Библиотекарь

Глава 1 Начало конца.

Глубоко под землёй, в лабиринтах пещер, среди подземных вулканов и застывшей магмы, скрывается древний замок, возведённый много веков назад искусными мастерами. Со временем он пришёл в упадок, но не был забыт своими создателями. Тайны замка растворились в тумане веков, и теперь о его существовании не помнит почти никто.

Однако внезапно начали происходить странные события. Земля содрогалась, из глубин доносились зловещие звуки, будто что-то пробуждалось. Грохот и клубы пыли, взметнувшиеся в воздух, стали лишь предвестниками катастрофы. Но это был не просто рокот обрушающихся камней, сотрясавший землю и оглушавший своим гулом. Под ним чудилось нечто большее — неизведанное и пугающее. Казалось, пробуждается древняя сила, заточенная здесь на протяжении веков.

Из тьмы пещеры раздавались скрежет и рёв. Огромные каменные глыбы обрушивались со сводов, круша стены. Под их тяжестью некогда величественный замок превращался в груду развалин.

С грохотом земля разверзлась, и из глубин хлынула лава. Словно разъяренный зверь, она пожирала всё на своём пути. Каменные глыбы и обломки замка вспыхивали, ослепительно сверкая и трескаясь, будто прощаясь с прошлым. Некогда неприступные стены раскалывались и распадались, исчезая в раскалённой пучине.

Тем временем в глубине замковых коридоров четверо отчаянно цеплялись за жизнь.

— Быстрее, открывай портал! — крикнул, отплёвывая кровь, длинноволосый парень и резко взметнул девушку на плечо.

— Но куда? Они вычислят нас где бы мы ни оказались… — дыхание девушки прерывалось от резкого движения.

— На пустошь у посёлка! — сквозь зубы процедил парень, перенаправляя энергию вниз.

— Господин Люцифер… полегче… — с трудом выдохнула она, задыхаясь от исходящего от него напора силы.

Девушка не предполагала, что этот спасённый ею задохлик скрывает такую мощь — теперь ей самой требовалась защита. Неведомая энергия била из парня волнами, и хрупкая девушка то и дело проваливалась в тьму беспамятства.

— Нам нужен портал, не отключайся! — шлепнув девушку по бедру, бросил парень.

— Руки прочь! — взвизгнула очнувшаяся девушка. — Как только мы окажемся в основном мире…

Не договорив, они вместе вздрогнули — их тела с размаху врезались в каменную стену, покрытую древними узорами. От неожиданного удара разговор оборвался, а хруст костей раскатился эхом по пустым коридорам.

Даже Люцифер, несмотря на свою силу, осознал ошибку: он не рассчитал скорость и пронесся мимо поворота, не успев затормозить. Девушка лежала без сознания — и он знал, что это его промах.

— Чёртов булыжник… — прохрипел парень, пытаясь вытащить торчащее ребро. — Кому вообще взбрело в голову зачаровывать стены?! Люмерия, шевелись, не время прикидываться дохлой! — тряхнув её за плечо, прорычал он.

Девушка не двигалась, но она ещё не мертва, убеждал себя парень. Он знал не понаслышке: смерть в этом месте не оставляет тел — только мириады осколков души, рассыпающихся в пустоте.

— Друид! — крикнул парень, но в ответ услышал лишь глухой шум, словно из испорченного радиоприёмника.

Резко обернувшись, Люцифер увидел стоящих позади Дмитрия и Дамира. Парни не спешили на помощь — по их расчётам, в данной ситуации они могли быть полезны разве что в организации похорон. Однако к их удивлению, Люцифер явно не собирался так просто сдаваться.

В глазах "братьев" читалась целая буря вопросов, на которые у них не находилось ответов. Их сознание ещё не успело адаптироваться к новым реалиям, в отличие от Люцифера.

— Димон, подлатай её, приведи хотя бы в сознание, — сквозь зубы процедил Люцифер, перенаправляя остатки сил на восстановление слуха. — И не задавайте вопросов. Я оглох.

Дмитрий не стал медлить и тут же бросился к Люмерии. Хотя раньше он тщательно скрывал свои способности, сейчас даже не задумался о том, что подумают остальные. Возможно, сказалась его привязанность к девушке. А может быть — неосознанный страх перед Люцифером.

Как бы то ни было, к всеобщему удивлению, Дмитрию быстро удалось привести Люмерию в чувство.

— Я уже мёртва? — едва слышно прошептала девушка.

— Она пришла в себя! — облегчённо воскликнул Дмитрий, вытирая пот со лба. Но Люцифер продолжал игнорировать его, напряжённо всматриваясь вглубь коридора.

— Уходим! — швырнув в него камень, рявкнул парень. — Портал! Нужен портал! — не переставая озираться, повторял Люцифер. — Если ты не откроешь его сейчас же, мы все погибнем!

Громкий скрежет прервал их. Стены и пол затряслись, массивная золотая люстра с грохотом обрушилась, едва не придавив Дамира. В следующий момент коридоры замка начали рушиться один за другим, а под ногами зияюще разверзлись трещины.

Дмитрий мгновенно подхватил Люмерию и резким пинком отбросил Люцифера в сторону. Тот уже собрался возмутиться, но в то же мгновение на месте, где он только что стоял, рухнула массивная колонна, увлекая за собой всё вокруг — включая едва успевших спастись.

— Пустошь! — успел только крикнуть Люцифер, прежде чем его союзники исчезли в граде обломков.

Оставшись один, парень развернулся навстречу летящим сверху обломкам. Время для него словно замедлилось. Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди, но в душе не было страха — лишь твёрдая вера в силу той девушки.

В последний момент, когда количество летящих обломков стало бесчисленным, его взгляд поймал огромное драконье крыло, возвышавшееся над рушащимся замком. Это было последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в разверзнувшийся портал...

***

"В эфире Тёмная гильдия!" — проревел в наушниках хриплый голос старика, заставив меня резко вскочить с кровати. "Восемь утра, и мы завершаем наше ночное вещание. Надеемся, никто не слишком испугался нашей истории. И мы особенно рады, что случайно — а может, по воле судьбы — впервые вышли в эфир именно с вами!"

Голос смолк, оставив после себя лишь назойливое шипение, которое снова выдернуло меня из полудрёмы.

Слова ведущего долго звучали у меня в голове, заставляя застыть и погрузиться в размышления. Когда я так сильно подсел на эту радиостанцию? Это какой-то новый вид зависимости? Или тоньшая форма промывки мозгов? Тот сон... он был невероятно реалистичным. Я в точности помнил каждое ощущение — боль, эмоции, всё как в реальной жизни. Но разве во сне можно чувствовать боль?

— "Ты просто накручиваешь себя, — прошептал я сам себе. — Внушаешь, будто что-то чувствовал."

Нарастающее шипение в ушах напомнило о забытых наушниках. Скинув их на подушку, я снова уткнулся лицом в прохладную простыню, позволяя кровати поглотить себя вновь.

"Тёмная гильдия", да? Навязчивые мысли продолжали всплывать, пока я пытался заснуть. Ещё вчера это были "Борцы за правосудие" с воодушевляющим ведущим, позавчера — "Вершина священной сущности" с каким-то фанатичным проповедником. А что было раньше — уже и не вспомнить. Постоянно меняющиеся названия, новые голоса...

Этот радиоприёмник я одолжил у Димона просто ради интереса. И случайно наткнулся на эту странную станцию. Первые дни я думал, что приёмник сломан и сам переключает частоты, но Димон уверял: "С приёмником всё в порядке — может, это у тебя крыша поехала?"

Поверив технике, я продолжил слушать эту загадочную станцию. Они вещали только ночью — ровно в полночь непрерывное шипение внезапно прерывалось, и в эфире появлялся новый ведущий. Они рассказывали фэнтезийные истории — о магии, боевых искусствах, иногда прерываясь на странные новостные сводки. Причём в интернете я так и не нашёл подтверждения этим "новостям".

Уже месяц я не пропускаю ни одного вещания. С одной стороны, хорошо, что в моей скучной жизни появился хоть какой-то интерес. Но здоровье явно ухудшилось: хотя я обычно засыпаю через час после начала передачи, утром чувствую себя разбитым. Возможно, из-за чрезмерной активности мозга — что особенно странно, ведь я отчётливо помню каждую деталь своих снов, хотя обычно моя память подводит. Похоже, пора завязывать с этим ночным "удовольствием" — здоровье дороже.

Если бы кто-то узнал, что я получаю удовольствие от снов, в которых меня калечат или убивают знакомых, меня бы точно упекли в дурку. Нашли бы какую-нибудь статью — мол, "представляет опасность для общества" — и всё. А кому интересно, что меня завораживала красота того мира?

Я видел места, превосходящие любую фантазию.

Замки, будто сошедшие со страниц легенд:

Гобелены с гербами, которые, казалось, дышали;

Статуи великих правителей, застывшие в вечном величии;

Сады с цветами, каких нет на Земле — их аромат кружил голову.

Проходя по их коридорам, я чувствовал, как меня переполняет благоговение. А эти комнаты! Стены, украшенные картинами, изображающими неведомые миры. И кровати... Как вспомню их мягкость, так сразу легче на душе становится. Ни один магазинный матрас за миллионы не сравнится с тем уютом.

Леса, где деревья шептались на ветру, а между ветвей порхали крошечные феи. Я бродил там, погружённый в абсолютный покой. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, грея мох под ногами. Воздух был напоён сладкими ароматами, проникавшими в самую душу. Настоящая сказка, где можно забыть обо всём...

Но больше всего манил дух приключений. Я жаждал опасностей, таящихся за каждым поворотом. Да, местные не раз пытались меня прикончить. Да, я до сих пор чувствую фантомную боль от тех ран. Но это ничего не меняет.

Законы этого мира, его непохожесть на всё, что описано в книгах — вот что сводит меня с ума.

(Хотя, конечно, после таких признаний в моей карточке появился бы ещё один диагноз...)

"Нет, хватит. Нельзя жертвовать здоровьем ради сомнительного удовольствия", - убеждал я себя, чувствуя, как нарастает внутреннее напряжение. - "Иначе я окончательно погружусь в пучину психических расстройств... Нужно жить в реальном мире."

Только мои веки начали тяжелеть, долгожданный сон прервал резкий телефонный звонок.

— Чего надо? - буркнул я, не скрывая раздражения.

— Вот так встречаешь лучшего друга? - раздался обиженный голос. - Теперь мне просто так звонить нельзя?

— Ты хоть время видел? - протер глаза я, с трудом фокусируя зрение.

— Что не так? Сейчас полдень!

— Какой полдень? - я резко поднял голову и взглянул на часы.

— Кстати, ты документы из офиса забрал? Уже неделя прошла. Понимаю, ты там... э-э-э... "самосовершенствуешься", - голос в трубке язвительно подчеркнул последнее слово, - но хотя бы бумаги забери, раз уволился. Хватит уже ночами... "разминаться". Собирайся и поезжай.

— Это действительно необходимо? — раздражённо пробормотал я. — Я просто уволился и не собираюсь сразу искать новую работу. Пусть выбросят эти бумаги.

— Ага, отличная идея! — саркастично парировал собеседник. — И паспорт твой пусть за компанию летит в мусорку.

— Чёрт, точно, у них же мой паспорт... — осознал я. — Кто вообще в наше время требует оригиналы документов при приёме?

— Да все требуют, это стандартная практика. Особенно для такой корпорации, как "Дофлоре". Хотя я понимаю — тебе просто лень вылезать из своей берлоги. Твои переехали в столицу, денежные проблемы исчезли, но это не повод превращаться в затворника! Ты работу бросил, друзей игнорируешь, будто в небытие канул. Меня, лучшего друга, даже на квартиру не позвал...

— Погоди-ка, — резко перебил я. — Какое ещё "Дофлоре"?

— Охренеть! — фыркнул Тигран. — Ты и правда стал совсем дырявым. Это новое название нашей компании после реорганизации. Как раз перед твоим увольнением сменили.

В моей голове что-то щёлкнуло. "Это название мелькало в тех странных радиосводках..." — подумал я.

— О чём ты? — не понял Тигран.

— Неважно. Слушай, а ты-то что на родине забыл? Уехал довольно внезапно.

— Точно! — голос Тиграна внезапно понизился до шёпота. — Нас просили не разглашать, но... у нас тут ЧП объявлено. Люди пропадают — целыми семьями. Весь Фанд на ушах.

— И это нормально, что ты мне об этом рассказываешь? — насторожился я. — Телефоны-то наверняка...

— Связь работает через раз, — проигнорировал мои опасения Тигран. — Интернет за границей не ловит, домашние телефоны отключились вместе с кабельным интернетом. Что-то блокирует наши коммуникации...

Раздались короткие гудки — соединение прервалось.

"Что-то блокирует связь?" — мысленно повторил я. Ситуация становилась всё страньше и страньше. Хорошо бы вспомнить, кого я процитировал... Хотя с моей-то памятью...

Тигран прав — документы из "Дофлоре" нужно забрать. Как бы там ни было.

Отложив телефон, я обнял тёплое одеяло и прикрыл глаза, которые ныли от недосыпа.

— Как-нибудь потом… — бросил я с кривой ухмылкой, но внезапно в груди сжалось холодное одиночество.

"Может, я живу как-то не так?"

Губы сами собой искривились в горькой усмешке. Ведь если честно — я уже знал ответ.

В глубине души мне хотелось засыпать не в одиночестве, а в объятиях любимой девушки. Чувствовать её нежные прикосновения, забывать обо всём на свете, просто растворяясь в её тепле. Кто бы она ни была — брюнетка, блондинка или рыжеволосая озорница с хитрым взглядом, упругой попкой и смешными веснушками… Мы бы обнимались до утра, и ничто не тревожило бы меня.

— Скорее уж в объятиях мусорного бака на свалке, — резко оборвал я свои мечты. — Мечтать — легко. А вот что-то делать…

Грустное осознание накрыло меня: эти фантазии ни к чему не приведут. Я резко встряхнулся, с трудом поднимаясь с кровати.

Как всегда, эта дурацкая привычка — гнобить себя — испортила всё настроение. Годы самокритики сделали своё дело. Я медленно встал, чувствуя тяжесть — и в теле, и в душе.

Глава 2 Кража.

Через силу но я всё же вышел на улицу и не замедлительно почувствовал прохладу, которая окутала моё тело. Небо было ярко-голубым и чистым, а на горизонте уже начинали проступать первые звёзды. По узким переулкам стало заметно прохладнее, но я решил не обращал на это внимание и поспешил на работу.

Улицы постепенно сменяли друг друга, и я не мог не заметить, насколько все вокруг казалось убитым и заброшенным. Кирпичные коробки, которые здесь называли домами, были облезлыми и разбитыми, словно время от времени здесь бушевала буря.

Заметив перед собой практически рассыпавшуюся от старости скамейку я решил немного перевести дух. Когда я опустился на нее и закрыл глаза, я постарался почувствовать окружающую меня атмосферу, как я это делал «Там». Однако все, что я ощутил, была лишь пустота и холод. Воздух был насыщен серыми тучами выхлопных газов, которые окружали меня как тяжелое покрывало. Высокие и мрачные здания вокруг меня напоминали могилы, в которых погребены мечты и надежды многих людей.

Именно в этот момент я понял, как мне не хватает кого-то рядом, кто бы мог разделить со мной эти мгновения, понять мои мысли и поддержать. Как было бы хорошо, если бы у меня была девушка, которая могла бы нарушить эту мертвую тишину. Я представил себе её руку на моем плече, голос, который разрушил бы эту глухую тишину и унес меня в другой, более яркий мир. Но, к сожалению, я был один. И только скрип скамейки напоминал мне о том, что я находился в этом мрачном и одиноком мире.

Всё же этот мир не нравится мне, эта блеклость словно давит на меня. Но если бы рядом со мной была моя возлюбленная, которая смогла бы меня подбодрить, подарить мне улыбку и силы идти дальше… Как она обнимает меня своими тёплыми руками, наши губы сходятся в поцелуе, она прижимает меня к своей мягкой груди и говорит, что всё будет хорошо.

- (Тебя скорее алкаши изобьют в подворотне, чем ты найдёшь себе девушку) - в очередной раз обрушив свои мечтания, я хлопнул себя по щекам.

С мечтами пора завязывать, нет смысла просто сидеть на улице и слюни пускать, к тому же если кто-то увидит, то может подумать что я обдолбанный. Однако как то я разнылся, что за упаднические мысли, в конце концов мне не нравится не «Этот мир», а я сам. Сижу тут как старикан, недовольный всем и всему: и стены не те, и запах не тот.

Я попытался встать со скамьи, но вдруг раздался громкий хруст, видавшая виды скамья проломилась подо мной и я рухнул на землю.

- Если ты хотел прервать мои раздумья, то ты слегка опоздал - Поднимаясь говорил я, обращаясь к кому то свыше.

Привычки конечно полезны, но когда начинаешь вести разговор с выдуманным собеседником, это уже похоже на шизофрению. Но сколько себя помню, подобные монологи всегда помогали мне в решении многих вопросов. Хотя в основном это просто попытки свалить неудачу на кого то свыше.

Отряхнувшись, я пошел дальше будто с новыми силами. Кажется, это падение вернуло меня в чувства. Как только я вышел на центральные улицы города, меня обдал сильный ветер, растрепав замотанные в косу волосы и заставляя поднять голову.

На мгновение я замер, увидев, как сильно все изменилось за время, которое я провел в затворничестве. Город казался почти непохожим на тот, что я помню. Дороги и тротуары, теперь покрыты каменной плитой, которая выглядела так замысловато и ухоженно, здания и вовсе будто бы перестроены на новый лад. Всё выглядело так ново и свежо, что мне казалось, будто я оказался в «Том мире».

Оглянувшись назад, я как будто стоял на пороге двух разных миров. Позади, я видел мир загробный, мир, где нет этой суеты и шума городской жизни, где все тихо и убийственно спокойно, где я мог бы найти покой и умиротворение. Примерно так я и представлял себе загробный мир.

Однако, впереди меня был живой и шумный город, где все кипело жизнью, где люди спешили на работу, встречались с друзьями, гуляли в парке. Все было ярко, красочно и привлекательно. Однако, несмотря на все изменения, общественный транспорт все еще оставлял желать лучшего. Он был несуразен на фоне остальной обновленной городской инфраструктуры, точно как и картина позади меня. Они словно паромщики на реке Стикс, путешествуют из мира живых в мир мёртвых, правда те не перевозят людей обратно.

А вот собственно и сам паромщик. Только подъехавший автобус в одно мгновение набился битком. Я ускорился, чтобы успеть втиснуться в салон, благо водитель не особо торопился, заполняя автобус ещё больше. В конце концов, автобус тронулся и в последнюю секунду, я все-таки успел залезть в транспорт.

Автобус был настолько переполнен, что я чуть не прошел мимо свободного места в его конце, которое почему то никто не занимал. Протиснувшись к заветному месту, я увидел девочку лет десяти, одетую в рубашку, длинную юбку и небольшой синий рюкзак, на котором был прикреплен маленький значок из какого-то детского мультика. Она сидела тихо, сжимая в руках какую-то книжку. Ее глаза были скрыты за длинной чёлкой, но я почувствовал, что она смотрит на меня.

- Прости, здесь не занято? - спросил я у девочки, указывая на место у окна которое было не заляпано и не сломано, как это обычно бывает в таких случаях.

- Нет - улыбнулась девочка - садитесь дядя - говорила девочка пропуская меня.

- Мне всего двадцать один, какой я тебе дядя - присаживаясь пробубнил я.

- В моём возрасте для меня любой взрослый дядя - негромко ответила девочка.

Не желая продолжать этот высокоинтеллектуальный спор, я просто уставился в окно. Мой взгляд скользил по застроенным улицам, начиная от маленьких ларьков и заканчивая парками и аллеями, абсолютно всё подверглось изменению.

Заглядываясь на яркие витрины, я не мог не заметить, как все находящиеся в них предметы казались совершенно иными по сравнению с тем, что я видел раньше. Они словно обладали жизнью и сияли от свежести и новизны. Я даже представить не могу, какие цены стоят за все эти вещи. Они выглядят так, словно, даже если бы я накопил на них зарплату за несколько лет, то всё равно бы не мог их купить.

Через несколько минут мы выехали на главную площадь, и моя челюсть чуть не пробила пол автобуса от сильного удивления. Перед моими глазами возник грандиозный вид. Огромный стадион, который был наполовину построен и частично покрыт строительными лесами. Несколько кранов возвышались над ним, как живые гиганты, двигаясь в ритме тяжелых механических звуков.

Стадион был украшен разноцветными цветами, смешанными с различными оттенками зелени. По всему периметру стадиона находились огромные белые статуи, каждая из них была обвита зелеными листьями и украшена цветами. Они казались такими могущественными и величественными, словно охраняют это великолепие от любопытных глаз.

- Мне тоже нравится этот дом - вновь заговорила девочка. - Когда то я гуляла с мамой здесь, такая красивая площадь была - разговорилась девочка, но я продолжал её игнорировать - но и этот домик тоже красивый, его быстро построили - девочка всё не умолкала - сфотографирую и отправлю маме, какой он уже красивый.

Девочка достала телефон, и внезапно автобус подскочил на кочке. Телефон выпал из её маленьких рук и укатился под моё сиденье. Девочка тут же попыталась достать его опустившись на мои ноги, но я успел остановить её. Самостоятельно достав телефон из-под сиденья я тут же протянул его девочке. Она быстро выхватила его и выбежала из автобуса.

Через несколько минут и я вылез из транспорта, который был настолько забит, что я даже не мог передвигаться в нём. Воздух, который обдал меня сразу после выхода, был таким свежим, что я мгновенно почувствовал, как напряжение покинуло моё тело. Аромат влажной зелени, который царил на набережной, словно окутал меня, давая ощущение легкости и свободы. Я сделал глубокий вдох и выдохнул с облегчением. Мои лёгкие пропитались чистым воздухом, и я чувствовал, как каждая клетка моего тела оживает. Это означает что обоняние меня всё же не покинуло, но что тогда там произошло. Отсутствие запаха, гнетущая атмосфера и эти мысли…

Стоя на набережной я окинул взглядом высотное здание, которое казалось бесконечным. Оно тянулось к небу на сорок этажей и было полностью покрыто зеркальными панелями, отражающими последние лучи солнечного света в тысячах мерцающих бликах.

На первый взгляд это здание кажется красивым и необычным для обычного офиса. Однако, это ощущение быстро исчезает, как только вы попадаете внутрь. Интерьер здания вызывает ощущение унылости и несмотря на наличие окон, которые кажутся настоящими, на самом деле это зеркала, не позволяющие взглянуть наружу. Более того, внутри здания нет ни единого отверстия, которое бы обеспечивало естественный доступ света. Воздух же в помещения поступает только по вентиляционным шахтам, через множество специфических фильтров, из-за чего в помещениях царит запах больничной палаты.

На сколько мне известно, это здание было полностью выкуплено компанией «Новые приделы», ах да, реорганизация, теперь они называются «Дофлоре». Совпадение это или нет, но «Дофлоре» появлялось три раза в тех выдуманных отчётах. Что же там было…

- - -

Гильдия «Дофлоре» решила проигнорировать моральные принципы и успешно пересадила энергетические каналы, методом пересадки органов и других частей тела. Однако, стало известно, что для достижения подобного успеха было пожертвовано множеством людских жизней, включая согласившихся на добровольную жертву и просто осужденных лиц.

- - -

В результате нападения, на открытии новых врат подпространства, глава Гильдии «Дофлоре» получил серьезные ранения. Подробное расследование позволило выяснить, что нападавший был перенесен с первой планеты с целью участия в незаконных боях. Таким образом, инцидент оказался связанным с незаконными действиями и потенциальной угрозой безопасности на территории «Лазурного Города». Руководство города принимает все необходимые меры для обеспечения безопасности своих жителей и недопущения подобных инцидентов в будущем.

- - -

Гильдией «Дофлоре» успешно произведено открытие портала на первую планету, что стало важным достижением в магических исследованиях. К несчастью, окрестности внутри портала окутаны пламенем, которое не поддается тушению, даже в условиях вакуума. Глава исследовательской лаборатории, господин Ингис, провел ряд экспериментов и пришел к выводу, что пламя питается энергией самого мира, и возникло в результате начала «Испытаний».

- - -

И вот спрашивается, какого чёрта я так хорошо помню что было в тех сказках, почему я не могу вспомнить что ел вчера, и ел ли я вообще...

Незаметно для себя я переступил порог офисного здания, и на меня сразу накатил приятный аромат кофе и мяты, наполняющий воздух легкой бодрящей свежестью. Просторный холл встречал мягким светом ламп, а по мраморному полу отражались мелькающие силуэты сотрудников, спешащих по своим делам.

Проходя через пропускной пункт, я заметил знакомое лицо — мой коллега Джек. Он, как всегда, выглядел беззаботно и уверенно, приветливо улыбнулся мне, попутно болтая с симпатичной девушкой в полицейской форме. Её строгий взгляд контрастировал с непринужденной улыбкой, которой она отвечала на его шутки.

Я украдкой окинул ее взглядом и усмехнулся про себя. Вслед за изменившейся архитектурой здания я ожидал увидеть и новую форму у наших доблестных стражей закона, но, похоже, как и в случае с паромщиками, на это просто не хватило бюджета. Или, может, кто-то наверху счел, что менять привычное бессмысленно.

- Опять размышляешь о великом? — раздался голос Джека, выводя меня из раздумий.

- Ты лучше скажи с каких пор в этой конторе так приятно пахнет? - спросил я подойдя ближе.

- Здарова - пожал мне руку Джек - Не переживай, дальше всё так же уныло - продолжал парень указывая в сторону лифта.

- Кофейку? - Спросила девушка подмигнув и мило улыбнувшись.

- Не стоит - Нахмурившись ответил я.

Ответив девушке будто на автомате, я направился в сторону лифта не слыша остальной разговор.

- Он какой-то чёрствый - Продолжала говорить девушка.

- Это ещё что - продолжил Джон - В офисе перед ним и не такое вытворяли. Он ведь парень красивый, согласись.

- Ну, не то чтобы красивый… - возразила девушка.

- Да ладно, сама же сейчас глазки ему строила - Говорил парень положив девушке на талию руку. - Его в офисе называют Батюшка.

- В смысле 'Моё тело это мой храм'?

- И не только. К девушкам абсолютно ноль внимания.

- Так он из этих? - Спросила девушка, жестикулируя руками.

- Думаешь, мы не проверяли? Глеба помнишь? - девушка утвердительно кивнула. - Так вот, мы его подговорили, чтобы он подкатил к Денису. Там чуть до драки не дошло, благо Тигран успел их разнять. Правда, потом пришлось объяснять всю ситуацию Тиграну, чтобы он сам не набил кому-либо лицо за такие приколы - Говорил Джон посмеиваясь. - Ну, Денис точно нормальный парень, просто с каким-то пунктиком насчёт девушек. Кстати, он отлично поддерживает разговор на тему женской красоты. Прямо часами слушать можно.

К моему удивлению мой пропуск был ещё активен и я без проблем поднялся на рабочий этаж где прямо на входе встретил ещё одно знакомое лицо.

- Кирюха ты чего угол подпираешь? - Спросил я слегка хлопнув парня по плечу.

- Денис? Да ну на фиг, неужели в середине лета снег пойдёт - отшутился парень.

- Не переживай, я только за документами пришёл.

- Точно, ты же уволился. Где пропадал всё это время?

- В основном помогал отцу на стройке, заканчивали объект чтобы родные спокойно перебрались в Гриммхейвен.

- Да ты у нас строитель? А чем дальше планируешь заняться?

- Я самую малость разбираюсь в строительстве, а чем займусь пока не решил.

- Программировать будешь?

- С чего ты так решил?

- Видел пару твоих работ, Тигран упоминал что ты и рисуешь и моделируешь хорошо, так ещё и строитель, короче парень рукастый.

- Вот этот Тигран, слухи распространяет. Ничего из перечисленного у меня нормально не получается.

- Да ладно тебе, научишься, а пока и помечтать можно.

- Мечты до добра не доводят - резко ответил я.

- Пожалуй... - Протянул парень таращась в телефон. - Гляди какие ножки – резко отвернувшись сказал парень.

- Ну ты и противный, на лицо нужно смотреть первым делом.

- Ах да, ты же у нас святоша. Храм свой уже построил? - пошутил парень.

- В процессе.

- Ты сейчас серьёзно? - удивился Кирилл.

- Моё тело, мой храм.

- Да ладно, я конечно помню что ты не пьёшь и не куришь, но отказываться от женской красоты, это уже слишком. Неужели не хочется прикоснуться к этим прелестным ножкам - пуская слюни продолжал парень. - Пышным, слегка прикрытым юбкой, такой простор для фантазий.

- Я никогда не опущусь до того чтобы мечтать… - На автомате произнеся эти слова меня тут же будто ударило током.

- Ты чего побледнел? - засуетился парень, вглядываясь мне в глаза, но я уже был в глубине своих мыслей.

- “Что это было? Штраф за враньё?” - подумал я слегка улыбаясь. -”Но я же не врал” - Голова с каждой секундой всё сильнее кипела.

- Присядь - Откуда то притащив стул сказал Кирилл.

- Снова ты на наших девчонок заглядываешься - Вслед за Кириллом пришла и начальница. - Ты даже Батюшку нашего довёл - говорила девушка наклонившись в мою сторону, демонстрируя свой глубокий вырез на груди.

- Анна Владимировна, я здесь не причём - отнекивался Парень.

- Всё в порядке - Сказал я отводя взгляд. - Просто я не совсем хорошо себя чувствую. Вот, за документами пришёл.

- Ах да, ты же увольнялся - растерянно говорила девушка смотря куда то в сторону. - Тут такое дело. Во всей этой суете твоё заявление затерялось.

- Чего?

- А не искали тебя так как у тебя отпускные часы получились невероятных размеров, из-за твоих постоянных переработок - Говорила девушка мило улыбаясь - Как то так.

- Ладно, вы идите, а я пока тут посижу - Сказал я и все быстро разошлись.

Я прикрыл глаза, пытаясь восстановить в памяти события, предшествовавшие моему затворничеству. Фрагменты воспоминаний складывались в мозаику, но чем больше я пытался их соединить, тем сильнее ощущал, как они ускользают, словно дым.

"Я никогда не опущусь до того, чтобы мечтать." - это была моя давняя мантра, слова, которые я произносил без раздумий. Но теперь, обернувшись назад, я не мог не усмехнуться. Весь этот месяц я провёл в мечтах. В осознанных, вязких, липких. Они заменили мне реальность, стали тенью, укрывшей меня от внешнего мира.

Можно было бы сказать, что это из-за одиночества. Но нет. До того, как я устроился сюда, я уже проводил месяцы в полной изоляции, погружённый в бездействие, наблюдая, как разлагается собственное сознание. Мне было всё равно. Одиночества в моей жизни не существовало. Было лишь умиротворение - глухая тишина, которую я сам выбрал.

Я вычеркнул из жизни всё, что могло сделать меня зависимым: алкоголь, сигареты, привязанности. Это было моим убежищем. Спокойствие - единственная зависимость, которой я позволил пустить корни в своей душе.

Я открыл глаза, и в этот момент на меня нахлынула странная лёгкость, почти невесомость. Словно кто-то оборвал нити, которыми меня держали. Я глубоко вдохнул, и воздух наполнил лёгкие, прочищая сознание. Пелена сна рассеялась, мысли обрели резкость.

- Гребаные гипнотизёры… - вырвалось у меня сквозь зубы.

Я потянулся за телефоном, намереваясь найти хоть какую-то информацию о промывке мозгов через радио. Волнуясь, похлопал себя по карманам… пусто.

Тело вздрогнуло, когда я осознал: телефона нет. Где он? Потерял? Украли? Сердце сжалось, а память подкинула мне картинку: телефон девочки, вылетевший у неё из рук и проносящийся прямо передо мной. Это был мой телефон.

Осознание ударило по мне, как холодный поток воды. Меня обвели вокруг пальца. Красиво. Чисто. Бесповоротно.

Я быстро поблагодарил начальницу за волнение и выбежал в ближайший салон связи. Благо тот ещё был открыт и я без проблем восстановил сим-карту.

- Девушка, и можно мне вот этот телефон - говорил я указывая на не дорогой смартфон.

- Да конечно, а не хотите приобрести вот эту модель - говорила девушка указывая на модель по соседству, которая стоила в два раза дороже.

- Девушка.

- Елена - Перебила меня девушка указывая на бэйдж.

- Елена, мне нужен обычный телефон, с доступом в интернет, для звонков и ряда обычных приложений. - Пытаясь донести до девушке я продолжал указывать на не дорогую модель.

- Но в данной модели есть возможность сбора статистики, практически как…

- Продайте мне вот этот телефон, — резко оборвал я её, не желая продолжать этот бесполезный диалог.

Она замерла, а затем без лишних слов кивнула и оформила покупку.

Я вышел на улицу и с облегчением выдохнул. Всё самое важное — банковские карты, личные данные — было надёжно защищено. Телефон? Пусть. Украли и украли. В конце концов, воруют не от хорошей жизни.

Но эта мысль снова не давала мне покоя. Теперь я видел картину яснее. Почему это место было пустым? Они собрались там не случайно. Всё выглядело так, будто они заранее распределили роли и знали, что делать. Почему? Ради чего?

Обратный путь вел через всё те же страшные улицы, но после моих размышлений, я чувствую, что избавился от влияния той радиостанции. Проулки выглядят всё так же предсмертно, но я уже не вижу в этом ничего плохого.

Я вернулся домой, закрыл за собой дверь и сразу нацепил наушники. Я решил прослушать только отчёты, всего полчаса. Тридцать минут ничего не изменят…

Глава 3 История Тёмных.

- В эфире Лучезарный Путь, - голос радиоведущего растянул последнее слово, словно пробуя его на вкус.

Я нахмурился. Вещание началось, но что-то было не так.

- Опять ты в таком состоянии… - холодно прозвучал женский голос. В нём не было ни удивления, ни раздражения, лишь сухая, отточенная до безупречности строгость.

"Как странно," - мелькнула мысль. "Ведь всегда был только один ведущий."

- Ох, не говори мне этого, служительница, - протянул мужчина, его голос звучал хрипло, будто горло пересохло от крепкого алкоголя. - Ты ведь знаешь, мне без вина не живётся… Вино - это кровь богов, а я… я что, не бог?

- Ты демон, и жалкий к тому же, - ровно ответила девушка.

- Ну вот опять… - вздохнул он, и в эфире раздался звук плескающегося в бокале напитка. - Всё твердите о праведности, о свете… Но скажи, милая служительница, если свет так чист, почему он оставляет за собой такие длинные тени?

- Свет не оставляет теней. Это делают те, кто стоит спиной к нему.

- Ахахаха! - демон рассмеялся, но смех его был натянутым, словно за ним пряталась усталость. - Ты даже не представляешь, как сладко звучат твои нравоучения.

- Ты пьян.

- Разумеется, пьян! - усмехнулся он. - Разве можно иначе, когда каждый день слушаешь, как смертные молит о прощении, а их желания всё равно остаются неизменными? Они лицемерят, маленькая служительница. Взывают к свету, но на деле жаждут запретного.

- Не все.

- Ах, ну да… Ты всё ещё веришь в них, да? Какая трогательная наивность… Может, поцелуешь меня? Вдруг растопишь лёд в своём сердце?

- Конечно, - её голос не дрогнул ни на секунду. - Вот только подойди ближе.

Раздался громкий, глухой удар.

Раздробленный хруст.

В эфире повисла тишина.

- К сожалению, наш ведущий сегодня сильно переутомился, - ровно проговорила девушка. - Пришлось отправить его на перерождение… то есть домой.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

"Она его только что убила?!"

А затем, как ни в чём не бывало, девушка продолжила вещание, словно это было самой обычной частью эфира…

- В эфире Лучезарный Путь, и я, как представительница светлого пантеона, первым делом хочу сказать вам спасибо за ваши молитвы. Но помните: насколько бы сильна ваша вера ни была, вы не должны опускать руки и просить милости. Вы обязаны всегда двигаться вперёд, несмотря на трудности!

Её голос звучал слишком навязчиво, проникая прямо в сознание, пробуждая внутри что-то первобытное, неосознанное. Меня вдруг охватил прилив энергии. Сердце забилось быстрее, мышцы напряглись, и прежде чем я осознал свои действия, я уже вскочил с кровати и начал тренироваться.

Пятый удар, шестой… Я почувствовал, как напряжение в теле растёт, но не мог остановиться.

- Что за… - я резко замер, внезапно осознав происходящее.

Дрожащими пальцами ударил себя по щекам, пытаясь избавиться от этого наваждения. Голова слегка прояснилась.

Я вернулся на кровать и снова нацепил наушники.

"Вот чёрт, хорошо, что я откинул наушники. А то сегодня был бы последний день моего прослушивания"

Тем временем девушка продолжала свою речь:

- Вера - единственное, что вас спасёт!

"Промывание мозгов в прямом эфире, не иначе."

Но вскоре она, наконец, перешла к главному:

— А теперь к сводкам новостей.

Я затаил дыхание.

- - -

«Феномен купола», «Мировой барьер» и «Массив иллюзий» — это комплексные защитные механизмы, используемые для изоляции участников испытаний в замкнутых пространствах. Эти механизмы не только ограничивают внешние воздействия, но и создают уникальную среду, которая может значительно повлиять на психологическое и физическое состояние испытуемых.

Нахождение в таких пространствах предоставляет участникам ряд преимуществ. Мировой барьер, генерируемый и поддерживаемый мировыми законами, не только защищает, но и формирует иллюзорное восприятие реальности. Это позволяет участникам сосредоточиться на решении задач выживания, минимизируя отвлекающие факторы.

Однако, несмотря на кажущуюся простоту и эффективность, пребывание в этих пространствах может иметь и негативные последствия. Изоляция от внешнего мира и ограниченность ресурсов создают уникальные психологические вызовы, такие как стресс, тревога и даже паранойя. Кроме того, длительное нахождение в замкнутых условиях может привести к ухудшению физического здоровья, особенно если участники не имеют доступа к необходимым ресурсам для поддержания жизнедеятельности.

Таким образом, «Феномен купола», «Мировой барьер» и «Массив иллюзий» представляют собой многослойные системы защиты, которые одновременно предоставляют и создают новые вызовы для участников испытаний. Понимание этих механизмов и их влияния на человека может стать ключом к успешному прохождению испытаний и минимизации рисков для здоровья и психики участников.

- - -

Прошло целых тридцать дней с того момента, как первые боги «Хранители» определились со своими покровительствами. Их успехи в финансовой и магической сферах восхищают, простых смертных. Однако, не все наставники придерживаются высоких духовных идеалов и общественной морали, овладевая своими избранными.

Некоторые покровители, «Избранные Миром» как они себя называют, увы, поддались зову материального и решили использовать свои дары для удовлетворения своих земных потребностей. Они занимаются непотребством, которое транслируется через всемирную сеть, пороча общественные нравы и нанося ущерб духовному миру. Однако, мы не утрачиваем надежды на то, что эти извращенцы найдут дорогу к истинному пути и примкнут к более благородным целям.

- - -

Сегодня отчёты какие то слишком Подробные. Но, подождите, она их назвала «Сводки новостей». А «Избранные Миром» - я смотрел их до того, как ушёл в затворничество. Это богатенькие детишки, которые ведут прямые эфиры с приятным, а иногда даже тошнотворным контентом.

Взяв телефон в руки я начал искать тот самый канал, на котором транслируют эти детишки. Через пару минут мне всё же удалось найти их трансляцию. А у них ничего не меняется, как обычно, в кадре было множество полуголых девушек и парней. Похоже, что и сегодня они решили не обойтись без рейтинга «R». Пол забрызган чьей то кровью, на заднем плане странные поэтические строки на эротические темы и конечно же, оргия. Обожаю этих ребят, но порой они реально перебарщивают.

- - - Чат - - -

“Малютка_ХХХ” - Ахаха что за умора, как ты можеш сравнивать её со сваей жырной мамашей.

“Морковь” - Малютка, а твой ник это размер твоего Х**?)))

“Чё кислый” - )))

“Миротворец” - Те кто на вещании ни в коем случае не пишите сюда, за вами начнут следить.

“Малютка_ХХХ” - Марковь, ты чё бирега папутал???

“Морковь” - Да ты сначала русский выучи а потом пиши)))

“Миротворец” Заблокирован администрацией.

“Франческо” - Еб*** за что это его?

“Малютка_ХХХ” - Админ похоже паплыл)))

“Малютка_ХХХ” Заблокирован администрацией.

“Морковь” - Ахаха.

- - - Чат - - -

Может ли быть что «Миротворец» так же пришёл после прослушивания новостей. Но что значит «За вами начнут следить», из-за этих тупых историй? Или я единственный кто здесь тупой и это всё реально…

- Пожалуй на сегодня хватит - закончив со сводками новостей, продолжила девушка - а теперь вас ждёт очередная поучительная история. - после сказанных слов, мир вокруг потускнел. Осознав что мои глаза вот вот закроются я попытался отбросить наушники в сторону, но не успел.

- - - Чат - - -

“Сосок_12” - Еба** там банов высыпало. А чё происходит?

“Красавчик” - Да какие то левые типы спамят что-то про радио.

“Артур” - Так сейчас же действует всеобщий закон о неразглашению ма******** искуств, более чем уверен что к ним уже выехали.

“Культиватор_из_ада” - Это что за новое матерное слово? Я на ‘ма’ ничего не знаю.

“Сосок_12” - Что за закон?

“Артур” Заблокирован администрацией.

“Марс” - Так, поеду ка я к родственникам, за границу.

“Кристел999” - плюсую, к тому же вы видели что в стране происходит?

“Кристел999” Заблокирован администрацией.

“Марс” - Пойду собирать вещи.

- - - Чат - - -

***

В глубинах мертвого леса царила вязкая, удушающая тьма. Она словно дышала, переливаясь тенями между древними, скрюченными деревьями. Их черные, как выжженные угли, ветви шевелились от невидимых порывов ветра, а засохшая листва под ногами хрустела, словно хрупкие кости давно забытых существ. Здесь не было птиц, не звучали шорохи мелких животных - только абсолютное безмолвие, наполненное напряжённым ожиданием.

Затем раздался скрежет. Глухой, зловещий, будто сам лес хрипло выдохнул. Земля содрогнулась, пробудившись от векового сна, и из пустоты, как по воле невидимого заклятья, в этот мир шагнули существа, Тёмные эльфы.

Их силуэты вырисовывались в сумраке, растворяясь в тенях, словно сами были их частью. Мантии, сотканные из ночи, длинные волосы, перевитые ритуальными узорами, и татуировки, что светились приглушённым багрянцем, словно древние печати. Они появились неожиданно — сорванные с привычного места, перенесённые неведомой силой.

На мгновение в их движениях мелькнула растерянность. Кто-то бросился прочь, скрываясь среди искривлённых деревьев, но другие остались. Те, кто сильнее духом, замерли, всматриваясь в чужие небеса, впитывая воздух этого нового, незнакомого мира.

- Что это за место?..

Их голоса, тихие, словно перешёптывающийся ветер, разрезали мёртвую тишину. Огонёк осознания вспыхивал в их взглядах: мир изменился. Навсегда.

Они не стали терять времени. Даже растерянность у истинных Тёмных быстро уступала место холодному расчету. Те, кто разбежался, вскоре вернулись - не испуганные, а исполненные решимости.

- Мы нашли его.

Голос одного из разведчиков прозвучал спокойно, но в нём чувствовалось напряжение. Они не знали, что ожидать, но правда оказалась невероятной. Их замок - их дом, их сердце - был здесь.

- Гилбеирт, - обратилась к статному эльфу девушка-ассасин, её голос звучал сдержанно, но в нём проскальзывала тревога. - Милорд, Гилбеирт, - поправила она себя, вспомнив о статусе своего возлюбленного, давая дань уважения его титулу.

Лорд, заметив её сомнение, ответил с легкой улыбкой:

- Сафри, не стоит формальностей. Мы оба знаем, кто ты для меня.

Её взгляд был неумолим, но в его словах она не нашла утешения.

- Милорд Гилбеирт, замок находится на дне каньона и неподалёку от замка мы обнаружили поселение людей, - сообщила девушка с явным сомнением.

Лорд лишь кивнул, не демонстрируя ни малейших признаков беспокойства.

- Так это замечательно! - проговорил он, в голосе его звучала искренняя радость. - Я не знаю, что это за место, но, возможно, это наш последний шанс наладить с ними отношения.

Он попытался приблизиться к Сафри, протянув руку, но она отстранилась, её глаза не поднимались на него.

- Люди двуличны. Им не свойственно соблюдать законы, они убивают себе подобных ради удовольствия, - произнесла она с болью в голосе, её взгляд потемнел. - Мы не можем доверять им.

Лорд остановился, но не на секунду не дал ей почувствовать свою нерешительность. Он взял её за руку, и взгляд его стал жестким, как сталь.

- Сафриетта, ты же знаешь, что я борюсь за новое учение. Я хочу разорвать эти оковы, эти предрассудки. Не все люди одинаковы, и ты должна это понимать. Ты хочешь сказать, что среди Тёмных нет тех, которые предают своих сородичей, убивают друг друга ради власти? Или ты забыла, что в нашем роде жестокость и измена порой имеют куда более мерзкий вкус, чем у людей?

Её глаза наполнились огнём, но она не ответила. Она не могла отрицать его слова, потому что в глубине души она знала, что он прав. Но её боль была велика, её страх перед людьми был невообразимо глубоким.

- Милорд… - начала она снова, но в её голосе уже не было той уверенности, что раньше. Он прервал её, его голос стал твёрдым, как железо.

- Отправляемся немедленно, - сказал Лорд. - Мы не будем терять времени на раздумья. Это приказ.

Она молчала. В её сердце боролись два чувства - сомнение и верность. Она могла попытаться в последний раз ослушаться его, но знала, что это будет означать её падение. Если она ослушается, потеряет всё. Она кивнула, приняла своё поражение и пошла за ним.

Не давая своим войскам времени на отдых, Лорд быстро собрал всех. Эльфы двигались через лес, приближаясь к озеру, к своему замку. И когда они приблизились к вершинам каньона, перед ними открылось потрясающее зрелище — огромный водоём, на котором стоял их замок. Однако радость от увиденного была омрачена тем, что по всему берегу озера уже располагались люди.

Однако радость была омрачена обнаружением людей, которые уже обосновались на берегах озера и в окрестностях замка. Люди, казалось, полностью освоили территорию - поселение насчитывало не более ста жителей, в то время как эльфов было в два раза больше.

Медленно, но решительно приближаясь к небольшому поселению, Тёмные держали оружие наготове, готовые к любому развитию событий, но не обнажали его по приказу лорда. Каждое движение было взвешенным, и в воздухе висела напряжённая тишина, как если бы весь мир замер в ожидании.

Внезапно из-за одного из домов выскочил маленький мальчик, закутанный в изношенные лохмотья и покрытый грязью. Он бегал, не глядя под ноги, и вдруг споткнулся, упав прямо перед гостями. Встав, он быстро вытер ладонью пыль с колен и, странно улыбнувшись, устремил взгляд на одну из эльфийских женщин. Капля слюны стекала по его подбородку, а его глаза будто блескнули от чего-то... тёмного, животного.

К мальчику присоединились и другие жители деревни, спешащие поприветствовать чужаков. Эльфы были удивлены столь тёплым и радушным приёмом. Жители не только приглашали их в свою деревню, но и незамедлительно предложили угощения которые были под рукой.

Не задумываясь, часть Тёмных последовало за своими новыми знакомыми и вошли в деревню, готовые познакомиться с её жителями. Светлая и просторная деревня казалась совсем необычной для Тёмных. Её дома были украшены пёстрыми тканями, а в окнах сверкали яркие огни. Жители проходили мимо, радостно улыбаясь и шушукаясь между собой.

Эльфы не могли не обратить внимание на счастливые лица жителей, которые несмотря на небольшое население, казались довольными и дружелюбными.

И наконец, после бесконечных скитаний по улочкам деревни, к Эльфам подошли пожилая женщина и молодой парень. Старушка была обвита яркими, красочными тряпками, что создавало вокруг неё ауру загадочности. Она держала в руке трость и с любопытством смотрела на них, едва сдерживая улыбку, а её глаза были странно прищурены.

Молодой парень стоял рядом со старушкой, изредка помахивая рукой в сторону Эльфов. Седые волосы свисали на его лоб, а большая татуировка демона на левой ноге привлекала внимание. В его одном ухе сверкали три серьги, подчеркивая его экстравагантный стиль.

Парень наигранно улыбался и смотрел на Эльфов сверху вниз, словно они были ниже его достоинства. Он был явно не в восторге от их появления и пытался скрыть свое раздражение за игрой в улыбку.

Старушка, которая оказалась главой деревни, смотрела на главного эльфа с интересом и пригласила его в свой дом. Лорд, уже уставший от долгой дороги, с благодарностью принял приглашение и направился к её жилищу.

Тем временем остальные Тёмные решили организовать лагерь возле замка, желая позже обосноваться внутри его стен.

Среди них была одна наивная Эльфийка — юная Лианна. Её тонкие черты лица, словно выточенные из самого лунного света, выделялись на фоне остальных Тёмных. Белоснежная ткань её платья, выглядывающая из-под тёмной мантии, была чиста, как первый снег, и потому притягивала не нужные взгляды.

Лианна всё ещё ощущала сладкий привкус странного фрукта, который ей предложил один из жителей. Его сок был тёплым и густым, тянулся по её языку, оставляя липкий след на пальцах. С первого укуса её сознание затопило тягучее, почти блаженное чувство, будто что-то мягкое и вязкое пробралось под кожу и начало лениво пульсировать в её венах.

Она чувствовала себя лёгкой, будто её ноги больше не касались земли. Каждое слово, каждый взгляд, даже шёпот тёмных собратьев позади теперь казались ей чем-то что заставляло её сердце забиться быстрее. Лианна не видела в людях угрозы — только тепло, добродушие и искреннее гостеприимство.

Когда увязавшийся за эльфами мальчик в очередной раз споткнулся и упал перед эльфами, те просто прошли мимо, но Лианна тут же бросилась к нему, её губы сложились в мягкую улыбку.

- Ты в порядке? - прошептала она с лёгким смешком, словно ребёнок, увидевший новую игрушку.

Мальчик медленно поднял голову. Его глаза блестели в полутьме, а из уголка рта стекала капля вязкой слюны. Лианна моргнула, но её сознание, окутанное сладостной дымкой, не придало этому значения.

- Ох, ты весь перепачкался, - с мягкой заботой сказала она, поднося белоснежный рукав к его лицу и вытирая грязные разводы и влажные подтёки.

Она не заметила, как рука мальчика скользнула ей под одежду, Лианна вздрогнула, но затем лишь тихо хихикнула, словно её просто щекотнули.

- Ах ты, шалун, - пробормотала она, мягко отстраняя его руку.

Мальчик не сказал ни слова, только продолжал смотреть на неё снизу вверх, его губы кривились в странной улыбке, а в глазах не было и намёка на смущение или детскую неловкость.

- Лианна! - резко окликнула её Сафриетта.

Эльфийка вздрогнула, её взгляд сфокусировался на подруге, но тут же затуманился вновь, будто ей не хотелось воспринимать предупреждение. В груди всё ещё расцветало приятное тепло, и голос Сафриетты показался ей слишком резким, слишком грубым.

- Что? Он просто ребёнок... - пробормотала она с лёгким недоумением.

- Да почему меня ни кто не слушает - голос Сафриетты был низким и холодным. - Делай что хочешь - Сказала тёмная постепенно отдаляясь.

Но Лианна не сдвинулась с места. Она снова посмотрела на мальчика, который теперь медленно облизывал губы. Её веки отяжелели, тело наполнялось странной слабостью, будто сила постепенно покидала её конечности.

Где-то вдалеке скрипнула дверь...

Теперь их улыбки казались шире...

А глаза сверкали в сумраке...

Глава 4 Потерянная надежда.

Глава встретила Старшего Эльфа с гостеприимством и предложила ему уютное место у камина. В её доме было много декоративных предметов, которые создавали уютную атмосферу, а запах только поджаренного мяса наполнял всю комнату. Главный эльф не мог не заметить, как кропотливо было украшено каждое изделие в этом доме.

Старушка говорила с главным эльфом в своём тёмном, уютном домике, окружённом толстыми стенами, защищающими от суровой погоды каньона, к которой люди попросту не привыкли. Её тихий голос звучал как бы издалека, и с каждой её фразой казалось, что воздух становится всё более напряжённым.

Она поведала, что их деревня вместе со всеми жителями была перенесена на эти земли всего несколько дней назад. В этом каньоне они не так и не смогли отыскать ни единой живой души, а в лес на поверхности просто не хватало смелости подняться. Из леса часто доносится странный гул и скрежет, вызывающие у всех жителей деревни тревогу и страх.

В то время как старушка рассказывала свою историю, за территорией деревни Тёмные обосновали свой лагерь. Они пристроили свои палатки возле замка и начали подробно изучать замок изнутри, попутно натыкаясь на местных авантюристов. Эльфы несмотря на свою активность, всё ещё были немного напряжены, поскольку не могли понять, что же всё таки случилось.

Старушка и Лорд быстро нашли общий язык. Они обсудили вопросы о сосуществовании и о том, как можно будет помочь друг другу в будущем, а так же было решено что замок останется при своём старом владельце.

Пока разговор продолжался, маленькая девочка суетилась вокруг, будто неистовая вихрь, принося на стол разнообразные блюда. Она была так мала, что еле доставала до стола, но её усилия были видны в каждой ее действии. В её глазах горело светлое любопытство и она смотрела на всех вокруг с улыбкой, будто была счастлива помочь.

- Гилбеирт - Обратилась к Лорду появившаяся из ниоткуда Сафриетта - Милорд - поправила она себя и уставилась на Старушку.

- Поняла, пойду чаю заварю - после сказанного старушка тут же удалилась.

- Замок сильно пострадал после перемещения - продолжила девушка.

- Телепортационный круг? - Спросил Лорд.

- Он повреждён. Со слов Миры он не подлежит восстановлению. Уцелел лишь информационный обелиск.

- Ясно - тяжело выдохнув сказал Гилбеирт. - Присядь, отдохни и поешь.

- Я не голодна - говорила девушка отвернувшись, но в тот же момент её живот издал громкий звук. Она не могла удержаться от того, чтобы не приложить руку к своему животу, пытаясь успокоить его, но это только усугубляло ситуацию, подчеркивая ее голод.

- Ахаха, садись уже - рассмеялся Лорд.

- Ушастый - раздался грубый мужской голос позади эльфов. - Вам здесь не место - Проговорил сидящий в тени парень который ранее был со старушкой.

- Как ты смеешь!? - выкрикнула девушка, в ту же секунду приставив клинок к шее парня.

- Воу, принцесса по легче, не пристало такой красотке первой набрасываться на такого красавца как я - ухмыляясь говорил парень.

- Да как… - вновь завопила девушка попытавшись перерезать тому глотку, но парень лишь играючи отнял у неё клинок и откинул его в сторону.

- Как ты понял что она Принцесса? - Спросил Лорд.

- Рофлишь что ли?

- Что? - Не поняв это выражение спросил Эльф.

- Ах да, вы ведь со второй планеты. Забываю про эти нюансы. Меня кстати Дмитрий зовут - представился парень протягивая руку.

- Мелфис Гилбеирт - Представился Лорд, недоумевающе смотря на парня.

- Интеллигенты ёба*** - Выругался парень увидев непонимание Лорда. - Приветствуем мы так, руки жмём друг другу - продолжал парень жестикулируя рукой.

- Вот оно как, премного извиняюсь, с местными обычаями не знаком - сказал Гилбеирт ухватив парня за руку и продолжив - наверное в такой ситуации принято говорить «Приятно познакомиться», но ответьте для начала на вопрос. Что в этой деревне забыл вампир?

После того, как Лорд произнес свой вопрос, словно мгновенно наступила гробовая тишина и всё будто замерло. Но треск тлеющих бревен в камине продолжал звучать, напоминая о том, что время продолжает свой неумолимый ход. В этой тишине было слышно даже дыхание присутствующих, которое звучало как шорох бабочки, летящей над лепестком цветка.

— Вот это у тебя нюх конечно — Дмитрий не прекращал своей непринужденной болтовни, не сводя взгляда с эльфийки, и словно не замечал нервозности Гилбеирта.

— Нюх? — переспросила эльфийка, не совсем понимая смысл сказанной шутки.

— Он говорит завуалированно, не цепляйся к словам, — сказал Лорд, не сводя глаз с парня. — Лучше вернись в подвалы замка вместе с Мирой и пусть восстановит первый круг преобразователя.

— А что будем делать с ним? — Спросила эльфийка, указав на Дмитрия

— Это уже моя забота. Иди — положив руку на ее плечо, произнес Эльф.

Эльфийка тяжело вздохнула и печально взмахнула головой, расстроенно покинув зал. Но Дмитрий не успокоился и продолжал болтать, словно ничего не случилось.

— Избавляешься от лишних ушей? Правильно, нечего истинно Темным знать, что их Лорд... — начал парень, но тут его голос прервался криком Гилбеирта, который схватил парня за шею.

— Заткнись! — прокричал Лорд, теряя терпение.

Густые потоки тёмной энергии внезапно начали сочиться из тела эльфа, словно из открытого ранения. Энергия проникала сквозь все на своем пути, заливая окружающее пространство печальным тёмно синим светом и оставляя за собой неисправимые шрамы на всех предметах. Лицо эльфа было искажено гневом, словно он не контролировал свои действия.

Но внезапно потоки энергии сгустились над разгневанным эльфом и словно потоки проливного дождя устремились вниз, создавая живописное зрелище. Потоки быстро кристаллизовались, образуя удивительную клетку из красных и алых лучей, которые мерцали и сверкали словно живые. Лорд был заключён в этой клетке, выглядевшей словно произведение искусства, она была украшена цветами, как будто энергия взяла на себя задачу создать что-то красивое из своей темной сущности.

— Ох, боюсь боюсь. — Парень ухмыльнулся, словно насмехаясь над несчастным лордом — Ну и морду ты со строил, вот тебе и великая сила — Добавил он, окинув взглядом закованное тело Эльфа.

— Кто ты чёрт возьми такой? — спросил обездвиженный лорд. — Управлять чужим узором невероятно сложно, а мой узор словно пазл, им невозможно управлять!

— Эхх черныш, какой же ты всё-таки глупый. Потратив тысячу лет на меч, можно стать великим мечником. — проигнорировав вопрос Лорда парень продолжил — Потратишь тысячу лет на магию, и можно стать легендарным волшебником. Но даже тысячи лет не хватит для достижения умиротворения. Обретя покой, тебя не смогут ограничить даже Мировые законы.

— Что? — Спросил Лорд так ничего и не поняв.

— Забудь, старого друга вспомнил. Короче, при смешении родословной или пересадке узора, ты будто прокладываешь новые пути для совершенствования и лечения неизлечимых болезней. Это как открыть тайный код, который никто не может взломать. Множество якобы плюсов, но всё это обман. Каждый раз, когда ты берешь на себя чужую силу, ты пытаешься сбежать от самого себя, но таким образом ты всего лишь приближаешься к своему внутреннему демону. Ты не сможешь полностью овладеть чужими силами, они так или иначе будут отторгаться кривыми швами на твоей душе. Это как попытка надеть на себя чужую кожу, которая будет неудобной и терзать тебя до боли. Такой путь только приведет к безумию, и ты никогда не достигнешь предела даже за тысячу лет.

Внезапно дверь с кухни распахнулась, и в зал ворвалась маленькая девочка, бегущая с подносом в руках. Она на мгновение замерла, увидев закованного эльфа и крепко стоящего рядом с ним уверенного парня. Неуклюже кивнув в их сторону, девочка поспешно повернулась и бросилась куда-то в сторону, своим маленьким телом напоминая бегущую зайку.

— К чему ты вообще это говоришь?! — закричал Тёмный.

— Господи, — растворив клетку продолжил Дмитрий, — и нахрена ты на меня накинулся вообще? Сам дуб дубом же — Эльф ошеломлённо уставился на парня, не понимая, как можно было так спокойно отреагировать на его гнев.

— П-просто не хочу, чтобы они знали, — пробормотал Лорд, поправляя плащ.

— О том, что тебе башку сносит? Или что ты идёшь против богов? Хотя не мне об этом говорить. В общем, я тебя прекрасно понимаю, полукровок нигде не любят, — добавил Дмитрий, глядя ему прямо в глаза. Он знал, что эльфу не понравится, что он открыл его карты, но ему было все равно. Он был уверен, что правильно поступил.

Девочка в очередной раз осторожно выглянула из-за угла и тихонько взглянула в зал. Её сердце забилось чаще, когда поняла что попала в центр внимания этих двух необычных личностей. Но увидев, что напряжение в зале постепенно спадает, маленькая служанка почувствовала облегчение и смело выпрямилась поправляя подол. Она неуклюже кивнула в знак приветствия и торопливо подошла к лорду, держа в руках поднос с душистым чаем.

— Какая милая девочка — Сказал Эльф протягивая руку к маленькой Лизе, которая судорожно держала поднос

— Неужели лорда потянуло на свежее мясо — Сказал Дмитрий и Девочка отступила назад, дрожа от напряжения. — ахаха, да не переживай, тобой он не наестся — усмехнулся парень и продолжил. — Лизанька, пойди помоги старушке дойти до кровати, а мы тут пока поговорим с длинноухим — оставив поднос на столе девочка тут же убежала.

— Вы слишком спокойны для того, кто собирается противостоять толпе темных, — пробормотал эльф, пытаясь сохранить оставшееся спокойствие и невозмутимость. Он поднес кружку к лицу, но его руки судорожно дрожали.

На тёмно-синем лице эльфа чётко отражалось его беспокойство, а взгляд был напряженным и взволнованным. Его тело было напряжено, словно готовое к бегству или вероятно к последней его битве. На лбу проступили капли пота, отражая его страх и тревогу.

В то время как Дмитрий, наоборот, был полностью спокоен и беззаботен. Он не проявлял никакого беспокойства, даже не смотря на явную нервозность своего собеседника. Словно утонченный джентльмен, он наслаждался чаем, его ароматом и вкусом, не обращая внимания на напряжённую обстановку вокруг.

— Как ты это сделал? — Всё же пытаясь добиться ответа ещё раз спросил обескураженный эльф.

— А, ты про это — Говорил парень показывая стакан с чаем. — Ну смотри, тремя пальцами обхватываешь с одной стороны а большим с прот...

— Прекратите! — вновь пустив волну энергии прокричал Тёмный.

— Да успокойся ты, сядь за стол и пей свой чай, Лиза готовила его с любовью, перебирая каждый чайный листик в ручную. — Говорил Дмитрий смотря на чайные листья с какой то любовью в глазах.

— Да что с тобой не так? — Тяжело выдохнув безэмоционально спросил Эльф присаживаясь за стол.

— Я так понимаю ты из молоды Тёных, ещё многого не знаешь. Неужели ты не видишь эту магическую эссенцию в кружке?

— Что? Эссенция? Ответь как ты взял под контроль мою энергию? — Продолжая настаивать на ответе на свой вопрос повторил Эльф.

— А что, пересадил пару узоров, и думаешь что такую последовательность не смогут подчинить? — Вы в Дофлоре совсем с основами не знакомы?

— Откуда ты знаешь что я связан с Дофлоре?

— Твой узор — проигнорировал вопрос парень — является сложным для подчинения лишь со стороны распознавателя узора. Но я проникаю в узор, мне нет нужды его распознавать.

— Но энергия же должна отторгаться?

— Только в том случае если твоя энергия будет доминирующей, ну или если ты сам не отдашь контроль. А если ты про пренадлежность стихии, то я маг исключение. Моей стихии нет во всемирной таблице.

— Значит ты из первого поколения?

— Что? Неет кто-то из последующих. Мне просто повезло, как и человеку которого я жду здесь.

— Так вот почему ты здесь? И кто же это такой, если на столько сильный Вампир «исключение» его ожидает?

— Его зовут Люцифер, это чрезвычайно сильный и мудрый Инквизитор, который находит проблемы на свою жопу абсолютно везде где только можно.

— Святой? — эльф тут же подскочил из-за стола, — вампир ждёт святого?! К тому же он сильнее вас?!

— Да ладно, не нужно столько официоза, можно просто на «ты». И ты прям так говоришь как будто я жду ребёнка — усмехнулся Парень.

— Ты идиот, он наверняка тебя взращивает чтобы сжечь и поглотить тебя. Я не пущу сюда Инквизитора, пока здесь мои братья и сёстры...

— Прекращай, этот парень не гоняется за силой, ему абсолютно плевать на рассу и то на сколько много поинтов в божественной шкале у него появится.

— Но... — Эльф неожиданно запнулся, заметив что из за угла выглядывает Лиза, уже переодетая в лёгкую ночнушку.

— Закончим на этом — Дмитрий так же заметил девочку и решил закончить данный разговор. — Я тебе не враг, но и не друг. Я здесь только ожидаю Старшего. — Прежде чем он успел отойти от лорда в сторону девочки, он резко повернулся и добавил — А вам лучше скорее убраться в свой замок и больше не связываться с местными, иначе с вами случится то же самое, что и с ними, — Глядя на тарелку с отбивной, Дмитрий произнес эти слова и забрав с собой девочку, удалился, оставив лорда наедине со своими мыслями.

***

— Вещает «Лучезарный путь», — Мягкий голос девушки, звучащий из динамиков, медленно пробирался в моё сознание, возвращая меня к реальности. — На часах восемь утра и мы заканчиваем наше вещание, — объявила она, как и ранее вежливо и улыбаясь сквозь волны радио. — И прежде чем мы прервёмся, хотелось бы напомнить, что до принудительного начала испытания осталось тридцать дней. — Её голос стал тяжелым, и я услышал её тяжелое дыхание через микрофон. Через некоторое время вещание прервалось, и я остался наедине со своими мыслями, размышляя о том, что может произойти через этот месяц.

Так и не открыв глаза, словно во сне, до меня донёсся нежный голос. Это был мягкий голос девушки, который звучал так ласково, будто она продолжала ласкать мои уши, усыпляя меня еще больше. Я чувствовал, как тело девушки лежало рядом со мной, и это добавляло мне комфорта и спокойствия. Стало так тепло и уютно, что я не хотел никуда двигаться, а просто оставаться в этом мире грёз, где всё было таким мягким и приятным.

Внезапно я услышал шипение в наушниках, которое выбило меня из полусна. Я ощутил резкий импульс и тут же вскочил с кровати. Я попытался прокрутить в голове весь сон и восстановить кусочки происходящего ранее. Мои мысли были в полном порядке, не было никакого желания уткнуться в одеяло и продолжать мечтать. Я был полон энергии и решимости. Вот это я понимаю эффект, лучше всякого энергетика, это шипение нужно на будильник поставить.

Внезапно раздался телефонный звонок. Сердце бешено заколотилось, когда телефон не смог определить номер. "Неужели они?" - подумал я, вспоминая слова "Миротворца" о слежке. Я был быстр и решителен - нужно ответить на звонок. Я взял трубку, напряженно прислушиваясь к тому, что скажет голос на другом конце провода.

— Привет, ты чего молчишь, спишь что ли? — раздался знакомый голос.

— Вова ёб твою мать, почему у тебя номер не определяется? — с облегчением спросил я.

— Да симку не давно поменял, ещё не разобрался с новым Оператором. А что, думал из ФСБ звонят? — Усмехнулся парень.

— Не смешно блин, пугаешь меня с утра пораньше.

— Я пугаю? Я вроде не маньячным голосом говорил — сказал Вова рассмеявшись как маньяк.

— Ладно, чего хотел?

— Как ты там, работаешь сегодня?

— Уволился недавно, а хотя стоп, нет, я в отпуске получается.

— Ясно, что может соберёмся сегодня? Потренируемся.

— А ты смотрю не меняешься, всё так же в голове одни мускулы.

— Ну а что ещё делать, тем более с новой системой.

— Системой?

— А д-да, тренируюсь по новой методике, там тысяча подтягиваний, тысяча пресс... — Как то неторопливо говорил парень, словно придумывая на ходу.

— Слушай, ну идея хорошая — с энтузиазмом продолжил я. — Давай наверно у тебя собирёмся, по общаемся, давно не виделись всё таки

— Окей, жду — кратко ответил Вова и повесил трубку.

Кажется вот он, мой золотой билетик, даже если закон о неразглашении и действует, но я точно знаю что Вова сейчас выдувал из пальца так называемую методику. Хоть мы и общайся с ним не так часто но он всегда поможет. Всё Таки благодаря ему я и нашёл силы привести себя в порядок.

Не долго думая я быстро собрался и уже через час был у дома этого спортсмена. В отличае от меня он жил чуть ближе к центральной части города, хоть это тоже считалось окраиной, но его район был полностью перестроен на новый лад в отличии от моего.

Как только я вошел в здание, я сразу же почувствовал, что ничего не изменилось. Мои глаза охватила та же давнишняя картина: лестничные клетки, на стенах которых еще видны следы от дешевой краски, и ужасающие лифты, которые больше напоминают металлические камеры, чем транспортные средства. А вонь, которая тут царит, кажется, так и не дала о себе забыть. Но я не дал себе обескуражиться. Я был настолько настроен на успех, что ничего не могло меня остановить.

— Ну что, рассказывай что нового — Прямо с порога сказал я встретившись с Вовой, уже предвкушая сладость новой информации, и будто бы ощупывая её в своих руках.

— А, да вот игруху новую не давно скачал, — Сказал Вова протягивая мне телефон.

— Что?

Глава 5 Статистика.

Едва я успел снять обувь, как Вова прямо с порога сунул мне свой телефон в руки и начал нажимать на какие то кнопки в приложении, не останавливаясь на мгновение. Я не успел и слова сказать, как он уже бормотал что-то себе под нос и продолжал водить пальцами по экрану.

— Тебе мускулы в голову ударили что ли?- Спросил я отложив телефон в сторону.

— Ты просто ещё не понимаешь на сколько это приложение крутое.

— Да что там за игра то такая? Лучше бы чаю предложил другу.

— Смотри, это твоя статистика — Произнёс вова с блеском в глазах.

