Биться в такт эпохе

Пролог

Каждый вечер в Париже встречают звоном бокалов, что разносят по ночному городу колокольный свой набат. Смешиваясь с отголосками безликого смеха, на порывах теплого весеннего ветра он разлетается на десятки саженей вплоть до темных вод величественной Сены. Но что, если однажды эти миражные вибрации хрусталя оборвет один женский крик? Представьте: для неё всё очарование ночного Парижа в единый миг схлопнется до узкого черного переулка. И единственным, что будет пробиваться глухими, невольными вспышками в ее затуманенном рассудке, станет маленькая точка — край моста, по которому она перебирает ногами-спичками, — и звук его подошвы, впивающейся в грязный асфальт, отчего во все стороны летят мелкие камушки и комья вязкой слякоти с его кроссовок. Но нельзя же лишить её надежды на светлое, почти романтичное спасение, не находите? Перила блеснут во тьме с такой силой, словно их только что покрыли свежим слоем перламутровой краски. Она вдохнет сырой, тошнотворный запах реки. И останется ей сделать несколько шагов, чтобы увидеть свет, музыку, людей… Дыхание станет прожигать легкие, точно старый газовый баллон в дряхлом деревенском доме. Горло раздирает режущий порыв внезапно ставшего ледяным воздуха. Ноги сплетаются в неуправляемый узел; она спотыкается и чудом не ныряет носом в асфальт. Губы её истерично искривляются в дрожащей улыбке. Окажется ли всё это лишь страшным сном? О нет, конечно же нет. Мужчина грубо хватает ее за плечо и разворачивает к себе. Коротко, ледяным взглядом окинув ее посеревшее лицо, он, дыша ровно, будто только что вышел на сцену, а не преодолел сотню метров единым рывком, шепчет: — Какая жалость!.. Твой выход оказался столь же неудачен, как и вся твоя игра. Сцена закрывается, моя дорогая. Rideau! Ri-de-au!* Последнее слово он произносит со столь отточенной дикцией, что оно вонзается в сознание девушки острым топориком. Но лицо… лицо его выражает безмерное спокойствие, почти загримированное под легкую грусть. Он вонзает кинжал в ее хрупкое тело. Для нее же наступает сначала холод. Тишина… И лишь затем — боль. Вязкая, острая, расплывающаяся теплым пятном под ребрами. В ее широко распахнутых глазах на секунду отражается весь ужас — и гаснет. Взгляд стекленеет, упираясь в ночное небо… Затем становится вовсе кукольным… Сухим… Она валится вниз с шершавой поверхности моста в ледяную гладь Сены… Вода бережно и заботливо окутывает ее, увлекая в темную глубину… Бездыханное тело исчезает под водой, словно сама река, утомленная временем, наконец забирает свою дань обратно. Мужчина же скрывается в ночи и боле не является. И спросишь ты, любезный читатель, зачем закручена сия театральная по своему нраву выдумка? А я отвечу, что вымыслом сие не является и случится это третьего марта две тысячи двадцать пятого года.

Конец пролога.

*Rideau - занавес (франц.)

Глава 1. Адвокат Парижского Парламента.

Саундтрек к главе: «Последний герой» - Кино.

Париж. 1778 год. Раннее утро.

Востребованный адвокат, восходящая "звезда" Парижа, неспешно шёл по улице, вдыхая густой воздух - дуэт свежеиспечённых багетов из соседней булочной и стойкого запаха конского навоза.

Мысли его вернулись ко вчерашнему триумфу - вчера выиграл дело странного юнца, обвинённого в ворожбе. Месье мысленно переиграл свою финальную речь в голове и с улыбкой отметил, что был как всегда превосходен.

Да. Он был молод, красив и, самое главное, харизматичен. Луи-Огюстен не проявлял каждого чувства, не утрировал их и вовсе был холоден и циничен, однако ж от него исходила та напряжённая, сдержанная сила, что заставляла собеседников ловить каждое его слово, а юных парижанок ронять свои изящные веера. И вот даже сейчас он ловил на себе восхищённые взгляды милых дам и несколько презрительные - от более взрослого слоя населения.

- Месье Леклер! — окликнул его сквозь какофонию звуков прохожих хриплый голос торговца с лотка, груженного дешёвыми брошюрами и свежими номерами «Парижской газеты». — Для вас, месье! Смотрите, о вас тут пишут!

Луи-Огюстен замедлил шаг, взял протянутый листок, пройдя дальше по мосту Нотр-Дам, и бегло, оценивающе пробежал глазами по столбцу. В углу, под светской хроникой, красовалась короткая заметка, заставившая его сдержанно усмехнуться:

«Молодой адвокат Л.-О. Леклер вновь доказал, что красноречие и ум способны затмить даже самые мрачные предрассудки. Вчера он добился оправдания для эксцентричного натуралиста, обвинённого в сношениях с нечистой силой за его коллекцию "дьявольских" жуков. Парижский правовой Олимп получил нового яркого игрока, чьё происхождение, впрочем, остаётся для многих загадкой...»

«Происхождение», — несколько смешно спародировал он, исказив своё лицо в кривой усмешке. Какой элегантный способ напомнить, что он — не аристократ, а сын преуспевающего буржуа, чьи деньги и амбиции купили ему место в Парламенте!.. Но купить ум и талант было невозможно, и это раздражало его критиков больше всего. Сложив газету, Луи-Огюстен Леклер сошел с моста на набережную и уже направился к зданию Парламента, но был прерван одной из тех особ, которых более всего на свете не желал встречать на своём пути…

- Куда направляетесь, мсье Леклер? Снова дела? - произнесла женщина лет пятидесяти.

- Почти, мадам. По крайней мере, иду я в парламент, угадали.

- Ох, удачи вам, монсьё! - она изобразила какой-то наигранно жалкий вид, и Огюстен с большим усилием сдержал усмешку. - Устали? По вам видно, не первой свежести... - тут Огюстен исказил лицо в недоуменном выражении, мысленно опустив язвительное словечко в её адрес. - Но вы неплохо держитесь, ещё вчера выиграли дело этого оборванца, и сейчас, как я вижу, снова в бой!

- Impensable, madame! Ваша проницательность, как всегда, пугает... - он повёл бровью, даже не пытаясь скрыть наигранного восхищения.

- Чисто фактически... да. Сегодня снова не без работы. - Огюстен поднял руки в шутливой капитуляции, а взгляд его скользнул куда-то за её плечо.

— Выходной или нет, обещал занести коллеге справку. Пустяк. Зато после вернусь домой и...

— Ох, монсьё Леклер! — всплеснула она руками. — Вечно вы с этими бумагами! Ах, да, кстати! – с некой деланной, туповатой восторженностью произнесла мадам, приняв вид курицы, приготовившейся раскудахтаться во всё горло, в то время как Леклер издал тяжкий вздох. - Маркиз де Вальмон, говорят, вчера на балу у герцогини... проиграл в карты собственный выезд! Прямо во время менуэта! Представляете? - она неприлично расхохоталась. Огюстен почувствовал, как по спине пробежала ледяная волна отвращения, а под языком выступил медленный, ядовитый привкус, словно от глотка полынной настойки. И взгляд его, непроизвольно, стал оценивающим и холодным, как у хирурга, видящего симптом неизлечимой болезни — болезни светской пошлости.

Уголок рта его дёрнулся. Он одёрнул камзол и продолжил, возвращаясь к прерванной мысли:

— Тогда и обрету роскошь, — его губы сложились в короткую, сухую улыбку, — возможность не произносить ни одного убедительного довода.

— Ах! Но как же без этого? — наивно удивилась мадам. — Это же votre travail!

— Именно потому это и будет роскошью, — парировал он, наконец глядя на неё. — День без работы, мадам. Представьте себе тишину, если вам хватит воображения, bien sûr.

С этими словами он удалился, скорчив лицо, как бы удивляясь ущербности ситуации.

Месье Луи-Огюстен Леклер уже подходил к дверям Парижского Парламента, ставшими для него к этому времени "вторым домом". И, когда Леклер прикоснулся к дверной ручке, его неожиданно чуть не снёс судебный курьер со словами:

— Месье Леклер! Вас срочно разыскивает президент палаты. Новое дело. Срочное.

Луи-Огюстен сдавленно усмехнулся и на мгновение сжал кулаки, прежде чем кивнуть.

-Отлично. Свободный день. Да. Ага, Леклер, размечтался... Что ж, я готов, пойдём.

Конец 1 главы.

Глава 2. Элизабет Форбен.

Париж, 2025 год. 1 марта

6:00

Ноющая боль в левой руке разбудила Элизабет Форбен раньше будильника. Пальцы, застывшие в призрачной аппликатуре на краю одеяла, дернулись и разжались. Тело продолжало репетировать даже во сне, пока разум отключался от переутомления. Она не открывала глаз, пытаясь продлить невесомость между сном и явью. Но реальность наступала — тупой болью в висках и знакомым, едким привкусом страха на языке. Он пронырливо пробирался по всему телу, заставляя внутренности сжиматься в один сплошной ком. Страх, что всё повторится. Снова.

«Lève-toi alors, imbécile sans cervelle. Tu gâches toujours tout!»

Тело не слушалось. Она с титаническим усилием отрывала чугунную голову от подушки и тут же роняла ее обратно, так что в ушах начинало звенеть.

Наконец простонал десятый будильник. Элиз, собрав всю волю, выиграла эту войну с собственным организмом: пнула одеяло и резко вскочила на ноги. В глазах потемнело. Она побрела на кухню, минуя футляр со скрипкой, одиноко стоявший у стены.

Переступив порог, Элизабет сонно потянулась. На столе, как памятник хроническому авралу и летопись недавних поражений, застыли три кружки: в одной чайный пакетик посерел от старости, в другой умирало давно остывшее какао, в третьей — осадок от вчерашнего кофе. Рядом лежал фантик от протеинового батончика — ярко-лиловое обещание контроля над телом, смятое в комок бессилия. Повсюду — на столе, тумбочке, кухонном гарнитуре — были разбросаны листы с напоминаниями.

Взгляд остановился на одном из них. Элизабет пробежалась по перечню сегодняшних дел, и, когда зацепилась за одну почеркушку в хаосе неразборчивых надписей, лицо ее вспыхнуло.

«Встреча с Клэр в кафе. НЕ ЗАБЫТЬ!!! 11:30».

Разумеется, в ежедневном хаосе Клэр снова отошла на второй план — фигура умолчания в их так называемой дружбе. Элизабет поддерживала эти отношения как резервный аэродром, куда можно было сесть в случае душевной аварии. Однако она понимала: даже самый надежный резерв требует обслуживания. Дружба, как и любой живой организм, чахнет без взаимного тока энергии. И, чтобы получить поддержку, нужно вкладываться самой. Вот Элизабет и вкладывалась — ритуальными прогулками с кофе по шумной набережной. Ей было спокойно рядом с Клэр, она ценила ее участие и по-настоящему дорожила их дружбой, но всё же неизменно чувствовала себя чужой, словно играла роль идеальной подруги по заимствованному и не до конца понятному сценарию.

Итак, Элизабет Форбен нужно было спланировать тернистый путь дня так, чтобы успеть провести время с подругой, не упустив других, более важных дел.

Она еще раз глянула на листок:

«7:25 — выход из дома.

8:00 — репетиция в оркестре.

13:45 — окончание репетиции.

16:00 — свидание с Тео (надо придумать отмазку!)

НЕ ЗАБЫТЬ ПРО ДЗ ПО ГАРМОНИИ И СОЛЬФЕДЖИО!

P.S. Встреча с Клэр в кафе. НЕ ЗАБЫТЬ!!! 11:30».

С Тео она разберется очередным оправданием. Но встречу с Клэр нужно было втиснуть во что бы то ни стало, а сейчас это было как никогда некстати. Элизабет нахмурилась и тяжело вздохнула.

«Ладно. По дороге в консерваторию решу», — мысленно махнула рукой, поставила чайник и поплелась умываться.

В ванной она взглянула на себя в зеркало. Из него на нее смотрело существо с тупым кукольным лицом: губы бантиком, брови домиком, выразительные, слегка грустные глаза цвета травы на лугу — темно-зеленые с янтарными вкраплениями. И за кукольной маской сквозила пустота, такая глубокая, что взгляд отскакивал, не находя, за что зацепиться. Красота, облик казались ей дешевым футляром для чего-то сломанного внутри.

«И что только он во мне нашел?»

После утренней рутины — чистки зубов, ухода за кожей, расчесывания волос — она по традиции встала на весы, отметила в приложении текущий вес и пошла завтракать.

46,5. Много. Значит, сегодня только завтрак. Дальше не есть. Тем более на свидании с Тео, если не получится придумать отмазку, придется что-то в себя впихнуть. А это уже около пятисот калорий, если не больше…

С этими мыслями она вошла на кухню, быстро выпила кофе, проглотила батончик и, коротко вздохнув, пошла краситься.

«Ну и что это за отечный сурок?.. А, впрочем, как всегда».

Она взглянула на итог своих усилий. Ничего не переменилось. Тот же усталый взгляд, та же легкая унылая гримаса в отражении. Ну и ладно. Элизабет надела любимую блузку с бантом, придававшую ей некое изящество и шарм, капроновые колготки, серьги, ожерелье и, мысленно проверив, не забыла ли чего, накинула куртку, захлопнула дверь квартиры и торопливо, почти бегом, направилась к станции метро.

Так проходило каждое ее утро.

Шагая к станции Alésia, Элизабет Форбен усердно прокручивала навязчивые мысли:

«Снова не разыгралась перед репетицией. Замечательно. Готовься к неуклюжей игре, тварь…»

В вагоне пятой линии давила толпа. Элизабет была зажата между людьми, чувствуя на себе чужие взгляды (или ей только казалось?). Когда двери захлопнулись и поезд тронулся, она вновь вернулась мыслями к встрече с Клэр. Вряд ли получится отпроситься с контрольной репетиции, но она попробует. А если нет — придется переносить встречу. Опять.

«Этот внутренний визг, знакомый как собственное дыхание. Инструкция по самоуничтожению, вшитая в подкорку. Вновь».

Оставалось надеяться, что она не упадет еще ниже в глазах подруги. Хотя куда ниже? Она уже на самом дне…

Из динамиков прозвучало: « Gare du Nord». Пора выходить.

До консерватории нужно было добираться с пересадкой. Элиз направилась к другой ветке метро.

7:47. Черт. Опаздывает.

«Ну нет, Господи! Почему опять так?!»

8:02.

Porte de Pantin. Элизабет бежала что было мочи, вернее, насколько ей позволял тяжелый, громоздкий футляр со скрипкой.

8:06.

Она была почти у цели, но ноги заплетались, и девушка уже не могла дышать. Элизабет вынуждена была перейти на шаг.

«Все равно уже опоздала. Получу осуждающий взгляд в награду за свою невероятную пунктуальность», — подумала Элиз.

Столкновение.

— Oh, je suis vraiment désolé, pour l'amour de Dieu ! — произнесла Элизабет, даже не взглянув на попутчика.

— Ничего страшного. Хорошего дня! — ответил кто-то знакомым, до жути приятным голосом.

Элизабет посмотрела вслед незнакомцу, но не узнала его. Однако была точно уверена, что где-то видела… но где? Во сне?

Некогда разбираться.

Спустя некоторое время она подошла к дверям консерватории, дрожащей рукой открыла дверь и вошла. Затем ринулась в раздевалку, начала переодеваться –

и замерла.

Конец второй главы.

Глава 3. Дело Банкира Морено.

Саундтрек: "The Dance" - Danny Elfman (ST Dracula).

Дверь Парижского парламента с грохотом распахнулась. Порывистый поток уличного ветра ворвался в сумрачный вестибюль. Луи-Огюстен Леклер, мгновенно заменив непринуждённое выражение лица на сосредоточенную маску адвоката, решительно шагнул вперёд. В тишине громадных залов присутствовал лишь твёрдый, несколько яростный стук его каблуков по каменным плитам, отщёлкивающих ритм, под который его помощникам пришлось ускорить шаг.

Сейчас ему предстоит столкнуться со сложнейшей задачей за всю свою блестящую карьеру. Но, по правде говоря, он этого пока ещё не знает.

Луи-Огюстен остановился перед дверью в кабинет, как бы собираясь с мыслями. Он сглотнул, предвкушая серьёзное дело (не зря же его вызвали в единственный за месяц выходной!), прикрыл на секунду глаза, выдохнул резким рывком и вошёл.

Огюстен мгновенно окинул помещение взглядом. Сквозь высокие окна в свинцовых переплётах пробивался рассеянный свет парижского утра, который ювелирно подсвечивал повсюду кружившиеся пылинки, оседавшие на массивный стол из тёмного дуба, что стоял в центре комнаты, подобно неприступной крепости. Время здесь текло иначе. Воздух был густым и неподвижным, пропахшим воском, старым пергаментом и едва уловимым ароматом дорогого табака.

- О, Леклер. Садитесь, не стойте же, как будто в первый раз пришли. - Неохотно бросил президент палаты, даже не посмотрев на того.

Огюстен же позволил себе лёгкую, почти невидимую усмешку. И, игнорируя панибратский тон, молча прошёл к президенту и занял кресло напротив с той же небрежной грацией, с какой герцог де Вильнуа занимал своё место в королевской ложе. Разница в статусе была очевидна, однако в эту секунду Леклер давал понять, что чувствует себя в этих стенах не просителем, но специалистом, чьи услуги пока ещё терпят.

Президент всё писал что-то, вынуждая Леклера в томительном ожидании нервно теребить пряжкой своей лакированной туфли о дубовую ножку столешницы и слегка постукивать по её массивной поверхности, которая, отполированная до зеркального блеска, была завалена разными документами. Но среди всего хаоса на столе папка с делом Морено лежала на точном геометрическом центре, как обвинение. Ножки стола же были вырезаны в виде грифонов — мифических стражей, чьи каменные глаза, казалось, следили за каждым движением в комнате.

- Вы знакомы с делом банкира Морено? - оторвав взгляд от многочисленных бумаг, сказал президент.

- Да. Мне передали суть. Банкир обвиняет герцога де Вильнуа в махинациях с казёнными средствами. На словах.

Президент отложил документы и уставился на Огюстена, внимательно разглядывая его.

- На словах. - Он противно цокнул. - Именно так... Что ж, Леклер. У месье Морено, как ни странно, пропали все вещественные доказательства. - Президент озадаченно прикусил губу. - А у герцога де Вильнуа, как вы знаете, безупречная репутация и... длинная рука. - Он сделал паузу, и откровенные и циничные слова эти на время повисли в воздухе. «Вот и добрались до сути», — промелькнуло у Огюстена. — Это дело требует... исключительной осмотрительности.

С этими словами президент ещё тщательнее впился сухими глазами своими в Леклера. Однако непринуждённость его, в свою очередь, была такой же продуманной, как и маска деловитости на лице президента.

-Осмотрительности в чём именно, месье президент? В поиске правды или в том, чтобы её не найти? - Леклер приподнял бровь.

- В том, чтобы сохранить лицо. И репутацию. Вашу. И этого учреждения. - Со слабым намёком на улыбку произнёс президент, обводя взглядом кабинет. – Вы мне нравитесь, Леклер. Редко встретишь теперь… поистине достойных представителей данной профессии. Так вот… Будьте адвокатом, Леклер. Ведите процесс. Но не становитесь... знаменем. Знамена, как правило, простреливают первыми. Мне дали это дело со словами передать его именно вам, понимаете? От вас ждут очередной блестящей работы, однако... Однако я, месье Леклер, считаю, что дело это не принесёт вам м-м... нужных плодов. Поаккуратнее с ним... Не копайтесь. Лишь сделайте, что будет вам посильно. - Он развёл руками и с вызовом заглянул в глаза Леклеру. Как будто в душу заглянул. Леклер несколько напрягся.

- Возьмите. - наконец протянул ему папку президент. Луи почувствовал её неестественную лёгкость - доказательств то нет!

- Помните: Герцог — столп государства. Банкир Морено... всего лишь банкир. Стабильность государства важнее сиюминутной справедливости, не так ли, месье Леклер? Ваша задача — соблюсти формальности, не более того. - он развёл руками. - Я надеюсь, мы поняли друг друга. - добавил президент, с лёгким презрением озираясь на него.

Огюстен поднялся. Тень его, отброшенная косым утренним светом, на мгновение накрыла письменный стол.

— Не переживайте, месье. Мы абсолютно точно поняли друг друга. - бросив на него пренебрежительный взор, кинул Леклер.

Он повернулся и вышел, не дав президенту возможности сказать что-либо ещё. Дверь закрылась за ним оглушительным щелчком.

Выйдя в коридор, Огюстен на миг остановился, сжимая в руке тонкую папку. Затем направился прямиком на улицу. Входные двери распахнулись, и воздух снова зашумел в ушах его, вернув Луи из царства завуалированных угроз в реальный мир. Мир, в котором ему предстояло вести, пожалуй, самую опасную игру в жизни своей. Он вышел на набережную, и свежий ветер с Сены обжег лицо его, смывая затхлый запах кабинета и двусмысленных угроз. Не в силах сразу вернуться в свои апартаменты, он машинально свернул к мосту Нотр-Дам.

Луи-Огюстен остановился на самой его середине, оперся о прохладный камень парапета и уставился на тёмную, медлительную воду. И в это мгновенье виски его зажгло, перед глазами всё поплыло, зрение замылилось. Он с грубой силой впился пальцами в холодный парапет. Затем резко сморщился, прикрыв руками лицо.

Внезапно послышался отчаянный женский крик, который, казалось, беспощадно разрывал череп изнутри, обрывающийся на полуслове. По спине прошелся мороз, но не как холод, а как прикосновение чего-то безвозвратно чужого. Затем последовала вспышка. Ещё. И снова. Сердце словно рухнуло. В глазах на мгновение потемнело. После вновь последовал пронзительный крик, разрывающий сердце на крупные, грубые осколки.

Он резко оглянулся. Мост был пуст. Никто не звал на помощь.

«Нервы, — с неприязнью отмахнулся он от ощущения. — Игра воображения уставшего ума».

Ветер отчаянно хлестнул его холодным потоком. Луи снова вспомнил о работе. Об игре с герцогом де Вильнуа.

И она была объявлена.

Конец 3 главы.

Глава 4. Камилла Леруа

Саундтрек: Waltz no. 19 in A minor, B. 150 - Шопен.

«Юбка».

С этими словами Элизабет рухнула на пол и разрыдалась. Она ненавидела в себе эту слабость, но не могла сдержать слез даже при малейших замечаниях или происшествиях, а тут… это.

Элизабет часто слышала от других смешные истории о том, как в детстве те забывали надеть юбку и приходили, например в школу, в одних колготках. Но ведь это другое! Нет. Это сон. Сейчас она должна проснуться и всё начать сначала. Ведь так?

Но, к сожалению, Элизабет Форбен не просыпалась, потому как всё это не было сном. Что делать, она не знала. В такие мгновения всегда хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, пропасть наконец! Почему в жизни нет такого прибора или явления, что мог бы возвращать человека в прошлое, чтобы исправить то, что он не смог?..

Слезы одна за одной капали на паркет.

«Я не могу выйти отсюда. Я не могу никуда пойти. Я не могу вообще ничего…»

Мысли путались, превращаясь в хаотичный вихрь самоуничижения. Она сжалась в комок на холодном полу раздевалки, стараясь стать как можно меньше, невидимкой, которую никто и никогда не заметит.

Но ничто не остается незамеченным. Элизабет почувствовала чье-то присутствие.

— Элиз? Ты тут? Мы уже начали… — это был голос Камиллы, одной из виолончелисток.

Девушка вздрогнула и затем нерешительно повернула к собеседнице свое опухшее от слез лицо.

— Элиз… Боже… Что случилось? — она удивленно подошла к подруге и, присев на корточки, нежно обняла. Этот жест показался Элиз очень милым, и она мысленно поблагодарила Камиллу.

— Я… Просто, ну, там такая глупая ситуация получилась. Я… О, Боже! — она залилась истерическим смехом и убрала с колен куртку, продемонстрировав приятельнице свои ноги.

Камилла не стала смеяться, лишь вежливо улыбнулась, выражая свое сочувствие, и похлопала Элиз по спине.

— Эх, бывает. Это же не конец света. Давай я сбегаю в гримерку, там у дежурного костюмера наверняка есть что-нибудь подходящее. — Она уже собиралась повернуться, но замерла, и на лице ее проскользнула легкая паника. Камилла боялась спросить, боялась задеть, но и принести вещь не того размера было бы еще хуже. — Элиз… а… какой у тебя размер? — Камилла изобразила натянутую, извиняющуюся улыбку.

