, да и не хотел, их понять.

- Ты – злой! – рявкнула Роза. Она развернулась и принялась упаковывать своего обиженного поэта в потрепанную куртку.

- Злой? – Лем пожал плечами. – Возможно. Да и ладно.

Он махнул рукой и отправился на завод отца. Люди тоже покидали тупичок. Последнее, что увидел, оглянувшись Лем, это как два каких-то крепких парня голыми руками разбирали помост на доски, а щуплые поэты скакали вокруг и выкрикивали что-то негодующее. Демонтажники периодически огрызались, мол, доски на дрова, да на починку забора лучше пустят, чем позволят пиитам еще раз издеваться над чьим-то слухом.

Лем добрался до завода своего отца через пятнадцать минут после встречи с Розой и поэтами. Разговор с бригадиром прошел успешно – Станиславу предоставили два выходных дня без потери содержания. Через полчаса они забрали Сабину с работы и отправились домой…

Волшебное слово – дом. В нем столько тепла, надежды и уюта… Если тебя кто-то ждет дома - не важно, кто! – ты – счастливый человек. Не важно, будут ли это жена (муж) и дети, родители, бабушка или любимая канарейка, главное – что тебя ждут. И, идя домой, ты понимаешь, что хоть кому-то не безразлично, что ты есть на свете.

Дом… люди не ценят это, пока у них все хорошо. Пока дом – это тепло и уют. Но когда в дом проникает холод и дискомфорт – тогда человек теряет суть этого слова – суть дома. Суть – это тепло, комфорт, уют, крепкий сон, любовь, спокойствие, атмосфера, набор предметов, обитатели, стимуляторы мыслей, вкусная еда, чай, место отдыха и развлечения… Все это - дом.

Не хватит слов, чтобы описать, как важен человеку дом. Как и не хватит слов, чтобы описать чувства родителей, чей сын пришел живым с войны. Пришел – пусть и ненадолго! – но живой. Не хватит слов, чтобы описать радость и надежду, долгие разговоры, слезы, обещания, свет в глазах и тепло в словах, жестах, прикосновениях. Невозможно описать, как старик отец ведет сына в магазин и покупает ему гору сластей – и не важно, что сыну уже не пять и не пятнадцать. Важно то, что вот он – тут, стоит, живой. Не важно, что подумают люди, увидев, как взрослая женщина кидается к сыну на шею и повисает на нем на долгие минуты. Не важно, что сын смущен и покраснел – все это мелочи.

Важно другое: все они здесь и сейчас. Все трое. Живые и настоящие.

Лем ушел утром – прибыл гонец из дворца с приказом немедленно явиться лично к императору. Станислав и Сабина оторопело молчали – их сына вызвал император лично! Невероятно…

Но он снова уходил. Уходил, оставив внутри тепло, которое не должно было никогда смениться щемящей пустотой и холодом. Уходил, оставив в памяти длинную ночь, проведенную за разговорами и чаем. Долгую-долгую, но все же такую короткую, ночь…

Лем обещал беречь себя. Обещал вернуться.

Император был хмур. Он молча смерил Лема взглядом, а потом разомкнул губы и сказал:

- Сию же минуту лети обратно, к моему сыну. Передай следующее: я не изменю своего мнения. Он меня не переубедил. Понял?

- Так точно! – ответил Лем.

- Вали отсюда к черту! – рявкнул император и Лем поспешил убраться из приемной Вильгельма II.

А через час он уже снова сидел в самолете, правда, с другим пилотом.

Дорогу обратно Лем помнил крайне скверно: перед посадкой его порадовали сообщением о том, что приземляться близ цесаревича попросту негде, поэтому Лему придется прыгать с парашютом.

Когда Лем все же приземлился рядом со вставшей на ночь лагерем армией, он просто лежал на земле и нервно хихикал. Когда к нему прибежали часовые, он от пережитого волнения даже встать не мог: весь трясся и не прекращал смеяться. Его забавляла мысль о том, что если бы он-таки не дернул за кольцо и не раскрыл парашют, сообщение императора так и не было бы доставлено.

Перенасыщенному адреналином мозгу это казалось безумно смешным.

Часовые, увидев в каком состоянии пребывает «гонец с небес», молча напоили его коньяком – он оказался во фляжке у одного из подбежавших к месту происшествия людей. Подняв чуть успокоившегося Лема на ноги и отрезав от него парашют, часовые отвели его в шатер к цесаревичу Альберту.

Тот молча окинул взглядов все еще слабо хихикающего гонца и, ничего не произнося, двинул тому кулаком в живот. Лем согнулся пополам, закашлялся и прохрипел:

- За… За что?!

- Чтобы в чувство привести, - пожал плечами Альберт. – Что там у тебя?

- Письмо доставлено, - сказал Лем, когда чуть перевел дух. – Император просил передать следующее: «Я не изменю своего мнения. Он меня не переубедил». Все. Дословно.

- ЧТО?! – взревел Альберт. – Он что, с ума сошел?! Старый идиот!

Цесаревич метался по шатру и изрыгал страшные проклятия. Лем старался сохранить невозмутимое выражение лица – не каждый день становишься свидетелем того, как сын императора совершает государственное преступление: оскорбляет правящего монарха в устной форме.

Через несколько минут, успокоившись, Альберт спросил:

- Что-то еще?

- Так точно, - кивнул Лем. – Ваша сестра просила передать: «Скажи, что все идет по плану. И что люди – недовольны. Скажи, чтобы был осторожен. Скажи, что соскучилась по нему и переживаю за него». Всё.

- По плаааану? – протянул Альберт. Потом он расхохотался, хлопнул Лема по плечу и сказал: - А вот это уже просто великолепно! Не хочет по-хорошему – будет как всегда! Отлично! Лем, друг мой, я повышаю тебя до капитана! За такие-то новости, да за такой-то героизм при обмене сообщениями особой важности! Отлично! А сейчас – иди отдыхай! Заслужил. Приказ я к утру составлю.

Лем вышел из шатра сбитый с толку – что же там было, в письме в этом? Что предлагал Альберт отцу, от чего тот разозлился, отказался и, тем самым, разозлил сына. Что за план у Виктории и Альберта? И как сохранить голову, попав в такой крутой водоворот?

Наутро войско вновь выдвинулось в путь ни свет ни заря. Впереди их ждал город – Сияющий. Небольшой городок, лишь вдвое крупнее приснопамятного Нижнего Вала. Сияющий славился своими заводами по изготовлению стекла, парком аттракционов (включавшим, среди прочего, паровое колесо обозрения, комнату страха, комнату смеха, лабиринт, карусели и большой аквапарк) и музеем восковых фигур. Гарнизон в Сияющем был невелик – всего пара тысяч человек, да три дюжины пушек разного калибра.

Город находился ближе к границе, чем Нижний Вал, но сообщений о его осаде в империю не поступало. Тем не менее, Альберт решил все же заглянуть туда: посмотреть, все ли в порядке, да пополнить запасы питьевой воды для армии.

И зайти в дом восковых фигур, где он ни разу не был.

К городу подошли в полдень. Хоть на дворе и стоял сентябрь, погода была жаркая и душная, безветренная. Войско обильно потело и изнемогало от духоты. Лем выпил почти весь свой запас воды еще утром, а к войсковой бочке подходить робел – все же капитаном он стал не так уж давно и наглеть пока еще не начал.

К слову, пока он мотался в столицу с таинственным письмом, в бригадах егерей получили интересные штуковины: новенькие, блестящие начищенной латунью и линзами, оптические прицелы. Они были сконструированы так, что могли легко прицепляться и отцепляться к винтовкам.

Егеря очень обрадовались такой полезной штуке. Некоторые даже успели проиграть свои обновки в карты артиллеристам. Тем они были ни к чему – им выдали новые, более мощные, бинокли, но тут было дело принципа. Наверно.

Сияющий не впечатлил Лема: он выглядел, скорее, как обширное предместье с парой заводов, а не небольшой город. Одноэтажные (кое-где – двухэтажные) дома, вокруг – поля. Вдали – река (питьевая вода в город поступала из подземных источников). Где-то в центре возвышалось огромное колесо обозрения.

И тишина. Ни дыма, ни криков, ни шума заводов – ничего. Улицы казались пустынными.

Не доходя трехсот метров до черты города, войско остановилось. Лем посмотрел в оптический прицел на Сияющий. Тем временем, пехота авангарда вставала в защитную позицию: винтовки наизготовку, передние ряды – лежат, средние – стоят на одном колене, задние – в полный рост: чтобы не мешать друг другу стрелять. В город двинулись разведчики.

Лем подошел к Альберту:

- Пусто, - сказал он.

- Не нравится мне это, - ответил Альберт. Он посмотрел на город в бинокль и передал прибор Лему. Тот тоже посмотрел на город: пустынные улочки, мощенные булыжником. Кое-где выбиты окна, хлопают на ветру двери.

И ни души.

- Ну-ка глянь, - внезапно сказал Лем и вернул бинокль Альберту. – На главной улице, третий дом справа. Кровь?

- Кровь, - кивнул Альберт.

Подоконник указанного дома, вернее, стена под подоконником, была обильно вымазана чем-то очень сильно похожим на кровь.

- Или они там просто решили все над нами пошутить, что вряд ли, или там всех убили, - сказал Лем.

- А тела где? – задал резонный вопрос Альберт.

- Хороший вопрос, - ответил Лем. – Ловушка?

- Без вариантов, - усмехнулся Альберт. – Сейчас разведчиков дождемся…

Солдаты, отправленные в город, как раз в этот момент достигли первых зданий. Они рассредоточились и начали медленно осматривать дома и улицы. Внезапно раздался грохот и со стороны города повалил дым. Все насторожились, артиллерия торопливо заканчивала заряжать пушки.

- Отставить стрельбу! – гаркнул Альберт. – Своих зацепим! Вон они, возвращаются!

Даже несмотря на взрыв, в городе все равно не было видно никакого движения.

Командир отряда разведки первым вернулся к остановившейся армии и доложил Альберту:

- В городе – никого. Вернее, кое-где слышны слабые стоны, но мы сунулись в один дом – а там как рванет!

- Город заминирован?

- Так точно, - кивнул разведчик.

- Я полагаю, эти твари думали, что мы войдем в город ночью и просто не обратим внимания на то, что там никого нет. Заминировали часть домов, посадили туда умирающие приманки и свалили… или нет.

- Думаете, там кто-то есть? – спросил Лем.

- Скорей всего, - кивнул разведчик. – Попрятались, гады. Вряд ли они оставили бы заминированный город без хоть какого-то гарнизона.

- Это верно, - кивнул Альберт. – Что делать? Если мы попремся в город – он взлетит на воздух. Если не сунемся туда – у нас в тылу останется группа стеклянных тварей.

Альберт несколько секунд размышлял, а потом повернулся к Лему:

- Лем?

- Зараза, - с кислым лицом ответил тот.

- Ты понимаешь, о чем я тебя сейчас попрошу?

- Взять саперов, взять егерей и гренадеров, и пошарить по городу более внимательно?

- Смотри, какой умный! Не зря я тебя в капитаны пропихнул, а? – Альберт злорадно улыбнулся. И добавил: - А еще мы на вас артиллерию наведем. Так что если что – пауков мы загасим, а вы – просто бегите чуть быстрее обычного.

- Ладно, фиг с ним, - вздохнул Лем.

- Вот именно, Лем!

Альберт выглядел до крайности довольным собой.

В итоге, Лем взял корпус саперов, корпус егерей и полкорпуса гренадеров и отправился в город Сияющий.

- Две сотни доблестных воинов тихо шагали по опавшей листве, - рассеянно напевал кто-то из солдат. – День был мирным, как никогда в сентябре…

- Тихо! – скомандовал Лем. Они подошли к ближайшим домам и до их слуха отчетливо донесся тихий-тихий стон. Точно такой же, как в тот раз, когда стеклянные пауки использовали раненого солдата в церкви, как приманку. Стон доносился откуда-то из глубины города.

Мешало ринуться на выручку одно – все еще дымящиеся руины взорванного здания.

- Саперы! Аккуратно осмотрите ближайшие дома. По три человека на дом. Остальные – прикрытие один к одному, - скомандовал Лем.

Саперы и егеря осторожно приблизились к ближайшим зданиям и стали аккуратно обходить их по периметру. Через полчаса солдаты вернулись и доложили, что из пяти ближайших домов один – заминирован. Ловушка простая, но незаметная. Наподобие той, которая сработала чуть раньше, при первом осмотре города.

- Ясно, - сказал Лем. – Разделитесь на тройки и приступайте к осмотру зданий, стоящих вдоль дороги и следующих за ними. Чуть что не так – подайте шумовой сигнал.

- Шумовой сигнал?

- Орите, - сухо уточнил Лем. – Пауки нас все равно не слышат. – Остальные – медленно движемся к центру. Саперы – первыми. Не хватало еще на растяжке подорваться… Да, и заминированные дома как-нибудь заметно помечайте. Крест там нарисуйте, что ли…

Лем нервничал – он первый раз командовал людьми, нес ответственность за их жизни. Обычно звание «капитан» в столь юном возрасте не давалось, однако ему, можно сказать, повезло: цесаревич Альберт числил Лема в числе своих доверенных лиц, да и война способствовала чуть ли не молниеносному продвижению по службе.

Побочным эффектом была, увы, крайне низкая продолжительность жизни «свежеповышенных» офицеров.

Центра города разведотряд достиг примерно через час: небольшая мощенная булыжником площадь, с уродливой высокой каменюкой – памятник кому-то там непонятному. Как и во всем городе, то тут, то там, на площади виднелись засохшие пятна крови и слышались невнятные стоны. Пока что ни одного источника этих звуков обнаружено не было.

Что тревожило.

Город захвачен явно больше трех дней назад, раненные люди вряд ли смогли бы стонать от боли так долго.

Лем скомандовал занять оборонительные позиции и отправил саперов проверять близстоящие здания.

- А с этим что делать? – спросил один из саперов. Он указывал на парк аттракционов.

Лем посмотрел в указанном направлении и шкурой почувствовал ловушку: от замерших каруселей и качелей так и веяло чем-то жутким. Банальным, но жутким.

- Сам пойду, - сказал Лем. – Со мной пойдут три добровольца-сапера и три егеря. Добровольцы – за мной!

Оставшиеся бойцы, пользуясь минутой затишья, принялись жевать сухпаек.

Что такое парк аттракционов? Набор зданий и сооружений, служащий для развлечения обывателей и приносящий доход своему владельцу. Как правило, здания в нем бывают административные (например, офис управляющего) и развлекательные. Например, «комната страха».

Обычно парк аттракционов работает не круглый год: на зиму его «консервируют», чтобы имущество не страдало от коррозии. Перед тем, как это происходит, парк пустеет, теряет свои краски: наступает осень. И из веселого места развлечений он превращается в довольно-таки жуткое местечко, в котором на тебя из-за угла может внезапно выскочить все, что угодно: от заплутавших детишек или злобных охранников, до жутковатого вида клоунов и продавцов поп-корна.

Жуть.

На Лема не выскочил никто, кроме неприятного холодного ветра. Парк был пуст, и о том, что когда-то тут были люди, говорили лишь пятна крови, тут и там расцветшие на земле.

Неприятное зрелище.

- Входная будка заминирована… - пробормотал один из саперов: он осторожно, через стекло, заглянул внутрь. – Да, не пожалели жуки взрывчатки!

- Меня тревожит не количество взрывчатки, рассованное здесь, а их подход к делу, - сказал Лем. – Заметьте: они заминировали объекты, которые мы попытались бы посетить в первую очередь, чтобы выяснить, что тут произошло. Готов поспорить, что продуктовые магазины, киоски и тележки или замурованы, или отравлены.

- Почему? – спросил один из егерей.

- Я бы так сделал, - пожал плечами Лем.

Будки с сувенирами, едой и аттракционами были наглухо заколочены. Доски явно несколько дней уже никто не отрывал: следы давнего дождя выглядели не тронутыми. Шатров и палаток видно не было. Колесо обозрения еле заметно подрагивало под ветром. Что-то где-то тихо поскрипывало.

День перевалил за свою середину и медленно двигался к сумеркам. Лем не хотел оставаться тут на ночь.

- Комнаты смеха и страха обыскивать не стоит, - сказал один из саперов. – Замки явно сорваны, а потом криво вставлены обратно. Ручаюсь, там или взрывчатка, или засада.

- Там засада, - спокойно сказал Лем. – Никому не двигаться и делать только то, что я говорю.

- Почему? – удивился сапер.

- Потому что если вы спокойно посмотрите за мою спину, прямо на колесо, то увидите, как медленно и осторожно по нему взбирается паук, чтобы напасть прямо на нас.

- Снайпер, б*ть! – выругался один из саперов.

- Верно, - кивнул Лем. Остальные участники группы, получившие приказ не двигаться, ощутимо нервничали. Видел паука сейчас только тот самый сапер, что говорил о заминированных комнатах развлечения. – Он уже на вершине?

- Нет, - покачал головой сапер. – Вот-вот будет.

- Отлично, - сказал Лем. Он спокойно снял с плеча винтовку, снял ее с предохранителя, вдохнул, быстро развернулся и, почти не целясь, выстрелил. – Мочи гада! – после первого выстрела рявкнул он.

Удача ли Лема, или неудача паука тому виной – но повторных выстрелов не потребовалось: - пуля капитана попала пауку в тело, тот конвульсивно дернулся и сорвался вниз, разбившись на тысячу кусочков от удара об землю.

- Отступаем на площадь, - спокойно сказал Лем.

На площади солдаты встретили вернувшихся тревожными вопросами.

- Тихо всем! – сказал он. - Готовимся к обороне. Саперы, путь, по которому мы прошли до сюда, безопасен?

- Так точно, - кивнул старший сапер.

- Отлично, - сказал Лем. – Возьми еще двоих парней и бегом к командующему – расскажи, как и что. Усек?

- Так точно! – ответил сапер. Он развернулся на пятках и быстро побежал прочь из города. За ним поспешили еще два человека.

- Остальные! Готовимся, - приказал Лем. – Сейчас полезут, гомосеки!

Но никто больше не показывался.

Через полтора часа Альберт ввел в город большую часть войска.

- Есть идеи? – с ходу спросил у него Лем.

- Конечно, - кивнул цесаревич. – Я уже приказал малым группам прочесать город.

Ночь прошла неспокойно: периодически откуда-то слышались то стоны, то звуки выстрелов, то приглушенные взрывы гранат.

К утру город был чист. Или выжившие пауки просто очень хорошо попрятались.

Тела горожан так и не были найдены. Источниками стонов оказались маленькие механические коробки. Образцы таких «ловушек» были отправлены в столицу.

Армия продолжила свой путь на юг, к границе.

Лем был бледен, его буквально трясло – настолько сильно он нервничал. Через час должна была состояться коронация цесаревича Альберта и, с этого вечера, он будет именоваться не иначе как «Император Альберт IV Виельгорский».

События последних десяти дней промелькнули для Лема быстрее, чем молния: вот они осматривали Сияющий – заминированный пауками город. А вот они уже…

После Сияющего Альберт получил спешную депешу. Прочитав сообщение (Лем видел листок – тот был испещрен какой-то белибердой – шифр, не иначе), цесаревич сделался хмур и сосредоточен. Через несколько минут напряженного размышления, он вызвал к себе Лема и одного из полковников.

Сначала у Альберта состоялся разговор с полковником, а уж после этого – с Лемом.

- События принимают крутой оборот, - сказал Альберт тихо. Лем нахмурился. – Отец отправил к паукам дипломатическую миссию. Мои люди их перехватили и всех… устранили. Так что пауки не получили наше предложение о мире. Впрочем, отец готовит еще послов.

- О, - сказал Лем. Он не знал, как на это реагировать.

- Нужно начинать действовать прямо сейчас, - сказал Альберт. Он был хмур и мрачен. Видно было, что то, что необходимо сделать ему совсем не нравится. – Нужно остановить моего отца, в противном случае империя людей будет уничтожена. Мы должны одержать верх в этой войне, иначе – пауки сметут нас.

- Что вы предлагаете, командующий? – спросил Лем. Ответ он знал.

- Нужно сменить руководящее лицо империи. На угодное всем.

- О, - вновь сказал Лем.

- Ты – со мной?

Лем посмотрел в глаза Альберту и понял, что тот – не шутит. Если это какая-то проверка на лояльность, то… Вряд ли. Альберт не стал бы так ухищряться ради какого-то капитана. Лем знал, что доблестью в бою завоевал доверие цесаревича, и именно поэтому Альберт сейчас говорит именно с ним, а не с кем-то другим. Альберт и Виктория не раз намекали Лему, что тот входит в очень узкий круг посвященных.

Соответственно, покинуть этот круг можно было только вперед ногами.

И если Лем сейчас скажет «нет» - полуночи он уже не дождется.

- Да, - кивнул Лем. Лицо Альберта стало жестче.

- Отлично. Выходим немедленно.

После этого была бешеная скачка… сквозь ночь, сквозь лес, сквозь тьму… Лем помнил смутно. Он помнил только, как похолодели его руки и как в голове тревожно бились мысли: куда? Зачем? Почему?..

Они остались без ответа.

Лем вздохнул – до коронации меньше часа. Он должен будет присутствовать на ней в числе крайне малого количества приближенных к императору лиц. Все, кому Альберт доверял, будут стоять непосредственно у трона. А все те, кому доверяли входившие в круг доверия (Лема перекосило от такой тавтологии) – будут охранять церемонию.

Впрочем, с рейтингом венценосных отпрысков вероятность покушения на них была крайне мала.

Лем, чтобы унять нервную дрожь, снова унесся в свою память.

После бешеной скачки был скрытный перелет до столицы. Только садились не на официальном аэродроме, а где-то неподалеку от него. В кромешной тьме.

О том, что в поле совершили посадку два самолета, знали только пилоты, да еще пара человек, встретивших сигнальными огнями цесаревича и его спутника.