— Чёго бл***? Давай я себе установлю и там гляну.

— А у тебя какая модель телефона?

— Да фиг его знает, вчера купил какую то пустышку за десятку, мой то украли.

— Ясно, значит на нём не будет. Короче...

Вова настойчиво продолжал рассказывать мне о плюсах своего нового телефона, словно он был продавцом и я потенциальный покупатель. Я внимательно слушал его, но при этом мой взгляд устремлялся за окно. Я сразу же заметил, что вид за окном изменился неповторимым образом.

Я смотрел на город, который казался невероятно привлекательным и удивительным с высоты двадцатого этажа. Виднелись все здания, улицы и окраины, и я мог даже разглядеть свой район, который был отделён линией отполированных домов.

Когда я вгляделся внимательнее, я заметил, что мой район не был единственным, который оказался обделенным на изменения. Весь город был четко разделен на две части: те, которые были обновлены и отполированы до блеска, и те, которые оставались незначительными и почти заброшенными.

Эти блестящие и новые здания образовывали круг, словно вместо окраин в скором времени появится стена как у каких ни будь древних королевств или замков.

— Не так давно законцили — Сказал вова вероятно обратив внимание на то как я с интересом оглядываю город.

— Что закончили?

— Перестраивать окраины.

— Как закончили? — От заданного вопроса вова обернулся к окну и что то тщательно высматривал.

— Ну это с моей стороны закончили — быстро протараторил парень. — наверно сейчас и твоим районом займутся.

— Ну допустим. Весь город перестроили всего за месяц?

— Нет конечно, они начали примерно два, три месяца назад и в последние дни прям активно всё закончили... — Вова внезапно замолк, видимо осознав что снова сказал что то лишнее.

— Странно — Сказал я тяжело выдохнув — что я не замечал эти изменения до своего затворничества. Интересно чего это они вдруг затеяли перестройку? — Искоса взглянув на вову спросил я,

— А-а да хрен знает. Вот, смотри — Вова вновь протянул свой телефон — Игра с дополненной реальностью.

Когда я взял телефон в руки, перед моими глазами возникло невероятное зрелище. На экране телефона появилось нечто необычное - окно, наполненное различными данными, которое называлось "Статистика персонажа".

Каждый раз, когда я взглядывал на этот экран, у меня возникало ощущение, будто на меня устремились миллионы взглядов, от чего я тут же положил его на стол.

— Ты чего?

— Не знаю — Сказал я ошарашено смотря на телефон — Ощущение будто я с докладом вышел на сцену, а сам доклад дома забыл.

— Хаха! Бери телефон, мне интересно какая же у тебя стата — После слов вовы я нехотя взял Устройство в руку.

- - - Статистика - - -

Уровень: 0

Раса: Человек (Уровень: -0)

Атрибут: Свет (Уровень: 0,1)

Стихия: Молния (Уровень: 0)

Класс: Проповедник (Уровень: 0,5)

Подкласс: Призыватель (Уровень: 0)

Специализация: Создатель (Уровень: 0,3)

Хранитель: Отсутствует

Животное начало: Отсутствует

Внимание! Вы ещё не являетесь избранным, вся ваша статистика может сильно измениться после проявления воли Хранителя.

- - - Статистика - - -

— Человек с минус нулевым уровнем? Это намёк что я как человек не состоялся что ли?

— Ахах, у меня раса полу человека была со старта, так что ничего не могу сказать. Но странно что у тебя общий уровень «ноль» так как он считается в совокупности со всеми статами. У меня общий уровень «третий», Воин-берсерк со стихией земли.

— Хах, обычный стартовый набор для тебя.

- - - Статистика - - -

Сила: 30

Ловкость:15

Телосложение:21

Интеллект:20

Энергия:5

- - - Статистика - - -

— Мда уж, ну и статы у тебя — Сказал Вова взглянув на экран. — Хотя интеллект у тебя больше, у меня всего лишь восемнадцать.

— Утешил называется. Так в чём прикол приложения то — Спросил я пролистывая статистику дальше.

- - - Статистика - - -

Активные титулы:

«На дне»: Вы не были избраны ни одним богом из-за чего ваш рейтинг стремительно падал с каждой секундой и теперь вы на дне. Только самый отбитый бог станет вашим покровителем.

- Место в рейтинге людей -999...

Возведенный барьер: «Время от времени непоколебимый девственник» - Вы возвысились над своими желаниями и ваш непоколебимый разум теперь навсегда чист от похоти. Время от времени.

- «Психическая устойчивость» от 50% до 100% Время от времени.

— "Господи ты это видишь, какой придурок это придумал и реализовал?"

«Отец»- Вы несёте свет и благие мысли, многие люди посчитали вас святым. После ваших нотаций разум людей очищается от скверных мыслей.

- Разблокировано два скрытых класса.

- «Защита разума» увеличивается на 50% на 24 часа.

- "А это уже не похоже на прикол. Многие и вправду считают меня святым. Тигран даже какое то время называл меня «Отец» Пока ему это наконец не надоело".

Воля Короля: «Тот кто упал, может возвыситься» - ???

— "Вопросики в статистике, как оригинально".

Дар Психа: «Один но не один» - Разговоры с самим собой успокаивают душу и разум.

- При разговоре с самим собой ваша «Защита разума» увеличивается на 10% на час.

Дар тёмной Лисицы: «Избитый Пёс» - Из-за вашего минусового рейтинга «Лисы» посчитали вас хуже избитой дворняги, и насылают на вас проклятье.

- Шанс призыва полу мёртвого создания тьмы увеличен на 100%.

- Подверженность азарту 100%.

— "Это что прикол какой то?"

Дар Святой: «Живи, люби и мечтай» - О, великий боже! Сердце Святой изводится от боли, когда она наблюдает за вашей жизнью, лишенной цели, радости и женского тепла. Она не может оставаться безучастной, когда видит, как вы терзаетесь в одиночестве и не находите пути к счастью. Но теперь вы всегда найдёте момент в своей жизни для сладких грёз. Вы принудительно погружаетесь в мечты если показатель “Психическая устойчивость” падает ниже нормы. Мечты всегда помогут расслабиться.

- «Психическая устойчивость» увеличивается на 50% на час.

- - - Статистика - - -

— "Бл*** какой показатель? Какая норма?" — После прочтения последних строк меня будто обдало холодной водой. — Всё сходится — Случайно сказал я вслух.

— Ты о чём? — Спросил Вова отошедший за чаем.

— "Теперь понятно почему меня штырит в последние дни, это всё из-за «Дара Святой»" — Думал я судорожно перелистывая страницу вверх вниз, повторно перечитывая.

— Ты пытаешься дыру в телефоне протереть?

— Да кто вообще придумал эти статусы? — Спросил я показывая телефон.

— Статусы? У меня нет ни каких статусов! — Взбудоражено проговорил Вова выхватив телефон из моей руки и статистика тут же изменилась на его показатели. — Да бл***! Забываю что она меняется автоматом.

— Почему статистика тут же изменилась как только ты его коснулся?

— Статистика считывается через сенсоры по всей поверхности телефона, по крайней мере так написано в инструкции.

— Так эта фишка со статистикой, только на данной модели? А-аа, точно, в офисе мне предлагали что то подобное. Зря я тогда перебил её.

— Да уж, ты многое потерял, с этим телефоном я могу видеть весь прогресс тренировок и не опускать руки как это обычно происходило.

— Ты хочешь сказать что весь этот бред правда? — Спросил я задумавшись — "И нафига я это спросил? Мои постоянные мечтания и частые разговоры с собой именно из-за даров «Святой» и «Психа». Хоть я и раньше разговаривал сам с собой, но в последнее время как то зачастил. Если допустить что всё здесь написанное правда, то всё о чем говорили на радио на самом деле не бредни и вскоре начнётся какое то испытание"

Будучи погружённым в раздумья, мой взгляд скользнул за окно на захватывающий вид перестроенного города. Но мои мысли были далеко от прекрасного пейзажа передо мной. В голове крутились лишь её слова - феномен купола, Мировой барьер и Массив иллюзий. Вот они, те самые барьеры, в которых закроют испытуемых! Осознание будто вспыхнуло ярким огнём в моей голове. Весь город будет накрыт этим барьером, отрезая его от остального мира. Но на кого я могу положиться в этой ситуации? Единственный, на кого я могу надеяться, это Вова.

Нет, такой исход меня не устраивает. Я не могу оставаться здесь, в этом городе, который вот-вот будет погружен во тьму испытаний и неизвестности. Завтра же соберу самые необходимые вещи и отправлюсь к родственникам в уютный поселок. Там много знакомых лиц, которым я смогу доверять, людей, которые не бросят меня в беде. Вероятность моей смерти там будет гораздо меньше. Почему-то я чувствую настоящую угрозу от этих испытаний, которая не даёт мне покоя.

— Держи! — Вова отдал телефон обратно и стал вчитываться в Статистику. — ахах, вот это Статусы, ахах — Сквозь смех пытался говорить Вова. — Проповедник?! Мечтаешь и разговариваешь с самим собой, ахаха, а ещё меня маньячиной называешь — Вова продолжал разрываться от смеха и я тут же положил телефон подальше от себя. — Ээй, я не всё прочитал.

— Это не дары а проклятия, в мечтах быть может ты и расслабишься, но отдача от возвращения в реальность попросту задушит тебя рано или поздно. Если ты к чему то идёшь, то мечты погубят твоё стремление. — После моих слов Вова тут же взял телефон обратно.

— Сработало! — Радостно воскликнул Вова повернув телефон в мою сторону.

- - - Оповещения - - -

«Защита разума» + 50% на 24 часа.

- - - Оповещения - - -

Как только я увидел оповещение на экране, сердце начало биться быстрее и кровь будто закипела в жилах. Игровой азарт захлестнул меня полностью, и я не мог удержаться от желания проверить свои новые способности. Не медля не секунды мы попытались повторить эффект “Проповеди”, именно так мы решили назвать данный навык.

Несколько часов ушло на то, чтобы отточить навык до совершенства. Нам пришлось искать правильные слова и действия, чтобы "Проповедь" сработала. Чтобы это произошло, необходимо было поправить действие человека или исправить его слова, но самое главное - я должен был верить в то, что говорю.

Тем временем пока я тренировался в применении навыков, а вова просто тренировался, мой показатель интеллекта пополнился на пять поинтов. Теперь я мог видеть показатели "Защиты разума" и "Психической устойчивости".

- - - Статистика - - -

Рассудок: 25 (+25)

Защита разума:15 (-15) «Один но не один»(+50)

Психическая устойчивость: 50~100 (-65)

Усталость 65

- - - Статистика - - -

По мере того, как я изучал свои показатели, стало понятно, что “Рассудок” играет важную роль в моей способности защищать разум и оставаться устойчивым к внешним раздражителям. Мой показатель "Защиты разума" Сильно возрос благодаря тому, что я постоянно веду разговоры с самим собой в последние часы. Но самое удивительное происходило с показателем "Устойчивости", который то возрастал, то падал на минус пятнадцать, а затем снова стремительно рос до ста. Возможно, это связано с возведённым барьером.

Так получается, что простые разговоры с самим собой помогают мне сохранять ясность ума и не уходить в мечты? Это поразительно и одновременно Пугающе. Я способен лучше контролировать свои мысли и эмоции благодаря своим навыкам и возросшим показателям, но разговаривать с самим собой это...

— Батюшка! — Выкрикнул Вова — Батюшка, вы спать собираетесь? — Широко улыбаясь спросил Парень.

— Ну и пид**** же ты. — Усмехнувшись сказал я.- Отец Денис, а не батюшка.

— Как то фигово звучит..

— Ну тогда Отец Люцифер — Вспомнив Падшего, предложил я.

— Почему так?

— Ну я же упал на дно рейтинга и стихия свет, так что как вариант.

— Ладно, Отец Люцифер, спать пора.

Уже конец дня, но в голове до сих пор крутится бушующий поток новой информации и возможностей, которые открылись передо мной. Чтобы отвлечься, я заткнул уши наушниками и прилёг на кровать, готовый к прослушиванию нового вещания, но время тянулось, а бесконечное шепение никак не прекращалось. Часы медленно, но верно тикали, а я чувствовал, как беспокойство начинает накапливаться в моей груди.

***

Проснувшись от нежного света утреннего солнца, я осознал, что наступил новый день. Заметив, что Вова уже бодрствует, я решил проверить, что происходит на кухне, откуда доносился искусительный аромат свежей выпечки.

Как ни в чём не бывало он в пять утра готовил еду, попутно что то громко напевая. Его голос был не разборчив из-за надетых на мне наушников в которых до сих пор был радиошум. Значит сегодня они не вышли в Эфир. От осознания что что то идёт не так на душе стало неспокойно и не долго думая я перекусил и собрался на вокзал.

— Ладно я пошёл, провожать не надо.

— Бывай.

— (Ты телефон забыл) — Похлопав себя по карманам сказал я сам себе. — Подай телефон пожалуйста.

— Смотрю ты уже привык к постоянному применению навыка — Передав мой телефон сказал Вова.

— А как тут не привыкнуть, это единственная защита от внезапных «Грёз».

— Хах, ну, удачи тебе что ли, в новом мире — Сказал парень тяжело вздохнув но продолжая улыбаться.

— Ненавижу когда мне желают удачи. Ладно бывай, и не забудь. Выживи — На последок сказал Я и ухмылку будто сдуло с лица Вовы.

Глава 6 Подстава.

Вокзал располагался недалеко от Вовеного дома и через несколько минут я уже находился на месте. Однако, к моему удивлению, в здании вокзала не оказалось ни единой живой души. Пустота и тишина господствовали вокруг меня. Я стал бродить по вокзалу в поисках хоть кого-то, но так никого и не встретил. Охраны, уборщиков, продавцов - все отсутствовали. Мне стало не по себе и я тут же понял, что это как то связано со скорым испытанием.

Вдруг вспомнилось, что входил не через главный вход, а через боковой. Я тут же направился к парадному входу и увидел, что на улице проходит митинг. Толпа людей, собравшихся возле вокзала, громко кричала: «Не смеете закрывать город!» «Дайте уехать!» «Верните деньги!» И лишь огромный билборд с надписью «Выезд из города был запрещён. Вокзал закрыт на неопределённый срок.» отвечал на их протесты молчанием.

— (Они не хотят, чтобы люди покинули зону испытаний?) — негромко спросил я сам у себя. — Тупой вопрос, ведь ты сам видишь, что происходит, — ответил я, вызывая срабатывание навыка. — (Но зачем? И неужели они не могут выехать своими силами? Зачем толпиться у вокзала?)

Неизвестно, как это происходит, но постепенно я начинаю ощущать разницу между простым шизофреническим бредом и активацией моего навыка «Псих». И что еще более странно, с каждым новым использованием этого навыка, мне становится проще мыслить. Возможно, это навык улучшает мои когнитивные функции и расширяет мой ум. Это может означать лишь то, что я видел ещё не все показатели моего разума, и есть ещё подпункты.

Отбросив лишние мысли я уже было схватился за ручку двери, чтобы выйти и разузнать наконец-то о происходящем, но вовремя остановил себя. Кто знает, что им придёт в голову, если они увидят меня выходящим из парадной. Нельзя просто так выходить через главный вход, где группа протестующих.

Я резко повернулся и метнулся обратно, чувствуя, как мое сердце бьется так, что кажется, оно готово выскочить из груди. Всё же выносливость у меня ни к чёрту. Я бежал на полную скорость, не обращая внимания на все вокруг. Наконец, оббежав здание, я быстро скользнул в толпу и меня ещё больше поразило количество людей, собравшихся здесь, но большинство из них, к моему удивлению, казалось, не принимали активного участия в митинге. Вместо этого, они занимались сплетнями и разговорами, словно их привлекли сюда только для того, чтобы создать видимость толпы.

Внезапно я почувствовал, как кто-то схватил меня за руку. Я резко обернулся и увидел перед собой маленькую девочку - ту самую, которая украла мой телефон! Я чуть не упал, настолько был удивлен и взволнован. Её глаза были широко раскрыты, а на лице играла улыбка - она была такая милая и невинная, что я поначалу не мог поверить, что она могла совершить такой поступок.

— Это ты! Дай мне мой телефон обратно! — сказал я, пытаясь держать себя в руках.

Девочка лишь улыбнулась и протянула мне телефон. Я взял его из её рук, не веря своему счастью - все закончилось хорошо, и я был готов уйти и забыть обо всем, но тут же вспомнил что я здесь вообще не за этим. Я взглянул на нее с любопытством и недоумением, но она просто улыбалась и таращилась на меня, словно ожидая что я поглажу её по головке за хорошее поведение.

— И чего ты на меня таращишься? Хвалить не буду, — сухо сказал я.

— Ну и не надо, — кривляясь говорила девочка. — Даже спасибо не сказал, — надув щёки произнесла она.

— Да спасибо конечно, но в чём смысл? Крадёшь, а потом возвращаешь.

— Я подумала, что ты из города, но, судя по телефону, ты с окраин, — говорила девочка, мило вздыхая.

— (Вот это умение, одного лишь взгляда хватает,) — заговорил я сам с собой. — Да ничего особенного, просто какое-то бесполезное умение, — отведя взгляд, произнёс я, будто действительно разговаривая с кем-то.

— А, прости, так ты умственно отсталый, крыша едет, да? — заметив мой монолог, спросила девочка. Тогда извини, что украла телефон. Я не знала, что тебе и так нелегко живётся, — говорила малышка, ехидно улыбаясь.

— Какой острый язычёк, — усмехнулся я. — За каждое сказанное слово человек даст ответ в день страшного суда, — продолжал я с серьезным выражением лица, вспоминая строки из «Евангелии». — А тот, кто сказал брату своему: «безумен», повинен геенне огненной, — процитировал я, усмехаясь про себя. Однако, произнеся это вслух, мне стало как-то стыдно, а девочка так и вовсе не понимающе таращилась на меня.

— Крыша, — с широко открытыми глазами сказала девочка. — Вон, без тебя улетает, — указав в сторону, произнесла мелкая, и в ту же секунду на мой телефон поступил звонок.

— Чего? Там же симки нет, — говорил я, читая имя звонящего. — Связующий?

— Ой, это меня, — выхватив телефон из рук, сказала девочка, тут же отвечая на звонок.

Взглянув на девочку которая восхищенно говорила по телефону, я заметил, что она периодически бросает на меня скользящие взгляды. Её голос стал более ярким и энергичным, чем ранее . Из её разговора я успел выхватить что-то о «усилении» и «24 часа». Вероятно этот «Связующий» видит её статистику, так как всё что она говорит очень похоже на эффект моей «Проповеди».

Значит эффект «проповеди» можно активировать и такими вот цитатами. Мне повезло, что я проводил довольно много времени, читая подобную чушь в свободное время. Но сейчас я уже и не уверен, что это всё в действительности чушь. Ведь во время вещания «Святая» упоминала «Богов». В таком случае, может ли «Некрономикон» с его древними демонами быть настоящим. Но скорее всего, это все же выдумки.

Внезапно девочка протянула мне телефон и я оказался в замешательстве, когда она внезапно закончила разговор и передала мне его уже без своей карты. На ее лице не было никаких эмоций, но мне показалось, что она как-то повеселела.

— Ты что, батюшка? — спросила заинтересованная девочка.

— Что? — я тут же осмотрел себя. — У меня вроде бы нет рясы и бороды, — притворяясь дурачком, говорил я. — Или мой гигантский золотой крест выпал из кармана?

— Ясно, забудь, — не оценив шутку, ответила девочка, покачав головой. — Я пожалуй пойду, а ты следи за своими вещами по лучше, Денис, — говорила малышка, протягивая мне мои водительские права.

— Что? Как? Когда? — спрашивал я, пытаясь вспомнить, где находился этот документ ранее. — (Он лежал у тебя в том же кармане, что и телефон), — ответил я на свой же вопрос. — Бл***, а ведь точно, спасибо, — поблагодарив себя, я кивнул куда то в сторону.

— У тебя друзей что-ли нет? Или это навык какой-то? — отходя назад, спросила девочка.

— Типа того, — не скрывая, сказал я.

— Выглядит стрёмно.

— Не то слово. Не расскажешь, что здесь вообще происходит, что за митинг?

— А ты читать разучился? Написано же: Выезд из города закрыт. Вчера вечером границы купола закрыли, и пропускают лишь тех, кто проживает на окраинах.

— Купола? — я продолжил строить из себя незнайку, дабы получить подтверждение своих теорий.

— Ты серьёзно? — девочка вновь оглянулась и положив руки на губы, показала, что не может сказать.

— Купол, это зона перестроенных районов? — спросил я, также оглядываясь, но не совсем понимая чего именно опасаться.

— Да ты же и сам всё знаешь, зачем меня то достаёшь?

— Я как раз таки ничего не знаю и строю предположения из слухов, вот и пытаюсь чего-то выпытать.

— Понятно. Ты, я так понимаю, пытаешься уехать отсюда?

— Пытался, вот только всё накрылось медным тазом.

— Я бы так не сказала. Ты как раз таки из тех людей, которые смогут свалить отсюда. Поговори вон с тем мужиком в углу, думаю, он поможет — говорила девочка, указывая на лысого мужика в спортивной одежде. — А мне уже пора, но если передумаешь уезжать, то набери «связному», мы будем рады видеть такого бафера в нашей команде. Прощай.

— Постой! — не успела девочка исчезнуть в толпе, как я, к своему же удивлению, остановил её.

Мои мысли кружились, словно вихрь, после нашей встречи с этой загадочной девочкой. Я прекрасно понимаю что должен уехать в места поспокойнее. Однако, возможность присоединиться к группе и стать бафером, кажется мне выгодным предложением. Как бафер я буду защищен от опасностей, и всегда буду иметь поддержку остальных членов группы.

Меня тут же охватило чувство неопределенности и сомнений, но я понимаю, что это может быть моя единственная возможность, чтобы остаться в безопасности и избежать опасностей, которые могут поджидать меня на каждом шагу. Я принял решение остаться с группой, но все еще ощущал сумбур в своей голове и не мог успокоиться.

— Я согласен!

— Что? С чем?

— Я вступлю в вашу группу как бафер, — сказал я, и глаза девочки будто засверкали от радости.

Девочка схватила мою руку так быстро, что я едва успел среагировать. Она быстро потащила меня к бару, который выглядел обычным и незаметным снаружи. Но как только мы вошли, я сразу же заметил пятерых людей, сидевших в углу. Их внешний вид поразил меня: они были одеты как настоящие байкеры, с кожаными куртками, украшенными повязками с иероглифами, и металлическими дубинками на спине.

Остановившись на пороге, я намеревался развернуться и уйти, уж больно не вызывают они доверия. Но девочка была настойчива и сильно тянула меня вперед. Я попытался освободить свою руку, но ее хватка была невероятно крепкой и я был вынужден идти с ней.

Среди пятерых людей было две девушки и три парня. Двое из них были невероятных размеров, словно они проводили дни и ночи в спортзале, наращивая свои мышцы. Как только я оказался перед ними, неимоверное давление словно приземлило меня, лишив возможности даже шевельнуться. Мое тело ощущалось тяжелым, как будто его пригвозили к земле, и я понял, что столкнулся с силами, выходящими за рамки моего понимания.

— Ух ты, какой милашка! — заговорила сидящая в углу девушка с невероятно большой грудью, которая ну никак не вязалась с её тощей комплекцией.

— Неужели наша малышка наконец обзавелась парнем? — не особо заинтересованно включилась в разговор вторая девушка с рыжими волосами, которые явно были замучены химией.

— Не называй меня малышкой! Мне вот-вот стукнет девятнадцать! — громко высказалась девочка, от чего я с удивлением взглянул на неё. — Это тот самый батюшка! А не мой парень! — прокричала Мелкая, пнув меня под зад.

— А можно чуть вежливее, мне тут и так нелегко строится.

— Мужики, хватит на него давить, умерьте пыл, а то такими темпами даже печати не выдержат — сказал парень в очках, сидящий прямо передо мной. После этих слов, словно волшебным образом, тяжесть на моих плечах рассеялась.

— Присаживайся рядом с девушками, они не кусаются, пока что — сказал Очкарик, и я тут же сел прямо перед ним.

Парень молчал, но его взгляд был проникновенным, словно он пытался просканировать каждый уголок моей души. Какое-то странное и необычное получается собеседование для вступления в группу, он так до конца дня собрался сидеть что ли? Помнится, что в приключенческих сюжетах довольно часто встречаются группы с такими необычными и загадочными людьми. И всё же я надеюсь, что эта группа не относится к тем, кто настолько отбит и непредсказуем, что трудно понять, какие приключения нас ожидают.

В то время как мы молчали, я заметил, что парень явно не доволен громкими разговорами своей команды. Их голоса проникали в наши уши, словно прямо над нашими головами звучали раскаты грома. Не могу сказать, что это не раздражает и меня, но мне не привыкать, я слишком долго проработал в шумном коллективе, чтобы меня это выбивало из колеи. Пусть они себе позволяют всплеснуть своими напитками, громко кричать и смеяться, тем самым заливая стол их весельем. Однако, я заметил, что парень начал заметно раздражаться, когда несколько капель воды попали на его ноутбук, который стоял прямо перед ним. Я словно почувствовал, как его мышцы напряглись, а на лбу выступило пара вен, его глаза словно вспыхнули от ярости. Было ясно, что он мог вот-вот взорваться, если эта ситуация повторится.

— Расскажешь о себе? Денис — Спросил очкарик с каким-то мягким и спокойным голосом, который не подходил к его раскрасневшемуся лицу. — Или тебе комфортнее, когда тебя называют Отец Денис?

— "Бл***, мои документы уже по всем рукам прошлись что ли?" — думал я непонимающе смотря на него. — И почему все пытаются назвать меня «Отец», я ведь даже свой гигантский золотой крест перестал носить *Тяжело вздохнул* Зовите меня Отец Люцифер "Лучше так, чем с моим именем." А вы кто?

— Люцифер?! Ты что, оккультист что ли?! — высказалась грудастая. — Тогда понятно, почему у него такой необычный навык.

— Марина, твою мать! — громко прокричал очкарик. — Ты можешь помолчать? — проскрежетал сквозь зубы парень, пытаясь вернуться к своему спокойному голосу.

— Вон, без тебя улетает — процитировав слова Кристины, я посмотрел в её сторону и заметил, что она еле сдерживает смех.

— И-интересный псевдоним, — поправив очки, всё так же спокойно говорил парень, словно пытаясь ввести меня в транс. — Кристина, тебе ничего не рассказала? Мы, грубо говоря, группа Авантюристов. Суёмся туда, куда не надо, и готовимся к испытанию.

— Какому испытанию?

— А твой хранитель не говорил тебе? — продолжал он.

— Мой Хранитель немногословен, — зачем-то соврал я

— Хранитель с низким рейтингом значит, мы все здесь такие. А испытание — это просто игра для божков, в которой мы просто пешки, ну знаешь, как в какой-нибудь игре, ты ведь играешь в игры? Вот и эти ублюдки решили поиграть, только в виде игровых персонажей, мы.

— Яясно... "Почему-то его томный голос меня раздражает." В общем Кристина сказала, что мне будут рады в команде, и поэтому я здесь

— Это конечно так, но скажи для начала, как ты узнал про эти изменения в мире? Даже в даркнете не найти об этом информации.

Я быстро пробежался по вчерашнему дню, но описал всё лишь поверхностно, пропустив все эпизоды и детали, которые делали день особенным. Мои слова были только наброском того, что мы делали, пытаясь не углубляться в мои эмоции и волнения, которые сопровождали каждое наше упражнение, но с каждым сказанным словом получалось сдерживаться всё сложнее.

И уже через мгновение я с горящими глазами и возбуждением в голосе, начал вспоминать о наших тренировках с Вовой более подробно, словно переживая события заново. Слова текли изо рта беспрерывным потоком, будто создавая живые образы в воздухе. В какой то момент я уловил взгляды качков, захваченные моим энтузиазмом и заметил, как с каждым словом в их глазах зарождается бушующее пламя.

— Вот же, чёрт! — внезапно перебил меня один из качков. — Не знаю, кто этот Вова, но он не реальный мужик. Столько подходов с таким весом за день сделать.

— Да-да-да, от твоего рассказа я аж воспылал, — высказался второй.

— Да угомонитесь вы, — успокоил их очкарик. — В общем, можешь не продолжать, держи. — Парень вытащил из своего рюкзака чёрную карту и положил прямо передо мной. — Это «карта игрока». Мы достали её из подобного телефона, который был у твоего знакомого. Взяв её в руки, я смогу получить доступ к твоей статистике и вывести её на экран своего ноутбука — сказал парень, развернув в мою сторону свой ноут.

Перед глазами развернулся список всех участников группы, их имена сверкали на ярком экране, а рядом с каждым именем отображались показатели здоровья и манны. На главной же странице была открыта статистикой Кристины.

«Фея-Ассасин-Вор» значит, теперь понятно почему она такая маленькая и незаметная. Её природа «Феи» вероятно дала ей легкость и подвижность, а роль «Ассасина» и «Вора» объясняет ее умение беззвучно подкрадываться и красть то, что ей нужно.

— (Да нет, тут скорее ты за втыкал) — Сказал я себе, опровергая оправдания. — Ты на чьей стороне вообще? — жестикулируя куда то в сторону, говорил я.

Внимательно исследуя каждую деталь страницы, я не нашел ни одного пункта, касающегося статусов. Это означало, что никто не сможет распознать мои особые эффекты.

Всё таки взяв карту в руку, я мгновенно заметил, что моя статистика также открылась для прочтения. И я был приятно удивлён, обнаружив, что мой интеллект снова был повышен на пару поинтов.

— Жаль, только что это урезанная версия статистики — внезапно заговорил парень своим раздражающим голосом. — В телефоне можно проверить статусы игрока, а также активные бафы, да и сами показатели более развёрнутые. - Парень о чем то внезапно призадумался. - Думаю в портале, увидим больше. - Последнее парень произнёс почти шёпотом.

— Всё? Теперь я в команде? - Перебил я его.

— Нет конечно — усмехнулся парень. — Нужно подтвердить контракт.

Мгновенно, как по волшебству, передо мной появилось яркое окно с длинным соглашением. Моё сердце забилось быстрее, а мозг работал словно на автомате. Без малейших колебаний, в порыве чувства приключения, я нажал кнопку «принять». В эту же секунду, окно заиграло яркими цветами весело мигая перед моими глазами, словно подтверждая мое решение и я с облегчением выдохнул. Я это сделал, теперь я не один.

Но прежде, чем окно исчезло, я ухватил несколько фраз, мелькнувших передо мной. «Беспрекословное подчинение приказам»...

Глава 7 Другие.

Окно исчезло. Просто взяло - и пропало. Словно его и не было вовсе. Ни щелчка, ни звука. Только слабый отпечаток света перед глазами, как будто кто-то ударил вспышкой в полной темноте.

Очкарик посмотрел на меня. Медленно, спокойно. Как хищник, которому наконец-то больше не нужно ждать. Уголок его губ дёрнулся в еле заметной улыбке.

– Добро пожаловать… контрактник, - сказал он.

Только голос его шёл не снаружи. Он звучал внутри. Гулко, с металлическим оттенком, с эхом. Как будто он облокотился на внутреннюю стенку моего черепа и начал говорить изнутри головы.

– Теперь ты под моей защитой. И под моими приказами. Нарушишь - узнаешь, как это работает.

Мурашки прошлись по спине. Он провёл пальцем по воздуху - и на моей руке вспыхнула метка. Красная, пульсирующая, как живое сердце. Горячая, будто клеймо. Я чуть не закричал от боли. Только вдохнул сквозь зубы и сделал всё, чтобы не за пищать как маленькая девочка.

– Ммм... Ты всё таки его подписал, - протянула Марина с явной ленцой, стоя у стены. Прозвучало так, будто ей это наскучило, а ему доставляло особое удовольствие. Хотя на лице - игривая ухмылка.

Она потянулась, как кошка. Куртка на её груди натянулась так, что у меня мозг на секунду дал сбой. Все притихли. И конечно же уставились. И я тоже, словно заворожённый. Я не хотел. Просто… инстинкт что ли.

– Хотя ты, Люцифер, вроде симпатичный... - продолжила она, глядя мне в глаза. - Посмотрим, что у тебя в голове...

Из её пальцев потекли нити света. Как дым, только вязкий и живой. И тут - бах! - прямо передо мной вспыхнула голограмма. Я. Обнажённый. До мельчайших, позорных, неловких деталей.

Все смотрели.

А я... стоял. Не знал, что делать. Улыбнуться? Прикрыться? Притвориться, что мне плевать?

В следующую секунду всё исчезло, как разбитое зеркало. Иллюзия рассыпалась. Воздух стал плотным от неловкости. Кто-то тихо фыркнул. Я сжал кулаки, чтобы не расплавиться от стыда.

– "Что, чёрт побери, я только что подписал?.." - думал я продолжая стоять в недоумении, а Марина тем временем хмыкнула и отвернулась, будто уже всё поняла обо мне. - Всё страньше и страньше – с широко открытыми глазами произнёс я.

Кристина хихикнула — резко, неожиданно, словно в голове у неё что-то щёлкнуло. Она спрыгнула с перевёрнутого ящика и подошла ко мне вплотную. Хрупкая, миниатюрная… но в её взгляде было нечто хищное. Холодное. Слишком живое, чтобы быть человеческим.

Она наклонилась, её дыхание обдало ухо.

– Хочешь играть со мной в прятки, Люцифер?.. - прошептала она. - Я буду прятаться в тенях… а ты - убегать. Но знай, я всегда найду тебя. Всегда.

Холодный ноготь скользнул по моей щеке. Я вздрогнул - не от боли. От ощущения, будто меня пометили. Как вещь. Царапина исчезла сразу, но внутри остался отпечаток. Что-то чужое, змеящееся под кожей.

– "Да даже она изменилась" Эмм… - начал я, но тут же кто-то влез.

Михаил подошёл ближе, лицо - как у довольного лабрадора, и с таким же выражением бестолковости ляпнул:

– Ну, если ты теперь с нами… значит, хавчик делим на семерых? Или ты сам по себе питаешься? Мы тут иногда мясо… добываем… хе-хе.

Он хлопнул меня по плечу. Слово "хлопнул" не передаёт сути. Это был удар. Будто мне в грудную клетку загнали пресс. Я чуть не рухнул. Более чем уверен что у меня что-то треснуло.

Я ещё не успел отдышаться, как передо мной вырос Александр. Просто встал, будто из воздуха материализовался. Смотрит прямо, серьёзно, как всегда.

– "А этот хрен чего удумал?.." - промелькнуло у меня в голове.

– Теперь ты в команде, - произнёс он. - Это значит: если кто-то нападёт - бей первым. Потом спрашивай. А лучше вообще не спрашивай. И не думай.

Это пиздец, Это пиздец, Это пиздец. Я только кивнул. Просто, быстро - как автомат. Даже не уверен, что понял, что он сказал. Голова гудит, будто туда загнали рой шершней.

Слева раздался щелчок зажигалки. Маша. Она сидела на полу, опершись спиной на кресло, вытянув длинные ноги вперёд. На ней была старая футболка, сползшая с плеча, Байкирская куртка с красными лентам и рваные джинсы. Она закурила, глядя на меня из-под полуприкрытых ресниц.

– Ты как, к никотину? - спросила она, и слова её растекались вместе с кольцами дыма. - Не переношу нытиков, которые кашляют рядом. И я надеюсь, ты не будешь визжать, когда начнётся настоящая жесть.

Она затянулась, а дым, тёплый, серый, мягкий, пополз по её телу, стелился по вырезу футболки и проникал в ложбинку между грудей. Он обвивал её, как змея. Я сглотнул. Горло стало сухим, как наждачка. Дышать вдруг стало тяжело - и дело было не в дыме.

И именно в этот момент вперёд шагнул Кирилл. Как по команде. Тяжёлые ботинки глухо ударили по полу, каждый шаг - словно удар молота по нервам. Он встал рядом, сложил руки за спиной и сказал:

– Первая миссия будет через двадцать минут. У тебя есть это время, чтобы задать один вопрос. Только один. После этого… начнём испытание и на задание.

Все шестеро. Они смотрят на меня. Не как на человека. Как на инструмент. Новый. Блестящий. Но временный. Я открыл рот. Закрыл. Потом, сам не веря себе, выдавил:

– А… можно в туалет сходить?

Кирилл не двигался. Лицо застыло, как камень. Ни эмоции, ни тени реакции. А потом - медленно, пугающе - по губам поползла улыбка.

Очки блеснули матовым светом, и он склонился ближе.

– О… ты ещё и остроумен. Или… испуган? - прошептал он. Слова были холодные, как капли льда на кожу. - Но ты ведь не совсем дурак, чтобы думать, что выйдя в туалет, наш контракт аннулируется?

Он щёлкнул пальцами.

И в ту же секунду метка на моём запястье вспыхнула - ярко, огненно, словно в кожу вдавили раскалённое клеймо. Я не успел вскрикнуть. Внутри что-то хрустнуло. Как будто в позвоночник воткнули нити, и кто-то резко дёрнул.

Кирилл посмотрел на меня холодно, будто на неудавшийся эксперимент, и с ледяным спокойствием произнёс:

–Конечно, иди. Мы все понимаем, что организм — штука биологическая. - Он сделал паузу. Улыбки не было, но голос стал ещё тоньше, как лезвие ножа, которым поддевают кожу. -Только… не думай об «окнах», «чердаках», «щелях» и «сигналах бедствия». У нас у всех есть трекеры. И контракты. И нервы.

Он выпрямился, отстранился от меня с видом человека, который закончил разговор с куском мебели, и повернулся к остальным, будто я больше не существую.

Марина громко фыркнула. Усмешка у неё была липкая, приторная, с оттенком яда.

– Ух ты... только пришёл, а уже в штаны наложить готов... - пробормотала она, глядя на меня снизу вверх, как на щенка. - Ничего, милый, это пройдёт.

Кристина. Появилась рядом, как призрак. Я даже не заметил, когда она подошла. Просто в следующий миг почувствовал её холодную ладонь на своём локте. Взгляд - прямой, прищуренный, слишком внимательный.

– Я тебя провожу, - произнесла она почти ласково.

– "Я знал! Ну вот! Вот же божий одуванчик!" - взвизгнула мысль внутри меня, хватаясь за одну только её интонацию, как за единственный клочок теплоты. Хоть кто-то здесь…

И тут она продолжила:

– Мне нравится смотреть... - Я вздрогнул. - …когда люди убегают в маленькие комнатки и трясутся там – довольно хмыкнув, словно представляя сказанное, она потянула меня за руку.

Она повела меня по длинному, узкому коридору. Стены тут были серые, облупленные, в трещинах. Свет мигал, будто лампы здесь держались на последнем издыхании. Я чувствовал на себе взгляды, даже когда никого не было видно. Будто даже стены тут наблюдали, запоминали, оценивали.

Шаги Кристины были едва слышны. Мои же отдавались глухо, неловко, как удары сердца перед чем-то неправильным. Воздух был тяжёлый, пах железом, плесенью… и чем-то ещё.

Внезапно Кристина остановилась. Резко, словно в неё кто-то врезался. Я едва не налетел на неё, но она уже откинулась спиной к стене, закрывая проход. Встала между мной и дверью, на которой когда-то было написано "WC", но теперь осталась только выцветшая тень букв.

– Ты правда думал сбежать? - её голос стал тише, почти интимным. Но внутри был огонь. Безумный, опасный, красивый огонь. - Это… так мило.

Она прикусила нижнюю губу. "Её это возбуждает что ли?" Я видел, как алый язычок крови появился на коже, и сердце сжалось, будто мне передали сообщение, но не раскрыли содержания. Потянув меня за ворот, она резко наклонилась, вплотную, так, что её губы едва не коснулись моего уха.

– Если хочешь выжить здесь - слушай не Кирилла, а меня. Он играет в бога. Но я знаю, кто в этой игре главный убийца.

Голос был шелестом, дразнящим и жутким, как плед, покрытый бритвами. Она отстранилась медленно, почти лениво, всё ещё улыбаясь она позволила пройти.

Я сразу же закрылся, оставшись перед дверью, один. Наверное, один. Ручку не отпустил - вцепился, будто от неё зависела моя жизнь. Ноги предательски дрожали, я еле-еле опустился на унитаз, и в тот же миг меня словно ударило током. С головы до пят - разряд, по костям и дальше, глубже, прямо в живот.

– Чёрт... Чёрт... - выдохнул я, почти не дыша. - Доверчивый кретин... Ты же мог довольствоваться компания лучшего друга, но нет - тебе же надо вляпаться... - Шёпотом, почти молча, ругал себя. Голос дрожал, как и руки. - Теперь тебя поимеют в подворотне, - продолжил, тяжело выдохнув. - Это в лучшем случае.

Я наконец то справил нужду – не зря же приходил, может, это вообще последнее, что сделаю нормально.

Всё же собравшись с духом, повернул голову по направлению к Кристине. По тени, скользящей по полу, стало ясно: Кристина всё ещё стояла там. Неподвижная. Ожидающая. Как хищник у логова.

– Можешь ответить на один вопрос? - голос прозвучал хрипло, будто я говорил через собственные страхи. - Почему вы так кардинально изменились в характере после того, как я подписал договор?.. Вы будто... другие люди.

Ответ последовал не сразу. Она говорила тихо, почти по-человечески:

– Мы не менялись. Мы всегда были такими. Просто ты не смотрел на нас, - её голос был мягким, но в нём проскальзывало что-то ледяное. - Был в розовых очках, видел то, что хотел. А сейчас... наконец решился взглянуть по-настоящему. И теперь видишь, кто мы есть на самом деле.

Я сглотнул, но не успел ничего сказать. Внезапно она открыла дверь в туалет и вошла внутрь. Её шаги были такими же бесшумными, как и дыхание. Она подошла вплотную, грудь почти коснулась меня, и я почувствовал слабый запах её парфюма - сладковатый, но с металлической ноткой. Пугающий. В руке, появившейся из ниоткуда, блеснул нож. Лезвие лениво опустилось вдоль её бедра, словно напоминая, что линия между нами - это не граница, а приговор.

– Контракт снял этот... фильтр, - продолжала она. - Теперь мы можем понимать друг друга без искажений. Кирилл командует, Михаил и Саня, тупая но надёжная сила. Марина ведьма-искусительница, её взглядом можно утопить кого угодно. Маша... любит покурить и молчать, её усмешка была тонкой, как лезвие ножа.

Она замерла на секунду, глядя прямо в глаза. В этом взгляде было что-то... не человеческое. Словно она разглядывала меня из другого мира.

– А я? - её голос стал ещё тише, и от этого страшнее. - Я, хищница. Всё это раньше было маской. Игрой в детство. Но сейчас... я в крови. Может, в твоей. А может, наоборот, ты уже в моей.

– Выйди, пожалуйста! - выпалил я, голос сорвался на визг, а я всё ещё сидел на унитазе со спущенными штанами. Ситуация казалась до абсурда унизительной.

Она не вышла. Напротив - наклонилась ближе. Её губы едва не касались моих, шёпот сжёг кожу:

– Но ты задал умный вопрос. Ты можешь быть не просто мясом. Кирилл этого не видит. А я - видела. И до сих пор вижу.

Последние слова она произнесла с издёвкой, скользнув взглядом чуть ниже. Щёки вспыхнули жаром, а внутри всё сжалось, как пружина. Кристина провела пальцем по моей груди, оставляя в пыли тонкий след, будто ставила на мне невидимую метку:

– Будь осторожен. Когда начнётся охота... доверие будет последним, что убьют.

В этот момент коридор содрогнулся от мощного удара о стену. Эхо разлетелось гулким хохотом. То ли Михаил, то ли Александр - я уже не различал их голосов. А затем раздался Кирилл. Его голос был спокойным, как приговор:

– Время вышло. Всем на сбор. Первый бой начнётся через пять минут.

Кристина кивнула мне и исчезла. Растворилась в темноте так же внезапно, как появилась. Будто её и не было вовсе.

Я остался сидеть в пустом помещении и вдруг почувствовал, как из груди вырвался прерывистый смех. Он был неестественным, болезненным, я зажал рот ладонью, но остановиться не мог.

– Что это за чувство?.. - спросил я вслух, хотя прекрасно знал ответ. Голос дрожал, но слова звучали отчётливо: - Так себя чувствуют люди, идущие ва-банк.

Я медленно поднялся, чувствуя, как подгибаются колени. Огляделся по сторонам - туалет показался маленькой, задушенной клеткой, где я только что чуть не утонул в собственном страхе. Потянулся к штанам, натягивая их рывком.

Взгляд упал на коробку под умывальником — внутри валялся старый, тяжёлый гаечный ключ. Инстинкт сработал раньше разума. Я достал его и спрятал в рукав кофты, чувствуя холодный металл на запястье. Кто знает, что будет дальше.

Я выпрямил спину и сделал шаг. Выхожу из туалета, словно ничего не произошло. Лицо спокойное. Только сердце отбивает ритм боевого марша.

Идущий навстречу - Александр.

Он шёл, как танк: упрямо, тяжело, будто каждая плитка пола должна была уступать ему дорогу. Лицо у него было неподвижное, как каменная глыба, и, кажется, он думал о чём-то простом… вроде макарон. Завидев меня, он замедлился и заговорил без привычных оттенков иронии:

– Ты сходил. Это хорошо. Нельзя идти в бой с полным мочевым. Это я понял на четвёртой миссии. Тогда один парень... - Он вдруг остановился. Нахмурился, прищурился, будто увидел во мне что-то незнакомое. - Подожди... - голос его стал медленным и тяжёлым. - А у тебя лицо какое-то другое. Ты стал... страшнее. Как Кирилл. Это нормально?

Он подошёл ближе, почти вплотную. И я сразу ощутил давление. Не физическое - что-то иное. Воздух вокруг стал густым, вязким, словно его можно было разрезать ножом. Его способность активировалась будто сама по себе - он тревожится?

Ключ в рукаве впился в запястье. Ладони чесались, будто требовали действовать. Но я даже не успел сделать шаг - и ключ, выскользнув, с глухим лязгом прокатился по плитке. Прямо от моей ноги к ноге Александра.

Последний вызов судьбе.

Я заговорил быстро, голос дрожал, слова путались, как провода под током:

– Т-т-там просто унитаз сломался, а я... я же сантехник, вот и взял починить, а на место забыл положить просто…

Александр молчал. Смотрел на меня, молчаливо и долго, так что я начал терять почву под ногами. Каждая секунда тянулась, как вечность.

Наконец он наклонился, поднял ключ двумя пальцами и вдруг... щёлкнул меня по лбу своей огромной ладонью. Легко. Как будто проверял, работает ли пульт.

– Сан-тех-ник, - произнёс он серьёзно, будто проглатывал каждое слово. - Понял. Это типа профессия? Нормально. Каждый должен уметь чинить. Я вот однажды блендер... Чинил. Ну, не суть. - Он протянул мне ключ. В его жесте не было злобы. - Держи. А то Кирилл опять начнёт ворчать, что кто-то не на месте и что у него план. А я не люблю его планы. Там всегда кто-то умирает. И еда не вкусная.

Александр развернулся и пошёл дальше. Даже не оглянулся.

Я сжал ключ в ладони и понял, что руки дрожат.

Глава 8 Заброшенный цех.

Аура Александра знатно меня отрезвила. Я с усилием выдохнул, сжал зубы и, не раздумывая, отложил гаечный ключ в сторону.

Облокотился на облупленную, пахнущую плесенью стену, прикрыл глаза.

– Воняет сыростью... — ностальгически пробормотал, глубоко вдыхая, словно пытался вернуться в прошлое, в забытый, более простой мир. - (Это из-за высокой влажности.) — ответил сам себе. - А может, у них трубы текут? — продолжил я свой диалог вслух. - (Или крыша. У всех.) - АХАХА! Да-да-да... — рассмеялся сам себе, чуть надтреснутым смехом.

– Люцифер! — резко, как хлыст, ударил по ушам голос Кирилла. — Прекращай вешать на себя бафы и выходи из туалета. Защита разума тебе не поможет подавить контракт!

Вот же чёртов сталкер. Сидит со своим ноутом и пасёт всех, бог вайфая блять.

Внезапно в голове всплыла картинка: ноутбук медленно растворялся в воздухе. После того контракта меня словно ослепило — и всё вокруг мгновенно изменилось. Ноут испарился, исчез вместе со столом, а они, будто по команде, сменили свои места. Это и есть сила иллюзий той грудастой. Хотя кристина сказала что я сам по на воображал себе команду мечты.

Но если честно, сравнивая с этими ребятами... Компашка у нас сейчас специфическая. Два качка — дуб дубом, Марина — для неё всё происходящее словно шутка, Маша — с её отстранённостью от команды, Кирилл — высокомерный урод, просто раздражает, а Кристина... с ней вообще хрен поймёшь. Крыша не просто едет — она дрифтует. Ну, надеюсь это только первое впечатление.

– Неее, ну Кристина чё за тигрица, всего Два слова, и ты уже голову проломить готов – Окончательно придя в себя, заговорил я вспоминая Тиграна, пытаясь развеселится.

Ну а если серьезно, я сейчас прочувствовал эффект от дара «Тёмной лисицы», это был азарт.

– Ты снова добрый – из ниоткуда вырос Александр. – Это хорошо, не люблю таких как Кирилл.

– Понимаю – Коротко ответил я, и Александр с довольной ухмылкой пошёл дальше. Видимо облегчился.

Я резво догоняю Александра и, не сбавляя шаг, пристраиваюсь рядом. Он даже не думает возражать — наоборот, смотрит мельком и одобрительно кивает, как будто мы с ним сто лет плечом к плечу месим врагов. Он идёт впереди тяжело и уверенно, точно бронепоезд, а я держусь на полшага позади, в тени гиганта, почти растворяясь в его силуэте.

Как только мы вышли в основной зал — меня встретил порыв холодного ветра. Рефлекторно щурюсь, закрывая глаза, и, только приоткрыв, замечаю его…

Посреди помещения, прямо в центре бара, от пола до потолка сияет сине-фиолетовый портал — абсолютно такой же, как в каких-нибудь играх. Он искрит, мерцает, внутри клокочет что-то живое. Это не просто тьма или пустота, это материя. Она дышит, ворочается, перетекает слоями, вытягиваясь и сжимаясь, как грудная клетка морского чудовища. Будто смотрю в океан, где на дне шевелятся древние души.

– Заходим! — резко выкрикивает Кирилл и, не колеблясь ни секунды, шагает внутрь.

Он исчезает. Будто и не было. Следом за ним один за другим, не оборачиваясь, входят и остальные. Александр, Михаил, Марина, Маша… даже Кристина мелькает и растворяется в синем водовороте.

Через пару секунд я остаюсь один.

Тишина.

Портал потрескивает.

А может вот он, мой шанс на побег. Я тихо, не торопясь, отступаю к двери на выход из бара. Протягиваю руку к ручке — и в этот момент по двери расползаются какие-то мерцающие узоры, будто ожившие татуировки, которые мгновенно замыкают проход.

– Позаботился, значит… — пробурчал я себе под нос.

С тяжёлым вздохом возвращаюсь к порталу. Чем ближе — тем отчётливее слышен странный звук: то ли шелест, то ли скрежет… будто кто-то дышит изнутри.

– Акхх, к чёрту всё это.

Я вытянул руку вперёд, и стоило только кончиками пальцев коснуться переливающейся поверхности — и меня резко втянуло внутрь.

Тело буквально выворачивает. Скручивает позвоночник, растягивает суставы, будто кто-то пытается перекрутить меня на триста шестьдесят, потом — обратно... Пространство рушится и снова собирается.

…а затем резко выплёвывает.

Я падаю на землю, тяжело врезаясь плечом в какую-то влажную, холодную почву. Несколько секунд просто лежал, глотая воздух. В висках давит, мутит так, что начинает подступать рвота. С трудом, но сдерживаюсь — и всё-таки приподнимаю голову и вижу полу-прозрачный лист с текстом.

[Локация: Заброшенный завод]

PvP-допуск: частичный

Уровень слежения: высокий

Место сбора: Центральный цех

Цель: Доказать боеспособность.

Побочные условия: Бонус за новичка «Первый удар — даёт право на выбор артефакта»

Я моргнул пару раз, заставляя зрение собраться в фокус, и поднялся на ноги, пока колени ещё слушались.

Мир вокруг был будто выдран из кошмара про конец света.

Огромное помещение тянулось так далеко, что дальний конец терялся в темноте. Вместо привычных стен — стальные пролёты и решётчатые конструкции, покрытые десятилетиями ржавчины. Сводчатая крыша состояла из стёкол — но большинство из которых разбиты. Лунный свет сочился сквозь трещины широкими холодными полосами и падал на пол.

Кирилл — стоит на платформе где-то над нами, упершись руками в перила и глядя сверху вниз, как режиссёр на своих актёров.

С потолка свешивались цепи — одни тонкие, будто декоративные, другие — толстые, с меня размером. Они медленно раскачивались в сквозняке, будто что-то только что колыхнуло их. На некоторых звеньях засохла багряная плёнка — такая тёмная, что отличить кровь от ржавчины было бы невозможно.

Кристина опустилась на корточки на полу неподалёку, играя пальцами с ножом. Она не смотрит в мою сторону. Пока.

Где-то неподалёку стоял огромный переплетённый конвейер, его ленты были порваны, часть валиков оплавлена. Под ним валялись покорёженые ящики, куски механических приводов и разбросанные болты.

Михаил и Александр замерли возле конвейера — стоят прямо, будто статуя. Их взгляды упрямо прикованы к ржавой механике, как будто они пытаются… думать?

Марина тем временем забралась на сломанный погрузчик, задрав ноги — её короткая юбка делает эту позу чересчур демонстративной. Она лениво что-то жуёт и разглядывает происходящее без всякого трепета.

Запах металла и гари бьёт в ноздри, смешиваясь с чем то ещё — влажным, тягучим... мясным.

Маша стоит у стены в тени и не спешит двигаться — затягивается сигаретой, а дым клубится вокруг, будто старается спрятать её. Глаза полуприкрыты, но я чётко ощущаю взгляд прямо на себе.

Весь пол здесь сложен из металлических плит — старых, переживших, кажется, больше одного века. Одни прогнили и провалились, другие выгнулись кверху ржавыми буграми, словно под ними что-то пыталось выбраться наружу. Попадаются участки, где плитки покрыты толстым слоем запёкшейся грязи, усыпанной коркой из пыли и золы, а кое-где середину прорезает мшистая зелень — сквозь щели пробивается жилая, цепкая трава, будто сама природа пытается забрать территорию у ржавчины.

Между стыками плит поблёскивает густая, скользкая жидкость. На первый взгляд — обычное машинное масло. Но стоит приглядеться… и замечаешь: на её поверхности поднимаются крошечные пузырьки воздуха. Они надуваются, лопаются, снова появляются… как будто эта чёрная дрянь дышит сама по себе.

Где-то в глубине под потолком скрипнула балка. Следом — тихий, протяжный лязг цепей. Будто пространство само заметило, что мы здесь.

Кирилл хлопнул в ладоши. Звук разносится гулким эхом под сводчатой крышей.

– Итак — произносит он спокойным, но резким тоном. — Наша новая команда. Семь человек. Семь ролей. Один вылет. Это демонстрационный бой. PvP в лёгкой форме.- Он улыбается - Батюшка покажет, на что способен. Без убийств, – Обратился он к остальным, - пока что. Впрочем, вы уже должны были всё прочесть в системном окне. - Он переводит взгляд прямо на меня. В упор. Словно прицелился. - Батюшка, — он ухмыляется. — Хочешь сказать пару слов перед боем? Или сразу в мясо? – Меня пробрало до костей.

– Я вообще-то бафер, какое мясо?! — вырывается у меня резко, на грани обиды.

Тишина.

Как будто весь мир сделал паузу, чтобы лучше услышать это.

Кирилл чуть приподнимает бровь. Его лицо сохраняет холодную сосредоточенность, но в уголках губ появляется лёгкая тень удовольствия — не потому, что я сказал что-то умное, а потому что он видимо только этого и ждал.

– Бафер… — медленно повторяет он с ледяной насмешкой. — Бафер, который прячет гаечный ключ в рукаве и врет про унитазы? - Он делает шаг вперёд по платформе, нависая сверху. - Интересно. Запишу: «тактический водопроводчик». - От этих слов я тут же вспыхиваю, чувствуя, как уши наливаются жаром.

Марина совершенно открыто фыркает, не скрывая усмешку. Сидящая неподалёку Кристина поднимает взгляд… и, впервые за всё время, чуть кивает. Едва-едва.

– «И хуле ты киваешь? Я же подписывался только на раздачу бафов... Или нет». - Проносились мысли в голове.

Послышался Щелчок пальцев. На полу перед нами вспыхивает магический круг, разделённый на семь секторов. Линии света ползут по ржавчине, формируя поле.

– По местам, — коротко бросает Кирилл.

Все как по команде занимают свои позиции. Я не спеша двигаюсь к тому сектору, что остался пустым.

Не успел я встать, как в ту же секунду какой то шар света облетел меня с ног до головы и испарился. Передо мной, в воздухе, всплыло прозрачное окно. Строки текста медленно формируются… но часть данных скрыта.

[Уведомление системы]

Роль: Тактический водопроводчик

–Ты ебанько что ли? – не выдержал я продолжая таращиться в появившееся окно.

Первый раунд: "Влияние".

Цель: навязать другому игроку свою волю или условие.

Время на действие: 30 секунд.

Личный бонус за «удачное взаимодействие»: Повышение доверия.

Пока я пытался вчитаться в бесполезные строчки системного окна, остальные уже покинули круг. Я моргнул — и понял, что остался один… один на один с Машей.

Тень, дым и недоказанность — именно из этого, кажется, она соткана. Она стоит неподвижно, опершись спиной о колонну, с ленивой ухмылкой сбивает пепел с сигареты. В её глазах — усталость и равнодушие, но под этим будто дрожит что-то ещё.

– Навязать другому игроку свою волю?.. — бубню я, глядя себе под ноги. — Я же один-единственный баф нормально повесить умею…

Время тикает, круг постепенно гаснет. От напряжения начинает подташнивать.

Может, «проповедь» с защитой разума сойдёт за «влияние»? — лихорадочно роется память. Строчки из книжек всплывают сами собой, будто страницы раскрываются прямо перед глазами. Ничего подходящего. В отчаянии вспоминаю про «Некрономикон». Ну… так себе источник, но выбирать некогда. Придумывать буду на ходу.

Я поднимаю голову и смотрю прямо на Машу. Она не шелохнулась — смотрит так, будто сквозь.

– Ты не устанешь, — начинаю осторожно, даже не вполне веря в себя. — Но тот, кто смотрит на тебя… он уже слишком устал.

С каждым моим словом окружение будто втягивало воздух. Остальные замерли что то оглядывая вокруг.

– Его руки держат не оружие, а тишину… — продолжаю, переключаясь на внутренний ритм, будто читаю молитву. — Его глаза не видят тебя — но смотрят сквозь. Его сердце не бьётся громко — но ровно.

Будто что-то потустороннее начало струиться сквозь меня. Казалось, даже цепи под потолком стали покачиваться чуть тише.

– Он не желает тебе зла. Он просто больше не желает ничего. Равнодушие — не твоя погибель. Чужое равнодушие — вот где ты умрёшь… не под клинком, не в огне. А в глазах, что отведут взгляд, когда ты крикнешь.

Я замолкаю, выдохнул. Вышло… чёрт возьми, неплохо, но сработало ли.

Маша долго смотрит на меня, дым лениво клубится у её губ…

И только потом уголок её рта чуть дрогнул. То ли улыбка. То ли предупреждение.

[Системное оповещение]

Способность: Наименование не выбрано, авто подбор названия... «Проповедь» активирована.

Эффект: Ментальный баф: Защита от внушения / страх / иллюзии.

Речь достигла эмоционального центра субъекта.

Условие выполнено: Маша приняла “влияние” добровольно.

Бонус: Уровень доверия повышен.

Маша медленно опускает сигарету. Не роняет — именно укладывает, словно это важный ритуал. Затем спокойно тушит её пальцами прямо об металл — даже не морщится. В её глазах я не нахожу благодарности… но исчезает то, что пугало больше всего — пустота. Теперь там, в глубине, мерцает крошечный огонёк. Хрупкий. Но настоящий.

– Я не знаю, кто ты, — почти шепчет она, словно делится тайной. — Но ты не такой, как они. И если кто-нибудь тронет тебя… я зажгу их изнутри.

Я чувствую, будто тонкая, невидимая нить протянулась между нами. Не романтика. Боевая связь. Та, что держит плечом к плечу в хаосе.

Мгновенно оглядываюсь, оценивая реакцию остальных.

Кирилл наблюдает молча, словно оценивая новый, неучтённый вариант. Улыбка с лица исчезла совсем. Кажется, он не предполагал, что я начну с воздействия словом. Здесь, похоже, привыкли бить кулаками, не мозгами.

Кристина смотрит на меня иначе. Как будто впервые вижу в её взгляде не “жертву” или “игрушку”, а участника игры.

Марина лениво зевает, но — впервые — не отворачивается. Следит, будто ловит сюжет интересного шоу.

Александр вновь вырастает сбоку, как из-под земли, и хлопает меня по плечу так, что у меня в груди подпрыгивают внутренности.

– Хорошо сказано, брат, — ревёт он одобрительно, как кузнец по наковальне. — Слушай, а можешь мне потом тоже что-нибудь такое сказать?.. Ну… в бою?

От удара у меня чуть не вылетает лёгкое, но я ухмыляюсь.

Похоже… я действительно начал эту игру по-своему.

Глава 9 Стая.

[Системное оповещение]

Раунд завершён. Победитель: Денис.

Бонус: Получение артефакта.

Артефакт: [Зеркальная Повязка]

Эффект: Один раз за бой отражает ментальное воздействие, отправляя его обратно к источнику.

Передо мной материализовался кусок ткани — плотный, с бархатистой текстурой, переплетённый серебристыми нитями, которые мерцали в лунном свете, словно жидкий металл. Я наклонился, ощутив под пальцами прохладу металлических волокон, и поднял свой первый трофей в этом странном мире.

Внезапно силовое поле вокруг нас дрогнуло. Голографические границы мигнули несколько раз, и Маша спокойно вышла за пределы арены. Но свечение не погасло — оно пульсировало, переливаясь, словно зазывая следующего бойца.

Я тут же посмотрел на Кирилла, ища объяснений. Тот молча, с почти театральной небрежностью, махнул рукой — и в тот же миг поле вспыхнуло с удвоенной силой.

[Системное оповещение]

Роль: ...

Второй раунд: "Стойкость"

Цель: продержаться пять минут.

Оппонент: ...

Информация на панели снова пропала, будто кто-то вырвал куски текста, оставив одни пустые строки. Вся эта система — такой же хлам, как и мёртвый завод вокруг: ржавая бутафория, притворяющаяся чем-то важным.

Кирилл продолжал стоять на том же месте. Ни жеста, ни слова, даже бровью не дрогнул. Арена пустовала — никто даже не посмотрел в мою сторону. Пауза затягивалась, и с каждой секундой внутри нарастало напряжение.

— "Да что за чёрт? Что они все замерли? Сейчас выйдет Михаил? Или Александр? Или... придётся держаться против кого-то одного? Только бы не Кристина... Она меня за секунду на фарш порубит."

— Денис, — прозвучал тихий голос Кирилла, но в нём чувствовалась какая то напряжённость. — Приказываю. Просто скажи «Я сдаюсь», и всё закончится.

Я резко зажал ладонью рот, едва сдержав ответ. Его голос впивался в сознание, будто крючьями, неумолимо разжимая мою челюсть. На мгновение мелькнуло видение — тонкие, почти невидимые нити, тянущиеся от Кирилла прямо ко мне. Но стоило моргнуть — и призрачные щупальца растворились. Глухой удар сердца отозвался в висках. Значит, этот четырёхглазый и есть мой противник.

Мой взгляд сразу упал на повязку в руке. Точно… «Отражение». Уж больно вовремя она у меня появилась. Но ничего другого не остаются. Я быстро натянул её на голову — и, почему-то сразу почувствовал, что именно там ей и место.

Повязка мягко легла на лоб, словно всегда была частью меня. На секунду весь мир словно выцвел, потерял краски, а затем стал… другим. Всё стало чище, чётче, будто я наконец проснулся после долгого сна. Шум вокруг будто отодвинулся, оставив только то, что действительно важно.

И я снова увидел их — нити. Опять. Теперь нити были видны отчётливо — плотные, вязкие сплетения, сотканные из густого тумана и тяжёлого дыма. Они медленно ползли от Кирилла, проникая под кожу, в мысли... глубже, в самое нутро.

— Скажи: "Я сдаюсь"… — его голос, гипнотичный, хищный, шелестит в голове. — Это всего лишь слова, Денис... Ты ведь уже дал согласие…

[АКТИВАЦИЯ: ЗЕРКАЛЬНАЯ ПОВЯЗКА]

Зафиксировано ментальное воздействие.

Эффект: отражение принуждения инициатору.

Кирилл, до этого момента стоявший неподвижно, вдруг вздрогнул. Его глаза молниеносно расширились — в них мелькнуло осознание угрозы, — а затем резко сузились, будто щурясь от внезапной боли. Даже в полумраке было видно, как его тело напряглось, содрогаясь под невидимым натиском. Грудь поднялась тяжело, с хрипом, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

Тишина.

— Я... я сдаюсь... — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы, будто эти слова вырывали клещами.

Ни системного оповещения, ни реакции окружающих — только глухая тишина, словно мир затаил дыхание.

Кирилл резко прикрыл рот ладонью, но было поздно. Его руки дрожали, а взгляд... Взгляд говорил обо всём: ярость, потрясение, и — что удивительнее всего — тень уважения.

— Тебе повезло, новичок... — прошипел он, и каждый звук давался ему с усилием. — Один раз. Не надейся, что это сработает снова.

[Системное оповещение]

Раунд завершён.

Победитель: ...

— Даже система не верит в мою победу, — с едва заметной насмешкой пробормотал я.

Системное окно сообщало о победе — вроде как я выиграл, судя по реакции Кирилла. Но только сейчас до меня дошло, что повязку стоило применить в действительно критический момент, а не ради пустой игры. Похоже, Кирилл специально заставил меня раскрыть этот козырь раньше времени.

— Придурок… — тяжело выдохнул я себе под нос.

— Новичок, а ты, похоже, после пары побед разошёлся, — процедил Кирилл, явно принимая мои слова за личное оскорбление.

Остальные сгруппировались у покрытой густым мхом горки — единственного живого островка среди ржавой пустоты. Все пристально смотрели на меня, будто пытаясь прочесть каждый мой жест.

Кристина, не сводя с меня глаз, медленно сбросила обувь. Босые ступни утонули в изумрудном мху, мягко проминающемся под её весом. Поймав мой взгляд, она намеренно провела кончиком языка по верхней губе — медленно, почти лениво.

В её глазах вспыхнул знакомый хищный блеск — тот самый, от которого по спине пробегали ледяные мурашки.

Марина, наконец оторвав от меня надменный взгляд, небрежно откинула волосы за плечо. В её обычно холодных глазах вспыхнуло что-то дикое — хищный блеск, готовый в любой момент перерасти в схватку.

Михаил ритмично хлопал в ладоши, и тяжёлые цепи под потолком дребезжали в такт, будто вторя его мрачному одобрению.

— Брат, ты словно молотом в лоб ударил. Жёстко, — произнёс Александр, и в его голосе слышалась не только восхищённая нотка, но и лёгкая зависть.

— Я была уверена, что ты сольёшься, — едва слышно прошептала Маша, отводя взгляд.

[Системное оповещение]

Третий раунд: ...

Оппонент: Кристина.

Цель: "Проверка устойчивости"

Метод: соблазнение

— Кристина... и соблазнение? — невольно вырвалось у меня вслух, больше от шока, чем в ожидании ответа.

Кристина впрыгнула в круг раньше, чем тот успел вспыхнуть - будто само пространство сжалось перед её рывком. Её босые ступни коснулись ржавого металла беззвучно. Каждый последующий шаг отдавался в моих висках глухим эхом, будто кто-то бил в набат прямо в черепной коробке.

Её улыбка была теплее июльского солнца, но глаза - холоднее лунных кратеров. Алые губы приоткрылись, обнажив безупречный ряд зубов - слишком белых, слишком острых, словно у молодой волчицы.

— А что, — произнесла она вкрадчиво, слегка наклоняясь ко мне, — тебе больше нравится Марина... или, может, Маша? Вот теперь мне действительно интересно, Люлю. — Её палец медленно скользнул по моей груди, а взгляд, игриво-опасный, поднялся к моему лицу.

— "Кто, блять, такой Люлю?!" — пронеслось у меня в голове. Я сжал зубы, пытаясь сохранить безразличное выражение, но её глаза, казалось, видели меня насквозь.

— А ты хорошо держишься, — продолжила она, будто обсуждала погоду. — Но ведь ты совсем один... Может, стоит довериться?.. Например... прямо сейчас.

— "Да иди ты нахуй!" — яростно пронеслось в голове. Но это противное ощущение не отпускало — будто невидимые щупальца копошатся в сознании, выискивая слабые места.

Нужно сопротивляться. Сейчас же.

Но почему она вдруг...

Её губы — чуть приоткрытые, влажные. Глаза — тёплые, с золотистыми искорками и лунным отблеском. Запах духов — лёгкий, но навязчивый, как воспоминание. Не могу отвести взгляд.

И тогда она потянулась к вороту.

Пальцы — быстрые, уверенные — резко рванули пуговицы. Белая ткань расстегнулась, обнажая шею, ямочку между ключицами, участок кожи...

Послышался чей то свист.

Или это мой мозг протестующе закипел.

Ну и момент она выбрала! Не здесь же, чёрт побери — на нас все смотрят. Какая к чёрту эротика на заброшенном заводе? Или… она намекает? Чёрт, мой мозг начинают плавиться. Не хватало ещё попасть под «Дар святой». Я батюшка. Святой. Мне нужна «Проповедь» и срочно.

— Если бы ты знала, как сияет душа, которую не тронули ни руки похоти, ни слова лжи… — начал я, ухватившись за образ в памяти — её прежний, милый и совсем не боевой облик. — Я не осуждаю — я плачу. Я не гневаюсь — я скорблю.