— Принеси S, спасибо. Хотя.. я поправилась, наверное, лучше m… стоп. M??? Non! Je ne suis pas si grosse. Принеси XS, ой, S, нет… — щеки ее вспыхнули, и она разрыдалась с новой силой, окончательно запутавшись в собственных искаженных представлениях о себе.

Сердце Камиллы сжалось, и она была не в силах больше наблюдать за мучениями Элиз.

— Знаешь что, забудь! Я принесу парочку на выбор, разберемся на месте! — бросила Камилла, чтобы не мучить больше бедную девушку, и вышла.

Она прикрыла за собой дверь и с облегчением вздохнула.

«Спросить про размер — как снять скальпелем кожу. Сказать не то — еще хуже. М-да…»

Спустя минуту девушка уже стояла на пороге с тремя юбками и парой брюк для Элизабет.

У той на лице проявилась непроизвольная улыбка, и ей стало несколько неловко, что приятельница по оркестру так заботится о ней, в то время как репетиция уже идет и…

РЕПЕТИЦИЯ.

Элиз в этом сумасшедшем вихре событий забыла, что их давно ждут. Маэстро Жерар Дюбуа наверняка в крайней степени гнева на девушек. Особенно на Элизабет.

Девушка быстро нацепила юбку, и, после нескольких комплиментов о том, как превосходно села юбка на Элиз, они с Камиллой рванули к концертному залу. По пути Элизабет быстро черкнула сообщение Клэр о том, что прогулку надо перенести.

— 35 минут, — констатировал Жерар, когда дверь в зал распахнулась и на пороге появились они — растрепанные и потерянные. — 35 МИНУТ, ГОСПОДА! Нет, ну это перебор. Чем вы думали, мисс Камилла Леруа! Вам, девушкам, совсем не хватает мозгов подумать, что я вас не чай пить с Элизабет звал, а ПРИВЕСТИ ЕЕ СЮДА. Dieu nous en préserve! Просто при-вес-ти! Гениально… 35 минут их не было… 35! — он разводил руками, хватался за голову и поднимал свои густые брови, пока девушки с покрасневшими от стыда лицами проходили на свои места.

— Итак. Начинаем. 38-й, такт. Альты — приготовились. — Раз, два, три, четыре… Нежнее, Сюзанна. Фальшивите! Фальшивите в третьем ряду! Кто фальшивит? Во-от. Так. Теперь на форте! Выходим на кульминацию! Отлично! Элизабет, четче! Вот, хорошо. Сегодня хоть играешь нормально. Молодец… РОБЕРТ! КУДА ТЫ ФА-ДИЕЗ БЕРЕШЬ!..

Так продолжалось всю репетицию.

Конец 4 главы.

Глава 5. Снег на ресницах.

I Don't Know (Country Beat) Из консерватории выходили под руку. Элизабет всё ещё чувствовала на губах вкус похвалы Жерара — горьковатый, непривычный, заставляющий улыбаться чему-то внутри. Камилла рядом строя рожицы, изображая Антуана-флейтиста, который на репетициях неизменно брал на себя роль шута: подкалывал Жерара, срывал очередную попытку сыграть концерт, а сам при этом умудрялся выходить сухим из воды. — Ты видела его лицо, когда дирижёр сказал про интонацию? — Камилла прижала ладони к щекам, изображая театральный ужас. — Он же реально подумал, что про него! Элизабет засмеялась, и смех этот вышел лёгким, невесомым — таким, каким не был, наверное, с осени. На улице их встретил ветер. Он пах мокрым камнем, талым снегом и тем особенным мартовским обещанием, которое всегда обманчиво, но которому всё равно веришь. Камилла подставила лицо солнцу — слепящему, холодному, но уже умеющему греть. — Куда сейчас? — спросила она. Элизабет достала телефон. Персиковый чехол, наклейка с Ланой Дель Рей, на которую она почему-то до сих пор не могла смотреть без умиления. Сообщение от Клэр висело непрочитанным, хотя она уже знала, что там: «Я после обеда не смогу. Сама понимаешь, дел много». — Ну и ладно, — сказала она вслух, сама себе. И улыбнулась. Не наигранно, а по-настоящему, потому что вдруг поняла, что и правда — ладно. — Что? — переспросила Камилла. — Ничего. Планов нет. Пойдём гулять? — Пойдём. Но сначала — кофе. Там, через дорогу. Камилла говорила о кофейне так, будто речь шла о чём-то судьбоносном. Про чизкейк с черникой («нет, с малиной! хотя нет, с черникой — он насыщенного такого вкуса»), про идеальный раф, про то, что КБЖУ там отличное, «так что можешь не переживать и слопать хоть десять порций». Элизабет слушала этот счастливый лепет и чувствовала, как внутри отпускает что-то, что было зажато последние дни. Может, даже недели. Они заказали у стойки, перебивая друг друга. Камилла выпалила «два рафа, самых больших» прежде, чем бариста успел открыть рот, и Элизабет вдруг подумала, что давно не было так легко. У окна, залитого солнцем, она прижала ладони к чашке. Тепло пошло в пальцы, растеклось по рукам, и дрожь — та, что поселилась в ней ещё до выхода на сцену — наконец утихла. Чизкейк оказался нежным, с хрустящим песочным основанием и ягодной кислинкой, которая делала вкус не приторным, а настоящим. — Ну? — Камилла смотрела в упор, требуя оценки. — Чудесно, — честно сказала Элизабет. И вдруг засмеялась, потому что слово вышло слишком детским, но оно было правдой. В кофейне они просидели два часа. Говорили о диктантах по сольфеджио, о том, какие тапочки дома самые правильные, о дожде — какой любят больше. Элизабет поймала себя на том, что не помнит, когда в последний раз болтала о таком ни о чём. В детстве, наверное. Лет в десять. Или двенадцать. Они дурачились, не оглядываясь на соседние столики. Смеялись так, что на них оборачивались. Камилла рассказывала, как на прошлом концерте порвались колготки прямо перед выходом, и пришлось разрисовывать ноги маркером, а потом весь вечер бояться, что потечет. — Ты не поверишь, я так и играла, ноги скрестив! — И никто не заметил? — Дирижёр заметил. Сказал: «Мадемуазель Камилла, у вас что-то с посадкой». Я думала, провалюсь сквозь землю. Элизабет смеялась, вытирая слёзы. И в этом смехе не было ни капли той сдержанности, с которой она жила последние месяцы. Словно кто-то снял крышку с туго закрученной банки. Снег пошёл, когда они вышли. Сначала одна снежинка упала Камилле на нос, потом ещё одна пролетела мимо, а третью Элизабет поймала языком. — Снег… в марте, — сказала Камилла то ли с возмущением, то ли с восторгом. — Глядишь, и град повалится, — отозвалась Элизабет. — Пойдём на набережную? — Айда. Только не сдуло бы. У Камиллы нашёлся зонт, но они его так и не открыли — снежинки таяли на лицах, на каменных плитах, на плечах прохожих, и это было красиво той бесполезной красотой, которую не объяснишь, но чувствуешь всем телом. У моста Нотр-Дам они остановились. Небо над Сеной стало золотисто-розовым, вода отражала этот цвет и казалась жидким металлом. Элизабет оперлась о парапет, глядя вниз. Ветер трепал волосы, снег путался в них, и она не убирала — пусть. Они молчали долго. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова сейчас были лишними. — Знаешь, — Камилла заговорила первой, не глядя на подругу, всё ещё глядя на реку. — Я сегодня сначала испугалась. В раздевалке. Думала, случилось что-то серьёзное. Элизабет помолчала. — Я и сама испугалась, — призналась она. — В тот момент. А сейчас… не помню уже, чего. — Вот видишь. Камилла сказала это просто, без назидания, и Элизабет вдруг подумала, что, наверное, в этом и есть настоящая дружба: когда тебе не нужно объяснять, почему ты плакала, а через час уже смеёшься. Она посмотрела на своё отражение в воде — нечёткое, плывущее по течению, и оно показалось ей другим. Не тем, к которому она привыкла. Свободнее, что ли. Или просто уставшим меньше. — Не хочу, чтобы это заканчивалось, — сказала она. И сама удивилась тому, как это прозвучало — не капризно, а почти серьёзно. — Хочу остаться здесь. На этой набережной. Под снегом и солнцем. В этот странный день… Она подняла лицо к небу. Облака плыли высоко, медленно, и казалось, что время тоже замедлилось, растянулось в одну длинную минуту. — А какая разница, что оно закончится? — продолжила она, не отводя глаз. — Главное — сейчас. Пока что я счастлива. Она засмеялась — тихо, но искренне, и Камилла, глядя на неё, засмеялась тоже. И этот смех полетел над водой, смешиваясь с криками чаек и шумом города, который жил своей обычной жизнью, не зная и не желая знать, что у одного маленького человека на набережной только что случилось что-то важное. Снег всё падал. Солнце всё светило. А они стояли на мосту и никуда не торопились. Потому что иногда — просто иногда — это и есть всё, что нужно.

конец пятой главы.

Глава 6. Снег со слезами.

Саундтрек: "I don't smoke" — Mitski.

На часах было уже 16:47.

Девушки, дорвавшись до совместного времяпрепровождения, даже не собирались прощаться. Они решили взять по стаканчику какао с маршмеллоу и пройтись по парку.

— Вам с сахаром или без? — раздался голос продавца.

— Мне с сахаром. А тебе, Элиз?

— Без, спасибо.

Она искала телефон в сумке, почувствовав вибрацию.

«Кто это мне там написывает?» — подумала она.

— Ваш какао! — крикнул продавец.

— Элиз, потом посмотришь сообщения, бери скорее напиток, — улыбнулась Камилла.

Они направились в парк. День клонился к закату, медленно темнело. Он завершался, готовясь оставить после себя лишь осадок смешанных чувств.

Свет уличных фонарей, только что включившихся, подсвечивал голые чёрные ветви платанов, тянувшихся к небу, словно треснувшие струны. Кое-где у их подножия, в проталинах, пробивалась первая робкая трава цвета бледной зелени, больше похожая на пыль, чем на жизнь.

Облака окрасились в густой сине-коричневый оттенок, придавая пейзажу особый шарм — тёмный и даже немного пугающий.

Элизабет подумала, что неплохо бы уже и домой: принять тёплую ванну, застелить постель и лечь отдыхать, посматривая какой-нибудь сериал.

— Хорошо сегодня погуляли, — подвела она итог.

— Да… — протянула Камилла, выдыхая пар. — Холодновато стало. Как будто уже и по домам пора, как думаешь?

— Читаешь мои мысли! Думаю, на сегодня с нас хватит.

Элиз засмеялась, хотя силы уже покидали её.

В этот момент телефон внезапно протяжно завибрировал. На этот раз кто-то не прислал сообщение — звонил. Неужели что-то серьёзное?

Она откопала телефон и бросила короткий взгляд на экран. Это был он.

Тео.

— Чёрт… — тихо, почти беззвучно прошептала Элиз. Её губы задрожали.

«Вот и сказочке конец», — пронеслось в голове.

— Всё нормально? — поинтересовалась Камилла, пока ещё пребывая в хорошем настроении — в отличие от Элизабет.

— Всё… ужасно.

Слеза, которой не было на лице Элиз целых полдня, вновь прокатилась по щеке.

Глаза Камиллы округлились, за мгновение став напряжёнными, будто кричащими: «Что? Что случилось? Рассказывай!»

— Я… я всё испортила. Нет. Как же я могла это допустить. Нет, так не должно быть. Этого не произойдёт. Нет. НЕТ, НЕТ, НЕТ. ЧЁРТ!

Последнее слово вырвалось таким пронзительным, надломленным криком, что прохожие обернулись. Но ей было не до того. Голос звучал сипло и сдавленно, словно у организма просто не оставалось сил даже на крик.

— Всё же хорошо было, ты чего? — Камилла подошла к подруге и обхватила её за пояс руками. — Что стряслось? Давай показывай. Всё решим.

— Нет. Не решим. Забудь мои слёзы из-за юбки. Это всё чепуха, это такая чепуха по сравнению с… этим.

Дрожащими руками она показала высветившиеся двадцать четыре пропущенных от Тео — так звали её парня — и ещё пятьдесят шесть сообщений с его различных аккаунтов. В последних из них были слова, которые Камилла успела мельком прочесть, пока Элиз, стыдясь, тщательно прикрывала экран. И пришла в ужас. В животный, разъедающий кости ужас.

«Коза драная. Я ведь убью тебя когда-то. Ты поняла, сука неблагодарная?»

«Тупица. Я весь окоченел. Неси свои неуклюжие ноги ко мне побыстрее.»

«Ты скоро припрёшься? Или снова придумаешь отмазку и сольёшься, как всегда?»

— Элиз… это кто вообще? Почему он позволяет себе так с тобой разговаривать? — голос Камиллы дрогнул от возмущения и ужаса.

— Это?.. Это… Тео, мой…

— Только не говори, что парень, — застыла Камилла.

— Да, — стыдливо выдохнула Элиз, и её щёки вспыхнули, а слёзы потекли с новой силой.

Подруга лишь мотала головой, отрицая происходящее. Теперь она всё поняла. Эту хрупкую, умную и, самое главное, искреннюю девушку окружали злые, неблагодарные люди, в том числе это подобие человека, делавшие всё, чтобы она — вероятно, прекрасный, неповторимый цветок — увяла и превратилась в застывшее воспоминание о собственной красоте. Это было чуждо Камилле, привыкшей окружать себя лишь теми, с кем ей комфортно. Она тщательно отбирала круг общения и, замечая даже намёк на неуважение, прекращала общение. А тут… как Элиз вообще не свихнулась после столь продолжительного общения с этим придурком? Что он себе возомнил?

— Сколько ты с ним уже? — аккуратно спросила девушка.

— Год. Может, чуть больше.

— Ужас, — констатировала она. — Нет, дай сюда телефон. Я не дам тебе до конца испоганить ментальное, а то и физическое здоровье. Он тебя хоть не бьёт? Хотя что я вообще спрашиваю.

Она выхватила телефон Элиз и кинула на дно своей сумки.

— Нет, Камилла, прошу! — Элизабет почти валялась на холодной земле, захлёбываясь в слезах.

Леруа не выносила таких зрелищ. Но здесь нужно было действовать жёстко. Ради её же блага.

— Прости… но, — она отчаянно боролась с желанием вернуть телефон и завершить пытку, но не сдавалась, — пусть лучше ты порыдаешь из-за меня и успокоишься после двойной порции горячего шоколада с круассаном, чем ответишь и вернёшься в его плен, где тебе будет ещё хуже. Порой стоит переждать дождь, чтобы после насладиться радугой. Невыносимо глупо потерять себя из-за того, кому нет до тебя никакого дела. И я не позволю тебе разрушить себя, слышишь? Ну, успокойся…

Она обняла подругу так тепло и искренне, что на пару минут Элиз затихла, лишь немного всхлипывая.

Снег грациозно ложился на их макушки. Ветер пел свою протяжную песнь. А они, сжавшись вместе в комок, продолжали обмениваться теплом друг друга, не давая замёрзнуть.

Всё когда-то заканчивается.

И плохое. И хорошее.

Конец 6 главы.

Глава 7. Рисунок в темноте.

Саундтрек: “Music box” - Danny Elfman (ST Dracula).

2 марта. 1778 год.

Луи-Огюстен Леклер проснулся в три ночи. За окном бушевала гроза, однако Луи оторвался ото сна ещё до того, как раскаты грома смогли бы его разбудить.

Он сидел на кровати в полнейшем недоумении. Почему именно сейчас его мучает бессонница и... она?

«Рассуждая логически, после вчерашнего разговора с президентом мне должны сниться суммы казённых растрат и ухмылка Вильнуа, а не это чистое и невинное существо!» — яростно размышлял он, вставая и зажигая свечу.

Пламя заколебалось, отбрасывая на стены гигантские, неспокойные тени. Он начал мерить шагами комнату, будто пытаясь уйти от собственных мыслей.

«Шесть дней. Шесть дней подряд. Это уже не совпадение, это... система. Но какая?»

Затем Леклер резко подошёл к письменному столу, достал блокнот и с силой, почти вонзая перо в бумагу, начал писать:

"Светлые, пепельно-пшенично-русые волосы."

"Нет. Что за вздор?" - он отмахнулся и зачеркнул то, что только что написал.

«Волосы светлые. Глаза... выразительные. Каре-зелёные. Брови в форме домика, излом... губы...» Он на мгновение замер, перо застыло в воздухе. «...губы, напоминающие бант. Цвета... увядающей розы.»

Мужчина отбросил перо и провёл рукой по лицу. Это было унизительно. Он, блестящий адвокат, чей ум был отточен для анализа фактов, пытался описать мираж!

"Так. Что ещё?" - бессильно пробормотал Леклер, постукивая пальцами по столу, тщетно пытаясь выудить из памяти новые детали.

Спустя минуту мучений, сам того не понимая, Луи перевернул лист и набросал портрет этой девушки.

"И где это я так хорошо научился рисовать?" - не без самодовольства произнёс он, искривив губы в забавной усмешке.

Луи уставился на свежий портрет прекрасного создания. Она была мила, при этом в чертах лица проглядывались едва уловимые нотки аристократки. И тем не менее, это была обычная, не знакомая ему девушка, какой вряд ли можно было бы стать одержимым, зная лишь облик.

"Я уже одержим. Влюблённость? Чушь. Даже если для статуса я захотел бы жениться, то выбрал бы любую из юных парижанок, ничем не хуже этой, но почему тогда именно сия снится мне вот уже… чёрт, почти неделю?"

В привороты и прочую чепуху Луи-Огюстен Леклер, конечно же, не верил. Однако как тогда объяснить сию аномалию, не дающую ему нормально выспаться?

"C'est étrange. Très étrange*." - завершил он свои раздумья, задул свечу и пошёл обратно в кровать, в надежде, что сия миловидная девушка оставит его хотя бы до утра.

Примечания: C'est étrange. Très étrange. - Странно. Очень. (Франц.)

Конец 7 главы.

Глава 8. Цикл начинается.

Саундтреки: Прелюдия до-диез минор - С.В.Рахманинов. "Dealer" - Lana del Rey.

2 марта. 3:21.

Элизабет бесцельно листала ленту, отвечая Клэр с механической вежливостью. После той прогулки Камилла проводила её до двери, и на пороге Элиз, сама удивившись своей смелости, предложила подруге остаться. Та согласилась почти мгновенно — как будто всё это время ждала именно этого приглашения. Они смотрели фильм, и под финальные титры Камилла уснула, раскинувшись на подушке с беззащитным видом уставшего ребёнка.

И тогда Элизабет осталась наедине с тишиной и синеватым призрачным светом экрана. Веки тяжелели, не слушались, но она отчаянно цеплялась за бодрствование, продлевая этот насыщенный, почти лихорадочный день.

Переписка с Клэр была пустой — обсуждение сериала, бессмысленные стикеры, ничего не значащие фразы. Но за этой суетой скрывалось нежелание остаться наедине с собственными мыслями. Мыслями о нём, за которыми таилось глухое, тлеющее чувство, которому она боялась дать имя. Страх. Страх, что утром он настигнет её в любом месте, и тогда… даже представлять не хотелось.

«Может, плюнуть на всё и не выходить из дома? Но не вечно же сидеть здесь, как в консервной банке. Рано или поздно придётся выйти. А что тогда? Ладно. Я же решила жить настоящим. Не буду тревожиться раньше времени. Спать? Да. Спать, наверное».

И только она отложила телефон и прилегла на подушку, как по телу прошла вибрация — сообщение от Клэр:

«Кстати, как там твой актёр? Не наскучил ещё?»

«Спасибо, Клэр. Прямо в сердце», — с горькой досадой подумала Элиз, чувствуя, как знакомый холодок скользнул по позвоночнику.

«Клэр, перестань! Ты говоришь так, будто я меняю парней как перчатки. Тео самый лучший, он не может надоесть».

«Ну, ты так говоришь, потому что сравнивать не с чем. Первая любовь, все дела. Ха-ха».

«Ладно. Мне спать пора. Пока». — Элизабет нажала «отправить» и укрылась одеялом, чувствуя во рту привкус горечи.

Провалившись в сон, она сначала видела что-то абстрактное, потом — милого котёнка. Но под утро, в той пограничной зоне между ночью и рассветом, во сне появились глаза. Такие знакомые, родные глаза цвета грозового неба. Усталые. Тёмные круги под ними лишь подчёркивали странную красоту. Густые брови, изящные губы, нос. Это был не Тео. Тот молодой человек с улицы, которого она случайно задела, спеша в консерваторию. Но кто он? Непонятно.

«Неужели я его знаю? Да нет. Точно нет» — с раздражением думала Элизабет после пробуждения, тщетно пытаясь стряхнуть с лица навязчивый образ. Она не знала его, но он уже стал частью её внутреннего хаоса. «Вряд ли ты знаешь, чьё сердце пожирает твой покой», — как могла бы написать Эмили Бронте, чьи герои всегда носили бурю внутри.

Камилла ещё спала.

«Ну и соня!» — с доброй усмешкой прошептала Элиз, допивая четвёртую чашку бамбла — кофе с апельсиновым соком. Этот напиток помогал взбодриться, хотя она знала, что избыток кофеина лишь усиливает тревогу. Но отказываться от этого маленького удовольствия она не собиралась.

Неожиданно она снова вспомнила Тео. Мысли спутались в тугой, болезненный клубок. Голова закружилась.

«Надо заняться пилатесом», — решила она, надеясь отвлечься.

После тренировки голова разболелась ещё сильнее, но Элиз не сдавалась, отчаянно цепляясь за любую возможность уйти от плохих, навязчивых мыслей. Она прошла на кухню, устроилась за столом, включила первую серию какого-то сериала — и уже на четырнадцатой минуте захлопнула ноутбук, резко выдохнув. Затем, приглушив звук на телефоне, чтобы не разбудить подругу, включила музыку. Тишина стала невыносимой.

Заиграла прелюдия до-диез минор Рахманинова.

Подогнув колено и обхватив его руками, Элизабет уронила подбородок на руку, и разум её, под аккомпанемент сумрачных, нарастающих аккордов, провалился в глубину.

«Как мне выбраться из этого кошмара? Нет, надо что-то делать. Камилла права. Это… странно, неправильно. Я не хочу быть жертвой. Не хочу зависеть от него. Так не может продолжаться. Он пугает меня. Но разве любовь — это про насилие? Любовь — это про доверие, понимание, заботу. Это…» — она легко усмехнулась, — «…когда ценишь не только достоинства человека, но и его недостатки. Когда тебе нужен весь человек — от его слов и поступков до самой сути, до плоти и крови. Да. Вот это — любовь. А все красивые фантики, за которыми скрываются осуждение и ненависть к партнёру — это… это про что угодно, но не про любовь».

Прелюдия вторила ей, отражая всё, что накипело, вытаскивая наружу то, что даже самое спокойное море в бурю способно извергнуть — накопленную горечь и ярость. «Любовь, — писала Бронте, — это огонь, который пожирает то, что не может согреть».

Элизабет медленно подошла к окну, распахнула его и полной грудью вдохнула свежий морозный воздух, пронзивший лёгкие. Она смотрела на мир — прекрасный и такой сложный. Наблюдала за людьми: каждый спешил куда-то, у каждого — своя уникальная судьба, свои проблемы, желания, правда и, наконец, свои права. Право на жизнь, на свободу. А свобода — это возможность выбора, которого в отношениях с ним у неё не было.

Почему всё так сложно?

Над смятенной душой её завершала свой полёт великая прелюдия — одновременно пугающая и утешающая, элегантная и полная живой, почти неистовой силы.

Элиз ещё долго стояла у распахнутого окна, словно надеясь, что морозный ветер выдует из неё последние сомнения. На лицо падали невесомые снежинки и таяли, как несостоявшиеся надежды. Музыка затихла.

Вдруг девушка произнесла, обращаясь не то к себе, не то к небу:

— Я бросаю его. Я имею на это право, ведь так?

— Имеешь, конечно, — послышался голос сзади.

Элизабет вздрогнула и резко обернулась. На пороге стояла заспанная Камилла.

— Фух! Камилла! Напугала… — облегчённо выдохнула Элиз, и пар от её дыхания смешался с уличным холодом.

Подруга слабо улыбнулась и, налив стакан воды, жадно опустошила его.

Элизабет усмехнулась:

— Ну ты и любительница поспать! Уже одиннадцать.