Во дворец проникли через секретный проход. Лем помнил, что страх от вновь пережитого полета забивал всю его сферу восприятия, поэтому он смутно запомнил путь до небольшой комнатенки, в которой собралось примерно двадцать человек – все, кому доверяли Альберт и Виктория.

Там были не только солдаты, были и гражданские, и какие-то вроде даже ученые… слуги… повара…

В комнате царил полумрак. Голос Альберта негромко шелестел под потолком – обговаривались детали плана и время его осуществления.

Подготовка заняла еще два дня – все это время Лем сидел в какой-то комнате без окон и ждал указаний. Он ел, спал, читал какие-то книги… и сильно нервничал. В день «икс» его роль была проста – проследить, чтобы никто не вышел через потайной ход в императорском кабинете.

Операция заняла примерно пять минут. Все прошло как нельзя гладко.

Во всем был обвинен единственный выживший стражник – остальных убили на месте – они были слишком преданы императору и видели слишком многое.

Выживший же стражник… все считали, что он – сошел с ума, когда совершил столь тяжкое государственное преступление. Сейчас этот бедолага доживал последние часы в глубоком подземелье, где его показания в шестой раз записывали очень удивленные люди.

Как бы сильно не нервничал Лем, он все равно усмехнулся, представив картину успешного покушения глазами стражника.

Таков был план и он дал стопроцентный результат.

Входов в императорский кабинет было три: вход для гостей – там круглосуточно дежурили двое опытных стражников. Вход со стороны спальни императора – там тоже было два охранника. И тайный ход, о котором знали только члены императорской семьи, поэтому стражи там не было. Зато там был Лем – на всякий случай.

Все «официальные» двери кабинета были звуконепроницаемы – чтобы стражники не слушали того, что им знать не положено. Дверь тайной комнаты не обладала звукоизолирующими свойствами.

Выживший стражник – седоусый ветеран. Он двадцать лет служил в императорской гвардии и был одним из лучших ее членов. Он повидал на своем веку многое: и покушения, и драки, и перестрелки… даже участвовал в короткой схватке со стеклянными стрекозами, невесть откуда взявшимися в небе над столицей!

За что и был награжден почетным орденом. Шутка ли: сбил на лету двух стеклянных тварей и предотвратил покушение на жизнь императрицы! Так что этот стражник был тертым воробьем и стреляным калачом.

Но в тот момент, когда он увидел появившегося в коридоре танцующего медведя – сильно удивился. Нет, медведь не был настоящим… вроде бы. Настоящие медведи ведь не ходят на задних лапах? И уж тем более не выделывают какие-то нелепые танцевальные па, смешно перебирая косолапыми ногами!

Бурый медведь, помимо совершения смешных движений нижними лапами, верхними тоже вытворял… всякие штуки: приставлял их к бокам и хлопал на манер куриных крыльев, или плавно поводил, будто пускал по ним «волну». Периодически он хватал себя за промежность и делал несколько смешных рывков вперед, все так же кривляясь и пританцовывая.

Шкура и морда медведя выглядели настоящими, лапы – тоже. Даже малиновая жилетка с накладными карманами смотрелась более-менее натурально, как цирковая одежа. Только вот… на голове у медведя был возмутительный клетчатый берет с алым пером, а на носу пренелепейшее пенсне: одно стекло треснуло, а второго и вовсе не было.

Медведь кудахтал и издавал какие-то смешные звуки. То «Оу!», то «Йоу!», а то и вовсе что-то несуразное – «Йэ-хэй! Хой!».

Таким макаром странный зверь быстро приблизился к оторопевшим стражникам, достал из кармана по бублику, ловко нацепил их на дула винтовок стражей и сказал человечьим голосом:

- Здорово, служивые!

- Что?.. – спросил тот, что помоложе и… получил сокрушительный удар медвежьей головой в свой череп! Стражник рухнул, как подкошенный.

Не теряя времени даром, медведь поймал начавшую падать винтовку с бубликом на дуле, ухватил ее за цевье и ловко саданул старшему (тому, который окажется единственным выжившим) прикладом в лоб.

У того в глазах помутнело, и он тихо осел у стены, но сознание не потерял. Да, мир ускользал от него, но он все равно видел, как медведь, продолжая все так же пританцовывать, отворил двери кабинета императора, швырнул винтовку за спину, взял в лапы кресло и в этот миг отворились вторые двери рабочего кабинета императора и в них впорхнули… три отвратительные феи: в розовых комбинезонах, с розовыми же крыльями, с кудрявыми желтыми волосами и… небритыми физиономиями и солидными животами, вздувшимися под волосатыми мужскими грудями!

Феи и медведь принялись выделывать какие-то странные танцевальные движения вокруг стола императора, который на пару минут лишился дара речи. Затем Вильгельм вскочил на ноги, выхватил парадную саблю и ринулся в бой. Медведь успешно парировал креслом удары императорского оружия, а феи подбадривали животное радостным гиканьем.

Внезапно медведь получил удар саблей в живот. Он скрючился, выронил кресло и, смешно перебирая ногами, будто шел в противоположном направлении, отступил к двери.

Где подобрал винтовку старшего охранника и выстрелил в лицо императору. После этого феи подняли тела оглушенных до этого стражников и медведь выстрелил каждому в грудь или живот, прикончив бедолаг.

Тела расположили таким образом, что стало казаться, будто они ворвались в кабинет с целью помешать убийце, но тот их перестрелял.

Последнего охранника убивать не стали. Его лишь пырнули императорской саблей (не глубоко) и поднесли к носу какую-то склянку. Почуяв отвратительный запах, последний выживший охранник потерял сознание…

Очнулся он уже в тюрьме.

Естественно, первым делом у него спросили, зачем он, гад такой, императора убил. Охранник возразил, что императора он не убивал, что сделал это медведь в одеянии нелепом («Бурый, берет клетчатый и пенсне треснуло! Срочно поднимите по тревоге полицию! Пусть вышлют повозки с пулеметами на перехват танцующего медведя!»), а его натурально подставили.

Стражники со спокойными лицами выслушали сбивчивый рассказ и отправились за следователями.

Следователи тоже внимательно выслушали рассказ о танцующем медведе, который сражался с императором при помощи кресла, а потом «натурально пристрелил его», но почему-то не поверили. Стражник кричал и ругался. Он метался по своей камере и порывался выпрыгнуть в запертую дверь и все твердил, что надо скорее бежать и ловить «медведя танцующего!».

А потом уже и врачи пришли послушать.

И всех почему-то смущали бородатые феи в розовых костюмах…

В итоге, когда прибыл спешно вызванный с линии фронта сын покойного, цесаревич Альберт, ему сообщили, что один из охранников императора, по неустановленной пока что причине (основной версией было применение неизвестных психотропных препаратов) напал на своих сослуживцев. Убив троих офицеров личной императорской охраны, он «произвел успешный выстрел» в императора.

От полученных травм император скончался на месте, а убийца отделался парой синяков и несерьезной колотой раной брюшной полости.

Вскоре убийца будет повешен, а Альберт – займет место своего отца на престоле.

Альберт выслушал все это и резко побледнел. Чуть позже, когда его привели в чувство императорские медики, он сказал, что примерно в это же время, почувствовал что-то неладное. Будто предчувствовал, что случится что-то плохое… и получил ранение в бою. Не серьезное – просто царапина в районе селезенки…

Лем, хоть и был изрядно напуган произошедшим, все же не мог не восхититься хитростью плана: если бы не осталось свидетелей, началось бы расследование, результаты которого было бы трудно предсказать. Если бы император был найден мертвым (отравлен или подстроено самоубийство) – народ мог начать волноваться и требовать тщательно искать виновника.

И, вполне вероятно, кто-то мог бы заподозрить и Альберта с Викторией.

А так… получилось, что на месте преступления был обнаружен и убийца, и орудие убийства. Причем убийца – повредился в рассудке от содеянного и не сознавался в своей вине. Все нес какой-то бред про танцующего медведя и бородатых фей…

Вполне логично, что ему никто не верил. Убийца найден – дело закрыто. Народ – доволен, Альберт – у власти.

А Лема завтра повысят до майора.

Как и остальных участников… мероприятия.

А еще Лем знал, что вскоре в квартире казненного за убийство монарха стражника найдут следы неизвестного психотропного препарата. То ли пауки ему подсунули под видом лекарства, а то ли просто он сам был не прочь «попудрить носик». Кто ж их, убийц сумасшедших, разберет?..

По логике, следующим претендентом на трон, после покойного ныне Вильгельма II, был его брат – Константин. Однако Константин был жестоко убит стеклянными демонами почти ровно год назад.

По закону, империей людей не могла управлять одинокая женщина, поэтому вдова Вильгельма II – София – тоже не сохранила престол и тихо-мирно ушла «на пенсию».

Следовательно, освободившееся место во главе государства занял Альберт IV – сын Вильгельма и друг Лема.

Весьма печальное стечение обстоятельств для молодых детей почившего монарха. Жили себе потихоньку, карьеру строили, и тут – раз! И уже стоят у власти. Горе-то какое! Да еще и в такое непростое для страны время… Такой груз проблем на их хрупкие плечи!..

Это если не знать всей подноготной, которую знал Лем.

Проблема была в том, что Альберт и Виктория заранее готовились к тому, что им рано придется сменить родителей у руля государства – они говорили об этом в присутствии Лема. Так же они говорили, что после занятия этой «должности», им придется чуть-чуть перетрясти управленческий аппарат: кого-то уволить, кого-то отправить на пенсию, а некоторых – и того лучше – тихо прирезать в темном переулке.

Апофеозом стал рассказ Альберта о том, что его дражайший дядя погиб не от рук… пардон, не от лап пауков (хотя Лем и так давно в этом сомневался).

За пару часов до совершения государственного переворота, Альберт рассказал в приватной беседе Лему о том, что это именно он подстроил крушение поезда и атаку на него.

- …Труднее всего было убить всех людей там таким образом, чтобы выглядело все именно как атака пауков, - Альберт говорил об этом спокойно и почти равнодушно – Лема это пугало. – Мы долго думали над этим и, в конце концов, пришли к выводу, что поможет нам химия. Внутри вагонов мы скрыли капсулы с усыпляющим газом, которые саморазрушились (опять-таки, хвала науке!) в нужный нам момент. Поэтому в минуту крушения, все, кто был внутри – крепко спали. Нам оставалось только разворотить все внутри и перебить всех людей. Да потом разложить тела так, будто там кипел нешуточный бой. Ты спрашиваешь «зачем»? сам подумай! На носу была война – ситуация в политике уже давно говорила об этом! А во главе государства стоял мой отец. Да, он славный монарх и для мирных времен его стиль управления подходит как нельзя лучше, но… но то – для мирных. Вряд ли он смог бы протащить империю через войну, одержать в ней победу, да потом еще и поставить империю обратно на ноги. Поверь, я знал его лучше тебя! Поэтому я и моя конгениальная сестра решили… «сместить» его. Его сил просто не хватило бы на конфликт такого масштаба.

-Однако, встал вопрос о престолонаследии, - продолжал Альберт. – Вслед за моим отцом, престол получил бы в свои руки не я, а его младший родной брат – Константин. И вот тогда империи была бы полнейшая хана. Дядя был… трусом. Бездельник, всегда стоявший в тени моего отца и никогда не стремившийся ни к чему. Он знал, что его брат до конца жизни будет стоять у руля империи, поэтому смирился с этим и просто жил на шее государства. Ел, пил, да праздно шатался по дворцу. К тому же, он явно что-то заподозрил, из-за чего под конец постарался уехать куда-то в глубинку.

Поэтому его тоже пришлось убрать.

Но если бы отец и дядя последовательно умерли бы в короткий промежуток времени… Это вызвало бы подозрения, - Альберт на миг нахмурился и продолжил. – Поэтому пришлось действовать чуть тоньше. К тому же, после того, как мы, фактически, подставили пауков с убийством моего дяди – это дало дополнительный плюс: люди стали роптать и требовать возмездия. Негромко, но все настойчивее.

И теперь – моя очередь встать у руля империи, друг мой, - негромко сказал Альберт. – А я – никогда не забываю тех, кто был рядом со мной…

Поэтому, стоя на коронации, Лем старался улыбаться как можно более искренне и громче всех кричать «браво!» новому императору.

Потому что иначе его просто расстреляли бы, как предателя – он знал слишком много. Но ему доверяли и поэтому Лем жил.

Жил и утешал себя мыслью, что Альберт и Виктория – правы и знают, что делают.

Что у них и правда не было другого выбора.

Император умер? Да здравствует император! Е-хэй!

В конце концов, это все равно произошло бы, помогал бы Лем или нет.

После коронации прошло несколько дней. Закончился семидневный траур по Вильгельму II, отгуляли последние часы праздничных застолий, отзвучали последние славословия в адрес нового императора - Альберта IV Виельгорского.

Жизнь империи потихоньку возвращалась в привычное русло.

Правда, русло жизни в империи нынче было военным.

Заводы усердно производили топливо для прожорливой военной машины: ружья, пули, обмундирование. Пищекомбинаты выпускали астрономическое количество пайков каждый день (ведь если в армии сто тысяч человек – а армия империи людей была немного более многочисленной – ей требуется сто тысяч пайков ежедневно; и это без учета товарных потерь и прочих неурядиц), госпитали требовали, а фармацевтические фабрики производили, неисчислимые медикаменты и расходные материалы. Люди трудились: добывали, перерабатывали и выпускали пищу и сырье, строили, ремонтировали, шили, кроили, ковали, плавили и обрабатывали все, что требовалось для того, чтобы страна не задохнулась под тяжким бременем военного ярма.

После смены императора, некоторые люди ожидали перемен к худшему: дескать, Альберт еще молод – и сорока нет! Даже тридцати. А раз молод – значит, неопытен и начнет делать глупости.

Ан-нет! Альберт пока что показывал себя с лучшей стороны и не только поддерживал лучшее из того, что делал его отец, но и стал приводить в жизнь империи что-то инновационное. Какие-то изобретения, патенты, больше ремонтов, грантов…

Давал кости псам – как шутили мужики в трактирах.

Но Альберта полюбили. Отчасти, это была его личная заслуга, а не работа пропаганды: он был действительно хорошим руководителем страны, да, к тому же, еще и стяжавшим себе славу на поле боя.

Но большая часть уважения – была заслугой его сестры, Виктории. Она руководила «теневым пиаром» - незаметно и негласно подчиненные ей люди вкладывали обывателям в головы нужные мысли: что брат ее – хороший и умный, что все будет просто прекрасно.

Воистину, кто имеет контроль над средствами массовой информации – тот может вертеть народом, как хочет.

И Виктория это делала.

Незаметно, исподвдоль, иногда – даже шутками и анекдотами, рассказываемыми в трактирах, но она навязывала людям тот образ мыслей, который был необходим молодому императору.

Газеты, в своих статьях, нет-нет, да и упоминали о новом правителе: то он монетку нищему дал, то лично повел в бой солдат, то одобрил новый проект по модернизации железной дороги… И все – незаметно, без всяких слов «любите его! Он – хороший!».

Это выглядело безупречно и гениально.

Немаловажен для рейтинга императора был и тот факт, что армия империи людей наконец-то вывела боевые действия со своей территории и начала долгожданную интервенцию в земли пауков. Постепенно, километр за километром, тщательно скоординированные боевые части людей пробирались к поселениям стеклянных демонов для того, чтобы искоренить их с лица планеты. Нынешний успех военной кампании был ярким контрастом к оглушительному провалу первых боев. Планы которых составлял ныне покойный император, да…

Вскоре «битый снег», как называли солдаты раскрошенные останки пауков, должен был покрыть толстым слоем южные степи – земли aranearum speculum.

Ночная тьма – густая, как черносмородиновый джем – окружала все вокруг. Примерно один раз в две минуты артиллеристы выстреливали новую партию осветительных снарядов: маленькие белые шарики, загоревшись в жерлах орудий, взмывали высоко в воздух и медленно падали на землю. С каждым залпом освещенная территория все ширилась, и вот уже можно было рассмотреть первые деревья в сплошной стене мрака – лесу стеклянных пауков.

Люди живут в городах. Наверно, это – какая-то психологическая потребность - селиться густо и поближе друг к другу. Строят дома, ходят друг к другу в гости и развивают свои взаимоотношения исходя из места обитания.

Муравьи копают огромные сети тоннелей под землей: прячут королеву, запасы провизии, яйца… делят общество на касты и живут так уже не одну тысячу лет.

Муравьи – тоже любят жить кучно.

Антилопы – животные стадные. Они живут кучно, но городов не строят. Впрочем, сеть подземных тоннелей их тоже не интересует.

Им и так нормально.

Птицы – строят гнезда. В соответствии с традициями, конечно! На скалах, на деревьях, на земле… Как делали предки – так и молодежь.

Стеклянные пауки не строят города. Они не живут в домах, не возводят бастионы или огромные термитники. Они не роют пещеры и не кочуют с поля на поле в поисках питательных веществ.

Пауки обладают разумом, эквивалентным человеческому. Да, у них другой образ мышления, но интеллект их силен и их можно считать вторым разумным видом на планете.

Люди изменяли свой образ жизни в соответствии с эволюцией и развитием цивилизации. Люди думали, что если построить прочный дом – врагу будет трудно туда попасть, да и от непогоды он защитит.

Пауки думали почти точно так же, и именно поэтому стали селиться на деревьях.

Собственно, они руководствовались простым принципом: проклятых хомо сапиенсов всегда было больше, особенно в древние времена, и они всегда тянули свои волосатые лапы к хрупким паучьим жизням, поэтому нужно селиться там, где им было бы трудно добраться до пауков. Древние люди плохо лазали по деревьям. А уж карабкаться на дерево исключительно с целью получить стеклянной лапой по голове – ищи дурака!

Поэтому пауки издревле селились на деревьях. Со временем они культивировали специфический вид этих растений: высокие, с гладкой корой и очень ветвистой верхушкой. Первые ветви начинали расти на высоте примерно десяти метров. Крона деревьев – как мощные подпорки, способные выдержать огромный вес.

Поэтому пауки не жили в городах – не целесообразно. Наземные постройки людям легче разорить. Пауки живут в огромных лесах, густо заросших высокими неприступными деревьями.

Никто не знал, что из себя представляет сообщество пауков. Есть ли у них королева, или, может, парламент и президент? Вполне возможно, что у них просто наличествует коллективный разум, или даже кого-то главного просто нет. Не известно так же, чем питаются эти стеклянные демоны и как размножаются – ни один человек ни разу в жизни не видел стеклянного паука во время поглощения пищи или при спаривании.

Собственно, никто никогда не бывал внутри паучьих городов – пауки плохо шли на контакт. Торговать было нечем: людям требовались от пауков стекло, золото и оптические приборы – а пауки от этого приходили в ужас, потому что стекло, золото и оптические приборы, по сути, являлись частями тел их собратьев. Люди давно смекнули, что просить этих тварей продать им «глаз своего лучшего друга, ногу покойной бабушки и мозг случайно погибшего брата» - это бессмысленно, аморально и не этично. Даже с точки зрения пауков.

В свою очередь, пауки не нуждались ни в чем из того, что могли предложить им люди: золото и стекло им было не нужно, как и древесина и железо. Пищу людей пауки не ели, поэтому это тоже не могло стать предметом бартера. Система вооружения у обеих сторон была уникальна и не годилась для оппонента, так что… торговля шла плохо.

Хуже было только общение: пауки были глухи и немы, общались световыми вспышками. А люди могли общаться или при помощи звуков, или жестов, или букв.

Впрочем, среди пауков как-то обычно не было желающих изучить письменность людей или их систему жестов. Очевидно, они считали это таким же бессмысленным, как подсчитывание лепестков на цветах.

Поэтому туризм между двумя сторонами отсутствовал как таковой.

Что уж говорить о том, что ни одна из сторон не пускала к себе в гости всяких ученых и исследователей. Зачем? Чтобы секреты выведали? Ищите дураков!

Вот и процветала ксенофобия, как плесень на старых макаронах.

С сыром.

Именно развитие ксенофобии и подливание масла в огонь видовой ненависти привело к тому, что основная ударная сила империи людей сейчас стояла широким полукругом перед густонаселенным лесом пауков.

Лес был большой – пешком день бы по периметру обходить пришлось. Поэтому окружить его возможности не было – слишком тонкая цепь солдат получилась бы. К несказанной удаче императора Альберта (хотя Лем все еще мысленно величал его исключительно как «цесаревич»), этот густонаселенный лес стоял практически на равнине: холмов рядом почти не было, гор – вообще не наблюдалось, как и обрывов или каких-то рек.

Поэтому он подвел к лесу войско и дал приказ начать артиллерийский обстрел позиций неприятеля. Пехота и конница, кроме авангарда и арьергарда (на случай внезапной контратаки), получили приказ отдыхать.

Хотя спать под грохот орудий было непривычно и несподручно.

Впрочем, после долгого перехода, солдаты засыпали почти сразу, едва успев принять горизонтальное положение.

Лем, носивший звание майора, не спал – он ходил по лагерю и инспектировал. Проверял, не спят ли часовые и спят ли остальные солдаты. Проверял, всех ли накормили и качественной ли едой. Проверял, устроены ли лошади и вовремя ли подносят боеприпасы артиллеристам. Проверял, не упал ли от усталости император.

Заканчивая очередной круг проверки, Лем подолгу стоял и завороженно смотрел на паучий лес. И было на что посмотреть: вдалеке, почти в километре впереди, чернела высокая стена неприступных деревьев. Над ними горели яркие осенние звезды и висела убывающая луна.

Все поле между лесом и людьми усеивали небольшие светящиеся точки: световые снаряды, будто маленькие звездочки, горели неровным бледным светом, рассеивая тьму вокруг себя. На границе освещенной территории стояли войска людей. Передняя линия – пулеметы. Сотни пулеметчиков зорко следили, не подкрадываются ли проклятые твари под покровом тьмы? За ними – егеря с новейшими винтовками, оснащенными оптическими прицелами.