Эти слова выходили тихими, но в них будто вплеталась глубина, не поддающаяся шуму и пыли этого места. Они не рвали воздух, как заклинания, а пропитывали его, оседали на ржавых балках, скользили по стенам, а затем возвращались ко мне — очищенные, наполненные тяжёлым, но чистым смыслом.

И в какой-то миг я поймал себя на мысли, что она замерла. Не шагнула вперёд. Её взгляд чуть дрогнул — как будто в нём промелькнуло воспоминание, слишком старое и слишком личное, чтобы его можно было удержать в руках.

[Системное оповещение]

Способность: «Проповедь» активирована.

Цель: Кристина

Эффект: "Ментальная не стабильность"

Условие выполнено: “Речь затронула образ прошлого 'Я' цели” - Соперник потерял желание участвовать.

— "Так значит это не просто маска"

Её рука всё ещё вытянута ко мне, но пальцы уже неуверенно дрожат, словно перестали слушаться. Кончики слегка подрагивают, цепляя воздух, будто она хотела коснуться меня, но забыла — зачем.

Взгляд Кристины меняется на глазах. Исчезает тот дерзкий блеск, с которым она вышла в круг, исчезает голод и игривость, которые всегда казались её оружием. В глазах появляется странная, тёмная растерянность, как у человека, который внезапно оказался без своей маски и не знает, чем прикрыться.

— Ты… — её голос срывается на шёпот, и он уже не тянет, не вяжет мои мысли в узлы. Он просто звучит… живым. — Это… это не честно, Люципусик…

На мгновение в её лице проступает совсем другая Кристина. Та, что смеялась когда-то не в насмешку, а от искренней радости. Та, чьи глаза светились детской наивностью, а не прятали за собой лезвие. Но теперь этот проблеск словно ранит её саму — и в глубине зрачков появляется боль, тягучая и тяжёлая, спрятанная за всеми этими ухмылками, полунамёками и опасными играми.

— Я… не всегда была такой, — тихо признаётся она, и каждое слово даётся с трудом, будто отрывается от неё с кусочком чего-то личного. — Это Кирилл… Это игра… — Последнее слово она произносит с таким презрением, что оно почти ломается на языке.

Она резко отворачивается, но я успеваю заметить — уголки её глаз влажно блеснули в свете дрожащей лампы. Не слёзы, нет… ещё нет. Но близко. Она будто боится, что если я увижу — всё, что она так долго строила, рухнет.

— Ты не должен… так… говорить со мной, — её голос ломается в конце, превращаясь в едва слышное дыхание. Плечи напряжены, спина выпрямлена — она всё ещё пытается держаться, но видно, что трещины уже пошли по всей её защите.

Её поведение сейчас — вовсе не плод моей проповеди. Она уже была на грани, едва держалась, как хрупкое стекло под натиском ветра. Я лишь коснулся того, что и так трещало, надавил на старую, гноящуюся рану, спрятанную под слоями ухмылок и дерзости.

И сейчас, глядя на неё, я не могу решить, что во мне сильнее — удовлетворение от того, что я пробил её защиту, или странная, непрошеная жалость, которая начинает шевелиться внутри.

— На этом закончим, — голос Кирилла разрезал повисшую в воздухе тишину. Он говорил буднично, без эмоций, но в этой ровности сквозила усталость. — Это место жрёт слишком много сил, а я не намерен растрачивать их на эту… мыльную оперу.

[Системное оповещение]

Фаза Инициации завершена.

Следующий этап: Выход на поверхность. Подземный город “Базальтовый сектор”.

Уровень угрозы: высокий

Кирилл подошёл ко мне молча. Ни слов, ни угроз — только тянет руку вперёд. На его ладони лежал жетон с таким же знаком, что и на их куртках. Я замер, разглядывая его.

— Жетон нашей команды, — начал он, — такой дают тем, кого признали частью стаи…

Я уже инстинктивно потянулся за жетоном, но дослушал до конца и прищурился.

— Что за стая? — сказал я, чуть насмешливо. — Подожди, зачем мне вообще этот жетон, если мы и так связаны контрактом?

Он шагнул ко мне, тихо, почти бесшумно, словно проверяя, насколько близко я готов подойти к грани. Его голос опустился на полтона ниже, холодный, колющий, но не кричащий — больше как лезвие, проведённое по коже.

— Контракт… — сказал он, делая паузу между словами, — означает, что ты обязан. А жетон… говорит о том, что ты один из нас. По своей воле.

За его спиной я заметил Кристину. Она опустила глаза, странно переминаясь с ноги на ногу, и в этом мелькнуло что-то человеческое, уязвимое.

Кирилл не спешил отводить руку. Жетон висел передо мной, как вызов, как вопрос без ответа.

— Всё просто, Батюшка, — продолжил он. — Не берёшь жетон — значит, ты всего лишь инструмент. Берёшь — и ошибок не прощают. Ни тебе, ни мне.

Я взглянул на него и резко сказал то, что думал с самого начала:

— Да не нужен мне этот жетон. Что это за команда такая, если положиться друг на друга не можешь без какого-то куска дерева, или из чего он там сделан?

Наступила гробовая тишина. Даже Александр на мгновение перестал чесать плечо, а Марина прикусила губу, будто не ожидала услышать вслух то, что все думали про себя. Кирилл стоял, вытянув руку, а потом медленно опустил её, словно теряя интерес к игре, в которую я только что решил вступить.

— …Куска дерева, — почти шёпотом повторил Кирилл, будто смакуя слова. — Потрясающе. — В его голосе уже не осталось льда, только едкий яд, обжигающий тише любого крика.

Он разжал пальцы, и жетон полетел вниз. Металл звякнул, отскочил, покатился к моим ногам, словно бросок кости, которой решают чью-то судьбу.

— Отлично, — сказал он, поворачиваясь к остальным. — Вы всё слышали. Он не с нами. Он при нас. — Он сделал паузу, в которую можно было уложить холодную злобу. — И если кто-то надеется, что он прикроет вам спину — пусть заранее готовится к гробу.

Не сказав больше ни слова, он лёгким движением руки раскрыл портал и, не колеблясь, шагнул внутрь. Миша и Александр двинулись за ним мгновенно, словно среагировали на команду, которую я не услышал.

Я остался стоять. Девушки тоже. Они по какой то причине не особо спешили — будто собираясь с мыслями.

Кристина подошла ближе. Я заметил, как её глаза слегка потемнели, а дыхание стало тише.

— А если тебе вдруг всё же будет не по себе… — её голос был мягким, почти осторожным, без обычной колкой интонации, — …ты всё ещё можешь держаться рядом со мной.

Маша прошла мимо, даже не взглянув на меня. В уголке губ всё та же сигарета, и дым, который она выпустила, потянулся вперёд тонкой, извивающейся линией.

— Вот теперь, может, и заживём интересно, — бросила она вполголоса и, не сбавляя шага, нырнула в портал.

Марина не спешила. Она медленно наклонилась, подняла жетон с пола и протянула мне, чуть перекосив губы в насмешливой улыбке.

— На, Пудель ты мой ненаглядный, забирай на память. Не то чтобы ты был хорош в формальностях… Но ты переборщил.

Я взял жетон, повертел в пальцах, чувствуя его холодный вес. И только тогда, когда мысли в голове встали на место, усмехнулся:

— То есть это была просто формальность? Ну… как-то неудобно вышло.

Глава 10 Базальтовый сектор

Покрутив жетон в руке, я с ленивым взмахом откинул его в сторону. Формальность так формальность… но вот то, как вела себя Кристина, никак не шло у меня из головы.

— Ты издеваешься? — тяжело выдохнула Марина, глядя на меня так, будто я только что поджёг чей-то дом.

— А в чём, собственно, дело? Это же мне решать — брать жетон или нет.

— Да, решение твоё…

— И почему тебя это так волнует? — перебил я, прищурившись. — Вон, Кристина, например, уж больно странно себя вела, когда мне этот жетон втюхивали.

Я говорил, не отводя взгляда от Кристины, и видел, как она едва заметно покраснела.

— Да она под твоим «скилом» была, — Марина скрестила руки на груди. — А Кирилл сейчас душу всем вынет за твои выходки. Так что перестань создавать команде проблемы и возьми дурацкий жетон.

Я уже собирался что-то ответить, но вдруг понял — похоже, я снова начинаю надумывать. Осмотрелся в поисках жетона, но, прозвучал Глухой щелчёк, и будто кто то выключил свет, в этот момент луна погасла.

Всё погрузилось в глухую, вязкую темноту. Единственное, что ещё жило в этом мраке — мерцающий синий портал, словно глаз чудовища, уставившийся прямо на меня.

— Это нормально? — спросил я почти равнодушно, будто речь шла о сломанной лампочке в подъезде.

— Наш главнокомандующий, — усмехнулась Кристина, и в темноте я почувствовал, как кто-то берёт меня за руку. — Устал ждать. Вот и выключил свет.

— Он, настолько силён? — удивился я, пытаясь вслушаться в её голос.

— Только командовать горазд, — лениво откликнулась Марина, будто нехотя отвечая на мой вопрос. В её руках вспыхнул тусклый огонёк — какой-то ржавый подсвечник. — Это всего лишь пространство артефакта. Мы их на стоках берём. Захочет — и потоп тебе наколдует, или рой тараканов с тебя размером...

При слове «тараканы» Кристина вздрогнула, словно кто-то провёл когтем по её спине.

— Так что по живее, выбираемся отсюда, — добавила Марина.

— А что будет, если кто-нибудь останется здесь? — я одёрнул руку, которую держала Кристина. – Портал закроется?

— Бееес понятия, — протянула Марина, и в её голосе не было ни капли тревоги.

— Подожди!.. — начала Кристина, но договорить не успела: Марина резко схватила её за ворот, и обеих втянуло в портал, эта живая бездна их проглотила.

— Колдунство злаебучее, — выругался я сквозь зубы.

И снова один. Кромешная тьма обняла меня со всех сторон. Ни звука, ни движения. Только мерцающий портал и мои мысли, роем кружащие в голове: артефакты, иллюзии, системные окна, порталы… Что дальше? Где, чёрт возьми, мой выход… из этой ситуации?

— Система! — выкрикнул я, почти машинально, вскинув руку вперёд.

Тишина. Даже эха нет, будто пространство проглатывает любой звук. Ни цепей под потолком, ни дуновения ветра. Слишком пусто. Слишком мертво. Я выдохнул и потёр голову ладонью, пытаясь собрать разбросанные мысли в кучу.

Это ведь похоже на игровую локацию, которую просто выгрузили за ненадобностью, чтобы не перегружать систему.

— Интерфейс! Статистика? …Мануал? — я зачем-то протянул последнее слово, и сам же ухмыльнулся, представив, какой бред несу.

И вот — словно на издёвку, в ответ на мою саркастическую просьбу — передо мной вспыхнуло знакомое полупрозрачное окно. Холодный свет букв и символов разорвал тьму.

[Системное уведомление: доступ к интерфейсу ограничен. Выберите запрос.]

Сердце будто провалилось вниз. Сработало.

Экран выглядел до боли знакомым. Такой же, как я видел прежде, но на этот раз — никаких характеристик, никаких описаний скиллов. Только четыре раздела, как пункты в меню чужой игры: «Бестиарий», «Способности», «Артефакты», «Локации», «Мыслящие».

Раздел «Бестиарий» встретил меня полной пустотой — словно система прямо намекала что я ещё не заслужил увидеть тварей этого мира.

А вот «Способности» оказались чуть менее унылыми: целый один скилл. «Проповедь».

Ничего нового — длинное описание условий, которое я уже и так успел проверить методом тыка. Я лениво пролистывал строки, пока глаза не зацепились за одно примечание внизу.

Оказывается, «Проповедь» — это не только слова и давление на чужое сознание. В тексте значилось: способность можно адаптировать для резонанса с пространством.

Я провёл пальцем по строчке с этим примечанием.

«Адаптировать для резонанса с пространством… попытка услышать».

Слово «услышать» будто зазвенело у меня в голове, и что то явно отзывалось внутри меня.

— Услышать что? — пробормотал я вслух. — Тишину? Самого себя? – Я тяжело вздохнул и открыл следующий раздел.

В артефактах оказалось всё подряд — начиная от одежды нашей команды и заканчивая кривым кинжалом Кристины. Я пролистывал список без особого интереса: никаких описаний, никаких бонусов, пустая коллекция хлама. Только на моей повязке высветились строки с бонусами, Возможно потому что этот предмет сейчас у меня.

И тут — смартфон Вовы.

Экран ожил, заполнившись плотным текстом. Страницы сменяли друг друга, длинное описание не имело конца: технические характеристики, скрытые протоколы, разрешения доступа, лог-файлы использования. Словно не предмет, а архив всей чьей-то жизни и деятельности.

Я лениво пролистывал, пока взгляд не упал на последнюю строчку.

«Произведено Корпорацией Дофлоре».

Глаза сами полезли наружу от удивления. Но почти сразу я поймал себя на мысли: а чему, собственно, удивляться? Было даже чересчур очевидно, что именно они приложили руку к этой «Вундервафле».

Словно в подтверждение моих мыслей со стороны портала раздался низкий, протяжный гул. Будто кто-то сверху постучал кулаком по крышке консервной банки. Я машинально взмахнул рукой, сворачивая окно. И к моему удивлению, реально сработало.

Я быстро запрыгнул в портал. Мысли метались в голове, всплывали воспоминания: этот телефон… эти чертежи… Я уже видел их раньше. Как я мог забыть? Меня будто током ударило: я блять работал в этой компании… Точнее, нет… Я до сих пор там работаю, и все эти документы уже проходили через мои безалаберные руки, я пролистал их и выкинул на подпись.

Внезапно меня чуть не стошнило. Меня снова закрутило во все стороны, и в какой-то момент показалось, что я вижу собственные внутренности. Печень, кишки, даже сердце на мгновение промелькнуло, прежде чем всё перемешалось. Снова подступила тошнота, я едва удержал содержимое желудка.

И вот — Меня снова выплюнуло.

Приземление оказалось на этот раз мягче: я впечатался не в землю, а в гору мусорных пакетов. Воздух тут же наполнился ароматом прокисшей капусты, тухлого молока и чего-то подозрительно химического.

– К этому вообще возможно привыкнуть?.. – выдохнул я, шевелясь в мусорной куче, как бездомный котёнок.

[Системное оповещение]

PvP-допуск: Без ограничений

Уровень угрозы: высокий.

Локация: Базальтовый сектор

Цель: добраться до лифта, преодолев "Чёрную галерею".

– Вы понимаете, что у нас нет на это времени! – голос Кирилла взвился, переходя в истеричный крик.

Я медленно обернулся, всё ещё лежа в мусоре, и увидел, как он размахивает руками, что-то втолковывая девчонкам. Их лица были сплошным раздражением, губы поджаты, глаза сверкают недовольством. А я? А я продолжал вальяжно утопать в пакете с прокисшей капустой, как в роскошной кровати.

– А в этих помоях очень даже комфортно, – пробормотал я вслух, чувствуя, как уголки губ поднимаются сами собой. - (Ты просто не хочешь лезть в этот кипиш.) – ответил я сам себе и усмехнулся. – Себя не наебёшь.

Кирилл, продолжая свои нравоучения, вдруг запнулся. В следующую секунду у него в руках возник планшет — прямо из воздуха, как будто он вытащил его из пустоты. Я даже не успел толком моргнуть, а он уже резко развернулся ко мне.

– Поднялся, – его голос был резким, холодным и без эмоциональным.

Я не успел ни пошутить, ни отмахнуться — он почти рявкнул:

– Приказываю! Встал быстро!

Полупрозрачные нити снова впились в моё тело. Я дёрнулся, словно марионетка, и по щелчку чужой воли подпрыгнул на ноги. В тот же миг нити испарились, оставив после себя мерзкое ощущение липкой пустоты, будто нити отрывают от меня по кусочку.

Я уставился на Кирилла. Он стоял спокойно, почти холодно, но нервный тик в ноге и дёргающийся уголок глаза выдавали — спокойствие это показное.

И именно в этот момент что-то шлёпнулось мне на голову. Я машинально сдёрнул рукой… банановая кожура.

– Клише, – вырвалось у меня, и в пустоте повисло такое нелепое слово, что Марина не выдержала и рассмеялась. Я сам едва заметно усмехнулся.

Кирилл же не шелохнулся. Его голос прозвучал ледяным, но от этого ещё страшнее:

– Шутник… И не таких ломали.

Он чуть склонил голову, словно прислушиваясь к своим мыслям, и добавил почти шёпотом:

– Теперь ты идёшь впереди. На первой линии.

– А мыы? – протянули в унисон оба качка.

– А вы рты не открывайте, пока вас не спрашивают. – отрезал Кирилл, не отрывая взгляда от меня.

Я скривился. Слова сами сорвались с языка:

– Повторю ещё раз. Я – бафер. Что ты за капитан, если не можешь даже расставить пешек нормально?

Его глаза сверкнули, и голос стал почти оскалом:

– Да мне плевать. Ты действительно тупой, если не понял с первого раза.

Я застыл. Будто упёрся в стену. Сердце колотилось, но мысли оборвались. Полный ступор — я не понимаю, как действовать дальше.

– Приказываю! Иди первым! – холодно отрезал Очкарик, указав рукой вперёд, в темноту туннеля.

Моё тело дёрнулось и тут же послушно зашагало, как заводная игрушка. Я не мог даже повернуть голову, не то что выругаться или оглянуться. Каждый шаг отзывался мерзким ощущением: это иду не я, это кто-то другой тащит моё тело за нитки.

Поворот. Ещё один. Каменные стены сливались в серую петлю.

И вдруг — щёлк. Свобода. Словно отпустили поводок.

Я рухнул на колени, ладони с грохотом ударились об камень. В лёгкие ворвался воздух, будто я всё это время был под водой.

– Вот гандон… – выдавил я, плюнув в пыль и стиснув зубы. – Просто иди, блять, туда не зная куда. – Пробормотал вслух, едва не сплюнув ядом. – Что за кретин у нас в командирах… Как эта команда вообще сформировалась и до сих пор не сдохла с таким руководителем?

Я огляделся. Кирпичные стены, влажный налёт на камне, ржавые потёки. Звук капающей воды отдавался эхом, будто кто-то невидимый стучал зубами в темноте. Вонь гнили и отходов въедалась в лёгкие, а редкие фонари под потолком мигали, как умирающий светлячок.

– Мра-а-ак… – протянул я, и снова попробовал вызвать «мануал».

Словно услышав мысль, системное окно вспыхнуло перед глазами. На этот раз раздел «Локации» переливался холодным белым светом.

Черепашьи Врата. Базальтовый сектор.

Фрагменты дневника путешественника А.Р.

«Надо писать. Если пишу — значит, ещё есть я. Пока буквы ложатся на бумагу — я не растворился, я не ушёл к ним… да?

Базальтовый сектор… он не пуст. Это не туннели, это огромный череп, в котором мы все — черви. Своды давят сверху, но дышат. Стены дышат. Я слышу их дыхание. Каждый вдох — гул, каждый выдох — шёпот. Иногда мне кажется, что стены шепчут моё имя, иногда — совсем другое, не моё.

Света нет. Только лампы. Они мигают не просто так. Это глаза. Глаза! Они открываются и закрываются, и в темноте между вспышками кто-то шевелится. Я видел, как тени меняются, вытягиваются, и это не мои движения. Нет, нет, не мои!»

«Эти тени… тени здесь живые. Я говорил им — не смотрите! Не дотрагивайтесь! Но они не слушали. Один протянул руку — и исчез. Пшик. И только ботинки остались.

Гул. Этот гул. Он лезет под кожу, в череп. Слова в нём есть, я слышу их, я понимаю их, но не хочу понимать! Они тянут… они зовут. Один пошёл. Просто пошёл в темноту, будто домой. Имя его не вспомню. Имён почти не помню. Может, их и не было никогда?»

«Лампы моргают… моргают… Хватит...

Ритм меняется. Я пытался записывать, пытался, но бумага врет. Когда перечитываю — там другие цифры. Это язык? Это ловушка? Это смех? Я не знаю.

Стены мягкие. Я видел, как их втянуло. Камень проглотил его руку, потом плечо… потом всё. Он не кричал, только глаза его смотрели, смотрели на меня, пока не сомкнулось. Камень ел его. Камень пьёт кровь. Камень хочет больше.»

«Нельзя идти одному. И вместе идти нельзя.

Не дотрагивайтесь. Но дотрагиваться придётся.

Не слушайте. Но гул уже внутри.

(К сожалению в дальнейшем тексте рваные слова, закрашенные пятнами, похожими на кровь и грязь).

Стоять. Надо стоять, когда лампы мигают чаще. Не дышать. Не жить. Тогда оно проходит мимо. Иногда проходит. Иногда нет. Иногда нет…»

«Нас, было пятеро? Я остался. Один. Но они всё ещё рядом. Их шаги рядом. Их голоса рядом. Но лиц нет. Нет.

Один исчез в тени. Второго съели стены. Третья пошла к голосам. Четвёртый разбил голову — расколол, как яйцо, чтоб гул вышел. Но гул не вышел. Гул всё ещё здесь.

А я… я пишу. Пишу, потому что если не писать, то они допишут за меня. Они любят буквы, я это понял. Когда лампы гаснут, я вижу, как буквы ползут по стенам. Мои буквы. Мои слова. Не знаю, я ли их написал.»

Последняя запись

«Шаги… идут за мной. Я не оборачиваюсь. Не надо. Если обернусь — увижу. А если увижу — это буду я. Другой я. С тенью вместо лица.

Я слышу, как лампы моргают чаще. Оно рядом. Оно уже здесь. Писать — значит, жить. Писать… писать…»

(Внизу страницы — обрывок фразы, оборванной на полуслове. Бумага порвана, чернила размазаны. Те, кто нашли дневник, уверяют, что буквы на последних строках иногда меняются при повторном чтении. И каждый раз складываются в новые слова.)

– И нахер я это прочёл… – слова вырвались сами, будто через сжатое горло.

Мурашки прокатились по спине ледяным роем, пальцы сами собой сжались в кулаки.

Стены вдруг будто стали ближе, кирпичи на глазах покрылись влажным блеском, и в каждой капле отражалось дрожащее мигание лампы.

Эхо от капели воды отзывалось так, будто кто-то шагнул совсем рядом.

Я мотнул головой, с силой зажмурился — но строки дневника всё ещё плясали перед глазами.

«Не оглядывайся… если оглянешься — увидишь себя».

– Твою мать… – выдохнул я, чувствуя, как сердце грохочет в ушах, а дыхание становится всё тише.

Глава 11 Услышать пространство.

Эхо от капели воды отзывалось так, будто кто-то шагнул совсем рядом.

Я мотнул головой, с силой зажмурился — но строки дневника всё ещё плясали перед глазами.

«Не оглядывайся… если оглянешься — увидишь себя».

– Твою мать… – выдохнул я, чувствуя, как сердце грохочет в ушах, а дыхание становится всё тише.

Я дёргался изо всех сил, вырывался, издавая какие-то жалкие звуки, будто мелкая мышь, угодившая в пасть змее.

– Живооой… – протянул знакомый голос Александра.

Я тут же распахнул глаза. Передо мной — два довольных рыла.

– Мужики… – с облегчением выдохнул я, чувствуя, как спину заливает холодный пот. – Вы чего, крадётесь как тени?

– Скажешь тоже! – Михаил хлопнул меня по спине так, что из лёгких вышибло воздух. – Крадёёёмся… ха-ха!

Оба заржали в унисон.

– Кирилл, – выдохнул Саша сквозь смех, – говорит другое. Что мы шумим как слон… в этой… как её…

– В посудной лавке, – подсказал я, стараясь скрыть дрожь в руках.

– Во! – обрадовался Михаил, снова почесав затылок. – Во-во, в лавке!

– Я понял… – я повёл плечами, проверяя, не оставили ли они на нём синяк. – Вы почему вдвоём-то?

Я машинально оглядел стены: кирпичи блестели от влаги, фонари мигали чаще, чем минуту назад. В какой-то момент свет на секунду совсем погас — и мне показалось, будто в темноте что-то шевельнулось.

– Кирилл сказал, что можно пройтись, пока мы ждём Марину, – пожал плечами Александр.

– Сказал, если будем стоять, то забудем, как ходить, – обиженно добавил Михаил.

– Здесь же опасно, – сорвалось у меня слишком громко, и эхо ушло по туннелю, будто предостережение.

И именно в тот момент, когда голос мой стих, я услышал — там, далеко впереди, что-то скребануло по бетону. Длинно, протяжно.

Я замер. Но Михаил и Александр даже ухом не повели.

– Нееет, – протянул Михаил, – длинный туннель это хорошо. Развилки и двери — это плохо.

– Так Кирилл сказал? – уточнил я, стараясь разглядеть тьму впереди.

– Ага. А ты чего тут сидел? – Саша прищурился. – Прижало? Ты ведь ходил перед выходом.

– Нее… я… Стоп, Марина побежала в туалет? – дошло до меня. – То есть Кирилл там сейчас рвёт и мечет?

– Ага, – ухмыльнулся Михаил.

Я снова вслушался в темноту. Там определённо было движение, но парни стояли как ни в чём не бывало.

– Давай дальше пошли, – нетерпеливо махнул рукой Саша. – Не интересно так стоять.

– А... Дааа... Пошли, – протянул я и сделал пару шагов, но внезапно замер. Мысль ударила так резко, что даже ноги отказались идти.

Я ведь могу… наколдовать себе притупление восприятия. Если я способен влиять на других — значит, получится и на себя. Но… притуплять чувства? Это же будто самому себе глаза выколоть.

Дрожь в руках не унималась.

– Да сколько ж я ещё трястись буду, – процедил я сквозь зубы. – (Глаза боятся, руки делают). - Я усмехнулся - В моём случае рот делает. (То есть… рот у тебя рабочий), – произнёс я, будто разговаривая с самим собой. – Да что началось-то? Чё накидываешь?.. - Я машинально посмотрел в сторону, будто к кому-то обращался.

Обернувшись, заметил, как Михаил и Александр переглянулись и уставились на меня с недоумением. Но я лишь коротко кивнул им, показывая: всё под контролем. И, на удивление, они сразу замолчали, уселись и начали наблюдать, будто поняли — сейчас будет что-то серьёзное.

Мысли рвались вразнобой, но я заставил их идти в унисон. Концентрация нарастала, в висках гул, будто вена сейчас лопнет. Я собрал всё внимание в одну точку — на себе.

– Я вижу свой страх… – осторожно начал я, - он во мне. Я не бегу от него, не отвергаю. Я позволяю ему быть. И он теряет силу. Я остаюсь — и я спокоен, – слова вышли сами собой, тяжёлые, но ровные.

И тут же всё вокруг словно «щёлкнуло». Будто включил фильм от первого лица и стал зрителем. Всё, что давило секунду назад, не исчезло — оно всё так же было рядом. Но теперь я смотрел на это с другой стороны, сквозь какой то фильтр.

Гнетущая атмосфера больше не давила. Она просто была. Тяжесть в воздухе, запах плесени, мигающие лампы — всё это дошло до меня ясно, но не касалось... внутри. Я наблюдал, будто кто-то другой дышит моими лёгкими, а я просто отмечаю: вдох, выдох, шаг.

[Системное оповещение]

Способность: «Проповедь» активирована.

Эффект: Ментальный барьер.

И сразу же по губам расползлась довольная улыбка. Широкая, настоящая. Чёрт возьми, получилось. Я ощутил, как выпрямляются плечи, а в груди разгорается тёплая уверенность. Да я теперь что угодно на колдовать могу.

– Вот теперь можем идти, – с довольной ухмылкой сказал я и уверенно шагнул дальше по туннелю.

– Давно бы так, – хмыкнул Михаил, но я уже не слушал.

Я шёл первым. Один. Каждый мой шаг гулко отдавался по пустым стенам, словно сам тоннель прислушивался ко мне, отмечая каждый мой вдох и выдох. Подходя к очередному повороту, я уже предвкушал очередной затхлый коридор, протянувшийся на несколько бесконечных метров, но за изгибом открылась неожиданно просторная комната с тремя выходами.

Я остановился в проёме, не торопясь шагнуть внутрь. Комната встретила нас тишиной, но уже через пару секунд стало ясно — тишины здесь нет. Она обманчива. В углах слышалось то ли шипение, то ли тихий треск, а где-то сверху из-под потолка падала пыль, словно кто-то только что прошёл над нами.

Я сделал шаг внутрь, и звук моего ботинка будто разбудил пространство. Эхо гулко прокатилось, и на мгновение показалось, что сами стены сделали вдох.

Слева — трубы. Толстые, перекрученные, покрытые рыжей коркой ржавчины. Они словно жили своей жизнью: скрипели, изнутри доносился булькающий звук, а капли воды падали на каменный пол в идеальном ритме. Тик… так… тик… так. Каждая капля будто отсчитывала время, которое у нас осталось.

Прямо — тьма. Коридор, уходящий куда-то вниз, будто проглатывающий свет фонарика. На полу размазанные следы: широкие, словно оставленные голыми руками или телом, которое тащили. Местами они были темнее, влажнее — возможно, это не просто грязь. У меня непроизвольно пересохло горло.

Справа — свет. Дрожащий, неровный, как дыхание умирающего. Он исходил из глубины хода, освещая стены. На камне — свежие борозды. Когти. Настоящие, звериные. Камень был разодран так глубоко, что я мог провести пальцем и почувствовать шероховатый край скола. Эти следы были новыми. Совсем новыми.

Пока я стоял, пытаясь решить куда идти, мимо меня, как будто это был самый обычный день, прошёл Александр. Он напевал что-то себе под нос, разминал кулаки, стуча ими друг о друга. Движения его были расслаблены, почти небрежны, но в каждом было что-то звериное, как будто он готовился к внезапной драке, даже без причины.

— Ты куда? — спросил я, наблюдая, как Санёк спокойно переступает ржавые трубы и направляется к левому проходу.

— Посмотреть, — коротко ответил он, будто это было естественно и не требовало объяснений.

— Стой! — мой голос разнёсся по канализации, эхо подпрыгнуло от стен и потолка. — Блять… — тихо выругался я, — Стой, блять!

Александр остановился, чуть приподняв бровь, но не сделал ни шага назад. В его взгляде мелькнула тень раздражения, смешанная с любопытством, будто он оценивал мою реакцию как новый способ развлечься.

— Ты опять эту штуку сделать хочешь? — голос Михаила прорезал тишину. Он уже стоял у правого туннеля, скрестив руки и внимательно наблюдая за мной.

— Да… просто дайте мне немного времени, — ответил я, стараясь держать ровный тон. Парни переглянулись между собой, обменялись лёгкой улыбкой и вернулись обратно ко входу.

Я закрыл глаза.

— «Услышать пространство»… — прошептал я, будто пробуя вкус этих слов на языке.

Сначала — ничего. Только тишина. Даже эха от движений пацанов не было, будто звук сам боялся проникнуть сюда.

Я попытался сосредоточиться так же, как раньше, когда влиял на остальных. Только теперь я не давил. Наоборот — отпустил. Словно выдохнул всё наружу и сам остался пустым, открытым.

Тишина дрогнула.

Издалека донёсся низкий гул, похожий на дрожь камня. Потом — резкий визг, будто коготь чертил по железу. И только потом пришло это.

Шёпоты.

Сотни. Тысячи. Слова, которых я не понимал, но чувствовал. Одни были тягучими, липкими, как смола. Другие — хлестали по сознанию, острые, как иглы.

Темнота вокруг ожила. Она больше не была пустотой — это было пространство с памятью.

Картины мелькали обрывками: силуэты людей, давно исчезнувших… крики… всплески крови… скрежет лезвий о камень…

Словно сам воздух был пропитан следами чужих смертей.

И тогда — сквозь хрип шёпотов — прорезался другой голос. Один. Отчётливый. Чужой. Но в то же время слишком близкий, будто он рождался прямо в моей голове.

— …Ты поздно…

Я дёрнул головой, открыв глаза.

— Не думаю, что это было адресовано мне… — негромко пробормотал я, ощущая, сколько же здесь пропало людей. Сколько криков, боли и страданий застыло в стенах этого сектора.

Я резко отогнал мысли и попытался снова.

На этот раз меня будто ждали на другой стороне.

Шёпоты хлынули фонтаном, перекрывая друг друга. Мелькания. Образы, словно десятки чужих снов впивались в сознание:

— тяжёлые шаги Кирилла, позади. Уверенные. Давящие.

— прерывистое дыхание Кристины: она старается не наступить в лужу, прыгает, как ребёнок.

— что-то чужое. Скользкое. Сбоку. Хищник, трёт когтями по стенкам пространства, будто примеряется.

Голова будто раскалывалась от перегрузки. Гул крови в висках, тошнота, звуки чужих жизней перемешивались в невыносимую какофонию.

Я направил себя наружу, будто выдернул из трясины.

Шёпоты рухнули. Окружение снова стало глухим и молчаливым.

Я упал на одно колено, судорожно хватая воздух. В ушах звенело, сердце колотилось.

Меня будто уносит куда-то в глубь. Мысли рвутся в разные стороны, нужно зацепиться — за коридоры, за их тишину и ритм.

Сосредоточиться.

Третья попытка пошла легче. Лишний шум исчез, будто ножом срезало. Наконец я почувствовал контроль, словно держу нити пространства в руках.

Пульсирует левый коридор. Ритм сбитый, словно сердце какого-то существа. Воды слишком много, она стекает по стенам, журчит в полумраке, оставляя за собой ощущение чужого дыхания. Влажный воздух прилипает к коже, холодный, липкий. Там кто-то есть. Ничего не делает, не двигается… просто смотрит. Выжидает?

Центральный проход пустой. Но эта пустота не настоящая. Она как след, оставшийся от чужого шага: тонкая тень ауры, отголосок присутствия? Словно кто-то был здесь секунду назад и растворился в воздухе. Выглядит безопасно, но там слишком чисто, слишком всё гладко. Как то всё неестественно, как в комнате, где уже приготовлена ловушка.

Правый туннель вызывает дискомфорт. Вибрации отдаются в стенах, словно в животе хищника. Резкие перепады шума, словно что-то раненное бьётся о бетонные стены. Движение есть, но оно осторожное. Оно не идёт ко мне, по крайней мере сейчас, но глаза невидимого существа смотрят. Прямо на меня. И этот взгляд — хищный, жадный. Ууххх... Ублюдок страшный.

Я выпрямился, сбрасывая наваждение. Гул стих, мир снова стал привычным, хотя сердце ещё стучало с перебоями. Сделал глубокий вдох, упёр ладони в бока и уставился на центральный проход.

— И чего вы встали? — послышался холодный голос Кирилла.

"Точно... они же были рядом."

Я краем глаза заметил силуэты команды. Кирилл, как всегда, с лицом каменного истукана, строит из себя командира. Пусть решает — его же роль. Я отвернулся обратно к проходам.

Но внутри свербело: хотелось рассказать им всё. Поделиться, что я слышал и видел, как пространство дышало тенями. Рассмеяться вместе, а потом двинуться вперёд — спина к спине, полагаясь друг на друга в бою. Как это должно быть.

И вдруг меня прорвало.

— Аааа! — заорал я, потрепав себя по голове. — Святая... рот её наоборот, даже барьер не помогает!

Эхо моего вопля прокатилось по тоннелям, сбивая с потолка капли, и будто сам подземный город вслушивался в мою истерику.

Я обернулся. Команда уставилась на меня как на полного дурочка. Лишь взгляд Кирилла выделялся из этой картины — на мгновение показалось, что он понял. Но уже в следующее сердце­биение закатил глаза и демонстративно отвернулся, будто от надоедливого шума.

— Тебя там что, тараканы кусают? — усмехнулась Марина.

Смех покатился по рядам, даже качки заржали. Я уже их не слышал — отвернулся обратно, нырнув в собственные мысли.

Командная работа... вымысел. Как я могу положиться на таких кретинов?

И тут снова — гул. Низкий, давящий. Перед глазами на миг встала картина: тело, перерубленное пополам, кровь хлещет, фонтаном заливая стены.

— Такими темпами тебя ждёт такой же конец, — холодно сказал я себе.

— Значит, ты предлагаешь дать им шанс? — отозвалось эхо где-то внутри.

Я сжал зубы.

— Просто вести себя как кусок говна — не нужно, — выдохнул я, словно точку поставил.

Резко развернулся. Шагнул вперёд — прямо к команде.

И если бы на мне был плащ — он бы взмыл за спину, будто почувствовав ветер. Ветер, которого в этих мёртвых туннелях нет.

Каждый шаг отдавался громким эхом. И чем ближе я подходил, тем яснее понимал: впервые с момента подписания контракта во мне появилось нечто большее, чем упрямство. Ответственность, что ли.

Я не хочу, чтобы эти придурки откинулись, пока я рядом. Да и сам не знаю, как вернуться обратно.

Кристина сидела на полу, перебирая метательные ножи. Подняла глаза — на секунду встретились взглядами, и я тут же отвернулся.

— Выслушаешь? — подошёл я к Кириллу, который возился с интерфейсом.

Маша, выпустила густой клуб дыма, заслоняя нас от остальной команды.

— А я уже хотел применить силу, — отстранённо отозвался Кирилл, даже не поднимая головы. — Ну, давай. Что там? — его глаза продолжали скользить по прозрачной панели.

— Ну… у нас три дороги, — я шумно выдохнул и обернулся к остальным. — И, как по классике, в каждой свои приколы.

Михаил с Александром оживились, словно щенки, впервые услышавшие слово «гулять».

— Ну и чё там? — в унисон ляпнули они, переглянувшись.

— Там, — я ткнул пальцем влево, — вода. Она прямо стекает по стенам. И есть кое-что живое. Оно не двигается, но смотрит. Сидит в темноте и ждёт, когда кто-то сам подойдёт.

Парни переглянулись. Один, ухмыльнувшись, шепнул другому:

— Страшилка какая-то.

— Рты закрыли, — отрезал Кирилл ледяным голосом.

— Здесь всё чище, — я кивнул на центральный проход. — Пусто… даже слишком пусто. Словно кто-то только что прошёл, и осталась только тень его присутствия. Ну или аура, называйте как хотите. На первый взгляд — безопасно. Но ощущение, что это ловушка. Шаг — и тебя утащат тени. — В голове тут же всплыли обрывки тех самых записей, и от этого внутри всё скрутило.

Марина фыркнула, скрестив руки:

— Может, это твоя больная фантазия? Слишком уж драматично. «Тень присутствия», «ловушки»... Ты бы ещё сказал, что там привидения.

— Если хочешь — иди первой, — перебил я её, усмехнувшись. — Проверишь.

Она прикусила губу, будто хотела огрызнуться, но в итоге только отвернулась.

— А вот там, — я перевёл взгляд на правый туннель, — вообще жопа какая-то. Стены будто живые, вибрация по всему телу прошлась. Там точно что-то есть. Огромное, хищное. Оно не двигается к нам, но смотрит прямо сюда. Я чувствовал взгляд. И, поверьте мне, оно хочет кушать.

Ни смеха, ни насмешек. Даже Марина перестала строить из себя хрен пойми кого, а её ногти впились в ладони так, что костяшки побелели. Михаил с Александром переглянулись и на секунду забыли про свои ухмылки. Воздух вокруг сгустился, стал тяжелее.

Кирилл поправил очки и задержал на мне свой взгляд. В его лице не отражалось ничего — только холодная, ровная пустота.

— И что ты предлагаешь? — произнёс он.

Я пожал плечами, демонстративно устало, будто всё это мне надоело.

— Ты у нас капитан. Я всего лишь твой «тактический водопроводчик», — бросил я напоминание о той унизительной роли, что он мне сам назначил. — Решать тебе.

Некоторое время он стоял неподвижно, почти статуя, только пальцы едва заметно подёргивались. Затем он махнул рукой, перед ним появилось полупрозрачное системное окно, линии текста дрожали в воздухе. Он что-то быстро вбил и развернул его прямо ко мне.

[Уведомление системы]

Участник команды: Денис (Батюшка)

Роль: Координатор.

— Доволен? — спросил он с едкой ноткой презрения. — Теперь ты наши глаза и уши, по играем в "Доверие" — Он кивнул самому себе, убрал окно и первым двинулся к центральному проходу.

Марина скривила губы, будто откусила что-то горькое.

— Хорошо что ты задумался о помощи команде, но не рассчитывай на слепое доверие, — процедила она, не отставая от Кирилла.

— То есть, по центру никто не умрёт? — оживился Михаил, и его улыбка вспыхнула, как у ребёнка, которому пообещали конфету. — Я за центр!

— Я тоже, — поддержал Александр, лениво похлопав брата по плечу. — А если кто-то и сдохнет, значит, шли не зря.

— "Хоть убей, не пойму, кто из этих двоих тупее", — мелькнуло в голове.

Кристина бросила на меня взгляд. Долгий, тяжёлый, будто она пыталась разглядеть во мне больше, чем я сказал. На её лице мелькнуло что-то тревожное, но она быстро спрятала выражение, опустила глаза, проверила ножи и, не произнеся ни слова, встала ближе к Кириллу.

Тишина потянулась за ними, и мне на секунду показалось, что стены сами слушают наш выбор.

Глава 12 Часть команды.

Все уверенно пошли за Кириллом к центральному проходу, а я так и остался стоять на месте.

Теперь я Координатор. Значит, надо привыкнуть к своему пассивному навыку. Иначе я снова стану долбанным водопроводчиком.

Стоило только подумать про навык, как уши тут же пронзила прежняя какофония звуков. Я схватился за виски, стараясь сбить боль, но всё, чего смог добиться — это перекосить лицо.

Попытка. Ещё одна. Ещё…

Нужно отсечь лишнее. Сначала — шумы, потом мелькающие образы, словно рваные фотографии в темноте.

Кажется, получается. Словно настраиваю старый радиоприёмник: помехи уходят и остаётся чистый сигнал.

Моё «восприятие» теперь расширилось вперёд — метров на сорок. Если полезу глубже, то повторная встреча со стрепнёй Вовы будет неизбежна…

— Гооосподи… — выдохнула Марина. Её голос прозвучал у меня в голове так отчётливо, будто она шепнула прямо в ухо. — Он теперь ещё и лыбится, как псих.

Я моргнул — и осознал, что слишком увлёкся пространством и напрочь потерял контроль над телом. Стою, согнувшись дугой, глаза выкатил, губы растянуты в безумной ухмылке. Чёрт, если бы я увидел себя со стороны, то решил бы, что передо мной маньяк. Мышцы горели от напряжения, пальцы дрожали, будто я держал в руках невидимое оружие, которое сам же боюсь уронить.

Я вздрогнул, встряхнул головой, и только тогда снова ощутил своё тело. Лёд по позвоночнику, тяжёлое дыхание, пот на висках. Всё это было настолько нереально, что я невольно провёл ладонью по лицу.

Радиус нужно ещё уменьшать... – Думал я, в попытках придти в себя.

Что они там обсуждали про меня — уже не слышно. Да и как то пофигу. Мой навык снова эволюционировал. От этой мысли в голове заиграла победная мелодия, словно фанфары в дешёвой видеоигре, и я снова ухмыльнулся.

— Отец – Раздался голос Кирилла, – тебе вернуть прежнюю роль?

— Не-не-не, я иду, – Протараторил я подбегая к Кириллу.

В руках Кирилла снова мелькнул тот самый жетон. Металл сверкнул под мигающим светом ламп, но теперь он даже не думал предлагать его мне. Вместо этого он спокойно, без тени эмоций, повесил его себе на пояс.

Я так понимаю это снова нечто «формальное».

— Ну, пошли. Поиграем в твою «настоящую команду», — холодно проговорил Кирилл, не глядя в мою сторону.

Видимо, я его сильно задел своими словами, — промелькнуло у меня в голове.

В этот раз моя позиция, к сожалению или к счастью, оказалась рядом с Кириллом. Я встал. Ну как встал… Скорее незаметно подплыл. Словно призрак, которого уже прожевал дракон, но тот всё же вернулся — и теперь крадётся рядом, боясь разбудить зверя.

Мои разрозненные мысли прервал резкий металлический звук — лязг клинка, который Кристина внезапно обнажила.

Сталь отразила редкую вспышку лампы под потолком, что моментально вернуло меня в реальность. В груди словно что-то щёлкнуло — и я вспомнил, где нахожусь.

Я тут же активировал навык. Дал ему расползтись по коридору, но сдержал: метров тридцать хватит. Иначе я снова потеряю контроль.

Пространство ожило под невидимыми пальцами сознания: рваный воздух, дрожащие стены, вибрация под ногами. Я уже было сосредоточился — и вдруг заметил боковым зрением интерфейс Кирилла. Он так и держал его открытым, словно зазывая взглянуть.

Участники команды…

Имена. Строки. Мигающие статусы.

Активные бафы…

Пульсирующие значки рядом с каждым.

Карта локации…

Контуры тоннелей, линии едва прорисованы, как будто эта лактация ещё совсем не открыта. Центральный проход подсвечен мягким свечением и виднеются семь точек. Мы сейчас там?

Используемые навыки…

Марина: Иллюзия — активна. Над её именем висит зыбкое пятно, словно маска, надетая на пустоту. Даже в интерфейсе значок искажает сам себя, дрожит, словно вода.

Кристина: Скрытность — активна. Её силуэт в списке тусклый, почти растворённый. Я машинально обернулся — и действительно: она будто исчезла. Осталась лишь зыбкая тень там, где она была ранее.

Денис: Проповедь — активна. Но значок… слишком яркий. Он не статичен, а переливается, дышит, будто живое сердце. Пульс света приковывает внимание, вынуждает смотреть, втягивает глубже.

Я задержал взгляд на своей строке.

Способность активна: «Проповедь».

Фокус: чувствительный.

Направление: фоновые аномалии, остаточные сигналы магии, скрытые воздействия.

Расход энергии: минимальный — пассивный режим наблюдения.

Побочный эффект: усиленная эмпатическая восприимчивость.

Кирилл резко поднял голову. Стёкла его очков вспыхнули белым отсветом интерфейса — и тут же уставились прямо на меня.

Я дёрнулся, отвернулся, и снова сосредоточился на своём навыке. Но ощущение прожигающего взгляда осталось.

И впервые за всё время я почувствовал чужие эмоции так ясно, будто они были моими. Раздражение Кирилла. Недоверие. Его усталость. Даже лёгкий оттенок… страха?

Я сбился с шага, споткнувшись о низкий порог. За ним начинался новый участок туннеля, который всё так же тянулся вперёд, но тьма здесь какая то иная — более плотная. И лампы мигают чаще. Даже слишком часто.

Каждый их всплеск был резким, словно кто-то дёргал выключатель, играясь с нашими нервами.

Да у меня сейчас нервный тик будет — свет бил в глаза острыми иглами, тем самым создавая иллюзии, превращая стены будто в шевелящиеся рёбра. Всё вокруг походило на глотку зверя, готовую сомкнуться.

— Бли-и-ин… — простонала Марина, схватившись за виски. Её голос дрожал, почти истеричный. — Я постоянно сбиваюсь… они моргают неправильно… у них нет ритма… я не могу посчитать… — она проговорила торопливо, сбивчиво, будто сама боялась собственных слов.

— И не сможешь, — спокойно ответила Маша. Она затянулась, выпустив дым ленивым кольцом, будто происходящее её не касалось. — Эти фонари живые. Если ты пытаешься воздействовать на них… они отвечают.

На секунду повисла тишина.

И тут лампы мигнули разом — слишком синхронно, слишком правильно. Все стены будто сдвинулись ближе, и нам на миг показалось, что туннель сузился.

Михаил выругался тихо, но сдавленно. Александр сделал шаг назад, плечом прижавшись к стене. Даже Кирилл, всё ещё неподвижный, машинально поправил очки, хотя они и так сидели идеально.

— Живые?.. — Кирилл резко обернулся, глаза блеснули под линзами очков. — И где ты раньше была с этой информацией?! — пальцы его уже лихорадочно забивали что-то в интерфейсе.

Маша лишь усмехнулась уголком губ и снова глубоко затянулась. Сигаретный дым лениво потянулся в сторону ламп, будто проверяя их реакцию.

— Я не думаю, что нам стоит бояться этих ламп, — сказал я неожиданно спокойно, почти равнодушно.

В тех записях, свет только сводил мужика с ума… капали на нервы. А убийства же были делом теней или ловушек. Я конечно чувствую в фонарях что-то… живое. Но этой сущности плевать на нас.

Чего они вообще так всполошились? Неужели никто, кроме меня, не видел тех записей?..

— Точно, есть же ещё и ты, — Кирилл щёлкнул пальцами, будто ставя галочку. — Тогда всё проще. Оно агрессивно настроено?

— Да вроде не-е-ет… — тут же ответил я, ни на секунду не задумываясь, и лишь уставился на мигающий фонарь над головой. В его рваном свете будто стекло дёрнулось — как будто глаз.

— Дурак, что ли?! — Марина со всей силы шлёпнула меня по затылку. — Оно мне мозги чуть в кашицу не превратило, пока я интервалы считала! А ты куда прёшься без защиты?!

— Больно, блять… — выругался я, схватившись за голову. Но в тот же миг пространство впереди дрогнуло. Я вскинул голову, всё внимание разом ушло вперёд.

— У него глаза закатились… — донёсся голос Марины, будто через толщу воды.

— Я же говорил, у неё лапа тяжёлая, — отозвался один из братьев.

— Заткнулись, — резко оборвал Кирилл.

Голоса стихли. Туннель всё так же жил своей мрачной жизнью: капли били по холодному полу, отзываясь голосами, рваный свет фонарей дёргался, пытаясь привлечь моё внимание. Но в этом хаосе я уловил нечто новое. Оно не вязалось с местным шумом. Присутствие, и что-то Рукотворное.

Впереди — тлеющие рисунки на стенах. Узоры шевелились, то собирались в линии, то рассыпались. Я не смотрел глазами — я слышал их. Кожей, сердцем, чем-то глубже. Словно кто-то играл на невидимой струне, и звук проходил прямо через меня. Как это вообще работает.

— Там... какие-то узоры, — выдохнул я.

— Марина, картинку, — приказал Кирилл.

И в тот же миг в голову вонзились холодные пальцы. Чужие. Наглые. Меня распахнули изнутри, словно книгу, и вырвали страницу. Узоры на стене вспыхнули ярче, закачались, поплыли, как если бы я смотрел сквозь воду. Голова хрустнула изнутри, и меня выкинуло обратно в тело.

Я согнулся пополам и, не удержавшись, вывернул желудок на мокрый камень.

— Конченая… — сипло выдохнул я, дрожа и пытаясь поймать дыхание.

— Заклинания старой школы, — внезапно нарушила молчание Маша. Голос у неё был спокойный, ровный, будто моё состояние её никак не смущало. Остальные синхронно обернулись. — Защита от демонов второго круга. Простая иллюзия тени. И…

— Поверх что-то новое, — перебила Марина. — Вот тут. Похоже что кто-то пытался внедрить эти строчки.

— На, — негромко сказала Кристина. Перед моим лицом будто из воздуха возник платок — розовый, с цветочками, какой то слишком милый.

— С-спасибо, — пробормотал я.

Я вытер рот, машинально сунул платок в карман и снова переключился на пространство. Там, за стенами и шорохами туннеля, было что-то ещё.

Я заглушил рассуждения команды и нырнул глубже. Силуэт — не форма, а ощущение, впитавшееся в воздух. Оно дрожит, чувствуется... страх, не мой, не их. Чужой. Резкий, пронзительный, но почему-то застывший, словно пространство само запомнило панику того, кто проходил здесь раньше.

Что могло так напугать?

Я потянулся дальше, и на границе восприятия по голове ударило — будто весь мир грохнул басом прямо внутрь черепа. Звук без звука, вибрация, пробежавшая по костям. Местность передо мной «вспухла» — пространство набухло пузырём, хищно переливаясь, готовое разорваться. Я тут же сузил область восприятия, отдёргивая себя обратно.

— Там… — начал я, но Кирилл не дал договорить.

— Классический признак пространственного сдвига, — сухо бросил он, не отрывая глаз от интерфейса. Голос звучал так, будто он зачитывал статью из справочника. — Кто туда войдёт — выйдет совсем в другом месте.

— А может, послушаешь? — я шагнул ближе. Кирилл закатил глаза, но промолчал. — Кто-то был здесь до нас. Совсем недавно. И этот узор… — я указал на его окно. — На картинке он статичен. Но в реальности он живой. Распадается и собирается заново.

Кирилл дёрнулся. Было видно, как он хотел возразить, но интерфейс его предательски мерцнул. Его пальцы судорожно скользнули по воздуху, глаза упрямо цеплялись за тьму тоннеля.

— Чёрт… — выругался он неожиданно резко. Несколько секунд он бормотал что-то себе под нос, словно считал, сверял, складывал, и наконец продолжил. — Это ловушка. Динамическая. Кто-то управляет ею прямо сейчас. Живая привязка. Возможно — артефакт. Возможно — сознание.

Тишина стала вязкой.

— Похоже, мы уже в триггер-зоне, — медленно проговорил Кирилл. — Шаг в сторону без синхронизации — и нас тупо раскидает. - Он резко развернулся к остальным. — Денис засёк пространственный сдвиг.

— Я?! — уставился я на него.

— Нам нужна связка аур, - Кирилл будто не слышал. - Или якорь. У кого остались чётки, жетоны, хоть какая-то синхросфера?

Марина достала зеркальный медальон, играющий внутренним светом. Кристина молча вытащила кинжал с гравировкой, она будто сжимала его сильнее, чем следовало.

— У меня есть верёвка, можно связать руки… — неуверенно предложил Александр.

— Себя свяжи, — сквозь зубы бросил Кирилл. — Или лучше сразу петлю.

Он на мгновение замер, словно обдумывая что-то слишком рискованное. И тут резко обернулся ко мне. Взгляд — острый, почти хищный.

— Свяжи нас через «Проповедь». Через эмоциональный резонанс.

— Чего? — я чуть не рассмеялся, но голос сорвался.

— Это даст шанс пройти вместе. Как единая сущность, — Кирилл говорил уверенно, но угол его глаза дёргался. — Иначе нас разбросает по локации.

Не приказ. Он просит. Проверяет мои рамки? А я ведь до конца сам не понимаю, как работает моя «Проповедь»… Но чёрт, попробовать хочется.

— Я попробую, — сказал я, пытаясь поймать ритм слов. — Вас шестеро, но вы — как одно целое. Один упадёт — другой поднимет. Один забудет — другой напомнит. Главное — не рядом стоять, а быть заодно. – Я наконец закончил, но что то в этих словах меня смущало.

Как только я замолчал, в грудь будто вбили крюк и резко дёрнули. Воздух вырвало из лёгких, и перед глазами вспыхнула сеть — тонкие жилы, мерцающие, как нити света. Шесть точек. Шесть узлов. Все связаны друг с другом, а я… я снаружи?

[Системное оповещение]

“Проповедь” активирована в ритуальном режиме — “Синхронизация”.

Параметры: 6 целей, 1 инициатор. Продолжительность — до 10 минут или до первого обрыва.

Резонанс: слабый, нестабильный.

Ошибка: инициатор не включён в связку.

Предупреждение: последствия непредсказуемы.

— Эй… — Кристина резко повернулась ко мне. В её глазах мелькнула тень страха. — Ты что, не с нами?..

— Так. Останови поток. Немедленно, — затараторил Кирилл. Его голос дрогнул, чего я раньше не слышал.

В это мгновение Александр хлопнул Михаила по спине. Те захохотали:

— Ха! У меня внутри кто-то бурчит, будто ты, Миша, голодный!

— Это ты бурчишь. Или Кирилл. Или… а, я запутался.

Марина прикрыла глаза, её губы скривились — будто в рот залили что то кислое. Маша с досадой раздавила сигарету об стену, не докурив, и нервно втянула воздух — явно ловя чужие эмоции вместо никотина.

А потом я ощутил, как сама реальность дернулась. Туннель выгнулся, словно эластичный, как будто его тянут изнутри. На миг всё поплыло, а затем — щёлкнуло обратно.

И сразу — тьма.

Свет фонарей исчез, запах канализации пропал. Вместо него пришёл низкий, вязкий гул.

Глава 13 Потеря контроля.

Свет фонарей один за другим исчез, унося за собой и злосчастный канализационный тоннель. Постоянная капель в глухой тишине заменилась на низкий, вязкий гул.

Мир вокруг будто провалился внутрь себя. Стены распались на тени и слились в единый свод, сотканный из плотной чёрной ткани. Но эта тьма не была пустой: повсюду мерцали крошечные белые вкрапинки, словно звёзды, то вспыхивающие, то угасающие. Некоторые тянулись за движением глаз, как будто жили своей жизнью, и приглядывались в ответ.

Пол исчез, и вместо камня под ногами ощущалась зыбкая поверхность, будто идёшь по коже чьего-то гигантского живого существа. При каждом шаге внизу проходила дрожь, отдаваясь в сводах над головой.

Сеть моей синхронизации пульсировала прямо перед глазами, как призрачная паутина. Её нити дрожали в такт гулу, соединяя шесть фигур вокруг меня.

— Ну, это хотя бы сработало, — первым нарушил молчание Кирилл. Его голос был сухим, будто констатация факта.

— Ну что, пастырь, веди дальше, — Кристина обернулась в полоборота.

Я лишь тяжело выдохнул. Возражать бессмысленно: у этой компании всё равно свой мирок в голове. Сделал несколько шагов вперёд — и тут же ощутил, как нити резко дёрнули меня обратно, к команде. Голова закружилась, накатило лёгкое ощущение усталости.

Эти нити… с каждым импульсом будто вытягивают из меня все силы. Я отступил назад, сглотнул вязкую пустоту в горле. Голова налита свинцом — не боль, не жар, а именно пустота. Словно моё «я» расплетается между ними и не спешит собираться обратно.

Перед глазами мерцали узлы сети, переливаясь чужими эмоциями.

[Системное оповещение]

Запрос на смену ведущего.

Причина: инициатор теряет контроль.

Предложенный центр сети: Кирилл.

Подтверждение: автоматически.

Я не успел даже моргнуть, как структура сместилась. Поток мигнул пару раз, и от кирилла протянулась новая сеть.

— Всё же рановато тебе тащить такую нагрузку, — произнёс он, не глядя на меня, будто разговаривал со своей системой. — Пока сложно сказать, к чему ты годен… Но эффект был интересный.

Он скользнул взглядом по туннелю, как будто тестировал новые ощущения, и добавил:

— И да. В следующий раз про себя не забудь.

После его слов нити внутри меня ослабли, давящее присутствие остальных растворилось. Мир словно стал глуше — будто кто-то выкрутил ручку шума на ноль. Но те тонкие жилы, что тянулись от меня, не исчезли: они всё ещё висели, мёртвым грузом, не давая полностью выдохнуть.

— Группа, за мной, — сухо бросил Кирилл, и сеть под его контролем натянулась, будто струна. — Вести буду я. Денис в тылу. Кристина, бдительность. Марина, сбив иллюзии. Михаил, Саша, мясо. В хорошем смысле.

Они зашевелились, слаженно и быстро, как отрепетированная труппа. Кристина прошла мимо, легко коснувшись моего локтя. На миг её глаза встретились с моими:

— Спасибо за новые ощущения. Жаль, что ты сам сгорел, — прошептала она, и тут же её силуэт растворился в ритме активации навыка.

Я остался позади. Медленно двигаясь следом, я лишь наблюдал, как каждый занимает своё место, свою роль — незаменимую, выверенную. Команда Кирилла была как механизм. А я… даже изменив свою роль, не сумел её выдержать.

Насколько же я никчёмен?

Тяжесть в голове усилилась, мысли побежали рваными кляксами. И тут до меня дошло — это не мои мысли.

Марина скользнула зеркалом в ладонях и думает о том, как его повернуть к себе что бы по красоваться. Саша — оказывается проголодался и вспоминает пельмени. Михаил же не думает вовсе, просто отзывается эхом. А Кирилл… Кирилл вообще не мыслит словами. Только структурами, геометрией. Так вот что у таких людей в голове.

Мир вокруг начал расползаться. Ноги пропали, я попытался проморгаться — но картинка перед глазами застыла, как отпечаток на сетчатке.

Руки… это мои руки? Они двигались слишком медленно, будто я смотрю на них сквозь воду.

Температура скакала от виска к виску, как ртуть в сломанном градуснике. На миг показалось что кто-то коснулся шеи, но это был лишь ветер, соскользнувший в мою сторону.

Гравитация будто сломалась. Я взмахнул руками — но не понял, где верх, где низ.

Это… отдача? У меня закончилась мана? Или я снова ушёл в окружение?..

В ушах завёлся гул, будто в черепе включили генератор. И сквозь него начали пробиваться голоса.

— «Саша, иди правее»...

— «Марина, не пускай иллюзию далеко»...

— «Он в тылу, не мешает»...

Эти обрывки не просто звучали — они резонировали внутри, будто я сам их произносил. Но это были не мои слова. Не мои же...

Центр тяжести окончательно пропал. Невесомость окутала тело, и внезапно меня дёрнуло вперёд. Ровно так же, как тогда, перед сменой ведущего.

Это не потеря сознания. Я продолжаю терять себя.

Эти нити… они тянут меня наружу, высасывают, как через тонкую трубочку. Моё «я» вытекает в общую сеть — и возвращаться обратно явно не собиралось.

В панике я попробовал позвать Кристину — но из горла не сорвалось ни звука. Тогда я потянулся к её силуэту, или скорее — к тому месту, откуда шли её мысли.

Хочу прижаться к её миниатюрному тельцу...

К ней. Ближе. Удержаться. Обнять, сжать, не отпускать.

Моя рука дрожала, но всё же коснулась её плеча. Оно было настоящим. Тёплым, как костёр на морозе.

Кристина резко обернулась, в её глазах мелькнуло удивление — и тень страха.

Я потерял равновесие и почти повалил её, но она среагировала так, будто ждала этого: ухватила меня крепко, удержала, прижала к себе.

Я вжался всем телом. Она не оттолкнула. Держала. Жёстко, сильно, будто боялась отпустить.

— Эй… Денис… — её голос звучал будто сквозь толщу воды, но проходил прямо в мозг, словно вибрация. — Ты чего?..

Моя грудь стучала о её, а её дыхание обжигало щёку — мягкое, бархатное, слишком близкое. Сердце Кристины билось так быстро, что ещё чуть-чуть — и оно вырвется наружу.

— Ну вот, я держу тебя, — шёпот сорвался с её губ. — Соберись, глупый…

Реальность начала возвращаться рывками. Пульс — снова мой. Ноги — подо мной. Мозг — наконец перезапустился.

Я всё ещё прижат к ней, слишком близко. И теперь чувствую всё без примесей навыка: хрупкость, мягкость, жар кожи. И запах — тонкий, горьковато-металлический, с чем-то живым, опасным.

Её ладонь задержалась на моей шее дольше, чем нужно. Дыхание сбилось, губы почти коснулись уха…

— Вы закончили? — Голос Кирилла хлестнул, как лезвие. — Или нам ждать продолжения?

Кристина дёрнулась так, будто обожглась. Отшатнулась, отводя взгляд. Усмешка вышла рваной, словно она пытается превратить случившееся в бытовую мелочь, но глаза выдавали её: слишком живые, слишком растерянные, не слушались хозяина и бегали в разные стороны.

— Ну хоть не скучно стало, – усмехнулась Марина. - Уже не зря сюда шли.

Маша молча достала сигарету, прикурила от собственной ладони и выдохнула дым в сторону, будто жирную точку в разговоре поставила. Братья решили промолчать, переглянувшись и отступив в тень.

А Кирилл продолжал смотреть прямо в меня. Без тени иронии. Без раздражения. Только холодный расчёт в глазах, словно я был не человеком, а неисправным механизмом.

Я резко опустил взгляд, отчаянно ища глазами хоть щель в полу, куда можно было бы провалиться от стыда.

— П… прости… — вырвалось почти шёпотом. Слово застряло в горле, но всё равно сорвалось наружу.

Я попытался шагнуть, но колени тут же предательски подогнулись.

И вдруг рядом — лёгкое движение. Кристина молча протянула руку. Маленькую, тёплую. Лёгкую. Но удивительно твёрдую.

Я даже не успел подумать. Просто ухватился. Она подтянула меня вперёд, помогая сделать первые шаги. И чуть улыбнулась — едва заметно, уголком рта. В её взгляде не было ни осуждения, ни жалости. Только тихий вопрос — «держишься?» — который она не произнесла вслух.

Кирилл фыркнул, резко разрубив этот миг:

— Драма закончилась? Отлично. Теперь, если никто не собирается сдохнуть, может, сосредоточимся на миссии?

Он обернулся через плечо, двинулся вперёд. И, почти мимоходом, бросил:

— И да. Не надо извиняться за то, что умудрился выжить. Потеря контроля смертельна.

Михаил и Александр, как водится, ничего не уловили: один хмыкнул, другой что-то пнул с громким гулким эхом. Марина криво усмехнулась, будто ей доставляло удовольствие наблюдать моё «боевое крещение». Маша с кислой физиономией закурила новую сигарету, отведя взгляд в сторону.

— Тогда… спасибо. Я восстановился, — неуверенно произнёс я, наблюдая, как лишние линии наконец растаяли в воздухе.

Грудь ещё тяжёлая, уши звенят остатками тишины. Ноги стоят, но не верят, что способны держать меня дальше, словно я только что вылез из глубочайшего сна.

— Восстановился — так иди первым, — произнёс Кирилл, даже не оборачиваясь. — Наша канарейка. Посмотришь, где ямы и магические ловушки. Раз уж твоя “Проповедь” такая уникальная.

А я уже почти решил, что мы подружились… И вот опять. Он не издевается, нет — он будто методично проверяет, от чего конкретно я сломаюсь.

— Не пойду я на первую линию, — выдохнул я. Кирилл уже разворачивался, явно собираясь врезать словом, но я поспешил продолжить. — Пока что. Проповедь и отсюда нормально работает.

Он не отвечает. Только шаг замедляется на пол-ритма. Но плечи у него чуть расслабились — значит, принял. Пока что.

Я снова погрузился в окружение. Стандартные тридцать метров. Отдалился от команды, сканируя пустоты и линии напряжений. Но стоило шуму чужих эмоций стихнуть — в голову вернулось навязчивое желание просто… прижаться к Кристине. Я резко оборвал навык.

— Кирилл, — подбежал я к нему, но тот даже глаз не поднял от интерфейса. — Можешь проверить, не прилетало ли мне больших бафов.

— Пятьдесят процентов. Психическая устойчивость, — отозвался он холодно, будто диктовал отчёт.

— Вот сука… — сорвалось с языка, и Кирилл всё же обернулся, приподняв бровь. — А, прости!.. То есть, спасибо, — протараторил я, поспешно отступая назад.

Значит защита разума просела, а навык святой быстро стабилизировал меня. Даже не знаю… благословение это или проклятие.

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Сердце билось часто, но ритм постепенно замедлялся, подстраиваясь под странный, чужой пульс в стенах.

Окружение.

Сначала ощущения пришли мягко, почти робко — словно прохладный ветер скользнул по коже. Пространство развернулось передо мной, слой за слоем.

Один — плотный, влажный, с запахом камня и ржавчины. Другой — звенящий, вибрирующий, как струна. А ещё один… липкий, полный чужого страха, всё ещё дрожащего в трещинах тоннеля.

Это всё не то. Нужно проникнуть дальше.

И вот — впереди, за поворотом. Какое-то голодное искажение. Оно прячется в собственной тени, как зверь, затаившийся в кустах. Но в нём нет жизни — только механика. Сухость. Чёткий ритм, будто в недрах работает шестерёнка. Это не существо, это — процесс. Таймер. Ловушка, которая ждёт правильного момента, чтобы щёлкнуть и сомкнуться.

А справа… пустота. Не «ничего интересного», а абсолютное ничего. Двадцать метров стерильной тишины. Там нет ни эха пространства, ни дыхания времени, ни крошечных отпечатков эмоций. Будто кто-то аккуратно вырезал этот кусок реальности лезвием и закрасил белым корректором.

Моё сознание скользит по её краю, словно пальцы по обрыву. Стоит углубиться хоть немного — и я точно не вернусь.

Я осторожно отступил вниманием назад, в тыл — и наткнулся на новое ощущение.

Присутствие. Холодное, но не враждебное. Оно не прячется специально, скорее… просто наблюдает. Будто кто-то шагает рядом с моей тенью, но всегда остаётся за гранью видимого. Взгляд, тяжёлый и чужой, будто из-за стекла.

Я резко дёрнул внимание обратно, почти выскочив из пространства, и только тогда понял, насколько отстал. Впереди уже мелькал свет фонаря. Я ускорился и догнал остальных, чувствуя, как внутри ещё дрожит отголосок чужого взгляда.

Кирилл шёл первым. Двигался в напряжённой тишине, каждый шаг точный, выверенный. Его лицо было камнем, но глаза — в упор смотрели в темноту впереди, словно он ожидал, что сама тень первой заговорит.

— Кирилл… — негромко позвал я. — Здесь что-то не так.

— Вернулся наконец, — он выдохнул с заметным облегчением, будто именно этого отчёта и ждал.

— Спереди искажение, — говорил я торопливо. — Оно выжидает, что-то механическое… словно ловушка. Но чувствуется голод. Справа дыра, вырванный кусок пространства. Слева барьер или иллюзия. А сзади… — я запнулся, уловив, как Кирилл остановился и впервые посмотрел прямо на меня. — Там что-то наблюдает. Я не смог найти источник, но оно смотрит именно на меня. Его… волю я отчётливо почувствовал.

Кирилл молча поправил очки, взгляд при этом не отводил.

Остальные притормозили: Кристина чуть наклонила голову, словно пытаясь уловить детали. Марина прижала к груди зеркало так, будто оно могло заговорить. Близнецы переглянулись и расправили плечи — готовые драться, хотя не понимали, с кем.

Маша же, будто назло, достала новую сигарету и выдохнула дым кольцами, словно происходящее её не касалось.

— Голод… пустота… иллюзорный барьер... и наблюдатель в тылу, — медленно повторил Кирилл, аккуратно раскладывая мои слова по полочкам. Его голос звучал сухо, почти лекционно, но в глазах мелькнула короткая искра интереса. Он сделал шаг ближе и тихо добавил. — Ты уверен, что это не отдача после синхронизации? В таком состоянии тебе может казаться всё, что угодно.