— Вообще-то 10:45, — возразила Камилла, ставя стакан. — Ладно, я умываться. Прикроешь окно, пожалуйста?

— Конечно. Прости, заморозила тебя, наверное.

— Да нет. Я за тебя переживаю, — с сочувствием сказала Камилла. — Сама сплю, а ты тут без меня чуть не сбросилась, — пошутила она, уже скрываясь в коридоре.

Элизабет искренне рассмеялась — впервые за долгое время, — а затем пошла ставить чайник, параллельно открывая мессенджер.

«Надо сказать ему. И чем быстрее, тем лучше для нас обоих».

Она уставилась на строку «Введите сообщение». Что написать? Как начать?

«Сначала заварю чай», — решила Элиз и отложила телефон.

Два пакетика отправились в кружки с милыми рисунками: котёнок и хомячок с воздушным шариком. Залив их кипятком и разбавив прохладной водой, Элиз присела за стол.

Телефон вызывающе смотрел на неё. «Ты напишешь или как?» — будто говорил он.

Решение было принято, но в груди всё равно скреблись холодные кошки. Она взяла телефон, и дрожащие пальцы сами потянулись к контакту Тео.

— Ты правда хочешь это сделать? — тихо спросила Камилла, вернувшись из ванной с полотенцем на плече.

— Должна, — выдохнула Элиз. — Иначе я так и останусь в этой клетке. А клетка, даже с золотой дверцей, остаётся клеткой.

Она набрала сообщение, перечитывая каждое слово: «Тео, нам не стоит больше встречаться. Мне плохо, когда я думаю о тебе. Прошу, не пытайся связаться со мной снова. Прости».

— Отлично, — заглянув через плечо Элизабет в экран, сказала Камилла. — Только извинения перед этим… человеком будут лишними. Но смотри сама.

Элиз поднесла палец к кнопке — и в ту секунду внутри что-то рухнуло. Опустошение поселилось в груди. Она нажала «отправить». Сердце заколотилось так, будто пыталось вырваться из клетки рёбер. Телефон задрожал почти сразу.

— Он звонит, — прошептала Элиз, с ужасом глядя на экран.

— Не смей брать, — твёрдо сказала подруга. — Ты всё сказала.

— Но… может, что-то срочное? — Элиз поймала осуждающий взгляд Камиллы и попыталась оправдаться: — Я же в безопасности. У себя в квартире. Заперто. С тобой. Пока я здесь, он не сможет мне навредить.

— Ну не знаю… — недоверчиво протянула подруга, но вмешиваться не стала. Взрослая уже.

Элизабет сглотнула и ответила на звонок.

— Алло… — послышался хриплый голос.

У Элиз перехватило дыхание. Несколько секунд она молчала, испуганно уставившись в одну точку. Затем, собрав остатки смелости, ответила как можно холоднее — хотя лицо выдавало напряжение:

— Зачем звонишь?

— Я… не знаю, — горько усмехнулся Теодор. — Я всё понимаю. Ну да, я — чудовище. А ты — невинная жертва. Удобная схема, правда? Но, слушай… ты реально решила бросить меня по переписке? — он рассмеялся, и смех этот был лишён тепла.

Элизабет съёжилась, губы искривились в отвращении.

— Не-а. Так не пойдёт, — самодовольно протянул он. — Мы встретимся. Сегодня. Поговорим как взрослые люди. Это не просьба. — Последнюю фразу Теодор произнёс с вызовом. Даже через динамик чувствовалось, как он ехидно приподнял бровь.

— Но зачем, Тео? Я объяснила понятно. Да и ты не дурак, всё понимаешь, — аккуратно произнесла Элиз, сжимая свободную руку в кулак.

Камилла заинтригованно наблюдала за этим спектаклем, переводя взгляд с искажённого страхом лица Элиз на её телефон.

Теодор продолжал тем же спокойным, уверенным, почти издевательским тоном:

— Нет, ты права, конечно. Но кое-что не учитываешь. — Он цокнул языком. — Ты продинамила меня вчера, 27 февраля, 24-го, 12-го… Думаю, дальше можно не продолжать.

Лицо Элизабет окрасилось в бордовый. А он всё вёл свою партию:

— Так вот, сделай одолжение, хорошая моя. Соизволь прийти хотя бы на заключительное свидание. Обещаю без цирка. Кратко и по делу. Полюбуюсь хоть напоследок твоим ангельским, наивным и очень красивым личиком. Хорошо? Хотя почему я спрашиваю? Хорошо. Жду в восемь. В кафе… где-нибудь на набережной. Например, 6 Place Saint-Germain des Prés. Хотя нет. Лучше 42 Quai d'Orléans. С видом на Сену и Нотр-Дам. М-м! Идеально для «последнего свидания» — красиво, романтично и… немного печально! — Теодор намеренно растянул последние слова, изображая томную грусть.

— Но… — она поколебалась. Камилла отчаянно мотала головой: «нет». Однако Элиз так хотелось красиво завершить то, что они заварили… — Хорошо. Давай.

— Всё, буду ждать! — оживлённо подвёл он черту.

Элизабет медленно опустила телефон, однако спустя мгновенье он выскользнул из её пальцев на пол громким хлопком. Она не отреагировала. В ушах звенела его спокойная, ядовитая уверенность. Она осталась победившей… или это он только что одержал над ней очередную, самую изощрённую победу?

«Какая борьба так ужасна, как борьба с тем, кого любишь?» — пронеслось в голове очередной цитатой из Бронте.

Она закрыла глаза и поняла: теперь главное — не отступать.

Конец восьмой главы.

Глава 9. Кафе Le Flore en l'Ile и бокал недопитого вина.

Саундтреки: Amen - Danny Elfman (ST Dracula). "Your girl" - Lana del Rey.

2 марта. 19:21.

Элизабет Форбен стояла перед зеркалом, пытаясь заставить руки не дрожать, пока криво наносила помаду. Отражение возвращало ей бледное, вытянутое лицо с слишком большими глазами, в которых читалось отчаянное: "Зачем ты это делаешь?"

- Камилла, подойди, пожалуйста!

- Конечно. Сейчас.

Девушки договорились пойти вместе, так как Камилла настояла на этом, буквально силой заставив Элиз согласиться.

Подруга боялась, что с Элиз что-то случится. Она считала Элизабет слишком доверчивой, что было вполне оправдано.

- Посмотри на мои глаза. - приказала Элиз.

- Хорошо. Смотрю. Красивые. Выразительные такие...

- Да нет, я про другое. У меня внешние уголки глаз вниз смотрят. Взгляд из-за этого грустный всегда. Вот я и думаю, рисовать ли стрелки? Может они спасут положение?

- Брось! Это твоя особенность! Я даже хотела бы такие! Они же просто прелестны! А для тебя - меланхоличной нежной девушки - они просто идеальны! - воскликнула Камилла.

- Думаешь?..

- Более чем уверенна. Собирайся давай. Нам ещё добраться надо. Хотя знаешь, может, всё-таки, ну его?.. - она сделала умоляющий взгляд, однако по решительному выражению лица Элизабет поняла, что та не изменит своего решения. - Ладно. Пойдём мы к твоему Теодорчику! - усмехнулась девушка. - Только прошу, осторожнее... Я буду ждать тебя в парке. Отправь мне любой смайл, если почувствуешь неладное, договорились? Знай. Я буду готова в любой момент сама перерезать ему горло! - На этих словах Камилла увидела, как Элиз испуганно напряглась и решила сбавить обороты. - А если нет, то я буду первой, кто задушит его! Ну... или хотя бы запинает, - Камилла развела руками.

Элизабет издала сдавленный смешок и продолжила краситься. Макияж как на зло плохо ложился. Пудра скатывалась, ресницы некрасиво склеивались. Она не выдержала и, грохоча пятками по полу, направилась в ванную смывать этот кошмар.

- Элиз... Ну это явно знак, что стоит остаться! Давай я закажу нам доставку! Твою любимую тайскую еду. А хочешь, китайскую? Или... вовсе вьетнамскую?.. - постепенно теряя надежду на согласие подруги, предлагала Камилла.

- НИ ЗА ЧТО! - послышался крик Элизабет из ванны, заглушающий шум воды.

Камилла, улыбнувшись, закатила глаза и пошла одеваться.

19:46.

- Давай скорее! - бросила Камилла. - Я тебя внизу подожду.

- Хорошо, я скоро.

Спустя некоторое время Элизабет вышла на улицу. Камилла оглянула её с ног до головы: подруга всё-таки нарисовала стрелки (очень даже красивые!), сделала коричневые смоки на глазах, губы накрасила помадой оттенка "кофейная черешня", надела элегантное платье под цвет теней на глазах, сверху накинула белое болеро, а на ногах красовались изящные тёмно-коричневые ботинки. Словом - идеально.

- Лиззи… Это… это же невероятно!- Растопырив глаза и так раскрыв рот, что, казалось, порвётся, воскликнула Камилла. - Даже слишком для этого кретина.

Элизабет смущённо улыбнулась. Под глазами от искренней улыбки появились небольшие мешочки, а возле губ - прелестные ямочки. Она олицетворяла нечто божественное. Была словно ангелом. Чудесной птицей, что пока ещё была взаперти в своей позолоченной клетке.

- Элиз, время… уже без пяти минут... - напомнила Камилла, когда девушки были на полпути.

- Успеваем. Да и тем более какая вообще разница. Этот, как ты говоришь, кретин подождёт! - самодовольно сказала Элизабет, вздёрнув подбородок и ухмыльнувшись, хотя по глазам её, в которых плескалась паника, и по мимическим морщинки, что выступали, подергиваясь, было ясно – нет, разница была для неё сейчас огромна.

Подруга ничего не ответила и еле заметно исказила лицо в неловком выражении, отогнув нижние уголки губ. Предчувствие у неё было так себе, вернее даже сказать - ужасное.

Но делать было нечего и оставалось лишь надеяться на здравый рассудок Элизабет (хоть бы он остался здравым!), на Бога и... на чудо?

Они подошли к кафе "Le Flore en l'Ile".

Элизабет резко выдохнула весь воздух, что оставался в лёгкий и было уже вошла, но подруга схватила её за плечо. Она, повернувшись к ней лицом, в недоумении спросила:

- Что?

- Ты точно этого хочешь? - Камилла заглянула ей в глаза, пытаясь прочесть её чувства.

Она в смятении смотрела на неё сверху вниз и, наконец, ответила:

- Хочу. Да. Точно.

Камилла несколько встревоженно взглянула на подругу. В её глазах читался страх и страшные опасения. Но она не могла удерживать Элиз. Ведь это она сама говорила ей о свободе выбора и её правах. И Камилла не могла отнять эти права. У своей единственной, только что обретённой подруги! Она ужасно боялась так быстро её потерять.

- Ладно. Иди. Аккуратнее только. Помни про смайл. Я рядом. - она сделала паузу, а затем тихо произнесла:

- Удачи.

- Спасибо. - Элизабет ободрительно улыбнулась подруге.

Она собралась открыть дверь, но резко повернулась обратно, чтобы ещё разок взглянуть на Камиллу. Та сделала то же, и обе засмеялись в голос.

- Пока, подруга!!! - крикнула Камилла, замахав руками в разные стороны.

- До встречи! Будем на связи! - подмигнула Элиз.

И они снова рассмеялись. Так лучезарно, тепло. Так... искренне...

В последний раз.

Дверь кафе закрылась за ней с тихим щелчком, отрезая от уличного шума и Камиллы. Воздух был густым и сладким, пахнущим кофе и дорогими духами. И ещё — опасностью. Она почувствовала это кожей. Прежде чем разглядеть интерьер, она уже знала — он здесь. Его взгляд был физически ощутим, как прикосновение лезвия к шее.

- Вы бронировали столик, мисс? Или вас провести на свободное место? - раздался приятный голос официанта.

- Меня уже ждут. Спасибо.

Оглядевшись по сторонам, она поняла, что ей нужна помощь. К счастью, она помнила номер столика. Теодор написал ей его в сообщении.

- Проводите меня до столика 6? - спросила у того же официанта Элиз.

- О, bien sûr! За мной, прелестная леди.

Он повёл её через оживлённый зал. Играла приятная музыка, но её было практически не слышно из-за голосов большого количества людей.

Вдруг за очередным столиком Элизабет померещился он. Молодой человек из снов. Последнее время тот мерещился девушке абсолютно везде. И вот даже сейчас она ошеломлённо оглянулась проверить, не ошиблась ли. Но он куда-то делся. Пропал.

-Нет! - невольно произнесла она.

- Всё хорошо, леди?

- Ох, извините... - сконфуженно протянула Элиз.

- C'est bon, jeune femme!

- Ага... - рассеянно сказала она, всё ещё безуспешно пытаясь найти глазами призрачного незнакомца, не дававшего ей покоя.

И вот на горизонте появился... он. Тео. Сидит за столиком развалившись, с видом полного, самодовольного удовлетворения. Что за зрелище!

Элизабет усмехнулась, однако подойдя ближе от него словно подуло ледяным ветром и она быстро вернулась в тревожное состояние. В этот момент она пожалела, что отказалась от идеи подруги остаться дома...

"Вот лопали бы сейчас за обе щёки китайские пельмени с лапшой, запивая колой без сахара, и пересматривали бы "Сумерки"! А не вот это всё..."

Но пути назад не было. Хотя...

"Может развернуться и… просто убежать?" - мысленно усмехнулась девушка над собственной трусостью и, сделав последний шаг, окончательно вошла в роль.

Она грациозно скользнула на стул напротив него и принялась невидимо для чужих глаз теребить заусенец на большом пальце, пряча дрожь в коленях и ледяной ужас в глубине показной улыбки.

Теодор непринуждённо, с лёгким наслаждением пилил Элизабет испепеляющим взглядом.

Ей казалось, что ещё немного - и она не выдержит этого давления, унизительно разревевшись перед ним прямо в кафе.

Вино давно стояло на столе. Его принесли ещё до прихода девушки, однако она даже не притрагивалась к бокалу.

- Ну. Чего не пьёшь? - всё также пронзая взглядом, спросил Теодор.

- Не хочу.

Ты дрожишь, — констатировал он, не задавая вопроса. Его палец медленно прошелся по ободку её бокала, издавая тихий, назойливый звон. — От холода? Или от того, что наконец-то понимаешь, с кем связалась?

Элиз стиснула челюсти, чтобы они не стучали.

- Я хочу уйти.

— Ещё не допила, — он мягко подтолкнул бокал ближе к ней. — Вино жалко. Как и тебя, впрочем.

- Тео, ты серьёзно?! - слёзы подступали, ком в горле сдавливал дыхание, но Элизабет не сдавалась, продолжая бороться с самой собой.

Он вздохнул, неожиданно приняв жалкий вид.

- Ну, прости. Да, я такой. Я - тупица. Я ужасный человек!.. - последние слова Тео произнёс почти шёпотом, но таким зловещим, что побежали мурашки.

Теодор продолжил разрушать Элизабет, подойдя к ней вплотную. Та сидела, как будто прикованная. Ногти вцепились в дно стула, глаза прикрылись. Она не может больше терпеть. Но тогда почему ей приходиться это делать? Он же обещал без цирка...

А Тео уже склонился прямо над ухом девушки и прошептал так пронзительно, что ей стало дурно:

- Ты. Не можешь. Так. Поступить. Поняла? Это неправильно - то, что ты делаешь.

Собравшись с силами, что были уже на исходе, она ответила:

- Мне самой решать, что правильно для МЕНЯ. Не для тебя, ясно?

Теодор прикусил губу, немного наклонив голову набок и продолжая свысока наблюдать за Элизабет.

Она была на грани срыва, а то и вовсе - обморока.

- Тебе плохо? - встревоженно спросил Теодор. - Держи, выпей.

Он протянул ей бокал вина, и та немного отпила.

Теодор внимательно рассматривал её, казалось, старательно запоминая каждую черточку её бледного лица.

- Мне стало только хуже. Я пойду домой, прости.

Элизабет встала и направилась к выходу, однако в дверях Тео догнал её, обхватив за талию и прижав к себе.

- Ну куда ты в таком состоянии? Малышка. Ты такая хрупкая. Так бы и поломал твои рёбрышки! - Он сильнее сжал её, а она даже не сопротивлялась. Сил не было.

Элизабет непонимающе смотрела на дверь, затем - на пол, после - на свои ноги. Всё плыло перед глазами. Шум людей, назойливая музыка, что резала уши, дыхание Тео смешивались постепенно в одну большую кашу. В голове зазвенело, язык стал тяжёлым, а мышцы начали обмякать.

- Что ты подсыпал? Рогипнол, да? - невнятно спросила Элиз.

- Что? Ты о чём?

- Ро-гип-нол. Рогип... - сказала она и её веки закрылись окончательно.

"Зачем я согласилась?"

Конец 9 главы.

Глава 10. Pont Notre-Dame.

Саундтрек: “Lilith” - Saint Evangeline.

3 марта. 0:33.

Не зрение. Не слух. Туман и боль. Они врезались лбом в сознание прежде остального. Холод, что не греет кожу, а въедается в кости, словно сам грех. А следом — тяжесть. Чужие руки. Сильные, грубые. Теодор нёс её как вещь, как добычу, которую не жаль разбить. Сквозь ватную пелену сознания одна мысль пробилась острее остальных: «Не домой. И не в лес. Куда же?»

Мост. Мост Нотр-Дам.

Сознание вернулось ударом. Элиз рванулась, вскинув руку для пощёчины, но он перехватил её раньше, чем она успела и подумать о движении. Теодор впился в её белую ручку своими аккуратно обстриженными кошачими ногтями так, что на её ладони расцвела бордово-алая роза

Затем непринуждённо и резко разжал. Она же упала на холодные камни, закашлялась, вставая на ноги, которые её не слушались. Солнечное сплетение пронзило острой иглой, голова закружилась так, что мир качнулся и поплыл. Воздух не смел проникнуть внутрь. Она уперлась ладонями в шершавый парапет.

«Как я здесь?» — мысль захлебнулась, не родившись. Память рвалась клочьями: кафе, его улыбка, бокал. Темнота.

— Ну, что же, моя прима? — раздался голос за спиной. Спокойный, почти ласковый. — Антракт затянулся. Ты готова к финалу?

Она развернулась, цепляясь спиной за холод камня. Он стоял в нескольких шагах, руки в карманах, и смотрел на неё тем самым взглядом, от которого у неё всегда стыла кровь. Взглядом хозяина, разглядывающего сломанную игрушку.

— Зачем, Тео? — голос сел, превратился в шёпот. — Почему?

— Почему? — он усмехнулся, и усмешка эта была хуже крика. — Ты всё ещё притворяешься? Я хотел как лучше! Я пытался направить тебя по течению, пока ты не разбилась о скалы! Я говорил тебе, что делать! Ты должна была просто слушаться. Следовать. Мне.

Она увидела его глаза. Безумные, горящие, не знающие пощады. И жуть сковала её тело крепче, чем если бы он связал её верёвками.

— Я — актёр, — продолжал он, делая шаг вперёд. — А ты — актриса. Не жалкая скрипачка, что пиликает в яме, а актриса! Моя. Я избрал тебя. И за это ты должна была пасть ниц, а не кусаться. — Он схватился за волосы, вскинув лицо к чёрному небу. — Я дал тебе столько поправок! Столько попыток сыграть свою партию! Благодаря мне ты могла прожить лучшую жизнь! Но ты упустила её. Ты, Элизабет. Не я. Ты.

Она забыла, как дышать. Воздух стал льдом.

«Надо бежать. Сейчас. Он убьёт меня».

Мысль о смайле, о Камилле, о том, как одно мгновение могло разделить жизнь и смерть, полоснула по сердцу острой, бессмысленной болью. Поздно.

— Прости! — она рухнула на колени, разбивая их о камень. Слёзы хлынули градом, размазывая тушь, делая лицо жалкой, страшной маской. — ПРОСТИ МЕНЯ, ТЕО! Я БУДУ ДЕЛАТЬ ВСЁ, ЧТО СКАЖЕШЬ!

— Не валяйся, — он сплюнул на землю, и в голосе его вдруг проступила тоска. — Жалкая кукла. Тварь. — Он посмотрел куда-то вдаль, поверх её головы, припоминая. — Когда я увидел тебя... Ты пиликала на своей погремушке в оркестре, а я сиял. Я влюбился, Элизи. В ангела. В невинное создание. — Его лицо исказила широкая, безумная улыбка. — Я ошибся. Ты не готова подчиняться. Ты не готова слушать.

Она замотала головой, рыдая, не в силах вымолвить ни слова. Нет. Не может так кончиться. Только не сейчас.

— Давай, — прошептал он, наклоняясь к ней. — Пожалей себя. Ты же любишь это делать. Мученица! Страдалица!..

— НЕ СМЕЙ! — голос вернулся к ней хриплым, рвущимся криком. — НЕ СМЕЙ ДАВИТЬ НА БОЛЬНОЕ! ТЫ НЕ ПОСТУПИШЬ ТАК!

Он пнул её в живот, даже не вздрогнув. Она сжалась в комок, теряя голос. А он подхватил её за руку, притянул к себе, впился в губы жадным, собственническим поцелуем. Она не сопротивлялась. Хуже уже не будет.

Он взял её лицо в свои ладони, поворачивая к свету фонарей, разглядывая опустошённые глаза.

— Беги, — прошептал он ей в губы. — Это твоя последняя роль. Не переживай, она короткая. Поиграем в догонялки?

Он отпустил её. И она побежала.

В ней не было сил, был только ужас. Она перебирала ногами, чувствуя, как лёгкие раздирает противный хрип, как слёзы замерзают на щеках. Она молилась. Всем, кого знала: Господу, Матроне, Архангелу Михаилу, хватаясь за имена как за верёвки.

«Беги. Беги. MERDE*».

Ноги стали ватными, она перестала их чувствовать. Не чувствовала ни рук, ни головы — только животный, ледяной страх погони.

И тут её прорвало. Голос, дикий, пронзительный, разорвал тишину ночи, разлетаясь эхом над Сеной:

«ОТЧЕ НАШ, ИЖЕ ЕСИ НА НЕБЕСИ! ДА СВЯТИТСЯ ИМЯ ТВОЕ! ДА ПРИДЕТ ЦАРСТВИЕ ТВОЕ! И НЕ ВВЕДИ НАС ВО ИСКУШЕНИЕ, НО ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВОГО!»

Последнее слово «Аминь» вырвалось из груди осколком, разрезав воздух.

Она вздохнула. Глубоко. Свободно. Страх ушёл. Или замёрз. Ей стало всё равно. Даже если умирать — так с открытыми глазами, с достоинством.

«Беги, Элизабет. Просто беги».

1:02.

Впереди вспыхнул свет. Маленький магазинчик. Спасение. Кровь застучала в висках бешеным, диким ритмом.

«Сон. Это сон! ЭТО ЛИШЬ СОН!»

Она почти перебежала мост.

Но он догнал её.

Рука на плече развернула её, как тряпичную куклу. Она подняла глаза. Его ледяной взгляд скользнул по её серому лицу, по пустым, стеклянным глазам. И он прошептал, с той страшной выразительностью, на которую был способен только он, свой последний аккорд:

— Жаль. Твой выход оказался так же неудачен, как и вся твоя игра. Сцена закрывается, моя дорогая...

и затем, напоследок впившись в неё глазами, словно последний раз запоминал вкус любимого вина, он, приблизившись столь близко, что обжигал своим дыханием её лицо, бросил коротко и почти безразлично:

- Rideau!

Колени подкосились. Внутри всё сжалось в тугой, холодный ком.

«Секунду. Потерпеть секунду. И всё».

Она зажмурилась на миг, а когда открыла глаза — в них не было страха. Только вызов. Только гордость той, кому уже нечего терять.

— Прощай.

Лезвие вошло в тело. Холодное, невыносимо острое железо разорвало сердце, не дав и вздохнуть.

«Прости, Камилла».

Глаза её вспыхнули в последний раз — и погасли.

Тело повалилось с шершавого парапета вниз, в ледяную гладь Сены. Вода сомкнулась над ним, как веки, увлекая в тёмную, молчаливую глубину.

Теодор постоял с минуту, глядя на расходятся круги. Поправил волосы, смахнул со лба невидимую пыль. Губы его дрогнули в подобии извинения. И, не проронив больше ни звука, он растворился в ночи.

Конец 10 главы.

Примечания: Merde ≈ ужас (франц.).

Глава 11. Агония.

Саундтрек: «It's her» - Danny Elfman (ST Dracula).

3 марта. 3:03.

Он проснулся от собственного крика.