Ритмично грохотали пушки и мортиры: брандскугели, ядра, фугасы, картечь – все летело в сторону леса. Альберт дал приказ бомбардировать паучье поселение до рассвета. На рассвете начнется наступление основной части войск.

Мерно, будто под метроном, грохотали пушки. Снаряды, тревожно завывая и оставляя в воздухе длинные дымовые хвосты, летели к деревьям. Пехота тревожно следила за этими вестниками смерти и молилась о том, чтобы пауки не перешли во внезапную контратаку.

Лем боялся представить себя на месте пауков – сидишь в своем доме и молишься, чтобы свинцовая смерть тебя миновала.

Впрочем, во время боя за Нижний Вал (Лему казалось, что это было давно, в другой жизни), он испытал нечто похожее – когда артиллерийский обстрел вели пауки.

Снаряды императорской армии, попадая в близко растущие стволы, выкашивали одним махом целые поляны. Лесные великаны, вместе со всеми выстроенными на них «гнездами» или «домами» медленно и величественно падали на землю, расшвыривая во все стороны ветви и осколки построек.

Из-за того, что артиллерия пауков предполагала иной принцип работы, более пригодный для ведения боя в поле, горах или городе, они не могли отвечать людям прямо из леса – снаряды задевали бы ветви деревьев и падали бы прямо на артиллеристов. Поэтому пауки, примерно раз в час, предпринимали героические, но, увы, бесславные вылазки: они спешили вытащить требюшеты на территорию, не закрытую деревьями, и успеть произвести хотя бы пару выстрелов в сторону людей до того, как их накроет свинцовая смерть.

Императорские артиллеристы понимали, что им нельзя давать паукам закрепиться на удобной площадке ни на минуту, поэтому специально отведенные отряды постоянно обновляли освещение на поле боя, а наводчики в первую очередь высматривали такие героические контратаки.

В самом начале обстрела из леса выдвинулись пять огромных пауков с артиллерийскими орудиями на спинах.

Они смогли пройти примерно двести метров до того, как последнего из них накрыли имперские мортиры.

Орудия на спинах этих гигантов успели выстрелить по три раза, толком не нанеся людям ущерба.

Лем, видевший артиллерийский обстрел своими глазами, чувствовал, как у него шевелятся волосы на затылке – до того жутким было зрелище. Неостановимо… Непредсказуемо… Как стихия: грохот, вспышки, взрывы… Смерть. Если ад и существовал, то сейчас Лем видел именно его.

Примерно в два часа ночи Лем отправился спать – его сменил другой офицер. Император, по слухам, тоже прилег отдохнуть – ему предстояло завтра вести в бой войско. С первыми лучами солнца, под развевающимся флагом, громко оглашая окрестности боевым кличем…

На коне и с шашкой, в общем.

Рассвет шестнадцатого октября – в семь сорок. Строить войско начали в семь утра.

Лем нервничал. Не важно, что он прошел уже не через один десяток боев. Не важно, что он уже знал, что такое «артиллерийский обстрел пауков» и «паучья отрава» - примерно три недели назад он чудом спасся от отравления этим газом. Все то, что Лем пережил до этого утра, меркло в сравнении с тем, что предстояло впереди – штурм проклятого леса, где на каждом дереве засел стеклянный паук. Шансов выжить у него было ничуть не больше, чем у любого другого из многотысячной армии людей.

Император Альберт нервничал.

Безусловно, основная цель его жизни, обозначенная им и его сестрой совсем недавно, была достигнута примерно месяц назад – он встал во главе государства. Цель была достигнута, да, но не до конца – не было наследника и, в случае внезапной гибели монарха, престол перешел бы черт знает к кому.

А умереть Альберт мог в любой момент – он, являющийся символом войны со стеклянными тварями, он – молодой и волевой харизматичный император, - он защищен от внезапной смерти ничуть не больше, чем любой новобранец, стоявший сейчас у него за спиной. Хуже того: яркость формы с головой выдавала в нем именно важную, руководящую фигуру. Поэтому большая часть агрессии пауков будет направленна именно на него.

Но смерть личная меркнет на фоне того факта, что он ведет за собой не один десяток тысяч человек, верных ему до конца. Все эти люди, каждый из них, видят перед собой огромную, рослую фигуру императора, освещенную лучами славы, излучающую ореол харизмы. Все они идут за ним на смерть просто потому, что он так сказал. У войска не хватит запасов артиллерийских снарядов, чтобы сровнять весь лес с землей, поэтому люди пойдут по старинке, в рукопашную, вооруженные гранатами, винтовками и новомодными «траншейными ружьями» - многозарядными дробовиками.

И все они могут умереть.

Более того, в результате уничтожения этого, одного из крупнейших, городов пауков, погибнут почти все. Только изумительная слаженность действий и огромная доля везучести позволят сберечь хотя бы половину личного состава во время штурма.

Альберт подсчитал примерные потери и боялся этого числа.

Однако другого выхода не было: ждать, пока подвезут еще боеприпасы артиллеристам для того, чтобы сровнять этот огромный лес с землей – опасно. Пауки могут успеть перегруппироваться и нанести мощный контрудар.

А поэтому войско построено и готово к бою. Каждый солдат знал свою боевую задачу. Каждый капитан знал, куда вести своих людей.

И все они боялись.

Не было никаких зажигательных речей – их бы просто не услышали. Император сделал несколько шагов вперед, оглянулся, посмотрел в глаза близстоящим людям и негромко сказал: «Вперед!».

Атака началась.

Пехота бегом приближалась к развороченной артиллерийским обстрелом лесополосе. Все сжимали в руках винтовки и молчали. Артиллерия не замолкала ни на минуту – это была их последняя возможность нанести врагу ущерб, пока люди не попали внутрь поселения. Как только первые ряды достигнут деревьев – обстрел немедленно прекратится.

Лем шел в первых рядах – неподалеку от императора. Он сжимал в руках винтовку и слышал лишь мерный стук шагов тысяч людей, шедших за ним. Если он сейчас упадет – его попросту затопчут насмерть.

Сердце стучит, как бешеное.

В воздухе с воем летают фугасы. За ними – черные, мерзко пахнущие, дымные хвосты.

От страха сердце готово вылезти прямо через горло. Чтобы этому помешать, Лем начинает монотонно кричать и… вдруг понимает, что это делают и все вокруг: все больше и больше людей, обезумевших от страха и адреналина, начинают кричать и этот крик сплочает, позволяет почувствовать, что ты – не один, что вас – десятки тысяч и у вас есть шанс!

Сто метров до деревьев. Артиллеристы прекратили обстрел.

«Эй, а у меня есть шанс!» - успел подумать Лем за секунду до того, как ворвался под сень деревьев. Он, не останавливаясь, перепрыгнул через лежащие на земле ветви. Краем глаза он увидел, что люди за его спиной разделяются и начинают прочесывать весь лес, деля его на секторы. Но это – не его дело. Его дело – отряд императора. Они тоже выбрали себе участок леса и идут туда на зачистку.

Как и предполагал Альберт, первые сто метров леса были безжизненны – сюда чаще всего прилетали артиллерийские снаряды людей.

Но он не предполагал, сколько здесь будет трупов – землю покрывал густой слой стеклянных обломков. Все эти героические членистоногие старались прорваться через зону поражения артиллерии людей и подобраться к ненавистным homo sapiens для того, чтобы нанести хоть какой-то ущерб. Кто-то из них пытался зайти с фланга или с тыла, но был уничтожен заградительными отрядами имперской армии, расставленными именно на этот случай.

Отовсюду начали слышаться выстрелы: мощные и рокочущие – дробовики. Частые и будто источающие пафос – пулеметные. Короткие и злобные – винтовок.

Отряд императора – чуть больше сотни человек – замедлился: впереди показались пауки. Они соорудили что-то вроде деревянного дота на одном из деревьев и теперь оттуда периодически вылетали маленькие куски стекла – очевидно, стеклянные демоны изобрели что-то вроде пулемета.

-Лем! Надо пробить им точку! – крикнул Альберт. Он, как и большая часть отряда, прятались за окружающими этот «паучий дот» деревьями.

Те, кто спрятаться не успел – лежали на земле с повреждениями разной степени тяжести. За двадцать секунд столкновения с противником, отряд императора потерял двадцать человек.

Где-то рядом грохотали выстрелы…

Лем, улегшийся в корнях одного из деревьев, посмотрел на «дот», перевел взгляд на крону своего дерева и поспешно принялся палить вверх – из кроны к нему спускался здоровенный aranearum speculum vulgaris. Остальные из отряда императора, тоже на всякий случай начали стрелять в кроны деревьев. Почти из каждой выпало по притаившемуся пауку.

- Вот твари! – выругался Лем.

- Лем, еб твою мать! – мягко напомнил о себе император.

У каждого командующего есть инструмент, пригодный для выполнения любой задачи. У императора этим инструментом был Лем, который, в данный момент, горько жалел о том, что не родился круглым идиотом.

- Да я понял уже! – рявкнул в ответ тот. Он огляделся еще раз, заметил одного капитана гренадеров. – Капитан! Дай мне гранаты!

- Что?! – крикнул в ответ тот.

- Гранаты, гранаты, б*ть! – вежливо повторил Лем. Для убедительности он показал пальцем на грудь капитана. Тот непонимающе нахмурился, отцепил три взрывных устройства и швырнул их Лему. Тот подобрал гранаты и пробормотал что-то в духе «Умные все…» или «Умный в гору не пойдет…» - никто не расслышал, что именно. – Прикройте! – крикнул Лем.

Уцелевшие стрелки из отряда императора усилили ответный огонь по доту пауков. Те на минуту прекратили обстрел.

Лем, воспользовавшись передышкой, вскочил и со всех ног рванул к дереву.

Пробежав десять из тридцати метров, отделявших его убежище от дерева с «дотом», он запнулся и распластался по земле. Сверху снова начали стрелять кусками острейшего стекла.

В голове Лема, спешно бегущего к дереву с вражеской огневой точкой, мелькнула мысль: почему пауки стреляют стеклом? Они же сами стеклянные?..

Подбежав к основанию дерева, Лем сделал для себя неприятное открытие – основание дерева отлично простреливалось из других укрепленных древесных дотов. На его счастье, они были заняты сейчас другими штурмовыми отрядами.

Недолго думая, Лем вынул из рюкзака маленькую лопатку и длинный шнур. Вырыв почти в мгновение ока небольшую ямку в основании дерева, Лем запихнул туда все полученные от гренадера гранаты, присовокупил к ним две свои, привязал к чеке шнур, засыпал все землей и рванул прочь от опасного места.

Отбежав примерно на двадцать метров и получив стеклянную пулю в правое бедро, Лем прыгнул за не занятое пауками дерево, с удивлением обнаружил там Альберта и, не меняя удивленного выражения лица, резко дернул за шнур. Через три секунды раздался взрыв и дерево с дотом, натужно заскрипев, рухнуло вглубь леса.

- Ну ты даешь! – восхитился император. По его лицу стекала струйка крови – зацепило шальной пулей.

- Да пошел ты, - вяло отреагировал Лем.

Он аккуратно расширил ножом дыру в штанине – место, куда попали пауки - и с облегчением обнаружил, что рана не глубокая и не опасная. Фактически, ранение выглядело так, будто кто-то полоснул Лема по внутренней стороне бедра ножом. Больно, кроваво, но не смертельно. В данный момент это Лема безумно радовало.

- Смотри, расстреляю ведь! – пригрозил император, не переставая помогать Лему делать перевязку.

- Не расстреляешь, - отмахнулся Лем.

- С чего ты взял?

- Я твой друг, - рассмеялся Лем. – И кто-то же должен спасать твою жизнь и делать за тебя всю грязную работу!

- Сволочь ты, - беззлобно ответил император. Перевязка была окончена и Лем, хромая, продолжил бой.

Страх отступил. Поле зрения сузилось до небольшого пятна. Цветовое восприятие уменьшилось – стало больше черно-белых тонов: разгоряченный адреналином мозг Лема просто убирал то, что мешало ему молниеносно реагировать в такой критической ситуации. Эмоции и мысли отодвинулись куда-то на задний план… В данный момент они были не нужны. Отвлекали.

Поредевший отряд императора начал пробираться вглубь леса.

Вокруг слышалась стрельба: люди, хотевшие вырваться из этого древесного ада, палили во все, что имело стеклянный отблеск. Порой пули настигали уже поверженных врагов и дробили их холодные тела в щебенку.

Порой кто-то трусил и пытался убежать. Кто-то бежал назад, в сторону оставленной в тылу артиллерии и получал прикладом в зубы от капитана. Кто-то почему-то путал направления и, бросив оружие, стремглав несся в сумрачную даль впереди.

Деревьям не было конца. С каждого из них на людей пытался спрыгнуть паук. С некоторых валились зажигательные бомбы или фугасы с отравляющими веществами. Несколько секторов леса охватило ревущее пламя, и часть солдат оказались в огненной ловушке. Те, кто пытался пробраться к ним на помощь, лишь кашляли от дыма и отступали вглубь леса, протирая слезящиеся глаза.

На помощь к окруженным стеной пламени и дыма людям пришли пауки – и убили всех, кто был в этой страшной ловушке. Солдаты, лишенные возможности рассмотреть хоть что-то или даже попросту вдохнуть, не закашлявшись, были перебиты за несколько минут.

Ни один паук при этом не пострадал. Что им какой-то там дым или огонь? Они ведь стеклянные.

Лем потерял счет времени. Что-то происходило, они куда-то бежали… стали выпадать фрагменты боя: вот он снова подбирается к укрепленному дереву… и падает в какую-то яму, в которой сидят два паука. Обезумев от страха, он во все стороны бьет прикладом и его осыпает градом осколков: пауки, сами не ожидавшие того, что им на голову внезапно кто-то упадет, почти не оказали сопротивления.

В следующий момент Лем вновь меняет повязку на ноге и пот мешает ему смотреть перед собой. Он с раздражением вытирает его и видит, что это – не пот, а кровь – в какой-то момент он обо что-то рассек лоб. Думать о том, что это была стеклянная пуля, и что он разминулся со смертью на миллиметры, он не хотел.

Потеря крови давала о себе знать – Лем слабел. Или это от протяженности боя? Сколько он длится? Минуту? Час? Два дня? Когда он ел в последний раз?

В какой-то момент ясное утро сменилось чем-то хмурым и неприятным – то ли день, то ли уже вечер… Да еще и пошел мелкий, мерзкий холодный осенний дождь.

Хуже стало, когда между деревьев стал завывать пронизывающий ледяной ветер.

У солдат мерзли пальцы. Мерзли руки и ноги, становилось труднее двигаться, а лес все не кончался.

Лем тащил за руку какого-то человека и кричал, что надо встать и продолжить бой, что если тот так и будет тут сидеть, привалившись спиной к стволу дерева, он погибнет. Лем тянул его и кричал… Пока не заметил, что парня пригвоздило к дереву длинным стеклянным кинжалом и тот уже мертв.

- Да чтоб тебя! – выругался Лем и повалился на землю.

Он увидел голубое небо и теплое солнце. Пахло чем-то приятным – этот аромат вызывал ассоциации с чем-то… Кем-то приятным. С Петрой. Лето, тепло, не надо никуда спешить… Можно так полежать на земле и погреться на солнце…

В чувство его привел мощный удар по лицу.

- Проснись, майор! Х*ли разлегся?! Подохнешь тут, как собака! – кричал кто-то ему прямо в ухо. Лем застонал, встал на корточки и, пошатываясь, поднялся на ноги. С хмурого неба все еще сыпался мерзкий дождь.

- Какого хрена, капитан?! - прошептал тот. Рядом с поднявшимся Лемом стоял человек в чине капитана егерей. В голове у Лема шумело и тот сам себя ударил по щеке, возвращая ясность мыслей. – Ладно, спасибо, валим дальше!

Капитан, чей взгляд был безумен, покачал головой и стал рывками снимать с себя рюкзак. Лем нахмурился, но когда тот достал из него газозащитную маску, мгновенно последовал его примеру.

Противный дождь каким-то невероятным образом отсек горящий сектор леса и теперь оттуда расползался дым. Вместе с дымом между деревьев виднелись какие-то странные желтоватые клубы. Солдаты, наученные горьким опытом газовых атак, надевали газозащитные маски – на всякий случай.

- Этого, б*ть не хватало… - пробормотал Лем. Он натянул на голову маску и продолжил путь вместе с капитаном.

Внезапно перед ним откуда-то появился Альберт, опирающийся на плечо какого-то неизвестного Лему человека. Альберт тоже был в маске и, увидев Лема (он опознал его по форме и вышитой фамилии на куртке), приветственно махнул ему рукой.

- Что стряслось? – крикнул Лем. Хотя этот вопрос и звучал глупо посреди поля боя.

-Контузия! – крикнул майор, помогавший императору идти. – Пауки подорвали один из залетевших к ним фугасов, а его величество был рядом. Повезло ему, максимум – оглохнет. Но бой для него временно окончен.

Лем пожал плечами и проверил боезапас… И внезапно выяснил, что у него осталось всего три пули.

- Вот зараза! – выругался тот. Оглядевшись, Лем нашел на земле труп какого-то парня, при жизни служившего в полку егерей. – Тебе это больше не понадобится, - пробормотал Лем, забирая у мертвеца патроны. Винтовку он оставил себе свою – все-таки вещь, созданная руками отца. Хоть какая-то память о чем-то светлом, что ждет его где-то там, где заканчивается этот лес.

Нет. Сказки все это. Лес не кончится. Есть только лес и чертовы пауки, падающие с деревьев. Лем снял маску. Потом он снова ее надевал… а потом где-то потерял. Кажется, в тот момент, когда на него упала чья-то рука…

Внезапно Лем свалился в какую-то яму. Он собирался уже снова (в который раз?..) начать прикладом отбиваться от всех, кто рядом, как вдруг…

- Потише, майор! Зашибешь ведь! – рассмеялся кто-то ему в ухо.

Лем с недоумением огляделся – он сидел на корточках в довольно глубокой яме, на дне которой лежали два разбитых вдребезги паука. На их останках и на чем-то, что напоминало странные деревянные ящики, сидели пятеро егерей и… преспокойно уписывали за обе щеки сухпаек!

Лем опешил.

- Не хлопай глазами, майор! – сказал тот, что был более рослый, и имел звание фельдфебеля. – Присоединяйся!

- Что?.. – только и произнес Лем. Он встал на ноги – высоты его роста хватало, чтобы глаза были примерно на уровни земли. По каске что-то чиркнуло и Лем поспешно пригнулся. Егеря снова рассмеялись.

- Да ты сядь и перекуси! Полегчает! – посоветовал все тот же здоровяк.

Лем пожал плечами и тоже уселся на ящик. Достал из сумки свой сухпаек и присоединился к трапезе.

- Ты субординацию-то блюди! – уже спокойнее сказал Лем. Адреналин начал в нем утихать: война-войной, а сытое брюхо – лучший друг солдата. Эта неказистая мысль уютно уложилась в голове Лема.

- А что ты сделаешь, майор? Я ж по званию обращаюсь! – рассмеялся солдат. – А коли не нравится – так пошли, выйдем из леса, да потолкуем. Я с удовольствием под трибунал бы пошел, лишь бы свалить отсюда!

- Это да, - тихо сказал Лем.

- Майор, а правда, что офицерам коньяк дают во фляжках? – спросил другой солдат. Он был меньше ростом и весь какой-то неказистый. Красноватые глаза его говорили о том, что он не дурак выпить.

- Вранье! – уверенно сказал Лем и угостил всех, кто был в яме, коньяком из фляжки. – Как вы тут оказались?

- Да как, как? - пожала плечами доселе молчавшая егерь – статная шатенка с потрясающей фигурой. – Выполняли боевую задачу, обнаружили склад боеприпасов неприятеля, - она лягнула деревянный ящик под собой, - уничтожили охрану и решили сделать небольшой перерыв, так как не знаем, что делать дальше и куда атаковать.

- А капитан вашей группы? – спросил Лем.

- Убит минут сорок назад, - ответила девушка. – От нашего отряда в сотню человек остались мы пятеро. И старший по званию тут - этот фельдфебель-придурок, - от этих слов фельдфебель довольно заржал. Лем покачал головой. – А твой капитан где, майор?

Лем вспомнил оглушенного императора.

- Его оглушило, - коротко сказал он. – Унесли в санчасть.

- Ну, ему повезло, - сказал один из егерей.

- Если он доберется туда, конечно, - философски заметил егерь в чине ефрейтора.

- Этот – доберется, поверь, - усмехнулся Лем. Внезапно он… расслабился. Он привалился к земляной стене ямы, вытянул ноги и даже будто отогрелся. Шум боя отошел на задний план – не вкусный, но сытный перекус сотворил чудо.

Пользуясь моментом, Лем размотал повязку на бедре и осмотрел порез. Увиденное ему не сильно понравилось, но все было лучше, чем могло бы быть. Не торопясь, он аккуратно обработал рану и наложил новую повязку. На этом его индивидуальная аптечка иссякла и он вышвырнул пустую коробку куда-то прочь из ямы. Только она взлетела над краем укрытия, как в нее воткнулся стеклянный кинжал и пригвоздил к земле.

- Вот черти! – восхитился фельдфебель.

- Там дот, да? – спросил Лем. Егеря кивнули. Лем понял, что шансов выбраться отсюда невредимыми, предварительно не устранив дот, у них почти нет. – Шикарно… А сколько времени?

- Почти шесть вечера, - сказала девушка. У нее одной в отряде сохранились часы.

- То есть мы провели в этом лесу одиннадцать часов? – изумился Лем.

- Примерно, - кивнула та.

- Я за эти одиннадцать часов постарел лет на десять, - покачал головой Лем. – А еще получил нож в ногу, рассечение лба, легкую контузию, подозреваю, что трещину в ребро, здорово промок – благо хоть дождь прекратился! – без счету ушибов и сотню седых волос. А поел – всего один раз! Дожили…

- Так ты почти лысый, - усмехнулся здоровяк-егерь. – Не заметно.