Я уже открыл рот, но он резко поднял ладонь, обрывая мои слова.

— Хотя… — Кирилл резко повернул голову к пустоте справа. — «Дыра»… Я её не вижу. Но чувствую, что там что-то не складывается.

Кристина шагнула вперёд. Её пальцы коснулись рукояти клинка, а глаза засияли холодным светом, видимо очередной навык.

— Подтверждаю, — её голос был тише обычного. — Справа пусто. Как будто карта мира обрезана. Слева тоже… но если углубляться, будто кто-то давит обратно.

Марина нервно прижала к груди зеркало, голос её дрогнул:

— Слева иллюзия, — сказала она. Голос предательски дрогнул. — Слишком правильная. Я попробовала нащупать — и едва не потеряла контроль. Будто не я ломала картинку, а картинка ломала меня.

Кирилл прищурился, сделал шаг ближе, будто отмечая галочкой услышанное:

— Проповедь даёт тебе доступ к… восприятию чужой воли? Интересно. Это не просто баф. Если ты не врёшь, а похоже, ты не врёшь… значит, ты нам нужнее, чем я думал. - Он ткнул пальцем в темноту справа. — Туда не идём. Если кто-то вырезал кусок реальности, значит, туда прошёл тот, кто сильнее нас. Вперёд — только если другого выбора не останется. - Он помедлил, сдвинул очки. — А вот «голодное» — это уже след зверя.

— Но как же механические признаки? — спросил я, пытаясь ухватить хоть какую-то логику.

— Обманка, — почти шёпотом отозвался Кирилл, наклонившись ближе так, что его дыхание коснулось уха. — Чувствуешь, кто именно следит за тобой?

— Могу попробовать обнаружить его словами, — признался я, чувствуя, как пересыхает во рту. — Но оно, скорее всего, заметит меня.

— Оно и так смотрит. Пробуй, — в его голосе не было сомнений, только приказ.

Я вдохнул глубже, пытаясь подобрать слова. Они пришли сами — как будто кто-то подложил их прямо под язык:

— Бог Всевидящий… если на меня смотрит тот, кто прячется, обрати его взгляд в пепел, дыхание — в гром, а присутствие — в явление. Да не скроется змея в траве, да не уйдёт волк под маской. Покажи того, кто видит, но не хочет быть увиденным.

Мой голос прозвучал низко, почти молитвенно. Ни страха, ни просьбы — лишь требование. Слово за словом расходились тихим эхом, как будто сами стены повторяли их за мной.

В груди разгорелся резкий, горячий толчок — как удар сердца, но ярче.

И вдруг мир поплыл. Всё вокруг замедлилось: белёсые пятна на стенах растянулись, словно кто-то тянул само пространство за края.

— Ты чё наколдовал?! — резко дернул меня Кирилл. — Я просил узнать, кто это, а не выводить его к нам!

— Я ведь сказал, что не могу его найти… как мне узнать, кто это? — проговорил я, и тут же ощутил ледяной холод в лёгких, словно сам воздух сжал грудную клетку.

— Если ты его вытащишь, то, конечно, оно заметит тебя… и нас в придачу, — голос Кирилла постепенно исчезал, перекрываемый резким звоном в ушах.

Меня резко затянуло в окружение, но на этот раз всё было иначе. Пространство словно вывернулось наизнанку: стены дышали, дрожали, будто живые, а воздух звенел тихим, отчаянным стоном. Казалось, сам тоннель молит о помощи, и каждое искажение отражает чужой страх — не наш, не мой, но настолько густой, что его можно зачерпнуть ладонью.

В глубине, за слоями иллюзий, я ощутил «внимание». Это не зверь, не дух и не ловушка. Оно слишком… человеческое. Слишком близко.

Тёмный силуэт проступил на границе восприятия. Пальцы — кривые, как изломанные нити. Лицо без черт. А вместо глаз — десятки, сотни чужих зрачков. И все они смотрели только на меня.

Я хотел отвести взгляд, но он держал меня сильнее любого контракта. В следующий миг пространство дрогнуло, и я словно врезался лбом в холодное стекло. Мир разлетелся на осколки — и только потом, тяжело, со скрежетом, сложился обратно.

Тело предало, ноги дрогнули. Я едва не рухнул, но чья-то рука вцепилась в плечо и удержала. Кирилл. Его пальцы — сильные, твёрдые, как стальные крючья, а глаза холодные, настороженные.

— Что ты увидел?

Глава 14 Следящий.

Тело предало меня. Ноги подкашиваются, и я почти падаю, но чья-то ладонь сжимает моё плечо, удерживая. Кирилл. Его пальцы крепки, как холодные железные крюки, а взгляд — ледяной, оценивающий, словно сканирующий мою душу.

— Что ты там увидел? — сухо спрашивает Очкарик, но голос дрогнул, словно чувствует скрытую угрозу.

— Да что он мог там увидеть… — не выдерживает Марина. Её голос звенит как стекло, в мёртвой тишине, которая давит на уши и грудь одновременно.

Я уже открываю рот, собираясь огрызнуться, но меня опережает резкий крик Кристины:

— Марина!

Я пытаюсь выдавить хоть слово, но в горле застрял ком, колкий и сухой. Каждый вдох режет, будто по трахее пробегает огонь, и тело словно сковывает ледяной панцирь. Внутри всё горит и дрожит одновременно.

— Да что опять? — почти взвизгнула Марина. — Он уже достал со своими подгибающимися коленками. Мужик он или кто? Мямля!

Кирилл молча качнул головой, но она не заткнулась:

— А его закатывающиеся глаза… Это уже второй раз. Гадалка чёртова! Может, ты нам ещё и раскладик на картах замутишь?

После её слов повисла гробовая тишина. Она была такой плотной, что казалось — даже тьма впереди задержала дыхание, ожидая развязки. На мгновение мне показалось, что нечисть за стеной тоже решила прислушаться

— Сейчас не время и не место выяснять отношения, — наконец заговорил Кирилл, всё так же удерживая меня за плечо. Его голос был ровный, но в этой ровности слышался приказ. — Ты выглядишь так, словно вернулся не весь... — очкарик скользил взглядом по мне, иногда поглядывая в интерфейс. — Отдышись.

— Я и не возвращался, — глухо выдавил я. — Я до сих пор его чувствую. Постоянно поддерживаю навык.

Маша резко поперхнулась, Кристина тихо, но грязно выругалась.

— Совсем придурок?! Очевидно же, что навык жрёт ману! — снова взорвалась Марина.

Её голос постепенно скользнул на второй план, превратившись в тонкий писк, который скребёт по голове. Я медленно приподнял голову. Марина всё продолжала лить помои из того места, которое называет ртом. Рот её то открывается, то закрывается… Да даже по мимике ясно: грязь льётся беспрерывно.

— Это же всё очевидно… — сквозь белый шум долетали отдельные слова Марины, и глаз нервно задёргался.

Напряжение внутри росло, сердце колотилось, а нервы сжимались как пружины. И вот, граница терпения лопнула:

— Да кому, блять, очевидно?! — рявкнул я и с силой откинул руку Кирилла. — Когда бы я во всём разобрался! Вы с первой секунды на меня насели! Один, на первую линию гонит, как пушечное мясо, только чтоб результатик посмотреть. Вторая, стебёт каждую минуту, будто ей больше заняться нечем. А эти два шкафа… — я ткнул пальцем в братьев, и от кашля слова сорвались в крик. — Просто пугают одним видом, две горы ебучие!

Я тяжело выдохнул, осип, и почти прохрипел:

— Только Кристина хоть как-то помогает, даже если и чокнутая… И да! Мой навык — это, мать его, пассивка! А пассивные навыки, сука, не жрут манну постоянно. Только активация! В играх, это так работает!

Повисла секунда тяжёлой тишины.

Марина встретила мой взгляд, и в её глазах блеснуло торжество, будто она ждала моего срыва. Отвесить бы ей ответную усмешку, но горло всё ещё в огне.

— Смотрю, тебе полегчало, — холодно произнёс Кирилл у меня за спиной. Его голос был как нож по нервам, и я понял — сказал лишнего.

— Мы страшные? — глухо спросил один из братьев.

— Нет, — неожиданно заговорила Маша. — Просто мальчик попался мягкий.

Я медленно развернулся к Кириллу, не обращая внимание на разговоры позади.

— Как вы меня заколебали… — тяжело выдохнув, Кирилл потёр переносицу, глядя сквозь меня. — Рассказывай, что видел.

— Оно… это… — я замялся, слова с трудом прорвались наружу, будто бы тянулись сквозь вязкую тьму. — Там не зверь. Человек, почти… но от него исходило слишком много взглядов. Глаза. Сотни, тысячи глаз. — — Я сглотнул, отгоняя липкое, как паутина, ощущение. — Как будто какая-то тварь натянула на себя человеческую кожу. Пальцы, длинные, тонкие, будто нити.

Кирилл мгновенно напрягся. Его лицо застыло, но в глазах мелькнуло то, чего я ещё не видел — настоящий страх, ледяной и обжигающий.

— Следящий, — срываясь, выдавил он, словно произнося заклинание. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и острое.

— Чёрт… — Выругалась Кристина. — Ему Влада и Алёны не хватило?

— Не думаю, что это тот же, — вмешалась Маша. Её голос был спокойный, почти без эмоциональный, но в этой ровности чувствовалось ледяное понимание. — Следящий выбирает цель лишь один раз за жизнь. И уже не отпускает, как правило.

Я застыл, будто врос в пол. Глаза метались от одного к другому.

— То есть… вы его уже встречали?

— Встречали, — резко, без колебаний отрезал Кирилл. Даже не удостоил меня взглядом. — Но повторять этот опыт не собирались. Видимо, теперь он зацепился за тебя. Навык твой… Вероятно оказался ему по вкусу. — Он сглотнул, и этот сухой, скрипучий звук будто разорвал тишину. — Лучше бы твои навыки были по хуже.

— Он мог прицепиться к кому угодно, — возразила Кристина. Её голос дрогнул, но в нём появилась уверенность. — А нам во второй раз чётко показали: без такого, как Денис, мы далеко не уйдём.

Я встретился взглядом с Кириллом. Молча. Вопросы повисли между нами.

— Не сейчас, — коротко бросил он. — Отступаем!

Его голос был низким и собранным, словно стальная пружина, готовая распрямиться.

— Но так мы далеко не уйдём, — продолжил он, уже обращаясь к команде. — Попробуем сменить точку. Я наложу «Искажение сигнатуры». Пусть ищет нас там, где мы уже были.

Он достал артефакт — тонкую серебряную цепочку с тусклым, почти мёртвым рубином. Его пальцы сомкнулись на камне, и по коже пробежал резкий разряд статики. В воздухе заплясала рябь — словно марево над раскалённым асфальтом, а потом щёлкнуло что-то невидимое. Давление, жмущее на мозг, срезало словно ножом. И я наконец вдохнул свободнее.

Внезапно кто-то осторожно взял меня за локоть.

Кристина. Её пальцы были холодные, как снег, но хватка — крепкая, почти железная.

— Я с тобой, — её шёпот коснулся только моих ушей. — Пока ты не один… он не возьмёт тебя.

Александр и Михаил молча переглянулись — один взгляд, и всё было понятно без слов. Они развернулись и начали отход. Маша с силой выдохнула, наконец-то швырнув на пол бычок и вдавив его в пол каблуком с таким ожесточением, будто это был глаз того существа. Через мгновение на месте растоптанного бычка заклубился дым, полностью закрывая обзор.

— Этой твари не понравится, что мы уходим. И это хорошо, — пробурчала Марина, будто себе под нос, но мы все услышали. — Пусть знает, кто тут на самом деле ведёт охоту.

Смешно такое слышать от убегающих, — мелькнуло у меня, но язык не повернулся озвучить.

И тут ветер — или то, что им притворялось — вдруг сменил направление. Давление, та невыносимая концентрация чужого взгляда, сместилась. Оно больше не вгрызалось прямо в меня, а застыло рядом, там, где я стоял секунду назад. Слепая, яростная сила рылась в пустоте, ища добычу, не понимая, как она могла испариться.

Кирилл не дал нам замедлиться. Отряд свернул вбок, в боковой коридор, заваленный мусором и каменными глыбами. Сквозь узкие щели, под обломками перекрытий, по узким тёмным лазам мы продирались в самое чрево заброшенных подвалов. За спиной оставалось лишь эхо моего страха — и то место, где нечто впервые обратило на меня свой взгляд.

Стоп… здесь же не было никакого прохода.

Я чуть не расширил обнаружение, чтобы убедиться, но осёкся. Эта тварь снова может меня заметить. Остаётся только довериться Кириллу.

Минуты через две мы выбежали в лесной коридор. Деревья стояли тесно, их тени переплетались, и тьма между ними жила своей жизнью, как в тех же туннелях. Судя по ауре — мы всё ещё внутри той самой области. Земля под ногами пульсировала ритмично, гулко, словно в глубине, под землёй, дышала всё та же канализация. А над нами тянулось небо, затянутое сизыми тучами, из которых просачивался тусклый серый свет.

Все заметно расслабились, войдя в новое пространство. Аромат зелени с силой ударил в нос, успокаивая и меня. Но чем глубже я вдыхал, тем явственнее чувствовалась фальшь: запах был слишком густым, сладковатым, липким.

Кристина наконец отпустила мой локоть. Она ничего не сказала, но её рука тут же скользнула к поясу, где покоился тонкий клинок. Кирилл отмахнулся от очередного уведомления системы и принялся оглядывать окружение.

— Господи, — выдохнула Марина, поправляя свой слишком короткий топ. — Хоть кто-нибудь скажет, сколько эта хрень ещё будет рядом? У меня до сих пор ощущение, что она щекочет мне кожу изнутри.

— Она и не уйдёт, — Маша, шедшая в хвосте, в очередной раз закурила, выпуская дым в сторону кроны.

— На тебе всё ещё висит аура того иллюзорного барьера. Это не Следящий, — сухо ответил Кирилл.

— Точно? — Марина вздрогнула, но двигалась не отставая.

Краем глаза я увидел, как её иллюзорная кожа дрожит под чужой аурой — будто её настоящая оболочка вот-вот выглянет наружу.

Я так и знал, что это не настоящий облик.

— Так и что это за тварь? — выдохнул я, обращаясь к Кириллу.

Он посмотрел прямо на меня — и нахмурился. Не просто сдвинул брови: я ощутил, как вся его уверенность сжалась в тугой, болезненный ком. Воздух вокруг будто сгустился, сделался тяжёлым, липким. Даже Кристина перестала дышать на миг.

— Это… не совсем тварь. Осколок Воли.

Слова повисли в воздухе, и лес будто прислушался к ним. Где-то вдалеке тихо треснул сучок — слишком хлёстко, словно отозвалась сама тьма.

— Есть сущности, у которых нет тел. - Кирилл опустил глаза, говорил ещё тише, но каждое слово вонзалось в кожу иглой. - Нет мыслей, эмоций, желаний. Только чистое намерение. Неумолимое. Они как зеркала: отражают твои слабости… и твою силу тоже. Такие сущности хотят завладеть телом...

— Чтобы жить как человек? — перебил я его.

— Не знаю, — он вскинул взгляд и почти прошипел. — И знать не хочу.

— Значит, то, что я видел, это было моё отражение? — спросил я, и по коже прошла холодная дрожь.

— Если ты его увидел, значит… — он сделал паузу, и это молчание оказалось страшнее любых слов. — Ты ему понравился. Или оно боится того, кем ты можешь стать. О Следящих не так много информации. И понятно, по каким причинам.

Значит решил не отвечать...

— Думаю, ты должен об этом знать, — внезапно заговорила Кристина. Её голос был сухим, безжизненным, словно она зачитывала текст с надгробия. — Мы сталкивались с подобным… один раз. Тогда… только я, Маша и Кирилл выжили. Миша и Саша… ещё не присоединились. Маша — тогда была другой.

Эти слова легли тяжёлым камнем. Тишина, что воцарилась, не была просто отсутствием звука. Она жила. Она давила на уши, скользила под кожу, сжимала сердце.

Даже захотелось отключить пассивку — их эмоции словно режут меня ножом, душат. Но я не могу. Я не могу позволить себе снова пропустить опасность.

Где-то сзади раздался нервный смешок Марины. Короткий, обрывающийся, будто она пыталась разрядить атмосферу, как всегда. Но её привычная легкомысленность застряла в горле и превратилась в жалкий, полусдавленный хрип. Смех умер, так и не родившись. И от этого стало только тише. И страшнее.

Маша затянулась своей вечной сигаретой, отвернувшись. Вид у неё был такой, будто этот разговор её вообще не касался. Но длинный пепел на конце сигареты предательски дрожал в её неподвижных пальцах.

Кирилл шагнул ближе, пальцы скользнули по виску, будто он отгонял назойливую мигрень. Его голос прозвучал низко, напряжённо, и в нём впервые мелькнула искра… заботы?

— Хватит. Нам нужно двигаться дальше.

Кристина коротко кивнула, её взгляд скользнул по мне — слишком пристальный, слишком внимательный, словно она всё ещё ждала, что я рухну.

Мы двинулись. Шаг за шагом — сквозь вязкий подлесок. Деревья вытягивали сучья, будто слышали нас и жаждали коснуться. Воздух густел, сжимался, становился плотным, как ткань, готовая разорваться. И всё это время пространство внутри продолжало шептать — едва слышно, но направленно. Не случайные отголоски, а словно чья-то речь, обращённая лично ко мне.

И вдруг что то будто дотронулось до моего мозга. Слева, в трещине между двумя корявыми стволами — движение. Что-то ползучее, скользкое. Невидимое, но ощутимое каждой клеткой. Как взгляд…

— Стойте, — мой голос сорвался, но прозвучал достаточно твёрдо. — Слева. Оно снова здесь.

Слова прозвучали как команда — и в первый раз за всё время я увидел, как вся группа отреагировала мгновенно. Будто наконец признала во мне не просто «новенького», а игрока, ставшего частью команды.

Кирилл едва заметно склонил голову. Его пальцы нервно сжали планшет.

— Подтверждаю. Магическое напряжение растёт. Давление на сознание… как и тогда. Вот засранец, — выругался он. — Оно нас окружает. Видимо, учится на ошибках.

Кристина плавно вышла вперёд. Движения — мягкие, бесшумные. Но она не торопится обнажить свой клинок. Только гладит его рукоять, как старого друга, который уже знал что скоро польётся кровь.

Михаил и Александр… затихли. Их лица напряглись, глаза внезапно сфокусировались. На миг в них проступило что-то зверинное.

Марина прикусила губу и стиснула амулет-осколок, сотканный из иллюзий. Наши силуэты задрожали, слегка размазавшись в воздухе, словно тела стали не до конца настоящими.

— Вот же тварь, — прошептала Маша, сбрасывая бычок в мох. — Я же говорила, что оно не отстанет.

Внезапно внутри черепа вспыхнул голос.

Холодный. Чужеродный.

Он роется в моей памяти. Выдёргивает обрывки моей Проповеди и возвращает их иными — искривлёнными, пропитанными холодом.

«Ты произнёс слова, но не знал их сути… Познай страх. Не страх смерти — страх бессмысленности. Пустоты, что ждёт за гранью всех смыслов».

Сердце замирает. Лёгкие забывают дышать.

Я цепляюсь взглядом за мелькание коры, за дрожащие листья, за амулет в руках Марины. Мир скачет, пульсирует… а голос не исчезает. Он внутри меня. Бездна, обретшая речь.

Я застываю. И вдруг — вспышка. Внутри что-то откликается, вспыхивает жаром. Я невольно ухмыляюсь.

— Это я то не знаю сути? — голос мой звучит с насмешкой, а слова сами складываются в удар.

— Оно говорит с тобой? — Кирилл прорывает тишину, но я его не слушаю.

— Думаешь, это ты подаришь мне страх? — мой голос ломает воздух, и кажется, каждая фраза отскакивает от невидимых сводов над нашими головами. — Я жил среди стен, что шептали тишиной. Я ел пустоту, пил бессмысленность, спал рядом с безгласием. То, что для тебя проклятие, для меня утренний звон. Не ты научишь меня бояться... А если только теперь узнал вкус этих слов… значит, ты младенец в бездне. Я не боюсь тебя. Я жалею тебя.

Воздух дрожит. Каждая жилка кожи горит мурашками. Мир будто замирает. Даже дыхание леса исчезает. Тени, что пришли на зов, замирают в ожидании.

И вдруг — треск. Разрыв невидимой плоти. Боль, стыд — волной по черепу. Существо завывает, но не в ушах — прямо в костях.

«Твоя жалость — яд. Ты не призван, но уже зовёшь. Слова твои — не знание, а инстинкт. Кто же ты, человек с голосом чуждого рода?»

Давление спадает. Во тьме дрожь, словно воздух то сжимается, то рвётся на части. Кажется существо отступает.

Проповедь возвращается ко мне — чистая, ясная. Без кривых лап этой твари.

И всё же в глубине черепа остаётся эхо. Словно сухой след когтя.

Глава 15 Голоса.

Проповедь возвращается ко мне — чистая, ровная, без чужой примеси. Словно воздух после грозы: дышать легко, а внутри всё равно зудит, как старая рана, которую слишком часто трогали.

Кирилл прищурился, подошёл ближе. На пальцах у него тлел тусклый огонь — готов был ударить, без лишних вопросов. Но замер. Похоже, понял: я всё ещё я.

— Он отступил? — голос Кирилла вышел низким, натянутым, как струна. Вопрос больше для подтверждения, чем для ответа.

— У тебя получилось, — сказал он сам за меня и словно сделал этот вывод вместо меня. — Это хорошо. - Очкарик даже не дал времени переварить сказанное. — Осмотрите окрестности, — отрезал он и первым пошёл вперёд, будто всё остальное его не касалось

Кристина хмыкнула. Смех у неё вышел нервный, держащийся на краю.

— Я не первый раз вижу, что ты умеешь, но… сейчас было жутко. — Её взгляд скользнул по мне, цепляясь за черты лица, словно пытаясь уловить что-то чужое. — Видел бы ты себя со стороны! Я подумала, он тебя поглотил.

Марина шумно выдохнула. Иллюзия сорвалась с неё на миг, как с заношенной одежды — и под ней мелькнуло настоящее: морщины, язвы, обрывки волос, тёмные провалы под глазами. Через секунду маска вернулась, снова гладкая, идеальная. Но моему любопытному взгляду хватило и этого мгновения, остальные же так и не обратили на неё внимание.

Она резко повернулась ко мне, будто собиралась что-то сказать, но я отвёл взгляд. Гораздо проще уцепиться за лица остальных, чем вглядываться в то, что она пыталась скрыть. Не хочу я спорить ещё и по этому моменту. Вдруг она вообще, решит меня убить.

Маша затушила сигарету о собственную кожу. Даже не дрогнула.

— Заговорил, как один из нас… — сказала она и тут же утонула в собственных словах, как будто и не собиралась их дарить миру. Голос распался на тягучие клубы, растворился так же естественно, как дым растворяется в ветре.

Опять что-то шепчет себе под нос — монотонно, вязко. В этот раз до меня донеслось хоть несколько обрывков, но смысла в них не больше, чем в треске углей: фразы разрываются и рассыпаются, прежде чем я успеваю ухватить. Странная мадам.

Я оглянулся, а остальные уже нашли себе занятия. Кирилл пялится в трещину впереди, будто пытается найти ту сущность, которую никто из них так и не услышал. Качки прикрывают ему спину, настороженно водят глазами по сторонам да потирают кулаки, словно ждут, когда мир сам подойдёт и попросит пощёчины. А вот эта Язва... хорошая кличка для Марины, как всегда, держалась рядом — не цельно, не вовлечённо, а просто трётся рядом, как кошка.

Лес вдруг, как будто сделал вдох. Ветви шевельнулись, вернулся ветер, духи застрекотали — воздух разрезали искры, словно реальность застыла и на мгновение потрескалась. Восстанавливается? Мир переводит дыхание после судороги. Да, по масштабам мира это и не судорога вовсе, но мне всё равно — ощущается чрезмерность, бошка от этого пухнет. Мне накинули слишком много за один день. Прям на лицо.

Кстати о лицах: у каждого — на кого не глянь, своя тайна, свой зажим. Глубоко выдохнул. Мир живёт собственной волей, и я должен это выдерживать. А может, это сон. Может, я просто сплю и надо бы шлепнуть себя по щеке — глядишь, проснусь. Дурацкая мысль — но не сдержался. Шлёп — резкий хлопок по щеке. Ничего. Я всё ещё здесь. Только теперь на меня снова смотрят, как на дебила, и щека болит. Отлично. Весь набор собран: боль, позор, аплодисменты... в голове. И снова моя победная мелодия.

Я расхохотался. Смех вырвался рвано, как струны, сорванные с гитары — истерический и наружный, но внутри — не веселье, а усталость, перегруз. А я всё пытаюсь натянуть обратно это покрывало привычной реальности; попытка, что провалилась. Покрывало не садилось на место, оно смялось, и под ним зияла какая-то шершавость, которую лучше было не трогать. Остаётся лишь смеяться, потому что иначе могу заплакать — а плакать здесь было бы непрактично. Всегда непрактично.

Я рухнул на корни. Деревья приняли меня — колко, но надёжно; земля под пальцами дышала, живая и шершавая. Я смотрел на узоры, будто выжженные не огнём, а смыслом: кривые линии переплетались в искажённые знаки, и вдруг я понял — этот знакомый… отклик. Моя Проповедь оставила след даже здесь.

— Слишком много, – я тяжело выдохнул, - всё слишком быстро, — пробормотал я, и в груди застучала паника, разлитая липкой дрожью под кожей. Сердце работало не в такт; я почувствовал, как щепки страха впились во всё тело. Я должен был сегодня смотреть сериалы или читать очередную мусорную книженцию. А вместо этого разговариваю с нечистью, которую никто не видит…

Кристина тихо подошла, не коснулась — просто села рядом. Словно решила, что так я не развалюсь на куски.

— Твоя психика… крепче, чем у многих, — произнесла она негромко, и в голосе не было привычного холодка. — Я на самом деле думала, что ты раньше сломаешься.

Да я давно сломался, хотел бы сказать. Давно уже просто плыву по этому дурацкому течению. Но нет — сломался я именно сейчас. Только сейчас, когда вся эта игра, сон с окнами и артефактами, вдруг ударила по голове. Все вопросы, которые я отодвигал, повисли в воздухе, как сырой туман, и осели в висках тупой болью. Паника продолжает дрожать внутри, но сердце, странно, успокоилось. А ведь эта стычка с нечистью — я пережил её чудом, и это чудо сейчас выглядит очень хрупким.

— Секретничаете, — раздалось сбоку.

Маша. Подошла и встала по другую сторону. Голос тягучий, как дым: не слова, а вуаль, что стелется по воздуху. Она не смотрела на меня, а скорее сквозь. Или туда, где даже тени уже заканчиваются.

Не хочу отвечать. Внутри всё гудит. Мысли шевелятся, как змея в мешке — не дают покоя, заставляют цепляться за детали. Влажный воздух липнет к губам. Корни цепляются за землю, будто держат меня, не отпускают. Каждое сказанное здесь слово оставляет след, и это пугает.

А ещё пугает что я разговариваю с тем, чего никто больше не видит, и это… слишком привычно. Словно я всегда этим занимался.

— Ты всегда был такой? — спросила Маша вдруг. Голос ровный, будто она просто продолжала мою мысль. — Слышал больше, чем остальные. Видел там, где другие видели пустоту.

Я резко поднял взгляд. Она по-прежнему смотрит сквозь меня, и это начитает раздражать.

— Хочешь правду? — её глаза чуть сузились, и я не понял, обращается ли она вообще ко мне. — Ты просто не умеешь закрываться.

Слова врезались прямо в череп, как ледяные иглы. Не умею закрываться?.. Я, открыт? Для кого? Для таких тварей?

— Маша, хватит, — Кристина хмуро повернулась к ней. – Ему не нужно сейчас этого знать.

— Почему? — Маша склонила голову, и на мгновение её бледное лицо показалось чужим, совсем не человеческим. — Он ведь уже слышит. Уже смотрит. Разве не лучше, если он узнает это от нас, а не от них?

У меня пересохло во рту. Попытался задать вопрос, но язык не слушается. В голове, там, где ещё минуту назад шевелились мои мысли, теперь шевелилось другое.

Внутри меня что-то щёлкнуло. Не звук — больше как вспышка в темноте: резкая, обжигающая.

Система снова откликнулась, всплывающее окно едва не заслонило мне взгляд:

[Системное оповещение]

Проповедь: Активный эффект разблокирован. (Вы открываете канал. Слово воздействует на мир. Мир воздействует на вас)

Режим восприятия: Открытый канал.

Я сглотнул, сердце ёкнуло. Канал. Открытый — это значит что ко мне в голову теперь может залазить кто угодно?

В горле зашевелились чужие фразы — не мои мысли, не мой голос. Как если бы кто-то дотронулся изнутри.

— «Слышит… слышит… откликнется…» — эхом прошептали десятки голосов, и я чуть не согнулся от головной боли.

— Видишь? — Маша всё так же спокойна, будто подтверждала очевидное. — Ты не управляешь этим. Ты проводник.

— Заткнись, — Кристина резко шагнула ближе, словно прикрывая меня. — Ему и без таких откровений хватит.

— «Освободи…» — прошептал кто-то прямо у меня в ухе. Я приподнял голову.

— Я просто хочу быть честной, вы же любите это...

— Ты реально... Заткнись пожалуйста – Выдавил я зажимая уши.

— «Найди нас… освободи… отдай слово…»

Да отвалите, не буду я вам ничего отдавать. Вот же дура, пока она не сказала про этот канал, я и не слышал никого, разве что был тихий отклик. В мозгу снова ктото закапошился. Я зажал виски, зубы свело так, что челюсть заныла. Да отвалите. Паника рванулась вверх, и единственная мысль, мелькала в голове, а точнее прямо перед глазами. Система, которая всё ещё перед глазами. Она поменяла активный эффект, значит его можно вернуть.

— Эй… — пытался повернуться к Кристине, а голос дрожал, будто его растянули в струну. — Навыки… их можно настраивать, да? Если система среагировала… можно же вернуть назад?

Она смотрела прямо, не моргнув, и взгляд будто сверлил мозг насквозь.

— Если эффект изменился — значит, навык перешёл на следующий уровень. Назад не бывает.

Слова ударили по мне сильнее, чем я ожидал. То есть… это теперь со мной? Прямо так, навсегда?

Кристина слегка качнула головой. Не «да», не «нет». Ну конечно, кого я спрашиваю — она психопатка, хоть и заботливая, вроде как.

— Теперь привыкай. — Её тон спокойный, но каждое слово будто вырезается в моём сознании. — Благодаря Маше, твой навык получил второй уровень, если говорить на твоём языке. Но это уже совсем не игрушки. Моё первое повышение, — она ухмыльнулась странно, почти по-дьявольски, — оно было незабываемым. Я начала видеть… пульсирующую кровь, внутренние органы, кости…

— «Видит… нашёл проводника…» — Голоса снова прорвались сквозь мои мысли, перебивая этот кровавый рассказ.

Я сижу, дрожу, кулаки всё ещё сжаты, ногти режут ладони. Сердце бьётся, как отбойный молот, — будто кто-то пытается выломать грудную клетку изнутри. И что теперь? Привыкать? Привыкать к тому, что мир шепчет мне в уши, скребёт по костям, сводит с ума?

Шум снова накатывает:

— «Бежать… зубы… кровь…»

— «Нет-нет-нет… тьма… холод…»

— Да блять! — вырывается из меня, я вскакиваю на ноги, горло рвёт крик. — Заткнулись все!

Эхо летит, сталкивается со стенами, с потолком… и этот невидимый барьер над головой — дрогнул, как ткань под ветром. И вдруг — тишина. Настоящая. Чистая. Даже не думал, что когда-нибудь буду радоваться гробовой тишине. Господи, как же тихо. Только и слышу что своё дыхание. И дыхание этих… бесполезных девиц, что вылупили на меня глаза, будто я им сейчас сердце вырву.

— Ты в своём уме? — голос Кирилла сзади, ровный, но с отголоском напряжения. — Следящий тебе последние извилины отбил?

— Нет, — выдыхаю, чувствуя, как адреналин уходит, а руки всё ещё трясутся, — просто Маша на приколе. Решила поиграть в откровения. У меня аж навык изменился.

Кирилл переводит взгляд с меня на Машу, обратно. Лоб нахмурен. Не понимает?

— Она рассказала ему про открытый канал, — сухо вставляет Кристина.

— Мы ведь это обсуждали, - Окак, так вы там что то обсудили. - Никакой новой информации, мы и так про Следящего заговорили... – Он взглянул на меня. – А в прочем уже не важно, ты и Следящего отпугнул и канал закрыл, как я вижу.

В горле снова пересохло. Стоит брать с собою воду. Вытер потные ладони о штаны, глядя куда-то в прострацию.

Отпугнул Следящего. Звучит красиво. Только внутри — пустота и дрожь. Я как будто откусил кусок реальности, а теперь не знаю, проглотить или выплюнуть. Стоит ли и дальше пользоваться навыками которыми я даже не знаю как пользоваться. Как вообще работает моя проповедь.

— Не ломайся раньше времени. Или ты думал, что чудеса будут светлыми?

Сухо, будто диагноз. И правда, чего я ожидал? Что небеса раскроются, ангелы запоют, а система мне вручит золотой жезл? Ага, щас.

Глаза сами соскальзывают мимо Кирилла. Не могу на нём сфокусироваться. Вижу сбоку братьев — Александра и Михаила. А они, как всегда, в своём репертуаре. Один машет кулаками, другой суёт палку в сторону тени, где и врагов-то нет. На слух — сплошной гул, шум. Но я теперь, походу слышу иначе: рваные колебания, дробный ритм, эмоции через треск пространства... Они спорят о какой-то дичи. О том, кто первый заметит врага. Или кто сильнее. Какая разница?

А мне собственно какое дело? У меня в голове до сих пор звенит эхо — от Следящего, и этих голосов, что ещё секунду назад царапали мозг.

И Кирилл со своим: не ломайся. Да я, может, уже надломлен. Может, вся эта моя «проповедь» и есть тот скол, через который мир смотрит внутрь меня.

— Ау, — Кирилл махнул у меня перед лицом рукой. — Философствуешь?

— Что?.. — я моргнул, но не сразу сфокусировался.

— «Он здесь…» — мысль сама прорезалась, как будто не моя, но звучала внутри так же отчётливо, как любая из моих собственных.

— Не на долго тебя хватило, — пробормотал я себе и ухмыльнулся. - Ну а чего ты ждал? Чуда?

— Защиту разума поднимаешь? — спросил Кирилл, голос его был напряжённый, но спокойный. — Правильно. Пока не привыкнешь, это лучший вариант.

Марина бросила короткий взгляд через плечо. Улыбнулась.

— Ничего. Я вот тоже не вывожу. Но теперь хотя бы красивая. Это помогает, — её голос мягкий, почти лиричный. Как играет то, интересно, остальные знают как она выглядит на самом деле.

—«Фальшивит…» — Слово проскользнуло тихо, как мокрый червь, прямо в ухо. Я не успел даже моргнуть, а слово уже разрослось под черепом. Это моя мысль? Или кто-то сказал это?

Я потёр переносицу, будто только что снял очки. Зачем? Сам не понял. То ли подсознательно решил скопировать Кирилла, то ли это уже не я, а кто-то чужой подсказал: сделай так — будет легче.

Если это только начало, то что будет дальше?..

— Так, — я выдохнул и посмотрел на Кирилла серьёзно, стараясь не дрожать. — Сейчас за нами никто не гонится, гул стих. Мне нужны ответы. Иначе меня снова раздавят мои же мысли.

— «Мои мысли…» — отозвалось искажённое эхо.

Кирилл дёрнул взглядом на часы, потом на команду, и снова на меня.

— Время есть. Слушаю… — сказал он наконец и, словно вспомнив что-то важное, добавил холодно, — Скажу сразу, про способности рассказывать не буду.

Хах. Конечно. Самое ценное — под замком... Не-не-не. Нужно держать мысли под контролем. Меня разнесло от пары слов про мою способность, по этому он и не хочет об этом говорить. Хотя...

— Почему вы элементарно не ввели меня в курс дела? — вырвалось у меня. — Просто кинули на передовую.

— Мы взяли тебя в качестве затычки, — произнесла Марина. — Зачем что-то рассказывать мясу.

— Мы тебе не доверяли, — добавила Маша, и я почувствовал её взгляд, пронизывающий меня насквозь.

— Ты и не спрашивал, — вскрикнули братья в один голос.

Все быстро высказались, и я перевёл взгляд на Кристину.

— Что? — тихо спросила она. — Согласна с мальчиками, ты действительно не спрашивал.

— Вообще, — вмешался Кирилл. — Я думал, что ты и так всё знаешь, просто прикидываешься. Хотя… до сих пор так считаю. Уж больно легко у тебя всё получается.

— Я… ясно, — пробормотал я, когда чей-то смех прокатился в голове. — Так, значит, про способности не расскажешь… — хмыкнул я, вытирая лицо рукой. — Но про систему-то ты можешь рассказать?

Кирилл глянул на меня так, будто я попросил его расписку в продаже души.

— Что именно ты хочешь услышать?

— «Как её открыть…» — Стоп, я ведь знаю как её открыть. — Ну в смысле не наугад, - Грёбаные шептуны, но в принципе хороший вопрос. - Имею в веду не криками в пустоту, не методом «сработает — не сработает». Есть же там какой-нибудь способ. Горячая клавиша, команда, жест… что то такое... - протараторил я.

Марина усмехнулась в спину:

— А я думала, ты уже вкурил. У каждого свой «ключ», придурок. Кто-то голосом вызывает, кто-то через боль запускает. Я, например, просто думаю о своём отражении.

Кирилл резко махнул рукой, обрывая её болтовню:

— Верно. Система — персонализирована. Она слушает только тебя и то, что ты сам о себе думаешь. Поэтому и хаоса много. Но учти: если ошибёшься с ключом, можешь застрять.

— В каком смысле? — спросил я, чувствуя, как в горле всё так же сухо.

— Можешь привязать не тот интерфейс, — спокойно ответил Кирилл, даже не моргнув. — И свою статистику больше никогда не увидишь.

У меня дёрнулся глаз. Отлично. Прекрасно. Значит, я что… привязал к себе мануал? Да ну… да ну нет. Или… или это и есть моя система. Просто сборник информации. Потрясающе. Только не говорите мне, что всё моё вытягивание сведений из людей и вещей превратилось в систему, которая умеет одно — собирать информацию.

И ведь действительно — стоило только подумать, и перед глазами снова вспыхнул интерфейс. Чёткий, как проекционный экран. Чужой и в то же время… слишком мой.

Остальные молчат. Что, не видят?

— Вы ведь видите это окно? — осторожно бросил я, больше ради проверки, чем ради ответа.

Марина приподняла бровь:

— Уже открыл?

— «Открыл… открыл…» — эхом прошипело в ушах. Будто кто-то повторил за мной, чуть искажённо.

— Неужели все игроманы такие способные… — пробормотал Кирилл, и в его голосе впервые проскользнула тень уважения. Он чуть наклонил голову, словно ставил галочку у себя в списке. — Привязанный интерфейс видно только тебе.

Я машинально глянул на него — точнее, на интерфейс перед его глазами.

— А ты?..

— Это артефакт, — коротко отрезал Кирилл. — По примеру новых смартфонов. Ещё вопросы?

Я кивнул, хотя внутри всё клокотало.

— Да. Как я понимаю, в этом измерении мы всё же можем спокойно разговаривать, — сказал я, пытаясь держать голос ровным. — Я хочу знать больше. Как всё так закрутилось? И кто за это в ответе?..— Ну вот последнее точно не мои слова. Слишком много пафоса нагоняете.

Кирилл чуть приподнял голову, будто удивился, но взгляд остался прежним — жёстким, сосредоточенным.

— Ты хочешь знать? — тихо, но резко. Слово будто царапнуло воздух. — Я тоже хочу. С той самой ночи, когда небо вдруг расцвело кровавыми трещинами, а моя мать начала разговаривать с отражением в зеркале, называя его сыном.

Он присел напротив. Сухие глаза. Уставшие. Не потому, что не хочет плакать, а потому что уже всё выплакал. Мне стало неуютно — поток эмоций наседает на сознание, как липкая грязь, будто чужое горе скользит прямо под кожу.

— Это началось несколько месяцев назад, — вмешалась Кристина. Её голос — мягкий, ровный, но под ним сталь. — Сначала, аномальные сны. Потом пропажи людей, техногенные сбои, появления артефактов…

Я смотрел на неё, но видел не лицо, а её взгляд — устремлённый куда-то за грань, туда, где, наверное, дом. Или то, что от него осталось.

Лезть в чужие головы, это хорошо... плохо... Нет, это мать вашу очень плохо. Нет ну вы по смотрите на них, копошатся уже как у себя дома. Наглые паразиты.

— А потом пришёл первый отклик, — продолжила Кристина. — Кто-то услышал. Кто-то ответил. И началось. Магия. Твари. Хранители. Всё, что раньше было выдумкой…

Маша встала и развернулась ко мне, сложив руки на груди. Было видно — будто она через силу собирается что-то сказать. Час откровения продолжит?

— С твоим появлением наша команда начала меняться, — произнесла она. Голос у неё был чужой, будто через неё говорил кто-то ещё. — Так же как мир изменили боги. Или то, что когда-то было богами. — Они… ошиблись. Или устали. Или сошли с ума. Никто не знает. Но они вмешались в структуру нашего мира, и всё пошло по швам. Одни люди получили дары, другие были выжжены.

Она чуть склонила голову, а я всё думал — зачем она это говорит мне, именно мне.

— Ты хочешь знать, кто в ответе? — Маша приблизилась, и в её глазах вспыхнул отблеск небес.

Молчание.

— И такие, как я. — Воздух тут же стал тяжелее. — Мы пытались… сохранить. А может разрушить. Может быть понять. Я уже не помню. Но я здесь. Среди вас. И мне больше некуда идти.

Михаил и Александр замерли, не зная, что сказать. Они как будто чувствовали — происходит нечто большее, чем они способны понять.

— Так ты типа… богиня… — вырвалось у меня. Или не у меня? Слово само сорвалось с языка, я лишь услышал его в собственном голосе.

Её зрачки чуть расширились, будто я подбросил в огонь слово, от которого начали плавиться маски. Она посмотрела на меня — не с презрением, не с гордостью, а с той странной усталостью, что бывает у актёра, вынужденного сотый раз играть одну и ту же роль, пока сцена гниёт у него под ногами.

— Нет, — сказала Маша. И, после паузы, добавила. — Да.

Голос ровный, сухой, как треснувший колокол. Ни капли жизни.

— Я была божеством воды и голоса, голосом забвения и памяти, стражем одного из малых миров… — она подошла ближе. Тень её дёрнулась, как будто тело было лишь аватаром, а центр тяжести находился где-то за пределом плоти. — Но я потеряла трон. Потеряла храм. Потеряла имя. Теперь я… просто “Маша”. Даже если вспомню, кем была, всё равно не вернусь.

Она опустила взгляд на свои руки, тонкие, человеческие, слишком слабые для божества.

— Это тело не моё. Я его заняла, когда прежний хозяин… сломался. Она кричала. Я не смогла помочь.

Молчание. Порыв ветра коснулся её волос, и на миг они стали прядями из полированной тьмы.

— Если хочешь осудить меня, делай это. — Её глаза поднялись, без дна, без защиты. — Или реши, сможешь ли доверять мне дальше.

Сердце в груди дрожало, будто кто-то пытается сыграть на нём фальшивую мелодию.

— «Осуди её… Осуди…» — прошипело под черепом.

Тишина легла на группу, тяжёлая, как пепел после пожара.

— «Она врала… Она убила… Она сожрала…» — слова рвались кусками, как чья-то чужая исповедь, насильственно всунутая в мозг. Глаз снова задёргался, эти шептуны скоро поселятся в моей голове.

Первым отреагировал Кирилл. Он будто не изменился в лице, но вены на виске вздулись, а пальцы, сжимающие край куртки, дрогнули — белая дрожь. Он уже всё понял.

— Богиня… — выдохнул он. Слово прозвучало не как титул, а как плевок.

Он медленно поднялся, и весь воздух между ним и Машей натянулся, как струна. Его голос стал холодным, как ржавая вода в старых трубах:

— Значит, ещё одна, кто считает себя выше людей. — Он кивнул на неё, почти презрительно. — А теперь носишь нашу шкуру?

Маша не шелохнулась, только сигарета на секунду замирала у её губ.

— И ты в нашей команде? — Кирилл усмехнулся, без радости, без злости, только пустота. — Превосходно. Убийственно, мать твою, символично.

Маша не дёрнулась. Даже не попыталась улыбнуться своей обычной ухмылкой. Только сжала сигарету так, что пепел осыпался прямо на её ладонь.

— Я действительно выше вас была. Я, брала, ломала, отнимала. Потому что могла. Потому что мне принадлежало всё. — Она выдохнула дым и чуть склонила голову. — А теперь вот, ношу чужую кожу, дышу вашим вонючим воздухом и боюсь умереть, как любой из вас.

Её глаза блеснули в полумраке. Не торжество, не вызов. Просто констатация.

— Так что да, Кирилл, — продолжила она ровным голосом. — Я в вашей команде. И это даже не ирония. Это расплата.

Сигарета догорела до фильтра. Она не морщилась, пока не обожгла пальцы. Только тогда отбросила окурок в сторону и посмотрела прямо на него.

— Если хочешь убить — убивай. Это будет честнее, чем тащить меня дальше.

Повисла тишина, такая что даже моё дыхание сейчас кажется лишним. Я глянул на Кристину. Та будто слилась с деревом рядом, вжимается в кору так сильно, как будто пытается растворится в ней. Рука её всё ещё сжимает кинжал, но пальцы дрожат.

Боится?.. Нет. Она колеблется. Не знает, на чью сторону встать. Такое ощущение, что она ждёт именно меня? Моего решения? Какого то подтверждения?

— Ты не первая, кто врёт о прошлом. И не последняя, наверное. — Выдохнула Кристина. Голос тихий, будто сквозь сон.

Её глаза скользнули на меня. Да что ты от меня хочешь?

— Но ты была рядом, — продолжила она, и вдруг шагнула к Маше. Прижалась, обняла её сзади, коротко, неловко, как будто обнимает кого то в первые. — Я не верю, что ты хочешь навредить нам. Если бы хотела… ты бы уже всех… ну, ты поняла.

Михаил и Александр переглянулись.

— Эээ… — Михаил почесал затылок. — То есть она… прям настоящая богиня?

— «Настоящая…» — эхо проскользнуло в голове, а эти уродцы всё не затихают.

— Может, она теперь наш козырь? — Александр надувал щеки, пытаясь вложить в мысль всю важность момента. — Ну типа, у нас богиня есть, а у других — нет.

— Хаха! Точно! — Михаил засмеялся и, к удивлению всех, хлопнул Машу по плечу. — Классная ты всё равно, хоть и… эээ… типа из космоса.

— «Из космоса…» — усмехнулся голос в голове, и я чуть не улыбнулся.

А Язва что молчит? Стоит позади, а взгляд направлен не на Машу, а на Кирилла. Прищур, внимание, аналитика и едва заметное удовольствие — как будто она читает редкую книгу.

— Кстати, а зачем мы вообще пришли в это место? — вспомнил я давно интересующий вопрос.

Вопрос повис в воздухе. Такой простой, приземлённый после всех этих божественных откровений. И именно он, а не слова о богах, заставил Кирилла замереть.

Глава 16 Спящий взор.

— Кстати, а зачем мы вообще пришли в это место? — вырвалось у меня. Вопрос, что давно зудел в голове, наконец прорвался наружу, будто заноза, которую слишком долго не трогали.

Внезапно лесная чаща затаила дыхание, а ветви над нами качнулись, будто подслушивают, замерев в ожидании. Воздух стал гуще, пропитанный запахом сырого мха и чего-то металлического, как перед грозой. Мой вопрос, такой приземлённый после откровений о богах, повис в воздухе, но именно он заставил Кирилла замереть.

Он медленно оторвался от созерцания Маши, будто вынырнул из ледяной реки ненависти, в которой барахтался последние минуты. Его взгляд метнулся ко мне — усталый, напряжённый, но собранный, с еле заметным отблеском недоверия, когда он скользнул глазами по Маше, будто проверяя, не дёрнется ли она.

— Ты правда только сейчас об этом задумался? — усмехнулся он. Не со злом, а с горькой иронией, словно я озвучил детский вопрос.

Кирилл выдохнул, сел на обломок корня, придерживая колено. Его пальцы сжались на шершавой каре, будто он пытался удержать себя от новых вопросов к Маше. Лицо чуть разгладилось, но напряжение всё ещё сквозило в уголках глаз.

— По наводке, — начал он, проводя пальцем по воздуху, будто рисуя невидимые линии, которые видел только он. — Здесь должен быть невероятный источник силы.

Он замолчал, глядя куда-то в пустоту, словно видел то, что нам ещё не открылось. Пауза тянулась, все так же, видимо рефлекторно, смотрели по направлению его взгляда, и лес вокруг словно приглушил свои шорохи, ожидая продолжения.

— В этом месте кто-то… или что-то… жгло свою силу, — продолжил он, и голос его стал ниже, будто он боялся спугнуть тишину. — Это был не просто выброс. Это был намеренный зов. Направленный сразу во все стороны. Таких импульсов не было со времён первого всплеска.

— «Это моё…» — эхо ударило в голову, словно чужая мысль врезалась в мои виски.

Кирилл взглянул на меня серьёзнее, как на равного, но в его глазах мелькнула тень сомнения, будто он всё ещё ждал от меня подвоха.

— Если хочешь знать моё мнение… мы стоим не просто на месте силы. Мы стоим на грани перехода. Здесь кто-то сбросил покров реальности, и теперь она трещит по швам.

— Так это я его сбросил, нет? Когда Следящего спугнул, — выпалил я, хватаясь за первую мысль, что всплыла в голове.

Марина хмыкнула, и её взгляд, острый, как лезвие, скользнул по мне с лёгкой насмешкой, но в глубине её глаз мелькнуло что-то ещё — любопытство?. Кирилл замолчал, и лес вокруг словно выдохнул: тени шевельнулись чуть ближе, но не посмели вторгнуться, будто боялись нарушить хрупкое равновесие.

— Это место и без тебя трещало по швам, — сказал он наконец, и его пальцы сжались сильнее, выдавая скрытое напряжение. — Думаешь, ты настолько силён? Тебе просто повезло с окружением. Если бы каждый, бросив пару слов, мог проломить пространство… — Он умолк, и в его голосе на миг проступила усталость, будто он вспомнил что-то, о чём не хотел говорить. — То начался бы хаос.

— Здесь лежат остатки измерения, которое не подчинилось законам богов. - Внезапно заговорила Маша. - Оно сопротивлялось, пока его наконец не стёрли. Но, видимо, не до конца. — Она замолчала, и её глаза, словно чёрные омуты, поймали свет луны. — Такие места зовут… не только нас. Они тянут к себе всех, кто слышит.

— «Они зовут…» — эхо шевельнулось в моей голове, холодное, как прикосновение тени.

— Я вообще перестал что-либо понимать, — вырвалось у меня, и голос дрогнул от смеси раздражения и растерянности. — Вы что, пришли сюда просто поглазеть? Это место опасное! Я думал, вы сюда за чем-то конкретным: за артефактом, чтобы прокачать новичка, или хотя бы развеяться! — Ну с последним я перегнул.

Кирилл сжал челюсть, его глаза метнулись ко мне, и в них мелькнула смесь раздражения и вины, будто он сам сомневается в своём решении. Его пальцы на миг стиснули край куртки, выдавая напряжение.

— Ты думал, — тихо повторил он, и его голос стал ниже, почти хриплым. — А ты хоть раз спросил?

Он встал, провёл рукой по лицу, словно стряхивая усталость, но пальцы дрожали, выдавая, как тяжело ему держать себя в руках. Лес вокруг выдохнул: ветви качнулись, и низкий гул, похожий на дыхание чего-то древнего, прокатился по чаще, цепляя кожу холодом.

— Прости, это не упрёк, — говорит он, и в его голосе мелькает тень вины, будто он только что вспомнил, как тащил меня сюда чуть ли не за шкирку. Его взгляд становится острым, словно он ищет во мне что-то, чего сам не понимает. — Просто… так всё работает. Все думают, что другие знают, куда идут и чего в принципе хотят.

Он махнул рукой в сторону сердца леса, где воздух дрожал, пропитанный чем-то не понятным, тяжёлым. Хотя, посмотрев на остальных, стало понятно, что я единственный, кто не знает, на что смотрит. Видемо обнаружением я пока не дотягиваюсь, а глазками могу только по хлопать.

— Да, я надеялся, что здесь есть артефакт. Источник силы. Что-то, что мы могли бы использовать. Удержать. Или хотя бы продать. — Его голос стал тише, почти шёпот. — Но я не знаю наверняка. Если бы тот, кто дал наводку, изъяснялся нормально... - Он покачал головой. - Всё что нам сказали так это "Я почувствовал зов, услышал трещину в реальности..." я подумал: если мы доберёмся первыми, у нас будет преимущество. Над остальными. Над тем, что грядёт.

Он шагнул ближе, и его глаза, тёмные и усталые, поймали мой взгляд.

— Ты прав. Это опасно. Но ты ведь тоже чувствуешь, да? Твой навык должен был почувствовать. Это место не даёт покоя. Оно хочет, чтобы его нашли. И если мы уйдём — кто-то другой это найдёт. Или оно само выберет себе хозяина. А потом… будет поздно.

Кирилл отвернулся, и его плечи напряглись, будто он ждал удара.

Кристина, молчавшая всё это время, коснулась моего плеча — легко, почти невесомо, но её пальцы такие холодные, как лесной воздух, пропитанный сыростью и тьмой.

— Я тоже не знала, куда иду, — тихо сказала она, и её голос дрогнул. — Сначала я шла за Кириллом… а теперь просто застряла между тем, кем была, и тем, кем должна стать.

Она отвела взгляд, и её глаза поймали тень среди деревьев, словно она искала там ответ.

— Может, здесь я найду направление. Или хотя бы намёк, — добавила она, и её голос стал тише, почти растворяясь в шорохе леса.

— «Найди меня…» — зашевелилось в голове, липкое и холодное, как мокрый червь вылезший во время дождя. Я стиснул зубы, пытаясь вытолкнуть этот звон, но он цеплялся, как паутина.

Да что вы лезете постоянно? Или это и есть тот зов?

Попытаться сделать то же, что и тогда? Я мысленно взревел: «Заткнулись!» — но шопот будто лишь усилился. И на что я расчитывал... Остаётся лишь стиснуть зубы и пытаться отгородиться, как учат в медитации — представляя свои мысли прочной стеной... Но уже через мгновение я понял, стена оказалась дырявой. Сквозь щели продолжает сочиться шёпот, настойчивый, неумолимый.

Ладно… пока это не критично. Оставлю, как есть. Пусть гудят.

Михаил вскинул голову, его глаза вспыхнули нетерпением, будто он почуял драку.

— Мне плевать, зачем мы тут, — бросил он, сжимая кулаки. — Лишь бы было с кем сцепиться. Или найти что-нибудь мощное.

Александр, хмуро кивнув:

Точно. Нам надо расти. Сила это единственное, что имеет значение. — добавил он, его голос был ниже, но твёрже.

Марина чуть усмехнулась, опустив глаза, и её голос стал мягким, почти лиричным, но с едва уловимой горечью:

— А я просто хочу быть красивой.

На миг её иллюзия снова дрогнула, и под ней мелькнуло лицо, но уже другое — изуродованное шрамами, будто опалённое пламенем. Через мгновение маска вернулась, гладкая и идеальная, но её постояная улыбка оставляет привкус угрозы. Ничего не пойму, это очередная потеря контроля или она намеренно играет со мной, зная, что я видел её раньше?

— «Сними маску… Покажи, что скрыла…» — эхо пробралось в горло, холодное и ядовитое, как змеиный шепот. Я сжал зубы, подавляя желание выплюнуть это вслух.

Маша молчит, глубокая печаль бессмертной... куда мне до понимания на столько возвышенного. Смотрит не на нас, а куда-то дальше, туда, где тени леса сливаются с небом.

— Понятно, — сухо выдавил я. Хватит задерживать их, нельзя больше быть обузой. — Нам ведь недалеко осталось? Я вроде передохнул, можем идти дальше, — сказал я, отряхиваясь от листьев и пыли, въевшихся в одежду.

Кирилл хмыкнул, и в этом звуке мелькнуло облегчение, будто с его плеч сняли невидимый камень.

— Да, осталось немного. По времени укладываемся, — подтвердил он, глядя вперёд, туда, где сквозь редеющий лес пробивался мерцающий свет: ледяной, ровный, как дыхание мёртвого озера, застывшего под коркой льда.

— По времени? — переспросил я.

— Впереди должен быть разлом. Или что-то вроде того, — выдохнул Кирилл, и его глаза на миг сузились, будто он пытался разглядеть что-то в темноте. — Тот, кто нас сюда направил, не удосужился уточнить.

— Закат сойдёт, и он замкнётся. Миры сольются, и тьма падёт, — нараспев процитировала Кристина, подражая пророку. Её голос дрожал от насмешки.

— Да, если бы он ещё давал расшифровки, цены бы ему не было, — хмыкнул Кирилл, бросив взгляд на интерфейс, мерцающий перед его глазами. — У нас ещё пара часов, — махнул он рукой.

Мы двинулись вперёд, и я даже не успел заметить, как оказался рядом с Машей. Она снова смотрела на меня с тем странным интересом, будто видела что-то, чего я сам не замечал. Снова будет откровенничать? Язык не поворачивался сказать, что у меня нет вопросов, но стоит ли их задавать ей?

— Слушай, — прошептал я, наклоняясь к Маше, — знаешь историю мира? — Вопрос вырвался сам. Не то хотел спросить. Или это снова не я?

— Нет, — выдохнула она, и дым от её сигареты окутал нас мутной пеленой, словно отрезая от остального мира. — Я была божеством… или хранителем, называй как хочешь. Из тех, что с низким рейтингом. Такие, как я, мало что помнят о своей ранней жизни. — Она аккуратно провела рукой по рыжим волосам, у корней которых проступали её родные чёрные пряди. — Поэтому я и не смогла её сберечь.

— «Хочу ещё…» — эхо вновь за зудело в горле.

— Так-так-так, — шепчу я, силясь выбрать вопрос. — Порталы, законы, перестройка, испытания, боги, система… — Мысли роятся в голове, как встревоженные осы, и я резко вскидываю голову к Маше, осознавая, что бормочу это вслух.

— И что конкретно тебя интересует? — безучастно уточняет она, но её взгляд становится острым, как игла, и меня будто бьёт током.

— Всё! — вырвалось из меня, будто кто-то дёрнул за ниточку внутри, я тут же зажал рот. Не думал, что так жаден до информации, аж слюни потекли. Словно голодный пёс перед куском мяса.

— Денис! — рявкнул Кирилл, и его голос резанул тишину. — Не разговаривай с ней. Отойди. Встань сюда, — он указал место позади себя, отсекая меня от Маши, и в его взгляде мелькнула тревога, смешанная с раздражением.

— Иди, — натянуто улыбнулась Маша, но её глаза остались пустыми, как колодцы без дна.

Я нагнал Кирилла, и мы двинулись дальше по корням, что сплетаются в узкие тропы, петляя среди вековых деревьев. Ветви над головой скрипят, будто шепчутся на забытом языке, а воздух сгущается — но не тьмой, а тишиной, такой тяжёлой, что шаги кажутся кощунством. Даже дыхание звучит чужим.

Кирилл то и дело косится на меня. Думает, я снова пойду к Маше? Или переживает за моё состояние? Да ну, бред. Ах да, я же в координаторы на просился, вот он и проверяет мою реакцию. Или я снова надумываю? Ну вроде бы пока что ничего опасного, кроме этих шепотов, не чувствуется. И, черт возьми, я уже начинаю к ним привыкать.

Кристина шагает рядом — тихо, почти неслышно, но её взгляд то и дело скользит по мне, будто она ищет во мне опору, а может, проверяет не развалюсь ли я на части.

Маша продолжает плестись позади, мотивации заметно по убавилось. Молчаливая, но её пальцы порой перебирали воздух, словно ткали незримые нити — остатки той силы, что когда-то была её сутью. Её глаза, пустые, как колодцы, ловили тени леса, и я невольно поёжился.

А Язва где? А, держится ближе к братьям, будто их грубая простота может скрыть её уязвимость. Её маска идеальной красоты дрогнула на миг, и я заметил, как она быстро отвела взгляд, словно боится, что я снова увижу больше чем нужно.

— Она пробудилась… Помогите… Бежим… — голоса в голове ударили резко, как холодный ветер, и я сжал виски, пытаясь их заглушить. Это точно не к добру.

Впереди показался разлом в скале — он зиял, как рана, прорезанная сквозь корни и камни. Изнутри потянуло холодом и тишиной, такой глубокой, что моё обнаружение тут же ощутило сопротивление. Будто само пространство за проходом отказывалось быть прочитанным.

Кирилл остановился у входа.

— Это оно, — сказал он, оборачиваясь к нам. Его голос был твёрд, но в глазах мелькнула тень сомнения. — Дальше идём вглубь. Ни карт, ни правил. — Он посмотрел на меня. — Готов?

— Что, я? — протараторил я, не ожидая вопроса. — Да вроде. — Сердце ёкнуло: то ли от его внимания, то ли от тьмы разлома. Да что он ко мне прилип то, как мамочка. Я уже не пойму, он заботливый капитан, или же жестокий.

Кирилл усмехнулся уголком рта, будто уловил моё замешательство, но промолчал. Лишь коротко кивнул.

— Ладно, разберёшься. Всё равно отсюда никуда не денешься, — бросил он и первым шагнул в разлом. Мрак за его спиной сгустился, будто обнял его.

— «Урод…» — зашевелилось эхо в голове. Впервые наши мысли совпали, да такими темпами я с вами и подружусь.

Кристина задержалась у входа, её глаза поймали мой взгляд.

— Ты странный, — сказала она с лёгкой улыбкой, почти тёплой. — Но всё-таки хорошо, что ты с нами. — И исчезла следом за Кириллом, словно тень.

Маша медленно провела пальцами по краю разлома, будто касалась невидимого барьера. Её шепот был едва слышен:

— Здесь нечто старое… спящее. — Она шагнула в темноту, и её силуэт растворился, будто её никогда и не было.

Марина, закинув волосы на плечо, посмотрела на меня с притворной грацией.

— Ты, похоже, полезнее, чем я думала. Даже Кирилл в тебя поверил. Но я, не он, — прошептала она, подмигнув, и скрылась в разломе.

— Совсем дура? — вырвалось у меня вслух, и я тут же пожалел, забыв про братьев.

Михаил и Александр переглянулись, хмыкнули, будто ничего не услышали. Михаил буркнул:

— Главное, чтоб там было что бить. А то скучно.

Они шагнули в разлом, и я остался один перед зияющей пастью, откуда веет пустотой и ожиданием, будто проход дышит мне в лицо.

Пространство у разлома изгибается, ломается под собственным весом. Аура здесь чужая, будто язык мёртвого мира, на котором больше некому говорить. Словно сами боги умерли здесь, но их эхо до сих пор дрожит в воздухе. Значит, Маша не врала.

И вдруг — отклик. Не в разломе, а во мне. Глубоко в груди поднимается тёплая волна, растекается медленно и тяжело, достигает рук. Новое, непривычное ощущение, будто сила просыпается, ища выход.

Я опускаюсь на одно колено у края, касаюсь земли. Влажная, живая… и всё же тревожная. Как будто в ней недавно копались — не человеческими руками. Что-то иное, более древнее, оставило след.

Тепло внутри скользит к пальцам, проливается в почву. Пространство отзывается сразу — слышу муравьёв, роющихся в своих туннелях; корни, что рвут землю и переплетаются, складываясь в узор.

Как я это делаю? Всё слишком просто. Я представляю, как моё намерение стекает вниз, как вода, и земля отвечает. Её пульс бьётся прямо в моих ладонях, живой и настойчивый.

Так даже проще: пропуская поток через руки, я не только касаюсь силы, но и держу её, направляю. Она течёт, как река под кожей, и я чувствую, как она связывает меня с этим местом — с его тайнами, с его голодом.

Внезапный звон ударяет в сознание, резкий, будто колокол раскалывается прямо в черепе. Сопротивление. Не злое, не яростное — равнодушное. Словно сама земля устала от тех, кто снова и снова тревожит её покой.

— Понимаю тебя, — шепчу я, проводя ладонью по рыхлой поверхности. — Я тоже устал от всего этого. Но держаться всё равно приходится…

Слова срываются с губ вместе с выдохом, и именно в этот момент я ощущаю — прямо подо мной что-то есть.

С жалостью, почти с извинением, я погружаю руки глубже. Сильнее. Земля нехотя поддаётся, и вот — отклик. Не в самом разломе, нет… а чуть в стороне, будто нечто сознательно спряталось от его пасти. Совсем неглубоко под поверхностью.

Какой то остаточный импульс силы. Запечатанный, стянутый в ядро. Не просто в земле — в предмете, который она вобрала в себя. Энергия чужая, и всё же не отталкивает. Скорее… спит, укрывшись, дожидаясь, когда её потревожат. Её пульс — слабый, но настойчивый — отдаётся прямо в пальцах.

Стоит ли её тревожить?

— «Она ждёт…» — голос резанул изнутри, отозвался знакомой интонацией, хотя я никак не мог вспомнить, чей он.

Я отбрасываю несколько горстей влажной земли в сторону и нащупываю что-то холодное. Округлое. Металлическое. Старый талисман, покрытый зеленью и грязью, он словно пролежал здесь века. Я поднимаю его. В тусклом свете виднеется гравировка: стилизованное око, обрамлённое спиралью.

сжимаю талисман, и мои мысли дрожат, как струны, — видимо этот талисман влияет на восприятие, но требует активации.

— Так это ты со мной говорил? — спрашиваю я, но в ответ лишь тишина. — И что мне с тобой делать?

Я мысленно открываю мануал, пролистываю пару страниц и быстро нахожу описание находки.

Название: Талисман Спящего Взора.

Описание: Таит в себе древний аспект — усиливает ментальные способности, позволяет ощущать ложь или указывает направление к источникам магии (в пределах действия). Не активирован.

И в правду требует активации, но откуда он здесь, у порога бездны. Охранный знак? Предупреждение? Или... подарок?

За спиной гаснут последние отблески света. Впереди зияет пасть разлома, чёрная, как бездонный колодец. Господа товарищи исчезли во мраке, а их шаги тонут в тишине. Я крепче сжимаю талисман. Прохладный металл в ладони оживает, словно прислушивается. Мир вокруг затихает, так, что даже моё дыхание звучит чужим, будто не моим.

Я прогоняю рой навязчивых мыслей, оставляя лишь одно — чистое, рвущееся из глубины интуиции:

— Око, что не спит… — Слова пришли сами, — узри ложь и укажи путь. — Амулет будто сам их диктует. — Пусть не укроется замысел во тьме. Пусть истина становится воздухом… и раскрывается в дыхании.

Талисман дрожит. Металл под кожей теплеет, и спираль вокруг ока вспыхивает мягким янтарным светом. На мгновение кажется, будто кто-то распахивает глаз, глядящий прямо в меня. Сияние гаснет, оставляя во мне едва уловимое послевкусие — как эхо чужого взгляда.

И тут мир меняется.

Слова и даже мысли доносящмеся через эхо, звучат гулко, с отзвуком. Я слышу, где прячется правда, а где словно дребезжит ложь — тусклый звон за словами. Обнаружение ощущается тоньше, острее что ли: теперь я чувствую не только отклики, но и направление к источнику. Оно течёт рядом, под кожей мира, в пределах нескольких десятков шагов.

Но чувствуется дискомфорт, странное чувство. Словно я смотрю из-за собственной спины. Чей-то взгляд наблюдает сквозь меня, хотя никто рядом не стоит.

[Системное оповещение]

Талисман Спящего Взора активирован.

Эффекты:

— Распознавание лжи при достаточной концентрации.

— Чувство направления на источники магии поблизости.

— Эпизодическое ощущение наблюдателя, связанного с талисманом.

Я подхожу к краю разлома. Тянет влажной пылью. Тьма внизу шевелится, будто дышит. Ну... я готов лучше, чем мгновение назад.

Я оборачиваюсь на лес. Деревья всё так же стоят неподвижно, но их кроны клонятся в молчаливом поклоне, словно глотаемые сизой пеленой, что прячет небо. В груди всё ещё тепло — талисман лежит у сердца, как зверь, затаившийся, но готовый встрепенуться.

Я делаю шаг ближе к краю. Передо мной зияет неестественная трещина, словно земля устала держать тайну. Корни свисают вниз, похожие на щупальца, а скальная порода под ногами предательски крошится.

Ни верёвок. Ни лестниц. Только крутой склон: гладкий, местами острый, усеянный обломками. Внизу гудят голоса, их отзвуки смешиваются с холодным светом кристаллов, что растут прямо из камня.

Я начинаю спуск.

— Первый шаг. Камень уходит из-под ног, и сердце ухает в ответ.

— Второй. Колючая лоза цепляется за одежду, рвёт ткань.

— Третий. Я скольжу, царапая ладони, цепляясь за корни. Склон втягивает меня вниз.

Ну и пусть. Мне всё равно туда.

Глава 17 Отзвук забытой клятвы.

Спуск в разлом оказывается до неприличия коротким, но чертовски жутким. Это не падение. Это соскальзывание. Так тонет корабль в болотной трясине: земля под ногами плывет, втягивает, засасывает с какой-то ненасытной жадностью, а потом — разжимает челюсти, неохотно отпуская вниз. Я скольжу по глине и песку, которые осыпаются, цепляются за подошвы мертвыми пальцами. Воздух густеет на глазах, становится влажным и тяжёлым. И запах… Сладковато-гнилой. Точнее и не скажешь. Пахнет тем, кто умер очень давно, но никак не может определиться — остаться призраком или наконец-то сдохнуть как следует.