Горло сжала судорога, в ушах же стоял оглушительный звон — отголосок её вопля. Луи-Огюстен Леклер сидел на кровати, судорожно хватая ртом спёртый ночной воздух. Простыня, скомканная в кулак, была ледяной и мокрой насквозь, будто он вытащил её из Сены. Опять.

Ровно неделя. Семь ночей подряд незнакомка являлась ему в сумрачных снах, всегда немая, всегда — прекрасная и печальная картина в позолоченной раме. Он уже начал смиряться с этими видениями, списывая на переутомление и тяжкое дело Вильнуа. Но эта ночь... о, эта ночь была иной!..

Это был не сон. Это было попадание.

Он не видел её — он был ею.

Ощущение шершавого камня мостовой под тонкими подошвами, которых у него нет. Ветер, рвущий волосы, которых у него тоже нет. Дикая, животная паника, сжимающая горло, что было уже не его. И молитва. Не размеренная, заученная в детстве молитва, а отчаянный, срывающийся на крик стон, вырывающийся из самой глотки:

"ОТЧЕ НАШ..." - ветер уносил слова куда-то вдаль, затем снова отчаянное: "И НЕ ВВЕДИ НАС ВО ИСКУШЕНИЕ, НО ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВОГО!"

И, наконец, пронзительное, пробирающееся в самую душу, вонзаясь в сердце, короткое, но такое ясное: "АМИНЬ!"

Он бежал вместе с ней, чувствовал, как горят лёгкие, как подкашиваются ноги. И он знал — знал всеми фибрами своей юридической, рациональной души — что сзади, в трёх шагах, дыша ей в затылок, бежит Смерть.

И всё это смешивалось под очень странную мелодию. Он не знал композитора, не знал название. Но эта музыка... Луи лишь слышал пальцы, попадающие по клавишам фортепьяно и вонзаясь в них с грубой силой насыщенные аккорды, нарастающие подобно страшной буре. Его сердце синхронизировалось с музыкой, и он впал в такое состояние, когда не слышал ничего вокруг себя, кроме этой музыки и.. неё.

"Кто же ты?" - отчаянно шептал Луи-Огюстен, чуть ли не рвав на себе рубашку.

Он вздыхал, разводил руками, отчаянно пинал ногами в мебель. Наконец жутко выругался и рухнул на кровать.

"Я НЕ МОГУ. НЕ МОГУ ТАК!" - крик разнёсся по всему дому и на этот крик сбежались слуги и взволнованно стучали в дверь, пытаясь понять, что происходит.

"УЙДИТЕ ВОН!" - весь в поту проорал Огюстен и уткнулся лицом в подушку.

Он не слышал их испуганного бормотания за дверью. Единственной мыслью, молотом бившей в висках, было: «К мосту. Сейчас же!» Сорвав с вешалки первый попавшийся плащ поверх ночной рубашки, он, не глядя на столпившуюся в прихожей прислугу, вылетел на улицу.»

Так больше не может продолжаться. Надо действовать.

Огюстен побежал к мосту Нотр-Дам, в одежде для сна, потрёпанный. В лице Леклера был лишь ужас. Он не понимал, что с ним происходит. Ноги бежали отдельно от него. Его разум теперь не подчинялся ему.

Добежав до места, он резко остановился и будто пришёл в себя, не помня, что было до этого:

"Что произошло? Господи, Леклер, что ты делаешь здесь?" - говорил он сам себе.

"Зачем я пришёл? ЧТО Я ДЕЛАЮ!! Я сошёл с... ума!" - он истерично засмеялся, устремив сумасшедший взгляд на водную гладь Сены.

Она вновь почудилась ему, и ноги его подкосились. Затем помутнела картина перед глазами и...

- Месье Леклер! Месье Леклер! С вами всё хорошо? - спрашивал его чей-то встревоженный голос.

Он непонимающе оглянулся.

Я лежу у себя в постели в окружении лекарей и слуг. Отлично. Молодец, Огюстен, произвёл впечатление! Теперь, глядишь, за душевнобольного примут, — с горькой иронией отчитал себя Луи.

Конец 11 главы.

Глава 12. Пробуждение.

Париж, 3 марта 1778 года, 4:56 утра

Сознание возвращалось не теплом и покоем, а ледяной пощечиной. Элизабет Форбен не выплыла из темноты — ее вышвырнуло на берег, перемоловшего каждую клетку тела. Гравий впился в щеку, легкие горели, словно их наполнили не воздухом, а жидким свинцом, смешанным с тиной, рыбой и древним дымом. Этот запах не имел ничего общего с выхлопными газами и смогом Парижа, который она знала. Это была первородная вонь города, еще не тронутого индустриальной эпохой.

Мысли рвались обрывками тонущей нити:

«Жива?»

Провал.

«Мертва?»

Снова пустота.

«Где?»

Последнее слово ударило набатом. Элиз рванулась вперед, опираясь на дрожащие локти. Под ладонями — не асфальт, не плитка метро, а крупная, мокрая галька, предательски уходящая из-под пальцев. Над ней нависало не ночное небо с огнями самолетов и рекламных билбордов, а грязно-серое брюхо облаков, подсвеченное багровым заревом костров. Откуда-то доносился колокольный звон — глухой, размеренный, не похожий ни на один из тех, что она слышала в записях.

Теодор. Ресторан на набережной. Рогипнол, растворившийся в бокале с вином.

Она помнила это. Помнила его кулак в солнечном сплетении, мерзкий вкус поцелуя, лезвие ножа, вошедшее в плоть. Помнила ледяную воду Сены, сомкнувшуюся над головой. И последнее: «Камилла, прости...»

Рука сама метнулась к груди. Сердце билось — ровно, глухо, безболезненно. Ни раны, ни царапины. Лишь мокрая, странная одежда, которая точно не была на ней в ресторане, и онемевшие ноги, отказывающиеся слушаться.

«Наркотик, — отчаянно вцепилась она в соломинку разума. — Галлюцинация. Меня накачали, и я где-то в пригороде, а это все — бред».

Она мотнула головой, и этот жест выдал ее с головой: отрицание было слишком яростным, чтобы быть искренним. Она слишком хорошо помнила холод стали, вошедшей в живот. Слишком хорошо помнила вкус собственной крови. И Сену. Ледяную, черную, принимающую ее в свое объятие.

«Нет. Я бы не смогла это выдумать».

Она медленно поднялась на ноги, чувствуя, как каждое движение дается через «не могу». Пальцы дрожали, колени подкашивались, но инстинкт самосохранения, тот самый, что заставил ее бежать от Теодора, снова включился.

— Надо идти, — прошептала она в тишину, и голос показался чужим.

Однако стоило ей сделать шаг, как из-за бочек, пропахших кислым вином и дешевым табаком, вынырнули трое. Сердце ушло в пятки раньше, чем разум успел осознать опасность. Их одежда — поношенные камзолы, грязные чулки, короткие кюлоты — была из другого века. Их лица — обветренные, с пустыми жадными глазами — были вне времени. Но хуже всего было другое: она узнавала эти силуэты с гравюр в учебниках истории. Знакомые очертания, которые она видела только в музеях и на иллюстрациях.

«Нет. Этого не может быть. Это декорации к фильму? Съемочная площадка?»

— Ну-ну, — проскрежетал самый рослый, со шрамом, рассекающим бровь. — Речная фея прислала нам свою дочь?

— Какая фея, Гийом, — оскалился второй. — Это подарок от самой Сены. Шкурка нежная, одежка странная... С голландского судна, не иначе.

Элизабет вскинула подбородок, хотя колени ее дрожали. Французский она знала идеально — мать-дипломат позаботилась об этом. Но то, как они говорили, было другим. Грубым, просторечным, с жаргонизмами, которые она слышала разве что в исторических фильмах.

— Джентльмены, — голос прозвучал ровно, с той ледяной вежливостью, которую она переняла у матери. — Я дико извиняюсь, но сейчас не в ресурсе вести светские беседы. Прошу уступить дорогу, заранее спасибо.

На секунду они опешили от ее интонаций — чистых, аристократических, режущих слух на этой грязной набережной. А затем Гийом расхохотался, сплюнув под ноги.

— Слышишь, как лопочет? Герцогиня, мать ее... И какую чушь несет. Небось, из благородных, да сбежала с кем попало. Интересно, сколько за такую дадут в порту?

Они сомкнули кольцо. Воздух вокруг стал вязким от их запаха — пота, дешевого пойла и звериной уверенности безнаказанности.

«Зачем я встала? — мелькнула истеричная мысль. — Лежала бы себе, никого бы не трогала. Зачем?»

Грязная рука потянулась к ее подбородку. Элиз отшатнулась, и в ней вдруг вскинулось что-то древнее, яростное — не страх даже, а чистое, первобытное отрицание. Не для того она пережила ад с Теодором, вырвалась, утонула, чтобы сгинуть здесь, на этой грязной набережной, от рук каких-то маргиналов.

Удар ногой пришелся точно в лицо нападавшему. Хруст, брызнувшая кровь, и ее собственное истеричное удивление: «Шпагат, надо же, не забыла. Двенадцать лет гимнастики даром не прошли».

Второй получил локтем в висок. Третьего она оттолкнула с такой силой, что он, споткнувшись о бочку, рухнул в грязь. Адреналин пел в крови, обещая победу...

И тут же иссяк, оставив после себя пустоту. Ноги подкосились, перед глазами поплыли черные круги. Рогипнол, нож, ледяная вода — все это не прошло даром. Тело вспомнило о своем истощении с предательской жестокостью. Она переоценила свои силы. Слишком быстро, слишком глупо.

— Ах ты дрянь! — Гийом, вытирая окровавленный нос, рванулся к ней с рыком, в котором не осталось ничего человеческого.

И в этот миг из-за угла, словно само Провидение приняло облик безумца, вылетел мужчина. Порванный камзол, расстегнутая рубашка, дерзкая улыбка на красивом, энергичном лице. Он успел лишь скользнуть взглядом по сцене — трое громил, девушка у стены — и в его глазах, острых и умных, мгновенно созрело решение.

— Ловите его! — донеслось из переулка. — Проклятый щегол!

— Еще чего! — крикнул он в ответ, не сбавляя скорости. — Размечтались, толстопузые! А вы попробуйте догоните, если ваши животы позволят!

Он пронесся мимо ошарашенных бандитов, но на секунду замер перед Элиз. Его взгляд — быстрый, оценивающий — скользнул по ее лицу, дрожащим рукам, странной одежде, и в нем не было ни тени удивления. Лишь мгновенное, молниеносное решение: трое на одного, да еще женщина. Беспредел, не терпящий отлагательств.

— За мной! — голос, низкий и властный, пробил туман в ее голове.

Она не думала. Не успела бы, даже если бы захотела. Враги ее врага — это единственное, что зафиксировал затуманенный разум. Он схватил ее за руку и рванул вперед, на ходу поддразнивая и тех, кто гнался за ним, и тех, кого они только что оставили позади.

Ноги ее не слушались, но он бежал так, словно нес ее на незримой волоке своей воли. Они петляли по переулкам, перепрыгивали через груды мусора, и крики преследователей то приближались, то отдалялись. Легкие горели, в груди разгорался пожар, но останавливаться было нельзя.

Леклер, заметив, что она начинает оседать, на ходу подхватил ее на руки. Откуда в нем взялись силы — адреналин, азарт или то странное чувство, которое заставило его вмешаться? Он и сам не знал.

— Как вас зовут? — спросил он, тяжело дыша, и в голосе его сквозь усталость пробивалась усмешка.

— Я? — Элиз судорожно пыталась собрать мысли в единый поток, пока ее трясло от страха и холода. Имя. Нужно имя. Не свое. Не то, которое может быть опасно. Книга. Прево. «Манон Леско». Она читала ее на втором курсе. — Манон! Меня зовут Манон.

Его брови взлетели вверх.

— Манон? — в его голосе прозвучало изумление, смешанное с насмешкой и странным узнаванием. — Что ж, прекрасно. А теперь, мадемуазель Манон, приготовьтесь. Будет весело!

Он свернул в какой-то проход, и прежде чем она успела опомниться, они уже карабкались по шаткой лестнице на крышу. Черепица противно хрустела под ногами, ветер трепал волосы, а внизу, в темноте, метались факелы преследователей.

— Ужас! Что мы делаем?! — выкрикнула она, вцепившись в его рукав.

— Мы? Убегаем.

— Я вижу! Зачем на крышу?!

— Затем, чтобы эти толстяки нас не достали! — непринужденно бросил он, перепрыгивая с одной балки на другую.

Она бежала за ним, чувствуя, как где-то глубоко в сознании пульсирует странное, смутное узнавание. Она видела его раньше. Слышала этот голос. Но где? Когда? В каком фильме? На какой лекции? Или это истощенный мозг играет с ней злую шутку?

«Видимо, я совсем с катушек слетела», — мелькнула отчаянная мысль. — «После всего, что сделал Тео... это просто галлюцинация. Сейчас проснусь в больнице».

— Готово, — выдохнул он, останавливаясь у водосточной трубы. — Теперь спускаемся.

— По трубе? — она уставилась на него, не веря своим глазам. — Вы с ума сошли?!

— А как еще? — он усмехнулся, и в этой усмешке, дерзкой и немного безумной, было что-то обезоруживающе искреннее. — Нет, ну, хотите, взлетите? Vole comme un oiseau! - Леклер рассмеялся, но быстро вернул холодность ума. -Давайте, я спущусь первым и поймаю вас, если вы, конечно, не против.

— Нет! — она отшатнулась, чувствуя, как страх высоты, с которым она боролась всю жизнь, ледяными пальцами сжимает горло. — Прошу, только не это! Я высоты боюсь!

— Мадемуазель Манон, — он посмотрел на нее, и в его глазах, умных, острых, вдруг появилась такая неожиданная, такая спокойная доброта, что ее сопротивление растаяло. — Просто скатитесь по трубе. Неужели там, откуда вы прибыли, вы не сталкивались с подобным? Я подстрахую.

«Откуда он знает?» — мелькнуло в голове. Но спрашивать было некогда.

Она кивнула. И когда он первым скользнул вниз, она, зажмурившись, последовала за ним.

Визг, вырвавшийся из ее груди, был не столько от страха, сколько от дикого, почти истеричного восторга. Она летела вниз, и ветер свистел в ушах, и впервые с того момента, как она пришла в себя на этом берегу, она чувствовала себя живой. Крик был радостный, истеричный, почти безумный — словно скатывалась на аттракционе, а не спасала свою жизнь.

Он поймал ее, как и обещал, и на секунду их взгляды встретились. Она улыбалась — широко, искренне, безумно. Он смотрел на нее, и в его глазах читалось странное выражение: он изучал ее, как загадку, манеры которой выдают благородное воспитание, а внешность — отчаянную авантюру. Жива, находчива… смеется, хотя это, скорее, истерика. Загадка, достойная изучения...

— Ну? — она перевела дыхание, все еще улыбаясь, глядя на него снизу вверх с каким-то восторженным ожиданием. — Куда теперь, предводитель? Или позволите даме передохнуть? Колени, знаете ли, подкашиваются.

Он опомнился, словно очнувшись от наваждения.

— Бежим, — сказал он, и в голосе его снова появилась та властная, деловая нотка. — За углом отдышимся.

Они рухнули в темный проулок, прижавшись спинами к холодной, шершавой стене. Дыхание сбивалось, в висках стучало. Леклер отбросил прядь волос, прилипшую ко лбу, и теперь, когда опасность миновала, окинул ее оценивающим взглядом адвоката, привыкшего замечать детали.

— Мадемуазель, вы ранены? — спросил он сухо, деловито. — Стало быть, надобно звать хирурга?

Она не отвечала. Восторг прошел, адреналин схлынул, и на смену им пришло тяжелое, давящее осознание. Она сидела, прижавшись к стене, и смотрела на него пустым, отрешенным взглядом. Смотрела на его вышитый камзол, на треснувший фонарь на другой стороне улицы, на булыжники мостовой — и словно видела все это впервые. Или, точнее, видела там, где никогда не должна была увидеть. В учебниках. В музеях. В фильмах про старую Францию.

И тогда его осенило. Ее профиль, освещенный тусклым светом фонаря, ударил его в самое сердце знакомым, мучительным эхом. Нет, не может быть. Это наваждение, игра усталости. Но черты... те самые черты, что преследовали его в полусне неделями, доводя до грани сумасшествия. Она. Та самая таинственная незнакомка, которую он искал сам не зная где.

Он сжал челюсть. Усталость, адреналин и эта оглушенная тишина вырвали у него раздраженный выдох.

— Черт возьми, вы хоть понимаете, что я говорю? — голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Откуда вы, наконец?

Девица не ответила. Только вдруг схватилась за его рукав с такой силой, что побелели костяшки. Он замер, ожидая. И когда она подняла на него глаза — серо-зеленые, как морская вода перед штормом, — он увидел в них не безумие, а абсолютную, кристальную ясность отчаяния.

— Ответьте, — прошептала она, и голос ее был полон такого чистого, такого ледяного ужаса, что все его раздражение исчезло, смытое волной интуиции. — Прошу... ради всего св... свя.. - она начала задыхаться - святого...

Затем наступила минута тягучего, словно мёд с щепками, тишина. И наконец с уст её, на кои Луи отчаянно впивался взглядом, приоткрыв рот от переполняющего напряжения, слетело взрывное, истиричное:

- Какой сейчас год?

Он замер. Все возможные ответы — насмешка, вопрос о её здравом уме — застряли комом в горле. Он смотрел в ее глаза и понимал, что это не ложь. Это правда. Страшнее любого бреда.

— Семьдесят... — голос его прозвучал хрипло, почти машинально. — Семьдесят восьмой... от Рождества Христова, мадемуазель.

Что то резко зацепило в груди её. Глаза непроизвольно закатились, и она стала оседать на камни, беззвучно, как сломанная кукла. Он рванулся вперед, подхватив ее на руки прежде, чем она рухнула на острые булыжники. Тело её было совсем невесомым — пух, перо, призрак, занесенный в этот мир неведомой бурей из другого времени; и бесконечно хрупкой в его внезапно ставшей такой твердой хватке.

То, что преследовало его во снах, обрело плоть и кровь.

И то было только начало.

Конец 12 главы.

Глава 13. Протокол безумия.

•Саундтреки: Prokofiev: Pushkin Waltzes, Op. 120 - Waltz No.2 In C Sharp Minor. “Менуэт до минор из нотной тетради Анны Магдалены Бах”.

Он не отходил от неё уже час.

Луи-Огюстен Леклер сидел в кресле напротив кровати, на которой лежала Элизабет, его пальцы были сжаты в замок до побеления костяшек. В его собственной спальне, цитадели порядка и разума, царил хаос, воплощённый в хрупком теле на его простынях. Он пытался применить к этой безумной ситуации свои адвокатские навыки — собрать улики, проанализировать факты, выстроить логическую цепь. Но каждый факт был гвоздём в крышку его здравомыслия.

Она достал свой блокнот, лежавший в шкафчике прикроватного столика, макнул перо в чернильницу и начал писать:

"Улика первая: Девушка. Та самая, с нарисованного портрета. Та, чьи черты знакомы мне лучше, чем лица некоторых моих клиентов. Она лежит здесь, дышит, она теплая и живая. Совпадение? Я не верю в совпадения такой силы.

Улика вторая: Одежда. Платье и ботинки тёмно-коричневого оттенка. На первый, непросвещённый взгляд — ничем не примечательный наряд служанки или небогатой горожанки. Но детали...

Ткань: На вид — шерсть, но переплетение нитей слишком ровное, машинное. Качество окраски безупречно и однородно, без следов выцветания или кустарного красителя.

Крой: Платье кажется простым, но линия плеча и пройма скроены с невиданной мне точностью. Швы выполнены идеально ровным, мелким стежком, будто работа не руки портнихи, а механизма.

Обувь: Ботинки. Кожа слишком мягкая и эластичная для нашей дублённой кожи. Форма каблука и союзка — я никогда не видел подобного. Это не национальный костюм и не одежда бедняков. Это искусная стилизация. Костюм из другого мира, пытающийся мимикрировать под наш и почти успешно. А лицо... оно разукрашено. Правда макияж размазан, но видно, что нанесена не свинцовая пудра, а какая-то другая, что тушь отлична по составу, что она не даёт комков и не размазалась от воды, держится идеально. Я видел множество раскрашенных девиц на балах и светских мероприятиях, но их лица были совершенно не похожи на её лицо.

Улика третья: Её реакция. «Какой сейчас год?» Не «где я», не «кто вы», а именно год. В её голосе был не испуг заблудившейся, а экзистенциальный ужас затерявшегося во времени. И этот ужас был настолько чистым, таким абсолютно искренним, что не оставлял места для сомнений. Она не сумасшедшая. Она... потерявшаяся?"

От этих записей пахло не чернилами, а озоновым запахом разряда, ударившего между эпохами. Его перо вдруг показалось ему непозволительно тяжёлым, словно он писал не на бумаге, а на ткани самого времени.

«Хорошо, Леклер, — внутренний голос звучал саркастично и устало. — Допустим. Допустим, твои видения были не болезнью, а... предвестником. Допустим, эта женщина реальна. Как она здесь оказалась? По воздуху? Из-под земли?»

Он провёл рукой по лицу, ощущая песок под веками. Бессонная ночь, погоня, адреналин — всё это смешалось в тягучую, тревожную пустоту.

«Она молилась. Я слышал. Я чувствовал холод воды. Значит, она тонула. И... что? Сена выплюнула её на два с половиной столетия назад? Великий Боже, я рассуждаю как деревенский священник, а не как опытный юрист!»

Его взгляд вновь опустился на блокнот. Он перевернул лист и уставился на тот самый портрет. Угольные глаза с бумаги смотрели на него с тем же безмолвным укором, что и глаза живой девушки на кровати. Доказательство. Самое неоспоримое и самое бессмысленное доказательство во всей его практике.

«И что теперь? — мысль билась в клетку логики, как птица о стекло. — Пойти к коллегам и заявить: «Прошу внести в протокол, я обнаружил путешественницу во времени»? Меня упрячут в Бисетр вместе с остальными буйнопомешанными. Сдать её властям? Она не имеет бумаг, не говорит на нашем языке... её ждёт тюрьма или сумасшедший дом. Оставить её здесь?»

Он посмотрел на её лицо, смягчённое сном. В нём не было ни капли коварства, только истощение и следы высохших слёз.

«Она — живое нарушение всех законов, которые я знаю. Физических, юридических, Божеских. Но она же и... потерпевшая. Я юрист. Моя обязанность — защищать. Но как защитить того, чьё само существование является обвинением всему миропорядку?»

В этот момент её веки задрожали. Он замер, затаив дыхание и пристально уставившись на девушку, все его умозаключения разлетелись в прах перед простым человеческим любопытством. Вот она тихо застонала и медленно открыла глаза. Пустой, испуганный взгляд скользнул по потолку, по стенам, и наконец, остановился на нём. И в этих глазах не было ни капли узнавания, лишь нарастающая паника дикого зверя в клетке.

И Луи-Огюстен Леклер, блестящий адвокат Парижского парламента, восходящая звезда судебного мира, понял, что все его законы и доводы бесполезны. Ему предстоял самый сложный разговор в его жизни, и начинать его нужно было аккуратно, с самого начала...

— Вы... в безопасности, — произнёс он тихо. — Меня зовут Огюстен Леклер. И... нам нужно поговорить.

Она, привстав с кровати, широко распахнула глаза, будто перед ней сидел сам Иисус.

- Я вас видела. Я знаю вас. Но не здесь. Не в этой... эпохе?

Он непонимающе смотрел на неё, пытаясь добраться до сути высказываний. Она... знает его? Это новая, тревожная деталь в и без того переполненном чаше абсурда.

- Сейчас тысяча семьсот восемьдесят восьмой? - припоминав прошлые диалоги с мужчиной, спросила Элиз.

- Э-э, почти. Тысяча семьсот семьдесят восьмой, мадмуазель. — поправил он мягко, опуская её ошибочную дату.

- Ужас. - отрезала она, а затем, немного подумав, продолжила:

- Нет, не то что бы я против... Понимаете, я всегда хотела оказаться в 18 веке. Романтичные балы, пышные платья, все дела... Но... КАК ЭТО ВООБЩЕ ВОЗМОЖНО? - наконец в ужасе прокричала она, рухнув обратно на подушку и закрыв руками лицо.

Леклер наблюдал за этой вспышкой, за этим странным сочетанием детского восторга и взрослого отчаяния. Его адвокатский ум, уже измотанный, ухватился за единственную понятную ему часть.