- Да пошел ты, - отмахнулся Лем. Он вновь одарил всех коньяком и убрал опустевшую фляжку.

- Интересно, когда это все закончится? – спросила девушка.

- Да фиг его знает, - пожал плечами Лем. – Альберт говорил, что к вечеру сюда введут «вторую смену» - резервные части.

- Альберт? – нахмурился фельдфебель. – Император, что ли?

- Он, родимый, - кивнул Лем. Все после этих слов как-то странно посмотрели на Лема и даже будто сконфузились немного. – Да ладно вам! – отмахнулся Лем. – Лучше думайте о том, что скоро резерв в бой вступит!

- Это да, это приятно, - кивнула девушка. – Только если императора самого еще не прихлопнули. А то тогда и резерв вводить некому будет…

- Не прихлопнули, будь спок, - ответил Лем. Эта магическая фраза успокоила встревоженных егерей.

Из-за пасмурной погоды стемнело раньше обычного – уже в шесть вечера артиллерия людей вновь начала стрелять по лесу светящимися шариками. Они стремительно взлетали в воздух где-то там, далеко, где не было этих пропитанных смертью деревьев, и, шипя, оседали на землю. Если шарик падал на кого-то из людей – тот получал довольно сильный ожог.

Резервные боевые части вступили в бой почти в восемь вечера. Все из-за того, что авиация неприятеля нанесла по ним стремительный внезапный удар. Примерно в полдень, со стороны солнца, на отдыхавшие перед боем резервные части напали стеклянные стрекозы. Они швыряли в солдат стеклянные кинжалы и сбрасывали маленькие химические бомбы.

Солдаты, не ожидавшие этой атаки, растерялись и начали паниковать. Пока офицерам удалось восстановить порядок, пока оказали сопротивление – прошло немало времени. Противовоздушная оборона не разворачивалась перед началом боя. По сведениям императора, в этом лесу стрекоз или не было вообще, или их всех перебили при артиллерийской подготовке – иначе они напали бы еще ночью, до введения пехоты в лес.

Император ошибся.

Поэтому резервные войска шли в бой изрядно потрепанными и поредевшими рядами.

Из-за этого Альберт принял решение не выводить предыдущую партию войск из леса – он отдал приказ вести бой до победы.

Ночь в лесу пауков стала самым страшным событием в жизни Лема: уставший, раненый, потерявший много крови, не видящий ничего вокруг, он брел меж деревьев, наблюдая за тем, как с неба падают светящиеся шары.

В какой-то момент он поймал себя на мысли, что пытается поймать шар… Что сходит с ума.

Ему это не понравилось.

Навстречу Лему внезапно вышел огромный солдат. Он с ног до головы был облеплен грязью. Из правого уха у него текла кровь. Он остановился и напряженно посмотрел на Лема в неверном свете шаров.

- Эй, ты знаешь, где мой командир? – внезапно спросил этот человек.

- Нет, - ответил Лем. Он не знал, где его командир.

Здоровяк снял с плеч сумку, порылся в ней, достал оттуда человеческую голову и сказал:

- Вот он.

После чего положил голову обратно, снова надел рюкзак на плечи и продолжил путь в неизвестном направлении.

Лем десять минут стоял на месте, пытаясь понять, что же он только что видел.

- Эй, ты чего? – к нему внезапно подошла девушка со встревоженным лицом. На форме егеря – ни пятнышка, в руках – тяжелый пулемет. «И как она его удерживает?..» - мелькнуло у Лема в голове.

- А? – отозвался тот, все еще глядя то вслед ушедшему здоровяку, то на пулемет хрупкой девушки. Ее глаза медленно плавали, почти не задерживаясь на каком-то объекте.

- Ты чего встал-то? – повторила она. – Они ждать-то не будут!

- Кто – они? – не понял Лем, но девушка уже ушла.

Лем покачал головой, перезарядил свою винтовку и отправился куда-то дальше.

Ночь не кончалась.

Он видел живых и мертвых. Он видел целеустремленных и сосредоточенных, и видел сбитых с толку и растерянных. Видел обезумевших и тихо поехавших. Он видел людей и их части, и части без людей.

Были и пауки, были и стрекозы.

Порой что-то где-то грохотало, кто-то что-то кричал.

Несколько раз Лем куда-то бежал, в кого-то стрелял… Один раз даже разнимал дерущихся бойцов. Закончилось тем, что он просто врезал прикладом по зубам обоим и ушел дальше.

В конце концов, он внезапно выбрел к краю леса. Причем к тому краю, с которого и начал поход по этому царству смерти и ужаса.

Не отдавая себе отчета, он неторопливо побрел в сторону стрелявшей световыми шарами артиллерии. Внезапно его окликнул голос:

- Стой, кто идет?!

- Свои, идиот! – ответил Лем, но все-таки остановился. Ночь была длинной и некоторые увиденные им вещи были достаточно странными для того, чтобы понимать, что лучше сразу остановиться, когда просят.

Впрочем, были ли они на самом деле? Или ему все привиделось?..

Лем не знал.

- Остановился – значит, свой! – крикнул голос. – Проходи.

Лем медленно подошел к очень нервному расчету пулеметчиков.

- В чем дело? Что за вопросы? Я же человек.

- Угу, эти тоже, - кивнул бледный пулеметчик.

Лем присмотрелся и увидел в неверном свете шаров что-то поистине ужасное, какие-то обезображенные трупы. Это выглядело так, будто…

- Эти твари надевали наших мертвых ребят, как костюмы, - озвучил мысли Лема пулеметчик. – Темно, не видно нифига. Они их надевали – кто просто на лапы, а кто – влезть в них пытался. Видать те, у кого лап не хватало уже, отчаявшиеся. В темноте подползали и… много наших порезали так, гады. Вот и спрашиваем…

- Ублюдки… - выдохнул Лем. Он представил себе, как выглядели в темноте эти исковерканные человекообразные силуэты. Как они внезапно превращались в бушующий вихрь стеклянных ножей…

Лем добрел до госпиталя. Он остановил одного из бегавших туда-сюда врачей, показал свои раны и сказал, что приляжет поспать. После чего, не слыша возмущенных воплей санитара, Лем расстелил на земле свою куртку камуфляжного цвета, лег на нее и мгновенно уснул.

Так для него закончилась страшная осада паучьего леса.

Лем проснулся от громкого душераздирающего крика: какой-то бедолага очнулся и совершенно внезапно обнаружил, что его комплект конечностей не полон: у него не было одной руки, уха, глаза и половины ноги.

- АААА!!! НЕЕЕЕТ! ВЕРНИ ИХ! ВЕРНИ ИХ МНЕ!!! – истошно вопил несчастный на соседней койке.

Лем вздохнул и сел. Тело двигалось с трудом – сказывалась чудовищная нагрузка прошедших суток. Его раны были аккуратно обработаны и тщательно перевязаны. Сам он находился в просторном шатре, пол которого был заставлен походными солдатскими кроватями. Все они были заняты ранеными людьми: они стонали, кричали, брыкались или лежали без сознания. Иногда врачи, торопливо перебегавшие от одного бедолаги к другому, делали какой-то знак людям у выхода и те молча уносили умерших солдат.

На освободившиеся места тут же приносили тех, кого закончили собирать по частям хирурги.

Лем встал, покачнулся и вышел на улицу – было темно. Он нахмурился. Сколько же он проспал? Пятнадцать минут? Или больше двенадцати часов?..

- Скажите, любезнейший… - обратился он к пробегавшему мимо медику.

- ПОШЕЛ НАХРЕН! – рявкнул тот в ответ и скрылся в другом шатре, на котором кривыми буквами кто-то написал «операционная».

Лем не стал заходить внутрь и ругаться с грубияном – тот вполне имел право так реагировать на всех, кто приставал с праздными вопросами.

Немного поразмыслив, Лем, прихрамывая, двинулся к самому ярко освещенному участку лагеря. Там он, как и ожидал, обнаружил императорский шатер. Альберт был бледен, его голову охватывал белоснежный бинт, но вид император имел довольный собой.

- А, очнулся-таки! – обрадовался Альберт. – Я уж думал, часом, что ты там в лесу ласты склеил!

- Да ну тебя, - отмахнулся Лем. Друга видеть он все же был рад. – Скажи мне лучше, твое величество, сколько я проспал?

- Минимум двенадцать часов, наверно, - ответил император. – Бой закончился примерно в полдень – попросту некому стало оборонять этот чертов лес.

- Так мы победили?

- Да, победили, - сказал император. – И потеряли всего сорок процентов личного состава!

- Сколько?! – охнул Лем. От услышанного у него закружилась голова и он медленно осел на стоявший рядом табурет. Он предполагал, что потери велики, но чтобы на столько… Армия империи не теряла так много людей с момента начала кампании, когда в бездарную ловушку попала одна из основных пехотных колонн.

- Сорок процентов, - подтвердил Альберт. – Примерно. Большинство – раненные, но, тем не менее, это – весьма не плохо! Я рассчитывал, что мы потеряем около восьмидесяти процентов.

- Охренеть, - сказал Лем.

- А что ты хотел? Это же одно из крупнейших их поселений было! И у нас не было авиации. Их чертовы стрекозы нас здорово пощипали – треть резерва вывели из строя еще до ввода их в основную баталию! Уроды.

- Уроды… - вяло откликнулся Лем. Ему жутко хотелось есть и выпить чего-то очень крепкого. Много.

- Бой шел почти тридцать часов. Через пару дней сюда придет подкрепление и мы двинем прямо на столицу этих гадов.

- Ура, - вяло согласился Лем. Войной он был сыт по горло.

- Завтра утром надо будет еще раз пройтись по полю боя. Наши там уже вроде все осмотрели, но бегло. Завтра утром туда ксенобиологи полезут – дюже любопытно им посмотреть, как жили эти твари стеклянные.

- Зачем? Мы ж их все равно перебьем всех скоро…

- Да вот втемяшилось им в голову, понимаешь! Вынь да положь – хотят видеть. Ну и ладно! Пусть смотрят. Жалко что ли? Плюс сами еще раз все осмотрим – столицу ведь осаждать еще. Всяко сподручнее будет, если изучить, как у них города устроены. А то сам знаешь, по мелким поселениям трудно ориентироваться – мы ж их, в основном, артиллерией с землей ровняем – а в крупные они нас просто так не пускают.

Утром Лем решил отправиться вглубь уничтоженного вражеского города вместе с поисковыми отрядами и толпой ксенобиологов. Ксенобиологи не были военнослужащими. По сути, они добровольно напросились сопровождать армию в надежде почерпнуть какие-то полезные сведения об объектах их изучения.

Чтобы ребята не слонялись без дела, их обычно использовали для разных мелких поручений. В основном, «подай-принеси-передай» - физически крепкими они не были, поэтому никто не заставлял их, например, рыть окопы. Чему ксенобиологи были несказанно рады.

Лес был пуст и разворочен – только какие-то птицы чирикали в изуродованных вершинах деревьев.

Повсюду валялись части пауков и их жилищ, фрагменты стен и построек. То тут, то там были вскрыты какие-то подземные помещения. Не то кладовки, не то что-то производственное: в некоторых лежали ящики с пока что неизвестным содержимым, а в каких-то были установлены какие-то странного вида агрегаты.

Все эти механизмы, как муравьи, облепили ксенобиологи. Они считали, что это что-то вроде гигантских машин для производства новых пауков.

Солдаты шутили, что это – автоматизированные сральники пауков. Да еще и подшучивали, что ученые с такой радостью в них ковыряются.

Трупов людей почти уже не было видно – всю ночь и утро похоронные отряды рыли огромную общую могилу и собирали павших солдат (и их отдельные части). Полковой гравер уже трудился над надписью на огромной каменной плите, которую установят в северном углу могилы. Гравер и каменные плиты являлись обязательным атрибутом современного войска.

Лем с потерянным видом бродил по лесу. Какие-то места он помнил, – например, первый уничтоженный им дот – а какие-то – нет. Теперь у него было время внимательнее рассмотреть жилища пауков: на вершинах деревьев были построены небольшие деревянные домики. Они соединялись между собой лестницами и переходами, частично сплетенными из какой-то странной субстанции, похожей на стекловату.

Ксенобиологи говорили, что это – паутина.

Сколько Лем ни смотрел, он так и не смог понять, как же жили пауки. Он не нашел ничего, что смог бы идентифицировать: ни магазинов, ни столовых, ни отхожих мест, ни библиотек, ничего. Только домики различного размера в кронах. Кое-где – развороченные людьми укрепления.

И все.

Как будто это была огромная детская площадка.

Огромная детская площадка, усыпанная «битым снегом».

Нигде даже флагов или рисунков не было. Все предельно просто и чуждо.

Не было и маленьких пауков среди мертвецов – только взрослые особи. Если уж на то пошло, никто и никогда не встречал ни детенышей aranearum speculum, ни «стариков». Хотя как должен выглядеть постаревший паук? С седой бородой? Стеклянный паук с седой бородой и морщинистой стеклянной рожей?

Смешно.

А дети пауков? Они ведь тоже состоят из стекла и золота. Если золото – их нервная система, а стекло – тело, то детеныши, как и положено всем живым организмам, должны расти. В таком случае, они должны питаться… чем? Золотом? Стеклом? Как выглядит растущее стекло?

Не понятно.

Людям никогда не постичь этих тварей.

Пошел снег. Он медленно оседал на поле боя, смешиваясь с белесыми осколками паучьих тел, засыпая собою кровавые лужи, образовавшиеся там, где людей убивали или калечили.

«А ведь где-то тут должны быть лужи и моей крови», - подумал Лем. Бедро тут же отозвалось неприятной болью.

Под ногами поскрипывало стекло вперемешку со снегом.

Холодало.

В этом году зима рано придет, раз во второй трети октября уже так холодно. Даже пар изо рта.

Лем еще немного побродил среди опустевшего леса и направился обратно.

Зачем он туда приходил? Послушать призраков? Посмотреть на мертвецов? Или все-таки постичь этих стеклянных демонов?

Наверно, все сразу.

Увиденное угнетало. Столько смертей… и людей, и пауков. Слишком разные, чтобы даже попытаться понять друг друга. Неизбежный финал сосуществования двух цивилизаций.

Впрочем, иначе и быть не могло: люди – слишком кровожадные и агрессивные твари, они попросту не смогли бы жить рядом с кем-то другим. А если бы других рядом не было, они начали бы резать друг друга.

Неизбежно.

Причина – не столь важна. Может, не сошлись бы в политических взглядах, а может – в религиозных. Кто их знает? Человечество едино только тогда, когда есть внешний раздражитель, внешняя угроза. Отсюда вопрос: чем люди будут пугать друг друга после победы над пауками? Чтобы не начать убивать друг друга.

Лем надеялся, что у Альберта есть план на этот случай.

К черту все. Лем понял, что смертельно устал от этой войны. Предыдущие сутки вытянули из него все то, что заставляло двигаться вперед в бою. Теперь ему хотелось одного: чтобы это закончилось. Чтобы не надо было больше тащить на себе чертов рюкзак, винтовку, тяжелую форму. Чтобы не приходилось больше обматывать ноги теплыми портянками и пихать их в эти чертовы тяжелые сапоги.

Хватит.

С него – хватит.

И со всех уже хватит.

«Дорогой отец (и мама, конечно же)!

У меня все хорошо. Хорошо на столько, насколько это может быть в боевых условиях.

Со времени моего последнего повышения («за особые заслуги перед отечеством») ничего в моей жизни и карьере не менялось. Я все еще майор и, скажу вам честно, это – даже больше того, на что я рассчитывал, когда шел заключать контракт на срочную службу.

Но сейчас – война и сделать себе высокий чин – легко.

Только людей много умирает при этом.

Ну да хватит о грустном! J Недавно мы напрочь разгромили один крупный «город» (условно) неприятеля! Представляете, это был огромный лес. Лес, а на вершине каждого дерева – будто шалаш. Только целый дом. И в таких домах живут эти пауки. А деревья высокие – как сосны! И ветви начинаются аж в десяти метрах над землей.

Лес обстреливали пушками почти десять часов (не помню уже, сколько точно). А потом еще и бой сам по себе шел почти тридцать часов. Жуть была – темно, пауки ото всюду сыплются, как листья осенью! Мрак. Насмотрелся – на всю жизнь. Никогда больше без содрогания в лес войти не смогу. Наших полегло…

Ну да, я же обещал, что не будем о грустном.

Итак, в этом лесу, по данным разведки, было укреплено массивное воинское соединение стеклянных чертей. Теперь, когда они уничтожены (разведчики, опять-таки, говорят, что остальные наши силы накрыли еще несколько крупных вражеских скоплений в других «городах»), мы смело начинаем наступление на столицу.

Так что еще месяц – и мы победим! Осталось взять столицу и все!

Говорят, что наконец-то построили первую дивизию паровых крепостей!

Не знаю, сам не видел, что это, но хочется верить, что штука – полезная. Иначе осада столицы затянется. Так что следите за новостями: император очень хитро разделил силы и теперь основной костяк движется на столицу (я – в том числе), а остальные – уничтожают небольшие поселения врага. Так что мы планируем загнать всех выживших пауков в их столицу, да там и замочить нафиг.

Хорошо, что их гораздо меньше, чем людей. Иначе бы это все затянулось на пару лет.

Впрочем, император говорит, что планировал все закончить чуть ли не к сентябрю, но из-за ошибок в начале (я вам рассказывал) все завершится, пожалуй, к декабрю.

Холодает. Посреди степи, как оказалось, очень холодно! Ветер тут разгоняется до невероятной скорости и продувает нас насквозь! А с ним порой бывает или ледяной дождь, или снег! Отвратительная погода!

Я передумал: осень я больше не люблю. Замерз, как последняя сволочь (простите).

Впрочем, из-за того, что мы движемся на юг, вроде должно становиться теплее. Правда, один умник тут говорил, что мы, в планетарных масштабах, смещаемся к югу на слишком незначительную дистанцию, поэтому теплее не будет. Будет все так же противно-холодно из-за ветра.

За такие слова я велел дать ему десять плетей – чтобы боевой дух не портил.

Ха, так и живем! J

Не скучайте! Я уже скоро вернусь – только добью этих гадов – и мигом домой! Готовьте горячую ванну и ведро горячего чаю – полгода уже не пил действительно нормальный чай. Особенно с бергамотом.

Надеюсь, что у вас – всё хорошо.

Лем»

Через два дня после того, как Лем отправил письмо родителям, произошло довольно странное нападение на имперскую армию, которое оставило смешанные чувства в сердцах людей. Вроде и победили, а вроде и стыдно даже как-то было.

Дело в том, что передовые отряды, рано утром доложили о том, что на них наступает… конница?

Истории известны случаи атаки паучьей конницы, но они были столь редки, что их можно было пересчитать по пальцам.

Лем, услышав сообщение о появлении противника, взял бинокль и, пока войско готовилось к обороне, посмотрел на горизонт. То, что он увидел, вызвало в нем оторопь из-за своей нелепости.

Пауки приближались к армии людей. И ехали пауки верхом на… Стеклянных скорпионах.

Стеклянные пауки натурально прикрепили себя какими-то ремнями к спинам огромных (около четырех метров без учета хвоста) скорпионов и неслись, сломя голову, в атаку на людей!

Когда между армиями оставалось примерно половина километра, император отдал приказ открыть огонь из пулеметов и винтовок.

За сто метров до армии людей пауки сделали залп стеклянными кинжалами, почти не нанесшими ущерба.

Последний паук был убит в трех метрах от передовых рядов армии людей.

Над полем боя повисла тишина.

- Что это было? – спросил Альберт.

- Это была героическая, но катастрофическая атака паучьей кавалерии, - ответил не менее ошарашенный Лем. Все войско стояло и нерешительно переговаривалось. Многие поглядывали наверх, ожидая авиаподдержки.

Ее не было.

Ничего больше не было.

- Сколько их там было? – спросил Лем.

- Не знаю. Но их строй в ширину растянулся почти на километр, - ответил Альберт. – Каковы наши потери?

- Ни одного человека не погибло, насколько мне известно, - ответил Лем.

- Лучшего пауковеда мне позови, - велел Альберт.

Через три минуты перед императором стоял лучший из армейских специалистов по паукам – седой мужчина с ярко-голубыми глазами на цепочке, висевшей на шее.

Зачем они ему - никто не знал.

- Что это было? - спросил Альберт.

- Понятия не имею, император, - ответил пауковед.

- Это были пауки, сидевшие верхом на… на чем? – спросил Лем.

- На стеклянных скорпионах.

- Что-то раньше я не видел этих скорпионов, - сказал Лем. Альберт на него снисходительно посмотрел, но промолчал. Естественно! Императорский сын имел доступ ко всем секретным архивам империи!

- Как мы полагаем, - осторожно начал говорить ученый, - цивилизация пауков подразумевает разделение на расы. Или касты, не знаю. Основная масса - aranearum speculum vulgaris – паук стеклянный обыкновенный. Мастера на все руки: и пехота, и артиллерия, и вообще, подавляющее большинство в социальной прослойке.

- Ясно, - сказал Альберт. Ксенобиолог продолжил:

- Есть еще aranearum speculum volanti – паук стеклянный летающий, или, как вы их называете – «стекозы». Их меньше, чем простых пауков. Они – то ли элитный класс у них, то ли просто какие-то странные. Мы считаем, что пауки насильно контролируют их рождаемость. Возможно, у них когда-то была гражданская война и истребление «стрекоз» потребовало слишком много ресурсов и времени. Мы полагаем, что пауки попросту боятся повторения восстания, поэтому «стрекоз» так мало.

- Угу.

- Есть еще aranearum speculum magna – паук стеклянный огромный. Это у них что-то новое. Мы предполагаем, что пауки занимаются генетическими экспериментами. Либо это их какие-то «генералы» или «боссы» - не знаю. Может, «королевы» какие-то. Никто их доселе не видел, поэтому сказать трудно.