Я падаю на колени, отбрасывая всякие попытки сохранить грацию. Ладони врезаются во что-то холодное, облезлое, поросшее склизкой дрянью вместо мха. В ушах — не звон, а один сплошной гул, будто кто-то ударил в гигантский колокол, зарывшийся в грязь, и теперь все вокруг гудит этой одной приглушенной, похоронной нотой. Делаю несколько судорожных вдохов, вытираю лицо рукавом. Зрение проясняется, отступая от края черной пелены.

Мы в гроте. Небольшом, тесном, до жути замкнутом. Словно его выдолбило из скалы что-то огромное и методичное, уставшее от солнечного света.

И все стоят. Как вкопанные. Никто не двигается. Картина, достойная кисти какого-нибудь поехавшего художника.

Кирилл замер чуть впереди, сжимая в руке кинжал. Первый раз вижу его с оружием — обычно он предпочитает отдавать приказы да тыкать в интерфейс. Пальцы у него белые, будто он вцепился не в рукоять, а в собственную злость. Его взгляд упирается в темноту тоннеля впереди.

Маша стоит в пол-оборота, застывшая в позе слушателя. Ее лицо — маска спокойствия. Словно она слышит не просто звуки, а саму ткань этого места, шепот камней или болезненный пульс воздуха.

А Кристина… Бледная, как полотно. Губы сжаты в одну безжалостную линию. В одной руке — ее кинжал, в другой — она удерживает Михаила, который всей своей тушей рвется вперед. Сила против ярости. Удивительно, откуда в таком маленьком тельце, столько силы.

И тут до меня доходит. Шуршание. Тихое, мерзкое, словно что-то большое, медленно, с наслаждением скользит по мокрому камню. Из самой глубины тоннеля. Из той тьмы, что гуще ночи.

Марина усмехается. Ее смешок режет тишину, как нож по горлу.

— А вот и твой проповедничек, — бросает она, глядя на Машу. Тон у нее почти шелковый, мягче обычного, но от этого яд в словах лишь жжет сильнее. — Вы друг другу подходите. Богиня и её жрец.

Жрец?..

Что за жрец? Она это сейчас обо мне? Серьезно?

Я опять пропустил что-то.

Кирилл медленно, поворачивается ко мне. Двигается так, будто каждым мускулом удерживает на месте саму тьму, и одно неверное движение — все рухнет.

— Надеюсь, ты готов, — произносит он тихо, почти беззвучно. В его голосе нет ни капли привычного раздражения. Одна лишь голая сталь. — Нам нужен твой навык. Впереди вроде бы чистый тоннель, но Марина чувствует, что с ним что-то не так. Она еще не отошла от того барьера...

— И следящего, — бросает Марина. Без эмоций. Просто констатация, как прогноз погоды. «Ночью возможен ядовитый туман и порождение тьмы».

Кирилл коротко кивает, его лицо искажается гримасой, в которой усталость смешана с отвращением.

— Следящий был нацелен... — он тяжело выдыхает, будто решает не говорить дальше. — Впрочем, не важно. Денис, — его взгляд, острый и недвусмысленный, указывает на тоннель. — Твоя очередь.

Закрываю глаза, пытаясь отсечь все эти сверлящие взгляды. Вдох — и меня окатывает волной вони: пыль, затхлость и привкус железа на языке, будто я облизал перила. Руки сами складываются в какой-то неуклюжий жест. Напоминает неудачную попытку изобразить молитву. Вдруг как то повлияет.

И тут до меня доходит. Как здесь на самом деле тихо.

Не просто тишина. А гробовая. Тот самый фон из шорохов, вздохов и чужого шепота, что преследовал меня снаружи, — отключили. Резко. Бесцеремонно.

Всё? Местные минуты связи закончились? Что ж, придется говорить. Или думать? «Проповедь» же всегда была больше мыслью, чем словом. Можно по пробовать.

"Пусть скрытое проявится. Пусть идея оставит след. Пусть страх превратится из эха в решительный шаг. Пусть всё, что таится в тени, задрожит под светом истины."

Тишина. Ну конечно, окружение же отзывается именно на слова, а я их и не произнёс.

— Пусть невидимое станет видимым. Пусть замысел станет следом. Пусть страх перестанет быть эхом, а станет шагом. Пусть всё, что скрыто, дрогнет под светом истины, — тихо повторяю я.

Опять ничего. Ноль. Пустота.

Серьёзно блять? Именно сейчас?

Но тут воздух впереди колыхнулся. Не физически — скорее, задрожала сама реальность, как над раскаленным асфальтом.

— Что-то не так? — негромко спросил Кирилл.

— Что-то определённо не так, — бросаю я, оглядываясь по сторонам.

Если присмотреться, даже этот жалкий мох на стенах выглядит мертвым — плоская, безжизненная масса, как выцветшая фотография.

— Денис? — Голос Кирилла стал жестче. Требует ответа, а не моих медитаций.

— Дай минуту.

Нужно проверить... Одежду. Обычным «погружением» ничего не выходит — тишина. А если вручную? Мысленно толкаю тот самый тёплый поток от груди, заставляя его растечься по телу.

Есть... Чую отклик, но это не ткань. Земля. В карманах завалялась, видимо, с того чертова спуска. А вот сама одежда — молчит, как немая.

Но и этого хватит. Значит, навык работает. Надо просто пролезть глубже, по самому проходу.

Да и что я вообще прицепился к этим дурацким словам? Раньше же всё работало и так.И что же у нас впереди… выжженное пространство. Энергия словно иссыхает, оставляя в воздухе привкус забвения. Вот почему даже бедный мох по страдал. Я чувствую сущность, к которой стекается сила… Это она поглощает жизнь? У неё нет формы — лишь намерение. Смысл. Желание остаться незамеченной. Она не терпит света, скрывается во тьме. Есть какие то следы, они размазаны, будто затёрты, но я ощущаю крик, застрявший в стенах, как эхо боли.

И вдруг — отклик вблизи. Холодная дрожь пробегает по позвоночнику.

— Опять? — произношу я вслух, осознавая, что снова взглянул на то, чего видеть не стоило.

— Что увидел? — голос Кирилла режет тишину.

— Мы словно столкнулись взглядами, — отвечаю я, постепенно возвращаясь в реальность.

Я медленно открываю глаза. Голос дрожит, но я продолжаю — тихо, внятно, как свидетель, вернувшийся из мира, где звуки не живут.

— Это место… — начинаю я, и все взгляды устремляются ко мне. — Оно искажённое. Всё вокруг будто высушено изнутри. Я чувствую, как что-то пожирает энергию вокруг себя.

Маша напрягается, словно слово "пожирает" отзывается в её памяти. Михаил и Александр переминаются с ноги на ногу — им явно не по себе от таких слов.

— Оно не имеет формы, но у него есть воля, — продолжаю я. — Оно ненавидит свет… и не хочет, чтобы его видели. Но я его заметил. И оно… походу заметило меня.

Молчание сгущается. Даже стены, кажется, затаили дыхание.

— И ещё, — добавляю я, — мы, вероятно, не первые здесь. Кто-то был до нас. И… исчез. Без следа. Но не без крика. Видимо это было больно.

Кирилл проводит рукой по лицу.

— Чёрт, — глухо выругался он. — Я надеялся, это просто брошенный алтарь, артефакт или что-то такое… не живое. Не "оно".

Кристина опускает взгляд. Марина, кажется, бледнеет. Может ей водички? А кто-нибудь из них взял с собой воду?

— Тогда что? — Михаил говорит с непривычной серьёзностью. — Мы входим?

Я киваю, не дожидаясь одобрения. Сам не понимаю, зачем — то ли азарт, то ли просто не могу стоять на месте.

— Идём, — командует Кирилл, но его голос звучит глуше, чем обычно, будто воздух сгущается, давит на горло.

Мы медленно входим в разлом, держась вместе. Свет фонаря в руках Марины пляшет на стенах, отбрасывая длинные, ломаные тени, будто кто-то следит из-за каждого выступа.

Обнаружение доносит шёпоты — не громко, но чётко, не такие навязчивые, как раньше. Искажения, незримые пустоты. Здесь мало жизни, но много отзвуков старой боли, вмёрзшей в камень.

— «Место клятвы…» — доносится эхо. Я даже не успел соскучиться, но оно чем то отличается от прошлых...

Мы проходим ещё десяток шагов. И вдруг — звук. Не грохот. Писк. Как будто кто-то царапает металлом по стеклу — но изнутри, из стены. Кристина резко оборачивается. Кирилл сжимает кинжал. Маша замирает, как вкопанная.

— Что это? — шепчет Марина, и её голос тонет в эхе, как в чужой тени.

Я чувствую взгляд. Тот же, что от Следящего, но он не давит, не влезает в голову. Вспышка чужой воли — короткая, хищная. Что-то касается меня, словно не телом и не магией, а самим сознанием, обволакивая сразу.

— Нечто жгло свою энергию… — повторяю слова Кирилла, вслушиваясь в собственный голос. — Всплеск силы… — размышляю вслух.

В китайских романах места силы всегда охраняют чудовища. Победишь — заберёшь награду. Но мы слабее. Нам стоит отступить. Если оно нас ещё не убило, значит, ждёт, пока мы нарушим границы дозволенного. Оно разумно.

Мы вторглись в чужое владение без предупреждения. Это может плохо кончиться. Нужно смягчить обстановку, выказать знак почтения, иначе у остальных глаза на лоб полезут.

Я выпрямляюсь и медленно опускаюсь в поклон, шепча Проповедь:

— Мы вошли не по злому умыслу, но по неведению и нужде. Если этот край принадлежит Тебе, прими наш поклон и пощади наше невежество. Пусть шаги наши не осквернят Твою тишину, и пусть дух этого места будет благосклонен.

Слова расходятся по тоннелю не звуком, а отголоском. Каменные стены и корни, пронизывающие их, словно слышат не голос, а мысль. На миг тьма густеет, будто мир сам склоняет голову в ответ.

Кристина поперхнулась, подавляет кашель, её рука на кинжале дрожит, выдавая напряжение. Кирилл делает едва заметный жест, останавливая остальных, его взгляд прикован ко мне. Михаил и Александр загораживают Машу и Марину, их глаза расширены.

Что-то приближается, раздвигая границы восприятия, осторожно, будто касаясь пальцами души, проверяя, не дрогну ли я. Вроде не больно. Но слишком близко, словно чужой взгляд, видящий меня насквозь.

— «Ты… слышишь. Ты, знающий… Но чужой. Ты вошёл туда, где не было гостей. Зачем?»

Оно словно стоит передо мной — не тело, а присутствие. В глубине тоннеля я отчётливо ощущаю магический узел, пульсирующий, как сердце. Оно не просто охраняет это место — оно живёт здесь, пустив корни во всё вокруг.

Кирилл напрягается, глядя на меня.

— Ты опять с кем то разговариваешь? — тихо спрашивает он.

Кристина крепче сжимает кинжал. Маша прищуривается.

— «Скажи. Ты пришёл забрать то, что я охраняю? Или ты пришёл… остаться?»

Вопрос бьёт не в уши, а в грудь, пробирая до костей. Нельзя разбрасываться словами, каждое случайно выброшенное слово может закончиться смертью.

— Я не хочу забирать, если это твоё. Я хочу понять.

Тьма, давившая на нас с первых шагов, становится мягче, будто существо впервые за века слышит слова без угрозы.

— «Понять…»— отклик несётся по сознанию, как шёпот ветра в заброшенном храме. — «Ты первый, кто не требует. Ты первый, кто признаёт…»

Внезапно в голове вспыхивают картины, словно чужие воспоминания:

— Поля света, безупречные, как забытые райские земли.

— Тени богов, пришедших с мечами и цепями.

— И оно, существо без имени, стоящее перед их армией, чтобы защитить то, что они хотели стереть.

Боги ушли, но оно осталось. Одинокое. Ждёт тех, кто не станет врагом с порога.

Тоннель раскрывается шире, и в глубине вспыхивает мягкое свечение. Не враждебное — скорее, приглашающее.

— «Иди. Но помни: то, что ты ищешь, изменит тебя. Понять, значит принять. А принять, значит отказаться от того, кем ты был».

Кирилл шагает ближе, его глаза горят вопросом:

— Денис, что происходит? Оно пустило нас?

— Нам… идти за тобой? - Шепчет Кристина. - Или ты идёшь один?

Господи, откуда я знаю? Смотрят на меня, как на мессию, а я всего-то выдал пару слов наугад. Даже Маша смотрит иначе — в её взгляде впервые не тайна, а уважение.

Оглядываю команду. Знающие люди, каждый на своём месте: кто-то готовится к бою, кто-то обдумывает ходы наперёд, кто-то проверяет защитные артефакты. А я? Не понимаю, как работает моя Проповедь. Боюсь каждого шороха. Склонился перед тем, что могло меня убить, доверившись китайскому фэнтези. Ладони потные, ноги дрожат. Сколько раз я произнёс Проповедь? И каждый раз она срабатывает, но не так, как хочу. Хорошо, хоть не убили. Слава богу что дар Святой ещё не дал о себе знать.

— Думаю, нам можно идти дальше, — шепчу я, потирая затылок, заканчивая размышления.

Кирилл на миг задержал взгляд на мне. Сейчас наверно будет очередной холодный комментарий. Но он лишь коротко кивнул, как капитан, принявший решение командира второго звена. В его глазах — понимание и доля уважения.

Кристина мягко касается моего локтя, задержав пальцы, будто проверяя, не дрожу ли я слишком сильно.

— Ты справился. - Прошептала она. - Без тебя этот поход мог стать последним.

Марина демонстративно поправляет волосы и усмехается:

— Ну вот, теперь мы официально на стороне призраков, да? Это… мило.

— Главное, чтоб там впереди была добыча, — бормочет Михаил.

Александр поддакивает, бросая взгляд на Кристину:

— И чтоб никого не сожрало по пути.

Маша подходит ближе.

— Твоя Проповедь, не случайность. - тихо говорит, глядя мне в глаза. - Не пытайся её контролировать, она не о власти. Она о том, кто ты есть.

Она задерживается на секунду дольше, словно хочет добавить что-то ещё, но передумывает.

Мы движемся вперёд. Тоннель становится шире и выше, стены светятся мягким фосфорным свечением, словно пропитаны сущностью этого места. С каждым шагом давление ослабевает — тьма перестаёт давить на виски, но её сменяет тягучая тишина, будто мы ступаем в зал, где слова запрещены.

Через несколько шагов тоннель раскрывается в огромный зал, потолок теряется во мраке. В центре стоит каменный монолит, в котором пульсирует осколок света, как сердце спящего гиганта. От него исходят волны энергии — мягкие, но чужие. Это и есть источник зова, про который говорил Кирилл?

Кирилл напрягается, рука на рукояти кинжала.

— Вот оно. Но… что с ним делать?

— Ты привёл нас сюда, а теперь не знаешь, что делать? — подшучиваю я. — Ну ты и командир! Подойди поближе, что ли, — добавляю, оглядываясь по сторонам.

Кирилл медленно оборачивается ко мне, глаза сверкают — не гневом, а усталым раздражением, как у человека, которому не до шуток.

— Очень смешно, — сухо отзывается он. — Напомни, кто тут едва не расплакался перед сущностью, которая могла нас всех стереть?

Вот урод, но он всё же шагает к монолиту — осторожно, проверяя каждый сантиметр пола. В пальцах поблёскивает магическая печать.

Кристина стоит чуть в стороне, кинжал в руке, глаза бегают по теням. Михаил и Александр загораживают Машу и Марину своими массивными фигурами. Марина покачивает амулет, видимо готова бросить иллюзию, если что-то вырвется из темноты.

— Подхожу ближе, как ты просил, — бурчит Кирилл, останавливаясь перед монолитом на расстоянии вытянутой руки. — Но будь уверен, если это рванёт — я буду вспоминать твою шутку до последней секунды.

Он протягивает руку…

— «Ты снова здесь… Ты вернулся?» — голос, будто из самого камня, проносится по сознанию.

Кирилл продолжает ощупывать обелиск, не понимая, что происходит.

— Кирилл! — возмущаюсь я. — Почему я чувствую отклик монолита? И этот голос… скажите, что вы его тоже слышали!

По их лицам ясно — никто, кроме меня, ничего не слышал. Кирилл стоит перед монолитом, глаза расширены не от страха, а от непонимания.

— Какой ещё голос? — его тон резкий, но тихий, словно он боится спугнуть невидимое. — Ты уверен, что это не твоя Проповедь шалит?

Кристина делает шаг ко мне, её глаза тревожно блестят в полумраке.

— Я слышу только эхо шагов. Денис, ты бледнее мела.

Маша напрягается. Она выглядит так, словно знает больше, но молчит.

— Это не случайность, — тихо говорит она, подходя ближе. — Монолит реагирует на твою суть. Ты здесь не просто так, не случайно.

Марина хмурится, опуская амулет.

— Супер, значит, это место выбрало его? А мы, выходит, массовка?

— «Ты носишь отголосок. Память старой клятвы. Вернись. Или скажи, кем стал, и я решу, впустить ли тебя», — голос монолита касается моего сознания, настойчивее, но мягко, будто ждёт ответа только от меня.

— Я не понимаю, о какой клятве идёт речь, — слова срываются с губ и эхом уходят в своды зала. На миг кажется, что я говорю в пустоту… но монолит отвечает мгновенно.

— «Ты забыл. Или тебя лишили памяти. Но клятва жива в тебе, как осколок старого света, как тень того, кем ты был».

Свет в монолите вспыхивает ярче, заливая зал бледным сиянием. Все взгляды команды устремляются ко мне.

Кирилл резко отступает от монолита, глаза сужаются в щёлки.

— Ты сейчас с ним разговариваешь? - указал он на монолит. - Прямо с этим… камнем?

— Что он говорит? - Дрожащим голосом спрашивает Кристина. - Что происходит?

Маша хмурится, её голос тих, но твёрд.

— Он… узнаёт в нём что-то старое. Я не могу ошибаться.

— Говори уже, в чём дело? - Марина фыркнула, и сжала амулет.

Михаил и Александр переглядываются, отступая назад, будто я и монолит вдруг стали единым целым.

— «Скажи: вернёшь ли то, что забрал когда-то?»— монолит обращается вновь, его голос холоднее, как клинок, касающийся кожи. — «Или ты теперь один из тех, кто забывает и предаёт?»

— Я родился двадцать лет назад и за все годы не встречал никаких сущностей, — отвечаю я. — Если это было в прошлых жизнях, прости, оно осталось в небытие. Круг сансары таков: душа вечна, а память, нет.

Тишина. Мои слова повисают в зале, словно я выложил на стол все карты.

— «Ты прав. Память ушла. Но клятва осталась в твоей сути. Я не требую воспоминаний. Я требую выбора», — голос монолита становится спокойным и тяжёлым, как приговор.

Свет в сердце монолита пульсирует чаще, и нечто обжигает меня изнутри. Не боль, а ощущение, будто меня вскрыли на хирургическом столе.

— «Ты, связующий. Ты можешь восстановить утраченное или разорвать это навсегда. Восстановишь, обретёшь силу, но разделишь её с теми, кого клятва связывает. Разорвёшь, станешь свободен, но лишишь себя части того, чем мог стать».

Кирилл делает шаг ближе.

— Денис… Что он требует? Это касается только тебя, или нас тоже?

Кристина нервно перехватывает кинжал.

— Ты бледный, как смерть. Скажи хоть слово, чтобы мы поняли, что происходит.

— Монолит говорит, что я заключил договор в прошлой жизни, — отвечаю я всем. — Видимо, я любитель подписывать непонятно что, — добавляю, намекая на договор подчинения, что подписал раньше.

В зале воцаряется тяжёлая тишина, нарушаемая лишь ровным биением света в сердце монолита.

Кирилл криво усмехается, но в его глазах нет радости.

— Ну что ж, ты последовательный парень. Всегда знаешь, куда поставить подпись.

Кристина хмурится, её взгляд полон тревоги, будто слова о «прошлой жизни» задели её.

— И… что он требует? Ты ведь не станешь просто соглашаться?

Марина закатывает глаза, театрально скрещивает руки на груди.

— Прекрасно. Сначала контракт с Кириллом, теперь с древними сущностями. Батюшка, вы точно не собираетесь продать и нас в комплекте?

Михаил и Александр переглядываются, не до конца понимая, о чём речь.

— Договор, это типа сила, да? Сила, это хорошо, — бормочет Михаил.

— Слушай внимательно. - Маша подошла почти вплотную, её голос тих, вероятно предназначен только мне. - Такие клятвы… редко бывают простыми. Восстановишь, обретёшь силу, но не будешь себе хозяином. — Это я уже проходил. — Разорвёшь, потеряешь то, что может спасти тебя и нас. — Она смотрит мне в глаза чуть дольше, чем нужно, и мне становится не по себе. — Ты уже знаешь, какой выбор сделаешь.

— «Выбери. Здесь и сейчас. Связь или свобода?»— последние слова монолита отдаются в голове высоким девичьим голосом. Монолит заговорил, как обиженная девочка?

— Я отказываюсь! — выкрикнул я, плюнув на всё. — То, что сделал я в прошлой жизни, не касается меня нынешнего.

Зал вздрагивает, будто мои слова бьют по его сердцевине. Свет в монолите дёргается и постепенно угасает, словно от боли, как свеча на ветру.

— «Ты… отверг меня?»— голос, теперь явно девичий и надтреснутый, звучит, как у ребёнка, оставленного в темноте. — «Ты забыл меня… И теперь хочешь бросить?»

Воздух сгущается в холод, дышать становится тяжело, на коже выступает липкий пот. Зал стонет, словно стены научились плакать.

Кирилл сжимает кулаки, готовясь к бою.

— Денис, блять! Что ты сделал?

Кристина вскрикивает, бросается ко мне, но замирает. Вокруг меня и монолита закручивается воронка силы.

Маша же не двигается — просто стоит и смотрит с ужасом.

— Ты… ранишь её. Она не существо. Она… память.

Монолит раскалывается. Осколки света разлетаются — не враждебно, а словно вырываясь наружу. Поток энергии ударяет по мне и полу зала, и на миг я ощущаю её чувства: одиночество, вековую тоску и крошечную надежду, что я вернусь.

— «Тогда уйди…, но знай, я не смогу больше ждать тебя…»

Свет гаснет. Монолит становится безжизненным камнем.

— Мы… живы? - Кирилл первым нарушил тишину. - Это всё?

— Если честно, я ждала больше огня или погибели там. - Хмыкнула Марина.

— Ты уверен, что поступил правильно? - Еле слышно спросила Кристина.

— Это был голос маленькой девочки, — не громко произнёс я, и что-то болезненно колет в груди.

Мысли разбегаются, будто кто-то раскидал их по углам головы. Я словно с чужой злостью бью себя по щеке, надеясь вернуть ясность. Вечно у меня проблемы, когда дело доходит до девушек…

— Раздражает, — произнёс я сквозь зубы. — Это не имеет ко мне никакого отношения.

Разворачиваюсь к выходу, делаю шаг, но что-то останавливает. В груди холодком шевелится чувство, будто я забываю нечто важное. Медленно оборачиваюсь, наклоняюсь и поднимаю осколок монолита. Пусть он будет напоминанием: прошлые жизни ещё могут подкинуть сюрпризы.

Глава 18 Осколок памяти.

Я сжимаю осколок в руке, и он кажется легче пера, будто не камень, а застывший луч света, пойманный в ловушку. Он дрожит в пальцах, живой, но холодный — ледяной холод ползёт по ладони, впивается в плечо, добирается до сердца, как игла. Тонкая дрожь пробегает по телу, и я невольно вздрагиваю, словно кто-то шепчет мне в ухо слова, которых я не хочу слышать. Что ты такое? Не отвечает, но я чувствую, как он смотрит на меня. Или это я сам себя накручиваю?

Кирилл стоит впереди, его взгляд тяжёлый, как свинец. Он молчит, только сжимает плечо Кристине, будто удерживая её от лишних слов. Он явно зол. Не на меня, может, но на весь этот бардак.

— Ладно, — наконец цедит он, и голос его звучит глухо, как из-под земли. — Здесь больше нечего делать. Пора валить.

Я оглядываюсь на тёмные стены тоннеля, на их неровные, будто живые, очертания. Не зря же он нас сюда тащил. Эта вылазка пошла коту под хвост, и, чёрт возьми, я чувствую себя виноватым. Как будто это из-за меня всё пошло не так.

— Может, тут всё-таки есть что-то полезное? — вырывается у меня.

Кирилл хмыкает, не оборачиваясь.

— У меня есть артефакт для поиска, — бросает он, похлопывая по карману куртки. — Находит необычные предметы. Радиус у него, правда, паршивый, но эту комнату покрывает полностью. И он молчит. Значит, пусто.

— П-понятно, — выдыхаю я.

— Да хватит тебе, — влезает Марина, и её голос режет, как бритва. — Нюни распустил, в который раз. Ничего не нашли, зато поняли, на что ты годен. Как ты там изначально говорил? — она делает театральную паузу, смакуя мой позор. — «Пришли прокачать новичка»? Ну, так и считай. Миссия выполнена.

Я стискиваю зубы до хруста. Её слова — как удар плетью, но самая гадость в том, что она по-своему права. Я здесь чужак, балласт, которого терпят из вежливости. Марина хлопает меня по плечу — умышленно сильно, с насмешливой улыбкой, от которой хочется провалиться сквозь землю.

— Зато сувенир прихватил, — добавляет она, указывая подбородком на осколок в моей руке. — Может, за красивые глазки тебе что-то перепадёт. Коллекционеры всякое скупают.

Кристина смотрит на меня. Не глядит — а именно смотрит, и в её взгляде бушует целая буря. Любопытство, тревога, что-то ещё… что-то неуловимое. Она открывает рот, но вместо слов выдыхает едва слышный шёпот, который пронзает насквозь:

— Не думаешь, что оставляешь здесь что-то важное?

Её голос — как эхо из тех снов, где багровые молнии рвут небо. Мне хочется рявкнуть в ответ, но я сжимаю осколок так, что он чуть не впивается в кожу. Какое, в жопу, мне дело до того, что было в других жизнях? И какое, чёрт возьми, дело до этого ей? Выводит.

Михаил и Александр переглядываются, как два дуболома, которые снова не въехали в происходящее.

— Сила была, сила ушла, — бурчит Михаил, пожимая плечами. — Ну и ладно.

— Ага, — добавляет Александр, и его лицо расплывается в глуповатой ухмылке.

Господи, и с этими идиотами я теперь в одной лодке. Я качаю головой, стараясь не закатить глаза. Маша идёт позади, и я чувствую её взгляд — не злой, не осуждающий, а… слишком понимающий. Как будто она видит меня насквозь, знает что-то, чего я сам не знаю. Она меня тоже нервирует. Молчит, но её молчание тяжелее любых слов.

Мы движемся обратно по тоннелю, и он кажется… мёртвым. Высохшим, как русло забытой реки. Мой навык больше не ловит ничего. Только слабое эхо, как отголосок чьего-то дыхания. Осколок в руке слегка вибрирует, и его холод уже не режет — он стал частью меня, как вторая кожа. В груди зреет чувство, что эта история не закончена. Что она только начинается.

Когда мы выбираемся наружу, лес встречает нас своей густой, шепчущей тишиной. Он всё тот же, но… темнее. Небо над головой — или то, что я считал небом, — усыпано белыми точками, похожими на звёзды.

Кирилл останавливается первым, окидывая нас быстрым, цепким взглядом, будто проверяя все ли на месте. В его глазах, всегда таких уверенных, мелькает что-то новое — растерянность?

— Надо решить, что дальше, — его голос звучит приглушённо, без привычной стальной опоры. — Возвращаемся в город или идём за следующим сигналом? — Он смотрит прямо на меня, и под этим взглядом я невольно съёживаюсь. — И ты, Денис… что с этим осколком собираешься делать?

Я опускаю глаза, сжимая холодный кусочек света в кулаке. Он лёгкий, почти невесомый, но тянет вниз, как якорь.

— Просто… напоминание, — бормочу я, и в груди тяжелеет. — Если честно, я вымотался. Хочу домой. За пару часов тут произошло столько, что мне, человеку, который к потусторонним штукам вообще не привык, уже крышу сносит.

— Пара часов? — Марина фыркает, и её смех режет слух, как битое стекло. Она смотрит на свои часы, и её губы кривятся в ядовитой усмешке. — Мы тут восемь часов шлялись, новичок.

Восемь? Перед глазами проносится калейдоскоп: тренировка, бесконечные коридоры, развилки, шепот стен, тени, двигавшиеся с собственной волей. И этот осколок, который я, как дурак, ухватил. Восемь часов. А для меня всё это пролетело как один сплошной, оглушительный щелчок, будто это происходило не со мной, а с кем-то другим.

Кирилл медленно кивает, будто соглашаясь с моими словами, но в его глазах сомнение. Он знает больше, чем говорит. Я вижу это в его сжатых губах, в том, как он бросает взгляд на мой карман. Может, этот осколок — не так уж и прост?

— Ладно, — наконец говорит он, и в его голосе проскальзывает нечто, почти похожее на человечность. — В город так в город. И знаешь, Денис… горячая ванна творит чудеса.

Я прищуриваюсь. Это что, он мне только что подмигнул? Серьёзно?

— «Успели подружиться?» — ехидно шипит искажённое эхо в голове.

— Похоже на то, — рефлекторно отвечаю я вслух и с удивлением чувствую странное, необъяснимое облегчение.

Кристина улыбается краешком губ, и в её взгляде — неподдельное облегчение, будто она рада, что я не полезу на очередное добровольное самоубийство.

— Я тоже за ванну, — говорит она, и её голос мягкий, почти тёплый. — И за еду. Нормальную, человеческую, а не этот сухпаёк, что мы таскаем.

Марина тянется, хрустя позвонками, и театрально закатывает глаза.

— Господи, хоть кто-то сказал это вслух! Я с вами, — заявляет она, и её улыбка такая, будто она уже видит перед собой стол, ломящийся от пиццы и холодного пива.

Михаил и Александр, как всегда, переглядываются, будто у них одна мозговая клетка на двоих.

— Еда, это зачёт, — гудит Михаил. — И побольше.

— Жалко, что без драки обошлось, — добавляет Александр.

А Маша... всё идёт позади, молчит, но её взгляд продолжает жечь мне затылок. Я чувствую его, как луч лазера. Не злой, не осуждающий — слишком понимающий. Она смотрит на мой карман, где лежит осколок, и я готов поклясться, что она знает о нём больше, чем я. Скрытная, как всегда. Но я-то сам не лучше. Схватил этот осколок, надеясь… на что? На силу? На ответы? На что-то большее, чем моя серая жизнь?

— А может, здесь откроешь? — врывается в мои мысли голос Марины, и я вздрагиваю. — Не хочу тащиться обратно.

Кирилл что-то сверяет в своём интерфейсе — в этом мерцающем, полупрозрачном окне, к которому моё сознание всё ещё отказывается привыкать. Он бросает взгляд на Марину и коротко ухмыляется.

— Тебе повезло, — говорит он и проводит рукой по воздуху. Из ниоткуда, с тихим шипением, вспыхивает портал — тот самый, мерцающий разрыв в ткани реальности.

Все, не сговариваясь, начинают двигаться к нему. Кристина — первая, за ней ковыляют Михаил с Александром, потом Марина, с её вечной насмешкой на лице. Маша медлит, но всё же делает шаг. А я стою, как вкопанный, глядя на эту трепещущую дыру. Мы правда возвращаемся?

— Долго стоять собрался? — голос Кирилла режет тишину. Он снимает очки, и я впервые вижу, как он на самом деле выглядит — смертельно усталым. — Ты всегда такой… нелюдимый? Вечно бегаешь глазами, будто ждёшь, что мир рухнет. Ты вообще в курсе, в каком ты состоянии?

Я опускаю взгляд на себя. Штаны в грязи, кроссовки будто прошли через все болота мира, кофта порвана в клочья. Ладони в ссадинах и засохшей крови — я даже не заметил, как разодрал их, видимо пока спускался.

— Я не про то, что ты в грязи, — вздыхает Кирилл, и в его голосе вдруг нет привычного металла. — Хотя и про это тоже. Как ты вообще жил с таким… навыком общения? Работа у тебя хоть была? Или ты затворник?

Я опускаю голову, как нашкодивший щенок. Двадцать лет, а веду себя, как ребёнок. Но он продолжает, и его слова бьют неожиданно мягко:

— Ты нас сегодня реально спас. Не раз. Так что… спасибо. — Он запнулся, будто эти слова дались ему с трудом. — А теперь заходи в портал, пока не рухнул. У тебя усталость зашкаливает, — он кивает на свой интерфейс, и я вижу, как его брови сходятся в тревожной складке.

Я киваю, сглатывая ком в горле, и ускоряюсь, шагая за остальными. Портал встречает меня знакомым вихрем — скручивает, переворачивает, будто выжимает, как мокрую тряпку, и выплевывает на траву. Традиция, чтоб её. Я лечу кувырком и распластываюсь прямо под ногами Марины. Голова падает так… неудачно, что я оказываюсь между её кроссовок, глядя в небо, как идиот.

— Не фартануло, новичок, — цокает она языком, и в голосе — знакомый яд. — Сегодня на мне шорты. Хочешь, в следующий раз надену юбку? Без лишних деталей под ней.

Я закатываю глаза, делая вид, что мне все равно, хотя щеки предательски полыхают. Скорее всего, от усталости. Или просто Марина — чемпион мира по выводу из себя одним своим присутствием. Отползаю и поднимаю взгляд. Сырой воздух, желтые пятна фонарей вдали, знакомая, гулкая тишина городской ночи. Тот назойливый шепот, что зудел в голове, наконец стих. Мы и вправду вернулись.

— Ну что ж, — Кирилл поправляет очки, и его голос звучит почти буднично. — По домам.

Он машет рукой, и мы, как послушные щенки, трогаемся из леса. Парк Мира. Я почти слышу, как Тигран ржёт где-то на задворках памяти, вспоминая, как мы тут прогуливали уроки, беззаботные деньки. Веки наливаются свинцом, но я трясу головой, моргаю, выгрызая у организма еще пару минут ясности.

Дорога домой тянется, как вечность. Группа постепенно редеет — Михаил и Александр сваливают первыми, бурча что-то про еду, Кристина уходит, бросив мне короткий взгляд, полный недосказанного. Удивительно, что никто не заговаривает об обелиске. Все слишком вымотаны, каждый переваривает этот день по-своему.

Когда впереди замигали городские огни, в груди наконец растеклось облегчение — первое за эти бесконечные восемь часов. Но осколок под ребром тут же напоминает о себе ледяным уколом. Не даёт забыться. Он как якорь, что цепко тянет меня назад — в тот тоннель, к теням, к шепоту. Не об этом «напоминании» я говорил.

У вокзала я отделяюсь от Кирилла и Марины. Та на прощанье цедит: «Смотри не потеряй свой сувенир, новичок», а Кирилл лишь бросает короткое: «Держись». Город тонет в сумерках, его бетонно-стеклянное лоскутное одеяло мерцает чужими огнями. Придется привыкать к этой перестройке. Я бреду дальше, огни гаснут, сменяясь слепыми окнами спальников, а потом и вовсе темными переулками окраины. Последнее, что застревает в сознании, — длинная серая стена, за которой торчит мой дом. А дальше... Уже стою на пороге квартиры, не помня, как повернул ключ.

Запах дома бьёт в ноздри: пыль, застоявшийся воздух, лёгкая прохлада, будто стены остыли без меня, а окна впустили ветер, несмотря на закрытые рамы. Всё на местах — диван с потёртой обивкой, стол с кружкой трёхдневного кофе, книжный шкаф, где не хватает пары томов. Кому я их одолжил? Память молчит, как всегда.

Тишина. После тоннеля, леса и голосов группы она кажется… гнетущей. Слишком пустой. Осколок в кармане слабо дрогнул, будто говоря: «А я тут».

- Ты не просто безделушка, да? - Я хмурюсь, чувствуя, как холод от осколка расходится по венам.

Вспомнив слова Кирилла, я плетусь в ванную и включаю горячую воду. Шум льющейся струи звучит почти нереально после подземного зала и того голоса в голове. Пар поднимается, размывая зеркало, стены, мои мысли. Я сбрасываю одежду — она воняет лесом, потом, грязью и чем-то ещё, чужим, что прилипло от монолита. Вода обжигает, но я только выдыхаю, погружаясь глубже. Мышцы ноют, тело тяжелеет, как будто я тону в этом тепле. На миг кажется, что всё — тоннель, осколок, группа — было сном.

Но осколок лежит на столике рядом, и я чувствую его даже отсюда. Он не светится, не дрожит, но его присутствие давит, как чужой взгляд. Ты ведь чувствуешь меня, да? Я качаю головой, отгоняя мысль.

— Просто напоминание, — бормочу я, глядя в потолок, где расплывается пятно сырости. Но слова звучат неубедительно, как ложь самому себе.

Я выбираюсь из ванной, наскоро разогреваю остатки еды из холодильника и валюсь на диван. Тело расслабляется, готово провалиться в сон, но стоит закрыть глаза, как передо мной всплывает голос. Не Кирилла, не Марины — тот, из зала. Женский, мягкий, но холодный, как лезвие: «Ты забыл меня… И теперь хочешь бросить?»

Я резко открываю глаза. Воздух в комнате стал густым, сиропообразным — дышать тяжело. Сердце колотится где-то в висках, словно я только что избежал чего-то ужасного. В комнате гробовая тишина. На тумбочке лежит осколок. Неподвижный. Холодный. Но я-то знаю — он не мёртв. Он ждёт.

Я не понимаю, чего он хочет. Или, может, не хочу понимать. А если всё наоборот? Если это я чего-то жду от него?

Скольжу взглядом по столу — рядом с осколком стоит старенькое радио. А за ним — часы.

Без десяти двенадцать.

До начала их эфира — десять минут.

Совпадение? Хотелось бы в это верить.

Я сажусь, притягиваю радио ближе, кручу шершавое колёсико настройки. Хрип, треск, белый шум. Ловлю знакомую частоту, натягиваю наушники. Шум эфира заполняет сознание — и вот комната уже растворяется. Остаюсь только я, радио и этот ровный гул, похожий на чьё-то мерное дыхание.

Сначала — ничего. Пустота. Потом в помехах начинают проступать обрывки. Не слова, а их тени. Кто-то шепчет сквозь вату, голоса тянутся и рвутся. Может, это галлюцинация уставшего мозга. Может…

Щёлк.

— Привет-привет! — в уши врывается слишком бодрый, на грани истерики, мужской голос. — Лисий Омут снова на связи!

Я вздрагиваю всем телом.

— Опять новенькие? Ну что ж, глянем, что у нас сегодня по программе... Нил, где план вещания? — слышно, как за кадром кто-то копошится.

— На стойке, — глухо, без интереса, отвечает другой голос.

— На какой стойке? Где?.. Принеси, я что, сам должен всё искать?

Слышен стук, шарканье, сдержанное ругательство. Несколько секунд неразберихи — и наконец:

— А, вот же!

Щёлк — звук переворачиваемого листа.

— Так-с... в эфире «Лисий Омут», и я, как представитель тёмного пантеона, приветствую вас... — он спотыкается на слове, замолкает. — Это кто вообще сочинил?

— Читай, — тот же апатичный голос издалека.

— Напоминаю, — уже с раздражением в голосе, но подчиняясь, продолжает ведущий, — что испытание уже близко. Осталось двадцать девять дней... — он делает паузу. — Какие нафиг двадцать девять дней?

В эфире повисает звенящая тишина.

— Какой идиот это написал?

— Что вам опять не так? — почти шёпот.

— Ты хоть раз бывал на первой планете? — ядовито бросает парень. — Вот! А если бы был, то знал бы, что у них время течёт иначе. Там... всего неделя осталась, не больше.

Мурашки пробегают по спине. Сердце пропускает удар.

Неделя. Как неделя, почему неделя?

И вдруг — женский голос. Чёткий, властный, не терпящий возражений.

— Немедленно прекрати эфир!

Радио захлёбывается треском, и наушники оглушает абсолютная тишина.

Тепло и силы разом покидают тело, дыхание сбивается. Веки наливаются свинцом и сами опускаются. Комната плывёт, уплывает куда-то.

Последнее, что я чувствую перед тем, как провалиться в небытие, — ледяной холод.

Осколок на тумбочке едва заметно вздрагивает.

А где-то там, за гранью сна, снова звучит тот самый, чужой и знакомый голос:

— Не отпускай меня. Прошу...

***

Одно мгновение — пустота. Следующее — я уже парю над этой проклятой землёй, как клочок тумана, который кто-то забыл стереть. Здесь воняет кровью, пылью и чем-то сладковато-гнилым, от чего захотелось бы морщиться, будь у меня лицо. Вокруг — каньон, глубокий, будто рана на теле мира, с чёрными пещерами в стенах, похожими на пустые глазницы. Я бы не прочь осесть где-нибудь в тени, отдохнуть, но, чёрт возьми, эти двое внизу решили устроить спектакль прямо на краю пропасти.

Один — высокий, в чёрных одеждах, что хлопают на ветру, словно крылья голодной вороны. В руках он сжимает книгу — красную, будто её только что вынули из свежей туши. Другой — парнишка, помоложе, в плаще, выцветшем до оттенка пепла. Выглядит так, будто свернул не туда и теперь отчаянно об этом жалеет.

— Весь каньон пропитан ароматом свежей крови и древней пыли, — голос того, что в чёрном, скрипит, как несмазанные дверные петли в склепе. Он поворачивается, и книга в его руках возникает будто из ничего, её обложка алеет, как зияющая рана. — Вот она, книга, что ведёт к истине. Хочешь стать моим первым учеником, молодой человек?

Серьёзно? — проносится у меня в невесомой голове, пока я приближаюсь. — Только родился, а тут уже разыгрывают дешёвый мистический триллер. А этот паренёк пятятся, глаза у него выпучены, как у мыши, загнанной в угол. Видимо, напуган до смерти.

— Я? — голос его предательски дребезжит. Я почти слышу, как его сердце колотится где-то внизу, бешеным барабанным боем.

Ох, парень, ты влип, — думаю я, зависая над его плечом. — Мне кажется этот тип в чёрном не из тех, кто просто так заговаривает с прохожими. Он явно знает своё дело. Его глаза горят, как два раскалённых угля, и я чую, как он смакует страх парня, словно редкое вино. Беги, идиот, пока не поздно, — шепчу я ему в ухо. Но парень, ясное дело, не двигается с места. Ну да, меня же не слышно, — с усмешкой проплываю я между ними.

Тот, в чёрном, вдруг заливается смехом — резким, ледяным, от которого даже мне, бестелесному духу, становится не по себе. В его глазах на мгновение вспыхивает что-то алое, отсвет далёкого пожара.

— Конечно, ты, — говорит он, и его голос режет воздух, как отточенная сталь. — В твоих глазах я вижу страх и… — он делает паузу, и между ними повисает незримый кровавый след, — жажду силы.

Ну всё, капец тебе, — констатирую я, кружа над ними воронкой. — Парень, ты уже на крючке.

— Не-не-не, я ничего такого не жажду, я просто мимо проходил, и я… я пойду, пожалуй, — парень отступает, его голос дрожит, но в нём проскальзывает упрямая жилка.

Ох, парнишка, — думаю я, кружа над его макушкой, — ты правда веришь, что из этого места можно просто так уйти? Даже я, только что родившийся из ниоткуда, понимаю, что ответ — «нет».

Чёрный тип, похоже, разделяет моё мнение. В мгновение ока он оказывается перед парнем, его длинные пальцы блестят, будто только что обагрены чьей-то кровью.

— Разве в Каньоне Нетронутых Дев бывают прохожие? — его голос холоден, как ветер, завывающий в здешних пещерах. Он усмехается, и я вижу, как его взгляд плетёт незримую паутину, опутывая юношу. — Взгляни вниз. Все эти тела когда-то тоже говорили, что «проходят мимо».

Я опускаюсь ниже, разглядывая груду «тел» у обрыва. Трупы? Ха. Даже я, едва обретший сознание, чую — они не настоящие. От них пахнет не смертью, а пылью и наглым обманом. Парень, похоже, тоже не лыком шит. Он резко приседает на корточки, хватает с земли кривую палку и тычет ею в щёку ближайшего «покойника».

Серьёзно? — зависаю я у него прямо перед лицом. — Ты точно уверен, что хочешь плюнуть в лицо тому, кто выглядит как персональный гонец из преисподней? Даже мне, клочку тумана, уже любопытно. Этот парень либо безбашенный, либо не понимает, куда вляпался. А может, и то, и другое.

Чёрный тип явно не ожидал такого. Его глаза на миг расширяются, и я почти слышу, как в его голове скрипят шестерёнки. Ох, малыш, ты его зацепил, — бормочу я, хотя мои слова растворяются в воздухе. — Теперь он точно не отпустит.

И тут Чёрный разражается громким смехом — таким, от которого у меня, будь я живым, кровь стыла бы в жилах. Он размахивает рукой, и фальшивые трупы рассыпаются в пыль, словно карточный домик.

— Хорошо! — говорит он, и его глаза сверкают, будто он нашёл редкий экземпляр для своей коллекции. — Ты первый за сто лет, кто осмелился так со мной говорить. Как зовут этого смельчака?

Парень выпрямляется, и я почти вижу, как он ухмыляется, хотя лицо его всё ещё белее известняка.

— Просите меня представиться, хотя сами своего имени не назвали, — говорит парень, и в его голосе сквозит язвительная насмешка. — Как-то это не по-рыцарски.

Ох, парень, ты играешь с пламенем, — думаю я, кружа над его головой. — Этот тип явно не из тех, кто ценит чужое остроумие. Чёрный, похоже, уже закипает. Его глаза вспыхивают, и книга в его руках растворяется в облаке кровавого тумана. Воздух сгущается, становится тяжёлым, как перед ударом молнии.

— Я — Проповедник, — говорит он, и его голос опускается до мрачного шёпота, будто из самой глубины преисподней. Он наклоняется ближе к парню, и я почти вижу, как пространство между ними искрит. — А теперь... твоё имя? — Он делает паузу, а затем его тон становится обманчиво игривым. — Или ты предпочитаешь, чтобы я назвал тебя... «Трупом номер семь»?

Ха, а старик не лишён стиля, — думаю я, зависая над ними. — Но этот парень, кажется, рождён, чтобы бросать вызов. И точно, парень ухмыляется, будто только что выиграл в кости с самой смертью.

— Значит, при рождении вас назвали «Проповедник»? Очень... специфическое имя, ваши родители, наверное, долго выбирали, — говорит он, и его голос сочится сарказмом. — Называйте меня как хотите, но знайте: как корабль назовёшь, так он и поплывёт.

Ох, чёрт. Да он совершенно безумен. Даже я, бестелесный дух, чувствую, как воздух наэлектризован до предела. Чёрный тип замирает, а потом снова разражается смехом, громким, почти истеричным, от которого, кажется, содрогаются стены каньона. Кровавый туман в его руке снова сворачивается в книгу, и он смотрит на парня, как на редкую диковинку.

— Хорошо! — говорит он, и его глаза горят, будто он нашёл алмаз в куче навоза. — С этого момента ты... «Первопроходец». — Он протягивает книгу, и я почти чувствую, как она пульсирует, будто живое сердце. — Ибо ты первый, кто осмелился высмеивать Проповедника.

Парень смотрит на него, потом на книгу, и я вижу, как уголок его рта дёргается в усмешке. Он разворачивается, будто собрался уйти, и бросает через плечо:

— Бывай, старик. Приятно было... познакомиться.

Ох, парень, ты только что плюнул в лицо и самой судьбе. Чёрный, конечно, не отпускает так просто: в воздухе вспыхивает кровавая печать, пальцы старика сжимаются в жесте, от которого стынет душа.

— Мой ученик… Ты правда думаешь, что этот каньон — место, куда можно заглянуть на огонёк и уйти, когда вздумается? — На спине парня, прямо между лопаток, проступает багровый след, будто выжженный калёным железом. — Эта капля моей крови будет напоминать тебе, что ты обязательно вернёшься.

Парень даже не оборачивается. Плечом вскидывает, будто сбрасывая назойливую муху.

— Да-да-да, — отмахивается он, уже удаляясь, его голос доносится сквозь шелест песка под ногами. — Обязательно. В гости загляну, как будет время.

Да он... он... слово не могу вспомнить, — пытался я вспомнить. Чёрный же стоит на краю пропасти, его плащ бьётся на ветру, как тёмное знамя.

— Через три дня ты будешь стоять на коленях и молить меня принять тебя, — его тело начинает расплываться, тая в кровавом мареве, а улыбка остаётся, загадочная, ядовитая, обещающая долгие и мучительные расплаты. — Увидимся, Первопроходец.

Вот и сказочке конец. Парень уходит, но эта метка на его спине, не просто след. Это крюк, вонзённый в самую душу. Ох, я хотел тишины и покоя, а стал свидетелем того, как один наглый юнец подписал себе... что? Пропуск в ад? Или приглашение на пир богов? Сложно сказать. Каньон затихает, но напряжение не уходит, оно висит в воздухе, густое, как смог, сладковатое и удушающее.

И я плыву за парнем. Потому что, чёрт побери, теперь мне до смерти любопытно, чем вся эта история закончится.

Глава 19 Наследие Проповедника.

Одно мгновение — я наблюдаю, как человек в чёрном застыл на краю пропасти, его плащ трепещет на ветру, словно предсмертные судороги. Следующее — он уже растворяется в кровавом мареве, оставив в воздухе лишь ядовитое послевкусие своего обещания. «Через три дня ты будешь стоять на коленях...»

А этот юнец... он уже уходит, бросив через плечо своё наглое «да-да-да». И я плыву за ним, так называемый бесплотный клочок любопытства, а в прочем чем мне ещё заняться.

Парень шагает прочь от каньона так, будто и вправду просто свернул не туда, а теперь возвращается к ужину. Его спина, отмеченная багровым клеймом, упрямо маячит впереди.

Ну, поглядим, долго ли продлится твоя бравада.

Вскоре он забредает в лес. Сумерки сгущаются, превращая стволы деревьев в скрюченные чёрные ребра, а воздух пропитывается запахом влажной плесени и тления. Парень, похоже, ищет место для ночлега. И о, чудо из чудес, в глубине чащи стоит ветхая хижина. Как удобно.

Ну конечно, — проносится в моей пустой голове, пока я следуя за парнем вплываю в щель под дверью, — прямо-таки сказочный приют для усталого путника.

Внутри потрескивает огонь в камине, отбрасывая на стены пляшущие уродливые тени, а на грубом столе лежит потрёпанная книга. Знакомая до тошноты. Парень, тянется к огню, видимо что бы согреть руки.

И тут же вскрикивает, повалившись на пол. Его спина выгибается в неестественной судороге, будто невидимая рука ломает хребет. Сквозь ткань плаща прорывается багровое свечение — то самое клеймо пылает, будто раскалённая докрасна печать, вживлённая прямо в плоть. Он бьётся о грязные доски, пытаясь потушить невидимое пламя.

Эх, проповедничек, — мысленно обращаюсь я к вероятному хозяину хижины, — Смотрю ты решил не ждать.

И будто в ответ, на стене перед лицом корчащегося парня поползли багровые буквы, будто написанные самой кровью: «Первый урок: боль — это начало просветления».

— Чувствуешь ли ты теперь жажду силы? — Голос Проповедника прозвучал прямо в воздухе, скрипучий и сладкий, как скрип несмазанных саней по снегу.

Клеймо на спине парня пульсировало в такт этим словам, будто живой уголь под кожей.

— Вонючий старикашка! — выхаркивает он, голос срывается от боли и ярости. — Тебе что, нравится преследовать красивых мальчиков для своих утех?!

Божечки. Даже сейчас, корчась в агонии, он находит в себе силы для язвительности. Но внезапно он начинает бормотать что-то... какое-то заклинание? Не разобрать.

Я проплываю прямо сквозь парнишку, чувствуя, как его тело сотрясают судороги. И на мгновение мне кажется, что жар от клейма чуть отступает. Слабый, едва заметный сдвиг. Его заклинание сработало? Серьезно?

Он затихает, тяжело дыша, его взгляд устремлен в потолок. А я замираю в углу, наблюдаю. Клеймо все еще пульсирует, но уже не так яростно.

— Ха... — голос Проповедника звучит отовсюду и ниоткуда, густой и насмешливый. — Твой святой дух не смог бы спалить даже муравья.

Вот и началось, — с обреченным вздохом думаю я, чувствуя, как сама хижина сжимается в предвкушении. Клеймо на спине парня пульсирует, вгрызаясь в плоть с новой силой. Сейчас бы по жевать чего...

— Чувствуешь ли ты теперь... — продолжает голос, и в тот же миг в камине, прямо среди языков пламени, материализуется книга, та самая, «Путь Проповедника», — разницу между истинной силой и детскими сказками?

Парень скрипит зубами, его лицо искажает гримаса боли и ярости.

— Я так просто не сдамся! — проскрежетал он и снова, с упрямством обреченного, начинает читать. На этот раз что-то про Духа Света и изгнание тьмы. Я начинаю улавливать слова, но почему-то часть из них пролетает сквозь меня, будто я для них — пустое место...

Внезапно комнату озаряет яркий свет. Он закручивается вокруг парня, но, едва сформировавшись, не рассеивает тьму. Вместо этого его вырывает из тела и втягивает прямиком в клеймо. Багровый след на его спине поглощает эту святую энергию, и на его месте проступает причудливый узор — мерзкая помесь золотого сияния и кровавого марева.

— Прекрасно... — шипит голос Проповедника, и книга в камине с грохотом раскрывается сама собой. — Теперь ты видишь? Истинная сила не выбирает пути. Она поглощает.

Вся хижина вдруг содрогается, заставляя плясать тени на стенах. Пол под ногами парня трещит по швам.

— Последний выбор: стать моим учеником или... — голос гремит, заполняя собой всё пространство, — стать топливом для этого огня!

И тут в глазах парня что-то меняется. Исчезает паника, остается лишь холодная, отчаянная решимость. Он поднимает голову, и в его взгляде читается что-то такое, от чего мне, бестелесному духу, становится не по себе.

— Ты напросился, — тихо, но чётко произносит он. — Не хотел я этого применять... но придётся.

Неужели у этого пацана ещё есть козырь в рукаве?

Он закрывает глаза, его губы начинают шептать слова, от которых воздух в хижине становится густым и липким, будто испорченный мёд. Это не похоже ни на что светлое. Совсем.

— О, Владыка Предела, чьей тенью укрыт весь мир, внемли моему зову и ниспошли свой гнев...

Эти слова отзываются эхом даже внутри меня, бестелесного. Они не просто звучат — они давят.

Парень продолжает, его голос крепчает, наполняясь силой, что явно не принадлежит ни святым, ни тёмным. Она древнее. Глубже. Хуже.

— Пусть холодный шёпот смерти коснётся плоти его, пусть дыхание жизни угаснет в мраке...

В камине догорающие поленья с треском гаснут, словно их задули. Книга «Путь Проповедника» с грохотом захлопывается. А кровавое клеймо на спине парня вдруг замирает, его пульсация сменяется неровным, тревожным подёргиванием, будто оно чувствует нечто, чего не могу почувствовать я.

— И ступит он в бездну, где нет спасения. Пусть тьма поглотит его и вечность станет его тюрьмой!

Почему это звучит так... знакомо?

С последним словом в хижине воцаряется абсолютная, оглушающая тишина. Давление спадает. Дрожь утихает. И тогда из угла, из самой глубокой тени, отделяется нечто. Не тень, а её отсутствие — клочок ничто, холодное и бездушное. Оно медленно ползёт к тому месту, где секунду назад витал голос Проповедника.

И впервые за всю эту историю я чувствую не надуманный, театральный ужас, а настоящий, леденящий душу страх. Парень стоит на коленях, тяжело дыша, и смотрит на творение своего заклинания.

Но тут в воздухе вспыхивает кровавая печать. Она не блокирует чёрную магию — она её поглощает. И из ниоткуда доносится смех Проповедника — до слёз, истеричный, полный торжества.

— Милый ученик... Разве ты не понял? — Чёрная магия парня превращается в алый поток и вливается в клеймо на его спине, заставляя его пылать с новой силой. — Каждое заклинание, которое ты читаешь, становится пищей для моего учения! Ты не борешься со мной. Ты кормишь меня!

Парнишка тяжело дышит, его тело снова содрогается от боли, но он поднимает голову. В его глазах — не поражение, а какая-то отчаянная, ядовитая насмешка.

— Старик, тебя по молодости в отхожее место макали, что ли, почему ты вырос таким уродцем? — выдыхает он, и слова повисают в воздухе, острые и намеренно оскорбительные, будто последний щит, который он может противопоставить неизбежному.

Ну всё, — проносится у меня в голове, пока я наблюдаю эту сюрреалистичную картину. — Сначала святые молитвы, потом тёмная магия, а теперь... переход на личности? Парень, пошатываясь, поднимается на ноги. Его лицо бледно от боли, но глаза горят чистым, неразбавленным ядом.

— Я лучше сдохну, чем буду учиться у обиженного на весь мир старика! — выкрикивает он и с неожиданной резкостью рвётся вперёд, нацелившись головой прямо на каменный выступ камина.

Безумие. Чистейшее безумие. Но, видимо, именно это и задевает какую-то струну в Проповеднике. Кровавый туман сгущается, обволакивает парня, как паутина, и останавливает его за сантиметр от раскалённого камня.

И тут происходит нечто, отчего моё бестелесное естество дрогнуло. Проповедник появляется из ниоткуда... и снимает капюшон. Его лицо испещрено шрамами, будто кто-то выводил на коже древние руны острым пером. Но его голос, обычно скрипучий и полный насмешки, становится странно... тихим.

— Ты... — произносит он, и в его взгляде мелькает что-то неуловимое, — действительно напоминаешь мне себя.

Кровавое клеймо на спине парня гаснет, боль отступает. Проповедник поворачивается к камину, его пальцы непроизвольно сжимаются.

— Ступай обратно. Если твоё упрямство окажется сильнее обитателей Каньона... тогда поговорим о твоём выборе.

Обратно? Я уже устал летать туда-сюда.

Парнишка, кажется, разделяет мои чувства — он закатывает глаза. Но возмущает его кое-что другое.

— Какой ещё выбор? — его голос снова звенит наглой издёвкой. — Я свой выбор уже сделал.

Проповедник не оборачивается. Он просто поднимает руку и щёлкает пальцами. Пространство искажается, и в следующее мгновение мы оба оказываемся за дверью хижины, на пронизывающем ночном ветру.

— Выбор... выжить или умереть, — доносится из-за двери голос, уже удаляющийся, растворяющийся. — Запомни, в Каньоне Нетронутых Дев... твоя святая магия и чернокнижие — лишь детские игрушки.

Дверь с грохотом захлопывается. Парень стоит один в тёмном лесу, его кулаки сжаты. Я вижу, как по его лицу пробегает целая буря эмоций: ярость, облегчение, страх и снова ярость. Он несколько секунд смотрит на хижину. Потом находит сухую ветку, срывает с себя лоскут одежды, обматывает её, поджигает от тлеющего уголька, выброшенного вместе с нами, и швыряет на соломенную крышу.

Огонь слабый, почти жалкий. Он не горит, а лишь тлеет, оставляя чёрные подпалины.

- И что это? Зачем? — спрашиваю я, подплывая почти вплотную к его лицу.

Но он лишь разворачивается и направляется к каньону.

Я плыву рядом, оглядываясь на тлеющую крышу. И вижу, как жалкий огонёк вдруг вспыхивает яростным кровавым пожаром. Пламя бьёт вверх, как из жерла вулкана, но не испепеляет брёвна, а лижет их, превращая в багровый хрусталь. Из самого центра огня раздаётся знакомый скрипучий смех.

— Хорошо! — гремит голос Проповедника, и сгусток этого адского пламени отделяется, зависая в воздухе перед парнем. Оно обжигает лицо не жаром, а леденящим душу холодом. — Вернёмся к первому уроку. Истинное разрушение... всегда приходит изнутри.

Сгусток пламени рассыпается в пепел у нас на глазах. И в этот момент парень... разворачивается и просто идёт. Прямо в сторону Каньона. Без слов, без новых попыток атаки. Просто идёт, сжимая кулаки и оставляя за спиной это воплощение кошмара.

Так просто? — мысленно спрашиваю я, немедленно пускаясь вслед за ним. Только что кричал, что лучше умрёт, а теперь молча принимает правила игры?

Он шагает по краю пропасти, и ветер, гуляющий по каньону, несёт с собой тихий, навязчивый шёпот. Он похож на плач, на молитву и на проклятие одновременно. И тут я чувствую — нет, вижу! — как та самая багровая метка на его спине снова вспыхивает, будто раскалённое железо.

— Добро пожаловать... домой, Первопроходец, — голос Проповедника доносится из самого тумана каньона, густого и сладковато-пахнущего, как разложившаяся амбра.

Ха! — вырывается у меня. Ну ты понял? Он типа всё это время тут стоял! — я пытаюсь пихнуть паренька локтем, но моя бесформенная культяпка просто проходит насквозь. Да блин!

Из тумана внезапно вытягиваются тысячи бледных, полупрозрачных рук. Они не хватают, а просто тянутся к нему, словно моля о чём-то.

— Завтра на рассвете... посмотрим, сможешь ли ты остаться таким же дерзким. Договор уже заключён, так что...

— Какой договор? — в голосе парня снова звенит знакомая нагловатая нота. — Я ничего не подписывал!

— Глупый ученик... разве ты не понял? — Одна из рук, самая длинная и костлявая, медленно протягивается и касается пылающей метки на его спине. — В тот момент, когда ты использовал её силу, чтобы отразить атаку... ты уже подписал его.

— И когда это я успел использовать метку? Я даже не знаю, как ей пользоваться!

Тысячи бледных рук замирают в воздухе. Из тумана доносится низкий, зловещий смех.

Бледная рука вдруг резко вонзается парню в спину — не разрывая плоть, а будто растворяясь в ней. Парень вздрагивает, из клейма на его спине проступает густая, чёрная кровь.

— В тот момент, когда ты читал заклинание некромантии... — шипит голос, и тысячи рук начинают выводить в воздухе кровавые руны, — ты сказал: «Пусть тьма поглотит его»... а метка исполнила твоё желание, поглотив тьму.

Как всё сложно, чуть оговорился — и подписал контракт с дьяволом.

Руны вспыхивают и гаснут, складываясь в жутковатый узор.

— Это и есть... — раздаётся пронзительный, леденящий душу смех, — самый справедливый договор в моём учении!

Парень, всё ещё дрожа от боли и ярости, с силой вытирает рукавом чёрную кровь с губ. Он оглядывается по сторонам, его взгляд скользит по бледным рукам, по кровавым рунам, по непроглядному туману. И на его лице нет ни страха, ни покорности. Одно лишь чистое, несгибаемое презрение.

— И как ты не устал смеяться, старый пердун? — спрашивает он, и его голос, хоть и сорванный, полон сарказма.

Повисает тишина. Шёпот умолкает. Руки замирают. Даже кровавые руны гаснут. Кажется, сам каньон затаил дыхание, ожидая ответной реакции на такую неслыханную дерзость.

Не к добру! — проносится у меня в голове, когда Проповедник внезапно замолкает.

— Спасибо за напоминание... — голос Проповедника становится тихим и по-настоящему опасным. Кровавая метка на спине парня вдруг приходит в движение, начиная вращаться, словно тёмная галактика на его плоти. — Тогда давай перейдём к уроку номер два...

Все бледные руки разом поворачиваются, указывая на него сотнями безжизненных пальцев.

— Наслаждайся... — начинает Проповедник, и его голос начинает таять, растворяясь в нарастающем, леденящем душу звуке.

Из самого тумана вырывается душераздирающий женский крик. Он не просто громкий — он физический, впивающийся в кожу тысячами иголок, скребущий по костям изнутри.

И парень... он не зажмуривается, не пытается убежать. Его лицо искажается от боли, но в глазах вспыхивает та самая решимость, что заставляет делать отчаянное. Он резко поднимает руки, складывая ладони чашечками. Я вижу, как по его рукам пробегают слабые всплески энергии — жалкие остатки того, что не выжгло клеймом. И прежде чем тот кошмарный вой достигает пика, он с силой, от которой у меня, призрака, ёкает, хлопает себя по ушам.

Раздаётся глухой, мокрый хруст. Кровь тонкими струйками течёт у него из слуховых проходов по шее. Звук для него прекращается. Абсолютно. Он стоит в оглушительной тишине, тяжело дыша, и смотрит на замершие руки с вызовом.

Чёртов гений, — с ужасом и восторгом думаю я.

Проповедник, кажется, на секунду окаменевает. Даже призрачные руки дрогнули.

— Жертвовать слухом... — его голос впервые звучит с неподдельным удивлением, а затем взрывается безумным, яростным смехом. — Замечательно!

Бледные руки вдруг начинают дрожать и течь, превращаясь в полупрозрачные, мерцающие щупальца. Теперь они больше похожи на дым, на туман, способный просачиваться куда угодно.

— Тогда... — голос Проповедника становится зловеще нежным, сладким, как яд, — давай попробуем иначе.

Щупальца медленно ползут к парню. судя по тому как они движутся... Они не собираются хватать или рвать. Они намереваются прикоснуться. К каждому волоску. К каждому нервному окончанию. И в гробовой тишине, которую он сам для себя создал, эти прикосновения должны ощущаться в тысячу раз острее.

— Это что? — его беззвучный голос всё равно разносится в напряжённом воздухе. — Старый извращенец, судя по этим щупальцам, ты тот ещё любитель всяких непотребств.

Повисла тишина. На три долгие секунды. А потом Проповедник в очередной раз разразился таким смехом, от которого, казалось, задрожали стены каньона, даже как-то завидую пареньку, он-то сейчас ничего не слышит. А я прекрасно чувствую эти вибрации своим призрачным естеством.

— Хорошо, хорошо, хорошо! — проревел старик, и щупальца вдруг сжимаются, превращаясь в острые, как бритва, кровавые иглы, зависшие у висков парня. — Ты первый, кто осмелился так назвать меня!

Иглы дрожат в сантиметре от его кожи, готовые вонзиться.

— Тогда... как тебе такой вариант? — голос внезапно становится ледяным и тихим, словно шёпот из могилы. — Посмотрим, как ты выдержишь... боль от миллионов впившихся в кожу осколков!

Кровавая метка на спине парня запылала, и я почувствовал, как воздух наполнился горечью старой, незаживающей боли. Но парень не стал ждать. Его глаза сузились, и он с силой рванул головой набок, прямо на остриё ближайшей иглы. Он предпочёл бы проткнуть себе мозг, чем испытать эту боль!

Ну это уже классика, — думаю я, усаживаясь поудобнее на кривой ветке. Интересно, на что рассчитывал старик?

Но у парня снова не вышло. Игла не вонзилась, а просто растворилась в воздухе, как дым. И тогда к нему подошёл вплотную. Сам Проповедник. Не голос, не туман, а настоящий, физический облик — старческий, сгорбленный силуэт, лицо и руки которого испещрены шрамами, похожими на древние руны. Он шагает вперёд и тяжело кладёт руку на плечо парня. На ткани плаща остаётся багровый, дымящийся отпечаток ладони. Метка на спине вспыхивает и превращается в сложный, пульсирующий символ.

— С этого момента... — произносит Проповедник, и в его глазах, среди безумия и жестокости, мелькает искренняя, почти отеческая улыбка, — ты, мой настоящий ученик.

Что! — моё бесплотное естество буквально бурлит от возмущения. Да как ты к этому выводу пришёл?!

Старик смотрит на него, ожидая.

— Как зовут «Безумца»?

Старииик... — подплываю я ближе к пожилому. Он же ничего не слышит!

Парень, всё ещё тяжело дыша, с кровью на шее и с безумием в глазах, смотрит на него прямо. Его губы дёргаются.

— У меня нет имени.

Так ты слышишь?! — удивляюсь я, влетая между ними. Ты что, всё это время притворялся?

Пальцы Проповедника застывают в воздухе. Потом он снова смеётся, но на этот раз смех иной — не скрипучий и злобный, а полный странного одобрения.

— Хорошо! — кровавый след на плече загорается ещё ярче. — Тогда с этого момента... твоё имя — Псих!

Тысячи бледных рук, всё ещё парящих в каньоне, разом приходят в движение, начиная выводить в воздухе сложные кровавые символы, слагая новый титул.

Проповедник поворачивается к пропасти, его плащ взметается на ветру.

— Иди, мой ученик... пусть кровавый огонь в каньоне станет твоим факелом посвящения.

И я, бестелесный свидетель, понимаю, что только что наблюдал не за пыткой, а за церемонией усыновления. Самой безумной и ужасающей церемонией из всех, что я видел.

Он тяжело вздыхает. Воздух, пахнущий гарью и тлением, кажется, обжигает ему лёгкие. Его взгляд, несмотря на усталость и боль, упёрся в сгорбленную фигуру Проповедника.

— И чему же ты меня будешь учить? — Голос парня хриплый, но твёрдый.

Глянь, да ты реально всё прекрасно слышишь. Какой актёр! Только посмотрите на него, — бормочу я, пытаясь потрепать парня по голове, но, как обычно, мои лапки проходят сквозь него.

— Я иду по пути добра и не собираюсь творить подобные ужасы, что и ты.

Проповедник резко останавливается и поворачивается. Его глаза сверкают странным, почти фанатичным светом.

— Добро? — он выдыхает это слово с такой язвительной усмешкой, что даже я, призрак, чувствую холод.

И тут же из глубины каньона доносится пронзительный, душераздирающий женский крик — не один, а сотни, слившиеся в один жуткий хор.

— Видишь ли? — Проповедник резким жестом указывает в бездну. — Этих так называемых «непорочных дев» заживо сжигали именно во имя «добра».

Его голос становится низким и ледяным, как ветер в склепе.

— Я научу тебя... — кровавый след на плече парня вдруг запылал, — как использовать эту тьму, чтобы спасти больше «добра».

Парень стоит, сжимая кулаки. Боль от метки, должно быть, жгучая, но в его глазах копится нечто большее — не просто страдание, а яростное, требовательное непонимание.