— «Всегда хотела оказаться...» — медленно, растягивая слова, повторил он, будто вывешивая их на всеобщее обозрение для проверки. Затем Огюстен набрал в лёгкие немного воздуха и произнёс с предельной осторожностью:

— Значит, вы... подтверждаете, что вы не отсюда? Что вы из... другого времени? — Он смотрел на неё испытывающе, прикусив губу, весь превратившись во внимание.

Слова повисли в воздухе, густые и нереальные, как дым. Произнести такое вслух было равносильно признанию собственного безумия.

Она опустила руки. Её лицо было бледным, но взгляд — ясным, почти вызовом.

— А что, есть другие варианты?.. Что я, по-вашему, актриса в очень дорогой и детальной постановке? — она с горькой усмешкой указала на своё тёмно-коричневое платье, поверх которого было белое болеро, и ботинки. — Это не костюм! Это... Боже, как объяснить... Это «винтаж». Олд мани, если хотите. Стилизация! Как если бы вы надели тогу и пошли на вечеринку... — она безнадежно махнула рукой, видя его абсолютно пустой взгляд. - Это красивый наряд из моего времени, которое пытается подражать вашему. Добро пожаловать в кошмар плохой реконструкции!

Винтаж. Олд мани?.. Слова были бессмысленны, но их смысловой орех он уловил: подделка под старину из будущего. Его взгляд автоматически скользнул по её платью, ввновь отмечая странный крой рукава, невиданную прострочку, форму каблука... Да, это была искусная работа, но работа иная. Его «Улика вторая» в блокноте обрастала зловещими подробностями.

"Раз из будущего — значит, надо установить дистанцию", - решил про себя Огюстен.

- Так значит, вы из... XIX-го века? - неуверенно начал он, в уме прикидывая стремительность прогресса. - Не думал, что мода за столетие вот... так изменится. - он повёл бровью и чуть отогнул нижнюю губу.

- Не угадали...

-Ах вот как... - он постучал пальцем по столу, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Размах оказался больше. -М-м, так что же, смею предположить, вы, мадмуазель... прямиком из XX-го?.. - он заинтригованно взглянул на неё.

Элизабет помотала головой, ловя его ошеломлённый взгляд.

- Из XXI-го, Огюстен. Из двадцать пер-во-го. - подытожила она, неловко улыбнувшись и разводя руками, мол: "Вот как бывает!"

Он лишь разинул рот, смотря куда-то себе под ноги пытающимся осознать произошедшее взглядом, будто пытаясь найти в ней точку опоры, что только что выдернули из-под всей его вселенной.

Вся хронология разом обрушилась, подобно домино. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, будто его наполнили расплавленным свинцом фактов, которые уже нельзя было отрицать. Была уничтожена не только вся хронология, но и вся история, всё его прошлое и будущее, сжавшись в одну-единственную, невозможную точку — в неё.

Конец 13 главы.

Глава 14. Новый Париж.

Глава 14. Новый париж.

Саундтрек: "Video games" Lana del Rey.

Тишина в комнате была густой, тяжёлой, как пепел после пожара. Слова «двадцать первый» ещё висели в воздухе неразрушенными кристаллами абсурда. Луи-Огюстен первым нарушил молчание. Он с усилием поднялся с кресла: тело его, привыкшее к позам судебных заседаний, протестовало одеревеневшей усталостью.

Мужчина подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру. Утренний свет, жёлтый и пыльный, ворвался в комнату, освещая кружащиеся в воздухе частички пыли.

— Сидеть здесь и пережёвывать случившееся — бесполезно, — голос его прозвучал глухо, но с привычной властностью. Он повернулся к ней. — Мне нужно в Парламент. Оставить вас здесь одну — неразумно и опасно. Значит... вы пойдёте со мной.

Элиз, всё ещё сидевшая на кровати, удивлённо подняла на него глаза.

- Я? В парламент? Что за чушь... Нет. Поверьте, мне не зачем сбегать отсюда или устраивать переполох в вашем доме. Я бы с удовольствием просидела на этой кровати ещё несколько часов, не издав и звука! - возразила настойчиво девушка.

Леклер терпеливо прикрыл глаза, а затем медленно и как-то грубо произнёс, делая акцент на каждом слове:

- На моей кровати, мисс... как вас там? Ах, да. Манон... Так вот, Манон. Это мой дом, - он начал мерить шагами комнату, - моя постель, мои слуги и, наконец, мои правила. Если не хотите оказаться брошенной на улице как нищенка среди негодяев по типу тех, что приставали к вам пару часов назад, то слушайте меня и не смейте даже пререкаться. Вам понятно? - он вопросительно взглянул на неё.

Та испуганно, взглядом провинившегося ребёнка смотрела на него, хлопая своими длинными ресничками, подобно фарфоровой куколке.

Вся её минутная бравада испарилась, смытая этой ледяной волной реальности. Он был прав. Это был его мир, и её выживание в нём зависело от его воли.

— Понятно, — прошептала она, опуская глаза.

Он наблюдал за покорностью её секунду-другую, удовлетворённый, но не торжествующий. Это была не победа, а необходимая мера. Затем взгляд его смягчился на один градус - ровно настолько, чтобы можно было перейти к практическим вопросам.

— Хорошо, — Леклер кивнул и подошёл к шкафу. — Тогда вот ваша униформа на сегодня.

Он вынул сложенный тёмно-синий плащ из простой, но добротной шерсти, с широким, скрывающим лицо капюшоном.

— Наденьте, — приказал Огюстен, протягивая ей плащ. — Он скроет вашу... уникальную одежду. И ваш капюшон должен быть поднят. Ваше лицо слишком выдаёт вас. Выглядит... иначе.

Она молча взяла одежду. Ткань была грубой, пахла дымом и чем-то чужим. Это был не жест заботы, но тактический приказ. Первая статья их вынужденного соглашения: ассимиляция или изгнание.

— А что насчёт вас? — не удержалась она, накидывая плащ. — Вы ведь тоже участвовали в той погоне. Вас тоже могут узнать.

Уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки, лишённой всякой веселости.

— Со мной всё проще, мадемуазель. Улицы Парижа для меня — родной кабинет. А лицо моё... — он пожал плечами, — ...здесь обладает определённой неприкосновенностью. Пока что. Идёмте. Наша прогулка будет недолгой, но весьма... познавательной.

Лелкер распахнул дверь, пропуская её вперёд, в коридор, ведущий в новый, враждебный и незнакомый мир.

Он шагнул за порог, и она последовала за ним, как тень. Плащ был тяжёлым и неудобным, но действительно скрывал её странное платье. В коридоре они прошли мимо служанки, которая, опустив глаза, присела в реверансе. Луи-Огюстен кивнул ей с холодной вежливостью, не замедляя шага.

Когда массивная дубовая дверь захлопнулась за ними, Элиз остановилась как вкопанная, и дыхание её перехватило.

Воздух.

Он был тем же, что и час назад на набережной, но теперь, без прилива адреналина, она ощутила его во всей полноте. Густой, плотный, он обжигал её лёгкие. Запах — сложный, многослойный и отталкивающий. Сладковатая вонь нечистот, смешанная с дымом от тысяч каминов, острый аромат конского навоза, пряные ноты каких-то дешёвых специй и подгорелого масла. Это был не исторический роман. Это была физиологическая атака.

Она инстинктивно прижала ладонь к носу, сморщившись и издав какой-то странный, сдавленный звук, но Леклер тут же опустил её руку резким движением.

— Не привлекайте внимания, — недовольно бросил Луи, не глядя на неё. — Вы должны дышать этим воздухом, как своим.

Он повёл её по улице, и её взгляд, привыкший к прямым линиям и широким проспектам, забегал, пытаясь схватить хаос. Кривые, узкие улочки, где дома, казалось, сходились друг с другом под самыми немыслимыми углами. Грязь под ногами — не простая пыль, а вязкая, многослойная субстанция из земли, отбросов и неопознанных отходов. Люди. Их было так много, и все они двигались в каком-то лихорадочном, суетливом ритме. Женщины в широких юбках, мужчины в камзолах, дети, бегающие под ногами у лошадей.

И шум. Не приглушённый гул машин, а оглушительная какофония криков разносчиков, лошадиного ржания, скрипа колёс, ругани, смеха и где-то вдалеке — звона церковных колоколов.

— Господи, — вырвалось у неё шёпотом. — Это же... свалка. Шумная, вонючая свалка.

Леклер шёл рядом, осанка его была прямой и непринуждённой, будто тот шагал по ковровой дорожке в Версале.

— Добро пожаловать в Париж, мадемуазель, — произнёс он без тени иронии. — Город света и просвещения. По крайней мере, так о нём напишут в ваших книгах?

Девушка молчала, подавленная. Это был не тот романтичный, залитый солнцем Париж картин. Это был живой, дышащий, грубый организм, и он был чужим и враждебным её тонкой, бесконечно хрупкой душе.

Внезапно Луи остановился, схватив её за локоть. Мимо них, громыхая, проехала тяжелая телега, забрызгав их одежду грязью. Он даже не моргнул.

— Смотрите под ноги. И по сторонам. Всегда. Здесь не любят мечтателей. Они быстро превращаются в статистику.

Они вышли на набережную. И тут Элиз снова застыла, но на этот раз от другого шока. Сена... Она была той же. Та же изгибающаяся лента, те же очертания острова Ситэ. Но всё остальное... Мосты, которых не должно было быть, или, наоборот, отсутствие знакомых мостов. И Нотр-Дам... Он был таким же величественным, но... молодым. Чистым. Лишённым многовековой патины времени и повреждений.

Девушка невольно потянулась к сердцу, чувствуя, как больно сжимается грудь. Это было хуже, чем вонь и грязь. Что-то на подобии встречи с давно умершим родственником, которого ты знал только по старым фотографиям...

Луи-Огюстен наблюдал за ней. Молча и предельно пристально. Он видел, как дрожит её подбородок, скрытый капюшоном, как сжимаются её пальцы. Он видел её боль, ностальгию по месту, что для Манон было будущим, но для него — настоящим.

Леклер несколько повёл челюстью и затем вздохнул. Ему было тяжело принять всё то, что произошло. А сколько он ещё не знает... Наверняка ей страшно было тонуть, а ещё страшнее осознать, что выжила, только не там... Точнее, там. Но не в том времени.

— Вы узнаёте его? — спросил мужчина тише, и в голосе его впервые с момента их выхода прозвучало нечто, кроме приказа.

Девушка лишь кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Хорошо, — выдохнул он. — Значит, карта в вашей памяти и карта под нашими ногами хоть отчасти совпадают. Это может пригодиться. А теперь идёмте. Покажу вам, где заканчивается просвещение и начинается грязь настоящего Парижа. Вам нужно увидеть всё. Чтобы понять, в какой игре вы оказались.

Он снова тронулся в путь, и она, как загипнотизированная, поплелась за ним, вглубь века, который должен был стать ей тюрьмой.

Или новым домом.

Конец 14 главы.

Глава 15. Игры парижских богов.

Саундтрек: "Me and the Devil" - Soap&Skin

Они шли уже минут двадцать, и чем ближе подступали к острову Сите, тем разительнее менялся город вокруг. Узкие, смердящие улочки уступали место относительно широким мощёным проездам. Вместо лавок с гнилыми овощами — солидные дома с гербами на дверях. В воздухе всё ещё витала знакомая вонь, но её теснили запахи воска, старого пергамента и самой Власти.

Луи-Огюстен шёл, не оглядываясь. Шаг его стал твёрже, осанка — жёстче. Он возвращался в свою крепость.

— Запомните, — бросил он через плечо, не замедляя хода. — Вам не стоит разбрасываться лишними фразами. Лучше вообще ничего не говорите. Храните молчание до возвращения домой, умоляю вас.

Элиз лишь кивнула, плотнее затянув плащ. Она и не собиралась кидаться словами. Но если ему так спокойнее — пусть знает, что она не против.

Леклер привёл её к монументальному зданию, чей готический фасад дышал холодным величием. Стража у входа пропустила его с почтительным кивком, даже не взглянув на закутанную в плащ фигуру позади. Внутри пахло стариной, законом и бесконечными спорами. Их встретил гул голосов, эхом раскатывающийся под высокими сводами.

Он резко остановился в тени массивной колонны.

— Ждите здесь. Не двигайтесь с места. — Приказ был отточен и не допускал возражений. Исчезла последняя тень той растерянности, что мелькала в спальне. Перед ней был совсем другой человек. Адвокат.

И Луи-Огюстен Леклер ушёл, растворившись в толпе таких же, как он, важных господ в пудреных париках и бархатных камзолах.

Элизабет прижалась спиной к холодному камню, чувствуя себя абсолютно чужой. Она наблюдала, как он — уже через зал — подошёл к группе мужчин. Один из них, тучный, с самодовольным лицом и тяжёлым взглядом, что-то говорил, тыча пальцем в бумаги. Огюстен стоял прямо, подбородок его был гордо поднят. Он не спорил, но парировал. Ответы его были краткими, а улыбка — холодной и опасной. И в этот момент она осознала: игра, о которой он говорила, была уже в разгаре. И ставки в ней были куда выше, чем судьба одной-единственной женщины.

Внезапно её охватило странное чувство — ощущение пристального взгляда. Она медленно повела головой и встретилась глазами с человеком, стоявшим в стороне. Он не походил на парикового вельможу. Одетый в тёмный, скромный, но качественный камзол, мужчина не жестикулировал и не кричал. Лишь наблюдал. И взгляд его — тёмный и неподвижный, как у змеи, — был прикован к ней.

Холодные мурашки, словно жуки, пробежали по её спине.

Он смотрит не на Леклера. На меня.

Элизабет опустила глаза, стараясь дышать ровнее, будто ничего не заметила. Но было поздно. Незнакомец уже отделился от колонны и неспешной, уверенной походкой направился к ней. Его сапоги отстукивали по каменному полу чёткий, неумолимый ритм — подобно метроному, отмеряющему чьи-то последние минуты.

Мужчина остановился в двух шагах. От него пахло мятой и дорогим табаком.

— Новое лицо, — произнёс он тихим, вкрадчивым голосом. — Месье Леклер, кажется, обзавёлся тенью. Или, может, ангелом-хранителем? — с улыбкой разглядывая незнакомку, говорил тот.

— Я не тень и не ангел. — отрезала та. В ней снова заиграла смелость, хотя ноги пошатывались.

— Не спорю. — незнакомец поднял руки в капитуляции. — Но будьте осторожны. Не связывайтесь с тем, из-за кого можете попасть в беду и сильно... огрести.

Элиз недоверчиво посмотрела на него, а он сказал напоследок:

— Во всяком случае, я вас предупредил. До свидания, мисс.

Незнакомец приподнял шляпу и удалился, оставив её наедине с мыслями.

Облегчение длилось ровно три секунды.

— Что, чёрт возьми, вы... себе... позволили?!

Его шипящий шёпот прозвучал прямо у её уха, заставив вздрогнуть, прежде чем железная хватка на локте впилась с новой силой. Луи-Огюстен стоял рядом — бледный от сдержанной ярости. Глаза его горели.

— Я приказал вам молчать! Вы что, решили подписать себе смертный приговор? Или мне?!

Он уже не вёл — он тащил её к выходу, лицо искажено гримасой бешенства и... страха.

— Он подошёл ко мне! — попыталась она оправдаться, спотыкаясь. — Я не могла просто...

— Могли! — он рванул тяжёлую дверь, и они вывалились на паперть. — Вы должны были стоять как истукан! Он проверял вас! Проверял, кто вы, — и вы ему тут же показали, что вы — дерзкая, говорящая выскочка с неизвестным прошлым! Вы сами вручили ему козырь! — он был подобен дикому зверю, вырвавшемуся из клетки.

Огюстен шёл так быстро, что ей приходилось почти бежать. Гнев исходил от него волнами жара.

— Теперь он не просто заметил вас. Теперь вы для него — загадка. А загадок люди вроде Лефевра не разгадывают. Их они... устраняют. Поняли вы меня? Вы только что из потенциально неудобной свидетельницы превратились в активную угрозу в их глазах. И со мной теперь будут разговаривать именно так — как с человеком, который прячет за пазухой гремучую змею.

Он резко остановился, заставив её чуть не врезаться в него, и впервые с момента их выхода из Парламента посмотрел на неё прямо. Во взгляде его не было ни капли снисхождения — только ледяная, беспощадная явь.

— Наш «договор», мадемуазель, только что усложнился. И цена вашей ошибки — наши головы на плахе. Надеюсь, ваша смелость стоила того.

Девушка с вызовом смотрела в его безумные глаза — почти налитые кровью.

"Перегибает палку, однако," - подумала она.

Элизабет устала терпеть замечания в свой адрес. Горло сдавила спазма. Ей хотелось кричать. Он должен был понять! Видел же, в каком она состоянии! Но вместо понимания — только этот надменный тон, взгляд свысока… И ко всему, ей было невыносимо тяжело от пережитого; жидкость обиды и горечи уже переливалась через край.

Поэтому, сжав волю в кулаки, Элизабет Форбен решила тоже высказаться.

— Знаете что, месье... эклер? — выпалила она, и у Леклера округлились глаза от того, как она исковеркала его фамилию, хотя он понятия не имел, что именно означало это слово (знал бы — вовсе задушил бы на месте). — Я тоже смею высказаться. Имею право! — продолжала она. — У женщин, знаете ли, здесь прав немного. Но я не из твоего времени, драная выскочка! А в моём времени, месье, принято считать, что у женщины есть голос. Какая дикость, да? И будь любезен выслушать меня, потому что я терпела твои разглагольствования всё это утро!

Огюстен напрягся. Обращение на «ты», повышенный тон и возгласы о будущем… Ему не надобно было, чтобы Манон устроила глупый спектакль посреди улицы, при дневном свете, где каждый готов навострить ухо ради безумных сплетен. Но та лишь взбудораженно продолжала:

— Так вот, во-первых: я пережила сильнейший стресс. Ты когда-то умирал? А я — да. Как бы абсурдно это ни звучало, это именно так! — слюни летели у неё изо рта, разлетаясь в стороны. — Ты отвёл меня к себе домой, проявив себя настоящим джентльменом. За это спасибо! — Элизабет театрально поклонилась, уже задыхаясь, но не собираясь останавливаться. — Однако затем ты надел маску самого властного, самодовольного человека, что я только видела! Ты думаешь, что все должны подчиняться лишь тебе? Как бы не так! По крайней мере, я не из них. Я таких не знаю и с ними не вожусь, понял?

Леклер краснел всё сильнее, сжимая кулаки до белизны.

— Пойдёмте домой, прошу. Не здесь. Не сейчас. — умолял он.

— Нет. Здесь. И сейчас! — она истерично закричала, привлекая к себе внимание.

«Ох, что он мне после этого дома устроит!» — пронеслось в голове, но девушка уже кричала:

— Так вот. Второй мой аргумент — ты не оставил меня дома. Вот и получай по заслугам! Так и надо тебе, петух гордый! Я могла остаться. Я предлагала тебе. Но ты же у нас всё знаешь, ты же умнейший в своей эпохе человек! Ты— сам Огюстен Леклер! Хотя, что это я? Ты — Луи-Огюстен Леклер! — она произнесла это, растягивая, любуясь каждой буквой, нахально улыбаясь ему. — А вот почему ты упустил первую частицу своего имени, представляясь, я могу только гадать. Видимо, стесняешься благородного происхождения? Отлично. Тогда тебя вообще не понять! А ты же ещё меня осуждаешь! Самовлюблённый. Тупой. Болван. Да пошёл ты к чёрту!

И, наконец, в качестве финального штриха она плюнула в него. Демонстративно, резко и жестоко — так, что он разжал кулаки, на которых уже вздулись вены, и грубо схватил её за руку, так что девушка невольно вскрикнула.

— Неблагодарная. Безмозглая. Chienne.

Он говорил это, не заботясь о вежливости и учтивости — ибо и та о том не позаботилась.

В глазах его — ещё секунду назад полных ярости — мелькнуло нечто вроде ошеломления.

«Боже, что я сказал».

Конец 15 главы.

Глава 16. Хрупкий фундамент союза.

Саундтреки: "Cherry blossom" - Lana del Rey. Грибоедов - Вальс ля бемоль мажор. «Ange et démon» Robert.

Они шли.

Леклер тащил её так быстро, что она почти бежала, спотыкаясь о булыжники, потому что его хватка на её запястье была железной, почти калечащей. Он не вёл девушку, он вёл пленницу. Тот самый «петух гордый», которого она только что уничтожила словами, теперь был молчаливым, холодным ураганом.

Она не сопротивлялась. Вся её ярость, всё отчаяние, выплеснувшиеся в той тираде, испарились, оставив после себя лишь горький привкус стыда и леденящий ужас. «Ну и что я наделала?»

Огюстен распахнул дверь своего особняка, втолкнул её внутрь и, наконец, отпустил её руку. На белой коже остались красные, почти багровые отпечатки его пальцев. Луи не глянул на неё. Он молча прошёл дальше по коридору, презрительно толкнув её плечом и коротко сдавлено бросил:

- В монастырь.

Затем скрылся в кабинете, и через мгновение оттуда донёсся звук разбиваемого стекла.

Элиз стояла в прихожей, прикрыв глаза и подрагивая. Она слышала, как за дверью Луи тяжело дышит, словно загнанный зверь. Не было ни криков, ни новых упрёков. Только эта зловещая, раздавленная тишина, что была страшнее любой бури.

Она не знала куда идти и что делать, поэтому, недолго поколебавшись, присела в уголок прямо на пол, притаившись, словно мышка.

Прошёл час.

Дверь в кабинет открылась. Он вышел. Лицо его было маской. Ни ярости, ни презрения — ничего. Только абсолютная, ледяная опустошённость.

— Комната в конце коридора, — его голос был хриплым и безжизненным. — Там вы найдёте воду и одежду. Не выходите до утра.

Луи повернулся, чтобы уйти, но она нашла в себе силы прошептать:

— Я...

— Не сейчас, — он оборвал её, не оборачиваясь. — Ни слова. Ни одного.

И, громко захлопнув дверь, оставившую после удара протяжное эхо, Леклер ушёл, оставив её одну в огромном, тёмном особняке, наполненном горьким привкусом их взаимного уничтожения.

Элизабет просидела на полу весь оставшийся день и не спала всю ночь, беззвучно, как ей казалось, рыдая. Она лежала в кровати, в той самой комнате, прислушиваясь к звукам дома. Луи тоже не спал. Девушка слышала его шаги, а он - её всхлипывания.

Утром Элизабет вышла в столовую. Леклер сидел за столом, перед ним стоял нетронутый кувшин с вином. Он был бледен, под глазами его вырисовывались синяки, выделявшиеся теперь с ещё большей силой. Мужчина уставился в одну точку, не проронив ни слова, делая момент ещё более напряжённым.

Она села напротив. Минуту длилось молчание, густое и невыносимо тяжёлое. Наконец из её уст слетело:

— Я не должна была... плюнуть, — это не было извинением. То была лишь констатация факта, граничащая с отвращением к самой себе.

Он медленно перевёл на неё взгляд. В глазах его не было прощения.

— А я не должен был тащить вас в Парламент, как щенка, и ожидать раболепия, — его голос был тихим и усталым. — Вы были правы. В своих упрёках. Я поступил как высокомерный дурак, уверенный, что могу контролировать... это, — он сделал неопределённый жест, вмещающий в себя всё: её, время, абсурд.

- То есть мы... квиты? Я правильно интерпретирую ваши слова?

Огюстен кивнул. Это было не примирение, но взаимное капитулирование перед лицом собственного бессилия.

— Вы умирали, — вдруг сказал он, глядя на свои руки. — А я лишь видел сны. Вы снова правы, я не могу этого понять. И требовать от вас понимания наших правил... после этого... — он резко встал. — С сегодняшнего дня вы учитесь. Я буду объяснять. Вы будете слушать. Без истерик. Без оскорблений. И это не просьба. Это — новая статья нашего договора. Единственная на данный момент.

Элизабет заинтересованно взглянула на уже вставшего из-за стола мужчину.

"Что он опять вытворяет?"

Луи вышел из комнаты, оставив её с глотком горькой, но чистой правды. Война не закончилась. Она просто перешла в холодную фазу. Но первый, самый страшный шаг к пониманию был сделан. Они увидели друг в друге не врагов, но двух потерпевших кораблекрушение на одном необитаемом острове под названием «судьба».

"Судьба... судь-ба... судьба." - мысленно подытожила она, вздохнув, обводя указательным пальцем круг на пыльном столе.