- А скорпионы? – нетерпеливо спросил Лем.

- Скорпионы… хммм… - ксенобиолог на миг замолчал. Собрав мысли воедино, он сказал: - Мы полагаем…

- Что вы все «полагаете», да «думаете»?! – возмутился Лем. – Знать-то наверняка не можете?!

- Не можем, - кивнул ксенобиолог. – Потому что пауки – не идут на контакт и не позволяют себя исследовать. Очень трудно разобраться в жизни какого-то живого существа, когда оно откручивает тебе голову. Итак, скорпионы – это у них, как мы думаем, что-то вроде рабочей силы – крайне малочисленный класс. То ли как лошади у нас, а то ли – как обезьяны. То есть, немного другой эволюционный вид. У людей таких просто нет. А у пауков… возможно, они сохранили скорпионам жизнь просто потому что решили не дать им вымереть. И сильно не дают расплодиться – боятся, наверно, что восстанут. Как стрекозы. Или просто скорпионы – глупее пауков. Поэтому они их и держат под контролем. Дискриминация по уровню интеллекта. А вот на счет того, почему они напали… трудно сказать. Вполне возможно, что пауки знают, что осада столицы неизбежна, вот и предприняли героическую вылазку. То ли психическая атака, а то ли просто сглупили. Или решили вымотать нас. Патроны-то под землей не растут!

- Вы считаете, что паукам присущ героизм? – спросил Альберт. Он был задумчив.

- Почему нет? Только что нас атаковала тысяча тварей, не нанеся никакого ущерба. С точки зрения тактики – поступок, бесспорно, глупый. Но у них за спиной был их дом, столица. Жены, дети (или что там у них?). Вот и ринулись в атаку. Или это было запоздавшее подкрепление к одному из уничтоженных «городов».

- Странно… - ответил император.

В следующую неделю, последовавшую за внезапной атакой «конницы», армия людей не встретила никого и практически беспрепятственно добралась до столицы пауков.

Там Альберт, памятуя о результатах «скоростного» штурма леса, отдал приказ готовиться к осаде более тщательно и неторопливо.

Перво-наперво, армия окружила свой лагерь окопами и подготовила небольшие взлетно-посадочные полосы. Примерно через три дня после этого, к войску людей присоединились бомбардировщики и истребители. Они привезли еще строительные материалы и прямо под боком у столицы пауков люди начали в сжатые сроки возводить аэродром: ровнялась и закатывалась асфальтом земля, наскоро собирался ангар.

Стали прибывать грузовые дирижабли. Они привозили припасы, теплую одежду и патроны.

Теперь небо рядом со столицей пауков охранялось очень тщательно – никто не хотел терять просто так ни одного дирижабля. Не теперь, не в конце войны.

Чуть позже стали подтягиваться остальные армии людей. По приказу Альберта, они окружали огромный странный лес пауков. Странным он был потому, что высился посреди открытого пространства – рядом не было больше ни одной рощи, ни одного деревца – только на холме, где жили пауки.

Укреплена столица пауков была неплохо: глубокий ров по периметру леса, прочные стены из неведомого материала между «передовыми» деревьями, тоннели внутри огромного холма, сплошь покрытого лесом.

Порой казалось, что весь лес копошится и шевелится – то перемещались в нем силы паучьей армии. Последней армии врагов человечества.

Или это была всего лишь игра воображения и уставшего мозга.

Столица паучьего царства была взята в осаду. Армия людей проводила последние приготовления перед наступлением. Финальным штрихом подготовки стали самодвижущиеся крепости, которые пехота тут же обозвала «коробочками».

Выглядели эти новинки инженерной мысли как большие металлические коробы на гусеничном ходу. Наверху у каждого короба была вращающаяся башня с пулеметом или крупнокалиберным орудием и труба, откуда безостановочно валил дым. Окрашены «коробочки» были в тот же камуфляжный вариант цветов, что и форма пехоты. На борту каждой машины нарисован порядковый номер. На свободном месте некоторые экипажи дорисовывали либо какие-то лозунги, либо картинки.

Преобладали изображения черепах и человеческих черепов.

Самодвижущихся крепостей прибыла ровно дивизия – четыре сотни металлических монстров. Внутри каждого сидели три человека: один управлял ходом транспорта, второй следил за состоянием всех внутренних агрегатов, а третий отвечал за стрельбу и координацию в пространстве.

«Коробочки» остальной части армии понравились: внушительные, рокочущие дизельными моторами, на вид – неуязвимые и смертоносные. Всё войско сразу воспрянуло духом: никто не хотел повторения бойни при осаде предыдущего паучьего поселения. А с такими металлическими монстрами сам черт – не брат!

Сразу по прибытии, «коробочки» облепили любопытные люди: они ходили вокруг, постукивали по броне прикладами, ковыряли все выпирающие детали, заглядывали внутрь, зачем-то нюхали выхлопные газы и задавали псевдоумные вопросы «коробушникам». Например, на чем работает этот агрегат («На дизельном топливе»), что это у него вместо колес («Гусеницы») и какова толщина брони («Пауков – выдержит!»).

Но самый приятный для Лема сюрприз заключался в том, что капитаном единственной дивизии самодвижущихся крепостей был… Джим! Его старый боевой товарищ!

Когда Лем узнал об этом, он тут же в приказном порядке вызвал капитана к себе. Тот подходил с явной растерянностью на лице – майор все-таки вызвал к себе, а не «хрен с горы». Однако когда он разглядел майора…

Радости их не было предела.

Джим рассказал, что получил новое назначение еще в августе – тогда как раз заканчивали формировать новое подразделение, а Джим зарекомендовал себя неплохим офицером. Вот его и определили руководить огромными стальными монстрами.

Однако не все было гладко в карьере старого друга Лема: Джим умудрился лишиться одного глаза и частично оглох на правое ухо – последствия артиллерийского обстрела пауков. Впрочем, черная повязка и легкая небритость, вкупе с мазутными пятнами на одежде и коже придавала ему вид лихой и грозный.

О судьбе Розмари ни один из друзей ничего не знал.

Император нервничал.

Он медлил отдать приказ.

Рядом с ним стояли: командующий авиацией, Лем, Джим (являющийся командиром единственной дивизии самодвижущихся крепостей), старший артиллерист и еще пара офицеров высшего командного состава.

Вся верхушка армии, можно сказать.

И все было готово к тому, чтобы сровнять столицу проклятых стеклянных пауков с землей.

На часах было время – пять минут первого ночи, двадцать первое ноября.

Но император медлил. Уже пять минут он просто стоял и смотрел в одну точку, расположенную где-то на огромной карте, висевшей на стене землянки, в которой люди устроили себе штаб.

- Ваше величество? – рискнул нарушить тишину Лем. Альберт вздрогнул и перевел взгляд на своего друга. – Всё… Всё в порядке?

- Я не знаю, - прошептал император. Продолжил уже более уверенным голосом: - В порядке-то в порядке, но… Я не знаю. Мы пришли сюда… Зачем? Пришли уничтожить живых существ. Полностью вырезать их под корень. Убить их всех, понимаешь?

Император на миг замолчал и продолжил:

- Что будут думать потомки? Те, которые придут после наших детей. Что скажут они? Они спросят – зачем мы это сделали? Почему мы уничтожили целый вид… Разумный вид, понимаете? Мы собираемся вырвать под корень целый род носителей альтернативного разума, эквивалентного человеческому. Но… Почему? Сейчас мы сократили их численность настолько, что они не смогут нам всерьез угрожать. Мы можем оставить их. Просто уйти отсюда. На многие годы они засядут у себя здесь, в своем последнем поселении, помня о нашей сокрушительной мощи.

Император вновь замолчал. Никто не смел произнести ни слова.

- Потомки, - продолжил Альберт, - будут в школах писать сочинения на тему «Зачем была нужна эта война?». И будут спрашивать ответа у своих родителей. Может, у ветеранов. Или историков… И что они услышат? Пауки не угрожают нам геноцидом. Они не едят нашу еду, они не пьют нашу воду и не похищают наших женщин и детей. Фактически, вся война из-за непонимания друг друга. Из-за неспособности… нежелания понять друг друга. Верно? Верно. Они будут писать сочинения на тему «Что я сказал бы императору в миг перед атакой». Это… Печально…

- Нет, император, не печально, - негромко сказал Лем. – Те, кто придут после нас, никогда не увидят опустевших городов, которые видели мы. Никогда не узнают, каково это – идти вглубь материка и сражаться со стеклянными тварями. Сражаться, потому что иначе удар нанесут они и тогда умрут твои близкие. Они этого никогда не узнают – и будут избавлены от этого. Да, печально, что мы убьем их всех, но… Тогда они не убьют нас… - Лем не верил сам себе. Но верил, что именно эти слова сейчас нужны. Он знал, что сейчас необходимо завершить войну. Если просто так развернуться и уйти… Один лишь бог знает, какие последствия будут в этом случае. Поэтому необходимо пойти и победить. И поэтому он лгал. – И дети будут благодарны нам за то, что никогда в их жизнь не ворвутся стеклянные твари, твари, которых не взять топором или ножом. Твари, не ведающие пощады. Твари, которых мы сейчас пойдем и уничтожим!

- Но для этих пауков мы – сами такие твари, - сказал император с горечью в голосе. – Мы пришли к ним домой, мы убили всех их соотечественников. Жен, детей… Или кто там у них. Мы уничтожили их культуру. И добьем выживших.

На миг в штабе повисла тишина. Альберт вздохнул, повернул голову к командующему авиацией и сказал:

- Начинайте. Нечего тут тянуть и рассусоливать. Нам некуда уходить.

Командующий кивнул и вышел из штаба. Остальные двинулись за ним. Лем вышел последним, бросив на императора тревожный взгляд.

Осада столицы пауков началась.

Лем стоял в первых рядах пехоты – снова неподалеку от императора. Люди беспокойно ждали сигнала к атаке. Правда, все они знали, что сигнал поступит ближе к рассвету, потому что сначала нужно было осуществить подготовку – император планировал ограничиться самыми минимальными потерями в этом бою. Последнем бою.

Воздух гулко завибрировал, и над головами выстроившихся в боевые порядки пехотинцев пролетело звено из пяти бомбардировщиков. Они заложили огромный крюк над столицей пауков и темноту ноябрьской ночи вспороли яркие вспышки взрывов. Через миг люди услышали звуки взрывов.

За первым звеном пролетело второе, но уже в сопровождении множества истребителей с прожекторами на носу и крыльях. Застрекотали пулеметы – то начался воздушный бой. Пауки не желали умирать, и, поэтому, в небо вылетели полчища стеклянных стрекоз.

У императора был выбор: либо бомбить город ночью и атаковать пехотой днем, либо наоборот. Император решил отправить внутрь пехоту днем, при свете.

Издалека послышались глухие крики приказов и за спиной у Лема жахнули пушки – они снова выпускали в воздух светящиеся шары. Вокруг стало намного светлее, чем днем, и Лем смог лучше разглядеть обстановку: от первой линии пехоты до начала леса – почти километр. За линией пехоты – еще примерно в полукилометре – артиллерия. А перед линией пехоты…

Пауки не стали ждать тотального уничтожения и решили перейти в стремительное контрнаступление. Они начали обстрел позиций людей своей артиллерией – пусть и не такой дальнобойной, но очень многочисленной. Воздух заполнился светящимися шарами, боевыми снарядами людей и стеклянными сферами пауков. Порой снаряды сталкивались в воздухе и на миг над полем боя вспыхивали небольшие огненные шары.

Лем стоял и завороженно смотрел на происходящее: гудящие самолеты, стрекот пулеметов истребителей, свист падающих на землю авиационных бомб и гулкий рокот далеких взрывов. Вспышки выстрелов артиллерии, сталкивающиеся и взрывающиеся в воздухе снаряды… Все это выглядело жутко, но эффектно.

Лему было страшно. Страшно не от того, что вскоре предстояло снова идти в темный лес, полный чертовых пауков, а страшно от того, что он видел результаты авианалета – впервые в жизни. Он видел эту разрушительную мощь и понимал, что ни у одного живого существа на земле нет ни малейшего шанса выжить при попадании авиационной бомбы.

Мгновенная смерть в грохоте, пламени и чертовой шрапнели.

Кроме артиллерии, в бой вступила пехота пауков – проклятые стеклянные твари ударили сразу во всех направлениях – благо, люди стояли вокруг столицы, полностью взяв ее в кольцо.

Пауков было не просто много – их было катастрофически много! Лем еще никогда не видел на поле боя столько стеклянных монстров сразу. Казалось, будто каждый житель паучьей столицы был вооружен и сейчас мчался, сломя голову, в бой, размахивая смертоносными стеклянными тесаками.

Но перед линией пехоты людей стояли «коробочки» - стальные махины, использующие для передвижения прототипы двигателей внутреннего сгорания.

Заметив контратаку, Джим отдал приказ своей дивизии начать наступление. Пауки, увидев новый тип неприятеля, не только не замедлились, но даже ускорились, будто желали на вкус попробовать эти невиданные махины.

«Коробки», рыча дизельными двигателями, помчались вперед быстрее скаковой лошади. Они освещали себе путь небольшими прожекторами, установленными прямо на башнях. Примерно за сотню метров до неприятеля стрелки открыли огонь и начался кромешный ад: пауки, будто обезумев, толпой кидались на самодвижущиеся крепости и старались их перевернуть. Самодвижущиеся крепости не только старались расстрелять проклятых пауков, но и попросту давили этих тварей, расшвыривая во все стороны куски стеклянной плоти.

Броня на «коробках» оказалась слишком прочной для оружия пауков.

Но они-таки умудрялись разорвать гусеницы или даже перевернуть машины, выводя их тем самым из строя.

- Черт, этого в планах не было… - пробормотал Альберт. – Мы должны были всю ночь их преспокойно бомбардировать, а потом добить пехотой! Ааа, дьявол! Полковник! Командуй наступление, иначе их там всех перебьют нахрен! Итак, сукины, сыны! За родину! За империю, мать вашу! Вперед, ёб вашу мать! – заорал Альберт и первым побежал вперед.

Солдаты, по большей части не услышавшие слов императора из-за свиста бомб, валящихся из бомбардировщиков на грешную землю, попросту завопили, что есть мочи, и тоже рванули вперед.

- Стой! Ты куда! Убьют ведь, дурак! – закричал Лем и засмеялся. Страх отступил – его место занял истеричный смех. Лем бежал вперед и смеялся. Добежав до линии боевых машин, Лем выбрал себе удобную позицию на днище перевернутой самодвижущейся крепости с номером «16» на борту, и открыл огонь по бушующему перед ним стеклянному морю.

Рядом с ним устроился пулеметчик. Теперь позицию Лема можно было назвать «неплохо укрепленной»…

- Ах вы твари! – возмутился Лем. Пулеметчик проследил за его взглядом и тоже выругался: целью контратаки пауков была не столько сама атака, сколько выманивание пехоты людей.

Император, поспешно введший в бой пехоту, перекрыл тем самым сектор обстрела артиллерии. Теперь пушки и мортиры могли бить исключительно по лесу, потому что все пространство между ними и столицей пауков заполняли не только враги, но и свои, homo sapiens.

Пользуясь этим, пауки выпустили на поле боя гигантских стеклянных пауков.

Огромные стеклянные твари с оружейными лафетами на спине составили отличную конкуренцию самодвижущимся крепостям – они с легкостью переворачивали или попросту давили массивные металлические коробки вместе с экипажем внутри. Прямо на глазах Лема один из пауков наступил на «коробку» и она расплющилась, а из остова повалил вонючий черный дым и запахло паленым мясом.

- Господи боже, - прошептал он. – У них же не было ни единого шанса спастись!..

Окончание его фразы перекрыл оглушительный рев – с небес, прямо на того огромного паука, который растоптал боевую машину вместе с экипажем, рухнул объятый пламенем бомбардировщик.

Судя по всему, он не успел завершить боевое задание, и весь боекомплект у него был еще на борту, поэтому от удара самолет взорвался с чудовищной силой. На месте крушения бомбардировщика не осталось даже следа от огромного стеклянного паука – лишь воронка нескольких метров в глубину.

Лем на миг ослеп от вспышки и оглох от взрыва. Когда он пришел в себя, на поле боя ничего не изменилось: все так же суетились солдаты обеих армий, рычали дизелями боевые машины, гудели в небесах самолеты, да падали с черных небес звезды… Нет, не звезды. Осветительные шары.

- Я видел, как падали ангелы! – прошептал вдруг рядом кто-то. Лем скосил глаза и увидел, что стоявший рядом с ним пулеметчик осел на землю. Из его правой ключицы торчал длинный металлический обломок, а изо рта, вместе с хрипом, паром и словами, вытекала кровь. – Я помню, как пылали их крылья… я слышал, как они разбивались… и как земля… стонала… под ними…

И затих.

Лем поправил каску и выбрался из-за перевернутой «коробочки» - нужно было сменить позицию – имперская пехота уже приближалась к лесу. На обозримом участке поля боя больше не было видно ни одного гигантского паука. Только носящиеся туда-сюда самодвижущиеся крепости, да пехота обеих армий, старавшаяся как можно быстрее истребить друг друга.

Лем перебежками добрался почти до самого начала леса. Между передними рядами деревьев высилось что-то, что можно было назвать стеной: какая-то высокая, прочная, гладкая серая масса, блокировавшая проход. Лем остановился и огляделся – солдаты поблизости занимали удобную для обороны позицию и явно чего-то ждали.

Императора нигде не было видно.

Вскоре откуда-то прибежали шесть человек. Они волочили какой-то мешок и моток шнура. Поняв, что сейчас произойдет, Лем отбежал от стены и спрятался за отколотой лапой гигантского паука.

Подумав, Лем перепрятался за тело мертвого гиганта, лежавшее в десяти метрах от него.

Солдаты, притащившие мешок со взрывчаткой, теперь споро работали лопатами, минируя участок стены. Через несколько минут они отбежали от стены и подожгли запал. Стоявшие рядом пехотинцы попрятались кто куда.

Кроме одного – совсем молодого паренька, который брел в неизвестном направлении, растерянно глядя по сторонам.

- Эй! Ты! – закричал Лем пареньку. Тот непонимающе посмотрел на майора. – Спрячься! Прячься! – кричал Лем. Парень в ответ лишь хмурился. Тут уже и остальные начали кричать: - Ложись, дурак! Беги! Прячься!

И тут раздался взрыв. Растерянно глядящего по сторонам паренька сдуло в неизвестном направлении.

Впрочем, Лем отчетливо видел шмякнувшуюся в десяти метрах от него левую руку.

Теперь в городской стене зияла брешь. Взрыв не уничтожил стену полностью – от низа доверху - но проделал в ней солидную дыру, вполне подходящую для того, чтобы в нее смогла пройти самодвижущаяся крепость.

Поэтому первыми во вражеский город въехали «коробки» - они, громоподобно рыча двигателями, устремились в пролом и там открыли огонь на подавление.

Периодически до Лема доносилось эхо мощных взрывов. Он считал, что это подрывали стену в других местах.

Началось то, что можно назвать «городскими боями».

Лем пробрался в брешь и охнул – город пауков пылал. Судя по всему, авиация использовала снаряды не только со взрывчаткой, но и зажигательные. Некоторые участки леса уже превратились в выжженную пустыню.

Впрочем, полностью сжечь город бы не удалось – слишком уж хитроумно были выращены эти деревья. Специально, видать, на случай если начнется пожар. Да и выпавший недавно снег затруднял распространение огня.

Авиация ни на миг не снижала темп обстрела: с небес все еще падали снаряды сокрушительной мощи, силой взрыва заставляющие покрытую снегом землю обрушиваться на головы имперской армии.

«Скорей всего, - думал Лем, - пилотам просто еще не сообщили о том, что пехота уже в городе». И тут же сам себя опроверг: «Но ведь с воздуха-то виден бой! Наверно». Он попытался представить, как выглядит бой с высоты птичьего полета и… не смог.

Тем не менее, артиллерия и авиация работали теперь больше по центру поселения, а не по окраинам – не хотели задеть своих. Это, безусловно, грело, но от случайно прилетевшего фугаса не спасало: то тут, то там Лем натыкался на изуродованные взрывами человеческие тела.

Внезапно Лем, аккуратно пробиравшийся в числе прочих пехотинцев к центру города, понял, что уже наступило холодное серое утро: сверху больше не падали матово светящиеся «артиллерийские светильники», а на небо медленно выползало солнце.

- Вот блин! – выругался Лем. – Утро не заметил…

- Аккуратнее, майор, - сказал ему кто-то неподалеку. – Утро – утром, а пауков еще никто не отменял.

Между первой осадой крупного паучьего города империей людей и нынешним боем за столицу пауков была существенная разница: теперь у людей были бронированные боевые машины. Они уверенно прорывались вперед, сминая случайных пауков, попадавших под гусеницы, и запросто подавляли укрепленные огневые точки неприятеля.

Вести бой людям стало веселее.

Лем внезапно открыл глаза и понял, что лежит в госпитале: длинной землянке, ярко освещенной лампами.

- Какого черта? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

- В смысле? – ехидно спросил знакомый голос. Лем повернул голову и увидел своего друга.

- Джим?

- Он самый, - рассмеялся одноглазый командир дивизии.

- Какого черта? – повторил Лем.

- Что – какого черта? Ты повторяешься, друг мой, - заметил Джим.

- Я спрашиваю – как я тут очутился?

- Не правда! – покачал головой Джим. Он сидел на стуле у стены и явно был цел и невредим. Судя по всему, он дожидался, пока Лем не придет в себя. – Ты спросил, «какого черта».

- А ты как был занудой, так им и остался, - ответил Лем. – Говори уже!

- Да что говорить? – пожал плечами Джим. – Что ты помнишь?

- Что шел по лесу, вроде как начали штурмовать дот, врытый в землю. А потом – раз! И я уже тут, смотрю на твою одноглазую физиономию.