— Зло во имя добра, значит? — он почти выкрикивает эти слова. — А как понимать клеймо, которое ты на меня повесил? Тебе не кажется, что добрые дела должны быть добровольными?

Проповедник замирает на мгновение, а затем, не говоря ни слова, резким движением расстёгивает свою робу на груди. Кожа под ней испещрена шрамами, но самое ужасное — прямо над сердцем пульсирует точно такое же клеймо, только большее и более древнее, похожее на заживший, но никогда не утихающий ожог.

— Каждая капля моей крови... — его длинные пальцы впиваются в собственный шрам, — спасла целую деревню.

Его глаза горят странным, фанатичным огнём.

— Хочешь знать, как этот каньон получил своё имя? — Парень молчит в ответ, но Проповедник продолжает. — Триста лет назад... — его голос гремит, и в воздухе вокруг них заколебались, замигали кровавые тени: силуэты людей с факелами, языки пламени, фигуры в агонии. — Здесь сожгли три тысячи женщин, обвинённых в колдовстве. Хотя то было оправдание, — бурчит он в заключение себе под нос.

Он поворачивается, и его глаза пылают уже не фанатизмом, а чистой, незамутнённой яростью.

— Их крики... — он шипит, и из пропасти вытягиваются тысячи тех самых бледных рук, тянущихся к небу в вечной мольбе, — превратили этот каньон в лучшую в мире духовную печь.

Его губы растягиваются в широкой, беззубой ухмылке, полной отчаяния и торжества.

— А теперь... — кровавая метка на спине парня вспыхивает с новой, неистовой силой, — ты станешь новым сосудом для них.

— Они типа вселятся в меня? И зачем они мне? — его голос звучит устало, без прежнего вызова, но с оттенком глубочайшего скепсиса. Он не отказывается, он просто не понимает.

Проповедник внезапно расхохотался, и этот смех подхватывают тысячи бледных рук, затрепетавших в такт в воздухе, словно листья на ядовитом дереве.

— Вселятся? — он выдыхает с презрительной усмешкой. — Они станут твоими глазами, твоими ушами... — его голос опускается до зловещего шёпота, — твоей самой глубокой интуицией.

Он тяжело хлопает парня по неповреждённому плечу, и тот непроизвольно шагает вперёд, к самому краю пропасти.

— Иди, мой ученик, — Проповедник указывает вниз, в непроглядную тьму каньона, откуда поднимается сладковатый запах тления. — Пусть наш последний урок начнётся с... — в уголке его губ пляшет загадочная, обещающая адскую боль улыбка, — слияния священного огня и чёрной магии!

Как последний? — мысленно спрашиваю я, но, конечно же, мне никто не ответит.

Парень, нет, Псих, на секунду замирает. Он больше не спорит. Он смотрит в бездну, потом на пылающую метку на своей руке, и... шагает вниз. Не прыгает, а просто идёт по крутому склону, словно по невидимой лестнице.

Ваай, я перестал что-либо понимать, — кувыркаюсь я в воздухе, не особо торопясь за парнем. Не пойму мотивы старика... — продолжаю крутиться. Он собирается передать своё наследие первому встречному?.. Хотя, может, это любовь с первого взгляда?

— Смотри! — проносится голос Проповедника подо мной, и я понимаю, что в глубине каньона уже что-то началось. — Их души показывают тебе истину того года!

Там какая-то предыстория, что ли? — ускоряюсь я вглубь каньона.

На ближайшей скале проступают, будто написанные самой кровью, движущиеся картины: священники в безупречно белых одеждах, их лица искажены фанатичным рвением, швыряют в костёр обезумевших от ужаса женщин. Пламя лижет их плоть, искры взлетают к небу, смешиваясь с дымом от сгоревших жизней.

Псих стоит посреди этого ада, его фигура освещена мерцающим фиолетовым светом. Он смотрит на всё это — на агонию, на жестокость, на лицемерие. Его собственное лицо — словно маска, не меняется ни на йоту.

— Я то смотрю, — наконец безучастно отвечает он. Ни тени сострадания, ни вспышки гнева. Пустота. И в этой пустоте есть нечто более ужасающее, чем любая ярость.

— Почему?! — проносится эхом три тысячи шёпотов, слившихся в один леденящий душу вопрос.

Метка на его спине загорается так ярко, что свет пробивается сквозь ткань одежды.

— Теперь ответь мне... — голос Проповедника теперь повсюду: в ветре, в камнях, в самом воздухе, смешавшись с криками, — что ты видишь?!

— Вас, — произносит он, и слово повисает в воздухе, острое, как лезвие.

Да ладно, — удивляюсь я, подлетая ближе к кровавым картинкам. Ты реально где-то тут увидел этого деда?

— Верно... — Стоящий рядом Проповедник прохрипел, а потом залился таким хриплым, надрывным смехом, что его балахон на груди лопнул по швам, обнажив тело, покрытое жуткими, почерневшими ожогами.

Да он гниёт и иссыхает на глазах, — подлетаю я ближе. Он вот-вот скапытится.

— Я последний инквизитор, спасшийся из того ада, из-под сладких речей палачей. Осознай я истину раньше...

Тысячи бледных рук, что секунду назад изображали агонию, вдруг мягко обвивают его, словно пытаясь удержать от падения.

— Эти три тысячи криков... — его голос срывается, а кровавый след на спине парня преображается, становясь похожим на старую, строгую печать инквизитора с тех ряс на картинках. — Теперь ты продолжишь их нести.

Парень стоит, не двигаясь. Кажется, тяжесть этой ночи вдавила его в каменное дно каньона.

— И что же мне теперь делать? — его голос пуст, будто из него вынули все чувства.

Проповедник, не глядя, швыряет ему в руки грязную, разорванную белую рясу — точную копию тех, что были в видении. Бледные руки сплетаются в жутковатый алтарь.

— Надень её, — прорычал он. — И с этого момента... стань новым палачом!

На алтаре мерцают три тысячи полупрозрачных девичьих силуэтов.

— Начни с меня... — Проповедник оскаливается в ухмылке, полной отчаяния и ярости, — или покажи мне, что я был не прав всё это время, и убей их!

Выбор? Какой уж тут выбор. Убить призраков, и так замученных до смерти? Или убить того, кто триста лет таскал в себе этот ад, сам став его вечным памятником?

Парень смотрит на него. На этого последнего выжившего, сгоравшего заживо с того самого дня.

Он не ищет оружия. Оно просто оказывается в его руке — короткий, тусклый клинок. Шаг вперёд, и сталь входит в грудь Проповедника так же легко, как входит в воду. Но хлынула оттуда не кровь, а ослепительный, тёплый золотой свет.

И тогда три тысячи теней на алтаре вскрикивают. Но это не крик ужаса. Это одно-единственное слово, вырвавшееся из трёх тысяч глоток:

— Спасибо!

Проповедник рухнул на колени. Его лицо, вечно искажённое болью, наконец расслабляется.

— Видишь... — шепчет он, и я чувствую, как метка на спине парня становится тяжёлой и тёплой, превращаясь в золотую печать. — Истинное спасение требует... не святости, не чернокнижия... а готовности принять грех.

Его тело начинает таять в золотом сиянии.

— Ученик... теперь твоя очередь... нести это пламя искупления...

Тело старика растворяется. Три тысячи теней устремляются к парню и вливаются в его белую рясу, окрашивая её в пепельно-серый, вечный цвет тления. Золотая печать на его спине застывает — неизгладимая, как клеймо судьбы.

— Помни... — последний шёпот Проповедника проносится по каньону, и тысячи бледных рук разом указывают на юношу. — Истинный проповедник... несёт не свет и не тьму... а грех!

Свет гаснет. Резко, будто захлопнули дверь в иной мир. В каньоне воцаряется тишина. Мёртвая, всепоглощающая. И остаётся только он. Один. В посеревшей одежде священника, с тенью, прилипшей к подошвам, и с тяжестью греха, который отныне — его наследие.

Ну ничего, — подумал я, бестелесным клубком зависая рядом. Я с тобой. А ещё, считай, целый гарем тебе достался по наследству. Я попытался облокотиться ему на плечо, но, разумеется, провалился насквозь. Привычки живых — с ними не поспоришь.

Парнишка медленно обернулся, окидывая каньон пустым, выцветшим взглядом. Ищет место для привала? Бедняга, — пронеслось у меня в голове. После такого цирка любой бы выдохся.

И словно по волшебству, скала неподалёку с глухим стоном расступилась, обнажив вход в склеп. Внутри, в центре пещерки, стоял каменный гроб, накрытый потрёпанной тканью, до боли напоминавшей рясу священника.

Этот псих, без лишних раздумий, двинулся в эту гробницу. Я ускорился за ним, любопытство пересилило осторожность. Он и впрямь шёл на заранее приготовленное ложе, шагнул внутрь и рухнул на каменное ложе, как подкошенный.

Едва его спина коснулась дна, на внутренней стороне крышки вспыхнули багровые письмена: «Спи спокойно, новый носитель греха».

Как любезно, — я мысленно фыркнул, зависая у входа. Прямо пятизвёздочный отель для грешников. Со всеми удобствами: каменная кровать и призрачное одеяло.

— Мы будем стоять на страже твоего сна, — прошелестел вокруг тихий, многоголосый шёпот. Те самые три тысячи дев, чьи крики ещё недавно разрывали душу. Теперь их голоса звучали ровно и спокойно, словно убаюкивая.

Проповедник... Инквизитор... Палач... Короче, Псих — уже почти отключился. Какая-то книга материализовалась у него в руке, но он даже не взглянул на неё. Видимо, его сознание поглотила чёрная дыра истощения.

И правильно, — мысленно зевнул я. Какие уж тут книги. Сначала бы выспаться, а потом уже разбираться с инструкцией к вечному проклятию.

Вокруг парня внезапно началась настоящая магия. Пока он проваливался в сон, три тысячи бледных, полупрозрачных рук сплелись над ним в подобие призрачного одеяла. Кровавые письмена на крышке гроба заструились вниз, как живые чернила, и начали медленно вплетаться в золотую печать на его спине. Та отвечала им тёплым, ровным пульсированием, будто второе, новое сердце.

Книга, что он проигнорировал, лежавшая на его груди, тихо раскрылась сама собой. На первой странице горели слова, которых он не видел: «Грех — это не бремя, а крылья».

— Спокойной ночи, хозяин, — едва слышно прошептали девы у его изголовья.

Как это мило, — переворачиваюсь я в воздухе от умиления и тут же заряжаю парню по ноге.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит? Почему меня никто не слышит? Не видит? Я даже обсудить ничего не могу! — скрежещу я своими бесформенными зубами, чувствуя, как злость гулко отзывается в пустоте.

Парень спокойно спит, будто весь этот бред его не касается. А я, как муха под стеклом, кружу под потолком, выжидая, когда он наконец шевельнётся.

И вдруг — движение. Из клейма выползает один из тех призраков.

Интересно, как долго они будут слоняться туда-сюда? Бродят между печатью и миром живых, как любопытные зверушки?

Хотя этот призрак какой-то другой. Маленькая, тонкая фигура девушки, почти прозрачная, с тихим свечением на коже. Она не уходит обратно. Просто садится рядом с парнем… и смотрит.

— Привет, — подплываю я ближе, надеясь хоть на какую-то реакцию.

Молчание. Только её взгляд на паренька, тихий, цепкий, с какой-то… надеждой.

— Ну да, он-то красавчик, по сравнению со мной… — бурчу я, плюхаясь на пол. — Хотя стоп. А как я вообще выгляжу?

Вскакиваю, верчусь, пытаясь рассмотреть себя хоть под каким-то углом. Ноль. Ни лица, ни тела — только серый туман и бесформенные куски света.

— Эй! Ответь мне! Как я выгляжу?! — протягиваю к ней руки, но они снова проходят сквозь тело девушки. — Да блин! Мы же оба призраки, это какая-то дискриминация!

Я уже собираюсь снова ругаться, как замечаю — она смотрит. Прямо на меня.

Её губы дрогнули.

— Ш-ш-ш...

— Что? — спрашиваю я, подлетая ближе.

— Ш-ш-ш...

— Я не понимаю...

И в тот же миг мир будто втянул сам себя, и я остаюсь в полной темноте, где даже собственные мысли звучат чужими.

***

Звонкий шум ударил в уши, шипение в наушниках резко выдернуло меня из сна.

Обычно меня будил радио-ведущий... Ах да, они закрыли вещание вчера.

— Чёрт... — прошептал я, зажмурившись. — Чувствую себя как будто поездом перееханный...

Наушники соскользнули с головы, и взгляд тут же зацепился за знакомый осколок на прикроватной тумбе. Он всё так же лежал там — тихо, спокойно, будто ничего не произошло.

И вдруг — вспышка. Мелькание образов. Девушка-призрак. Тишина. Тьма.

Меня будто током пробило.

— Это ты наколдовала?.. — спросил я, глядя на осколок.

Он молчал, но что-то внутри дрогнуло.

— В конце, это же была ты... Хотя, подтверждения не требуется, я чувствую, это точно была ты. Почему не заговорила сразу?.. — голос сорвался, стал тише. — А, впрочем... не важно.

Я снова распластался на кровати, вдавливаясь в прохладную простыню.

Голова тяжёлая, мысли спутаны.

— Так значит… тот псих… и его заклинания… это была моя прошлая жизнь?

Глава 20 Порог.

Я повалился на кровать, вдавливаясь в прохладную простыню, будто она может проглотить всю эту тяжесть. Голова — как свинцовая, мысли путаются, как страницы в старой книге, которую кто-то нарочно перелистал. Всё тело ноет, каждая мышца напоминает о тоннеле, о осколке, о тех восьми часах, что пролетели как один миг. И этот сон, я будто прожил чужие жизни. Несколько сразу.

— Так значит… тот псих… и его заклинания… это была моя прошлая жизнь? — бормочу я в потолок, и слова повисают в воздухе, как дым от сигареты Маши.

Не успеваю даже погрузиться в сон, как за стеной взрывается ругань. Громкая, злая, будто кто-то швырнул стул. Сон слетает мгновенно, как маска. Я замер, приподнялся на локте. Любопытство, Денис. Твоё проклятие. Прильнул ухом к холодным обоям, и голоса поползли сквозь бетон — сначала приглушённо, как из-под земли, потом всё отчётливее.

Соседи? Вряд ли. В этом районе в основном старики, что шаркают тапками и жалуются на пенсию. А эти — молодые, живые. Слишком живые для восьми часов утра.

— …говорю тебе, он не должен был выжить! — мужской голос, хриплый, как наждачка. В нём злость, смешанная со страхом.

— Не тебе решать, — женский, холодный, как лезвие. В нём привычка командовать, будто она всю жизнь отдаёт приказы и ждёт, что мир подчинится.

— Но он видел. И уже начал слышать! Нельзя это так оставлять. Если Совет узнает…

— Совет ничего не узнает. Вне купола у них нет глаз. Пока не вмешиваемся…

Пауза. Тяжёлая, как плита. Я задерживаю дыхание, чувствуя, как по спине ползёт холод.

— В чём дело? — мужчина снова, уже тише.

— …Кто-то подслушивает.

Я отскакиваю от стены, будто она раскалена докрасна. Сердце выпрыгивает из груди, отчаянно колотя в рёбра — раз, два, провал, и снова удар. Воздух в комнате вдруг стал густым, вязким, как испорченный сироп, им тяжело дышать. Но это не главное. Главное — стена. Она смотрит. Я чувствую это каждой порой кожи: за ней кто-то уже повернулся, уже прислушивается, уже знает. Знает, что я здесь. Знает, что услышал.

Секунда. Ещё одна. Давящая, оглушительная тишина.

А внутри у меня что-то щёлкает, с сухим, ржавым скрежетом, будто в голове сорвался замок, который не открывали сто лет. «Он не должен был выжить»… «Он начал слышать»… Слова крутятся в черепной коробке, как заезженная пластинка. Они про меня. Точно про меня.

Воздух застревает в горле комом, будто невидимая рука затянула на нем удавку. Ладони мокрые, я вытираю их о простыню, но они снова мгновенно становятся влажными. Сердце лупит так, что пульс отдается в висках и глухо стучит в ушах. После вчерашнего, после портала, после осколка — всё складывается в одну уродливую картинку. Комната вдруг становится чужой: тени на обоях шевелятся, как пальцы, что тянутся к горлу. Они следят?

И тут, как удар током, в памяти всплывает строчка из того самого чата: «Закон о неразглашении».

— Чёрт… — выдыхаю я. Слово падает в звенящую тишину комнаты, как камень в глубокий, бездонный колодец.

Пальцы сами находят телефон. Экран в разводах грязи, но я тычу не всматриваясь. Один гудок. Второй. Щёлк.

— Слушаю, — голос сонный, злой. Кирилл!

— Они говорили про меня! — слова вырываются хрипом. — Я услышал за стеной: мужчина и женщина. «Он не должен был выжить», «он уже слышит», «Совет ничего не узнает»! Кирилл, это из-за закона, да? Они…

— Стоп. — Его голос мгновенно режет, как нож. — Где ты?

— Дома! Просто прижал ухо к стене, и…

— Заткнись! — рявкает Кирилл так, что я вздрагиваю. — Дыши спокойно. Никому не открывай. К окнам не подходи. Осколок не трогай. Понял? Звоню Кристине, она говорила что живёт неподалёку.

Короткие гудки. Бросил трубку.

— Вот же урод… — шепчу я комнате, и слово тонет в пыльной тишине.

Сижу на краю кровати, колени стучат друг о друга. Телефон тухнет рядом, как уставший глаз. За стеной — ни звука. Ни шороха. Ни дыхания. Но я чувствую их. Они там. Ждут, пока я дрогну, как мышь в ловушке.

«Не трогай осколок…»

И только сейчас замечаю: он уже в руке. Видимо, схватил вместе с телефоном, на автомате. Ледяной. Под пальцами покалывает, будто внутри кто-то шевелится, как рыба подо льдом. Грани гладкие, без единой царапины. Идеальные. Слишком идеальные для осколка обелиска, который в прямом смысле взорвался.

Сердце колотится, дыхание рвётся клочьями. В груди — чужой холод, липкий, знакомый. Я уже чувствовал это. В том сне.

— Нужно… успокоиться, — выдыхаю я, перебирая слова, как старые чётки. — Дыши. Мир был до меня и будет после. Пусть волны стихают, и я, с ними.

Тишина. Ни легче, ни теплее. Повторяю снова. Другие слова, другие образы. Без толку.

Почему? Не те слова? Моя способность… сломалась? Или…

Пытаюсь уйти внутрь, как всегда. Погрузиться в пространство, ощутить комнату, стены, воздух. Но там — кромешная тьма. Ни интерфейса, ни не понятной энергии, ни привычного отклика. Словно система просто… снилась мне.

Нет. Это не сон. Осколок прямое тому доказательство. Твёрдый, холодный, живой.

Обрывки сна крутятся в голове: каньон, я — призрак, Проповедник, Псих, девушки ставшие тенями, и тот маленький, тихий призрак, что смотрел на паренька с надеждой.

— Почему именно сейчас ты молчишь?! — выкрикиваю я, сжимая осколок до боли в ладони.

Воздух застревает. Сердце пропускает удар.

На заляпанном экране телефона — моё лицо. Бледный. Испуганный. Настоящий.

Что-то не так.

Вчера я прошёл через ад: порталы, давление, ментальные ловушки, тени, что шептались со мной. Тогда я держался. А сейчас — просто трясусь?

Внезапно дошло.

Проповедь. Мой заговор на спокойствие. Он всё это время стабилизировал меня, не давая сорваться. А сейчас — тишина. Ноль реакции. Значит… у неё есть срок действия. Или — хуже. Способность перестаёт работать вне Купола.

Меня будто током пробило. Вот оно. Купол, это он источник системы. За его пределами всё перестаёт работать.

Тяжело выдыхаю. Воздух выходит с хрипом, как из проколотого мяча.

Значит, теперь держу себя сам. Без подсказок, без «+10 к стойкости». Просто Денис, двадцать лет, пугливый книжный червь, который вчера был героем, а сегодня боится собственных теней.

Какая, блядь, морока.

За стеной — шорох. Едва слышный, как коготь по обоям. Они всё ещё там. Слушают. Ждут, пока я сломаюсь без своей защиты.

Я сжимаю осколок так, что его грани впиваются в ладонь. Пульс стучит в кончиках пальцев, сливаясь с бешеным ритмом сердца.

— Ладно, — резко хлопаю себя по лицу. Боль проясняет сознание. — Без костылей, так без костылей.

Поднимаюсь. Ноги всё ещё ватные, но держат. Подхожу к окну, но не выглядываю — прижимаюсь спиной к холодной стене рядом и краем глаза изучаю улицу. Она пустынна и неестественно тиха.

Внезапно телефон судорожно завибрировал у меня в кармане. Сообщение от Кристины: «У двери.»

Сердце пропускает удар. Иду к входной двери. Рука сама ложится на ручку. Механические движения: цепочка, щелчок замка, еще один...

Дверь приоткрывается на сантиметр. В щель врывается струя холодного воздуха, неся с собой запах затхлого подъезда, табака и чего-то едкого, металлического.

Кристина стоит в проёме, сливаясь с темнотой. Её глаза горят лихорадочным блеском. В опущенной руке она держит нож — тонкий, изящный и смертоносный, как жало.

— Ты один? — её шёпот режет тишину, как нож по стеклу.

Я отступаю, расширяя щель. Дверь скрипит, будто жалуется на раннего гостя.

— Теперь нет, — выдыхаю я и впускаю её.

Кристина проскальзывает мимо. Её плечо не касается моего, но воздух между нами трещит, как от статического разряда. Запах — лес, пот, что-то металлическое. Она пахнет подземельем.

Щёлк. Замок. Гул в висках.

Она окидывает меня взглядом — быстрым, цепким, как сканер. Губы дёргаются: хочет что-то сказать, передумывает.

— Мог бы и одеться, — наконец цедит она.

Опускаю глаза. Трусы. Телефон в левой. Осколок в правой. На шее амулет с глазом — холодный, привычный, будто врос в кожу. Забыл, что он вообще есть.

Кристина уже в движении. Шагает по комнате плавно, но каждый мускул напряжён. Проверяет углы, как кошка чужую квартиру. Пальцы скользят по стене — ищет жучки? Камеры? Что-то магическое? Или просто привычка?

— Ты один тут живёшь?

— Ага, — бурчу я и ныряю к стиралке.

Достаю серые спортивки. Пахнут потом и пылью. Последняя тренировка — три дня назад? Неделя? Время слиплось. Натягиваю их на голое тело. Ткань липнет.

Надо бы купить больше одежды, а то носить нечего.

Кристина плюхается за кухонный стол. Смотрит из-под ресниц, взгляд усталый, но острый. Под глазами тени, губы сжаты. Тревога просачивается сквозь маску.

— Ты даже не представляешь, как тяжело было сюда попасть, — говорит она, растирая виски. — Когда пересекаешь границу, к тебе подплывают два тела. Сзади. Без звука.

— Подплывают? — переспрашиваю я, и голос звучит глупо.

— Да, блять, подплывают, — огрызается она. — Я каждый раз чуть не обделываюсь.

Она оглядывает кухню, будто стены могут подслушивать. Пальцы барабанят по столу.

— Чаю хоть нальёшь?

— А, да! — спохватываюсь я и ставлю чайник на плиту.

Достаю кружки. Одна с отколотой ручкой, вторая с надписью… «Люблю попки». Сука. Кто мне это подарил? Тигран, точно он. Помню, как ржал, вручая. Ставлю её Кристине ручкой к ней, чтоб не видела надпись.

— Так… и что, ты их того? — киваю на дверь.

— Нет, конечно. Сказала, что у меня тут парень живёт. Твой дом впритык к границе, — она тянется, хрустит позвоночником.

Щёлкаю конфоркой. Голубое пламя вспыхивает, и я замираю, глядя на него. Ровно, спокойно, предсказуемо. Внутри что-то отпускает. Это из-за неё? Или огонь всегда так действует — как якорь в бурю?

— Так значит, ты не против, что я им сказала, будто ты мой парень? — её голос скользит совсем рядом, почти у моего уха.

Оборачиваюсь. Кристина стоит в полушаге. Мне по плечо. Миниатюрная, почти кукольная. Ресницы длинные, глаза огромные, как у котёнка, который только что проснулся. И не скажешь, что ей уже можно всё.

— Что? — вырывается у меня, и смешок сам срывается с губ, нервный, как будто меня током шарахнуло.

Она прищуривается. Брови дугой. Взгляд — снизу вверх, ну точно котёночек.

— Это что сейчас было?

— Да ты не подумай, — спешу я, чувствуя, как уши горят. — Нервный смешок. Просто… представил, как ты им это выдаёшь. Вся такая крошка и серьёзная: «У меня тут парень, не трожьте меня».

Улыбка, зараза, растягивается шире. Кристина фыркает, закатывает глаза и плюхается обратно за стол. Нога на ногу, подбородок на ладонь.

— Идиот, — говорит она, но в голосе уже нет злости. Только усталость и что-то ещё, тёплое, как пар от чайника.

Я поворачиваюсь к плите, прячу ухмылку. Вода шипит. За окном уже полностью расцвело — серое, грязное утро, но в кухне уже пахнет чаем и… чем-то живым.

Какая-то Кристина сегодня не такая. Спокойнее. Собраннее. Хотя эта её кошачья грация ещё на испытании зацепила меня так, что до сих пор отдаётся в груди. Если бы не обстоятельства, если бы всё это происходило где-нибудь в тишине, без страха и потустороннего давления…

Мелькнула картинка: наши губы, сплетённые в поцелуе, её лёгкое тело прижато к моему, пальцы в моих волосах, дыхание сбивается, и мир сжимается до одного мгновения. До одного вкуса. До одного запаха: её кожи.

Свист чайника разрывает воздух, как выстрел.

Я вздрагиваю, будто пойманный на горячем, и с ужасом уставился на плиту.

— Какой же я урод… — прошипел я, выключая конфорку.

И прежде чем успел подумать, ладонь сама ложится на раскалённый металл.

Обжигающая боль мгновенно разлилась по коже, будто кто-то вонзил в руку раскалённую иглу.

Кристина вскрикивает, рывком дёргает мою руку и практически силой сует под струю ледяной воды.

— Ты совсем кретин?! — голос дрогнул от злости и испуга. — Ты забыл, где у чайника ручка?!

Я молчу. Вода шипит на ожоге, пальцы дрожат.

Кристина стоит слишком близко. Запах её духов, табака Маши и металла от ножа смешался в одно. И всё это почему-то делает происходящее ещё более нереальным.

Она держит мою руку под струёй, не отпуская. Её пальцы: тёплые, цепкие, удивительно уверенные. Она не смотрит на меня, только на покрасневшую кожу ладони. Лицо сосредоточенное, губы плотно сжаты.

— Вот дурак… — тихо выдыхает она, уже без злости. — Если бы обжёг сильнее, потом бы неделю с пузырями мучился.

— Мне нужно было… отвлечься, — пробормотал я.

— Можно было просто водой в лицо плеснуть, — буркнула она, но голос стал мягче. Почти ласковый.

Кристина достаёт из кармана крошечный пузырёк. Что то вроде аптечной мази. Выцеживает каплю, прозрачную, как слеза. Капля касается ожога, и по коже пробегает ток: не боль, а вспышка, будто кто-то включил свет внутри вен.

Она медленно растирает мазь. Кончики её пальцев — тёплые, уверенные, скользят по моей ладони. Мурашки бегут вверх по руке, оседают в груди. Не от боли. От чего-то другого.

— Всё время ты какой-то на грани, — говорит она после паузы, не поднимая глаз. — То молчишь, будто тебя здесь нет, то вдруг… вот это.

Я усмехаюсь криво, больше от усталости, чем от веселья.

— Сложно сохранять равновесие, когда вокруг творится чёрт знает что.

Она фыркает, но уголки губ дрогнули — почти улыбка. Достаёт из сумки бинт, белый, чистый, как снег, которого в этом городе давно не видели. Ловко обматывает мою ладонь. Узел тугой, но не жмёт. Как будто она это делала тысячу раз.

Садится обратно. Тишина между нами — странная, спокойная, почти уютная. Пахнет влажной тканью и чем-то… домашним. Давно забытый запах.

Я ловлю себя на том, что просто смотрю. На неё. Как ресницы дрожат при каждом вдохе. Как свет лампы ложится на её скулы.

И чем дольше смотрю — тем сильнее что-то внутри сжимается...

— Да хватит! — вырывается у меня. Резко отворачиваюсь. — Ты долго будешь этим заниматься? — шепчу себе, как приговор.

— Эм… в смысле? — Кристина хмурится, явно не понимая.

— Что ты доебался, блять, как я это должен контролировать? — бурчу я под нос, подходя к чайнику. Кипяток, кружка, пакетик, сахар. Механика спасает. Движения — якорь.

— На, — ставлю кружку перед ней. Пар поднимается столбом.

— Опять крыша улетает? — осторожно спрашивает она.

— Пассивка мне мозг плавит, — плюхаюсь напротив, локти в стол, бинт на ладони белеет, как флаг капитуляции.

Кристина качает головой, уголки губ дрожат: то ли смеётся, то ли жалеет.

— Так отключи её.

— Не могу, — усмехаюсь коротко, безрадостно. — Это дар.

— В каком смысле? — прищуривается она. — Типа врождённое?

— Без понятия, — делаю глоток чая, обжигаюсь, но не морщусь. — Просто есть.

— И как ты вообще узнал, что у тебя есть какой-то дар? — спрашивает она, и я смотрю на неё с лёгким недоверием.

Она ловит взгляд, закатывает глаза.

— Ты сейчас серьёзно? Смотришь, как Кирилл. Что за недоверие, я не собираюсь ему ничего рассказывать.

— А тебе и не нужно, — откидываюсь на спинку стула. — Он может просто отдать приказ, и ты всё выложишь.

Кристина моргнула. Потом опустила взгляд в кружку, будто впервые увидела там своё отражение. Чай дрожит в её руках, отражая тусклый свет лампы.

— А ведь точно… я как-то не подумала об этом.

Пауза. Тяжёлая, как бетонные стены. Я хлопаю ладонью по столу, пытаюсь сбить это нарастающее ощущение неуютного осознания. И заодно прикрыть надпись на кружке. Гениально, Денис. Спаситель мира блять.

— Так и что будем делать с теми людьми?

— С какими ещё?

— Теми, что за стеной. Они ведь не просто так там были.

Кристина прищуривается, словно проверяет, верю ли я сам в то, что говорю.

— А ты уверен, что тебе не показалось? Может, это всё…

Резкий стук в дверь разрывает воздух, как нож по ткани.

Я напрягаюсь мгновенно: ладонь сама скользит к осколку в кармане.

Кристина встаёт так быстро, что воздух свистит. Нож уже в руке — тонкий, как игла, как продолжение её пальцев.

— Сиди, — бросает она, тихо, но так, что спорить бесполезно.

Она скользит к двери бесшумно, тело натянуто, как тетива. Рука с кинжалом скрыта за спиной. Щелчок замка — дверь приоткрывается на пару сантиметров, и я вижу, как металл просто растворяется в её ладони. Да как она это делает?

За дверью стоит мужчина. Тёмно-синяя форма, кроссовки, плотная куртка, набитая, как броня. Высокий, коротко стриженный. Лицо — серое, обычное. Слишком обычное.

Раз она убрала нож, значит, не враг. Или враг, но хитрый. Или она просто не хочет паники.

Я подхожу ближе, встаю позади.

— Доброго утра, — выдавливаю я, стараясь звучать спокойно. Голос всё равно дрогнул на последнем слоге.

— И вам, — басит он, проводя по мне взглядом сверху вниз. Холодный. Цепкий. Оценивающий. Будто я не человек, а экспонат в музее.

Он стоит в проёме, не заходя, но и не отступая. От него веет холодом улицы, дешёвым одеколоном и металлом — как от ящика с инструментами. Он чуть наклоняет голову, осматривает кухню, потом переводит взгляд на Кристину.

— Добралась, значит, — произносит без улыбки. Голос низкий, уверенный, с тем оттенком, от которого хочется встать по стойке смирно и отрапортовать.

Кристина не моргнула.

— Да, как видите. Вот… — она кивает в мою сторону, — сидим чай пьём.

Инспектор хмыкает. Не двигается. Стоит, как статуя, которую забыли убрать с поста.

— Ага. Парень, который «из местных». Верно я помню?

Я чувствую, как Кристина рядом напрягается, едва заметно. Но лицо её, каменное. Ни тени.

— Всё верно. — Она делает шаг вперёд, будто невзначай, перекрывая собой половину дверного проёма. — Проверять будете?

Мужчина прищурился.

— Обязанность, — сухо произнёс он, — но не сегодня. Вчера у нас был прорыв на третьем секторе, вот, в дазоре теперь.

Он переводит взгляд на меня, цепко, будто проверяет реакцию.

— А ты, парень, с какой стороны Купола?

— Купола? — переспрашиваю я, стараясь звучать тупо и искренне. Голос чуть дрожит, но я надеюсь, он примет это за утреннюю хрипоту.

— Хм. — Он что-то отмечает про себя, но не уточняет. — Тогда ясно, почему система не реагирует. - Секунда паузы. — Странно только, что у тебя вообще нет регистрационного следа.

Кристина делает ещё шаг.

— Я же говорила, он не из основных районов. У них тут всё по старинке. На них вы даже регистра не делаете.

Инспектор приподнимает бровь.

— Да уж. По старинке. - Он чуть склоняет голову, и я ловлю на себе его взгляд, долгий, неприятный. — Надеюсь, ты понимаешь, Кристина, что ответственность за него теперь лежит на тебе. Если у парня что-то «проснётся», отвечать будешь ты.

Кристина кивнула.

— Понимаю.

— Вот и славно. — Инспектор делает шаг назад, уже поворачивается, но вдруг замирает, как будто наткнулся на невидимую стену. — Хотя… подожди. — Он лезет во внутренний карман. Тёмно-синий телефон с гербом службы на крышке. Герб блестит, как свежая кровь. — Покажи-ка документы. Проверю прописку.

Я кошусь на Кристину. Она едва заметно кивает. Хуле ты киваешь? У меня паспорт в офисе! В голове крутится паника, но я держу лицо.

— К сожалению, паспорт на работе, — выдавливаю я, стараясь не сбиваться. — При себе только права.

— Права тоже подойдут.

Я протягиваю ему документ с тумбы у двери. Мужчина взял права, поднёс к телефону. Экран мигнул, камера щёлкнула. Несколько быстрых касаний пальцем по экрану — и вдруг всё вокруг будто застыло.

Он перестал дышать. Зрачки расширились, будто в них отразился свет изнутри самого устройства. Рука, державшая телефон, чуть дрогнула. Он смотрел в экран так, словно там возникло нечто невозможное.

— Что-то не так? — тихо спрашивает Кристина.

Он не отвечает. Только сглатывает, громко, как будто глотает собственный страх. Аккуратно, почти нежно, возвращает мне права.

— Всё… всё в порядке, — голос глухой, натянутый, как струна, готовая лопнуть. — Прошу прощения за беспокойство.

Успеваю заметить: пальцы дрожат. Он убирает телефон, делает шаг назад, ещё один — и почти бежит. Подъездная дверь закрывается мягко, как будто боится хлопнуть.

Стою в проёме, сжимая права. Пластик холодный. Будто впитал его страх. Фото, имя, дата — всё как обычно. Но от документа веет чем-то чужим. Что он там увидел?

— Ох, какой мужчинка выбежал, — раздаётся в подъезде. Женский голос.

Я вздрагиваю. Поднимаю взгляд. По лестнице поднимается женщина. Высокая. Стройная. Длинные волосы струятся по плечам, как тёмная вода. Каблуки стучат мягко, но каждый удар отдаётся в груди. Офисный костюм: юбка до колен, блузка светлая, но запах — горечь, железо и что-то сладкое, словно яд в конфете.

— Что простите? — бормочу я, оборачиваясь вглубь квартиры.

Кристина мелькает в проёме кухни. Она уже за столом, но глаза — узкие, настороженные. Нож, наверное, снова в руке.

— Нравятся мне мужчины в форме, — улыбается женщина, медленно облизывая губы.

В её голосе сквозил ленивый, почти сонный флирт.

— П-понятно, — выдавливаю я.

Она подходит ближе. Шаг. Ещё. Наклоняет голову, волосы падают волной.

— А ты давно тут живёшь? Не знала, что рядом живёт такой красивый мальчик.

Я смеюсь. Нервно. Громче, чем надо.

— Да ладно вам… А я и не знал, что рядом живёт такая красивая…

И обрываюсь на полу слове. Красивая соседка? Здесь? Дом — склеп для стариков. Лица всплывают: бабка сот второго, дед с первого, все морщинистые, как сушёные яблоки. Ни одной моложе шестидесяти.

Смех застревает в горле. Рука сама тянется к двери. Хватаю ручку — и дёргаю.

— Эй... — голос женщины изменился. Ни флирта, ни улыбки. Только ровная, холодная нота. — Зачем так грубо?

Дверь будто застыла между нами. Я тянул ручку, но петли не шелохнулись — как будто на той стороне её держала стальная хватка.

Она чуть наклонила голову, её глаза — уже не с игривым блеском, а цепкие, внимательные, будто прицельные.

— Странно, — говорит тихо. — Обычно люди рады новым соседям.

Всё внутри похолодело. Голос. Тот самый, что я слышал сквозь стену. Женский. Холодный. Уверенный.

Я отступил на шаг, чувствуя, как в груди глухо стучит сердце. Из кухни послышался приглушённый звук — стул заскрипел. Кристина.

Незнакомка медленно переступила порог. Подняла руку — движение вроде бы небрежное, будто поправляет волосы, но отточенное до автоматизма. Так двигаются люди, для которых действие всегда опережает мысль.

— Это ты... — вырвалось у меня шепотом. — За стеной.

— За стеной? — Она медленно оглядела прихожую, и ее взгляд скользнул по стенам с легким недоумением. — Впрочем, не важно. — Уголки ее губ поползли вверх, но глаза не изменились — плоские и холодные, как у рептилии. — Я пришла кое-что… подправить в твоей памяти.

Она сделала шаг вперёд — и в этот момент воздух прорезал резкий металлический звук. Из кухни влетела Кристина — быстро, как выстрел. В руках у неё снова блеснул тонкий нож.

— Снова ты!? — выкрикнула Кристи.

Женщина даже бровью не повела. Лишь слегка отошла в сторону, освобождая проход, и подняла обе руки в успокаивающем жесте.

— Кристина, милая, какая встреча — голос стал мягким, почти ласковым. — Сразу уточню, ты же не хочешь повторения того, что было под Куполом, правда?

Кристина застыла, но её взгляд не сдавал позиций.

— Я бы на твоём месте была по осторожнее. Здесь система тебе не поможет.

На мгновение между ними повисла напряжённая тишина — как перед дуэлью. Эти двое точно знают друг друга. И явно не по-дружески.

— Отойди, — прошептала Кристина, не глядя на меня. — Немедленно.

Я послушно отступил, но женщина снова улыбнулась — на сей раз с какой-то усталой снисходительностью.

— Всё же не ожидала тебя здесь увидеть. Но, кажется, ты забыла — это моя территория.

Кристина побледнела так, будто из нее выкачали кровь. Нож в ее руке дрогнул — короткое, едва заметное движение, которое значило больше, чем любые слова.

И я увидел. Не просто настороженность — а настоящий, животный страх. Тот, что сковывает и заставляет предательски трястись руки.

— Я всего лишь подкорректирую мальчику память, — незнакомка растянула слова, и от этой нарочитой медлительности по спине побежали мурашки. — Совету не нужны сотрудники, которые слышат лишнее и смотрят не туда, куда следует.

Глава 21 Память.

— Я всего лишь подкорректирую мальчику память, — растягивает слова незнакомка. Её голос обволакивающий, певучий, но под этой медлительностью чувствуется нечто хищное. — Совету не нужны сотрудники, которые слышат лишнее и смотрят не туда, куда следует.

— Только попробуй, — рычит Кристина. Её пальцы белеют на рукояти ножа.

В мгновение воздух взрывается от еле заметных движений. Она рвётся вперёд — резко, стремительно. Клинок блестит, направляясь к горлу незнакомки.

Но та даже не шелохнулась.

Лёгкий взмах руки — и Кристину отшвыривает назад, будто невидимым кулаком. Она бьётся о стену и с глухим стуком оседает на пол. По спине бегут мурашки. На столько большая разница?

— Как же ты не поймёшь, — голос женщины остаётся спокойным, будто она объясняет урок непонтливому ребёнку. — У меня приказ.

— Пошла ты... — шипит Кристина, с трудом поднимаясь. Её дыхание прерывисто, в глазах — ярость и боль.

Она снова делает рывой вперёд — быстрее, чем я успеваю осознать. Тень, вспышка, резкий удар снизу вверх.

На этот раз незнакомка просто поднимает руку. Вокруг ладони вспыхивает тускло-синий ореол, и лезвие замирает в сантиметре от её шеи, словно упирается в невидимый барьер. От статики волосы на руках встают дыбом.

Свет на её ладонях вспыхивает ярче и Кристину отбрасывает через весь коридор. Она с грохотом врезается в стол, нож со звоном отлетает в сторону. Звук падающего металла отдаётся в ушах.

Шагаю вперёд, я не должен просто стоять. Ноги будто ватные, в груди стучит что-то горячее и беспомощное.

— Прекрати! — выдыхаю я, и голос предательски дрожит, выдавая весь мой страх.

Женщина поворачивает ко мне голову. Её глаза — как два куска льда.

— Ах да, задание. — Она медленно подходит, каблуки отмеряют тихие щелчки по полу. Каждый звук будто бьёт по нервам. — Не бойся, это не больно. Всего лишь… стирание краткосрочных связей. Буквально память о последних двух днях.

Я отступаю, пока спиной не натыкаюсь на дверь в ванную. Та с жалким скрипом подается назад — даже петли здесь кажутся такими же шаткими, как и мое положение. Сердце колотится где-то в горле, воздух становится густым и тяжелым.

Я замираю, пытаясь вызвать интерфейс, найти хоть какую-то способность — что угодно. Внутри пульсирует нарастающая паника, холодная волна поднимается от живота к горлу. В ответ — лишь пустота, мертвая зыбь в сознании, будто я кричу в вакууме.

Не ужели это конец?

Она поднимает ладонь. в тот же миг возникает давление на виски — не физическое, а какая-то невидимая сила, впивающаяся в кости черепа. Боль острая, локализованная, будто в мозг ввинчивают раскаленные шурупы. Глаза сами собой зажмуриваются от неприятного ощущения.

Мразь! - Внезапная мысль пробуждает сознание.

— Что?.. — хриплю я приоткрыв глаза.

— Потерпи, осталось совсем немного, — она шепчет, ее дыхание пахнет ментолом и чем-то химическим.

— Отвали от него! — раздается сбоку.

Кристина, пошатываясь, поднимается. В ее ладонях вспыхивает свет — слабый, дрожащий, словно попытка повторить то, что отпросило её. Она бросается вперед без расчета, без техники — чистый инстинкт.

— Глупая! — выкрикивает женщина.

Пространство содрогается. Воздух взрывается изнутри — не светом, а искажением, будто от столкновения равных сил. Кристину швыряет в стену с глухим, костоломным ударом. Она оседает, оставляя на обоях размазанный след крови. В нос ударяет запах железа и пыли.

Женщина даже не смотрит в её сторону.

Поворачивается ко мне плавно, как кошка. Её движения неестественно бесшумны.

— Так, — произносит она, — на чем мы остановились?

Я не отвечаю. Только сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. В ушах звенит, сердце колотится где-то в горле, сбивая дыхание. Каждый мускул напряжён до дрожи.

Она делает шаг ближе. Каблуки отстукивают по полу, каждый щелчок отдаётся в висках. В воздухе витает смесь запахов — крови, духов и озона, как после грозы. От этого сочетания слегка кружится голова.

Двигайся, - Мысль пронзает сознание

Я дергаюсь назад, плечё ударяется о косяк двери.

— Нет-нет-нет, — фыркает она. — Никаких догонялок.

Её рука взметнулась, вспыхнув тусклым белым светом, похожим на свет умирающей лампы. Удар. Стена содрогается, штукатурка осыпается дождём, мелкие частицы пыли щекочут лицо. Я чувствую вибрацию в полу и продолжаю отступать.

Адаптируйся!

Когда она снова замахивается, рука сама тянется к холодной металлической ручке. Мышцы работают сами, будто кто-то другой дергает за ниточки. Я хватаю что есть сил и распахиваю дверь прямо перед собой. Дерево скрипит, петли протестуют.

Удар!

Её ладонь проходит сквозь дерево, как через бумагу, разрывая его на щепки. Осколки летят в лицо, я чувствую, как одна из щепок царапает щёку. Появляется влажное, тёплое ощущение — кровь.

— Тварь! — рычит она, пытаясь выдернуть застрявшую руку.

Сломай.

Приказ в голове звучит чётко и неоспоримо. Ноги сами двигаются. Я отвожу ногу назад, чувствуя, как мышцы бедра напрягаются до дрожи, и изо всех сил бью по торчащему локтю.

Хруст. Глухой, мокрый, отвратительный. Он отдаётся в костях, и по ноге проходит неприятная вибрация. Женщина издает короткий визг — больше от ярости, чем от боли. Её тело дергается, и я вижу, как по руке пробегают световые трещины — будто по стеклу. От неё исходит запах горелой плоти.

— Получилось! — выкрикиваю я, и голос срывается на хрип. В груди колет, лёгкие горят.

В следующую секунду она толкает дверь обратно.

Удар в грудь. Мир на миг рушится. Я отлетаю, падаю на кафель, спина бьётся о пол. Боковым зрением замечаю Кристину — она пытается приподняться на локте, но её рука бессильно соскальзывает, оставляя на пыльном полу кровавый след. Боль вспыхивает во всех суставах разом. Пытаюсь вдохнуть, но воздух густеет, вязнет, как жидкость. В ушах звенит — будто сама тьма орёт от боли.

Воздух вибрирует, дрожит, словно сам мир хочет отшатнуться от происходящего. Сердце стучит где-то в горле, каждый удар отдаётся эхом по телу.

Женщина подходит ближе, стоит надо мной. Силуэт дрожит — не от слабости, от силы, что прорывается сквозь неё. Правая рука висит, изломанная. По коже бегут трещины, изнутри тлеет тусклый свет, будто металл, остывающий после ковки.

В её глазах — азарт.

— Какой... — она выдыхает, наклоняясь ближе, — ...упрямый. Мне даже нравится.

Она выпрямляется, сжимает здоровую ладонь — воздух вокруг неё рябит, будто искажается от жара.

Я медленно отползаю назад, ладонь скользит по холодной плитке. Пальцы проваливаются во что-то липкое и тёплое — собственная кровь, размазанная по полу. Из угла доносится сдавленный стон Кристины — не слово, просто звук боли, от которого сжимается всё внутри.

Женщина делает шаг. Затем другой. Воздух трещит от статики, волосы на руках поднимаются дыбом.

Её глаза — два белых провала, слепящие и пустые. Странно, но я почти не чувствую страха. Только отрешённость, будто смотрю на всё это со стороны. Сознание плывёт, наблюдая, как моё избитое тело ползёт по кровавому следу.

Вот и конец...

Резкий хлопок разрывает тишину. Не громкий, но плотный, будто ломают кость. Входная дверь вылетает из петель, разлетаясь щепками. Несколько щепок долетают до Кристины: она прижалась к стене, одна рука прижимает окровавленный бок, а её взгляд, устремлённый на вошедших, выражает не облегчение — только леденящий, животный ужас. В проёме — две фигуры.

Первым врывается мужчина. Высокий, угловатый, с каменным лицом. Из-под воротника свисает амулет, пульсирующий тёмным светом. Его взгляд скользит по мне — холодный, оценивающий, как будто я уже труп.

— Говорил же, нужно было сразу убить, — бросает он низким, ленивым голосом. — Быстрее и чище. Он вообще должен был сгинуть ещё в подземелье.

Следом входит женщина. Совсем другая — собранная, с невозмутимым лицом. Её голос звучит мягко, но в нём сталь.

— Мы не имели права вмешиваться без приказа Совета. Тебе это известно.

— А ещё мне известно, что Совет мне очко разорвёт, — рычит мужчина, делая шаг вперёд, — если узнает, что он уже начал осваиваться.

— Это твои личные проблемы, — холодно парирует женщина. — Стоило меньше косячить.

Незнакомка, стоящая надо мной, резко оборачивается. Свет в её глазах гаснет, лицо успокаивается.

— Я действовала по приказу.

— Чьему? — ледяной тон второй женщины.

Пауза затягивается. Психопатка молчит, лишь чуть склоняет голову, будто прислушиваясь к незримому голосу.

Я моргаю, пытаясь очистить зрение. Голоса плывут, в висках стучит. Сознание трещит по швам, но цепляется за реальность. Какого чёрта тут происходит?..

Мужчина хмыкает:

— Конечно. «По приказу». Они всегда шлют кого-то, чтобы прикрыть свои ошибки. — Он достаёт из-под плаща странное оружие, короткий чёрный стержень, вибрирующий низким гулом. — Я закончу это сам.

— Не смей, — резко обрывает его женщина. — Без приказа у тебя нет полномочий. Хочешь, чтобы это вынесли на собрание?

— На Лизу намекаешь? — мужчина тяжело вздыхает. — Эта стерва точно доложит...

— Сначала передадим отчёт, который ты должен был сдать вчера, — с упрёком говорит она. — До вердикта он остаётся живым.

— Живым? — усмехается мужчина. — После того, что она с ним сделала?

Он кивает в мою сторону.

Я пытаюсь приподняться, но ладонь соскальзывает. Всё тело ноет, каждое движение отзывается болью. Сердце колотится где-то в горле, сбивая дыхание.

Незнакомка, что ещё недавно была моим кошмаром, теперь отступает в тень. В её позе — отстранённость, во взгляде — пустота.

— Приказ был... стереть память, — тихо произносит она.

— Чей приказ? — голос женщины становится ледяным.

Молчание.

Мужчина с силой выдыхает:

— Прекрасно. Очередная чёрная операция без подписи. Знаешь что, — он бросает на меня взгляд, полный брезгливости, — я заберу его с собой. Пусть разбираются на месте.

— Никто не тронет мальчишку, — её голос впервые обретает резкость, — пока я здесь.

Тишина сгущается, становится плотной, осязаемой. Даже пыль в воздухе будто замирает.

Я просто лежу и смотрю. В голове гудит, мысли путаются. Какой ещё Совет? Кому я перешёл дорогу?

«Сотрудники, которые слышат лишнее и смотрят не туда...»

До меня наконец доходит. Они из Дофлоре! Какие же вы ублюдки!

— Всё, — голос женщины становится твёрдым, как камень. — Никаких самовольных действий. Ни шагу без приказа.

Мужчина с такой силой сжимает чёрный стержень, что его костяшки белеют. Кажется, он вот-вот взорвется, но встречает её взгляд — абсолютно пустой, без единой эмоции. Несколько секунд тишины, натянутой как струна. Наконец он с силой выдыхает, опуская оружие.

— Ладно. Как скажешь, — бурчит он. — Но если потом всё это вылезет боком, я первым сдам отчёт о твоём фарсе.

— Отлично, — в её голосе проскальзывает лёгкая насмешка. — Можешь расписаться кровью, если тебе так спокойнее. — Она разворачивается к выходу. — Уходим. Сдадим отчёт и будем ждать вердикта. Здесь мы закончили.

Мужчина ещё секунду стоит, тяжело дыша, потом с силой плюёт на пол и уходит. Его шаги гулко отдаются в моих висках, совпадая с ударами сердца. Та психопатка послушно следует за ними, не поднимая взгляда. Её лицо — маска, глаза пустые. Вот тебя и поставили на место.

Воздух медленно оседает, вместе с ним уходит напряжение. Всё стихает, только в ушах продолжает звенеть, напоминая, что я ещё жив.

Сознание плывёт, мир расплывается до тусклого пятна света. Голоса становятся далёкими, будто доносятся из-под воды.

Я уже почти теряю связь с реальностью, когда слышу последние слова. Голос той, второй женщины — тихий, чёткий, будто она наклонилась прямо к моему уху:

— Я сделала всё, что могла... Скажи спасибо Анне. А теперь — настоятельно советую тебе исчезнуть.

Начальница?

Мысли рвутся на части. Тьма накатывает волной, густой и тяжёлой.

Мир уходит сквозь пальцы, как вода. Последнее, что я чувствую — холод кафеля под щекой и вкус крови на губах.

Сознание возвращается резким рывком — будто всё тело одновременно ударили током. Я судорожно втягиваю воздух, легкие обжигает, как после долгой задержки под водой. Глаза распахиваются сами собой.

Потолок. Тот самый, серый, с паутиной трещин. Тишина, нарушаемая только гулом в ушах и прерывистым хрипом моего собственного дыхания.

Я всё ещё здесь.

Сквозь разбитое окно льётся бледный, безжизненный свет. Почти сумерки. Воздух спёртый, пахнет... пылью и... чем-то сладковатым, возможно, кровью. Ладонь прилипает к кафелю, отрывается с мокрым чмоканьем — засохшая кровь смешалась с потом.

С трудом поднимаюсь, опираясь на стену. Мышцы ноют, суставы скрипят, но острой боли нет — лишь глухая ломота, будто после сильной лихорадки. Что больше всего пугает, так это отсутствие ожидаемой агонии. Тело будто чужое, залатанное невидимыми нитями.

Оглядываюсь. Взгляд натыкается на Кристину. Она лежит в углу, в неестественной позе, голова запрокинута. Кожа пепельно-бледная, но губы чуть тронуты синевой. Подхожу, спотыкаясь о разбросанные осколки, опускаюсь рядом. Пальцы нащупывают на её шее пульс — слабый, но отчётливый ритм. Жива. Без сознания, но жива.

— Пронесло... — вырывается у меня хриплый шёпот. Я откидываюсь на стену, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Инстинктивно лезу в карман. Осколок обелиска на месте, тяжёлый, холодный, будто вобравший в себя весь окружающий холод. Амулет на груди — просто кусок металла. Ни свечения, ни привычной вибрации. Мёртвый груз.

Провожу рукой по груди, где должен был быть синяк от удара дверью. Кожа цела, лишь остаточное онемение. Даже ссадины на коленях и костяшках кулаков затянулись, оставив лишь розовые следы. Только порванные штаны и общая разбитость напоминают о недавнем кошмаре.

Комната выглядит как после бомбёжки. Мебель превращена в щепки, в стене зияет дыра, всё покрыто слоем строительной пыли и осколками. На полу — тёмные, засохшие пятна.

Провожу ладонью по лицу. Кожа липкая, волосы слиплись. От пота, крови или чего-то ещё — не разберу.

Живые. Пока живые.

— Держись, — тихо говорю я Кристине, небрежно проводя рукой по её волосам. — Сейчас всё уладим.

С трудом поднимаюсь на ноги. Взгляд выхватывает телефон под перевёрнутым стулом. Подбираю его. Экран в паутине трещин, но дисплей светится. Заряд — 3%.

Листаю список контактов дрожащими пальцами. Кирилл.

— Бери трубку, чёрт возьми... — выдыхаю, нажимая вызов.

Гудки режут тишину, каждый звук отдаётся в висках. Пока жду, взгляд сам цепляется за окно. За стеклом — вечерняя темень, небо в грязных разводах.

В телефоне всё те же гудки. Один. Другой. Третий.

Уже готов швырнуть телефон, когда замечаю движение за окном.

Фигура.

Тот самый инспектор, что приходил днём. Стоит у соседнего дома, что-то пишет в телефоне, поправляет фуражку. Выглядит спокойным, будто обычный обход.

Подхожу ближе, стучу ладонью по стеклу, не думая.

— Эй! — вырывается само собой.

Он поднимает голову. Наши взгляды сталкиваются.

И в следующую секунду я отшатываюсь от окна.

Чёрт. Что я наделал. Инспектор? Сейчас? Когда тут...

Пульс бьётся в висках, мысли путаются — разгром, Кристина без сознания...

А за окном — странная реакция.

Инспектор замирает, его лицо меняется. Глаза расширяются — но не от узнавания. В них чистый, животный страх.

Он резко прячет телефон и почти бегом скрывается за углом соседнего дома.

— Стой! — кричу я, но он уже исчез.

Застываю у окна, по телу разливается ледяная волна.

Он испугался. Меня?

Телефон в руке вдруг оживает.

Щелчок, помехи — и голос.

— ...Денис? — Кирилл звучит измотанно, будто успел набегаться. — Наконец-то. Где вы? Почему Кристина не берёт трубку?

— Кирилл... — выдавливаю я, и глаза предательски наливаются влагой. Провожу кулаком по лицу. — Это же ты?.. Ты тут?

— Да, я здесь. Что случилось? — голос становится жёстким, собранным, будто он уже ожидает худшего.

— Я... хрен знает, что делать, — выдыхаю, чувствуя, как горло сжимается. — Здесь всё разгромлено. Кристина без сознания. Вся в крови... — глотаю воздух, слова давятся. — «Совет»...

На том конце — абсолютная тишина.

И треск. Не случайные помехи — ровный, методичный, будто кто-то врезался в линию и теперь слушает, замерев.

Я замираю. Сердце делает один громкий удар — и замирает. В ушах начинает звенеть.

Холодное, липкое понимание растекается по сознанию, как яд.

Нас слушают.

Рука дёргается сама собой. Телефон летит на пол, разбиваясь о кафель с сухим хрустом. Экран вспыхивает последним синим огоньком и гаснет.

— Чёрт! — вырывается сквозь стиснутые зубы. Я хватаюсь за голову, пальцы впиваются в волосы, тянется кожа. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Разворачиваюсь и со всей дури вбиваю кулак в подоконник. Дерево с противным хрустом проваливается внутрь. По костяшкам разливается знакомая тупая боль — приветственная, почти успокаивающая. Через мгновение чувствую тепло: кровь проступает сквозь разорванную кожу, медленно стекая по пальцам. Но это где-то далеко, за слоем ваты, будто это происходит не с моим телом. Лишь бы заглушить тот леденящий ужас, что сверлит изнутри.

Стою, согнувшись, опираюсь о развороченный подоконник. В груди что-то гудит — низко, назойливо, будто под рёбрами завёлся рой тяжёлых, слепых насекомых.

— И что мне сейчас делать... — шепчу, и голос срывается в хрип, словно горло перетянуто колючей проволокой. — Что, чёрт возьми, мне теперь делать?..

Разворачиваюсь, спина медленно сползает по шершавой стене, пока я не оказываюсь на полу. Это это и полом теперь не назвать. Скорее, в пыли, среди осколков стекла, поломанный мебели и чего-то липкого. Распластался, уставившись в потолок. В глазах снова предательски теплится влага, мир плывёт и двоится.

Как же я устал... До костей, до самого нутра. Я не хочу так. Не хочу больше.

— Я не хотел жить! — кричу в пустоту, и эхо возвращается мне в лицо издевательским шёпотом. — Почему я всё ещё здесь?! Ты же видишь, что я не справляюсь! Сбавь обороты, бездушная тварь! — Слова рвутся наружу, переходя в надсадный, дерущий горло кашель. Вкус крови и соли на губах.

Сбоку — стон. Тихий, жалобный, едва слышный. Но он режет слух острее любого крика.

Реальность бьёт по лицу, как ведро ледяной воды. Нужно дышать. Просто дышать.

Закрываю глаза ладонью, чувствуя под пальцами влажную кожу век, и делаю глубокий, дрожащий вдох. Воздух пахнет пылью и страхом — густой и противный.

— Опять разнылся... — горько усмехаюсь сам себе, и звук выходит сиплым, чужим. — Тигран бы мне всыпал за то, что все его труды в унитаз спустил. Сказал бы: «Хули ты опять разнылся».

«Ты даже не пытаешься, просто ноешь. Действуй, идиот...» — звучит в голове его голос, жёсткий и безжалостный.

Сжимаю челюсти до хруста, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи, и через силу поднимаюсь. Пальцы всё ещё мелко дрожат, но я замечаю нечто странное — боль от удара ушла. Совсем. Растяжение, ссадины, да даже тот ожог на ладони пропал, я даже не заметил этого сразу... всё затянулось, будто и не было. Бинт на руке размотан и свисает тряпкой, будто это всего лишь часть стиля.

Из угла, возле разломленного на пополам стола, снова доносится слабый, но чёткий стон Кристины.

Я резко вскакиваю на ноги, пошатываясь, и грубо вытираю лицо тыльной стороной ладони, смазывая по коже грязь, пот и предательскую влагу.

Подхожу к Кристине и тяжело опускаюсь на колени рядом. Пол хрустит под коленями — битое стекло. Бледный, грязный свет из разбитого окна падает на её лицо, выхватывая из полумрака восковую кожу, синеву под закрытыми глазами, тёмные пряди волос, прилипшие к вискам и шее. Но грудь... грудь едва заметно поднимается. От её губ отделяется слабое облачко пара. Она дышит.

— Эй… — мой шёпот звучит хрипло, непривычно. — Почему так холодно... — потираю я свои плечи. — Кристина, ты меня слышишь?

Ответа нет. Только тихий, прерывистый хрип, больше похожий на стон. Осторожно провожу рукой вдоль её тела, стараясь не причинить боли. Пальцы наталкиваются на что-то неровное и твёрдое под одеждой, чуть ниже груди.

Сердце замирает, пропуская удар.

Я медленно приподнимаем ткань её рубашки. Кожа вздута, распухшая, под ней — синюшные полосы, расходящиеся как паутина. И одно ребро, сломанное, прорвало плоть. Белая кость торчит наружу, на кончике — запёкшаяся, почти чёрная кровь.

— Чёрт... — вырывается у меня, и слово висит в воздухе, тяжёлое и беспомощное. — Прости…

Руки дрожат. Я инстинктивно прижимаю ладонь к ране, хотя понимаю — это бессмысленно. Чем я могу помочь здесь, вне Купола, в этом проклятом месте? Если бы со мной осталась моя «Проповедь»... Если бы я мог дотащить её обратно, под Купол, где система ещё работает...

Может, «Проповедь» подействует. Может, я смогу её вытащить. Должен смочь.

Я медленно выдыхаю, сжимаю зубы, стараясь не дать панике снова подняться к горлу.

Не ной. Не ной... Действуй.

Кристина миниатюрная, лёгкая, почти невесомая в моих руках — как пустой каркас, из которого ушла жизнь.

Я осторожно поддеваю её под спину и колени, поднимаю. Тело обмякает, голова безвольно опускается мне на плечо. Она похожа на побитого милого котёнка... Хочется прижать её к груди, согреть, защитить. Отдать всё что у меня есть...

— Да отъебись ты! — резко выкрикиваю в пустоту, отгоняя наваждение. — Она же без пяти минут труп, что за мысли ты вкидываешь! А ещё святая, блять. Чёртов дар, чёртовы боги.

Прижимаю Кристину сильнее, она ещё тёплая, несмотря на кровь и холод. Её дыхание сбивается, прерывается, но пока не замирает.

— Держись, ладно? — шепчу, уже не надеясь, что она слышит. — Я сделаю всё, что могу. Нет, я обязательно вытащу тебя. Обязательно.

Шаг. Второй. Пол скрипит под ногами, будто протестуя.

Я оглядываюсь — помещение кажется ещё темнее, безжизненнее. Пустые стены. Разбитое окно. Следы крови на плитке, уже темнеющие.

Больше здесь нечего делать.

Пробегаю лестничную клетку, выхожу наружу.

Воздух режет лёгкие — холодный, влажный, не по сезону. И это середина лета? Уже стемнело, где-то вдали мерцают огни города — тусклые, расплывчатые, будто за пеленой дождя. Нужно пройти всего пару районов. Всего...

— Ещё немного, — бормочу я, чувствуя, как руки начинают неметь от напряжения и холода. — Ещё чуть-чуть.

Кристина не отвечает. Только её дыхание — редкое, хриплое, едва уловимое. Но живое.

И я иду, глядя вперёд, где за дымкой виднеются силуэты улиц. Шагаю, не оборачиваясь, чувствуя на своей шее её слабое, прерывистое дыхание.

Глава 22 Доверие и долг.

Иду, не разбирая дороги. Узкие улочки сплелись в бесконечную чёрную ленту, темнота прилипла к стенам, словно живая. Холод пробирается под кожу, впитывается в кости — кажется, ещё немного, и я сам стану частью этого остывающего района. Каждый шаг отдаётся в пустоте глухим эхом, будто бреду не по городу, а по пустой скорлупе от мира.

Фонари не горят, в прочем как и всегда. Лишь изредка в окнах теплится мутный жёлтый свет, но и он уже кажется чужим. Под ногами хрустит битое стекло, ветер гоняет по асфальту клочья старых газет. Вдалеке что-то звенит — то ли сорванный провод бьётся о стену в предсмертной агонии, то ли это и вправду чей-то приглушённый крик.

Почти не чувствую ног. Только глухой стук сердца в висках и нарастающая тяжесть в руках. Слабое дыхание Кристины продолжает обжигать кожу моей шеи — неровное, хриплое, но живое.

Ещё немного. Ещё пару кварталов. Ещё чуть-чуть...

Шаг за шагом — и постепенно улицы начинают меняться. Исчезают трещины на стенах. Окна становятся целыми, стёкла — чистыми. Воздух меняется, теряет свою влажную тяжесть. Под ногами вместо щебня — ровный блестящий асфальт. Впереди загораются фонари — ровные линии холодного белого света.

Передо мной открывается улица, аккуратная, вылизанная, словно сошедшая с рекламного буклета. По идее, здесь начинается Купол. Каменная кладка идеально чиста, витрины сверкают, в воздухе пахнет свежестью. Удивительная разница — всё здесь дышит порядком, недосягаемым там, за спиной.

Делаю шаг. Затем другой. И едва обе ноги ступают на чистую мостовую — чувствую лёгкую вибрацию в кармане. Осколок. Он пульсирует ровно, будто откликаясь на что-то вокруг.

— Что, рад меня видеть? — выдыхаю я. — Вернее, чувствовать, — поправляю себя. — Но раз ты снова ожил, значит это место подходит.

Осторожно опускаюсь на колени, укладывая Кристину на гладкий камень. Её лицо бледное, как мрамор, но дыхание стало ровнее. Проверяю пульс — слабый, но стабильный. Она ещё жива.

Она лежит неподвижно, кожа почти прозрачная. На виске — запёкшаяся кровь, дыхание слабое, едва шевелит грудь.

Нужны слова. Проповедь...

Закрываю глаза, и в голову тут же лезут навязчивые мысли обо всём, что произошло. Отгоняю их — сейчас не время.

В груди знакомое ощущение — лёгкое давление, тепло, поднимающееся по рёбрам к горлу. Но в этот раз к нему примешивается холод. Насколько же сильно меня пробрало? Да и эти ощущения... такое было разве что во сне. Раньше при проповеди я ничего подобного не чувствовал.

Доносится сдавленный стон Кристины и меня тут же возвращает в раельность.

Нельзя медлить.

Сосредотачиваюсь. Слова приходят сами, будто я не сочиняю, а вспоминаю давно забытое:

— Плоть, к плоти. Кровь, к реке. Дыхание, к ветру...

Голос срывается на полуслове, но я заставляю себя продолжать тихим, ровным шепотом, будто читаю забытое заклинание:

— Пусть боль уйдёт, как ночь перед рассветом. Свет древний, войди в неё. Согрей, где холод. Соедини, где разорвано. И если жизнь зовёт, верни её.

Мир вокруг замирает. Воздух становится густым, неподвижным. Даже ветер, что до этого трепал волосы, застывает — будто сама реальность прислушивается к моим словам.

Внезапно из-под моих ладоней, из самой кожи Кристины, начинает пробиваться мягкое свечение. Не ослепительная вспышка, а тусклый, янтарный свет, похожий на отблеск свечи в густом тумане.

Этот желтоватый отсвет обволакивает её тело, проникает в каждый порез, каждый синяк, каждую рваную рану. На мгновение мне кажется, будто я вижу, как кожа под эти светом дышит — стягивается, срастается, заживляя саму себя.

Замираю. Потом чувствую, как губы сами растягиваются в ухмылке — тихой, почти беззвучной.

Получилось.

Тепло постепенно уходит. Свет растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь слабый запах озона. Кристина лежит неподвижно, но дыхание её ровное, глубокое. На щеках проступил слабый румянец.

Откидываюсь назад, прислоняюсь к холодной стене. Ледяное прикосновение заставляет вздрогнуть. Вытираю пот со лба липкой ладонью. Внутри — странная смесь: усталость, доходящая до костей, и при этом какая-то пугающая лёгкость.

Всё-таки получилось. Но... слишком легко.

Меня снова пробрала дрожь. Вглядываюсь в Кристину пристальнее. Её грудь равномерно поднимается и опускается — картинка идеального выздоровления. Приподнимаю край её рубашки: торчащее ребро втянулось, глубокие порезы затянулись, остались лишь розоватые полосы, как от старых шрамов.

И всё же... что-то не так.

Так не бывает.

Неужели всё это — несколько слов, и готово? Какая у всего этого цена? В играх всегда есть шкала маны, запас сил, что-то, что тратится. А у меня? Как мне вообще понимать, сколько во мне этого... чего бы то ни было? В портале я швырялся словами направо и налево, включал пассивки, растягивал сознание — и ни разу не почувствовал, что опустошён.

Хотя... нет. Вспоминается головокружение. Звон в ушах. Чувство, будто моё «я» вот-вот разорвут на части. Но то было скорее похоже на перегрузку извне, а не на истощение изнутри.

Провожу рукой по лицу. Под кожей всё ещё пульсирует холод — отголосок того мрака, что остался за спиной. А внутри... тихий гул. Словно кто-то прислушивается. Словно в этом теле живу не только я.

Внезапно улавливаю тихий шорох — неразборчивый, доносящийся отовсюду и ниоткуда одновременно.

Плавно, по нарастающей, до боли знакомые. Шёпоты возвращаются?

Неясные, чужие голоса заполняют сознание, шевелятся в мыслях, будто соскучились по мне. Гулкие, липкие, словно звуки, которым не хватило рта, чтобы обрести форму.