Доев пресную овсянку, Элизабет встала из-за стола и двинулась изучать дом Луи, надеясь, что хоть это ей сделать разрешено.

Пройдя по невероятно красивым, по сравнению с её затхлым подъездом, коридорам, девушка забрела в какую-то комнату. Судя по всему, то была гостевая.

Взгляд её был машинально брошен на него... фортепьяно.

-Боже мой!.. Как же я соскучилась... - подбежала к инструменту Элиз, принявшись обнимать его.

Затем она оглянулась. Никого не было. И очень хорошо.

Элиз было притронулась к крышке фортепьяно, но одёрнула руку. Не хватало ещё одного скандала. Вдруг это какая-то семейная реликвия или что-то подобное!

Она фыркнула и отошла от предмета обожания.

Элизабет Форбен хорошо, даже отлично владела навыком игры на пианино. Музыкальную школу она окончила именно по этой специальности, однако затем влюбилась в скрипку и решила оставить своего “верного друга” в покое.

"Ладно. Сейчас он снова уйдёт по делам и я доберусь до тебя!" - обратилась она про себя к фортепьяно, подмигнула и ушла.

Огюстен вернулся через несколько минут. В руках он держал сложенный лист бумаги, но то был не официальный документ, а нечто потертое, помятое. Леклер бросил его на стол перед ней.

— Читайте, — коротко приказал он. — Если, конечно, ваше время научило вас грамоте.

Это была не уловка. В голосе его не было насмешки, лишь усталая практичность. Он говорил с ней как с непредсказумым, но потенциально полезным ресурсом.

Элиз развернула листок. И увидела афишу, отпечатанную на грубой бумаге. Изображение было смазаным, но заголовок кричал: «ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ БАЛ-МАСКАРАД В ЧЕСТЬ...» Дальше шли титулы какого-то герцога.

— И что? — скептически подняла бровь девушка.

— Герцог де Вильнуа, — произнёс Огюстен, и имя сие прозвучало как приговор. — Это его бал. Весь парижский бомонд будет там. Всякая шелупонь, вроде меня, — он иронично изогнул брови, — стремится получить приглашение.

Мужччина обвёл её оценивающим взглядом, тем самым, адвокатским.

— Вы сказали, что я не оставил вас дома и получил по заслугам. Что ж, теперь я предоставляю вам выбор. Вы можете остаться здесь. В четырёх стенах. В безопасности. Или... — он указал на афишу. — Вы можете пойти со мной. Увидеть своего врага в его логове. Услышать, о чём говорят эти «расфуфыренные мужланы». И, возможно, найти способ быть полезной.

Он не предлагал дружбы. Он предлагал поле боя. И шанс.

— Это ловушка? — спросила Элиз, вглядываясь в его уставшее лицо.

— Это возможность, — поправил он. — Для нас обоих. Вы хотите понять этот мир? Вот он, в самом своём блеске и гнили. Я хочу уничтожить Вильнуа? Вот он, пьяный от власти и самодовольства. Мы можем сидеть по разным углам и лизать раны. А можем использовать друг друга как оружие.

Он ждал её ответа, и в глазах его, наконец, проскользнула искра — не гнева, а того самого азарта, что вёл его по крышам.

— Вы будете объяснять мне все правила? Каждое слово, каждый жест? — спросила она, и голос её звучал теперь твёрже.

— С сегодняшнего дня вы учитесь, — парировал Леклер, цитируя сам себя. — Я буду объяснять. Вы будете слушать.

Элизабет взглянула на афишу, на этот клочок бумаги, что мог стать её пропуском в самое сердце игры. И решительно кивнула.

— Я иду.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

— Тогда урок первый начинается сейчас. И предупреждаю, мадемуазель, — взгляд Леклера мгновенно стал острым, — на этот раз я буду неумолим. Вы не просто научитесь носить платье. Вы научитесь в нем жить. Начнём?

Элизабет решительно кивнула, бросив на него уверенный и довольный взгляд, который тот с благодарностью поймал.

Их война не закончилась. Она просто сменила фронт. С балкона она перенеслась на бальный паркет. И оба они, пусть по разным причинам, были полны решимости победить.

Луи не стал тратить время на пустые слова. Развернувшись, он вышел в коридор и через мгновение вернулся, неся через руку тяжёлое стёганое одеяло.

—Ваше первое платье, — объявил Леклер, бросая его к её ногам.

Элиз с недоумением посмотрела на груду ткани, потом на него.

—Вы хотите, чтобы я... надела одеяло?

— Я хочу, чтобы вы научились ходить, — поправил он, принимая позу преподавателя, скрестив руки на груди. — Настоящее платье с фижмами и нижними юбками весит как минимум вдвое больше. Если вы будете шаркать, как сейчас, то рискуете запутаеться в подоле и грохнуться посреди бала к всеобщему удовольствию. А мы с вами этого не хотим. Так поднимите его и наденьте!

Это было унизительно. Однако ж в тоне Луи не было и тени иронпп, только холодная методичность. Девушка вздохнула, подобрала одеяло и намотала его на себя, как могла.

— Неуклюже, но сойдёт для начала, — оценил он. — Теперь. Осанка. Ваша спина должна быть прямой, будто вы проглотили шпагу. Плечи отведены назад. Подбородок... чуть выше. Вы не просите, вы позволяете на себя смотреть. Учли?

Огюстен подошёл к ней и без лишних церемоний выпрямил её плечи своими ладонями. Прикосновение было быстрым и безличным, как у портного, примеряющего манекен.

—Представьте, что от вашей макушки к потолку тянется нить. Она тянет вас вверх. Ваша походка... — Он отошёл и продемонстрировал. Его движения были плавными, скользящими, будто не шёл, а плыл по водной глади. — Не валкаясь с боку на бок. Плавно. Изящно. Пятка к носку. Покажите.

Элизабет, обмотанная одеялом, попыталась повторить. Вышло нелепо: она ковыляла, как пингвин в саване.

— Ужасно, — констатировал он. — Но не безнадёжно. Ещё раз. И на этот раз не смотрите себе под ноги. Взгляните на горизонт. Вы выше этого. Все эти люди для вас — статисты.

Она повторила. Снова. И ещё раз. Луи был безжалостен, поправляя каждую мелочь. Но по мере того, как её движения становились увереннее, в его глазах загоралась искра некоего профессионального удовлетворения.

— Достаточно на сегодня, — наконец сказал он, после того как она в десятый раз прошлась из угла в угол. — Завтра — поклоны. Мужские и женские. А послезавтра... мы перейдём к языку веера. — Огюстен сказал это с таким мрачным предвкушением, будто речь шла об изучении пыток.

— Язык веера? — не удержалась она. — Вы серьёзно?

— Абсолютно, — он посмотрел на неё с лёгкой усталой усмешкой. — Один неверный взмах — и вы можете публично предложить себя первому встречному, объявить войну замужней даме или намекнуть на смертельную скуку. Это оружие, мадемуазель. И вы научитесь с ним обращаться, даже если для этого мне придётся пригвоздить его к вашим рукам.

Элизабет смотрела на него, сбитая с толку этой смесью тирании и странной заботы. Он не пытался быть приятным. Луи лишь желал сделать её эффективной.

— А танец? — спросила девушка, чувствуя, как сводит от напряжения мышцы спины.

— Танец, — Леклер кивнул, и в его взгляде мелькнула тень чего-то, что могло бы быть азартом. — Это будет ваш выпускной экзамен. А теперь идите отдыхать. Завтра будет не легче.

Он повернулся к окну, давая понять, что урок окончен. Элиз, всё ещё закутанная в одеяло, медленно поплелась к двери, чувствуя себя одновременно униженной, измотанной и... странно воодушевлённой. Впервые с момента своего падения в этот мир у неё появилась конкретная, осязаемая цель. Она должна была научиться не выживать, но побеждать. И самым суровым и безжалостным учителем её был единственный человек в этом времени, который обладал знанием её тайны.

"И всё-таки, не смотря на его гордость, он мужественен, вместе с тем элегантен и... далеко не глуп", - размышляла перед сном Элиз.

"Но... имя... Я теперь... Манон. Манон... Форбен? Хотя... вполне ничего так, миленько."

Голова кружилась, зрение вовсе замылилось, и глазам с трудом удавалось держать фокус. Спустя время она всё же устало прикрыла веки и провалилась в глубокий сон. Странно, что снились ей не кошмары, после всего то произошедшего!

Но, впрочем, это не так важно.

Луи-Огюстен Леклер лежал на диване, загнув руки под голову. Кровать отныне принадлежала ей, а та даже не осознавала, что Луи пожертвовал своим комфортом для её уюта.

Но он не собирался кричать об этом. И так уже достаточно произвёл впечатление, при том не совсем хорошее...

"Остаётся надеяться, что она не в обиде. Манон совершенно точно является сильной девушкой. Так достойно держаться... после всего... Да и я, болван, сие представление развернул перед ней. Mince! Quel idiot je suis..."

После этого мучительного монолога Луи вскочил и тихо, но стремительно направился к ней. Да, возможно сие было нарушением всех норм морали, но разве правила её мира могли иметь над ним власть? Он даже не знал их.

Прислушавшись, спит ли Манон, он убедился, что это так, и приоткрыл дверь. Она крепко спала, словно младенец. Волосы распластались по подушке. В комнате до сих пор был едва уловимый аромат её сладкого парфюма. Он вдохнул его, пытаясь запомнить. Затем снова бросил взгляд на девушку и ещё пару минут наблюдал. Невинная, чистая, но сильная личность сладко спала перед его грубым, суровым взором.

"Наверное, я слишком строг к ней. Но как иначе? Не будь она в моих видениях, в жизни бы не поверил, что она из другого времени да сослал бы в монастырь или куда подальше."

Леклер аккуратно прикрыл за собой дверь и пошёл спать.

Конец 16 главы.

Глава 17. Prélude.

Саундтреки: "Stargirl Interlude" - The weeknd, Lana del Rey. Прелюдия до-диез минор - С.В.Рахманинов.

Луи-Огюстен Леклер стоял у окна, ощущая на языке вкус собственного бессилия — терпкий, как неспелое вино. На столе позади него покоились бумаги по делу Вильнуа. Столбцы цифр, свидетельские показания, хитросплетения юридических казусов — всё это, выстроенное с такой тщательностью, ныне казалось прахом, который развеет первое же дуновение. Герцог был неприступен, как старая крепость; а он, Леклер, со всей своей учёностью и непомерными амбициями, чувствовал себя мальчишкой с деревянной шпагой.

Он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость, и вдруг замер. Взгляд его сделался острым, напряжённым до предела.

Из-за двери, ведущей в соседнюю комнату, донёсся звук. Не всхлип. Не стон. Сухой, отрывистый треск, будто ломали сухое дерево. Потом ещё один. И ещё.

Мысль о том, что она там делает, пронеслась с холодным раздражением, но тотчас же сменилась струей тревоги. Он невольно представил её — сжавшейся в комок, с глазами, полными слёз, — и что-то в нём, годами вышколенное логикой, болезненно дрогнуло.

Бунтует? Или просто рыдает от отчаяния? В любом случае надлежит проверить.

Леклер не пошёл прямо к ней. Он позволил себе лишь приблизиться к двери и застыть, прислушиваясь.

Тишина.

Потом — глухой удар.

И снова тишина.

Его собственная ярость, та, что он столь тщательно хоронил под слоями безупречного самообладания, отозвалась в груди низким, зловещим гулом. Луи понимал этот язык. Язык боли, которую не выпускают наружу, а глушат в себе, пока от неё не останется лишь это — немое, физическое разрушение.

Он толкнул дверь.

Комната тонула в полумраке. И посреди неё была она.

Манон не рыдала и не рвала на себе волосы. Она стояла на коленях в центре, сжимая в тонких белых пальцах ткань своего странного тёмно-коричневого платья. Плечи её были неестественно напряжены, спина же пряма, как струна. Рядом валялась фарфоровая чернильница с его письменного стола — вернее, то, что от неё осталось. Она разбила её о каменную стену. Методично. Без единой истерической ноты.

Девушка медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было слёз. Только плоская, выжженная пустота.

— Вам стало легче? — собственный голос его прозвучал чуждо и безжизненно.

Она не ответила. Просто смотрела сквозь него, будто он был ещё одним предметом в этой комнате, который можно разбить.

И тут Луи понял. Это не был бунт, не восстание, не женская истерика. Это было его собственное отражение. Его ярость, его бессилие, вывернутые наизнанку и явленные ему в хрупком теле этой девушки из иного времени.

Он шагнул вперёд. Не к ней — к осколкам. Присел на корточки и собрал их в ладонь. Острые края впились в кожу, оставляя алые нити.

— Вам не стало легче, — тихо констатировал он, глядя на битый фарфор. — И никогда не становилось после вашего… явления… сюда.

Он поднял на неё глаза — без гнева, без упрёка. Только усталое, полное понимания признание.

— Я тоже крушу вещи, — произнёс Луи-Огюстен, и в словах сих не было и тени стыда. Лишь горькая общая правда. — Только те, что мне дороги. Чтобы боль была острее.

Он разжал ладонь, и окровавленные осколки вновь упали на пол с лёгким, звенящим стуком.

— Послезавтра мы едем на бал, — сказал он, поднимаясь. — Но сегодня… сегодня мы имеем право на разрушенное.

С этими словами Луи развернулся, намереваясь удалиться, но на пороге вдруг остановился и обернулся. Глаза его сузились, и весь его облик вновь обрёл ту холодную, непроницаемую твёрдость, что была ему свойственна.

— Впрочем, раз уж мы заговорили о праве, — голос его зазвучал тише, но в нём проступила сталь, — вам, сударыня, следует уяснить одну вещь, и уяснить её раз и навсегда. Здесь, в моём доме и в обществе, где вы отныне находитесь, не существует невинных прогулок с глазу на глаз. Ни для вас, ни для меня. Ни сейчас, ни когда-либо.

Он сделал шаг обратно, и в полумраке комнаты его фигура казалась высеченной из камня.

— Вы явились из времени, где, смею предположить, законы приличия почитаются за пустую формальность. Здесь же, мадемуазель, формальность — это всё. Одно моё неосторожное движение, один лишний час, проведённый наедине с вами без свидетелей, и ваша репутация превратится в прах быстрее, нежели эта чернильница. И я, — его голос понизился до ледяного шёпота, — я не стану вас жалеть. Потому что не ваш покровитель и не ваш старший брат, чтобы смягчать для вас удары судьбы. Но человек, которого ваше присутствие обрекает на постоянную, изнурительную осмотрительность. И если вы дорожите хоть чем-то — своим именем, своей свободой, наконец, — вы запомните: близость без слуг есть гибель.

Он выдержал долгую паузу, давая словам осесть в её сознании, затем добавил:

- Moi aussi. Dépouillez-moi de ma réputation. - он испытывающе смотрел на неё. - Ваше незнание может лишить репутации и меня. Быть может, вас не остановит своя гибель, но... я надеюсь, хоть ваша эмпатия ко мне сохранит её. А она в вас есть. Я видел. scie...

И после Леклер коротко кивнул и вышел вон, оставив дверь открытой. В знак перемирия. Или капитуляции — он и сам ещё не решил.

Девушка осталась одна в комнате, где витал горьковатый привкус чего-то тяжёлого и болезненного.

Неужели в этом странном человеке помимо смеси юмора, властности и хладнокровия есть ещё и сострадание, эмпатия и… искренние чувства? Ей, видимо, никогда не понять этой души, что так тщательно прячет свою истинную натуру.

Она долго сидела на полу, не в силах пошевелиться. Манон. Элизабет. Родное имя всё ещё жило в её сердце, но здесь она была ею. Пустота, что она чувствовала, была густа, как смола, и странно спокойна. Он увидел. Увидел самое дно её отчаяния и не отвернулся. Луи признался. «Я тоже крушу вещи». И в словах этих не было солидарности, но было нечто большее — снятие маски. Той маски холодного адвоката, что привык идти по головам, не церемонясь и не задумываясь о чужих чувствах. Однако же… она теперь не чужая, верно?

Когда за окном посветлело, а из передней донёсся звук захлопнувшейся входной двери — Леклер наконец-то ушёл, — Элизабет приподнялась с пола. Тело ныло, будто её избили, но внутри воцарилась хрустальная, звенящая тишина.

Она вышла в коридор и остановилась перед дверью в гостиную. Сердце забилось чаще, но уже не от страха — от предвкушения.

Фортепиано ждало её.

Элизабет медленно приблизилась, провела ладонью по полированной крышке, смахивая невидимую пыль. «На нём вообще кто-то играл? Или оно стоит здесь лишь для вида?» — подумала она с горькой усмешкой.

Она села на табурет. Пальцы сами легли на холодные клавиши — знакомый, родной вес, прикосновение, что было её истинным домом.

Она закрыла глаза, стремясь удержать это мгновение как можно дольше. И тут на неё упали приятные лучи мартовского солнца, повеял лёгкий ветерок — и Элизабет заиграла.

Пальцы её интуитивно заскользили по сонате Гайдна — столь весёлой и жизнерадостной. Она исполняла её на выпускных экзаменах. Чудесная мелодия! Однако, завершив первую часть, Элизабет отняла руки от клавиш. Не то.

И тут её словно осенило. Она с особой резкостью ударила по двум октавам ля, затем — соль-диез и… до-диез…

Мелодия понеслась, убегая прочь, в её мир, в её эпоху. Никто здесь не знал о существовании этого великого произведения и гения, что его создал.

Она играла свою любимую прелюдию Рахманинова — до-диез минор.

Не Бетховена, не Моцарта. Но её. Эту прекрасную, бушующую палитрой чувств мелодию, что переливалась от пиано к фортиссимо, подобно неукротимым волнам моря в час шторма.

Элизабет Форбен играла то, что жило внутри, что насыщало каждую клетку её естества, что отдавалось во всех её органах. В пальцах её уместилась вся боль от прикосновения Тео, весь ледяной ужас падения, вся горечь чужого времени и то тяжёлое, неуклюжее понимание в глазах Леклера. Она изливала всё, что накипело в душе за эти страшные сутки. Звуки были скомканы, паузы — слишком долги, иные аккорды кричали фальшью, будто царапая душу. Но за то музыка эта и была честна.

Элизабет не слышала, как пролетели часы, как слуги в доме замерли, внимая странным переливам этой буйной мелодии. Она была одна в коконе из звуков, что преданно защищал её от целого света.

И когда последний аккорд растаял в безмолвии комнаты, Элизабет опустила руки на колени и разрыдалась. Впервые — не от отчаяния, а от облегчения. Она смогла это сделать. Сказать без слов то, для чего не находилось ни сил, ни имён.

Ибо Элизабет Форбен была музыкантом. Вот для чего.

В тот вечер Луи-Огюстен, вернувшись домой, замер на пороге, услышав ту же мелодию. Он не вошёл, не прервал. Лишь стоял в тени коридора и слушал. И впервые за долгое время в его душе, выстроенной как неприступная крепость, что-то отозвалось не гневом и не расчётом, а тихой, непривычной болью понимания.

Прелюдия до-диез минор.

Глава 18. Interlude.

"Carnival" - Danny Elfman (ST Dracula). «White Mustang» - Lana del Rey.

Последний аккорд истаял в сумраке гостиной, обнажив тишину — не ту, что дарит покой, но ту, что обрушивается на уши после канонады. Элизабет замерла, чувствуя, как пальцы, еще секунду назад жившие своей собственной, бешеной жизнью, тяжелеют, наливаясь свинцом. Слезы на щеках высохли, оставив после себя лишь соленую стянутость кожи.

Из черноты коридора донесся звук — сухой, ровный, лишенный всякой театральности. Хлопки. Размеренные, как отсчет времени, но полные безоговорочного признания.

Она обернулась резко, неловко, словно застигнутая врасплох ворожея. Луи-Огюстен стоял в дверном проеме; за его спиной, в слабом свете коридора, угадывался силуэт Элинор, его камеристки, замершей на почтительном расстоянии. Служанка не вошла, но и не ушла — присутствовала, как того требовали приличия, невидимой тенью у порога. Он не покидал дома. Он слушал всё это время.

— Я не знала, что вы здесь, — выговорила Элизабет. Голос охрип, сел от перенапряжения.

— Я понял, — ответил он ровно. Сделал шаг в комнату, но остановился у самого края света, очерченного камином, не приближаясь. Элинор осталась в коридоре, однако дверь осталась открытой — жест, который Элизабет не сразу поняла, но который говорил о многом: в этом доме, в этот час, они не могли быть наедине. Приличия требовали свидетеля. — Если бы знали, сыграли бы то же самое?

Она медлила лишь мгновение.

— Да. Потому что это была правда.

Он изучал ее лицо с той пугающей, абсолютной концентрацией, с которой, вероятно, разбирал запутанные дела в парламенте. В его взгляде не было осуждения — только напряженная работа мысли, попытка вписать невозможное в привычные рамки.

— Это ваша музыка? Из вашего... времени?

— Да. Композитор, чье имя вам ни о чем не скажет.

— Жаль. — Слово прозвучало как приговор, вынесенный самому себе. — Здесь есть математика. И хаос. Одновременно. — Он помедлил, подбирая определение. — Как буря, следующая невидимым законам. Сие... courageusement.

Элизабет смотрела на него, чувствуя, как привычное отчуждение истончается. Он не просто слушал. Он анализировал саму суть ее отчаяния, как сложный юридический кодекс, находя в нем стройную структуру.

— Вы читаете ноты? — спросила она.

— Я умею читать всё, что имеет структуру, мадемуазель. — Он кивнул в сторону клавесина. — А это было полно структуры. И намерения. — Его взгляд вновь встретился с ее. — Вы хотели, чтобы вас услышали.

— И вы услышали?

— Я — да. — Он перевел взгляд на огонь, и в голосе его впервые прозвучала тень того, что можно было бы назвать усталостью. — Я понял, что вы принесли с собой нечто большее, чем просто свою особу. Целый мир. Со своей болью, своей красотой и... своими правилами. — Он замолчал, и тишина затянулась. Элинор в коридоре переступила с ноги на ногу, шелестнув юбками, — напоминание о том, что они не одни. Луи, словно очнувшись, продолжил: — Я неделю видел ваше лицо во сне. Сегодня услышал его голос. Голос этого сна.

Элизабет почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она не знала, что ответить. Воспитанная в ином веке, она не привыкла к тому, чтобы каждое слово, каждый взгляд были взвешены на невидимых весах приличий. Она могла бы спросить его напрямик, но сейчас, в присутствии служанки, сам вопрос казался неуместным. Луи, кажется, понял это раньше нее.

— Почему вы не отослали меня? — спросила она тише. — После всего, что случилось. После всех разногласий.

Он обернулся, и выражение его лица переменилось, став жестким, почти циничным. Она видела эту маску — он надевал ее, когда речь заходила о вещах, слишком близких.

— Потому что, как вы изволили заметить, я — самовлюбленный болван. А самовлюбленные болваны не отступают перед вызовом. Вы, мадемуазель, — самый сложный и безумный случай в моей практике. Отослать вас — значит признать свое профессиональное банкротство.

Это было его «потому что я не могу». Честнее он сейчас сказать был не в силах.

— А всё это? — она повела рукой, охватывая жестом и уроки, и предстоящий бал. — Почему просто не запереть меня здесь? Это было бы... благоразумнее.

— Потому что прятаться — значит проигрывать. А я не проигрываю. — Он сделал паузу, и в ней вдруг проступила та неуверенность, которую он так тщательно скрывал. — И потому, что Лефевр уже видел вас. Теперь вы — мишень. Лучшее укрытие для мишени — не подземелье, а самый яркий свет. На балу, на виду у всех, вы будете в большей безопасности, чем в этой комнате. Иронию не находите?

Элизабет смотрела на него, и разрозненные факты складывались в единую картину. Его жесткость, его контроль — это была не прихоть. Стратегия. Тактика человека, который сам был пешкой в чужой игре.

— Значит, завтра...

— Мы идем на бал. — Он позволил себе подобие улыбки — сухой, ироничный изгиб губ. — Вы будете моей правой рукой. Или, по крайней мере, левой.

Она не ответила. Тишина, повисшая между ними, была плотной, как вода перед грозой. Элизабет чувствовала присутствие Элинор в коридоре, слышала ее дыхание, и это напоминание о чужих ушах делало каждое слово весомее, каждую паузу — опаснее.

— Вы сказали, что видели мое лицо во снах, — произнесла она наконец. — Что еще вы видели?

Он стоял у камина вполоборота, и неровный свет углей выхватывал резкие черты его профиля.