- Тебя здорово по голове приложило чем-то тяжелым, - сказал Джим. – Поэтому из боя ты выбыл быстро и чисто.

- По голове? Не помню… – Лем ощупал свою голову и понял, что она туго забинтована. Остальные конечности, судя по ощущениям, были на месте.

Что радовало.

- Скорей всего – куском дерева, - сказал Джим. – Авиабомба рядом бахнула – вот тебя и зацепило. Врачи говорят, что фигня – сотрясение мозга небольшое, да переохлаждение. Но жить, увы, будешь.

И Джим рассмеялся. Лем кисло улыбнулся и спросил:

- Судя по всему, мы - победили?

- А то! – усмехнулся Джим. – Гладко и чисто. А все благодаря нам! Наши боевые машины стали большим и неприятным сюрпризом для этих гадов. Так что мы их хорошенько подавили, дааа… Император угрожал мне дать орден и повысить до майора.

- А ты прям отказался, - усмехнулся Лем.

- Хрен там, - кивнул Джим. – Так что я теперь майор. Ха-ха. Три раза.

- Когда бой окончился?

- Да часа три назад, - сказал Джим. – Считай, начали в полночь, в полночь же и закончили. Тебя вытащили примерно в полдень. Так что ты тут провалялся больше двенадцати часов, подлец!

- Отлично… - Лем минуту молчал. – А как император?

- Живой! – усмехнулся Джим. – А то кто ж меня в майоры произвел?

- А, ну да, прости, - сказал Лем. – Так что же, стало быть, вот так война и закончилась?

- Именно, - ответил Джим. И, медленно, смакуя каждый слог, повторил: - За. Кон. Чи. Лась.

- Скажи это еще раз!

- За. Кон. Чи. Лась.

- Даа… - протянул Лем и улыбнулся.

Война с пауками – закончена. Всё осталось позади. Всё – позади.

- Дилан погиб, ты знал? – внезапно спросил Лем.

- Нет. – Джим погрустнел. – Как? Когда?

Лем рассказал.

Помолчали.

Такими – молчащими и грустными, их и нашел император, спустившийся в госпиталь проведать раненых.

Война со стеклянными пауками была окончена.

Оставалось только разослать небольшие группы бойцов в разные концы света, чтобы убедиться в этом на сто процентов.

Пришло время идти домой.

Розмари официально считалась пропавшей без вести с октября.

Основная масса войск, во главе с императором, вернулась в столицу спустя три недели после разгрома армии стеклянных пауков. За несколько дней до этого, Альберт отправил гонцов, которые передали жителям столицы (а, вернее, Виктории, которая теперь отвечала за организацию подобных мероприятий) приказ готовить пышную встречу.

За несколько часов до подхода к столице был отдан приказ «привести себя в порядок». Солдат – штука универсальная и изворотливая. Настоящий солдат способен не только голыми руками врагов давить, но и в чистом поле может прихорошиться для проведения пышного парада победы.

Поэтому когда войско входило в столицу, каждый человек в нем блистал и сверкал: офицеры в идеально выглаженных и вычищенных мундирах, солдаты, будто в новой, только что полученной форме, экипажи самодвижущихся крепостей не покрытые пятнами мазута… И у всех сверкают пуговицы, пряжки, сапоги, идеально выбритые подбородки, ордена, медали, звезды на погонах… Красота!

Даже самодвижущиеся крепости были вымыты чуть ли не с шампунем.

Правда, где для этих целей взяли воду посреди подмерзшего поля – никто не знал.

Снег топили, наверно.

Войдя в город, Лем охнул: столица преобразилась! Все чистое, сверкающее, везде радостные лица, цветы под ноги бросают... Все махали руками, кричали что-то приветственное, девушки подбегали и целовали в щеки солдат, солдаты в ответ (пусть и с трудом) сохраняли напускную серьезность.

Войско торжественным маршем прошло через весь город и направилось в расположенные рядом воинские базы – уж слишком много солдат было. Все в столичных бараках попросту не поместились бы.

Однако те, кто возглавлял парад (император и его свита), остались на площади: они взошли на специально сооруженную трибуну и приветственно помахивали всем руками.

А мимо шли ровные ряды пехоты, кавалерии, артиллерии, проползали боевые машины…

Периодически некоторые пехотные корпуса начинали петь какие-то строевые песни. Горожане радовались и били в ладоши.

Особенно когда песни были не очень цензурного содержания.

После того, как войско ушло из столицы, император обратился с речью к жителям столицы. Лем стоял рядом и слушал, глядя в толпу. То тут, то там он замечал знакомые лица: вот сосед по дому, а вот – одногрупник. А с этим – играли вместе в детстве. А вот эту девушку он видел давным-давно… Не помнит, где.

Тем временем, император разглагольствовал – иначе и не скажешь. Язык у Альберта подвешен был знатно, поэтому его речь затянулась почти на сорок минут. В ней он благодарил всех жителей империи за помощь: и тех, кто отправился на фронт, и тех, кто работал в тылу. Тех, кто готовил еду и плавил сталь. Тех, кто проектировал и конструировал самодвижущиеся крепости. Тех, кто отливал пули и ядра, тех, кто поднимал на ноги раненых…

Смеркалось. Становилось холодно просто торчать на одном месте. В тайне Лем уже жалел, что не ушел с остальной пехотой – сидел бы сейчас в теплой казарме и размышлял, что сделать первым: принять горячую ванну или все же выпить чаю?

Холодно было – кошмар.

Император закончил свою речь только тогда, когда небо над столицей прорезали медленно летящие самолеты - завершающая часть парада – демонстрация боевой авиатехники.

Для тех, кто никогда не видел самолетов, зрелище было и правда завораживающее.

Видя, что речь окончена и император направляется во дворец, люди стали потихоньку расходиться. Вечером планировалось официальное всенародное гуляние.

- Лем?

- Да, император.

- Свободен на три дня, - сказал Альберт. – Топай до дома, но через три дня чтоб как штык у меня был. Понял?

- Так точно! – ответил Лем и тут же круто развернулся на каблуках и пошел в сторону своего дома.

Впрочем, родители догнали его примерно через сто метров – оказывается, они тоже были на параде и все не решались подойти к сыну – ишь какой видный стал! В грозной форме, в большом чине, да еще и лицо, приближенное к императору! Стоял там, щеки раздувал…

По пути к дому Лема нагнала Роза. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся… Она догнала идущих и, увидев это, родители Лема тактично замедлили шаг, чтобы молодые люди ушли чуть вперед и могли поговорить наедине.

- Лем! – крайне жизнерадостно крикнула Роза и… бросилась ему в объятия.

- Роза! – с идеальной точностью скопировал ее интонации Лем и картинно поднял Розу на руки, закружив ее на месте. Когда он вернул ей точку опоры, ее слегка повело и Лем внутренне злорадно усмехнулся.

- Как дела твои? – спросила девушка и, не дождавшись ответа, протараторила: - Ты – герой! Вернулся – и ни пылинки на тебе (Лема удивило это словосочетание)! А орденов-то сколько! – тут она ткнула пальцем сначала в погоны, а потом в грудь парня. Это озадачило Лема еще больше. Очевидно, Роза считала, что звезды на погонах – это тоже ордена. – Через всю войну прошел, можно сказать, что мне лично жизнь спас! – она расцеловала старого друга в щеки. Лем молчал. – Да еще и связями какими обзавелся! И чин у тебя – не меньше капитана наверно, да? – «Вот, подходим к сути вопроса» подумал Лем. Иииии оказался пррррррав! – Ах, я была такая дура, знаешь? Связалась с какими-то дураками и неудачниками, - «При последней нашей встрече она говорила немного другое» - вновь подумал Лем. – Зря я с ними общалась, правда? – «Человек, так быстро меняющий друзей, не заслуживает доверия!» - всплыла у Лема в голове неизвестно чья цитата. Звучала она шаблонно, но он счел ее уместной. – Лем, я одумалась, - Роза вдруг стала крайне серьезной. Она остановилась и повернула к себе все еще молчавшего Лема. – Правда одумалась. Села, подумала: с кем я сейчас общаюсь, с кем общалась, что тогда тебе наговорила и, ты знаешь, почувствовала себя такой… Стыдно стало, в общем, - неловко закончила она. – Лем, ты меня простишь? Ведь простишь же?

О, сколько наивности способен влить в свой голос человек, искренне верящий в нерушимость собственной хитрости! Свято убежденный в том, что владеет словами не просто мастерски, но прямо-таки божественно! И, тем более, пытающийся выставить дураком своего собеседника.

Роза делала это крайне неумело. Она выжидающе смотрела на Лема и глаза ее выглядели точь-в-точь как у провинившегося щенка.

Лем молчал.

- Ну не молчи же! Ну! Скажи хоть что-то! – первой не выдержала Роза.

Лем помолчал еще пару секунд, приобнял Розу за плечо, улыбнулся, и ласково шепнул ей в ухо:

- Пошла на х*й.

И ушел домой, вместе с родителями, которые не сказали ему ни слова, не задали ни единого вопроса о произошедшем. Все трое оставили молчащую, словно громом пораженную, Розу посреди улицы.

А в небе взрывался фейерверк, отовсюду слышались песни, музыка, смех, радостные голоса… Столица гуляла.

Прошло немного времени и наступила весна. Империя Людей, теперь единственное государство на материке, неторопливо зализывала раны, нанесенные войной: отстраивались города, восстанавливались железные дороги, снова строились дирижабли…

В земли, отнятые у пауков, толпами уходили люди: ксенобиологи, пытавшиеся по руинам выстроить картину жизни и быта истребленных нынче стеклянных пауков. Агрономы, искавшие плодородную почву, геологи, лелеющие надежду найти жилу с чем-то полезным.

Вместе с гражданскими на юг уходили боевые отряды – они патрулировали эти земли и добивали очень малочисленные последние группы пауков.

Часть солдат досрочно демобилизовали домой. В основном рядовых, которым до окончания контракта оставалось год и меньше. Чтобы они не роптали, им выплатили жалование за остававшийся срок службы и выдали похвальные грамоты, дававшие кое-какие льготы.

У империи просто отпала нужда в армии такого размера.

Вообще, все теперь поговаривали о том, что стоит снарядить давно уже необходимую экспедицию за море. Кто-то предлагал отправить дирижабль, кто-то – корабль. Некоторые отстаивали идею гибрида. Дескать, воздухоплавательное судно, которое можно спустить с небес на воду и трансформировать в корабль.

Увы, эта идея вызывала лишь смех.

Солдаты возвращались домой, их семьи – радовались. Оружие сдавалось в арсенал, мундиры вешались в шкафы, типографии печатали новые варианты календарей, где отдельно выделялся день победы – как праздник.

После осквернения трупов пауков (на моральную сторону вопроса большая часть населения закрыла глаза, потому что считала это естественным на протяжении многих поколений), империя весьма неплохо обогатилась: несколько тонн золота и стеклянных изделий различного назначения.

Некоторые, относительно целые экземпляры пауков, выставили на всеобщее обозрение в императорском музее – в назидание потомкам и гипотетическим врагам людей.

Так что пауки были уничтожены не только физически, но и на культурном уровне. Жестоко, но ожидаемо и логично.

Для Лема весна принесла две внезапные новости, очень тесно взаимосвязанные.

Первая была настолько неожиданная, что Лем лишился дара речи и сполз по стене. Минут пять император приводил его в чувство лично: он от души врезал своему другу по лицу ладонью, облил водой и заставил выпить коньяку. Когда Лем пришел в себя, он попросил крайне медленно и четко повторить новость и сказать, что это – шутка.

- Ты женишься на моей сестре. Это не шутка, - медленно и четко сказал император.

У Лема началась истерика – женитьба на цесаревне никак не входила в его планы. В его планы входило найти девушку из далекого города Виноградный. Петра все чаще всплывала в его памяти и Лем уже собирался взять отпуск и наведаться к ней.

В конце концов, он обещал это Дилану!

Лем так и не смог понять, почему император стал считать его настолько близким своим другом. В принципе, они вместе прошли не через одно сражение и пару раз спасали друг другу жизни, но… Как бы, Лем всегда соблюдал дистанцию: где император, а где он – мальчик из семьи инженера.

А тут – такое…

Нет, Виктория была неплохим человеком: умная, красивая, «всё при всём», как говорится, но… Она была умнее Лема. Старше. Коварнее и хитрее его и все трое это понимали. Лем знал, что если он согласится на этот брак, то всю жизнь будет в тени своей жены.

К тому же, тихо и робко, где-то на уровне подполья, всегда по империи ходили слухи о том, что цесаревна-то не без греха. В частности, девочек любит явно больше, чем мальчиков. И Лем, как близкий друг семьи императора, знал, что это не слухи, а стопроцентная правда.

Собственно, именно поэтому цесаревна до сих пор и не вышла замуж.

- Но… Почему я? Зачем?! – удивился Лем.

- Я доверяю только тебе, - сказал Альберт. – Тем более, такую дорогую для меня вещь, как сестра.

- Вещь? – приподняла брось Виктория.

- Ты, моя дорогая сестра, являешься именем существительным, конкретным, обозначающим объект реального мира. То есть да, вещь. Ты – вещь, я – вещь, Лем, вот тоже, вещь, - спокойно ответил Альберт.

- Выкрутился, паразит! – ответила Виктория.

- Не увиливай от темы, товарищ! – попросил Лем.

- Врачи диагностировали у меня бесплодие, - просто сказал Альберт. – Я не смогу иметь детей. Поэтому жениться мне смысла нет. И, в случае чего, после моей смерти власть перейдет не к моим детям, а, ввиду отсутствия прямых наследников, к моей безутешной вдове или к какому-нибудь придурковатому родственнику. Я не знаю ни одной женщины, которой мог бы доверять так же сильно, как моей сестре. Соответственно, если я не женюсь и у меня не будет детей, то ближайшим наследником станет моя сестра. И ее муж. Если мужа у нее не будет (а мы все трое знаем, почему мужа у нее не будет добровольно), права наследства уйдут к кому-то из наших двоюродных братьев. А они – те еще мудаки, уж поверь. Соответственно, мне нужна страховка. Сестре я доверяю на все сто – тебе, в принципе, тоже.

- Но почему?! Я же ничего не сделал!

- Да потому что ты простой, как три копейки, - ответил Альберт. – Простой и честный человек. Я давно за тобой присматривал.

- Но я же не… Блин, я же не люблю её! Без обид, Виктория, - сказал Лем.

- Я к тебе тоже эротических фантазий не питаю, - откликнулась Виктория. – И именно поэтому выбор пал на тебя. Ты не станешь истерить, что между нами ничего нет. В интимном плане.

- Но вам придется, - с нажимом сказал Альберт. – Нужен наследник императорской крови, иначе такое начнется…

- Да, семейка у нас та еще, - подтвердила Виктория. Лем не общался с двоюродными братьями императора и вообще почти не слышал о них. Что явно не прибавляло им положительности в образе. – Но, ради империи и спокойствия брата, я потерплю.

Лему стало стыдно.

- Да не переживай ты! – отмахнулась Виктория. – Обзаведемся потом… дамами сердца. Оба. Ты себе девушку найдешь, я тоже… Главное – наследник. А общественное мнение предоставь мне. Они нас будут на руках носить.

- Жесть какая-то, - у Лема шла кругом голова. Его снова использовали, причем он снова отказаться не мог. Ему было безразлично, что его казнят за измену в случае отказа, но вот судьба родителей его беспокоила, и не мало. А их, в случае отказа Лема, тоже вряд ли ожидало радужное будущее. – Но я ведь не знатной крови!

- Исправим, - отмахнулся Альберт. Он вынул из ящика стола свернутую в трубку бумагу. – Это – приказ о присвоении тебе (за особые заслуги перед империей, конечно!) титула.

- Какого титула? – опешил Лем. Это была вторая внезапная новость.

- Теперь ты - князь, братец. И, через пару недель, еще и мой зять официальный. А через месяцев девять-десять – отец моего племянника (да, ребята, вам придется постараться произвести на свет именно мальчика!). Смекаешь?

- Да пошел ты, - вяло огрызнулся Лем. Он сел на стул и обхватил голову руками. Рядом села Виктория и стала ласково поглаживать его по спине.

- Эй, мать! Иди глянь-кось! – хохотал Станислав. Сабина, весьма удивленная хохотом мужа, вышла в коридор и взяла протянутый ей лист бумаги. Бумага выглядела крайне официально, содержала небольшой текст и массу печатей, подписей и прочих «заверителей подлинности». Лем молча сидел в углу со стеклянными глазами. – Мы с тобой, мать, не просто так! Мы князя состряпать умудрились! – Станислав размазывал по щекам слезы и громогласно хохотал во все горло.

- Это еще не все, - деревянным голосом сказал Лем. Он все так же смотрел в одну точку.

- Что еще? Куда уж круче этого? – все еще потешался отец. – Ты что же, сынок, сестренку императорскую сосватал, что ли?

- Именно, - без тени улыбки сказал Лем.

После этого сообщения уже и мама Лема стала хохотать.

А через неделю сыграли свадьбу, и снова вся страна гуляла и радовалась: мало ли! Национальный герой женился на сестре императора! Лема в народе любили (как и многих других героев войны), а уж Викторию – и подавно.

И всем было безразлично, что улыбки у молодоженов какие-то… натянутые, неестественные. Мало ли? Свадьба – дело серьезное, нервное.

А после свадьбы была самая странная в плане интима ночь для Лема и Виктории.

Но то ли благодаря молитвам императора и Лема с Викторией, то ли просто везению и счастливому случаю, но все удалось с первого раза.

Хотя контрольный все же провели (брат настоял).

Лему брак по расчету не очень-то понравился, но его не спросили.

Впрочем, когда Виктория убедилась в своей беременности, Лем почувствовал себя куда как спокойнее. Да, Виктория была очень красивой, а ее тело – сексуальным и вполне в его вкусе, но вот… Её глаза во время секса – в них было написано «терпи! Терпи!».

Лему было стыдно и неловко.

Впрочем, перед ним стоял довольно простой выбор: или он переспит с сестрой императора, или его казнят.

Между сексом с лесбиянкой и гильотиной Лем выбрал уютную постель цесаревны.

Через положенное время Виктория родила здорового, крепкого мальчика, удивительно похожего на своего покойного деда. Особенно малышу удавался хмурый подозрительный взгляд своего предка.

Империя ликовала: по случаю рождения ребенка, посреди зимы устроили грандиозный фестиваль – яркие колонны костюмированных людей, танцы, громкая музыка, фейерверки до утра… Империя Людей гуляла почти двое суток. Через два дня после рождения ребенка было оглашено желание цесаревны: она просила свой народ проголосовать за имя племянника императора. В конце концов, младенец, в свое время, станет их новым правителем.

В каждом городе поставили специальные металлические ящики, в которые каждый желающий мог бросить бумажку с написанным на ней именем. К ящикам приставили караул, в который набрали людей с исключительной памятью на лица. Они проверяли документы всех, кто бросал бумажки в ящик, записывали их в специальный регистр и запрещали проходить эту процедуру повторно.

Через неделю стало известно имя будущего императора – Александр IV Виельгорский.

И все было хорошо, и все было замечательно, и все были всем довольны, пока на следующий, после рождения Александра, год, поздней весной, не убили императора Альберта.

Лема разбудила встревоженная жена – она ворвалась в его спальню и принялась усиленно будить мужа, что-то бормоча себе под нос. Сонный Лем хмурился и ничего не мог разобрать, кроме слов «не может быть, просто не может…».

- В чем дело? – сипло спросил Лем.

-В ставай, бегом, - отрезала Виктория.

Лем мгновенно поднялся и натянул на себя штаны и рубаху.

- Пойдем, - так же резко сказала Виктория.

Они быстрым шагом прошли через половину дворца и оказались в комнате для экстренных заседаний. В ней сидел и поглядывал по сторонам всего один человек – капитан императорской стражи. Лем сразу обратил внимание на его бледное лицо и синяки под глазами. Присмотревшись, он заметил на теле капитана следы крови.

- В чем дело? – спросил Лем. Какие-то нехорошие предчувствия зашевелились в его душе.

- Император мертв, - коротко сказал капитан.

- Что? – тихо переспросил Лем. Последнее, что он слышал о своем друге, это то, что он отправился на охоту, вглубь страны.

- Пауки, - коротко ответил капитан.

- Немедленно… - сказал Лем. – Прямо сейчас. Туда. Бегом!

- Есть! – ответил капитан.

Виктория осталась во дворце.

Лема доставил на место происшествия самолет. Сомнений быть не могло: разбросанные части тел пауков говорили о том, что стеклянные демоны были уничтожены именно здесь, а не подброшены, как в случае с покушением на Константина Виельгорского.

Лем видел слишком много убитых в бою пауков, чтобы его можно было обмануть.

Все случилось рано утром – император в сопровождении своей охраны (ныне почти полностью перебитой пауками) двигался на лошадях вдоль берега реки. Была поздняя весна, поэтому на лед никто выходить не рискнул – реку собирались форсировать ниже по течению – там стоял мост.

Внезапно все услышали какие-то странные звуки со стороны реки. Поскольку в обозримых пределах видно никого не было, все решили, что это – просто трескается нагревающийся лед.

Через десять минут после того, как был услышан первый звук, точно напротив императора лед будто взорвался – снизу, прямо со дна реки, поднимались пауки. Огромные, облепленные тиной и водорослями – даже сейчас, поверженные пулями, они производили устрашающее впечатление.

Они в мгновение ока убили императора и пятерых его охранников и вступили в бой с выжившими. Пауков было всего четверо, людей – две дюжины (включая лекаря, кучеров на грузовых дилижансах и пару подсобных рабочих). Пауков убили в течение пяти минут. Лекарь попытался оказать императору первую помощь, но он был уже мертв – из его груди торчало пять стеклянных кинжалов.

Пауки очень постарались, чтобы их последний бой нанес человечеству как можно больший ущерб.