Выходит, я действительно как передатчик. Пока молчу — меня не замечают. Стоит произнести «проповедь» — и антенна подключается. Очередная магическая морока...

— …Де…нис?.. - послышался голос Кристины.

Я поворачиваю голову, и резкая боль пронзает шею — мышцы затекли от долгого напряжения.

— Блядь, — вырывается у меня, и я инстинктивно начинаю растирать онемевшие мышцы, чувствуя, как под пальцами перекатываются узлы застоявшегося напряжения. — Пришла в себя?

Она медленно морщится, её веки с трудом разлепляются, словно даже тусклый свет фонарей в стенах Купола режет воспалённые глаза. Пальцы судорожно дёргаются, ощупывая шероховатую поверхность камня, пытаясь найти опору. Лёгкое, почти незаметное дрожание ресниц — и она с видимым усилием поворачивает голову в мою сторону. Бледные губы приоткрываются, чтобы сделать неглубокий, прерывистый вдох.

Голос срывается, слабый, сиплый, будто ей пришлось подниматься со дна:

— Я… пытаюсь…

Она делает медленный вдох — болезненный, но уверенный. Дыхание неровное, но уже не рваное, как раньше. Её взгляд медленно скользит по моему голому торсу, покрытому засохшей кровью и грязью, задерживается на разодранных в клочья штанах, на моих руках, испачканных в пыли и её крови. В её глазах — недоверчивое осознание, смешанное с отголосками ужаса.

Она медленно моргает, словно не верит, что мы оба ещё живы.

— Ты… донёс меня? — тихо, почти шёпотом, спрашивает она, и в голосе слышна неподдельная растерянность. — До Купола?..

Её пальцы, слабые и дрожащие, тянутся чуть ближе ко мне, но не касаются — словно она боится разрушить эту хрупкую реальность прикосновением. Наверно хочет убедиться, что это не галлюцинация её умирающего сознания.

— Спасибо… - едва слышно произнесла она.

В её голосе нет ни силы, ни кокетства — только хриплая искренность и… страх. Она словно сама удивляется тому, что сказала, и отворачивает взгляд — не из стыда, скорее из-за того, что ей страшно показать, насколько она была беспомощной минуту назад.

Она пытается приподняться, опираясь на локоть, но тело предательски подкашивается. Тень страдания проходит по её лицу.

— Чёрт… — выдыхает она, пытаясь удержать равновесие и не рухнуть обратно. — Как будто меня грузовиком переехало.

Значит, моя сила не идеальна, не всесильна. Вот тебе и недостатки, Денис, которые ты так хотел найти. Даже не знаю, рад я этому или нет. Возможно, это даже к лучшему — не хочу быть чудотворцем.

— Ты… сам-то в порядке? — её вопрос такой тихий, приглушённый, что я почти читаю его по губам, а не слышу.

Я поднимаю ладонь перед собой — ту самую, что утром обжёг о раскалённый чайник. Теперь кожа на ней идеально гладкая, без малейшего намёка на повреждение, лишь лёгкое розоватое пятно, которое быстро бледнеет.

— Я, каким-то чудом, в полнейшем порядке, — отвечаю я, и в голосе слышна лёгкая недосказанность, будто я и сам до конца не верю в это.

Кристина медленно опускает взгляд на мою руку — ту самую, что ещё утром она так тщательно бинтовала, ворча сквозь зубы о моей неосторожности. Сейчас её взгляд совсем иной — пристальный, задумчивый, затянувшийся. Она смотрит так, будто видит в этой ладони что-то пугающее, что-то, чего боится назвать вслух. Её пальцы слегка дрожат, когда она осторожно, почти невесомо касается моей кожи — словно проверяя, не мираж ли это, не иллюзия.

— Никаких ожогов... — шепчет она, и голос предательски срывается на высокой ноте. — Как так?

Я смотрю на свою ладонь — чистую, без единого следа недавних волдырей и покраснений. Кожа ровная и гладкая, будто и не было ничего. Лишь эхо боли и призрачное воспоминание о запахе горелой плоти где-то на задворках сознания.

— Не знаю, — отвечаю честно, и мои слова звучат чужим эхом. — Всё зажило само. Как и остальное.

Она не отводит взгляда от моей руки, будто пытается разгадать невидимую головоломку. Её пальцы всё ещё лежат на моей ладони — лёгкие, холодные, но почему-то жгущие кожу.

Внезапно она резко одёргивает руку и начинает лихорадочно осматривать себя. Расстёгивает окровавленную рубашку, и я инстинктивно отвожу взгляд, но в голове уже отпечаталась нелепая картинка — тёмный лифчик с вышитой мордочкой зайца. Неужели всё ещё в душе ребёнок?

— Так не бывает, — тихо говорит она, и в голосе слышны отголоски паники. — Ребро... Оно встало на место. Оно же было... — она замолкает, не в силах подобрать слова для того, что видит.

— Знаю, — киваю я, всё ещё глядя в сторону, чтобы не смущать её. — Видел.

Мы сидим в тяжёлой тишине несколько секунд. Шёпоты вокруг стихли, но не исчезли полностью — я чувствую их на самой границе восприятия, как отдалённый гул подземки.

— Как же всё так быстро затянулось? — всё ещё не может успокоиться Кристина, её голос дрожит от смешения страха и изумления. — Может, та дамочка нас залечила перед уходом? — в её тоне сквозит наивная надежда, будто она ищет хоть какое-то логичное объяснение.

Я наконец поворачиваюсь к ней, встречаю её растерянный взгляд.

— Тебя вылечил я, — говорю тихо, но чётко, чтобы каждое слово дошло. — А вот куда подевались мои раны... — осторожно касаюсь своей груди, где ещё недавно была ужасная гематома, — это действительно хороший вопрос.

Кристина смотрит на меня так, будто я бомба замедленного действия. Её зрачки чуть расширяются, дыхание сбивается — уже не от боли, а от того, что мозг судорожно пытается сложить пазл из невозможного.

— Стоп... — выдыхает она, и в этом одном слове — целая вселенная сомнений. — Это ты… всё это… сделал?

Она переводит взгляд с моей груди на свою — на розовые следы почти затянувшихся ран, на чистую кожу там, где ещё недавно всё было залито кровью. Потом снова на моё лицо, будто ища хоть какую-то зацепку, объяснение.

— Так ты… типа… ещё и хил? — её брови взлетают вверх. — Но не обычный. Не вот это вот: «плюс пять к регенерации, плюс десять к броне»… — она нервно усмехается, но смех выходит сухим, натянутым. — Ты вообще понимаешь, что творишь?

Она пытается подняться снова. На этот раз осторожнее, опираясь сначала на ладони, потом на локти, будто мир вокруг стал зыбким и его приходится проверять на прочность каждым движением. Ноги немного подводят, и её чуть заносит в сторону — я инстинктивно подхватываю её за плечи, иначе она точно приложится затылком о камень.

— Тихо, — говорю я автоматически, придерживая её. — Не рыпайся, тебя и правда бедто переехали.

Тело Кристины горячее, почти обжигающее — то ли от остатков лихорадки, то ли от внезапно проснувшегося адреналина.

— Ага, грузовиком по имени «Настя», — шепчет она, вцепляясь в моё предплечье. Пальцы дрожат, но держит она крепко. — За Куполом же навыки не работают. Совсем. Даже почувствовать систему нельзя. — Она поднимает глаза, в которых на секунду проступает голый, животный страх. — Но на секунду… там, в квартире… я смогла что-то почувствовать. Одно действие. Как вспышка. Как будто кто-то отодвинул штору на миг, и сразу обратно. Ты это видел?

Воспоминание всплывает чётко: её отчаянный бросок, странное свечение вокруг рук, тот самый резонанс, что окончательно поставил точку в борьбе.

— Видел, — отвечаю ровно, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

Она кусает губу, переводит дыхание, чуть сгибается вперёд, опираясь лбом мне в грудь. Не похоже кокетство — просто не осталось сил держаться.

— Тут что-то... не так, — глухо говорит она. — Я не должна была выжить. Ни по логике, ни по цифрам, ни по... — она замолкает, но всё и так понятно: ни по правилам этого мира.

Её пальцы снова шарят по моей ладони, как будто ей нужно подтвердить, что кожа действительно целая.

— Ты понимаешь, да? — она поднимает взгляд. В нём нет обычной хищной искорки, нет боевого азарта. Только хрупкая, почти детская серьёзность. — Ты вылечил меня словами. Даже не заклинанием, не скиллом. Просто... сказал.

— Подожди, моя проповедь — это и есть мой особый навык, — пытаюсь объяснить я, хотя сам до конца не понимаю, как это работает. Сложно понять причину её шока, когда не знаешь базовых правил этого мира.

— Я видела довольно много магов за этот месяц. Никто не проговаривал ничего вслух. Это... не магия игрока. — Кристина вздрогнула, словно от внезапной догадки.

В кармане едва заметно шевельнулся Осколок — будто поддакивал ей.

— Как вы... — начинаю я, но обрывок фразы застревает в горле, когда по улице проезжает машина.

Глухой шум шин, скользящий свет фар по стенам — обычные вещи. Настолько обычные, что они пробивают весь мой внутренний хаос, как удар током.

Где-то за кварталом слышится смех. Такой земной, простой, ненапряжённый. И на фоне этого я — полуголый, в крови, с девушкой, что едва держится на ногах.

Городской шум внезапно отрезвляет. Не успокаивает — а резко обрубает, будто ледяная вода. Я ощущаю окружающее не просто как пространство, а как целый мир — дышащий, пульсирующий.

Живые голоса. Смех. Движение машин. Ветер, что продолжает обдувать нас. Меняющийся климат. Всё живёт, шевелится, переливается. Мы не можем предсказать, что будет завтра — даже имея за плечами тысячу лет опыта. А наш мир изменился всего месяц назад.

И тут меня прорывает:

— Как вы... — говорю безэмоционально. — Можете рассуждать, что так, а что не так, если за плечами всего месяц в новом мире? — Я качаю головой. — Я за сутки встретил настоящую богиню. Убегал от существа с тысячью глаз. Разговаривал с камнем, блять. — Ненароком усмехаюсь. — А сегодня вообще чуть не умер.

Слова звучат спокойно и отстранённо, но холодок пробегает по спине.

— А ещё сегодня до жути холодно, — добавляю я, и это простое наблюдение вдруг кажется самым необъяснимым во всей этой истории.

Кристина вздрагивает, словно мои слова — это физическое прикосновение. Она отстраняется, выпрямляется, сжимает плечи — защитный жест, который я у неё ещё не видел.

— Да уж... климат меняется не в лучшую сторону, — пробормотала она, растёрла руки судорожным движением. — В чём-то ты прав, конечно. Просто... я знала одну девчонку. Она умерла, когда впервые применила свой навык... — Голос срывается, и она резко обрывает себя, будто сказала лишнее.

Потом переключается, натянуто бросая:

— Тебе вообще не холодно в таком виде? — Она снова окидывает меня взглядом с ног до головы. — Не додумался одеться перед выходом?

Усмешка получается кривой, вымученной. Словно она пытается набросить на происходящее покров нормальности — тонкий, как паутина, рвущийся от малейшего напряжения.

— В тот момент я думал только о твоём состоянии, — отвечаю, и именно после этих слов вдруг осознаю, как ледяной воздух проникает под кожу, заставляет зубы стучать.

— Ах да, точно... — Она отводит взгляд, и в её позе появляется что-то новое: жёсткая решимость, граничащая с отчаянием. — Пошли.

Её пальцы снова обвивают моё запястье — холодные, цепкие, не оставляющие выбора. Она тянет, и я невольно ускоряюсь, подчиняясь этому порыву.

— Куда? — вырывается у меня, почти автоматически.

— Домой, — коротко бросает она через плечо, не сбавляя шага.

— К тебе?

— Конечно, ко мне, — она выдыхает так, будто я спросил что-то само собой разумеющееся. — Что за тупые вопросы? Те ребята знают, где тебя искать. Твоя квартира в развалинах. Хаты остальных — чёрт знает где. У тебя что, мозг отключился?

Я моргаю, чувствуя неприятную правоту её слов. И всё же...

— Нет. Просто... не хочется оставлять свой дом. Вот так, — я непроизвольно замедляю шаг, оглядываюсь назад, в темноту. Будто там, в мраке, ещё осталось что-то моё — обугленное, разрушенное, но всё ещё дом.

— Давай, — Кристина дёргает меня за руку. Не резко, но настойчиво, и в голосе слышится тревога, а не раздражение.

Мы выходим на перекрёсток, ближе к свету фонарей, и она, выдыхая, пытается улыбнуться, хоть и получается криво:

— Лучше подведём итоги. Квартира в хлам, — она бросает на меня внимательный, напряжённый взгляд, будто ожидает, что я сорвусь и побегу обратно. — Я едва не умерла. А ты, внезапно, святой целитель-вероучитель какого-то пантеона, хер пойми какого.

Она отпускает мою руку.

А я только усмехаюсь.

Ну да... ярлыки. Конечно. Мои слова пролетели мимо неё. Самый удобный способ всё объяснять — прилеплять мне очередной «класс» из игры.

Хотя я до сих пор не понимаю, что именно я делаю, почему это работает, от чего зависит... Просто реагирую на ощущения. На внутренние импульсы. На то, чего не должен, блять, уметь.

Кристина щурится, изучая моё лицо, и на мгновение у неё появляется тот особый взгляд — внимательный, проникающий под кожу, будто она видит все те трещины, что образовались за эти часы.

— Я, конечно, уже спрашивала, — тихо произносит она. — Но всё же спрошу ещё раз. Ты как?.. Не физически, — добавляет она, чуть кивнув. — Ментально.

Я молчу. Не потому что не знаю, что сказать — просто не хочу вытаскивать наружу этот клубок саморазрушения, не готов я говорить это вслух.

Она замечает. И замечает слишком хорошо.

— Ты хотел умереть? — спрашивает она так же мягко, но теперь в её голосе нет и тени снисхождения.

Вот чёрт. Значит, она была в сознании... И слышала. И видела всё.

Живот стягивает холодным узлом. Стыдно — до тошноты, до головокружения.

— Это сейчас не важно, — пытаюсь сменить тему, но голос звучит фальшиво, словно я пытаюсь прикрыть дыру в стене газетой. — Ты лучше расскажи, что за Настя. И какого чёрта она припёрлась ко мне.

Кристина зажмуривается — всего на секунду, но этого достаточно: мой уход от ответа режет её сильнее, чем недавняя рана на боку. Её плечи предательски подрагивают. Когда она снова открывает глаза — голос уже сухой, собранный, привычно резкий, но под этой бронёй слышно, как что-то хрустнуло и сломалось.

— Ладно, — глухо выдыхает она. — Пусть будет «не важно».

Она переводит дыхание, словно готовится нырнуть в ледяную воду неприятного воспоминания.

— Настя… — тихо начинает Кристина, и её взгляд становится отстранённым, будто она смотрит куда-то в прошлое. — Она была в нашей команде. В самом начале, когда всё только начиналось, и никто толком не понимал, что происходит.

Лицо Кристины кривится, словно она пробует что-то горькое.

— Освоилась быстрее всех. Ассасин. Быстрая, точная. И… с очень мерзким набором навыков: проклятия, контроль разума, игра с чужой волей. — Её пальцы машинально касаются виска, будто память об этом зудит физически. — Проблема была в том, что Настя никогда не воспринимала людей как людей, — продолжает она, и в голосе появляется холодная ненависть. — Для неё все были просто ресурсами. Пушечное мясо, прикрытие, расходники.

Она усмехается — сухо, зло, без малейшего оттенка сочувствия:

— Кирилл терпел её ровно неделю. За это время она успела… — Кристина начинает загибать пальцы, перечисляя. — Подставить нашего танка: он остался без обеих рук. Слить маршрут подземелья другой группе, после чего мы попали в засаду. А потом… — она морщится, будто даже сейчас чувствует отголоски той ситуации. — Пыталась провернуть какую-то мутную схему с контролем разума на самой себе...

— И? — шепчу я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

— Когда она начала слюни пускать от собственных промывок, — Кристина пожимает плечами, будто говорит о чём-то банальном, — Кирилл просто выкинул её.

— Просто отпустил? — удивляюсь я, не веря своим ушам.

— Конечно, — отвечает она так быстро, будто речь о человеке вполне адекватном, а не о нашем капитане.

— Я думал... вашу команду можно покинуть только умерев.

— Да нет, — спокойно продолжает Кристина. — К тому же Кирилл не умел заключать договора. Он только пару дней назад научился этому.

— Ммм... так это я удачно вам под руку попался? — спрашиваю я с иронией.

Она поднимает на меня взгляд — в нём лёгкое удивление.

— А ты думаешь, ты был первым контрактником у Кирилла? — криво усмехается она. — На самом деле, сейчас текучка огромная. Многие, кто открывают в себе силы, сразу думают об одиночной прокачке. Решают, что они «избранные».

Её губы выгибаются хищно — слишком хищно. От её улыбки даже что-то ёкает в груди.

— Вот только они не знают, что малейший выброс силы под куполом, и к ним тут же выбежит ближайшая команда... — Кристина тихо усмехается. — Помню, один парень наотрез отказывался вступать к нам, так мы подвесили его вверх ногами и...

— Ясно-понятно, — обрываю я, пока она не начала смаковать детали. — Говоря про текучку, ты имеешь в виду...

— Смерть, — жестко заканчивает за меня она. — Мрут как мухи. Из-за собственной тупости и неаккуратности. — Её взгляд на мгновение падает вниз. — Короче полные противоположности тебе. Этим ты в общем то мне и понравился с нашего первого разговора... — Она резко обрывает себя, будто поймала на чём-то запретном, и быстро продолжает: — В общем они думают, что мир крутится вокруг них, что силы — это подарок, которым можно размахивать, как флагом. Но всё совсем, совсем не так.

Она снова уходит в мысли, и если сейчас не сменю тему, она может там и остаться.

— Так что у вас за конфликт с этой Настей? — спрашиваю, будто между прочим.

Кристина замирает. Миг — и её глаза темнеют, становясь абсолютно непроницаемыми.

— Да там… недели две назад, — произносит она медленно, будто нащупывая каждое слово, — мы встретились случайно. Под куполом. Вцепились один на один.

Голос у неё меняется — появляется холодный, отточенный металл.

— В тот раз я её уложила. Конечно, не совсем честно, — угол её губ дёргается, будто она спорит сама с собой, — но кто сказал, что артефактами для защиты разума пользоваться нельзя? В общем… хорошенько отделала её.

Она замолкает. Опускает взгляд в землю. Потом резко поднимает голову — и смотрит прямо в меня, словно что-то вспомнила.

— А вот теперь я узнаю, что она, подстилка кого-то из Совета. — Кристина морщит лоб, руки скрещиваются на груди, поза закрытая, жёсткая. — И дальше рассказывай ты.

Мы останавливаемся у подъезда. Она опирается на стену, будто фиксирует меня взглядом, чтобы я не мог вывернуться. Выжидает.

Я моргаю.

— Не понял… — тяну я.

— Я вот тоже «не поняла», — бросает она с резким холодком. — Когда следом за этой чокнутой пришли чистильщики! — Последнее слово она почти выплёвывает. — Которые, между прочим, прекрасно знают тебя.

Глава 23 Тихая паника.

Я моргаю — раз, другой. Слова Кристины падают внутрь и застревают где-то под рёбрами, холодным комком.

— Знают меня?.. — повторяю я скорее для себя, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — её голос режет воздух, оставляя после себя металлический привкус. — Хватит строить из себя невинность. Я уже раскусила твою игру.

Ключи звенят в её руках. Она подносит их к домофону, который заливается идиотски весёлой мелодией — прямо как насмешка над всем, что сегодня было. Дверь щёлкает, и она жестом указывает мне заходить.

— Пускаешь первым, чтобы я не сбежал? — пытаюсь улыбнуться, но получается какая-то кривая ухмылка.

— Ты не сбежишь.

Подъезд подхватывает эхом — не сбежишь... сбежишь... жишь... — слова отскакивают от облупленных стен.

— Ты как ворона, — продолжает она, захлопывая дверь. — Увидел блестяшку, и всё, пропал. Вцепился и не отпустишь.

Поднимаемся по лестнице. Узкий подъезд давит со всех сторон, каждый наш шаг гулко отдаётся в висках. Слышу, как она тяжело дышит — сегодняшний день дался ей в разы тяжелее, чем мне.

— Очень сомнительное сравнение, — говорю я. — И что в твоей версии является той самой «блестяшкой» для меня?

— Информация... — в её голосе странная смесь усталости и уверенности.

— Информация? — поднимаю бровь, пытаясь сообразить, куда она клонит.

Она криво усмехается, и эта усмешка неприятно точна, будто она видит меня насквозь.

— А ты не замечал, насколько ты жадный до знаний? — её слова падают тяжело. — Ты их требуешь. Постоянно. Ото всех. Но сам делиться, я смотрю, не спешишь.

Она обгоняет меня, поднимаясь на пару ступеней выше, но не отдаляется — скорее, нависает надо мной.

— Даже когда ты чуть не отключился в разломе, — продолжает она, — ты так и не ответил, что с тобой случилось?

Она поднимает на меня взгляд, смотрит прямо в глаза.

— А разговор с Машей... — тихо, почти без эмоций. — Кирилл тебе ясно сказал: с ней не говорить. Ты и сам прекрасно понимаешь причину.

— Ты же сама говорила, что если бы она хотела нас убить, то уже сделала бы это, — напоминаю я.

Кристина закатывает глаза, но не со злостью — скорее с выражением «ты что, совсем ничего не понял?».

— А как я, по-твоему, должна была поступить? — её голос становится тише, но резче. — Давить? Давить на неё в тот момент, когда рядом следящий, когда мы в разломе, когда Кирилл на грани самосуда, а у нас в команде ты, незнакомец с силой, которую никто не понимает?

Она резко выдыхает, будто пытаясь выбросить из себя накопившееся напряжение.

— Да, это была игра в друзьяшек, — отрезает она без колебаний. — Потому что иначе это закончилось бы печально.

Я моргаю, медленно переваривая её слова. Внутри что-то щёлкает, перестраивая картину произошедшего.

— Значит… просто игра?..

— Естественно, — она смотрит на меня как на ребёнка. — Думаешь, я идиотка, чтобы верить какой-то богине, которая подселяется в тело моей подруги, неизвестно зачем, и неизвестно что она вообще собирается делать?

Она откидывает волосы со лба нервным движением.

— Я правда считаю, что если бы она хотела нас убить, мы бы уже были мертвы. Но... — она прикусывает губу, — это не значит, что у неё нет других планов. Может, она готовит наши тела для своих дружков. Может, ведёт более сложную партию. Возможно… да любые варианты могут быть.

Она смотрит на меня — слишком прямолинейно, слишком честно, так что становится даже неловко.

— В тот момент нельзя было устраивать разборки.

— А почему Кирилл не увидел в системном окне, что тело занял хранитель? — не унимаюсь я.

— У Кирилла кустарная модификация в ноутбуке, — объясняет она. — И так как это не оригинальный телефон, возможности там урезаны.

Точно, я уже и забыл.

— Так почему просто не взять нормальный смартфон?

— Потому что... — она обрывает себя, хмурясь. — Ты может, перестанешь так делать?

— В смысле? — я действительно не понимаю, что не так.

— Ты впиваешься клешнями и вытягиваешь из меня то, что и так знаешь.

— Я правда не знаю, — говорю я, и это почти чистая правда.

Кристина слегка наклоняет голову, изучая меня с раздражающим спокойствием. Её взгляд становится тяжёлым, пристальным.

— Вот ты помнишь нашу вторую встречу? — она останавливается прямо перед дверью в квартиру, скрещивая руки на груди. — Ты прикинулся идиотом, хотя через секунду уже сам отвечал на свои же вопросы.

Я медленно поднимаю на неё взгляд. Она стоит под тусклой лампочкой в подъезде — собранная, сосредоточенная. В её позе есть что-то такое... будто она может пригвоздить меня к стене одним лишь взглядом.

— Да блин… то, что я иногда притворяюсь дураком, не говорит о жадности, — пробормотал я.

— О нет, я не по придурковатости определила твою жадность. — Она делает резкий шаг вперёд. Так близко, что могу разглядеть каждую ресницу. — Но что важнее, ты только что сам признал, своё притворство.

От неё пахнет пылью, кровью, ещё не высохшей на рубашке... и чем-то другим — напряжением, готовностью, как у зверя, который не верит ни единому слову, но всё равно ждёт продолжения.

— И что дальше, — выдыхаю я, усмехнувшись больше от усталости, чем от юмора. — Это всего лишь осторожность.

— Врёшь, — отрезает она. Мгновенно. Тихо. Но так уверенно, что мурашки по коже.

— С чего ты взяла? — я даже не успеваю удивиться.

— Ты, наверное, не в курсе, но у тебя лицо как открытая книга. Когда врёшь, у тебя один и тот же мимический тик. В левом углу рта.

Мимический тик? Угол рта...

Звучит как полный бред... но от неё — чертовски убедительно.

Кристина, будто почувствовав мой ступор, чуть наклоняет голову, наблюдая за реакцией. Свет в подъезде подчеркивает тень на её скулах, делает взгляд острее.

— Да быть такого не может… — тихо вырывается у меня. — Я думал, такое только в кино работает.

— Кино, это преувеличение, — отвечает она так спокойно, будто говорит о погоде. — Но ты, отдельный случай. У тебя все эмоции как на ладони. Жаль, ты сам этого не видишь.

Она сокращает дистанцию еще на шаг — теперь между нами меньше полуметра. Почти вплотную.

— Ты не умеешь врать.

— Отлично умею, — автоматически огрызаюсь я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Нет, — уголок её губ приподнимается. — Ты умеешь молчать. Это другое. А когда пытаешься врать...

Она медленно поднимает руку, будто давая мне время отреагировать, и кончиком пальца касается того самого места в уголке моих губ. Легкое, почти невесомое прикосновение.

Тепло от её кожи проходит по нервам, а вдоль позвоночника бегут мурашки.

— ...вот здесь дёргается, — заканчивает она шепотом.

Я сглатываю, и уголок рта — будто назло — снова подрагивает. Заметила? Конечно заметила. Губы Кристины растягиваются в короткую, едва уловимую, но победоносную улыбку.

— Видишь? — тихо спрашивает она.

— Отлично, значит... — я отступаю на полшага, пытаясь вернуть себе пространство для манёвра, — ...теперь будешь использовать это против меня?

Она не отступает. Наоборот — наклоняется вперед, упираясь ладонью в дверь за моей спиной, словно загоняя в угол. Тени скользят по её лицу, делая её черты острее, опаснее.

— Я уже использую это против тебя, — шепчет она. — Ты разве не заметил?

Пауза. Напряжение между нами сгущается, становясь почти осязаемым.

Она резко выпрямляется, будто вспомнив, что тратить время на эти игры — непозволительная роскошь. Выдыхает, возвращаясь к обычной, усталости.

— Ладно, — откидывает она лёгким движением руки прядь волос. — Хватит уже детского сада. Рассказывай.

Она касается ручки двери, будто готова открыть — но не открывает.

— Кто ты такой на самом деле? — Голос, тихий, но в нём сталь. — Настя упоминала сотрудников. — продолжает она, не отводя взгляда. — Ты из Дофлоре?

Вот же чёрт, сердце колотится, она слишком близко, даже бежать некуда — за спиной дверь, впереди Кристина. И амулет у сердца вдруг отзывается легкой вибрацией.

Вибрация?.. Вот же блятство...

Резкое осознание бьёт по сознанию. С какого момента он подаёт мне сигналы? Её последнее утверждение... Мимика? Она врёт! Пиздит как дышит... это же откровенно прямая манипуляция. Втирает мне, что у меня есть какой-то ебучий тик, который меня выдаёт. Если бы не амулет, показывающий ложь, я бы действительно повёлся.

Как же это всё уже задолбало. С тех пор как встретил её, все только и делают, что пытаются меня надурить. Внутри расползается холодная тяжесть. Ладони сами сжимаются в кулаки — я даже не успеваю заметить, когда мышцы напряглись.

Кристина это видит.

Она чуть отстраняется, совсем немного, но достаточно, чтобы воздух между нами снова начал двигаться.

— Так ты и злиться умеешь, — говорит она с лёгкой, настороженной улыбкой, будто признаёт, что переборщила. — Отойди. Я дверь открою.

И я уступаю. Медленно, на полшага, но отхожу.

Она поворачивает ключ. Замок щёлкает — негромко, но этот звук разряжает напряжение лучше любых слов.

— Что? — спрашивает она, ловя мой взгляд.

— Ты… — я моргаю, пытаясь собрать слова в предложение. — Ты не продолжишь меня допрашивать?

Она слегка приподнимает бровь — короткий, но красноречивый жест.

— Ты правда пустишь в квартиру непонятного, мутного типа, которого встретила всего два дня назад?

— Конечно пущу, — мягко усмехается она, будто это само собой разумеется. — Этот непонятный тип уже пару раз спас мне жизнь.

Она задумчиво качает головой.

— Хотя, если честно... — она хмыкает, — в обоих случаях мишенью был именно ты.

Она отмахивается, как будто это несущественная деталь, и открывает дверь шире.

— Впрочем, — говорит она тихо, — ладно. Заходи, — легко произносит и уходит внутрь, не оглядываясь.

А я задерживаюсь на пороге на секунду, пытаясь поймать сбитое дыхание. Амулет с того момента молчит. Значит ли это, что теперь всё нормально?

Квартира встречает меня тишиной — такой густой, что её почти можно потрогать.

Я переступаю порог и сразу чувствую... что-то не так. Словно здесь всё недавно разобрали и собрали заново.

Чисто. Слишком чисто. Не по-жилому — как в квартире после ремонта, где ещё никто не обжился.

Полы блестят. Стены ровные, свежеокрашенные. В углах — ни пылинки. Но что сразу бросается в глаза — красные китайские талисманы. Они везде. Неброско, аккуратно, но их невозможно не заметить: над дверью — длинная полоса с иероглифами; возле кухни — бумажный квадрат с золотым знаком; на стене в гостиной — какая-то печать в красном круге; даже у ванной — маленький талисман на ниточке, будто прикрепили «на всякий случай».

Кристина сбрасывает обувь, проходит вглубь и ненадолго прислоняется к стене — едва заметный, но искренний жест усталости. Той самой, которую она обычно прячет за своей игривой маской.

Она проходит мимо этих талисманов, не глядя — будто они для неё такая же привычная часть обстановки, как выключатели или мебель.

— Снимай обувь, — бросает она через плечо, уже направляясь вглубь квартиры. — Проходи.

Я закрываю за собой дверь. Замок щёлкает с таким финальным звуком, что по спине пробегает холодок — будто мы только что отрезали себя от всего, что осталось снаружи.

Кристина проходит в комнату, держа спину прямо, но я замечаю, как её плечи чуть опускаются. И только при нормальном свете вижу все детали: засохшая кровь на рубашке образовала жёсткие корки, волосы слиплись у висков, а в походке появилась лёгкая хромота, будто что-то всё ещё ноет внутри.

— Я сейчас... — она медленно проводит пальцами по виску, откидывая волосы. — Сначала в ванную. Надо отмыть всё это, — кивает на испачканную одежду. — Ходить так... уже невыносимо.

Она на секунду закрывает глаза — коротко, как человек, который наконец-то позволил себе расслабиться.

— Блин, как же я устала... — говорит она скорее себе, тихим, настоящим голосом, который я раньше не слышал.

Поворачивается ко мне, слегка приподнимая подбородок:

— Поставь чайник, ладно? — просит она. Голос ровный, но... мягче обычного. Словно она впервые признаёт, что не обязана всегда быть железной леди.

— Только не как в прошлый раз, — напоминает она про мой ожог.

Она проходит мимо, и в воздухе остаётся шлейф запахов — пыль, металл, сухой воздух подъезда и что-то тёплое, домашнее.

Прохожу на кухню. Всё слишком аккуратно: белый паркет, вымытая плита, на подоконнике — пара горшков с алыми цветами, не пойму, что за сорт, и ещё один красный талисман на холодильнике.

Серьёзно? Вот прямо везде? Ритуальные печати на дверях, талисманы в углах, защитные знаки над каждой второй поверхностью. У кого-то — магнитики из путешествий. А у Кристины — какие то духовные барьеры.

Шум закрывающейся двери ванной отдается по коридору глухим, окончательным эхом. Через мгновение доносится ровный гул воды — монотонный, успокаивающий, как долгий осенний дождь за окном в пустой квартире.

Я ставлю закопченный чайник на конфорку, поворачиваю вентиль. Газ с легким шипением вспыхивает ровным голубым кольцом.

Сажусь на кухонный стул. Спина упирается в прохладную стенку, тело наливается свинцовой тяжестью. Пока двигался — держался. Стоило остановиться — и все мышцы разом обмякли, стали ватными.

Тишина. Ни шорохов, ни голосов. Талисман на груди безмолвствует. Осколок в кармане не подает признаков жизни.

И я впервые за этот бесконечный день... позволяю себе расслабиться. Чувствую, как ноют перегруженные мышцы плеч, гудит переутомленный мозг.

Неужели я так выдохся?

Черт.

Еще немного — и отключусь прямо здесь, за кухонным столом.

Шум воды из ванной перестал быть просто звуком — он стал измерением, белым шумом, в котором тонут все мысли. Я почти проваливаюсь в эту звуковую завесу.

Кухня постепенно наполняется мягким теплом от газовой плиты. Чайник начинает тихо потрескивать — усталые, размеренные звуки, будто и он разделяет общую утомленность.

Может, прикрыть глаза? Всего на минуту? Чайнику ведь нужно время — минута, две... может, пять.

Время потеряло четкость, растеклось мутной лужей.

И вдруг — щелчок.

Дверь в ванную открывается.

Плавно, почти бесшумно, будто пространство само боится нарушить хрупкое затишье.

Пар выплывает в коридор густыми клубами, и в его белой пелене возникает Кристина — словно материализуясь из самой влажной дымки.

Она закутана в банное полотенце — большое, белоснежное, небрежно закрепленное на груди. Кожа влажная, глянцевая, усыпанная мельчайшими каплями воды. Они поблескивают на ключицах, стекают по шее, исчезают в складках ткани. Мокрые волосы, темные и тяжелые, рассыпаются по плечам, прилипая отдельными прядями к влажной коже.

Ни синяков, ни ссадин, ни следов крови — только чистая, живая кожа.

Она такая... настоящая, осязаемая, дышащая.

А я сижу, почти сплю, тело непослушное и тяжелое, голова неудержимо клонится вперед, будто невидимая рука мягко, но настойчиво давит на затылок. Веки наливаются свинцом, в висках отдается ровная, монотонная пульсация — точный ритм полного истощения.

Кристина движется ко мне босиком — ее шаги мягкие, почти неслышные. Полотенце сползает с одного плеча, обнажая изящную линию ключицы и плавный изгиб плеча. Она не поправляет его — будто это естественное продолжение ее расслабленности.

— Пахнет газом? — ее голос звучит приглушенно, без привычной напряженности. Более... размягченно, устало.

— Это чайник, — отвечаю я, чувствуя, как слова замедляются, становятся тягучими. Будто говорю сквозь вату.

Она кивает, проводя пальцами по мокрым волосам — вода стекает с кончиков прямиком на запястье.

Она наверное такая теплая сейчас...

Черт, усталость делает меня опасно откровенным.

Кристина медленно приближается. Влажное тепло от нее обволакивает — пахнет паром, чуть сладковатым, чистым, с ароматом простого мыла, которое почему-то кажется приятным именно потому, что исходит от неё.

— Ты как? — спрашивает она тихо.

Я пытаюсь пожать плечами — получается ленивое, едва заметное движение.

— Половина меня уже отключилась, — бормочу. — Остальная скоро сдастся.

Она хмыкает, всё с той же мягкостью.

— Угу. Вижу. — Полотенце на её бедре чуть разъезжается, когда она задевает край стола. Она поправляет его лишь за секунду — так, что жест выглядит совершенно естественным, но от этого почему-то только сильнее цепляет взгляд. — Пойду переоденусь. Заваришь чай?

— Уже... — с трудом выдавливаю я, кивая в сторону чайника и борясь с накатывающей волной сна.

— Понятно... — Она подходит ближе, тянется мимо меня к шкафчику с чаем, и мокрый локон скользит по моему плечу. Холодными каплями. Или это мне только кажется холодным, потому что я уже почти отрубился.

Она смотрит на меня сверху вниз, слегка прищурившись.

— Да ты уже спишь, — констатирует она.

Её дыхание касается моего виска. Тёплое. Странно уютное.

Хочу ответить, но язык не слушается, мысли расползаются. Хочется просто прислониться к чему-то... к кому-то... и забыться хоть на минуту.

— Не усни, — её голос становится мягким, почти шёлковым. — И не вздумай упасть. Доживи хотя бы до чая, ладно?

Она отходит — медленно, с едва уловимым покачиванием бёдер. Край полотенца снова сползает, обнажая полоску кожи на талии. Я устало слежу взглядом. Не специально. Просто... так получается.

— Ты бы видел сейчас своё лицо... — бросает она через плечо, исчезая в дверях комнаты. — Такое чувство, будто я тебя гипнотизирую.

Если бы я был бодрее — я бы что-нибудь ответил… Но в сонном полумраке кухни, под тихий треск чайника и еле слышный аромат её кожи в воздухе…Я просто закрываю глаза. Всего на секунду. Просто чтобы снять напряжение с век.

Нет...

Нельзя. Ни в коем случае. Сейчас засну и всё. Если позволю себе отключиться здесь, за кухонным столом... Кто знает, что случится.

Делаю глубокий, дрожащий вдох, пытаясь втянуть в себя хоть каплю бодрости. Воздух пахнет газом, влажным полотенцем и сладковатым паром от ванной.

Поднимись. Встань. Просто встань.

Собираю волю в кулак. Ладонь цепляется за шершавый край стола, пальцы белеют от напряжения. Поднимаюсь рывком. Стул с противным скрипом отъезжает назад, ноги дрожат, как после марафона.

Всего пару шагов до раковины... Умыться холодной водой — и я оклемаюсь.

Делаю первый шаг. Второй...

И мир внезапно обрушивается. Пол уходит из-под ног с коварной плавностью, воздух вырывается из груди со свистом. Падаю на бок тяжело, неуклюже, больно ударяясь плечом и головой о паркет. Глухой удар отдаётся в костях и слишком громко эхом разносится по тихой кухне.

Лежу, не в силах пошевелиться, и просто смотрю в потолок. Окружение наконец перестаёт плыть перед глазами. Белый потолок, простая люстра... Нет, не простая — причудливой формы, напоминающей сплетённые лозы. Интересное дизайнерское решение...

— Опиздюливание бодрит лучше чем вода, — выдыхаю я, но получается шёпотом.

Секунда — тишина.

Другая — тишина.

Третья — быстрые шаги.

И вдруг в дверном проёме кухни появляется Кристина.

В одном только нижнем белье.

Чёрное, простое.. хотя нет, вижу розовый цветочек в самом углу. Бельё слегка влажное — будто она торопилась настолько, что не успела даже нормально обтереться. Волосы тяжёлыми мокрыми прядями прилипли к плечам. На коже — свежие капли воды. На лице — паника.

— Денис?!

Она почти скользит по полу, бросается ко мне, падает на колени рядом. Рука сразу ложится на моё лицо — горячая ладонь, сильная, уверенная.

— Ты чего творишь?! — её голос дрожит, но это не растерянность. Это страх. — Почему ты на полу? Ты всётаки ранен? Голова? Грудь?.. Чёрт, Денис!

Я закрываю глаза — не столько от боли, сколько от переизбытка ощущений. Влажная кожа, горячее дыхание на щеке, запах мыла и тепла от её тела. И… ну да. Она практически голая. И это настолько абсурдно, что я невольно улыбаюсь.

— Я просто подумал... — тихо выдыхаю. — Что хороший удар — лучшее средство от сна.

— Боже, опять твои крайности, — Кристина выдыхает так, будто её сердце пропустило удар. — И как? Помогло?

— Выиграл немного времени, — хмыкаю. Сон всё ещё давит, но мысли стали чётче. — Ты... может, оденешься сначала...

Тишина.

И через мгновение — быстрые удаляющиеся шаги. Я открываю глаза — Кристина ушла. Сразу пытаюсь подняться. Тело всё ещё ватное, но уже послушнее.

Упираюсь ладонями в пол, медленно подтягиваюсь. Руки дрожат, но держат. Надо хотя бы сесть. Голова гудит, но в этом гуле появилась ясность. Чайник начинает тихо посвистывать, словно подгоняя меня.

Поднимаюсь, насколько это возможно. Оказываюсь сидящим на полу, прислонившись к стене. Дышу, чувствуя, как холод паркета просачивается сквозь ткань штанов.

Дверь спальни приоткрывается.

Кристина возвращается тихо — почти неслышно, но я замечаю её прежде, чем она появляется в дверном проёме.

Теперь на ней обычная домашняя одежда: свободная тёмная футболка, закрывающая плечи, мягкие спортивные шорты. Волосы она кое-как вытерла, но кончики всё ещё влажные, тёмными прядями прилипают к шее.

На этот раз она идёт медленно. Будто боится меня спугнуть. Или боится увидеть, что я снова лежу без сознания.

— Ты уже сидишь... — произносит она, и в голосе слышится облегчение.

Она подходит, плавно опускается на корточки рядом. Движение мягкое, почти осторожное.

— Боевое крещение всегда такое, — тихо говорит она. — Всё наваливается потом, когда адреналин уходит. Как ты вообще поднялся?

— На упрямстве, — усмехаюсь. — Или на глупости.

— Похоже на тебя, — вздыхает она, но в глазах — не раздражение, а что-то тёплое.

Она протягивает руку — и кладёт ладонь на мою щёку. Кончиками пальцев осторожно проводит вдоль скулы, проверяя, нет ли ссадин от падения.

— Скажи честно, — её голос становится тише. — Голова кружится?

— Нет, — автоматически вру я.

— Холод в руках есть?

— Нет, — снова лгу.

Она смотрит на меня несколько секунд — оценивающе, внимательно. Потом без слов берёт мою руку и кладёт её себе на плечо, но я сразу одёргиваю её обратно.

— Я весь в грязи, в крови, не нужно пачкаться, — глаза замыливаются, я пытаюсь протереть их. — Всё нормально, не стоит беспокоиться.

Кристина замирает — буквально на пол вдохе.

Я вижу, как по её лицу пробегает едва заметная тень раздражения... но под ней — то самое тёплое, мягкое выражение, которое сегодня появляется у неё всё чаще. Она не отталкивает мою руку. Просто смотрит — долго, внимательно.

— Ты правда думаешь, что меня волнуют пятна на одежде? — тихо спрашивает она.

Не обвиняет. Не смеётся. Просто констатирует факт, от которого у меня внутри становится чуть теплее.

Моя рука лежит на колене, её пальцы всё ещё касаются моей щеки. Между нами установилось странное равновесие: мне физически плохо, а ей, вероятно, страшно, и оба мы делаем вид, что всё под контролем.

Я пытаюсь убрать её ладонь — мышцы левой руки послушались на секунду, но сразу же дрогнули. Рука беспомощно опускается. Видимо я не плохо левым плечом приложился.

— Ага, — тихо произносит она. — «Всё хорошо». — Ты даже своим самочувствием поделиться не хочешь. — Возвращается она к разговору в подъезде.

— Да плевать всем на моё самочувствие, — к своему же удивлению, ответил честно.

— Понятно... — в её голосе проскальзывает внезапное озарение. — Так ты не специально ничего не рассказываешь...

Она наконец убирает руку от моего лица. Поднимается и снимает чайник с плиты.

— Это какая-то детская травма?

— …Что? — Удивился я внезапному вопросу, не сразу веря, что она это сказала.

— Я ведь права? — Она поворачивает голову, смотрит через плечо. В её взгляде нет ни колкости, ни насмешки. Только холодное, хирургическое внимание.

В груди будто нажали на старый, плохо заживший шрам. Не больно, но неприятно до мурашек.

— Ты ведь даже сейчас... — продолжает Кристина медленно. — Даже лежа на полу, едва держась в сознании... пытаешься убедить меня, что «всё нормально». Что ты не хочешь ничем обременять других.

Я сглатываю. Во рту пересохло.

— Всё не так просто, — наконец выдавливаю. Голос хрипит.

Кристина ставит чайник на стол, но не садится. Снова подходит ближе. Не приседает, не наклоняется — просто стоит рядом, слегка опершись бедром о столешницу. Домашняя одежда подчёркивает её фигуру — не вызывающе, а естественно: уютная, мягкая ткань на теле, тёплый свет лампы на коже. Влажные волосы тёмными прядями спускаются вдоль шеи.

Она смотрит на меня сверху вниз, как взрослый, который вдруг увидел во взрослом человеке — ребёнка.

— Не так просто? — повторяет она тихо. — В смысле... ты не можешь просто попросить о помощи?

Я отвожу взгляд. Глаза сами собой цепляются за трещину на паркете.

— Это бессмысленно, — выдыхаю я. — Никто не обязан тебя спасать. Никто не должен подставлять плечо. И если привыкнешь, что рядом есть кто-то... кто поможет...

— То потом больнее, когда тебе всё-таки отказывают? — заканчивает она за меня, но я не это имел в виду.

Она вздыхает — коротко, почти с облегчением, будто нашла недостающий пазл.

— Я права? — спрашивает она тихо.

Я хмыкаю, но звук выходит слабым, безжизненным.

— Жаль тебя разочаровывать, но всё куда банальнее. — Разминаю руки и снова пытаюсь подняться. Мышцы дрожат от напряжения.

Кристина тут же делает шаг ко мне, но я останавливаю её жестом. Упираюсь ладонями в стол, с усилием поднимаюсь. Ноги всё ещё предательски подрагивают.

— Я просто не хочу, чтобы меня потом тыкали лицом в мои же проблемы, в моё состояние. — Говорю тише, чем планировал. — Да, может, и найдётся пара человек, которым будет не всё равно. Но у таких людей хватает и своих забот. Уверен, у них полно и чужих забот. Лучше уж справляться самому.

Она слушает — слишком внимательно. С тем самым выражением, от которого не спрятаться: не давит, не нападает, просто слышит. И это почему-то сложнее всего.

Мои слова не вызывают на её лице ни удивления, ни раздражения. Только лёгкое движение бровей — как будто последний пазл действительно встал на место.

— Так вот оно что… — тихо произносит она.

Я стою, держась за край стола, стараясь не показать, как сильно дрожат ноги. Кристина, заметив это, чуть двигается вперёд — рефлекс, будто хочет поддержать. Но, увидев, что я взглянул на неё краем глаза, останавливается за шаг до касания.

— То есть… — медленно говорит она, — ты не боишься довериться. Ты боишься… что это потом обернут против тебя?

Кристина выдыхает. Руки скрещиваются под грудью, футболка натягивается на плечах. Она будто бы на мгновение задумывается.

— Странно, — произносит она почти шёпотом. — Я думала, ты из тех, кто любит делать всё один... потому что так проще. А оказывается, потому что так безопаснее.

Я усмехаюсь. Горько.

— Безопаснее, это громко сказано.

— Для тебя, вполне, — отрезает она, но без злости.

Она слегка наклоняется ко мне.

— Ты вообще понимаешь, насколько ты... нетипичный? — спрашивает она, тихо, но очень чётко. — Все вокруг вцепятся хоть в кого-нибудь, лишь бы было не так страшно. А ты... — Она чуть качает головой. — Ты даже в предсмертном состоянии умудряешься делать вид, что всё «под контролем».

Я ухмыляюсь в ответ, но взгляд не поднимаю.

Кристина вдруг делает шаг ближе — очень медленный, настолько, что я мог бы отойти... если бы не был так чертовски вымотан.

Она поднимает ладонь. И на секунду я думаю, что она снова коснётся моего лица.

Но нет.

Она касается моих пальцев — легко, почти невесомо. Не удерживает меня, не тянет на себя, просто… касается. Этого достаточно, чтобы я снова замер.

— Ты просто чересчур осторожный, — произносит она. Говорит спокойно, будто это очевидность. — И этим, знаешь ли… ты мне нравишься.

Слово "нравишься" проходит по коже теплом, кажется будто она не совсем хотела его произносить, но оно само сорвалось. Я смотрю на её руку на своей — и даже пошевелиться не могу.

Кристина чуть сжимает мои пальцы. Совсем немного.

— Ты можешь выговориться мне… в любой момент, — продолжает она тише, почти шёпотом. — Договорились?

Горло перехватывает. В голове сумбур, я пытаюсь произнести хоть что-то нормальное, уверенное.

— Хорошо… — я тяжело выдохнул.

Снова...

Соврал.

Глава 24 Цена честности.

— Хорошо… — выдыхаю я, и слово висит в воздухе, хрупкое и неискреннее.

Снова соврал.

И всё равно… где-то глубоко внутри, под слоями усталости и онемения, будто что-то щёлкнуло. Как будто её слова — тихие, но чёткие — стали коротким ударом дефибриллятора по застывшему сознанию. Кажется, я наконец-то проснулся. По-настоящему.

Слабость всё ещё тянет мышцы к полу, в висках пульсирует усталость, но туман в голове рассеялся. Мысли встали на свои места, острые и ясные.

«Ты мне нравишься.»

Да чтоб тебя… Эта простая фраза переворачивает в голове всё с ног на голову.

Стоп. С какого хрена я вообще решил, что она сказала это в том смысле? Скорее всего — как о человеке, о характере. Рационально. Холодно. Практично. Как оценка полезного союзника.

Но это признание, чёрт его дери… бодрит уж точно лучше любого удара об пол. Сон как рукой сняло.

Кристина смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, — пристально, почти без моргания. Слишком пристально. Будто взвешивает не то, что я сказал, а то, чего я не сказал. В маленькой кухне становится странно тихо и… тесно. Воздух будто сгустился, запах чая и влажных волос стал приторным. Свет от люстры кажется слишком ярким, отбрасывая резкие тени.

Она убирает пальцы с моей руки, но движение медленное, почти неохотное — будто ей жалко отпускать эту хрупкую точку контакта. А потом отступает на своё место, опускается на стул, прислоняется спиной к стене. Между нами снова возникает дистанция — тонкая, хрупкая, но ощутимая, как стеклянная перегородка.

Она берёт две кружки, ставит одну передо мной, другую — себе. Её пальцы заметно дрожат. Наврятли от холода — здесь довольно душно. Скорее… от перегрева. От перенапряжения. От всего того, что мы пережили за последние часы. Или, может… от смущения?

Лицо у неё порозовело, на щеках проступил лёгкий румянец. Взгляд упорно прячется вниз — она изучает какую-то невидимую царапину на столешнице, будто ищет в ней спасения от этого неловкого молчания.

Ну нет. Не может быть, чтобы это было то самое признание. Не со мной. Такого не могло случиться именно со мной… она просто вымотана. Да. Дезориентирована. Эмоциональный срыв после боя. Что угодно, только не это.

Да и я… я не могу. Вернее — не хочу. Отношения — это привязанности. Зависимости. Слабые места, которые потом используют против тебя.

Внезапно она поднимает голову, и наши взгляды встречаются — напрямую, без преград. В груди что-то сжимается, будто невидимая рука схватила за рёбра.

А может… это мой шанс? Шанс измениться? Это же… то, о чём я всегда лишь молча мечтал в самые тёмные моменты. Чтобы у меня когда-то был человек, который не убежит при первой же опасности.. Не бросит, когда станет тяжело. Не отступит, увидев, какой я есть на самом деле. Тот, кто просто… будет рядом. Выслушает.

Так... Стоп. Отставить бредовые мысли.

Я резко отворачиваюсь, заставляя лёгкие втянуть ровную порцию воздуха. Он кажется густым, сладковатым от пара чайника.

Кухня внезапно кажется ещё меньше, ещё душнее. Обереги, развешанные по стенам, цепляют взгляд: бумажные печати с потёртыми иероглифами, металлические подвески, поблёскивающие в свете лампы, кусочки кости, аккуратно вплетённые в цветные нити. Любая мелочь, лишь бы не смотреть на неё.

Потому что стоит посмотреть — и я утону во всём, от чего так старательно отгораживался все эти годы.

— Моё признание заставило тебя впасть в ступор? — тихий голос Кристины разрезает плотную тишину.

— Н-нет, — выдыхаю я, подёргивая уголком губ.

Ступор слишком очевиден, так что остаётся придерживаться легенды о нервном тике.

—— Да ладно, — она снова опускает взгляд, и внутри меня что-то неприятно, болезненно сжимается. — Я прекрасно знаю, как выгляжу, — добавляет она уже почти шёпотом. — Я ведь такая…

— Милая, — вырывается у меня.

Чёрт, в этой паузе было столько ранимости, что я не выдержал.

Выпалил. Слишком легко. Слишком честно. Слово падает между нами, как камень в стоячую воду — и круги идут мгновенно, нарушая всё это шаткое, натянутое спокойствие.

Я тут же вздрагиваю, будто меня ударили током. Потерял равновесие, вцепился сильнее в край стола, чтобы не качнуться.

Кристина резко поднимает глаза. Они становятся большими. Опасно прозрачными. Как будто одно неверное движение — и она треснет, как стекло.

— Я… милая?.. — повторяет она тихо, почти не веря услышанному.

В голосе нет ни капли привычной иронии. Только чистое, беззащитное удивление. И что-то тёплое, робкое, пробивающееся сквозь трещины…

Смотрит так, будто это первое доброе слово, которое кто-то сказал ей за очень, очень долгое время.

Кухня проваливается в звенящую, густую тишину. Даже чайник перестаёт потрескивать.

Блин… да что за ситуация то такая…

—— Да-да-да, очень… даже чересчур, блять, — выдыхаю я, почти падая на стул с противоположной стороны стола. — Довольна?

— Угу, — она улыбается.

И улыбается так искренне, что у меня внутри всё переворачивается. Хватаю кружку и делаю глоток, почти не чувствуя вкуса. Чай обжигает язык и горло, но вместе с болью возвращает в тело призрачное ощущение, что я ещё жив.

— Вкусно? — спрашивает она.

— Нет, — бурчу я, дёрнув уголком губ.

Тик. Легенда. Держим в голове. Когда-нибудь пригодится.

— Это мой любимый чай, — говорит она, и снова на её лице появляется та самая довольная, почти счастливая улыбка.

Да что с ней? То ли действительно нравится, что она читает меня как открытую книгу.

То ли нравится сама идея, что я пытаюсь от неё закрываться.

И почему мне… чертовски приятно видеть её улыбку? Становится теплее. Внутри.

Сука. Нет. Стоп. Мысли опять не о том.

— Может, всё-таки расскажешь про Совет? — внезапно спрашивает она.

Я закатываю глаза. Ну конечно. Именно сейчас. Именно в этот момент.

— Просто я переживаю… за тебя, — продолжает она тихо, опуская взгляд.

И вот это бьёт куда сильнее, чем должно было. Она либо не понимает, что сейчас не время для этой темы, либо… это признание — такая же «игра в друзей», как и с Машей.

Хотя… почему я вообще не могу просто рассказать? Что во мне за чёрт сидит, который хватает клочок информации и не отпускает? Может, она права — я действительно жадный. Но это даже не знания. Это… мелочь.

— Ладно, — выдыхаю я, наконец сдаваясь. Усталость и это странное тепло от её улыбки делают своё дело. Оборонительные стены дали трещину.

Она сразу поднимает на меня глаза, и в них вспыхивает живой интерес.

— Контора, куда я устраивался год назад, называлась «Новые Пределы». Был обычным офисным задротом. Перепроверял технарей, которые не могли собрать свои наработки в внятный документ. — Я чешу затылок, чувствуя, как кожа под пальцами покалывает. — Так себе работка, знаю.

Она слушает, чуть наклонившись вперёд, подперев подбородок ладонью.

— Месяц назад мои родичи решили переехать в другой город. Им предложили хорошую работу… слишком хорошую. Ну и я, чего уж скрывать, решил уволиться. Квартира не моя, за неё платят они, значит… работа мне становилась не нужна.

Я слегка поперхнулся — давно не говорил так много подряд. Голос звучит чужим, хрипловатым.

Запиваю чаем. Жидкость уже остыла до приемлемой температуры.

— Короче. Приезжаю я три или четыре дня назад за документами после увольнения. И по дороге у меня… — я бросаю на неё косой взгляд, — украли телефон.

Кристина резко морщится:

— Я уже извинилась.

— Не было такого, — не удерживаюсь от колкости. И продолжаю: — Приехал я туда, а мне говорят: «Мы потеряли заявление, вы ещё работаете». Вот и всё моё приключение.

Я хмыкаю.

— Кстати, в тот же день я узнал, что компания реорганизовалась. Прямо в день моего увольнения.

Я замолкаю и делаю глоток. Чай уже просто тёплый, почти безвкусный.

— Так вот что ты имел в виду, когда говорил, что ты затворник, — Кристина смотрит чуть в сторону, её взгляд теряется где-то на стыке стены и потолка, будто она вспоминает что-то своё. — Удивительно, как ты вовремя решил уволиться.

— Вовремя? — переспрашиваю я, чувствуя, как брови сами ползут вверх.

— Да. — Она стучит подушечкой пальца по фарфору, но пить не решается, будто чай вдруг стал горьким. — Там сейчас мозги промывают рядовым сотрудникам… — Глаза чуть прищуриваются. — Выглядят как зомби. Впрочем, как и большинство людей на улице. Не замечал?

— Да я… как-то и не вглядываюсь в окружающих, — пожимаю плечами.

— А зря. — Она бросает на меня короткий, многозначительный взгляд. — Может, тогда бы заметил, что все люди в автобусе были иллюзией.

Она возвращается к кружке, но взгляд уже не на чай — куда-то вбок, в прошлое, словно снова видит ту сцену с телефоном. Я уже даже говорить ничего не хочу, просто продолжу смотреть, как она теребит край этой бедной салфетки.

— Кстати… — тихо говорит она. — Теперь понятно, зачем к тебе в квартиру вломились. - Пальцы нервно касаются кромки стола. — Видимо, кто-то из членов Совета проворонил твоё заявление об увольнении… и решил закрыть проблему с помощью Насти.

— А отряд зачистки? — спрашиваю я, глотая комок в горле.

— А вот они уже следят за рядовыми сотрудниками. — Она пожимает плечом. — И, как я поняла из разговора… за тобой они уже следили. Даже когда ты к нам вступил.

Я устало тру грудь ладонью. Она вроде уже не болит, но фантомная боль всё ещё сидит где-то под рёбрами — глухая, настырная, как несмолкающий звон в ушах.

— Да это я уже понял, — выдыхаю я, и выдох выходит долгим, сдавленным.

Кристина смотрит на меня и… улыбается. По-настоящему, чуть уголком губ — хитро, тепло.

— Ты, кстати, неплохо двигался, — говорит она, качнув ногой под столом. Босые пальцы на мгновение касаются моей ноги. — Пока не отвлёкся.

— Ага. — Я недовольно фыркаю, отводя взгляд к окну, где за стеклом давно стемнело. — Ты бы лучше справилась — отмахиваюсь я. — Ты просто не могла пользоваться системой… — И мысль вспыхивает сама собой. — Кстати. А та психованная-то могла. Как? Почему она могла пользоваться способностями, а мы нет?

— Артефакт, — спокойно отвечает Кристина. Делает глоток, маленький, осторожный. — У особых отделов есть артефакты, которые помогают им пользоваться силой вне купола. — Она усмехается. — Прямо как любой твой документ, между прочим.

Я приподнимаю бровь.

— Ты же помнишь реакцию патрульного? — напоминает она.

Я киваю. Помню слишком хорошо. Как он побледнел. Как посмотрел в свой телефон, будто в руках у него был приговор.

— Так вот, — продолжает она, уже с весёлой искоркой в голосе. — Он название конторы увидел. И в миг обделался. — Она смеётся, и звук этот непривычно тёплый. — Они ведь ниже «Дофлоре» по иерархии.

Я прикрываю глаза, позволяя себе на секунду раствориться в этом звуке. Мягкий, немного хрипловатый смех Кристины. Тёплая кружка в моих руках. Глухая тишина её квартиры, нарушаемая только бульканьем чайника и нашим дыханием. И это ощущение… уюта? Тепла? Спокойствия, которого я не чувствовал, кажется, всю сознательную жизнь?

Неужели это всё — со мной? Прямо сейчас?

Если это сон… я бы не хотел просыпаться.

— Да уж, — тихо говорит Кристина. — Интересно, кто сидит во главе «Дофлоре». Там же наверняка кто-то местный подмял их под себя…

— Не думаю, — отвечаю я почти шёпотом, не открывая глаз. Внутренняя теплая волна ещё держит меня, расслабляет язык и мысли. — Скорее всего месяц назад прибыла какая-то важная шишка из Лазурного Города. Думаю, штаб у них там. Не будут же они портал просто так там открывать.

Тишина.

Не обычная — натянутая, хрупкая.

— Какой город? — спрашивает Кристина.

Её голос… внезапно настороженный. Я произнёс что то запретное?

— Лазурный… — автоматически повторяю я.

И в тот же миг замолкаю, осознавая что сказал лишнего. Открываю глаза. Смотрю на неё.

— Можно чуть подробнее? — её голос ровный, но слишком ровный. — Откуда у тебя такие предположения? И что за Лазурный город?

Я пытаюсь выдать усмешку, но получается что-то кривое, наверно больше похожее на гримасу.

— Может, сменим тему? — выдыхаю, чувствуя, как в горле пересыхает. — Или ты теперь приставишь мне нож к горлу в ожидании ответа? - пытаюсь отшутиться, но шутка падает на пол с глухим стуком.

Кристина моргает. Лёгкая дрожь пробегает по её ресницам — и взгляд опускается.

— Ты это сейчас серьёзно?.. — произносит она глухо, и в голосе слышится не злость, а что-то более хрупкое. Разочарование, граничащее с болью.

Она поникает буквально на глазах. Спина сгибается под невидимой тяжестью, плечи опускаются, пальцы белеют на ручке кружки.

— Я думала… ты наконец доверился мне…

— Прости, конечно, но мы знакомы всего два дня, — тихо говорю я, и слова кажутся плоскими, бессмысленными. — И первое впечатление, если честно, было… ужасным.

Она не поднимает на меня глаза. Смотрит в дно кружки так. Её дыхание стало чуть громче, чуть прерывистее.

Вот же чёрт. Зачем я отшутился? Сделал всё только хуже. Надо как-то сгладить, исправить.

— Сейчас я… — выдыхаю, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Поменял мнение. В лучшую сторону. Но я всё ещё ничего о вас не знаю.

— А ты ничего и не узнаешь, — её голос дрожит, как тонкое стекло, которое вот-вот треснет. — Пока сам не начнёшь задавать вопросы.

Она поднимает взгляд.

И в её глазах — не просто обида. Это глубокая, живая обида, смешанная с… с чем-то похожим на надежду.

— Спроси, — говорит она почти неслышно, и это звучит как мольба. — Спрашивай.

И вдруг — будто внутри неё что-то рвётся через силу:

— Если тебя что-то интересует, не молчи! Я хочу… — она будто захлёбывается словами, пытаясь вытащить из себя то, что давно гложет изнутри. — …узнать тебя лучше. Понять, о чём ты думаешь. Хочу помочь. Разгрести… твой бардак в голове.

Говорит — и тут же тихо скукоживается, как будто сказанное выжгло из неё последние силы.

— Не уходи в себя…

Её плечи дрожат мелкой, почти незаметной дрожью. Лицо стянуто внутренним напряжением, губы слегка подрагивают. Все эмоции на нём — оголённые, живые, будто кожа сорвана до самых нервов, и теперь она не в силах ничего скрыть.

Хочет, чтобы я был с ней честен. Хочет слышать то, что у меня в голове? Хочет… настоящего меня?

Ну что ж.

— Вот пытаешься быть аккуратным, — выдыхаю я, и голос звучит хрипло, уставше. — В общении, в поведении, чтобы никого случайно не задеть… а тебя за это же и упрекают. Ладно.

Я медленно разворачиваюсь к ней всем корпусом. Отодвигаю кружку в сторону, её фарфоровый низ противно скрипит по столу. Смотрю прямо в глаза Кристины, не позволяя себе отвести взгляд.

— Окей. Убираем этот фильтр. — Я провожу ладонью по подбородку, будто стираю невидимую маску, надетую для приличия. — И говорим начистоту.

Уголок её губ дёргается — то ли от тревоги, то ли от болезненного ожидания. Она сидит неподвижно, как приговорённая.

— И первый вопрос вот какой, — наклоняюсь чуть вперёд. — Что с тобой?

— Что?.. — она моргает. Ресницы дрожат.

— То. Что с тобой происходит сейчас? Ты сама не своя, как только мы переступили порог.

Ладно, переживание обо мне, спишем на… любовные сопли, — я хмыкаю, и она вздрагивает, как от удара. — Но какого хрена ты впускаешь в дом парня, которого знаешь пару дней? Ходишь перед ним в полотенце. Подшучиваешь по этому поводу.

Она снова вздрагивает, но молчит, сжимая пальцы в коленях.

— А твой характер? — продолжаю я, и слова выходят резкими, рублеными. — Меняется каждый чёртов час. Сначала была, наивная школьница. Потом, ебанутая охотница, которой нравится играть в прятки с жертвой. — Она снова пытается отвести взгляд, но я жёстко добавляю, повышая голос: — А ты не отворачивайся. Я всё ещё помню те слова... Потом, на вашей проверке, то заигрывание. Что это вообще было?

— Тогда… — начинает она тихо, почти шёпотом.

— Я не закончил, — резко перебиваю.

Она замирает, и в её глазах мелькает что-то похожее на испуг, смешанный с глубокой, живой обидой. Тишина в кухне становится оглушительной.

— После, забота обо мне. Здесь поддержала, там поддержала. А сейчас?.. — я выдыхаю, почти улыбаясь от бессилия, и эта улыбка получается горькой, кривой. — Сейчас ты вся такая милая, мягкая… блять, притягательная… Я просто в ахуе. — Я заканчиваю свой крик души, и последние слова повисают в воздухе, грубыми и неловкими.

Кристина продолжает молчать. Кружка в её руках перестаёт раскачиваться — она просто держит её, пальцы впиваются в керамику, будто ищут в её тепле хоть какую-то опору, точку заземления в этом нарастающем шторме.

Её плечи чуть опускаются. И я вижу, как она закрывается. Это видно сразу — словно тонкая, но невероятно прочная прозрачная дверь щёлкнула прямо у меня перед носом. Лицо становится спокойным… слишком спокойным, почти каменным. Глаза — ровными, пустыми. Губы — собранными в прямую, бесчувственную линию. Но под этим ледяным спокойствием — тонкая, острая обида, что режет воздух между нами, едва слышно звеня, как натянутая струна.

— Я… поняла, — тихо говорит она.

Слишком тихо. И этот тон хуже крика.

Она делает глоток чая, ставит кружку на стол с таким аккуратным, беззвучным движением, будто боится разбить тишину вдребезги. Не смотрит ни на меня, ни на своё бледное отражение в тёмной жидкости. Просто… смотрит куда-то вбок, в точку на стене, в зону, где нет ничего, кроме свеже-окрашенной голой стены.

— Прости. — Голос почти ровный, будто ей приходится удерживать каждый звук, чтобы он не дрогнул. — Не стоило… навязываться.

Меня кольнуло. Слишком резко. Слишком больно, как будто под рёбра воткнули тонкую иглу.

И что это за чувство? Почему я чувствую себя виноватым? Потому что оттолкнул её, когда она пыталась протянуть руку?

— Ты прав, я веду себя нестабильно, — произносит она. И это не оправдание. Это будто холодное, трезвое признание, самой себе. — И это… нормально. Для меня.

Она сглатывает, будто слово застряло в горле, причиняя физическую боль.

— Мои силы… — Кристина на долю секунды поднимает глаза, и в них мелькает что-то сложное, уставшее, но тут же она опускает взгляд. — Они зависят от эмоций.

Её ноготь тихо, сухо постукивает по стенке кружки. Ровный, нервный звук.

— Во время вылазок мне нужны эмоции, которые помогают в бою. Поэтому я хожу собранная. Жёсткая. Резкая. — Её пальцы сжимаются, суставы белеют. — Я подавляю свою мягкость, потому что она в бою, помеха.

Она делает короткий, прерывистый вдох.

— Но… — уголок её губ поднимается в слабой, усталой попытке улыбнуться, но выходит лишь горькая гримаса. — Если подавлять мягкие эмоции слишком долго… они атрофируются. А потом накапливаются. Как ядовитый осадок. И я могу сорваться. На улице. На случайных людей. На себя.

Она скользит взглядом по кухне — по бумажным печатям, приклеенным по углам, по верёвочным талисманам, по металлическим подвескам. Каждый предмет будто бы на мгновение задерживает её внимание.

— Поэтому дома… — тихо продолжает она. — Я развешиваю амулеты. Усилители. Чтобы они вытягивали это всё наружу. Мягкость. Тепло. Всё, что я давила в себе целый день. Всю мою… липкую, человеческую слабость.

Она резко выдыхает, будто это признание реально опустошило её, вывернуло наизнанку.

— Поэтому… — её голос едва слышен, почти растворяется в тихом гуле холодильника. — Я такая. Домашняя. Мягкая. Нормальная. Только здесь. И с недавнего времени... только рядом с тобой.

Она поднимает взгляд.

Он дрожит. Совсем немного, едва уловимо. Но этого достаточно, чтобы понять: это не игра, не манипуляция. Это та самая оголённая правда, которую она прятала слишком долго и теперь не в силах удержать.

— Я не… специально, — шепчет она, и в этом шёпоте слышится что-то детское, беспомощное. — Не играю. Просто… — она сжимает колени руками, обхватывает их так крепко, будто боится, что её тело рассыплется на части от одного неловкого движения. — …просто у меня нет другого места, где можно без опасений быть собой. Без страха, что это увидят, используют, сломают.

Она убирает влажную прядь волос за ухо — движение нервное, выученное, слишком аккуратное.

— Поэтому… — она чуть отворачивается, глаза бегут в сторону, к тёмному окну. — Извини. Если это тебя… раздражает.

Да уж. Стоило только открыть рот — и сразу довёл человека до такого. Браво, Денис. Настоящий мастер коммуникации. Отличная работа. Впечатляюще.