— Бег. Воду. Ужас. — Слова давались ему с трудом; он вытаскивал их из себя, как занозы. — И... музыку. Ту, что вы играли. Она была там фоном. — Он сжал губы, на мгновение прикрыл глаза, но тут же совладал с собой, вернув лицу привычное бесстрастное выражение. — Что помните вы? О том моменте. О падении.

Элизабет вздрогнула. Холодная волна пробежала по спине, заставив кожу покрыться мурашками. Она закрыла глаза.

— Холод. Тьма. И... ощущение, что я не одна. Кто-то тянул меня назад. К свету... — Она распахнула глаза. — Это были вы?

Луи медленно покачал головой, но в его взгляде не было отрицания. Только то же самое недоумение.

— Я не знаю. Я лишь чувствовал, что должен... поймать. Не дать упасть. Это было инстинктом. Как дыхание.

Он произнес это так, словно признавался в чем-то постыдном. В голосе его слышалось раздражение — на себя, на собственные чувства, не поддающиеся контролю. Элизабет поняла: для него, человека, привыкшего управлять собой и другими, само существование такого инстинкта было унизительно.

Они смотрели друг на друга, и в воздухе, наполненном запахом воска и тлеющих углей, повисло немое признание. Элинор в коридоре кашлянула, напоминая о своем присутствии, и магия момента разбилась о быт.

— Почему вы спросили о моем имени? — резко сменил тему Луи, и эта резкость выдала его смятение. — В тот день. На берегу. Вы назвали меня «Луи-Огюстен». Откуда вы знали его?

Элизабет на мгновение задумалась.

— Я не помню точно. Но оно... звучало. В тех отрывках, что приходили ко мне на грани сна и яви. Как эхо. Как будто кто-то звал.

— Кто?

— Не знаю. Но теперь... — она посмотрела на него с новой, пугающей ясностью, — мне кажется, что это были вы.

Он замер. В его неподвижной фигуре читалось напряжение всей его жизни — рационалиста, столкнувшегося с чудом; юриста, не находящего статьи закона для оправдания собственного безумия.

— Вы разрушаете всё, что я знаю, — произнес он тихо, и в голосе его не было гнева, только изумление. — Все законы. Логику. Саму основу. Это... — он провел рукой по лицу, — это не поддается объяснению. Месмер говорил о животном магнетизме, о флюидах, пронизывающих все сущее... Я всегда считал это шарлатанством. Но сейчас...

Он не закончил. Элизабет смотрела на него, не понимая половины слов, но чувствуя, как он пытается — отчаянно, как утопающий за соломинку — ухватиться за привычную систему координат.

— А ваш мир, — сказала она тихо, — разве он не треснул уже? Герцог Вильнуа... это ведь не та же игра без правил, только в другом измерении?

Он резко вскинул на нее взгляд, и в глубине его глаз вспыхнул холодный гнев. Но направлен он был не на нее.

— Не сравнивайте, — голос его вновь обрел стальные нотки. — Моя война с Вильнуа ведется по определенным правилам. Ваше появление... это не игра. Это катастрофа.

— Или начало, — парировала она. — Начало чего-то нового. Для нас обоих.

Он смотрел на нее долго, не отрываясь. Элинор в коридоре замерла, и Элизабет вдруг остро осознала, что служанка слышит каждое слово, каждую паузу. Луи, кажется, тоже вспомнил о ней — его взгляд скользнул к двери, и он чуть заметно напрягся.

— Я видела вас, — вдруг сказала Элизабет, и голос ее дрогнул. — До того, как оказалась здесь. Я видела ваше лицо.

Он замер, превратившись в слух.

— Сначала... на улице. В толпе. Затем во снах. И, наконец... — она запнулась, — в ресторане. За день до... этого. Вы сидели у окна. Смотрели на Сену. Вы выглядели... спокойным. Каким я вас еще не видела.

Луи-Огюстен стоял недвижимо, и только скулы его были плотно сжаты.

— Вы страдаете нервной горячкой, — произнес он ровным, слишком ровным голосом. — Или это последствия падения. Мозг, потрясенный ударом, создает видения, связывая разрозненные впечатления... — Он замолчал, понимая, что сам не верит своим словам. — Вы видели меня до того, как упали?

— Да.

— И в толпе. И во снах. — Он провел рукой по лицу, и в этом жесте было что-то почти отчаянное. — Это невозможно.

— Знаю.

Она не стала добавлять, что видела его силуэт в каждом прохожем, что он преследовал ее задолго до того, как их миры столкнулись. Она не хотела пугать его больше, чем уже напугала. Но он, кажется, понял сам.

— Вы... бежали от меня? — его голос прозвучал чужим, севшим шепотом.

Элизабет не ответила. Она лишь смотрела на него, и в этом взгляде было всё: и страх, и узнавание, и то странное, необъяснимое притяжение, которое она чувствовала с первой минуты.

— И в итоге прибежали ко мне. — Он горько усмехнулся. — Судьба изволила шутить.

Элинор в коридоре снова шевельнулась, и Луи, словно очнувшись, выпрямился, принял более формальную позу.

— Уже поздно, мадемуазель. — Его голос снова стал сухим, официальным. — Вам нужно отдохнуть. Завтра трудный день.

Она кивнула, чувствуя, как стена между ними возводится заново, кирпичик за кирпичиком.

— Месье... — начала она, но он уже повернулся к двери.

— Элинор проводит вас. — Он сделал знак служанке, и та бесшумно вошла в комнату, опустив глаза. — Спокойной ночи.

— Луи, — вдруг сказала Элизабет.

Он замер, не оборачиваясь. Элинор подняла глаза, удивленная фамильярностью, но тут же опустила их обратно.

— Зачем прятать такую красивую часть имени из-за собственных убеждений? — спросила она тихо.

В тишине, повисшей в комнате, было слышно, как потрескивают угли в камине. Луи-Огюстен стоял, не двигаясь, и Элизабет видела, как напряглись его плечи, как побелели пальцы, сжимающие край дверного косяка. Она сказала то, что нельзя было говорить в присутствии служанки. То, что было слишком личным, слишком близким. Она нарушила невидимую границу, и он не знал, как на это ответить.

— Спокойной ночи, мадемуазель, — повторил он, не оборачиваясь, и вышел в коридор.

Элинор молча поправила свечи, взяла подсвечник и замерла у двери, ожидая, когда Элизабет соизволит выйти. В глазах служанки мелькнуло что-то — любопытство, осуждение, сочувствие? — но она промолчала. Хорошая служанка всегда молчит.

Элизабет поднялась и, не оглядываясь на клавесин, вышла из гостиной. В коридоре было темно, только огонек свечи Элинор выхватывал из мрака куски шпалер, угол портрета, изгиб перил. Луи-Огюстен исчез.

Она шла за служанкой по длинной галерее, чувствуя, как напряжение последних часов отпускает, оставляя после себя пустоту и странное, незнакомое тепло под ложечкой. Она назвала его по имени. Вслух. При свидетеле. В этом мире, где каждое слово имело вес, где репутация ткалась из слухов и взглядов, это было безумством. Или началом.

Элинор остановилась у двери в ее комнату, отворила ее и посторонилась, пропуская Элизабет вперед.

— Не желаете ли чаю, мадемуазель? — спросила она тихо.

— Да, спасибо. Только... — Элизабет запнулась, вспомнив, где находится, — покрепче, если можно.

Элинор кивнула и вышла, оставив ее одну. Элизабет подошла к окну, раздвинула тяжелые портьеры. За стеклом была непроглядная чернота — ни фонарей, ни света из соседних окон. Париж XVIII века спал.

Она подумала о том, что сказал Луи-Огюстен про нервную горячку, про видения, про удар. Она знала, что он не верит своим словам. И она знала, почему он ушел так резко. Не потому, что был зол. А потому, что останься он еще на минуту, он сказал бы или сделал что-то, что потом не смог бы объяснить ни себе, ни Элинор, ни свету, перед которым он был так уязвим.

В дверь тихо постучали. Вошла Элинор с подносом — фарфоровая чашка с блюдцем, серебряный молочник, сахарница. Поставила на столик у камина.

— Благодарю, — сказала Элизабет. — Вы можете идти.

Элинор замешкалась на мгновение, и Элизабет уловила в ее глазах то же выражение, что и в гостиной — смесь любопытства и страха.

— Мадемуазель, — тихо сказала служанка, — месье Леклер... он никогда не слушает музыку. Никогда.

Она присела в реверансе и вышла, закрыв за собой дверь.

Элизабет осталась одна. Она взяла чашку, сделала глоток — чай был крепким, терпким, почти горьким. Пакетика, конечно, не было. И не будет. Никогда больше.

Она посмотрела на огонь и вдруг поняла, что плачет. Не от страха, не от тоски по дому. А оттого, что он остался. Он слушал. И ушел не потому, что ему было всё равно, а потому, что ему было не всё равно слишком сильно.

Тишина комнаты была уже не пустой. Она была наполнена тем, что нельзя было назвать вслух, но что теперь жило между ними — невидимое, запретное, неизбежное.

Конец 18 главы.

Глава 19. Première danse.

«Black Bathing Suit» — Lana del Rey.

Элизабет проснулась от ощущения — острого, точно заноза под ногтем. Она открыла глаза, и прежде чем память успела сложить обломки прошлой ночи — музыку, слезы, его лицо в свете камина, — она уже знала: что-то изменилось.

Тишина была слишком плотной.

Стук в дверь прозвучал как приговор. Три удара — сухих, коротких, без права на отсрочку.

— Entrez, — сказала Элиз, и голос прозвучал хрипло. Она сжала в кулаке край одеяла.

Дверь отворилась.

На пороге стоял Луи-Огюстен Леклер — но не тот, что вчера сидел у камина с бокалом в руке, позволяя себе неосторожную мягкость. Этот был затянут в темный камзол с тщательностью, словно каждую пуговицу пришивал лично палач. Белоснежное жабо, парик, уложенный так, что ни один локон не смел выбиться из строя. От него пахло холодом утра и кожей перчаток.

Элизабет с трудом сдержала усмешку от столь d'apparence piquante — за нее можно было поплатиться его уважением, если таковое вообще существовало.

За его спиной замерла служанка — девушка, которую Элиз прежде не видела. Та не поднимала глаз, сложив руки перед собой в позе безупречного смирения.

— Excusez-moi de vous déranger, — голос Леклера был гладок, как лезвие, которым пользуются каждый день и потому не замечают остроты. Он не сделал ни шага внутрь. — Протокол «Бал» вступает в силу. Герцог де Вильнуа перенес прием на завтра. Начало в семь часов вечера.

Пауза.

Он вынул из жилетного кармана часы-луковицу, щелкнул крышкой — жест отточенный, не требующий взгляда.

— У нас двадцать восемь часов. Я не намерен проигрывать. Жаннет поможет вам с утренним туалетом. Через полчаса я жду вас в синей гостиной.

Он слегка наклонил голову — не поклон, а кивок командира, завершающего раздачу приказов, — и отступил, исчезая в коридоре.

Служанка скользнула в комнату бесшумно, с кувшином горячей воды, полотенцами, чистой сорочкой. Она делала все так, будто ее здесь не было.

— Мадемуазель желает что-то спросить? — голос у девушки был низкий, без подобострастия.

Элизабет покачала головой.

Она смотрела на закрывшуюся дверь и чувствовала, как внутри разрастается холодное, вязкое беспокойство. Вчерашний разговор у камина казался теперь сном — слишком хрупким, чтобы выдержать утро.

Гостиная оттенка bleu noble встретила запахом воска и старых книг.

Леклер стоял у окна, спиной к двери. В руке он держал веер — китайский, из расписного шелка, которого она прежде не замечала в этом доме. Услышав ее шаги, обернулся.

— Мадемуазель.

Леклер непринужденно подошел, взял ее руку и поднес к губам. Формально. Холодно. Пальцы были сухими, и она ощутила сквозь перчатку твердость хватки — жест, не оставляющий места для иллюзий. Сегодня они не собеседники.

— Вы знаете, для чего этот предмет? — он поднял веер.

— Чтобы... обмахиваться, — ответила Элизабет, заранее понимая, сколь примитивен её ответ.

— Неверно. — Он раскрыл его одним щелчком, резким, почти агрессивным. — Веер в руках женщины — это оружие. Или переговорный инструмент. Смотря по тому, кто им владеет.

Он сделал несколько широких, размашистых движений.

— Так обмахиваются, если хотят показать, что им жарко и скучно. Жест дурного тона.

Элизабет уловила, как уголки ее губ непроизвольно дернулись вверх.

— А так… — Леклер сложил веер и указал им на нее, как шпагой, — вы бросаете вызов. Не советую, если не готовы к дуэли.

Он снова раскрыл веер, и на этот раз движения стали медленными, почти чувственными. Он провел кончиками перьев по собственной ладони, и его взгляд — только что насмешливый, почти мальчишеский — вдруг потемнел.

— А так вы говорите «да». Медленно. Оставляя место для сомнений.

Повисла тишина. Леклер смотрел на нее в упор, и Элиз поняла, что замерла, забыв дышать.

— Ваша очередь, — голос его вернулся к деловым ноткам, но не полностью. Что-то в нем дрогнуло.

Она взяла веер. Пальцы слушались плохо — слишком сильно хотелось сделать правильно, и от этого движения выходили резкими.

— Не старайтесь так, — бросил Луи, и в голосе промелькнула усталость. — Любая ошибка — тоже сообщение. Слишком быстрый жест читается как волнение. А волнение… — он сделал шаг к ней, сократив расстояние, — интригует. Но только если его контролируют.

— Контролируют, — повторила она, не спрашивая, а утверждая.

— Разумеется. Вы не крестьянка, которую выдали замуж против воли. Вы — та, кто выбирает, что показать, а что скрыть.

Она медленно, сознавая каждое движение, провела раскрытым веером по шее. Не подражая ему — продолжая фразу, которую он начал.

Леклер замер.

На одно мгновение его маска — идеальная, выверенная — дала трещину. В глазах мелькнуло что-то темное, быстрое, похожее на голод, который он привык скрывать.

— Bien, — выдохнул он. В этом слове не было одобрения. Было признание. — Переходим к танцу.

Луи отошел, восстанавливая дистанцию.

— Менуэт. Не танец, а диалог. Три шага вперед, реверанс. Вы не просто приближаетесь, вы разрешаете войти в ваше пространство. Три шага назад — изгоняете. Вся светская жизнь — в этом движении. Притяжение и отталкивание.

Он протянул руку ладонью вверх. Не предложение — требование.

Она положила пальцы на его ладонь и почувствовала, как по руке пробежал ток, которого не ожидала. Он был горячим. Слишком горячим для человека, который только что отдавал приказы с ледяным спокойствием.

Он повел ее.

Сначала — механически. Раз-два-три, реверанс. Раз-два-три. Его рука на ее талии была точкой опоры — твердой, безличной. Но с каждым кругом, с каждым взглядом вблизи — а они оказывались близко, слишком близко для учителя и ученицы, — что-то сдвигалось.

Элизабеь почувствовала, как под кожей разливается жар. Не тот, что бывает от смущения, — другой, более глубокий, заставляющий каждый мускул жить своей, отдельной от разума жизнью.

Он вел ее вперед, и его пальцы на талии сжимались чуть сильнее, чем нужно. Она отступала, и ее рука в его ладони задерживалась на долю секунды дольше, чем требовал танец.

Никто не нарушал правил открыто. Никто не произнес ни слова.

Но правила трещали.

Они двигались в тишине, которой не было в зале. Она звучала только между ними — частота, которую улавливало не ухо, а нечто более древнее.

Леклер сбился с шага. Всего на миг. Но этого хватило, чтобы растерянность — ее собственная растерянность оттого, что и он может быть уязвим, — заставила ее чуть вздрогнуть.

— Вы забыли счет, — аккуратно сказала она, не поднимая глаз.

Леклер ничего не ответил, но за него ответило его дыхание, ставшее глубже, тяжелее.

В следующем движении, когда она должна была отступить на три шага назад, он не отпустил ее руку. Один лишний миг. Два.

Они замерли в центре зала, лица — в нескольких дюймах друг от друга. Его пальцы все еще сжимали ее талию.

— Достаточно, — сказал он, и голос прозвучал хрипло, незнакомо.

Шаг назад. Другой. И лицо его снова стало спокойным — но это спокойствие давалось с видимым усилием. Леклер поправил манжеты, и в этом жесте было что-то от застегивания доспехов.

— На балу, — голос почти вернул привычную твердость, — этого будет более чем достаточно.

— Для чего? — спросила она. — Чтобы убедить герцога? Или чтобы убедить себя?

Леклер посмотрел на нее долгим взглядом. В нем не было прежней ледяной отстраненности.

— Для выживания, мадемуазель, — ответил он наконец. — Все остальное — роскошь, которую мы отныне не можем себе позволить.

Он подошел к столу, взял лист, исписанный мелким, аккуратным почерком.

— Язык цветов. Герцог наверняка преподнесет вам букет. Ошибка может стоить нам всего. Красная роза — страсть. Белая — чистые намерения. Желтая — ревность. Но если роза без шипов, это уже не чувство, это предложение капитуляции.

Он обернулся к ней, и на миг его взгляд задержался на ее лице — испытующий, осторожный.

Элиз медленно раскрыла веер — тот самый, который все еще держала в руке. Плавным, отработанным движением она подняла его к лицу, скрыв улыбку, но оставив глаза — насмешливые, полные той опасной ясности, которая появляется, когда перестаешь бояться собственной смелости.

-Ne vous inquiétez pas, Monsieur Leclerc, - шепнула она. -Je commence à comprendre les règles de votre jeu.*

И, зазвонив в колокольчик, она вышла в сопровождении служанки.

Конец 19 главы.

Примечания: *Не беспокойтесь, месье Леклер, — шепнула она. — Я начинаю понимать правила вашей игры.

Глава 20. Ателье мадемуазель Рене.

Саундтреки: Mystery Girl — Alexandra Savior; Send Her Back — Alexandra Savior.

Она стояла к нему спиной, упираясь ладонями в подоконник. Взгляд её был устремлён в окно, туда, где за стылой гладью стекла простирался мир, столь же непривычный для неё, сколь и враждебный. Луи не сводил с неё глаз, пальцы его сжимали кожаный переплёт «Языка цветов». Наконец, он захлопнул книгу — звук этот прозвучал в тишине как приговор.

— Пойдёмте, мадемуазель, — произнёс он.

Она медленно обернулась, и во взгляде её застыл немой вопрос. Луи, не позволив ему сорваться с губ, пояснил с той невозмутимостью, что свойственна людям, привыкшим распоряжаться чужими судьбами:

— Мадемуазель Рене — лучшая портниха Парижа. Её клиентки — жёны моих врагов. Никаких восторгов. Никаких расспросов о ткани. Вы — капризная аристократка с утончённым вкусом, для которой я не более чем кошелёк. Вам всё ясно?

В глазах Элизабет на мгновение вспыхнул неподдельный восторг, но, уловив ледяной тон его голоса, она быстро совладала с собой. Вскинув подбородок с видом королевы, принимающей вассала, она произнесла с театральной напыщенностью:

— О, разумеется, мсье! Даже не смейте во мне сомневаться!

— Слишком утрированно. — Уголок его губ дрогнул, пробив едва заметную брешь в безупречной маске. — Смягчите вибрато в голосе. Излишняя аффектация выдает провинциалку.

Она рассмеялась — и в этот смех Огюстен не смог не впустить короткую, едва слышную усмешку, встретив её сияющий, полный азарта взгляд. Она светилась тем особым светом, что свойствен лишь детям, которых ведут не на скучный урок этикета, но на самое захватывающее представление в их жизни.

Переведя дыхание, Элизабет наконец задала вопрос, терзавший её несколько дней:

— Но... в чём же я пойду сейчас? На улицу...

Луи, не удостоив её ответом, развернулся, проследовал в дальний конец комнаты и извлёк оттуда — казалось, из самой пустоты — элегантное платье бирюзового цвета. Без лишней вычурности, но со вкусом истинного знатока. Впрочем, всё, что ценил Леклер и ему подобные джентльмены.

Элизабет ахнула, прикрыв рот рукой, и лишь беззвучно качала головой, не веря своим глазам.

— Неужели вы полагали, что я позволю вам явиться в лучший бутик Парижа в том плаще, что выдал вам для похода в парламент? — осведомился он с лёгкой улыбкой, приподняв бровь. — Признайтесь, мадемуазель, я умею преподносить сюрпризы.

Дверь в ателье мадемуазель Рене затворилась за ними с тихим, зловещим шелестом. Воздух в помещении сгустился, пропитанный ароматами вощёного дерева, старинных духов и горьковатой нотой — быть может, той самой зависти, что стены впитывают в себя годами.

Сама мадемуазель Рене возникла пред ними беззвучно, словно соткавшись из полумрака за тяжёлыми портьерами. Худая, с прямой, как клинок, спиной, она окинула Элиз взглядом, который в одно мгновение оценил стоимость платья, качество кожи на её туфельках и, вероятно, примерную сумму приданого.

— Мсье Леклер, — голос её зазвенел, тонкий и острый. — Какой редкий визит. И в столь... необычном сопровождении.

Луи склонил голову в лёгком поклоне, лицо его было непроницаемо.

— Мадемуазель Рене. Моей спутнице требуется платье. Для бала у герцога де Вильнуа. — Он выдержал паузу, дабы эти слова повисли в воздухе с должным весом. — Нечто... соответствующее случаю.

Взгляд портнихи вновь упал на девушку, но теперь в нём читался азарт охотника, почуявшего дичь покрупнее.

— Для такого события, — протянула она, — требуется не просто наряд. Требуется заявление. — Она скользнула к стене, где рулоны тканей лежали подобно спящим змеям. — Позвольте предложить...

Но в тот миг, когда её пальцы уже тянулись к тяжелому рулону цвета запёкшейся крови, дверь ателье вновь отворилась.

На пороге стоял Шарль Лефевр.

— Мадемуазель Рене, я по поводу... — начал было он и замер. Глаза его, холодные и стремительные, нашли Луи, а затем прикипели к Элиз. На губах его расползлась медленная, понимающая улыбка. — Леклер. Какими судьбами? И кто эта прелестная незнакомка?

Воздух в ателье стал тягуч, как сироп. Луи повернулся к непрошеному гостю с видом человека, которого лишь слегка побеспокоили.

— Лефевр. Полагаю, у герцога найдутся дела поважнее, нежели следить за моими покупками. — Он сделал шаг вперёд, невольно заслоняя собой Элизабет. — Мадемуазель, позвольте представить — мсье Лефевр. Правая рука нашего гостеприимного хозяина.

Тот впился в Элиз оценивающим взглядом.

— Не стану скрывать, герцог будет... заинтригован, — произнёс он, и в голосе его, подобно змее, заструилась неприкрытая угроза. — Ваш вкус, как всегда, безупречен, Леклер. Ravi de vous rencontrer! До бала.

Он вышел так же бесшумно, как и появился, оставив после себя тишину — тяжёлую, звенящую, как натянутая струна.

Луи медленно обернулся к Элиз. Лицо его оставалось спокойным, но в глубине глаз бушевала буря.

— Вы видите? — спросил он тихо. — Война уже здесь.

Элизабет встретила его острый, пронзающий взгляд. Внутри у неё всё сжалось в тугой комок, но голос прозвучал на удивление твёрдо:

— Что ж, мне нужно лучшее платье. Чтобы сражаться в нём на равных.

Леклер чуть приподнял бровь — жест, означавший и одобрение, и признание её решимости.

— Да будет так. Мадемуазель Рене, прошу вас.

Портниха, наблюдавшая за ними всё это время с видом лисицы, вышедшей на охоту, скользнула вперёд. Пальцы её, ловкие и острые, как иглы, коснулись рулона густого бархата цвета ночи пред грозой.

— Этот оттенок великолепен, он говорит о...

— Слишком очевидно, — мягко, но безоговорочно отрезал Луи. Взгляд его скользнул по фигуре Элиз, оценивая, словно перед ним был чистый холст. — Мы не желаем кричать о трауре или меланхолии. Мы желаем, чтобы шёпот был слышен в другом конце зала.

Слова его заставили Элизабет вздрогнуть. Он не просто выбирал ткань. Он читал её будущее, подобно тому, как иные читают старинные кодексы.

Мадемуазель Рене, не моргнув глазом, переместилась к другому рулону — ядовито-изумрудному, почти вызывающему.

— Цвет ревности и яда, — прошептала она, и в голосе её прозвучало одобрение.