Сейчас тела погибших доставили в ближайший город, откуда собирались перевезти их в Столицу. Пока что о произошедшем знали только спутники Альберта, его сестра и Лем. Вплоть до официального распоряжения Виктории все так и будет оставаться.

Лем бродил по месту происшествия и с растерянным видом ерошил свои волосы. У него просто в голове не укладывалось – вот так… Так просто?! Просто взяли, напали и… И убили Альберта?! Императора?! Вот так?! За пару минут боя?!

Так не бывает. Императоры погибают или в бою, или в результате тщательно спланированных покушений! А это дело пахло плохо продуманным экспромтом и самоубийством.

И оно удалось, что самое интересное.

- Мы обследовали берега реки на пару километров в обе стороны, - сказал капитан императорской стражи. - Выше по течению обнаружено место, где пауки, предположительно, проникли под лед – там до сих пор еще огромная полынья. Судя по всему, они отследили наш маршрут с момента подъема и до обеда – когда совершили покушение.

- Сволочи, - только и ответил Лем. – Ладно, мне тут делать больше нечего.

Лем возвращался в столицу – все так же, на самолете – и думал. Что будет дальше? Кто встанет во главе страны? Племянник императора еще слишком мал для того, чтобы управлять империей. Сестру императора, конечно, любят, но одного факта того, что она – женщина, будет достаточно для того, чтобы какой-нибудь двоюродный брат предъявил права на престол.

Нехорошая ситуация. Может получиться слишком много проблем.

Судя по лицу Виктории, она думала о том же. Когда Лем вернулся, она его встречала прямо на взлетно-посадочной полосе. Лем, отойдя в сторону от инженеров, занимавшихся самолетом, пересказал все, что увидел на месте.

Виктория тревожилась. Все шло не по плану. Она и Альберт не были готовы к такому повороту дел, все произошло слишком быстро, слишком внезапно, слишком рано.

Известие о смерти молодого императора повергло страну в траур. Люди надевали одежду темного цвета, отменили торжественные мероприятия, старались вести себя скромно – Альберта в народе любили и только-только начали к нему привыкать. А тут – такой поворот.

На похоронах Лем чувствовал себя неуютно: кроме своей жены, да еще пары человек, он лично не знал никого из присутствующих: какие-то чиновники, боевые офицеры, дальние родственники, еще какие-то люди… Все они подходили к его жене и выражали слова «искреннего соболезнования», хотя, по большей части, за их взглядами читались… Что? Недоумение? Любопытство? Цинизм?

Трудно сказать.

Но скорби и сопереживания в них практически не было.

В этот момент Лем думал, что нет более циничного мероприятия, чем похороны. Все ходят с напускным печальным видом, лопочут в лицо какие-то банальности, а стоит им остаться почти наедине или просто уйти из зоны внимания, как содержание речей меняется и то тут, то там можно услышать смех или увидеть очень ехидный взгляд.

Искренне переживали по поводу смерти Альберта всего несколько человек: близкие друзья, Лем и Виктория.

Маленького Александра решили на похороны не брать – слишком мал, он не поймет ничего, перепугается только.

Отпевание Альберта проходило в старинной каменной часовне. Повсюду расставили свечи, подожгли ароматические масла, понавешали траурных драпировок… Первосвященник Империи Людей что-то уныло бубнил на кафедре, стоявшей рядом с гробом.

Альберт, лежавший внутри этого ящика, выглядел умиротворенным и красивым: «трупные визажисты» постарались убрать с его лица выражение крайнего удивления – последней эмоции, испытанной им при жизни.

Дыры в груди прикрывала плотная ткань парадного мундира с орденами.

После окончания отпевания, тело Альберта поместили в склеп. Виктория тихо плакала и держала Лема за руку. А Лем смотрел по сторонам, рассеянно гладил жену по голове и думал о том, что в воздухе витает вопрос «А что дальше?». И правда – что дальше? Кто будет всеми править? Как будет существовать империя дальше? Будут ли они бояться еще таких вылазок последних пауков? Что будет дальше?

После погребения, некоторых из гостей, а так же Лема и Викторию, пригласили в просторный, торжественно украшенный зал во дворце. Лем смутно представлял, зачем это было нужно. На длинном деревянном столе не было ничего, кроме черного бархата. Рядом стояли десять стульев – по числу приглашенных людей. Из окна не было видно ничего – отсвечивало из-за солнца. На стенах не было ни картин, ни украшений. «Строгий кабинет» - подумал Лем.

Вошел человек: в деловом костюме, с белым париком на голове и взглядом столь суровым, что сидевшему во главе стола Лему стало неуютно. Он решил, что таким взглядом можно орехи колоть.

-Вас всех собрали здесь для того, чтобы огласить завещание императора, - сказал вошедший. Лем удивленно посмотрел на Викторию. Та ответила ему не менее удивленным взглядом. – Покойный, почти сразу после вступления на престол, выбрал достойнейшего из законников («Ну как тут не польстить самому себе?» - усмехнулся мысленно Лем) и составил завещание. Документ заверен по всем правилам и содержит все необходимые подписи и печати. Завещание держалось в тайне по просьбе самого императора.

Законник обвел суровым взглядом всех присутствующих. Пользуясь случаем, Лем тоже посмотрел на них: кроме Виктории, присутствовали еще близкие друзья Альберта, пара боевых офицеров и нервно ерзающий на своем месте двоюродный брат покойного.

- Это – следующий претендент на престол, - шепнула Виктория. – По идее, не будь у нас сына – он бы унаследовал власть.

- И черт его знает, что там в завещании, верно? – слабо усмехнулся Лем.

- Потому и нервничает, - кивнула Виктория. Лему даже показалось на миг, что скорбь отступила из глаз его жены. Но он тут же понял, что она просто временно заглушила в себе все чувства, чтобы в такой важный момент быть максимально собранной.

- Итак, завещание, - законник откашлялся и махнул рукой. Из боковой двери вышел молодой человек чопорного вида и подал небольшую плоскую шкатулку. Законник извлек из нее документ и принялся читать: «Мои дорогие друзья! Если вы это сейчас слышите, то я, судя по всему, мертв. Да и ладно. Оставим славословия и пустомельство – к делу! Вопрос слишком серьезен, чтобы откладывать его надолго. Итак, перво-наперво, империя. Всю Империю Людей без остатка, я завещаю своему близкому другу Лему и его жене, моей горячо любимой сестре Виктории. Не удивляйтесь, все так и задумано. В том случае, если у них есть совершеннолетний сын – то империя отходит ему. Если нет – то Лему и Виктории. Я – император, слово мое – закон!»…

Законник продолжил читать. Он называл имена и фамилии и то, что Альберт велел им раздать. Кому-то досталась крупная сумма денег, кому-то земельные участки. А кому-то – коллекция книг и холодного оружия.

Лем сидел, как громом пораженный. Он не знал, случались ли подобные прецеденты в истории – чтобы империю передавали по наследству. Но… раз законник не возразил ничего против, значит… Значит Лем теперь – император?

Виктория в лице не переменилась. Судя по всему, она предполагала такой вариант развития событий.

А вот двоюродный брат ее – побелел от плохо сдерживаемой злобы. Даже руки у него тряслись от гнева.

- «..И последнее, моему уважаемому двоюродному брату Филиппу, следующему после меня в очереди престолонаследия… - продолжал читать законник, - Я дарю то, что поможет ему забыть о том, что я не отдал престол ему. Я не держу (и никогда не держал) на него зла, так пусть он примет от меня в дар эту шкатулку. В ней – то, что я искренне желаю ему. В память о старых добрых временах…»… - законник закончил читать завещание и вновь махнул рукой. В кабинет вошел все тот же чопорный юноша и внес изящную металлическую шкатулку, украшенную драгоценными камнями. – По условиям завещания, вы должны открыть ее здесь и сейчас, - сказал законник.

Филипп выглядел так, будто его молния поразила. Виктория, впрочем, тоже.

- Ты чего? – шепотом спросил Лем.

- Он же… ненавидел Альберта до глубины души… - прошептала Виктория. – И все детство и юношество ему каверзы строил! А тут… такое...

Филипп, казалось, был охвачен теми же самыми мыслями. Он осторожно взял шкатулку, повертел ее в руках, прочел гравировку: «Филиппу от Альберта. От всей души и в память о том, что нас всегда связывало и том, чего я никогда не забуду».

Нахмурившись, Филипп поставил шкатулку на стол. Немного подумал и положил руку на крышку. К ней был прикреплен цепочкой маленький ключик. Все, даже законник, завороженно следили за его движениями. Пожав плечами, Филипп вставил ключ в замочную скважину и резко его повернул. Ничего не произошло – только раздался щелчок открывшегося замка. Филипп поднял крышку, грохнул выстрел и двоюродный брат Альберта упал замертво на пол, конвульсивно дергая ногами и разбрызгивая повсюду капли крови.

В шкатулку был встроен заряженный револьвер. Из дула револьвера вилась струйка дыма.

Первой воцарившуюся тишину нарушила Виктория – она громко засмеялась. Она все смеялась и смеялась, и повторяла бессвязно:

- Он ему обещал… хахаха, обещал… никогда не забыть… до смерти помнить… хахаха….

На том оглашение последней воли покойного и было закончено.

- Бред какой-то, - бормотал Лем. Виктория, надевавшая на него праздничный мундир, ухмыльнулась.

- Ну почему же бред? Ты теперь станешь императором. Не мечтал разве в детстве? – в голосе ее слышалась горечь – всего две недели прошло с момента похорон ее брата.

- Какой из меня император? Я ведь просто… абсолютно простой человек! – ответил Лем. Виктория посмотрела в его остекленевшие глаза.

- А какой у тебя есть выбор? – жестко спросила она. – Следующий претендент на престол был убит моим братом. После него идет – наш сын. Сын еще слишком мал, поэтому… поэтому править придется нам.

- Но я ведь даже не знаю, что делать!

- Да ничего тебе не надо делать! Забыл что ли?! – прокричала Виктория. Ее нервы тоже были на пределе. – Я тоже никогда не хотела быть императрицей! Мое дело было – общественное мнение! Серый кардинал! Голос из-за трона! А теперь меня выставили вперед, на всеобщее обозрение! Мы этого не планировали!

Лем молчал. Он машинально застегивал пуговицы на мундире. Церемония коронации должна была вот-вот начаться. Виктория уже переоделась в роскошное платье, а стилисты навертели ей великолепную прическу.

- Так что б*ть заткнись и получай удовольствие, - подытожила Виктория. – Я все сделаю.

- А народ? Они не будут возмущаться? – спросил Лем.

- Народ? А что народ? Ты теперь император, что скажешь – то и будет исполнено. Народ все съест. Пока не начнешь устраивать беспричинные массовые казни. К тому же ты – герой войны, как-никак. И личный друг Альберта. Люди тебя примут.

Она немного помолчала.

- По крайней мере, примут с большей охотой, чем Филиппа, уж поверь.

Лем снова промолчал.

- Я позабочусь о мнении людей, как всегда, - уже спокойнее проворчала Виктория. – Доверь это мне. Я этим уже лет десять занимаюсь. Готов?

- Готов, - кивнул Лем. Они проследовали к двери, ведущей в самый большой зал дворца – именно там и будет проходить коронация. Из-за двери слышался шум толпы.

В небольшой комнатке, где стояли Лем и Виктория, не было никого, кроме них.

- Странно это, - сказал Лем.

- Что именно?

- Вообще все, - ответил будущий император. – Вы с братом так все распланировали четко, даже нашли простого человека – меня – для страховки. И все шло по плану! Войну развязали, и мы даже победили! Потом старый император… скоропостижно скончался. И концы в воду. И все было великолепно, пока… пока не вмешалась случайность. И теперь все идет не по плану. Импровизация на ходу.

- Причем основной генератор идей мертв, - сухо дополнила Виктория.

- Именно, - кивнул Лем. – Тебе не кажется… Не кажется, что все это было зря? Особенно – война? Ведь, в конечном итоге, вы добились не совсем того, чего хотели.

- Не зря, конечно, - ответила Виктория. – Все ведь получилось. Только вот… Альберт это почти не увидел. Так что…

- Все равно считаю, что это было зря, - сказал Лем. Помолчали. – Впрочем, если бы вы знали, что случится дальше – вы бы все обставили иначе, верно? А будущее – никто видеть не может. Вот даже сейчас: что там, за дверью? Будет ли коронация успешной и беспроблемной? Или нас разорвет озверевшая толпа? А после коронации? Что дальше? Править мы будем долго и счастливо, или нас убьют? Что если завтра вспыхнет бунт? Что, если…

- Вот сейчас и узнаем, - прервала его Виктория.

Двери зала раскрылись и церемония коронации началась.

Так Лем, парень из семьи инженера и кухарки, возведенный в разряд «человека благородной крови», сам того не желая, стал императором Человечества.

Шанс – один на миллион.

…С самого начала все пошло не по плану – мать императрицы, София, не пришла на церемонию. Собственно, Лем ее в последнее время не видел вообще.

И у некоторых окружавших его людей во взглядах читалась какая-то напряженность. Все выжидали и присматривались к новой правящей чете. Вроде бы их принимали и жаловали – все-таки герой войны и сестра императора! Но что-то было…

Хотя, в целом, все шло гладко: народ, застывший в напряжении, в первые месяцы настороженно присматривался и прислушивался – а ну как новому императору взбредет в голову что-то сумасшедшее? Публичные казни без повода, или запрет на ношение теплой одежды зимой? Но все шло, на удивление, тихо и гладко. Виктория, через Лема, уверенной рукой продвигала политическую линию своего брата и вела Империю Людей к светлому будущему, а Лем, чтобы не путаться под ногами, все больше выполнял декоративную функцию – посещал приемы и балы, общался с людьми и участвовал в совещаниях.

Кое-кто начинал пошучивать, что император-де подкаблучник.

Впрочем, те, у кого были мозги в голове, находили поведение Лема разумным: он, в отличие от Виктории и Альберта не учился с детства править страной. Он учился инженерному делу, что довольно далеко от политики. Поэтому люди находили его поведение разумным: жена знала, что делать и к чему это может привести, а Лем просто ее поддерживал, а не лез с глупыми идеями, типа «снизим все налоги на 90%! А потом будем удивляться, чего это в казне денег нет!».

Люди начинали привыкать.

На первый взгляд.

А летом все пошло совсем уж плохо: на востоке империи начались беспорядки.

Нет, пауки там были стопроцентно ни при чем. Не были виноваты и разбойники. Не было и волнений в массе рабочих или угнетенных крестьян.

Просто произошло именно то, чего опасались социологи: человечество, потерявшее основной объединяющий фактор в виде общего врага, и не нашедшее на его место кого-либо другого, обрела объект для ненависти в себе.

Империя Людей начала трещать по швам.

На востоке Империи находились рудные кряжи – горные массивы, в которых добывали и перерабатывали большую часть всех металлов. Там же, на неприступных горных пиках, построили авиабазы и летные школы.

Именно обитатели авиабаз и начали мутить воду: они почувствовали свою безнаказанность. Во время последнего боя с пауками, была уничтожена последняя реальная угроза – стеклянная стрекоза. Наземные установки противовоздушной обороны были хороши для медлительных стрекоз и практически бесполезны против шустрых истребителей и высоколетающих бомбардировщиков.

Почувствовав в своих руках реальную силу, «летуны» начали вести пропагандистскую работу в близлежащих землях и с удивлением обнаружили, что семена их мыслей упали в благодатную почву! Люди, жившие близ гор, принимали императора, но все же считали, что короновать человека, фактически безродного, фиктивного князя – не очень-то правильно. И что, что он – герой войны? Он ведь не благородных кровей!

Люди были закоренелыми монархистами. Ими всегда правил император и это всех устраивало. Император всегда знал, что делать и всегда вел войско в бой. Императоров люди любили и считали, что голубая кровь – это не просто так! Это ого-го!

Все равно что быть причастным к богу.

Безусловно, в истории империи бывали ситуации, когда титулы дарились кому-то. Собственно, половина «древних княжеских родов» - на самом деле такие же простые ребята, как землепашцы. Просто их предки в нужный момент сделали нужное дело и получили титул.

Но вот чтобы в наше время императором стал простой парень из народа… Нонсенс!

Социализм был для этих людей неведом.

Впрочем, император делал свое дело хорошо, и пока что его принимали. Хотя шуток про его бесхребетность ходило все больше.

А Лем ведь и правда просто старался не лезть в то, в чем не разбирался, чтобы не наломать дров.

Все бы ничего, но умы человечьих масс отравляли еще и старые шутки о том, что Виктория-де «по девочкам больше, чем по мальчикам».

Императрица-лесбиянка устраивала куда как меньшее число людей, чем парень-из-народа-император.

Поэтому homo sapiens aeroplanus – человек разумный летающий, пришедший на земли простых людей с пропагандой, был встречен если и не приветливо, то уж явно без всякого негатива.

Летчики, понявшие свою безнаказанность и неприступность своих жилищ, возгордились. Они решили повлиять на ситуацию в стране. Но как ни сильна была их гордыня, у них ничего не вышло бы без некоего знамени, какого-то символа, который люди готовы были бы принять.

Символом, внезапно для всех, стала София – престарелая жена покойного Вильгельма II. Однажды ночью она явилась на главный аэродром империи и имела длинную душевную беседу с уже не молодым командующим воздушными силами империи.

После бурной ночи, проведенной за… обсуждением деталей, homo sapiens aeroplanus стали действовать куда как активнее.

И в июле они уже четко делили земли Империи на «свои» и «пока что не наши».

К середине июля стали совершаться первые авианалеты на «сепаратистов-консерваторов» - на деревни и города тех, кто не желал признавать власть нового порядка – человека летающего и старой монархии.

София распространяла слухи о том, что она, после смерти Вильгельма, в тайне родила от него сына (ребенок, невесть откуда взявшийся, с готовностью демонстрировался всем желающим на официальных приемах) и сокрыла его от глаз, опасаясь расправы. И люди… поверили в это.

И всем было наплевать на то, что на момент зачатия и родов императрице было уже «чуть-чуть за пятьдесят».

Главное, был наследник. Прямой потомок Вильгельма, а не невесть кто из народа.

Символ революции был – старушка с ребенком, поддержка – боевая авиация – тоже была. Революция плавно началась.

Человечество, не нашедшее для себя цели, на которую можно было выплеснуть агрессию, принялось с удовольствием пожирать само себя.

Поначалу Лем считал, что это – мелочи. Все эти отчеты и донесения о том, что восток его родины охвачен огнем. Что одни люди бомбят других людей. Это ведь… дикость! Такого просто не может быть! Они ведь и те, и те – люди.

Ан-нет! С каждым днем сообщений о нападениях было все больше и поэтому Лем отдал приказ о подготовке ответного удара и только тут он осознал одну простую истину… Вернее, вспомнил слова того пилота, чье имя он уже забыл – авиабазы почти неприступны. На случай нападения пауков и вообще кого бы то ни было.

И, что еще более интересно, почти вся авиация сейчас находилась у мятежников.

Соответственно, штурм укрепленных высот представлялся весьма… проблематичным.

Но делать было нечего – просто так спустить все «на тормозах» не представлялось возможным. В Империи Людей начиналась первая за очень долгое время гражданская война.

И на противоположной от Лема стороне реял флаг с многорукой фигурой, сжимавшей в каждой конечности трупы стрекоз, эмблема авиакорпуса «Мухоловок».

Случилась страшная битва. Во главе Империи Людей был Лем. Во главе homo sapiens aeroplanus – командующий военно-воздушными силами старой империи. Бой шел за небольшой приграничный городок и единственное, что мог делать Лем – это горячо и истово молиться. Молиться о том, чтобы летуны не увидели подземные укрытия главной части армии. Молиться о том, чтобы проклятые лётчики не сбросили фугас прямо на штаб командования, в котором сейчас находился император и вся верхушка армии.

Молиться о том, чтобы это все скорее кончилось.

Одними авианалетами противник не обходился – после усиленной бомбардировки в ход пошла пехота.

Нападавших было меньше, но их задача упрощалась тем, что обороняющиеся – подданные Лема и Виктории – все еще прятались по подвалам и тряслись от страха, ожидая продолжения бомбардировки.

Так что сопротивление в этом маленьком городке уничтожалось целыми пачками попросту удачно брошенной гранатой.

Как и предполагал Лем, оружие, предназначенное для уничтожения огромных твердых пауков, не просто идеально подходило для войны против мягкотелых людей – оно косило ряды обеих армий со страшной силой.

На поверку, люди оказались куда как более слабыми врагами, чем неумирающие, не боящиеся боли стеклянные монстры. Поэтому в первых же боях обе стороны понесли чудовищные потери – просто не рассчитали ударную мощь.

Людям на ходу приходилось перестраивать свою систему ведения боя: поколениями они воевали против абсолютно глухих тварей, идеально видящих практически в любых условиях. Теперь homo sapiens воевали против равных себе, а это означало, что с наступлением ночи и приходом тьмы приходила и смерть. Атаки начинались обычно в предрассветных сумерках и все, кто в них участвовал, молчали до последнего. Приказы теперь стало отдавать труднее, так как противник мог услышать крик вражеского офицера и мгновенно принять нужное решение.

А еще добавилась проблема знаков различия: раньше врагами были стеклянные пауки, а теперь – точно такие же люди, одетые в точно такую же форму.

Пока что единственным отличием двух армий был символ, вышитый на рукаве у мятежников – многорукая фигура с трупами стрекоз. Этот нелепый гротескный силуэт теперь прочно ассоциировался у всех жителей запада Империи со словом «враг».

Поначалу казалось, что от атак летунов не будет спасения – быстрые, внезапные, они незаметно подбирались к укрытиям людей и обрушивали на них смерть с высоты птичьего полета, но… Но потом подконтрольные им территории достигли их зоны максимальной дальности полета и дело экспансии несколько застопорилось. Можно было, конечно, в оккупированных городах построить «перевалочные пункты» - этакие аэродромы, служащие для дозаправки истребителей и бомбардировщиков, но первый же опыт по возведению такой конструкции провалился: город вместе с недостроенным аэродромом (и несколькими самолетами) захватила армия Лема.

От идеи портативных аэродромов пришлось отказаться. К тому же, для их возведения требовались специальные материалы, производимые… в западной части Империи Людей. Например, высококачественный бетон, деревянные строительные принадлежности и асфальт.

Интервенция заглохла сама собой. Даже стала вырисовываться какая-то граница. Смутная, выстроенная на предположениях и наблюдениях, но строго соблюдаемая сепаратистами – они просто физически не могли летать дальше этой линии.

А со стороны западной части Империи вдоль границы устанавливались новейшие, более подвижные и дальнобойные зенитные установки.

Все противостояние теперь застопорилось на этом рубеже. Если солдаты Лема пересекали линию – их уничтожали с самолетов. Если самолеты мятежников пересекали границу – их сбивали зенитные установки, или они просто падали посреди поля, когда заканчивался запас горючего.

А производить новые самолеты было делом затратным.

- Чем же мы занимаемся? – говорил Лем. Он стоял возле одной из зенитных установок и смотрел через бинокль в небо. Там виднелся треугольник летевших к ним бомбардировщиков. – Из-за какой-то ерунды… Это ведь… бессмысленно! Никто не хочет войны. У многих семьи на той стороне. И что теперь? Они теперь – кровные враги? Брат на брата?.. А я ведь так хотел найти Петру и жить тихой, спокойной жизнью… И ведь почти успел. Почти смог. Не хватило самой малости.

- Император! Они вошли в зону поражения! – внезапно прервал размышления Лема командир зенитного расчета. – Прикажете открыть огонь?

Лем мгновение помедлил и сказал:

- Да.

Ни один из бомбардировщиков до цели не дошел.

Почти шесть месяцев империю трясло и расшатывало со страшной силой: человечество изливало всю агрессию друг на друга. Увеличился уровень преступлений, вновь появился полицейский произвол, откуда ни возьмись нарисовались мародеры. А кроме того, появились шпионы и террористы. Люди потеряли покой и стали повышать бдительность до абсурдных пределов: подозревали всех и вся. Даже на кухнях, по вечерам, стали говорить шепотом.

Раз в неделю в каком-нибудь городишке происходил взрыв. Обычно террористы атаковали что-то связанное с военной индустрией.

Начались облавы: хватали всех, на кого падало подозрение в шпионаже. Началось наушничество. Люди стали бежать через границу – спасались от политических репрессий. Бежали с обеих сторон.

Агентурная сеть императрицы Виктории рассыпалась сама собой. Обе новоявленные страны медленно, но верно двигались к упадку. Ни одному из правителей это не нравилось. Сложилась патовая ситуация: одни не могли напасть на других потому что не хватало бензина в баках и они не успевали построить нормальные, укрепленные аэродромы ближе к границе (в Империи Людей как раз на этих аэродромах армия Лема опробовала новейшую дальнобойную артиллерию), а другие не могли забраться далеко вглубь территории сепаратистов из-за постоянных бомбардировок.

Патовая ситуация начала затягиваться. Простые люди, никоим образом не желавшие ввязываться в войну, начинали роптать: в бессмысленных боях гибли их родные и близкие, а скуднеющая казна пополнялась за счет роста цен и налогов на все.

Логичным этапом развития событий стала встреча дипломатов обеих сторон. От Империи Людей присутствовал император собственной персоной, а от сепаратистов – один близко знакомый Лему человек. Правда, увидеть здесь именно его было крайне неожиданно.

- Редж?! – изумился Лем.

- Привет, императорское величество! – расхохотался посол сепаратистов. – Что, не думал, что я выбьюсь в замминистры, а?

- Замминистры? – переспросил Лем.

- Ну да, у нас ведь главный – премьер-министр. А главнее него – только императрица София, храни господь ее морщинистую задницу! А я – замминистра! Так-то.

Лем изумленно смотрел на этого невысокого, кряжистого человека. На рукаве Реджа был все тот же символ – многорукая фигура. Все верно, корпус «Мухоловок».

Редж перехватил взгляд императора:

- Наш корпус встал во главе. С самого начала, - в голосе пилота слышалась неподдельная гордость. Лем понял – эти ребята умрут все до последнего, но не сдадутся. Разговор проходил в большой, красиво обставленной комнате внутри какого-то роскошного особняка. Этот дом находился в одном из приграничных городов. На улице была зима, и от этого окна почти полностью покрывали морозные узоры. Вся охрана находилась снаружи и зорко следила за силуэтами двух дипломатов. Морозные узоры еще и затрудняли чтение по губам для находившихся вне здания людей. – Когда закончилась война, - говорил Редж, - Мы оказались как бы не у дел, понимаешь? Мы ведь кто? Мы – воины неба, истребители и бомбардировщики! А раз враг повержен – что же это получается? Не нужны мы больше, что ли? Или водить только гражданские суда? Нет уж, скучно было, - Редж окончательно запутался в словах и некоторое время молчал. Лем не мешал ему собираться с мыслями. - А тут как раз толки пошли всякие, да слухи. Ты уж прости, но и я тоже считаю, что из тебя император – как из дерьма пуля. В общем, уговорили нас присоединиться. Я, конечно, все понимаю, законным путем пришел к власти, но… Я считаю, что так быть не должно. Нельзя просто дать власть какому-то парню из толпы. Да, ты герой, но все же! Нет уж, братец, я так не согласен.

Лем молчал. Он не понимал, зачем Редж это сейчас сказал. Потом посмотрел в глаза пилоту и понял – тот просто оправдывался. Где-то в глубине его пропитанной маслом и соляркой души была совесть и ему было стыдно. Стыдно за то, что он бомбил мирное население.

- Знаешь, я ведь тоже не хотел быть императором, - чуть помедлив, ответил Лем. Он решил не говорить Реджу много, но часть правды все же выдать можно. Так же, как это сделали глаза Реджа. – Меня просто поставили перед фактом. Вообще получилось все так, что я – просто мальчик для битья. Меня использовали в этих дурацких политических играх вместо пешки, и не раз. Для собственной страховки, или еще для чего – я не знаю. И если бы я хоть один раз сказал «нет» - я был бы уже мертв. Так что… Я выбрал сторону того, кого считал своим другом, вместо того, чтобы умереть. Тем более, что план его казался… хорошим. А потом Альберта убили. И я снова оказался крайним. Неприятно, что еще сказать?

Снова помолчали.

Лем вздохнул.

Редж побарабанил пальцами по столу.

- Ладно, чего кота за хвост тянуть? – наконец сказал Лем и разложил на столе огромную карту Империи Людей.

Переговоры длились почти четыре часа. Периодически дипломаты вызывали к себе различных сановников (обе стороны привезли с собой нужных людей, потому что надеялись все решить за одну встречу), осведомленных в той или иной области. Обе стороны торговались и спорили, стучали себя пяткой в грудь и рвали на себе волосы. Они рисовали на карте и стирали начертанное ранее. За время встречи было безвозвратно испорчено три экземпляра карты.

Закончилось все тем, что Империя Людей была разделена на две части: западную, которую предстояло переименовать в «Старую Империю» и восточную – «Новую Империю».

Придумали бы названия получше, но у обоих дипломатов было с этим туго. Поэтому они решили переименовывание временно отложить, как маловажный фактор.

Оба понимали, что населению Старой Империи это не понравится. Да вообще мало кому понравится. Но главное – остановить войну прямо сейчас. Пока не стало слишком поздно и пока Империя не развалилась на большее, нежели два, число кусков.

Договорились о торговле. Западу нужна была руда востока, а востоку – строительные материалы запада. Помимо всего прочего, обе стороны производили разные продукты питания и ими тоже договорились торговать (тут пригодилась помощь министров торговли – они договорились между собой о пошлинах и таможенном досмотре). Договорились о дипломатических миссиях и обмене пленными.

Так же, решено было временно открыть границу для беженцев: кто-то хотел вернуться домой, а кто-то – попасть в родной город или просто к своей семье.

Основные положения были обговорены и подписаны обеими сторонами. Перемирие в этой бессмысленной войне – установлено. Оба дипломата возвращались домой. Один – с чувством удовлетворения, а другой – с тяжким грузом на плечах.

Лем понимал, что этот груз – это вина. Он и года не пробыл в роли императора, а уже потерял половину империи. Не смог удержать. Подвел своего друга. Подвел покойного Альберта.

Настроение в Старой Империи было подавленное. Безусловно, прекращение войны радовало всех, но получалось, что Старая Империя проиграла эту схватку. Но люди… смирились. Сейчас у всех были заботы поважнее: надо было поднимать на ноги сразу две страны. Повсюду были следы боев: то разрушенные артиллерией или бомбардировками города, а то и просто следы от деятельности террористов. Общество медленно, со страшным скрипом пыталось вернуться к тому, что с натяжкой можно было назвать «мирная жизнь».

А ведь предстояло еще поднять экономику, торговлю и вообще попытаться хоть как-то спрогнозировать дальнейшее развитие событий.

Такого расклада, чего уж душой кривить, ни один человек из правящей верхушки не ожидал.

- …Очень простая вещь, дамы и господа, очень простая вещь: мы все разные и нам всем интересны абсолютно разные вещи, - пожилой человек в мешковатой одежде и собранными в хвост седыми волосами шустро перемещался по сцене большого концертного зала. Периодически из зала слышались одобрительные выкрики и аплодисменты. – И это проявляется во всем: кто-то любит очень стройных дамочек (крики и свист из зала), а кто-то – предпочитает (резкое изменение голоса – он стал глубже) «качаться на волнах, а не биться об скалы» (смех из зала). Кто-то любит бобовый суп… Ну да, это тот, от которого вы пердите потом так, что ваши соседи начинают подозревать вашу задницу в совершении террористической атаки (смех из зала), а кто-то ест исключительно пиццу. И это потому, что мы все – разные. Вы не можете прийти к соседу и сказать: эй, Джонни, дай-ка мне зеленый острый перец, маринованный в слезах девственницы! Я знаю, что он у тебя есть, потому что я его тоже люблю (смех из зала)!

- И, поскольку мы все разные, - продолжал человек, - Нами не так-то легко управлять. (Говорит смешным голосом): Эй, Мардж! Что там эти ребята еще придумали? Тебе нравится? Да?! А мне – нихера! Ну и п*дуй отсюда, консерваторша хренова! (свист и крики из зала) Давай! (тише) Давай!.. вали!..

Подождав, пока зал успокоится, человек продолжил:

- Так вот, раз уж мы все такие разные, нужно придумать какую-то вещь, которая бы нас всех объединяла. На первый взгляд, самым простым решением было бы дать нам всем деньги. И – посмотрите-ка! – нам дали деньги! (человек протянул руку в зал, смешно выпучил глаза и покивал) И что? Объединило это нас? Черт побери, нет! А что случилось – это б*ть сделало все только хуже: люди познали значение слова «зависть». (Снова смешным голосом) Эй, Грэг! Глянь, у Тома целый мешок баблища! А у тебя сколько? Полтос?! Ну тебя нафиг, Грэг! Я пошла к Тому! (нормальным голосом) И Грэг, этот бедолага, берет старое ружье своего отца – старое, потому что у него нет денег на новое (смех из зала) – и идет к Тому. И убивает его нахер! Вот к чему привело создание денег – люди разделились, стали разными еще больше.

Зал засвистел и зааплодировал. Человек подошел к стоявшему на сцене столику, взял с него высокий стеклянный стакан, отхлебнул, поставил на место и продолжил монолог:

- Итак, деньги не подойдут. Деньги нас никогда не объединят. Следующее, что попыталось придумать человечество – это религия. Ну, знаете, был такой человек, который как-то подошел к своему соседу и сказал: «Эй, ты веришь в то, что где-то на небе есть мужик, который следит за тем, чтобы всё на земле не пошло через жопу?» И сосед сказал: «Да, мне нравится эта идея! Отлично придумано!».

Снова смех в зале; человек поднял ладонь, призывая всех к тишине и продолжил:

- Да, эта идея могла бы сработать, но! Что нам говорит история? Сработало это дерьмо? Нет! Нихера оно не сработало (снова смех и крики одобрения из зала)! Потому что нашелся какой-то мудила, который сказал: «Эй, а почему это мужик должен сидеть сверху, на небе? Я верю в то, что он сидит внизу, под землей, и щекочет по ночам ноги тем, кто ему неугоден!» (смех в зале). Но знаете, что я вам скажу: если бог сидит под землей и ему кто-то не угоден, он не будет щекотать ему ноги. Оно возьмет его за яйца и оторвет их нахрен! Так-то! Вот в такого бога я верю!

Снова смех в зале. Человек подождал, пока люди успокоятся и продолжил:

- Итак, деньги – не годятся. Религия – этот величайший фарс всех времен и народов – тоже. Что там дальше по списку? Искусство, - человек мерил шагами сцену, а зрители внимали каждому его слову, - Искусство. Ну, знаете, картины, музыка, вся эта херня (снова смех в зале). Все это могло бы получиться и сработать… (взял паузу) Но! Если вы слушали меня с самого начала, вы помните, что я сказал вам одну простую вещь, которую и пытаюсь сейчас доказать. Эта простая вещь – мы б*ть все разные, окей?! Мы все разные! Поэтому когда какой-то педик подходит ко мне и тыкает в лицо тряпкой, измазанной собственным дерьмом и твердит, что это – искусство, я ему говорю: убери своё дерьмо отсюда, пока я не затолкал его тебе в глотку! А если уё*к не уходит, я беру свою старую винтовку и стреляю в него шесть раз (одобрительные крики и смех в зале)! А знаете, почему шесть раз? Да потому что шесть – это любимое число бога, который сидит под землей и отрывает яйца не угодным ему грешникам!

Снова громкий смех и аплодисменты в зале.

- А опера (человек на сцене презрительно скривил лицо)? Опера, я говорю. Кто вообще в здравом уме б*ть мог назвать ситуацию, в которой вы вынуждены неподвижно сидеть шесть часов и слушать, как на сцене завывают какие-то пузаны, искусством?! Если это – искусство, то я – Элеонора, мать ее, Виельгорская, коей я б*ть не являюсь! И любой, кто будет утверждать, что это заунывное нытье – искусство – тот может [цензура] мне! Окей?

Снова смех и крики в зале.

- Итак, искусство – не пойдет, слишком уж неоднозначное дерьмо. Деньги – не смогут нас объединить, (человек говорит очень быстро) религия – тоже, искусство – тоже, боги – простите, тоже, так вот (пауза, глубокий вдох): что же нас сможет объединить? Как показывает практика, быстрее всего мы, хомо сапиенс, объединяемся, если нас хорошенько напугать! Ничто так не мотивирует тебя б*ть прибежать к своим соседям, как холодная волосатая рука, нежно обнимающая тебя за плечи посреди ночи в совершенно пустом доме, а?!

Громкий свист и смех в зале.

- Да, дамы и господа, единственный способ собрать нас воедино – и удержать вместе довольно долгое время, потому что иначе – это будет просто сброд, окей? – это хорошенько напугать. Покажи людям страшного монстра и скажи, что он вломится к ним в дом и по одному всех убьет – отлиииичный способ всех объединить! И тут вам становится уже откровенно все равно, сколько у вас денег, в какого бога вы верите и какую картину считаете красивой. Все это уходит на задний план. Уходит на задний план, когда на тебя прет какая-то тварь, не так ли (одобрительные выкрики из зала)? И такими монстрами долгое время являлись – кто?

- Стеклянные пауки! – крик из зала.

- Верно! – человек на сцене ткнул пальцем в направлении источника звука. – Стеклянные пауки (повторил он звучным голосом)! Не знаю, как вам, а мне почему-то хочется отложить все распри, когда на меня мчится полутораметровая стеклянная громадина, способная одним ударом выпустить мне кишки, а? И вот, эти несчастные арахниды многие столетия – или даже тысячелетия – являлись главным пугалом для нас, людей. И это то, к чему я подвожу свою мысль – именно к этой простой мысли. Пауки, эти непонятные стеклянные твари – они держали в страхе – да нет, они заставляли нас бояться просто до усрачки – все человечество! И каждый из нас, дамы и господа, каждый из нас знал, что если мы начнем бить морды друг другу вместо пауков – нам всем крышка! Поэтому все люди, сколько их ни есть на этом свете испокон веков объединялись в огромные поселения. Для чего? Деньгами меняться? Картины рисовать? Нет! Они объединялись, чтобы выживать (одобрительные крики из зала). Но потом, люди стали вдруг очень умными и решили: а чего это мы будем бояться этих стеклянных засранцев? И… Что сделали люди? Правильно! Они пошли и поубивали нахрен всех стеклянных пауков! (Человек смешно подбоченился) Я – человек, я – сильный! И умный! Я победю всех пауков! Ха-ха! Прячьтесь, твари!

Смех из зала. Человек на сцене продолжил:

- И победили ведь! Мы торжественно и аккуратно вырезали под корень этих стеклянных пи*сов, верно?

- Даа! – поддержал зал.

- И что же? Все радовались! Радовались тому, что смогли победить и забыли одну простую вещь – эти пауки объединяли нас. Они были как бл*кий клей, который склеивает общество воедино. Все мы, так или иначе, жили в страхе – мы боялись, что эти стеклянные твари придут в наши дома и поубивают нас! А что теперь? Кого нам бояться? Человечество стало бесстрашным! Оно забрало само у себя стимул сплочаться, стимул стоять друг за друга горой! Это все равно что строитель разберет под собой леса, чтобы не мешали ходить.

Смех в зале.

- И что же случилось дальше? Что произошло с людьми, когда у них забрали общий страх, вещь, которая всех сплочала? Они нашли нового врага? Они пошли по пути процветания и благоденствия?! Нифигаааа! (смех в зале и аплодисменты) Мы, homosapiens, не придумали ничего лучше, как начать бить морды друг другу. Оглядевшись по сторонам (человек со смешным выражение лица картинно повертел головой из стороны в сторону), мы напали… сами на себя! (медленнее) Видно это – в человеческой натуре…

Человек снова сделал микроскопический глоток воды.

- Мир? Процветание? – человек сделал смешное скептическое выражение лица. – Не! Мы же люди! Мы разумные! Лучше давайте бить друг другу морды! Что? Повод? Зачем! Мы же – разумные! Нам и повода толком не надо (снова смех в зале)! Итак, нас нечему стало объединять, поэтому потребовался новый враг, новый источник угрозы – (чуть быстрее) новый страх, если хотите – и мы его нашли! Новый враг человечества, способный его объединить – это само человечество! А?! кто бы мог подумать! (человек хлопнул себя руками по бокам; зал засмеялся).

Человек поднял ладонь и негромко сказал:

- Спасибо, спасибо! Я ценю это!

Зал утих.

- Итак, - продолжил человек. – Мы, люди, мы – высокоразвитые обезьяноподобные уёбки - не придумали ничего лучше, чем отметить победу новой бойней! Я боюсь представить, как обстоят дела в местах, где вообще никогда не было стеклянных пауков или еще какой-то внешней угрозы. Как развиваются дела там? Что объединяет людей? Знаете, что-то мне кажется, что нихера их не объединяет (смех в зале). Я думаю, что как бы высоко не вскарабкалась человеческая цивилизация, она обязательно найдет, из-за чего дать по морде соседу (человек принялся загибать пальцы на руке): возраст, вес, религиозные убеждения, цвет волос-глаз-ногтей-жопы-кожи, длина члена, территориальная принадлежность – знаете, проще перечислить, из-за чего люди не будут бить друг друга, окей?

Согласные крики и смех в зале.

- Не будет никаких «концов света» или «апокалипсисов». Ни одна тварь, ни один бог не оторвет свою ленивую задницу от своего божественного трона для того, чтобы покарать всех людишек и истребить род людской. Зачем (снова смешное лицо)?! Чтобы истребить людей – надо просто дать им время, взять в руки чипсы, пиво и устроиться поудобнее, чтобы наслаждаться зрелищем! (согласные крики и смех в зале) Да… наслаждаться… да… Эти homo sapiens сами все сделают: они или перестреляют всех нахер, или сожрут все вокруг и сдохнут от голода, или засрут все вокруг себя до такой степени, что передохнут просто от загрязнения воды-воздуха-и земли! (Смешным голосом) Очень трудно вырастить картошку, когда садишь ее в мусорную кучу и поливаешь дерьмом, а?

Смех и свист в зале.

- Так что, дамы и господа, не будет никаких концов света, это я вам гарантирую (человек отвесил шутовской поклон, широко разведя в стороны руки и скрестив ноги; когда аплодисменты стихли, он продолжил). А все почему? Да потому что мы люди и это написано нам на роду. И ничто нас не изменит! Именно это я и пытался вам донести: люди настолько тупы, что самостоятельно – и совершенно добровольно, прошу заметить – уничтожили единственную вещь, которая действительно объединяла их на подсознательном уровне. Не знаю, как вы, а я ни сколько не удивлен такому развитию событий.

Аплодисменты в зале. Когда зрители успокоились, человек продолжил:

- И что же будет дальше? Человечество станет мирно сотрудничать? Две империи будут жить в мире и согласии? Не знаю, как вы, а я в этом сильно сомневаюсь! Я готов подписаться под каждым своим словом – они снова найдут повод, из-за чего начать конфликт. Вопрос только во времени, только во времени, дамы и господа…[4]

[1] Возникновение серьезной конфликтной ситуации с другими военнослужащими, требование срочной опеки над одним или несколькими родственниками, оставшимися без попечителя, возникновение серьезных проблем со здоровьем, личное распоряжение императора или одного из членов правящей семьи, отъезд в другое государство или иные, оговоренные со старшим офицером, причины.

[2] Оригинал: гр. «Нахема».

[3] Старший сержант

[4] Когда после смерти я Его встречу, надеюсь, Он не будет против того, что я позаимствовал Его голос, которым так удобно доносить мысли до людей. L.M.