— Слишком громко, — отсек Леклер, и в интонации его впервые проступило раздражение. — Это платье не для того, чтобы слиться с толпой или эпатировать её. Оно для того, чтобы её возглавить.

Он сам сделал несколько шагов в глубь мастерской, и рука его легла на рулон ткани, какой Элиз сперва даже не приметила.

— Этот.

Рене замерла, а затем медленно кивнула, и в глазах её вспыхнул огонь подлинного, профессионального восхищения.

Это был шёлк цвета тлеющих углей. Не красный, не серебряный, но нечто среднее — приглушённый, глубокий оттенок, скромный при тусклом свете ателье, но обещавший вспыхнуть сотнями искр под сиянием люстр. Цвет скрытой мощи.

— Да, — выдохнула портниха. — L'éclat caché. Скрытое сияние. Безупречно.

Луи повернулся к Элиз, и взгляд его был тяжёл и многозначителен.

— Вы понимаете, Манон? Вы не будете прятаться в тени. Вы станете той тенью, что ярче любого света. Они будут вынуждены всматриваться в вас. А когда человек всматривается — он уже проиграл.

Элизабет смотрела на ткань, и по спине её полз холодок. Это был не цвет. Это была стратегия. Ловушка, завёрнутая в обещание. И она понимала: иного выбора не дано.

Она медленно кивнула, встретив его взгляд.

— Тогда шейте, — бросил Луи портнихе, не сводя глаз с девушки.

— Отлично, mon cher! Теперь, мадемуазель, если вы позволите... — Женщина жестом пригласила девушку на низкий помост перед огромным, треснувшим зеркалом. В руках её появилась сантиметровая лента, свисавшая, словно укрощённая змея. — Для такого платья нужна безупречная форма. Снимите, прошу вас, верхнее платье.

Мир застыл. Элиз почувствовала, как по спине пробежал ледяной мурашек. Взгляд её метнулся к Луи, который отошёл к окну и стоял спиной, демонстрируя образцовую корректность. Но по напряжённому контуру его плеч она поняла: он весь превратился в слух.

Выхода не было. Элизабет медленно, с трудом расстегнула несколько пуговиц на бирюзовом платье и сбросила его с плеч, оставшись в одной нижней юбке.

Тишину ателье разрезал едва слышный, шипящий вдох мадемуазель Рене. Портниха замерла, её цепкий взгляд прилип к линиям торса Элиз. В глазах её читалось не просто удивление, но профессиональное потрясение, смешанное с ледяным любопытством.

— Mon Dieu... — прошептала она, и её пальцы, не прикасаясь, замерли в дюйме от кожи Элиз. — Удивительно... Совершенно... естественные линии.

Слово «естественные» прозвучало как приговор. В этом веке в нём не было ничего комплиментарного. Оно означало «дикое», «нецивилизованное», «лишённое формы».

Луи обернулся. Лицо его оставалось маской спокойствия, но в глазах вспыхнула молния — молния тревоги и мгновенного анализа.

— Мадемуазель Манон предпочитает... некоторую свободу, — произнёс он, чеканя каждое слово. — Доктора прописали ей щадящий режим после болезни. Строгий корсет ей противопоказан. Полагаю, для вашего искусства это не станет препятствием?

То была не просьба. Но ультиматум, облачённый в учтивые формы. Взгляд Леклера, тяжёлый и недвусмысленный, встретился со взглядом портнихи.

Мадемуазель Рене медленно кивнула, переваривая услышанное. Её взгляд скользнул с Элиз на Луи и обратно, собирая пазл. «Аристократка» с дикими манерами, странным бельём и влиятельным покровителем, покрывающим её странности.

— Разумеется, мсье Леклер, — на губах её появилась тонкая, ничего не обещающая улыбка. — Искусство должно подчиняться... обстоятельствам. Я создам фасон, который подчеркнёт естественную грацию мадемуазель. Без ущерба для её... здоровья.

Она произнесла это слово с такой лёгкой насмешкой, что Элизабет почувствовала, как пылает её лицо. Портниха принялась снимать мерки, и каждое прикосновение её холодных пальцев к коже стало теперь не просто профессиональной процедурой, но безмолвным допросом.

— О! Грудь — два фута и девять дюймов... — она сделала пометку в блокноте. — Талия... так. Двадцать два дюйма. Двад-цать два дюй-ма... — Она прожевала каждое слово и удивлённо вскинула взгляд на девушку.

Элизабет напряглась, ожидая приговора. Однако портниха восторженно выдохнула:

— Vingt-deux pouces... — её голос прозвучал так, будто она объявила нечто сакральное. — Это очень... délicat. Хрупко. Идеально... И как вам удалось добиться такой талии без... корсета?

Она подняла глаза на Элиз, ожидая ответа, но та лишь улыбнулась, бросив небрежно:

— Диета... спорт.

Элизабет заметила в отражении стекла, как Луи зажмурился, прикусив губу.

Портниха поджала губы. Холодная лента скользнула дальше:

— Бёдра. Donc... два фута и семь дюймов.

Мадемуазель Рене отступила на шаг, и взгляд её, полный немого вопроса, устремился теперь на Луи. Цифры складывались в опасную пропорцию, несвойственную дамам, затянутым в корсеты.

— Удивительные... параметры, — произнесла наконец она, и в этом слове слышалось: «странные», «неестественные».

Элизабет умоляюще взглянула на Луи, словно спрашивая: «Простите, если я сделала не так».

Он лишь ободрительно улыбнулся уголком губ — но так, чтобы этой улыбки не уловила мадемуазель Рене.

На этом пытки, по крайней мере основные, завершились. Портниха удалилась в глубь ателье, дабы сделать пометки, оставив их одних в мерцающем свете у окна. Напряжение спало, и в образовавшуюся пустоту хлынуло то, что Элиз сдерживала всё это время.

Сначала это был лишь тихий выдох. Потом — неконтролируемая дрожь в подбородке. Она сжала кулаки, вцепившись в собственную кожу через ткань юбки, как когда-то вцеплялась в бока перед зеркалом, внимая насмешливому голосу.

— Двадцать два дюйма... — прошептала она, и голос её сорвался. — Это же ужасно... Это... безобразно. Он... он всегда говорил...

Элизабет не закончила. Вместо слов из горла вырвалось сдавленное рыдание. Она зажала рот ладонью, но слёзы текли по пальцам, оставляя солёные следы на обожжённой щеке. Вся её броня — азарт, игра, решимость — рассыпалась в прах, обнажив израненную, затравленную девушку.

Луи замер. На лице его промелькнула стремительная смена эмоций: растерянность, осознание, а затем — та самая безжалостная ясность, с которой он вскрывал суть юридических казусов. Он видел не истерику. Он видел показания жертвы.

Он не стал утешать её словами. Не сказал «успокойтесь» или «всё хорошо». Вместо этого он сделал два резких шага вперёд, и руки его — те, что так властно вели её в танце, — легли ей на плечи. Сначала просто тяжело, почти по-командирски. А затем одна из них приобняла её, прижав к своему камзолу, грубо и неловко, будто прижимал к себе не человека, но тяжёлый, хрупкий свод законов, готовый рассыпаться, давая ей место, чтобы спрятать лицо.

— Он ошибался, — прозвучал над её головой его голос, низкий и не допускающий возражений. — Тот, чьё мнение вы цитируете. Он был юридически, фактически и морально не прав. Ваши... параметры... — он выдохнул, подбирая единственно верное слово, — ...являются неопровержимым доказательством его некомпетентности.

Это была самая странная, самая, пожалуй, луи-огюстеновская форма утешения из всех возможных. Но она сработала. Рыдания её стали тише. В его объятиях не было ни капли любовной неги — лишь прочный, несгибаемый бастион, в котором можно было переждать атаку собственных демонов.

Он не гладил её по волосам. Он просто стоял, принимая на себя тяжесть её сломанной самооценки, как принимал удар оппонента в суде. И в этой молчаливой стойкости было больше силы и понимания, чем в тысяче сладких утешений.

Конец двадцатой главы.

Глава 21. О тени, что танцует, и правде, что не горит.

Саундтреки: «Golden Brown» — The Stranglers, «Genius» — Hugo Cobo.

Тяжелая дверца кареты захлопнулась с глухим, окончательным звуком, словно за ними захлопнулась дверь склепа. Уличный шум Парижа — этот вечный, многоголосый вздох города — оборвался, оставив лишь тишину. Но тишина эта не была покойной. Она гудела, раскаленная, как угли под пеплом.

Элизабет вжалась в угол, лбом к холодному стеклу, но не видела ничего — лишь собственное отражение, расплывшееся в испарине дыхания. Щёки горели. Не румянцем стыда — тем низким, жгучим пламенем, которое поднимается из груди, когда душа только что разорвала свою клетку и теперь трепещет, обнаженная, в чужом воздухе.

Она взглянула на него украдкой — из-под ресниц, как смотрят на грозу.

Луи сидел напротив, откинувшись, и казался высеченным из того же серого камня, что и парижские набережные. Его профиль не выражал ничего — ни презрения, ни жалости, ни даже мысли. Но пальцы его лежали на рукояти трости неподвижно. Никакого постукивания. Никакого биения пульса. Только эта пугающая, совершенная статуарность человека, который привык ждать.

Она поняла вдруг: он ждет не объяснений. Он ждет, когда она сама заговорит.

— Простите, — произнесла она, и голос её прозвучал хрипло, как после долгой немоты. — За эту… неприглядную сцену.

Он не шевельнулся.

— Не извиняйтесь. Показания потерпевшей всегда имеют значение.

Показания потерпевшей. Не «слабость». Не «истерика женщины». Сухой, юридический термин, который вдруг обернулся милосердием. Она закрыла глаза, чувствуя, как жар от щёк спускается ниже, к горлу, к сердцу — и там гаснет.

Карета нырнула в выбоину. Элизабет качнулась вперед, и в тот же миг его рука — жесткая, точная, как взмах шпаги — легла ей на колено, удерживая. Касание длилось одно дыхание. Он отдернул руку, словно коснулся не ткани, а открытого пламени.

И вновь застыл, глядя в окно. Но теперь в наклоне его головы, в этой новой складке у губ, пряталось что-то неуловимое. Смущение. Человек, никогда не нарушавший дистанции, вдруг обнаружил, что граница, которую он так тщательно возводил, — не более чем линия на песке.

Элизабет медленно выдохнула. И — впервые за всю эту бесконечную дорогу — губы её дрогнули в улыбке.

Они не сказали больше ни слова. Но тишина между ними переменилась. Прежде она была стеной. Теперь стала дверью.

В библиотеке, куда они вошли, как двое заговорщиков, уставших от собственного притворства, воздух пах старым деревом и воском. Луи бросил трость в зонтичницу — резко, почти раздраженно, будто само присутствие этого предмета между ними было ложью.

— Мадемуазель, — начал он, не глядя на неё, оправляя манжеты. — Тот аргумент, что вы использовали в ателье… «Спорт».

Она замерла у порога. Сейчас начнется. Сейчас он разберет по косточкам мою нелепую защиту, как разбирает дела своих клиентов.

— В наше время, — продолжал он, подходя к столу и беря в руки перо — но не для того, чтобы писать, а словно ища в этом жесте опору, — подобный термин относится к военным упражнениям, азартным играм или скачкам. Ни то, ни другое не объясняет… — пауза, и он подбирает слово с осторожностью хирурга, — …вашу физическую кондицию.

Он повернулся. Посмотрел на неё прямо. В глазах его не было осуждения. Только голый, безжалостный интерес — тот самый, который она уже знала. Следствие продолжалось.

И тут что-то в Элизабет щёлкнуло. Усталость. Не от него — от вечного чувства, что она — ошибка в чужой хронологии, вывихнутая кость в теле истории. Она молча прошла мимо него к фортепиано.

— Мадемуазель? — недоумение в его голосе прозвучало почти трогательно.

Она не ответила. Села на табурет, провела ладонью по полированной крышке — и открыла её. Ударила по клавишам.

Мелодия хлынула, резкая, клавесинная, с этим странным, гипнотическим ритмом, который невозможно забыть. «Golden Brown» — но он не мог знать этого имени. Он слышал лишь звук — и то, как её пальцы вгрызаются в клавиши, как она сама становится инструментом.

А потом она запела. Тихим, едва уловимым шёпотом, который был громче любого крика:

— Never a frown, with golden brown…

Луи замер. Перо выпало из пальцев, но он не заметил. Он смотрел на неё так, словно впервые видел — и впервые слышал. Не её голос — он слышал его прежде, но то была лишь скорлупа, защита, маска. А это… Это было то, что под маской. Сырая, незащищенная материя души, которую она сама, возможно, никогда никому не показывала.

Он не анализировал. Впервые за многие годы его разум, всегда яростно работающий, как судейский трибунал, умолк. Осталось только ощущение — чистое, острое, почти болезненное. Словно он подслушал молитву, не предназначенную для чужих ушей.

Музыка стихла. Последний шёпот растаял в воздухе, оставив после себя тишину — но теперь уже иную. Не пустую. Полную.

Луи медленно подошёл к инструменту. Не глядя на неё, положил руку на крышку рядом с её пальцами. Не касаясь. Просто — разделяя пространство, которое навсегда теперь было наполнено звуком.

— Теперь я понимаю, — сказал он, и собственный голос прозвучал непривычно тихо, почти хрипло. — Ваш «спорт» был метафорой. Это была… алхимия.

Она посмотрела на него, и улыбнулась — впервые беззащитно, не скрывая ничего. Он был её спасителем. Её адвокатом. И, возможно, чем-то ещё, для чего в её родном времени не было названия, а в этом — позволения.

— Знаете, спортом я всё же занимаюсь, — сказала она, и в голос её вернулась прежняя живость, но теперь без прежней дрожи. — Или, по крайней мере, занималась.

Луи поднял бровь. Та же сцена, но теперь — игра, а не допрос.

— Спорт в моём мире, — продолжала она, поднимаясь с табурета, — это не скачки и не фехтование. Это… ну, например, пилатес. Им занимаются все — от детей до стариков. Чтобы поддержать здоровье. Или, скажем, чтобы собрать природный корсет.

Он смотрел на неё с тем самым выражением — интеллектуальным голодом, который она уже научилась узнавать.

— Покажите, — сказал он.

Не приказ. Приглашение.

И Элизабет показала.

Она опустилась на ковёр, приняла упор лёжа и отжалась — легко, чётко, как солдат на плацу.

— Это отжимания, — пояснила она, поднимаясь. — Прокачивают силу рук.

Затем перенесла вес на одну ногу и сделала несколько приседаний — медленно, с идеальным равновесием.

— Это приседания. В усложнённой версии. Я называю их «пистолетики».

Луи не двигался. Он смотрел на эту хрупкую тростинку, которая вот-вот сломается пополам — и которая вытворяла то, что и ему, мужчине, было не под силу.

— Ещё есть упражнения на пресс, — сказала она, чуть смутившись, — но сие в платье показывать… неловко. Да и замараю. А вот это…

Она выдохнула, собралась — и плавно вышла в колесо. Затем сделала переворот на одной руке, изящно встала в мост, подняла натянутую ногу, как балерина — и с той же грацией опустилась на шпагат.

Тишина. И в этой тишине — только её тихое дыхание и его молчание, которое было громче любых слов.

Он медленно выдохнул. И — слегка, почти машинально — похлопал в ладоши. Затем коротко добавил:

- То есть упражнения на пресс вы в платье показать не изволили, однако... это показали! Quelle femme effrontée, par Dieu! Mais... j'ai bien aimé!

Элизабет рассмеялась. Плавно поднялась, сделала театральный реверанс — и хохотала уже безудержно, над собой, над его шокированным лицом, над всей этой нелепой, прекрасной сценой.

Смех утих, оставив после себя тёплую, звонкую тишину, будто отзвук колокольчика. Она выпрямилась, всё ещё улыбаясь, и встретила его взгляд. Щёки её вновь порозовели — но на этот раз не от стыда, а от внезапного, острого осознания: она только что отжималась и садилась на шпагат перед человеком из XVIII века.

Луи, кажется, понял это одновременно с ней. Он откашлялся, отвёл взгляд к пустому камину — и пальцы его вновь потянулись к манжетам, ища привычную защиту в безупречности костюма.

— Вино? — предложил он, и голос его прозвучал чуть ниже обычного. — После таких… акробатических этюдов полагается подкрепление.

— С удовольствием.

Леклер кивнул Жанне, всё это время подсматривающей за ними из-за двери служанке; и та скрылась в коридоре на минуту, затем вернулась и поставила на лакированный столик необходимое им.

Леклер подошёл к нему, взял графин и дал понять Жанне, что боле в помощи её нужды нет. Разливая тёмно-рубиновую жидкость, он чувствовал взгляд Элизабет на себе — и воздух между ними сгустился, наполнился новым, незнакомым напряжением. Опасным. Тем, что суду не подлежит.

Луи протянул ей бокал. Та потянулась за ним. И в тот миг, когда её пальцы почти коснулись хрусталя, он не убрал свою.

Касание — мимолётное, почти случайное. Но на этот раз не в толчее кареты. Здесь и сейчас. Осознанно. Намеренно.

Оба замерли, глядя на точку соприкосновения. Воздух перестал дышать.

Луи отдёрнул руку, словно обжёгся. Элизабет вздрогнула — и бокал выскользнул из её пальцев, разбился о паркет, оставив после себя растекающееся бордовое пятно и переливающиеся осколки, в каждом из которых отражался дневной свет.

— Простите… ради Бога… — она опустилась на колени, дрожащими пальцами собирая стекло.

— Не извиняйтесь, — он остановил её руку. — И не поднимайте осколки. Вы не поранились? Покажите ладонь.

Леклер осмотрел её руку — быстро, внимательно, как следователь осматривает улику, но с нежностью, которая не имела отношения к его ремеслу.

— Всё хорошо, — сказал он тихо. — Ne bougez pas. Я распоряжусь.

И, задержав на ней взгляд — быстрый, испытующий, полный немого вопроса, — вышел из комнаты, оставив её наедине с разлитым вином, осколками и гулом собственного сердца в ушах.

Он вернулся с новым бокалом. Наполнил, подал — и на этот раз не задержал пальцев, отступил на шаг, предоставляя пространство.

Луи сделал глоток, не сводя с неё глаз. И во взгляде его читалась та самая «безжалостная ясность» — но теперь направленная не на анализ улик, а на неё саму. На эту женщину, которая отжималась на его ковре, пела песни будущего и разбивала бокалы, потому что её рука дрожала от его прикосновения.

— Итак, мадемуазель Манон, — произнёс он, и имя на его устах прозвучало как признание, как клятва, как первый камень в фундаменте чего-то, чему ещё не было имени. — Мы установили, что вы владеете музыкой, акробатикой и… загадочными «пакетиками». Но один протокол до сих пор не заполнен.

Она подняла на него взгляд поверх бокала.

— Возраст, — сказал он просто, и в уголках его глаз появились азартные чёртики. — В моём мире прилично спрашивать об этом у женщины, которую только что… наблюдали в стойке на руках.

Она рассмеялась — и этот звук мгновенно разогнал остатки напряжения, как ветер разгоняет туман.

— Мне двадцать один, месье Леклер. А вам?

— Двадцать шесть, — ответил он без колебаний. И, помедлив, добавил с лёгкой, почти невидимой улыбкой: — И да. Мне тоже прилично отвечать.

Они стояли друг напротив друга, разделённые двумя шагами и почти тремя столетиями. Но в этот миг расстояние казалось смехотворно маленьким. Огюстен смотрел на неё — и мир его, выстроенный из параграфов и прецедентов, дал трещину. Но из этих осколков, отразившихся в её смеющихся глазах, складывалась новая мозаика. Пугающая. Прекрасная. Живая.

Он не произнёс ни слова. Просто поднял бокал в немом тосте. За неё. За этот хаос. За начало.

— Консерватория, — начал он, возвращаясь к допросу, но в голосе его уже не было прежней сухости. — Это ваше… учебное заведение?

— Так точно, сержант, — ответила она с иронией, даже некой издевуой, однако он не понял шутки, но улыбнулся чему-то своему.

— Ясно… и чем вы там занимаетесь, позвольте спросить?

— Играю на скрипке. В оркестре.

Он поднял брови. Новая грань. Новая тайна. Эта женщина была как шкатулка с двойным дном — каждый раз, когда он думал, что нашёл всё, открывалось ещё одно отделение.

— Ещё и на скрипке, — произнёс он, как будто для себя. — Удивительно. Сколько же в вас ещё талантов, о которых мне не известно?

— На этом вроде всё, — усмехнулась она. — Ну… не считая, что я закончила школу с отличием.

— Établissement d'enseignement?.. Et pas seulement un...

Его глаза округлились. И она поняла: то, что в её мире было обыденностью, здесь звучало как чудо. Как подвиг. Как нечто, достойное не просто похвалы — преклонения.

— Своими известиями о ваших… Désolé, стало быть, я даже не знаю, как назвать всё то, что вы перечислили, — сказал он, и в голосе его впервые прозвучало что-то похожее на благоговение. — Я всё больше удивляюсь, как вы, в свои двадцать два…

— Двадцать один, — мягко поправила она.

— О, pardon! Собственно, я поражён вашей эрудицией и умениями и преклоняю колени перед вами, мадемуазель, — произнёс он с шутливой капитуляцией, но глаза его оставались серьёзными. — Серьёзно. Каждая дама здесь лопнула бы от зависти при виде вашей смелости, решительности и, наконец, ваших… параметров. А добавьте вам чуть светскости — за вас бились бы самые видные аристократы.

Он смутился. Помолчал. И вдруг выпалил, словно выдохнул то, что держал в груди слишком долго:

— И как после этого можно себя так ненавидеть?

Манон замерла. Улыбка сошла с её лица, как вода с песка.

— Как вы…

— Догадался? — Он прикусил губу, не желая вспоминать, но всё же произнёс: — После нашей первой ссоры, мадемуазель. Вы прокололись ещё тогда. Ваши слова были чистой правдой — я признал это ещё в момент вашего… манифеста. Но гордость не позволила мне согласиться публично. К тому же я был зол. — Он вздохнул. — Ваш прокол в другом: несмотря на правдивость суждений, вы всеми силами пытались извиниться и даже унизиться передо мной. Хотя внутри… О, я видел вашу бурю. Вся ваша суть бушевала под этой маской покорности. Ваш дух рвался на волю, выворачивался, просился наружу. И признаюсь: не будь я адвокатом, я, возможно, воспользовался бы вашей трусостью. Это в моих правилах. Вы знаете.

Он шагнул ближе.

— Но с вами… правила другие. Знайте же: вы никогда, ни перед кем, не должны унижаться. — Голос его стал тихим, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — И я призываю вас дать мне такую пощёчину, на которую вы способны. Проведём эксперимент? Или, лучше сказать, thérapie. Я готов. Не стесняйтесь. Покажите мне — и себе — своё место в этом… ну, и в том мире тоже.

Он развёл руки в стороны и театрально прикрыл глаза.

- Послушайте, - Элизабет издала неловкий смешок, - это абсурд даже для меня, не то что для... homme archaïque du XVIIIe siècle...

- Mais cet homme archaïque n'est plus un portrait, il est bien réel, et selon votre compréhension, chacun ici présent est issu d'un portrait.*

— Но…

— Никаких «но» я не потерплю.

Элизабет колебалась. Секунду. Другую. А потом улыбнулась — той улыбкой, которая была страшнее всякого гнева, — и ударила его по щеке со всей силы.

Ладонь обожгло. Щека его вспыхнула бордовым пятном. Она тут же ахнула, испуганная собственной смелостью.

— Ничего, мадемуазель, — сказал он сквозь зубы, ободряюще похлопывая её по плечу и потирая другой рукой горевшее лицо. — Всё сделали верно. Умница. Maline.

Она тихонько засмеялась — нервно, освобождающе, как смеются после грозы, когда небо уже чисто, а в воздухе ещё пахнет озоном.

Луи бросил на неё взгляд — лучезарный, несмотря на красное пятно на щеке, — и обнял её. Крепко, по-мужски, без тени той светской церемонности, которая была их клеткой.

— Вот так и надо, — сказал он ей в волосы. — Не давайте себя в обиду. Прошу. S'il vous plaît. Вы сильная девушка… нет, женщина. В самом лучшем смысле этого слова. Запомните это, Манон.

Конец двадцать первой главы.

Прим.: *Mais cet homme archaïque n'est plus un portrait, il est bien réel, et selon votre compréhension, chacun ici présent est issu d'un portrait. - Но этот архаичный человек уже не портрет; он совершенно реален, и, согласно вашему пониманию, все присутствующие здесь произошли от портретов.*