И что теперь делать? Что альфа-самцы из интернета делают в таких ситуациях — подойти, обнять? Да ну нафиг, это не про меня. Я максимум дотронусь — и сам же отшатнусь от стыда. Тем более ладони уже вспотели, холодные и липкие.

Может, сказать что-то ободряющее? Что-то умное, тёплое, правильное…

А почему я вообще должен что-то делать? Это смешно. Она сейчас в таком состоянии из-за своих же способностей, из-за своих же внутренних проблем. Я тут при чём. Я просто оказался рядом в неудачный момент.

Да, так и есть...

Чёрт... И опять я ушёл в себя. Со своим монологом. Опять фильтрую каждую мысль, каждое слово, каждую возможную реакцию. Опять пытаюсь всё аккуратно упаковать, чтобы никого не задеть, не навредить.

Как она там говорила?.. "Не уходи в себя. Хочу знать, что у тебя в голове." Ну что ж, отлично. Прекрасная идея. Сейчас я тебе покажу, что у меня в голове на самом деле. Весь этот хаос, всю эту грязь, все эти неотшлифованные, острые как стекло мысли.

Стоило вспомнить её просьбу — и я сам не понял, как на лице появилась улыбка. Не кривая, не горькая, а какая-то… облегчённая. Почти безумная. Глупая, скорее всего, но она уже на моём лице.

Кристина заметила моё ухмылку краем глаза — и тут же резко отвернулась, будто этот простой жест причинил ей физическую боль.

— Нет, меня это не раздражает, — говорю я всё с той же странной, неподконтрольной улыбкой. — Меня больше… забавляет, твоё состояние.

— Что в этом… забавного? — её голос дрожит, срывается на высокой ноте. Она смотрит на меня, и в её глазах, непонимание, смешанное с зарождающимся ужасом. Будто я внезапно стал чужим, опасным. — Я открылась тебе… а ты посмеяться надо мной решил?

— Над тобой? Нет. Над твоим состоянием? Да. — Я откидываюсь на спинку стула, и он противно скрипит. — Как не улыбнуться, когда ты пришла к настолько посредственному решению своей проблемы?

Она моргает, медленно, будто её мозг отказывается обрабатывать мои слова. Не понимает.

— Рыдать в одиночестве, в тёмной квартире, среди талисманов… серьёзно? Это твой тупорылый выход? — произношу я с нажимом, и каждое слово падает между нами, как увесистый булыжник.

И тут по её щеке прокатывается слеза — одна, тихая, быстрая. Она оставляет блестящий след на коже, и этот простой знак боли сжимает мне грудь так, что дышать становится больно. В горле встаёт ком.

Я должен заткнуться. Прямо сейчас.

Должен?.. С чего это вдруг? Она сама просила быть честным. Просила не уходить в себя. Говори то, что у тебя в голове. Ну вот он, этот бред. Теперь пусть впитывает. Пусть чувствует на себе весь этот вывернутый наружу внутренний хаос. Плевать я хотел на эту внезапную, дурацкую боль в груди. Это просто слабость. Сопли.

— Ты докатилась до такого, потому что ты… тупая, — продолжаю я, уже ненавидя каждое собственное слово, каждый звук, который вырывается из меня. — Корчишь из себя дамочку с опытом, а сама не понимаешь элементарного.

Она резко поднимается. Стул с противным скрежетом отъезжает назад и с глухим стуком падает на бок. Она почти бежит к спальне, спина напряжена до дрожи, плечи подняты к ушам, как у загнанного зверя.

Но я продолжаю. Не могу остановиться. Это уже не речь, а извержение, и я должен довести эту мысль до конца.

— Какой художник использует только пару цветов из своей палитры?! — голос взрывается в пустой, звонкой кухне, отражаясь от кафеля и стекла. — Только профессионал, которому больше и не надо! А ты, просто девчонка, которая решила, что остальные краски ей мешают! Ты должна использовать всю свою палитру! — Последние слова вырываются с таким внутренним напряжением, что голос срывается на хриплый, надсадный шёпот, будто я выкрикиваю их из последних сил.

Дверь в спальню захлопнулась — коротко, сухо, с такой ноткой окончательности, будто между нами поставили стену из бетона.

И сразу — тишина. Густая, давящая, физически ощутимая. Воздух стал вязким, как сироп. Только где-то под этой толщей, сквозь дерево и штукатурку, доносится слабый, тонкий, прерывистый звук.

Всхлип.

Одно короткое дрожащее «х». Потом второе. Тише, глуше, будто она пытается заглушить его подушкой.

Плачет.

По моей груди словно расползается тонкая трещина — не больно, но мерзко, будто под кожей что-то острое и чужеродное.

Я поднимаюсь со стула, будто мне вдруг стало тесно в собственном теле, кости ноют, мышцы деревенеют. Машинально собираю её кружку, свою — несу к раковине. Движения автоматические, спасительные в своей простоте, в своей бытовой нормальности.

Вода из-под крана включается с резким шипением и сразу заглушает всё лишнее. Хлёсткий, ровный, бессмысленный звук, в котором нет ни обиды, ни слёз, ни моих собственных заскоков.

Беру её кружку первой. На ощупь она всё ещё тёплая. Она держала её обеими руками. Промываю стенки под струёй почти кипятка, смывая чайные разводы… И вдруг замечаю на дне, под тонким слоем фарфора, маленький, почти детский рисунок.

Маленький, смешной кролик. Щёчки розовые, пухлые. Ушки печально опущены вниз. Такой нелепо-милый, такой беззащитный, что я на секунду зависаю, держа кружку над раковиной, не в силах отвести взгляд.

Сердце будто… даёт сбой. Замирает на один удар, а потом бьётся с удвоенной силой.

Щелчок где-то глубоко в груди — неприятный, режущий. Но почему-то… тёплый. Это противоречивое ощущение растекается по телу, сбивая с толку, смешивая вину с чем-то похожим на облегчение.

И чего я, чёрт возьми, на неё наехал? Хотел дать совет, а в итоге меня унесло... начал унижать.

Я же видел — она открылась. Настоящая. Живая. Уязвимая, как это глупое, нарисованное существо на дне её чашки.

Я видел это. Отчётливо. И… вместо того чтобы сказать что-то нормальное, человеческое, хоть сколько-то адекватное… я врубил свою любимую, проверенную годами тактику: бить первым, бить больно, бить так, чтобы опередить удар, чтобы тебя самого не успели задеть, не успели ранить. Как всегда. Ещё один паттерн, выжженный в подкорке.

Кружка звякает, когда я ставлю её на сушилку, звук слишком громкий в тишине кухни. Пальцы на секунду задерживаются на ободке кружки — горячем, гладком, влажном — и я ловлю себя на идиотской, навязчивой мысли, что будто держу её руку. Ту самую, что только что дрожала на столе, цепляясь за кружку как за якорь.

Господи… что со мной творится? С чего это вдруг такие… сопли?

Мою вторую кружку слишком тщательно, до болезненного скрипа. Как будто пытаюсь отскрести то странное, липкое тепло, которое успело въесться в кожу ладоней. Но оно никуда не девается. Наоборот — расползается по телу ещё сильнее, проникает под кожу, заполняет пустоты, от которых я всегда держался подальше.

Эти эмоции… они делают мне только хуже. Неуютнее. Неустойчивее. Будто меня насильно раздевают перед кем-то, заставляя показывать то, что я всю жизнь прятал под слоями сарказма и отстранённости.

Получается... Мы с ней похожи. Оба бежим от эмоций. Два беглеца, столкнувшиеся лбами, пока пытались убежать.

Но, как мне теперь выкинуть всё это лишнее из головы? Как вытравить эти образы?

Её глаза, широкие и дрожащие от обиды. Голос, срывающийся на шёпот. Эти мелкие, выдавленные жесты — как она нервно заправляла волосы за ухо, как сжимала колени, будто пытаясь стать меньше. И этого дурацкого кролика на дне кружки — такого же простого и домашнего.

— Я идиот, — тихо выдыхаю я в пустую, освещённую кухню. Слова растворяются в воздухе, не принося облегчения.

Поворачиваю вентиль, вода перестаёт течь с последним бульканьем. Вытираю руки о полотенце — автоматически, будто по инерции, движения резкие, почти грубые. Руки дрожат, но не от усталости. От того, что внутри слишком много всего намешано сразу — вина, злость на себя, это тёплое, противное щемление под рёбрами.

Подхожу к столу, ставлю обе кружки ровно на самый край. Смотрю на дверь её комнаты. Она закрыта. Плача уже не слышно. Полная тишина. Или я просто не хочу его слышать, потому что тогда придётся что-то с этим делать.

— Поговорили, — констатирую я в пустоту, и голос звучит чужим, плоским.

Я тяжело выдыхаю и сажусь обратно на стул. Столешница чуть холодит локти — приятно.

Прикрою глаза. На миг. Совсем на миг. Просто… дам голове отдохнуть от этого цирка.

Плечи опускаются сами собой, с тихим стоном уставших мышц. Спина скользит по спинке стула, позвоночник выпрямляется, освобождаясь от напряжения. Грудь медленно, с усилием сжимается и разжимается, будто я стараюсь дышать в полсилы, тихо, чтобы не привлечь внимание, не потревожить чью-то невидимую тень, что, кажется, притаилась в углу кухни.

Сон всегда приходит незаметно. Но сейчас — особенно быстро. Стоит только позволить векам стать тяжелее, позволить спине расслабиться…

…и мир вокруг становится мягким. Туманным. Густым, как вата. Звуки приглушаются, свет из-под век расплывается в тёплое, янтарное пятно.

Чёрт, я правда вырубаюсь сидя? На кухонном стуле, в доме почти незнакомой девушки, после того как устроил ей истерику?

Впрочем, ладно... Уже всё равно... По классике, забью на всё...

Глава 25 Тепло.

Стук. Резкий, настойчивый. Я дёргаюсь, будто кто-то ударил по позвоночнику. Голова тяжёлая, шея затекла, жопа… квадратная. Спасибо деревянному стулу. За окном — бледное утро. Небо только просыпается, а я — лучше бы не просыпался.

Стук повторяется, громче, требовательнее. Я щурюсь, пытаясь сообразить, где я вообще и кто я. Кухня. Запах вчерашнего чая и пыли. Кристина… её дверь закрыта. Намертво. Точно. Вчера я, блять, молодец.

Поднимаюсь со стула — ноги ватные, протестуют, тело ломит, как будто по мне проехался гружёный камаз. Но странно — физически чувствую себя всё равно лучше, чем ночью. Видимо, даже такое дерьмовое отключение мозга что-то даёт.

Стук. Опять.

— Сейчас… — бурчу в пространство, сам не зная кому и зачем.

Подхожу к двери. Половина мира плывёт перед глазами, вторая — ворчит от недосыпа, третья — всё ещё крепко спит где-то в глубинах сознания.

Подхожу ближе — и слышу за дверью громкий, звенящий, слишком жизнерадостный для этого времени суток женский голос:

— Кристя! Ты дома?!! Открой! Ты в колледже уже месяц не появлялась! Я же волнуюсь!

Колледж?.. Кристина и колледж? Серьёзно? В моей заспанной голове эти два понятия отказываются стыковаться в одну картину.

Я останавливаюсь перед дверью, наклоняюсь к глазку, моргаю, пытаясь очистить зрение от пелены.

Девушка. Метр восемьдесят, стройная, тонкая в талии, с длинными ногами. На лицо лицо… ничего такая, милая, но что-то смущает — слишком безжизненные глаза. Каре — густое, сине-чёрное, чуть растрёпанное на висках. Яркая, кислотно-розовая куртка, будто сошедшая с рекламного постера подростковой моды. Облегающие джинсы.

В руках — какая-то брендовая сумка. Из тех, что обычно стоят как крыло от самолёта. Она переминается с ноги на ногу, кутается в воротник, и от её движений исходит легкое дрожащее напряжение.

— Эээ… Вы кто? — спрашиваю через дверь, голос хриплый, не выспавшийся.

Она вздрагивает, отходит на шаг, но быстро, почти моментально отвечает:

— А вы кто? — тут же подозрительно, и в её голосе проскальзывает металлическая нотка. — Я подруга Кристины! Ли-за. — Разбивает имя по слогам, будто это магическое заклинание, которое должно мне всё объяснить. — Я пришла её проведать! Она не выходит на связь! Я… я волнуюсь.

Я слушаю… звучит складно. Ничего странного. Цивильная девушка, заботливая подруга. Голос искренний, с дрожью волнения. Ничего плохого не вижу.

Я рефлекторно отщёлкиваю замок.

И только когда дверь открывается — вспоминаю. Я в крови. Засохшей, тёмной, местами треснувшей, как старая краска на заборе. Торс голый, штаны в бурых разводах.

Лиза зависает на пороге, замирая в полушаге. Её взгляд скользит по моему лицу, шее, задерживается на голом торсе и грязных штанах. Я вижу, как её глаза — большие, подведённые тушью — делают быстрый, оценивающий «скан», и явно приходят к выводам. Неправильным. Очень, очень неправильным.

— А… на это не обращайте внимания, — я автоматически провожу ладонью по самому заметному пятну на предплечье, будто могу его стереть. — Я… это… пришёл помочь с трубой. Она, ну… засорилась... и как видно… — я оглядываю себя, и это движение только подчёркивает весь абсурд ситуации, — получается всё не совсем удачно.

Лиза моргает медленно, очень медленно… И вообще никак не реагирует. Ни испуга, ни отвращения. Взгляд пустой, как у куклы. Она просто проходит мимо меня в квартиру, словно я — часть обстановки, не заслуживающая внимания. От неё пахнет дорогими духами с ноткой бергамота и чего то цветочного.

— Кристина?! — её голос взлетает по коридору, слишком громкий, слишком звонкий, эхом ударяясь о стены. — Ты здесь?

Я закрываю за ней дверь. Щелчок замка звучит оглушительно. Последние остатки сна слетают с меня мгновенно, как будто кто-то вылил на голову ведро ледяной воды.

— Она в комнате, — говорю я, и голос звучит хрипло. — Ещё спит, наверное.

Лиза останавливается в коридоре, разворачивается на каблуках и смотрит прямо на меня. Её глаза — необычного, светлого серо-зелёного оттенка — кажутся бездонными, но всё такими же расфокусированными.

— Ты… её парень?

Вот только этого мне и не хватало.

— Нет, — выпаливаю моментально, почти рефлекторно. — Нет-нет-нет. Вообще мимо.

Лиза хмыкает коротко, сухо.

— Нет смысла отнекиваться. Раз она тебя пустила в свою квартиру… — она пожимает плечами. — Значит, ты для неё важен.

От её слов что-то щёлкает у меня внутри, будто тонкая, невидимая трещина пробежала по стеклу, которым я пытался прикрыться. И я замираю. На мгновение, но этого достаточно.

Лиза уходит на кухню, не дожидаясь приглашения. Я следую за ней по пятам, внезапно охваченный смутным, но острым предчувствием — вдруг ещё что-то сопрёт, кто её знает, что у неё на уме. Моя спина напряжена, каждый мускул готов к действию, хотя к какому именно — пока не понятно.

— Кристина у нас замкнутая девочка, — продолжает она, скользя взглядом по оберегам на стенах, как будто проверяет их подлинность. — Никогда никому не откроется, хоть ты тресни.

Она садится за стол легко, грациозно, как человек, который здесь уже бывал и знает каждую царапину на столешнице. Я — напротив, опускаюсь на стул с ощущением, что проваливаюсь в ловушку.

— И то, что ты здесь сидишь, — она кладёт локоть на стол, наклоняется ближе. Её парфюм бьёт в нос. — Это уже знак. — Она улыбается. Улыбка широкая, безупречная, но глаза ей как будто не подчиняются, всё такие же пустые. — Это любовь.

Ты чё, ёбнутая? — проносится у меня в голове, но я сжимаю челюсти.

— Между нами ничего нет, — говорю с нажимом. Голос звучит ниже, почти рычу. Иначе она нас реально распишет прямо здесь и сейчас.

Лиза изучает меня. Её взгляд скользит по лицу, задерживается на шее, опускается на плечи. Будто ищет следы укусов, царапин или какие там ещё «признаки» у парочек. Хотя о чём это я.

— А кто ты ей тогда? — спрашивает уже мягче, но в этой мягкости слышится сталь.

— Никто, — честно отвечаю. Слово вырывается само.

Слишком честно. Прямо как удар под рёбра — себе же.

— Это… как это «никто»? — удивляется она, и в её голосе впервые слышится неподдельное, живое недоумение.

— Да вот так, — отзываюсь я сухо, отводя взгляд к окну. — Просто… знакомый.

Хотя признание Кристины до сих пор сидит в голове, как заноза, и не даёт покоя. «Ты мне нравишься.» Я продолжаю делать вид, что этих слов не было, что они просто произносились от усталости.

Но почему я продолжаю отнекиваться даже сейчас? Сидя перед фактами.

Наверное…

…мне это не нужно.

Мысль всплывает сама, чёткая и безжалостная. И от неё дышать становится… легче? Странно, но да. Как будто с плеч свалилась гиря, которую я даже не замечал.

Я и так еле справляюсь со своими мыслями, а отношения только всё перемешают, превратят голову в свалку. Я же из-за этого и отказался когда-то от всей этой романтики. Ненавижу, когда не могу собрать мысли в кучу, когда эмоции лезут в голову и всё ломают.

Так что прости, Кристина. Я не смогу…

…чего?

Я сейчас мысленно извинился перед ней?

Я что, влюбляюсь в неё?

Нет, это бред. Это просто… Привязанность к тому, кто был рядом в трудный момент. Ни о какой любви и речи нет. Как я вообще пришёл к такой мысли.

— Знаешь… — внезапно продолжает Лиза, и её голос становится тише, почти заговорщическим. — Я Кристю знаю с детства. Она никого не подпускает близко. Вообще никого. Даже меня… не всегда подпускает.

Ясно. Её мои ответы, похоже, вообще не волнуют. Как об стенку горох. Она уже составила свою картину и теперь просто заполняет её деталями, не обращая внимания на то, что говорю я.

— И если она пустила тебя сюда… — Лиза встаёт, делая плавный, но уверенный шаг ко мне. — Значит, ты ей не безразличен.

Я отворачиваюсь, смотря в сторону. Это начинает раздражать — её настойчивость, её уверенность в том, что она всё понимает лучше меня.

Лиза фыркает, явно недовольная моей реакцией. Потом резко разворачивается и идёт к спальне. Каблуки отстукивают чёткий, громкий ритм, слишком громкий для этой маленькой, тихой квартиры, будто она намеренно хочет нарушить покой.

— Ну и сиди, — бросает она через плечо. — Делай свои… дела. Но если ты её обидел…

Она не договаривает, но вид у неё такой, будто она готова убить меня этой розовой, нелепой сумочкой.

И почему я её слушаю? Почему вообще пустил в квартиру?.. Вопрос вертится в голове, но ответ приходит сам, горький и чёткий.

Наверно потому что понимаю: я сделал Кристине больно. Она меня навряд ли хочет видеть. А вот подруга… сейчас действительно кстати. Может, сможет помочь, утешить, сделать то, чего я не смог и... не захотел.

Я откидываю голову на спинку стула, чувствую, как дерево давит на затылок. Смотрю в потолок, в паутину трещин у люстры. Пытаюсь ухватить хоть одну стабильную мысль в этом водовороте, но они ускользают, как мокрые камни.

Что-то явно не так. Не только с ней. Со мной.

С какого момента я поменялся? Когда это меня начали волновать чужие чувства? С каких пор я стал таким… мягким? Податливым? Удобным для манипуляций?

С момента как я встретил этих ребят? После радио? После... трудоустройства?

И недолго же я думал — ответ нашёл сам себя. Холодный, как лезвие. Если они сейчас промывают мозги сотрудникам, значит, и ранее промышляли тем же. Значит, и на меня могли повлиять. Сделать более… управляемым. Более эмоционально доступным.

— Она меня не слушает, — произносит внезапно появившаяся в дверном проёме Лиза.

Я подскакиваю от неожиданности, сердце на мгновение замирает.

— Я с ней говорю, — продолжает она, и в её голосе впервые слышится не просто раздражение, а что-то похожее на беспокойство. — А она… просто сидит и молчит. Тебе стоит пойти со мной. И поговорить. Разобраться.

Я не двигаюсь. Абсолютно. Не потому что упрямлюсь — просто понимаю всей кожей, каждым нервом: моё появление сейчас может всё только ухудшить. Я — источник её боли. Мои слова — соль на рану. Мой вид — напоминание о вчерашнем провале.

— Пойдём, — Лиза делает шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума.

— Слушай, я… — начинаю я и тут же сбиваюсь, чувствуя, как язык заплетается. — Не уверен, что ей… вообще нужно сейчас меня видеть.

— Нужно, — отвечает она уверенно, без тени сомнения. — Очень.

Она наклоняется, её пальцы с неожиданной силой впиваются мне в запястье и тянут — уверенно, резко, будто тащит упрямого кота, который забился под диван.

Я дёргаю руку обратно, и её пальцы соскальзывают с моей кожи:

— Не надо... Я сам.

— Ну так иди, — раздражённо бросает она. — Или ты хочешь, чтобы она так и сидела в пустой комнате, пока ты решаешь, чего ты там боишься?

Разворачивается и идёт первой. Медленно, но с такой уверенностью в каждом шаге, будто точно знает, что я пойду следом, как собака на поводке.

Я плетусь за ней по коридору. Ноги становятся тяжелее с каждым шагом, будто наливаются свинцом. Желание развернуться и свалить сейчас — огромное, мягкое, как тёплый, тяжёлый плед. Его хочется натянуть на голову, спрятаться под ним, закрыть глаза и сделать вид, что никакой проблемы не существует, что вчера ничего не было, что её слёз не было, что моих слов... тоже не было.

Но Лиза уже стоит в дверях спальни. Останавливается. Поворачивает голову через плечо. Смотрит на меня — долгим, оценивающим взглядом. Ждёт.

Я дохожу до неё… и делаю шаг внутрь.

Комната выглядит так, будто по ней пронёсся ураган. Одежда Кристины разбросана по полу и кровати. Красные талисманы, что раньше висели ровными рядами, теперь разорваны, как лоскуты кожи — одни свисают со стен, другие лежат в клочьях на полу. Некоторые из них мокрые, пропитанные разлитой вокруг жидкостью.

Эта жидкость — повсюду на полу. Цвет…

Я тяжело сглатываю.

…насыщенный, густой красный, который расползается пятном от стены к центру комнаты. Он блестит под тусклым утренним светом из окна. Он ещё течёт, медленно, вязко.

И в самом углу, прислонённая к стене…

Кристина.

Её тёмные волосы слиплись на висках. Лицо бледное, восковое. Неподвижное. Глаза закрыты. Она сидит, скрючившись, будто пыталась стать меньше, исчезнуть.

Под её ладонью — лужа крови. Настоящей. Тёплой, судя по тому, как от неё ещё поднимается слабый парок. Её руки — порезанные, линии глубокие, неровные, будто она резала не острым ножом, а рваным, тупым. Кровь всё ещё стекает по ладоням, тонкими, медленными дорожками, как разорванные красные нити, сползающие на пол.

У меня внутри всё обрывается. Звук, свет, мысль — всё падает в чёрную, бездонную яму.

Меня буквально качает назад — ноги сами делают шаг в коридор. Воздуха не хватает, будто меня окунули головой под ледяную воду и держат. В ушах — густой, нарастающий звон.

Но Лиза ставит ладонь позади, на мою спину, и не даёт отступить даже на сантиметр. Её прикосновение холодное, твёрдое.

— Вот, — произносит она так, будто показывает грязную чашку, которую забыли помыть. — Сидит и молчит. Давай. Поговори с ней.

Она слегка, но решительно толкает меня вперёд, в комнату.

А потом, будто ничего странного не произошло, разворачивается и уходит на кухню. Её каблуки отстукивают по коридору, и этот звук кажется кощунственным, невыносимо громким в гнетущей тишине комнаты, нарушаемой только слабым, почти неслышным капаньем.

Я провожу её взглядом и рвано, с усилием оборачиваюсь обратно. Делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Каждый шаг даётся с трудом, будто я пробиваюсь сквозь густой, невидимый кисель.

Ноги слушаются плохо — будто ватные, чужие. Колени подгибаются, и я цепляюсь взглядом за стены, за рваные талисманы, за трещину в штукатурке, за всё что угодно, лишь бы не смотреть на неё, но… взгляд всё равно возвращается, как маятник, к этому неподвижному силуэту в углу.

Ещё шаг.

Пятка скользит.

Под ногой — кровь. Тёплая. Липкая. Она уже не просто жидкость — она кажется живой, пульсирующей субстанцией, обволакивающей кожу.

Я не успеваю отпрянуть — тело уходит вперёд, теряя равновесие, и я падаю на колени прямо в лужу, разбрызгивая тёмные, тяжёлые капли вокруг. Они летят на стены, на обрывки талисманов, на меня. Кровь впитывается в штаны мгновенно, липнет к коже холодным, мерзким теплом, как будто живая, как будто пытается втянуть меня внутрь этого кошмара, стать его частью.

Кристина… не двигается.

Глаза закрыты. Лицо белее, чем белые, пожелтевшие от времени обои на стенах. На губах — ни цвета, ни признака дыхания. Она похожа на фарфоровую куклу, которую кто-то жестоко разбил и бросил в грязь.

Рядом, почти впритык с её ослабевшей ладонью — кинжал. Маленький, тот самый, что всегда появлялся в её руках как по волшебству. Лезвие всё в тёмной, запёкшейся крови, последняя капля ещё медленно стекает по резной рукояти, падая в лужу с тихим, отчётливым плюхом.

И внутри меня что-то… хрустит. Сильнее, чем раньше. Глубже, на уровне солнечного сплетения. Как будто трещит сам позвоночник, ломаются рёбра, рушится какая-то внутренняя опора, которую я даже не замечал.

Смех вырывается сам. Хриплый, рваный, неконтролируемый. Я закрываю рот рукой — поздно, звук уже вырвался. Смех шумит в голове, заполняет уши, будто разрывает череп изнутри, и от этого становится ещё страшнее.

— Ну, конечно… — выдыхаю я, снова смеясь, и голос звучит чужим, искажённым. — Стоило мне только… только открыть рот. Немного. Чуть-чуть, мать его… рассказать, что у меня в голове на самом деле…

Я скатываюсь вперёд, не в силах удержаться на коленях. Ладони ныряют в кровь, тёплую, густую, почти горячую, как только что сваренный чай.

— И вот, пожалуйста… — смеюсь так, что дыхание сбивается, прерывается на хрип. — Первый же человек, который… который попытался достучаться… просто берёт и… бах. Конец. До свидания.

Смех становится громче. Слишком громким, истеричным. В какой-то момент я почти теряю дыхание, и в груди колет, как будто там тоже открылась рана.

И вдруг меня пронзают холодные волны. Резкие. Почти болезненные, как удары хлыстом.

Я дрожу. Сильно. Дрожь идёт от позвоночника, будто кто-то поочерёдно тянет за оголённые нервы. Зубы начинают стучать, смыкаясь с таким усилием, что сводит челюсть. Кожа покрывается мурашками, как от ледяной воды, и этот холод идёт не снаружи, а изнутри, из самой глубины.

— Чёрт… ч-чёрт… — выдавливаю, пытаясь сжать кулаки, вогнать ногти в ладони, чтобы болью удержать себя в реальности, но руки дрожат всё сильнее, выскальзывая из-под контроля, как чужие. — Хватит… ст-стоп…

Не получается. Холод будто изнутри леденит, замораживает кровь в жилах, сковывает мышцы, превращает тело в ледяную статую, которая вот-вот треснет. Я чувствую, как синеют губы, как немеют кончики пальцев, как зрачки расширяются, впуская в себя весь этот кошмар.

Я смотрю вниз, почти не веря глазам.

Кровь под руками — тёплая.

Горячая.

Прямо кипяток, блядский кипяток, живой и пульсирующий.

Это тепло внезапно разливается по ладоням, поднимается по запястьям, и руки наконец перестают трястись. Мозг цепляется за это тепло, как утопающий за верёвку. Я провожу рукой по луже, размазываю густую, тёплую, почти живую жидкость по запястьям, по предплечьям, ощущая, как она проникает в поры, прилипает к коже, становится её частью.

Тепло приятно. Обжигающе, почти болезненно приятно. Оно противостоит тому холоду, что сидит внутри, оттесняет его, заполняет трещины. Это её тепло. Она ещё здесь. Рядом.

Вот оно… возвращается. Чуть-чуть. Холод отступает.

Смех сорвался снова. Глухой, сиплый, но уже более… ровный.

— Смотри-ка… — шепчу, размазывая кровь дальше, по плечам, по шее. — Помогает… Твоё тепло… помогает. Представляешь? — я улыбаюсь, почти ласково. — Даже сейчас сводишь меня с ума. Стоило раскрыться, и вот… я весь в тебе. Вся твоя мягкость… вся твоя… жизнь… прямо в моих руках.

Кровь стекает по ладоням, по коже. Я провожу пальцем по щеке, размазывая тепло по лицу, чувствуя его солоноватый, металлический, настоящий вкус на губах. Это приятно. Почти… успокаивающе. Гипнотически. Живое тепло входит под кожу, задерживается под рёбрами, заполняет ту самую пустоту, что только что пыталась меня заморозить. Я провожу ладонями по волосам, оставляя липкие, тяжёлые пряди, будто надевая на себя её последний подарок — её собственную сущность, её боль, её тепло. Выдыхаю медленно, как после глубокой затяжки сильнейшего наркотика, чувствуя, как мир вокруг чуть-чуть выравнивается, перестаёт плыть и двоиться.

И только тогда мысль… простая, почти дурацкая, но неумолимая… стучит в голову:

Если кровь такая тёплая…

Очень.

Слишком тёплая для…

Я замираю. Всё тело напрягается.

Смотрю на свои ладони, покрытые кровью. На стену, которую я только что забрызгал. На кинжал, всё ещё лежащий рядом с её рукой.

Потом медленно, очень медленно перевожу взгляд на её грудь.

Едва заметное движение. Тоньше, чем дыхание спящего ребёнка. Почти иллюзия. Как будто ткань её простой тёмной майки случайно тронула тёплая волна воздуха откуда-то из угла.

Я моргаю. Дважды. Медленно, стараясь очистить зрение от этой кровавой пелены, от собственной истерики.

Нет.

Я не придумал.

Грудная клетка снова приподнимается… почти незаметно, едва уловимо. И так же медленно, едва слышно, опускается. Промежуток между вдохами долгий, слишком долгий, но он есть.

Она...

Она дышит.

И вдруг — слова. Горячие. Скользкие, как кровь на моих ладонях. Они сами вылезают наружу, рвутся из горла, как будто кто-то другой говорит через меня.

— Не уходи… — шепчу я. Не себе. Не воздуху. Ей. — Не сейчас… Не здесь.

Голос не дрожит. Он… ровный. Тёплый. Ненормально, пугающе тёплый для человека, сидящего по колено в крови, с ладонями, окрашенными в цвет её жизни.

— Я ждал света… — продолжаю, и слышу себя будто со стороны. — И ты им был. Ты пала… но свет твой… он ещё тёплый. Я чувствую.

Я протягиваю руку и касаюсь её плеча. Кожа ледяная, почти как у трупа, влажная от холода смерти.

Я всё равно не останавливаюсь.

— Встань… слышишь? Встань… — Слова цепляются, сбиваются, захлёбываются, не складываясь в что-то убедительное. — Нет… не так, — шепчу, мотая головой, будто это физическое движение может сбить неправильные слова. — Всё неправильно…

И тут строки будто щёлкают сами, встают в нужный ритм, в тот, который я даже не помню, но тело… помнит.

— Пусть кровь твоя вспомнит путь… — говорю уже увереннее. — Пусть дыхание вспомнит тело… пусть сердце вспомнит удар.

Кровь вокруг словно дрожит в такт моим словам — или это земля подо мной вибрирует. Воздух сгущается, становится тяжёлым, насыщенным..

— Ты не пустота… — продолжаю я тихо. — Ты не тень… Ты, жива.

Голос становится теплее. Глубже. Не мой. И мой. Одновременно.

— Да… вернётся тот, кто держит нас, даже когда мы падаем… — выдыхаю. — Тот, кто возвращает, даже когда мы почти ушли…

Мир сжимается вокруг нас двоих. Звуки с улицы исчезают, запахи уходят. Остаётся только эта комната, эта лужа, её дыхание и мой голос. Ощущение, будто стены дышат вместе со мной, будто сама реальность прислушивается.

— Слава дыханию… — мой голос переходит в шёпот. — Твоему дыханию…

Я наклоняюсь ближе. Слишком близко. Моё лицо оказывается в сантиметрах от её бледных губ.

— Вернись. Вернись… не для мира… а для себя. Не ради меня… а для света в тебе.

И как будто мир делает глубокий, облегчённый вдох.

Порезы на её руках, стягиваются. Не постепенно, не по миллиметру в час. Мгновенно, словно кто-то невидимый взял разорванную плоть и стянул её изнутри аккуратными, невидимыми швами. Кожа затягивается, рубцуется прямо на глазах, оставляя после себя лишь тонкие, розоватые линии, как напоминание.

Бледность уходит с лица, отступая, как прилив. Губы наполняются краснотой, здоровым, живым цветом. Щёки — тёплым, персиковым оттенком. Кристина выглядит… живой. Слишком живой, слишком здоровой для той, что только что была на грани.

А я…

Просто валюсь на спину в разлитую кровь, теряя последние силы, разбрызгивая её тёмные, тяжёлые капли по стенам, по полу, по собственному лицу. Мир заваливается набок, звуки приглушаются, в глазах плывут тёмные пятна.

Смех вырывается из меня судорогой. Не весёлый. Облегчённый. Безумный, идущий из самого нутра, из той части, что ещё не верит в произошедшее.

Потом — резкая, оглушительная тишина. Смех обрывается, как перерезанная струна. Лёгкие сдуваются, выдыхая последний воздух вместе с истерикой.

А внутри… Внутри становится пусто. Абсолютно. Как будто что-то важное, жизненно необходимое вырвали из меня вместе с голосом, с силой, с этими странными, древними словами. Осталась лишь оболочка, лёгкая и хрупкая.

Я поднимаюсь. Медленно, тяжело, будто тело принадлежит другому, и я лишь неловкий кукловод, дергающий за мокрые верёвки. Кровь стекает по моей спине — тёплая, липкая дорожка по холодной, покрытой мурашками коже. Но я ничего не чувствую.

Ни холода. Ни тепла. Ни страха. Ни облегчения. Будто оно меня не касается вовсе. Осталась только… пустота.

Словно вся та жизнь, которую я только что вложил обратно в неё… взята была из меня. Из моей плоти, из моих костей, из самой глубины души.

Я делаю шаг к двери… потом второй… ноги двигаются сами, по инерции. И останавливаюсь. Что-то внутри меня дёргается — не боль, а тупой, настойчивый толчок, будто невидимая, но прочная нить тянет меня назад, к центру этой комнаты, к ней.

Я медленно, с усилием поворачиваю голову и смотрю на Кристину — сидящую в углу, с закрытыми глазами, уже живую, но всё ещё в том положении, будто смерть, отпустив её, всё ещё держит за руку. Её дыхание ровное, глубокое, сонное.

Комната… слишком тихая. Слишком тихая после того, что здесь произошло. Тишина висит в воздухе, как тяжёлый, неподвижный газ, давя на виски.

Мой взгляд цепляется за разорванные талисманы. Они еле колышутся от лёгкого сквозняка из приоткрытого окна, будто дёргаются, как живые, истекающие кровью лоскуты кожи. Жуткое, болезненное зрелище.

Если она так проснётся… Может же снова психануть. Вспомнить, то что произошло. А эти талисманы… Они же как-то помогали ей. А здесь — всё разорвано, нарушено.

— Пиздец, — выдыхаю я, и слово звучит хрипло, бессильно.

Я разворачиваюсь и выхожу в коридор. Движения механические, но цель чёткая, как единственный якорь в этом хаосе. На стене — ближайший целый талисман. Красный, бумажный, с чёрными, замысловатыми линиями, выжженными ровно и чисто.

Я срываю его одним движением. Он тепло дрожит в пальцах, отдаваясь лёгкой, почти незаметной вибрацией, как пойманная птица.

Возвращаюсь к Кристине.

Она не шевелится. Не дышит — во всяком случае, так кажется на первый взгляд. Только при ближайшем рассмотрении виден слабый подъём груди.

Я приседаю перед ней, чувствуя, как колени предательски дрожат. Осторожно, почти боясь её разбудить, откидываю со лба прядь её чёрных, влажных от пота волос… и привязываю талисман прямо к ним, к тонкой пряди у виска. Узел затягивается легко, будто сам знает своё место.

— Психичка, блять, — шепчу я ей почти ласково.

Поднимаюсь, снова еду ногами по скользкому, липкому полу, выхожу в коридор, оставляя за собой кровавые следы на паркете.

Лиза сидит на кухне. За столом. Прямая, собранная. Я в крови с головы до ног, а у неё — ноль эмоций. Всё тот же пустой, стеклянный, невидящий взгляд. Она смотрит в стену, будто изучает невидимый узор.

— Ты… — начинаю я, собираясь сказать что-то осмысленное, хоть как-то нарушить это леденящее молчание.

Но меня перебивает громкий, резкий, почти яростный стук в дверь.

Я щурюсь, разворачиваюсь и иду открывать, чувствуя, как по коже ещё стекают тонкие, уже остывающие ручьи тёплой крови, не до конца смытые движением.

Глазок.

В коридоре — Марина.

Ухмыляется так, будто ей только что рассказали очень смешной анекдот, и она не может сдержать удовольствия.

Я открываю дверь.

— Еба-ать, — протягивает она, оглядывая меня с ног до головы медленным, оценивающим взглядом. — Вы что, пытались пошалить, но у Кристины месячные начались не вовремя?

Она прыскает коротким, резким смехом, который режет тишину подъезда.

Я не реагирую. Совсем.

Даже не моргаю.

— Ты настолько отстала в развитии? — спрашиваю ровно, без интонации. — И теперь тебя хватает только на посредственные, детсадовские шуточки?

Марина замирает. Улыбка медленно, почти физически ощутимо сползает с её лица.

— Кхм… — она откашливается, явно не ожидая такого прямого, грубого отпора.

А я продолжаю, не давая ей прийти в себя:

— Хватит ебалом щёлкать. Заходи и дверь закрой.

Марина моргает, будто не сразу поняла, что сейчас произошло. Потом всё же переступает порог — на автомате. Дверь за ней закрывается тяжёлым, гулким щелчком.

Она делает всего два шага внутрь… и замирает.

Её взгляд падает на Лизу.

Та сидит прямо, идеальная осанка, руки сложены на столе, как у куклы. Лицо пустое — ни раздражения, ни страха, ни даже интереса. Просто абсолютная стеклянность. Как будто она смотрит сквозь Марину.

Марина приподнимает брови.

— Так эта промытая тоже здесь? — произносит она вслух, даже не пытаясь шептать, будто состояние Лизы лишает её необходимости в каких-либо предосторожностях.

— Промытая?.. — уточняю я, и это не столько вопрос, сколько подтверждение догадки.

— А ты не знал? — усмехнулась она. — Сейчас пол города в таком овощном состоянии. Выполняют базовые функции, есть, спать, на работу в тупую таскаются. Но внутри, пустота. Как у этой.

Теперь понятно, что говорила Кристина, имея в виду «зомби». Пустой взгляд, отсутствие реакции на абсурдность происходящего, да и информацию она воспринимает избирательно, только то, что вписывается в её шаблон. Человек есть, но его как бы и нет. Ожившая кукла, выполняющая программу...

— Тогда наколдуй ей чего-нибудь. — Я потираю переносицу и указываю в сторону Лизы. — Ей тут делать нечего.

Марина бросает короткий, оценивающий взгляд на Лизу. Вздыхает, и во вздохе слышится не раздражение, а усталое принятие:

— Ладно. — говорит она и подходит к Лизе

Она размахивает руками над головой Лизы. Движения быстрые, точные — скорее ритуальные, чем угрожающие. После чего кладёт руку на плечо — не грубо, но и не нежно. Тот же безразличный, функциональный контакт, как с вещью.

— Пошли, куколка, — произносит Марина ровным голосом, без интонации. — Тебе пора.

Лиза поднимается со стула так же плавно и безропотно, как села. Её глаза скользят по Марине, не задерживаясь, не узнавая. Она позволяет себя развернуть и мягко подтолкнуть к выходу. Ни вопроса, ни сопротивления — только полное, пугающее послушание.

Марина проводит её до двери, открывает, выпускает в подъезд. Дверь закрывается с тем же финальным щелчком. На мгновение в квартире становится тише. Без этого молчаливого присутствия воздух кажется чуть легче, но ненамного.

Марина поворачивается ко мне, закидывая волосы за ухо.

— Выпроводила. А теперь что? Командор, — последнее слово она протянула с привычной, едкой насмешкой.

— Продолжишь выёживаться, и я тебе запор наколдую.

— О как, — Она широко раскрыла глаза, изображая преувеличенное удивление. Но улыбка с её лица никуда не пропала, лишь стала острее. — Что ж тут такое произошло, что наш мальчик наконец-то вырос. — Она вновь пробежалась взглядом по мне, по кровавым следам на полу и в сторону спальни. — Всё-таки были утехи?

— Проследи за Кристиной. — Указываю в спальню, игнорируя её шуточки. — Я её залечил, но кто знает, что она опять учудит, когда проснётся.

Марина моргает, и в её глазах мелькает что-то похожее на настоящее удивление, смешанное с внезапной, деловой серьёзностью.

— Так она снова... Я поняла, — говорит она неожиданно тихо, без тени прежней издевки. — Так ты… и лечить умеешь?

— Какая тебе нахер разница? — огрызаюсь я, и усталость прорывается в голосе, делая его хриплым и сдавленным. — Займись делом. А я… искупаюсь пока. Надо смыть всю эту хрень.

Я прохожу мимо, не глядя на неё, чувствуя, как её взгляд прилипает к моей спине, словно тяжёлые, липкие капли ртути. Захожу в ванную, закрываю дверь с тихим, но окончательным щелчком. Опираюсь спиной о прохладное дерево, и на секунду темнота за веками кажется единственным спасением.

Сразу запрыгиваю в ванну, включаю душ. И меня тут же обдаёт ледяной водой. Резкий, пронизывающий холод бьёт по коже, заставляя вздрогнуть всем телом.

Ну спасибо, блять.

Выкручиваю противоположный вентиль, пока вода не становится горячей. Смываю кровь под мощными струями, которые бьют по коже, будто пытаясь отскрести не только грязь, но и память, и этот странный, леденящий холод внутри. Вылезаю обратно, капая на пол.

Хочу окунуться. Полностью. С головой.

Я набираю ванну машинально, будто делаю это не я, а кто-то чужой моими руками. Снова проворачиваю вентиль, и горячая вода ревёт уже ис крана, бьёт по белой эмали тяжёлым, почти оглушающим шумом. Пар поднимается быстро, густыми, молочными клубами, липнет к лицу, к волосам, к ресницам. На зеркале сразу выступает матовый туман, и собственное отражение исчезает — будто я сейчас растворюсь вместе с ним, и это было бы не самым плохим финалом.

Я смотрю, как вода поднимается всё выше, и попутно стираю с пола алые пятна, что стекли с меня, пока я тут стоял. Кровь размазывается тонкими, шёлковыми струйками, исчезает в воде, будто и не было. Хотя она была. Я опускаю ладонь под струю из крана. Вода горячая. Обжигающе горячая, я это вижу по покрасневшей коже.

Но я не чувствую ни жара. Ни боли. Лишь лёгкое тепло.

Пальцы словно не мои, деревянные. Кожа будто запаздывает жить, передавать сигналы в мозг. Ощущение, будто между мной и миром лёг толстый слой ваты.

Ванна наконец наполнилась. Я медленно опускаюсь в неё — сначала ноги, потом бёдра, живот, грудь. Вода обволакивает меня, скрадывает дыхание, шумит в ушах сплошным белым шумом. Горячая, почти кипящая.

Я жду, что это тепло пробьёт наконец эту дурацкую, тягучую пустоту изнутри. Что хоть что-то отпустит, оттает, вернёт ощущение реальности.

Но ничего не происходит. Вообще ничего. Я лежу в горячей воде, словно в жидком стекле, но не чувствую даже собственного тела. Тепло есть, глазами я вижу, пар. Умом понимаю, что вода должна быть обжигающей.

Но внутри — тишина. Ни облегчения. Ни отдыха. Ни паники. Да даже усталость ушла. Оставив вместо себя… пустое место. Чёрный, беззвучный вакуум.

Я закрываю глаза и ненадолго позволяю воде закрыть уши. Мир становится глухим, ватным, окончательно отрезанным.

Если бы я сейчас утонул — я бы, наверное, и этого не почувствовал.

Мысль выходит ровная. Без эмоций. Как будто я читаю чужую, сухую аналитическую записку.

Через пару минут, когда пальцы уже начали морщиться, а кожа — краснеть от перегрева, я резко поднимаюсь. Вода шумно стекает с плеч, с груди, с головы. Кровяные остатки плавают поверху — рваные, бледнеющие красные разводы.

Хватаю полотенце.

Обтираюсь быстро, резко, будто стираю с себя не только воду и кровь, а сам факт всего произошедшего. Тело слушается, но движения кажутся слишком лёгкими, невесомыми — как будто вес, тяжесть, суть, куда-то делись.

Через минуту я стою в коридоре. Только в трусах. Неосознанно. Без стыда, без смущения. Мне уже так похер.

Эта пустота так и не уходит, она лишь заполнила всё пространство внутри, вытеснив даже базовые инстинкты.

Именно в этот момент из спальни Кристины выходит Кирилл.

Он стоит в проходе, будто был здесь всё это время, притаившись в тени. Холодные, серые глаза. Собранная, почти военная осанка. Взгляд хищника, оценивающего добычу.

Он переводит взгляд с моей мокрой, покрытой мурашками от холода груди… на следы воды, капающие с кончиков волос на пол… затем на мои руки, на которых до сих пор, в щелях под ногтями, забилась тёмная, запёкшаяся кровь.

— Ты ещё и лекарь? — спрашивает он, спокойным, ровным, почти бесцветным голосом.

— Сперва чай, потом расспросы, — произношу я тем же ровным, безжизненным тоном и иду на кухню, будто его здесь и нет.

Глава 26 Отсутствующий.

Я вхожу на кухню и ощущаю только то, что должен ощущать. Но это уже не эмоции — скорее уведомления.

Как системные сообщения где-то глубоко в голове: Температура понижена. Влажность высокая. Эмоциональный фон: отсутствует. Нет больше того тепла и уюта, что царил здесь всего несколько часов назад. Или точнее, что царил в моей голове, окрашивая всё в странные, мягкие тона.

Иду по памяти. По инерции. Кажется, будто кто-то движет моими руками, поворачивает суставы, заставляет мышцы выполнять знакомые привычные команды. Просто цикл действий.

Ставлю чайник на плиту. Металл звенит глухо, чайник почти полный, звук дрожит в воздухе, отражается от стен, но не находит отклика внутри. Чайник будто слишком тяжёлый, но это не вызывает ни раздражения, ни усталости — просто факт, который нужно учесть при следующем движении.

Тянусь к сушилке за кружкой.

Пальцы срабатывают быстрее, чем мысли, и я беру ту самую кружку — белую, уже холодную, с крошечным нарисованным кроликом на дне. Раньше этот глупый рисунок резал где-то под рёбрами странным, непонятным теплом, смешанным с болью.

А сейчас — ничего. Абсолютный ноль. Ноль градусов по шкале чувств.

Я поворачиваю кружку в ладони, всматриваюсь в рисунок. Ощущение такое, будто это какой-то очередной мусорный предмет в игровом инвентаре, без статов и описания. Просто текстура. Без своей истории.

— Всё правильно, — произношу я ровно. — Это и не должно меня касаться.

Возвращаю её на место. Беру другую — чёрную, тяжёлую, безликую. Ту, что подходит под текущее состояние.

Шаги. Тихие, но уверенные.

Кирилл входит в кухню и сразу останавливается в дверном проёме. Осматривает пространство так, как хищник оценивает чужую территорию — быстро, детально, сканируя углы, поверхности, предметы, без малейшей эмоции на лице.

Его взгляд цепляется за амулеты, развешанные в углах кухни. Он изучает их молча, но я вижу, как зрачки чуть сужаются, взгляд становится острее. Пытается понять назначение? Нет… Он то должен знать, для чего они.

Я ставлю кружку на стол. Чайник начинает потрескивать — тонко, почти невидимо, но звук пробивает тяжёлую тишину, как крошечное, настойчивое сердцебиение чего-то ещё живого.

Я оборачиваюсь к Кириллу и склоняю голову, театрально, но без единой эмоции на лице:

— Господин, изволите ли вы почаёвничать со мною? Или вам это не по статусу?

Кирилл медленно, почти церемониально подходит к столу, отодвигает стул и садится, выпрямляя спину. Он всё ещё смотрит на меня теми своими стальными, неотражающими глазами, будто просвечивает насквозь — кости, мышцы, мысли.

— Интересный эффект после срыва, — произносит он. Спокойно. Констатируя факт. Как врач, который впервые наблюдает редкую патологию.

— Как ты… — не успеваю договорить.

Марина врывается в кухню, почти запинаясь на пороге.

— Это жесть, — выдыхает она, озираясь. — Столько крови… Я в жизни такого не...

— Я сказал тебе следить за ней, — перебивает её Кирилл, не повышая голос, и Марина тут же замолкает. — Она не должна проснуться... Пока мы здесь.

Мы с Мариной обмениваемся взглядом — синхронная, одинаковая реакция недоумения.

— Почему? — спрашиваем одновременно.

Кирилл откидывается немного назад, руки складывает перед собой. Его голос становится ещё более ровным.

— Она никого не пускает в квартиру, — произносит он тоном, будто читает медицинскую карту. — Ни друзей. Ни союзников. Ни тем более новичков. У неё… сносит крышу. Были уже случаи.

Он переводит взгляд на меня.

И в нём, впервые за всё время — появляется едва уловимый интерес. Как взгляд исследователя, который нашёл новое непредсказуемое явление.

— Но сейчас, — продолжает он, — похоже, что-то изменилось.

Чайник начинает посвистывать — сначала тонко, неровно, будто пробует голос, потом увереннее, громче, настойчивее. Звук пробивается сквозь разговор, сквозь мысли, и я ловлю себя на том, что он раздражает, но не эмоцией, а голым фактом: сигнал, требующий реакции. Ещё одно действие в цепи, которую нужно выполнить.

Подхожу к плите. Выключаю конфорку — щелчок сухой, аккуратный, слишком громкий в тишине. Беру чайник за ручку. Она горячая. Не обжигающе — просто выше комфортной температуры.

Наливаю воду в кружку. Пар поднимается лениво, расползается по воздуху. Закидываю первый попавшийся пакетик — даже не смотрю, что за чай. Ставлю чайник обратно на плиту.

И не сразу убираю руку.

Ручка горячая. Не больно. Не приятно. Просто — некомфортно. Как посторонний факт.

Возможно, болевой порог снизился.

Любопытно.

Я перекладываю ладонь с ручки — прямо на металлическую, блестящую поверхность чайника. Гладкий, горячий металл.

Ладонь лежит. Вес руки прижимает её к поверхности.

Внутри черепа, там, где раньше вспыхивал яркий, жгучий, безошибочный сигнал «УБЕРИ!», теперь загорается лишь тусклая, бесстрастная мысль: горячо

Как… интересно.

Я смотрю на свою руку. Кожа постепенно меняет цвет: сначала белеет, будто от напряжения, потом медленно, почти методично розовеет, наливается ровным красным цветом.

А в голове — тишина.

Нет той животной, инстинктивной паники, которая раньше за долю секунды отшвыривала тело от опасности. Нет всплеска адреналина, заставляющего сердце биться в горле. Нет даже простого раздражения. Есть только холодное, отстранённое наблюдение.

Я знаю, что должен убрать руку. Это логично. Это предотвратит повреждение. Но между знанием и действием — пустота. Пропасть, которую мне теперь нужно преодолевать усилием воли.

Медленно, по собственной, запоздалой воле — отрываю ладонь от металла. На коже остаётся ровный, чёткий красный прямоугольник, точно повторяющий форму поверхности. Аккуратный, как метка. Как штамп.

Любопытно.

Раньше тело спасало себя само. Инстинкты работали быстрее мысли. А теперь… за него это должен делать я. Своим скудным, запоздалым разумом.

Очередная запара.

— Закончил? — внезапно спрашивает Кирилл.

Я медленно моргаю, поворачиваю голову в его сторону и глубоко вдыхаю тёплый, влажный от пара воздух. Тепло заполняет грудь, и в тот же миг сталкивается с чем-то противоположным, идущим из глубины.

Холодом.

Не снаружи. Не от воздуха. Изнутри. Откуда-то из-под рёбер.

— Почти, — отвечаю я ровно, почти механически.

Но всё внимание уходит внутрь. Где-то в груди — чуть левее, глубже, там, где находится сердце... будто за ним.

Не боль. Не спазм.

Сгусток.

Как если бы кто-то положил кусок льда прямо на сердце — и он не тает. Не обжигает холодом. Не причиняет явного вреда. Он просто… есть. Излучает тихое, неумолимое отсутствие тепла.

Я замираю.

Этот холод не давит, не режет, не требует немедленного внимания. Он существует — и именно это пугает сильнее всего. Его равнодушное, постороннее присутствие внутри моего тела.

Я фокусируюсь на нём, пытаясь мысленно обвести его границы. Почти уверен: моё состояние — эта пустота, этот тупой разрыв между ощущением и реакцией — связано именно с этим. С этим чужеродным, ледяным присутствием.

Я чувствую, как от этой точки холода в груди что-то тянется.

К позвоночнику.

Будто тонкие, невидимые ледяные нити, вплетённые между позвонков. Осторожно. Почти бережно.

Не ломая, не разрывая — просто встроились в тело, как если бы всегда там были, а я только сейчас их заметил.

Вот же срань. Что с моим телом?..

Я инстинктивно задерживаю дыхание. Не от страха — так проще концентрироваться, когда что-то изучаешь.

И в тот же миг по позвоночнику проходит лёгкое, едва уловимое покалывание. Не боль — скорее ощущение, как от застоявшейся крови в мышцах, когда долго сидишь в неудобной позе. Только холодное.

Холод движется дальше. Плавно, не спеша. Позвонок за позвонком. Шея. Основание черепа. Он тянется вверх.

К мозгу.

— Эксперименты, это конечно хорошо… — внезапно раздаётся голос Кирилла.

Я вздрагиваю. Резко. Неприятно, как от удара током. Тело реагирует раньше сознания.

— …но ты хотя бы делись процессом эксперимента, — спокойно добавляет он.

— Я потерял чувство… — начинаю я, но тут же замолкаю. Не в силах подобрать точное слово.

— Боли? — заинтересованно уточняет Кирилл, и в его голосе слышится не просто любопытство, а аналитический интерес, как у учёного перед уникальным образцом.

— Все чувства, — отвечаю я после короткой, тяжёлой паузы, пока холод медленно подкрадывается к вискам. — И примитивные рефлексы, как видишь, тоже не подают признаков жизни.

— Это началось после срыва?

— Думаю, после применения навыка. — Говорю ровно, параллельно пытаясь снова нащупать внутри этот холодный, тяжёлый комок, который, кажется, окончательно обосновался где-то под рёбрами. — Потому что в груди появилась какая-то неосязаемая хрень. Раньше этого точно не было.

Я говорю всё тем же спокойным, почти бесцветным тоном, будто речь идёт не обо мне, а о постороннем механизме, который вышел из строя.

— Кстати, ты так и не ответил, — продолжаю я, подходя к столу и усаживаясь напротив. — Как ты понял, что со мной что-то случилось?

Кирилл не торопится отвечать.

Он сидит неподвижно, как статуя, но взгляд его расфокусирован, устремлён куда-то внутрь, в пространство перед собой. Видимо, высматривает что-то в своём интерфейсе. Его пальцы медленно переплетаются на столе, затем снова расходятся, как будто он набирает невидимый текст. Как он может быть таким… отстранённо-спокойным в такой ситуации?

— Ты как-то… — добавляю я после короткой паузы, — не особо впечатлённый той кровавой картиной, что развернулась в спальне.

Поднимаю на него глаза.

— Там вообще-то член твоей команды. Она вены резала. Сейчас лежит в крови.

Говорю это без нажима. Без обвинения. Может, он наконец отреагирует хоть как-то. Выдаст хоть тень человеческой эмоции.

Я делаю глоток чая.

И в тот же миг, жидкость обжигает язык, горло, спускается по пищеводу — и снова… ничего. Ни резкой, инстинктивной реакции, ни желания отдёрнуть кружку. Только запоздалое, чисто логическое осознание, что должно было быть больно. А боли нет. Вообще.

Я медленно, слишком медленно ставлю кружку на стол.

Кирилл наконец переводит взгляд на меня, затем — на кружку. В его глазах нет шока. Нет тревоги. Только это его раздражающее, всеобъемлющее понимание всего и вся.

— Вот именно так, я и понял — произносит он, разглядывая кружку, — а ещё по обжигающему пару, который за тобой тянулся из ванной. - Он поднимает глаза. — Я, если честно, не менее удивлён, тем фактом что ты не сварился. И что кожа у тебя в полном порядке после таких температур. В общем… — он слегка наклоняет голову, — этого было более чем достаточно, чтобы понять что с тобой что-то не так.

Он замолкает, позволяя словам осесть.

— А ещё, — продолжает он, — обычный человек после такого… - Его взгляд на секунду уходит в сторону коридора. — …либо ломается, либо оправдывается. Ты же, — он возвращает взгляд ко мне, — спокоен, как удав после сытного обеда.

Повисает гробовая тишина, нарушаемая только тихим гулом холодильника.

— А что до впечатлений… — добавляет он всё тем же ровным тоном. — Я видел картины и по хуже. И, в отличие от тебя, — его взгляд становится чуть острее, — я уже знаю, что Кристина буянить не будет, когда очнётся... - Он на мгновение задумывается. — Конечно, если мы успеем уйти.

— Ну допустим. А почему ты вообще не интересуешься тем, что произошло у меня в квартире? — спрашиваю я. — И нахрена ты вообще пришёл?

После этих слов брови Кирилла тут же, почти незаметно, взлетают вверх. Микро-реакция, но в его-то случае это равносильно взрыву эмоций.

Кажется, я умудрился его удивить. По-настоящему.

Он молчит пару секунд, затем усмехается — коротко, беззвучно, без капли веселья.

— Хотел проявить тактичность, — произносит он наконец. — Всё-таки эмоциональный срыв это дело серьёзное. Но… раз ты сам заикнулся, — продолжает он спокойно, откидываясь на спинку стула, — я с удовольствием послушаю, что там произошло.

Он не глядя машет рукой через плечо, отгоняя Марину, которая всё это время стояла в дверном проёме, наблюдая. Та без единого возражения, почти на автомате, разворачивается и бесшумно уходит в спальню.

Я глубоко вдыхаю — воздух кажется густым, тяжёлым — и начинаю рассказывать. Минут десять, пятнадцать, не знаю точно. Без эмоций, без оценок, почти монотонно. Просто излагаю цепочку событий, как отчёт: от первых шёпотов за стеной — до горячей, почти кипящей крови, которой я в истерике обмазывался, пытаясь заглушить внутренний холод.

Кирилл слушает, не перебивая. Его лицо — каменная маска. Но я замечаю мельчайшие изменения, микро-сигналы, которые выдают его настоящие мысли.

Когда я упоминаю чистильщиков и свою связь с «Дофлоре», его пальцы слегка, почти незаметно сжимаются на столешнице. Белые костяшки. Видимо, он их не особо жалует. Либо ему просто дико захотелось втащить мне, но он сдержался.

Когда я описываю женщину-командира и её фразу: «Скажи спасибо Анне», его взгляд становится острым, как скальпель. Это имя ему явно знакомо.

Поход к Кристине. Её признание. Моя правда. Её слёзы. Ничто из этого так и не вызывает на его лице ни тени эмоций. Просто впитывает информацию. У него вообще есть сострадание?

Когда я заканчиваю, в кухне повисает тяжёлая, вязкая тишина. Кажется, даже воздух перестал двигаться.

— Значит, Совет уже выпустил на тебя не только «стерилизаторов», — наконец произносит Кирилл, и его голос звучит обезличено, будто он зачитывает выводы анализа. — Но и отряд зачистки. Причём отряд особого назначения, если у них был доступ к силе вне Купола.

Он делает короткую, многозначительную паузу, давая мне осознать вес сказанного. Но, мой мозг сейчас требует слишком много усилий для восприятия чего либо. Я так же как и он, просто впитываю.

— И Анна… — продолжает он, будто пробуя имя на вкус. — Она лично обратилась с просьбой об отсрочке твоего стирания. - Она лично обратилась с просьбой об отсрочке твоего стирания. — Он поднимает на меня взгляд, и в его глазах загорается холодный, аналитический огонёк. — Как интересно. — Его губы едва заметно изгибаются в подобии улыбки, лишённой тепла. — Значит, она что-то в тебе увидела…

— Ты знаком с моей начальницей?

— О-о да… — странно, протяжно тянет он. — Ещё как знаком. Мы с ней лучшие друзья. — Его тон делает эти слова чистейшим, ледяным сарказмом, за которым скрывается целая история, о которой я могу только догадываться.

И тут меня словно бьёт по затылку мысль. Резкая, как удар током. Амулет. Тот самый, с глазом. Как я, блять, вообще про него забыл? в таком то важном разговоре.

Я резко поднимаюсь со стула, почти бегом иду в ванную, не обращая внимания на удивлённый, или не очень, взгляд Кирилла. Вытаскиваю из карманов мокрых штанов осколок и амулет — всё, что скинул туда, пока мылся. Возвращаюсь обратно и вешаю амулет на шею. Металл холодный, но быстро нагревается от кожи.

— Что за побрякушка? — спрашивает он, глядя на амулет без особого интереса.

— Уведомляет, когда слышит враньё, — выпаливаю я и даже улыбаюсь.

Язык мой без костей. Мне всё на столько контролировать нужно?

— И какая цена? — спокойно спрашивает Кирилл, скрестив руки перед собой.

— Никакой? — почти отвечаю я, но в последний момент сомнение цепляет за горло.

— Нет, — он медленно качает головой. — Ничего не даётся даром.

Кирилл наклоняется чуть вперёд, сокращая дистанцию между нами.

— Или… — добавляет он, — Так наверное будет понятнее, ты должен знать такую базовую штуку, как закон сохранения материи и энергии.

Я машинально киваю. Снова тело реагирует быстрее мысли, выдавая ложное согласие. Хотя на самом деле я ни черта в этом не смыслю. Физика всегда была для меня набором непонятных формул... или это химия...

Кирилл тяжело выдыхает, и в его вздохе слышится усталость от необходимости объяснять очевидное.

— Материя и энергия не появляются из ниоткуда и не исчезают в никуда, — объясняет он терпеливо, почти как преподаватель уставшему студенту. — А значит, этот амулет что-то да потребляет. Или преобразует. Твою энергию, твои эмоции, твою… ну, в общем, что-то твоё.

Он на секунду замолкает, затем продолжает, и его голос становится тише, но от этого только весомее:

— И раз уж мы заговорили про энергию… слова Кристины о способностях, зависящих от эмоций, — это не только про неё.

Он смотрит прямо на меня.

— Это касается всех. Тебя. Марины. Маши. Даже меня. — Он делает паузу. — Любой из нас может оказаться на её месте, если будет использовать способности как попало, без понимания, откуда берётся сила и что за неё платишь.

Кирилл проводит рукой по затылку, и в этом жесте впервые проскальзывает тень человеческой усталости.

— Что-то вроде конфликта разных видов энергии внутри одного носителя, — произносит он задумчиво, больше для себя, чем для меня. — Сложно делать выводы, когда подопытных так мало.

— Подопытных? — переспрашиваю я, и в горле пересыхает. Это слово звучит слишком холодно, слишком по лабораторному.

В этот момент телефон Кирилла начинает звонить.

Резко. Грубо. Не мелодия, а резкая, тревожная вибрация, как будто кто-то врезался в реальность стальным кулаком.

Кирилл нехотя, почти с отвращением вытаскивает телефон из кармана. Взгляд скользит по экрану — и сразу меняется. Исчезает рассеянность, уходит холодная, аналитическая ирония. Лицо собирается, каменеет, превращаясь в маску готовности к худшему.

Он отвечает почти мгновенно, поднося телефон к уху.

— Да.

Голос у него ровный, но напряжение слышно даже мне. Я молчу, не вмешиваюсь, просто наблюдаю. И всё же обрывки чужих слов пробиваются сквозь динамик — резкие, рваные, как осколки.

…всплеск…

…в разы больше остальных…

…Пророк умер…

…нужна помощь…

Кирилл медленно закрывает глаза и тяжело, с усилием выдыхает, будто на секунду позволил себе роскошь чистой, неподдельной усталости. Потом открывает их и оглядывается по кухне — взгляд скользит по амулетам на стенах, по едва заметным следам крови на полу, наконец останавливается на мне.

— Только если ты гарантируешь нашу безопасность, — говорит он наконец в трубку, и в его голосе слышится не просьба, а жёсткое условие.

Пауза. Длинная, тягучая.

Неразборчивые, быстрые, нервные фразы с той стороны.

— Хотя бы так, — сухо, без эмоций отвечает Кирилл и резким движением обрывает вызов.

Телефон исчезает в кармане. Он поднимается из-за стола, и в его движениях появляется та самая знакомая, готовая к действию собранность.

— Да уж, — произносит он, уже двигаясь к спальне. — Только с разлома выползли…

Я догоняю его в коридоре.

Кирилл останавливается у входа в спальню и бросает внутрь:

— Марина. Уходим. У нас новый разлом.

— Сейчас? — раздаётся её голос. Она выходит, потирая переносицу, и тяжело вздыхает. — Я же говорила, что лучше было отдохнуть, а не тащиться сюда.

— Нас всё равно выбросило поблизости, — отвечает Кирилл, не оборачиваясь, уже надевая куртку. — Так что прекращай ныть. Собирайся.

Он поворачивается ко мне. Его взгляд тяжёлый, оценивающий.

— У вас час, — говорит спокойно, ровно, будто выдаёт стандартное распоряжение по уставу. — Привести себя в порядок. И разобраться между собой. Я за вами заеду.

Сказав это, он разворачивается, быстро, почти профессионально обувается и выходит из квартиры, не оглядываясь. Дверь за ним приоткрыта.

Следом мимо меня проходит Марина. Она уже в куртке, поправляет капюшон. На ходу она бросает через плечо, и в её голосе звучит странная смесь предупреждения и почти шутки:

— Не подеритесь тут.

— Не подерутся, — внезапно доносится голос Кирилла уже из подъезда. — Кристина сейчас будет не способна на подобное.

Марина усмехается, коротко и сухо, подмигивает мне — жест быстрый, почти незаметный — и выходит следом, захлопывая дверь с лёгким, но финальным щелчком.

В квартире снова становится тихо. Слишком тихо. Гул холодильника, топот доносящийся глухо из подъезда — всё звучит оглушительно громко в этой внезапно опустевшей квартире.

Я тяжело выдыхаю и тянусь к двери.

Щёлк.

Замок встаёт на место с сухим, окончательным, почти костяным звуком, будто отсекая внешний мир. Теперь — только мы. Только эта квартира. И то, что между нами осталось

Я иду в спальню. Ноги ведут сами, будто по накатанной колее.

Запах крови здесь всё ещё висит в воздухе — металлический, тёплый, навязчивый. Он не бьёт по носу, но не даёт забыть. Комната выглядит застывшей во времени: разорванные талисманы, тёмные, липкие разводы на полу уже подсохли по краям, беспорядок, который никто не торопился убирать.

Кристина всё ещё сидит в углу. Сгорбленная. Тихая. В той же луже крови, будто она часть интерьера, а не живой человек.

Я сажусь на край кровати, напротив неё. Пружины тихо, жалобно скрипят под моим весом.

В прошлый раз она очнулась почти сразу. Слишком быстро. Тогда я даже не успел толком осознать, что сделал.

А сейчас — тишина. Слишком долгая.

— И долго ты собираешься так сидеть? — говорю я спокойно, без нажима, почти лениво, будто спрашиваю о погоде.

Никакой реакции. Ни вздрагивания, ни движения ресниц. Словно статуя.

Я криво усмехаюсь, уголок рта дёргается сам по себе, и продолжаю, уже нарочито будничным, почти бюрократическим тоном:

— Ну раз уж ты продолжаешь эту игру… тогда я возьму тебя на руки, как принцессу, и отнесу в ванную.

Поднимаюсь с кровати, подхожу ближе, чувствуя, как подошвы прилипают к липкому полу. Присаживаюсь перед ней на корточки, чтобы наши лица оказались почти на одном уровне. Смотрю на её по розовевшее лицо.

— Раздену тебя, — продолжаю я, как будто читаю список дел, — отмою… и кто знает, что мне дальше в голову взбредёт.

Тишина.

Ни дрожи. Ни вздоха. Ни попытки отвернуться.

— Ты серьёзно?.. — тихо бурчу я. — Реально спишь, что ли?

Я подвигаюсь ещё ближе. Уже почти касаюсь её коленей. Руки сами тянутся вперёд — неуверенно, с сомнением.

А может по щекотать её.

И в эту же секунду — резко, без предупреждения — пальцы ныряют ей под рёбра.

— А ну…

Кристина вздрагивает — и тут же раздаётся смех. Настоящий. Живой. Срывающийся, почти истеричный.

— Стой! — выдыхает она сквозь смех, пытаясь отодвинуться. — Стой, хватит, дурак!

Я не сразу останавливаюсь, давая ей прочувствовать этот внезапный, нелепый контакт, но всё же убираю руки, отодвигаясь на полшага.

— Остановись, пожалуйста, — уже тише, сдавленно добавляет она, всё ещё смеясь и пытаясь отдышаться.

Я выпрямляюсь и смотрю на неё сверху вниз. Смех ещё не успел до конца сойти с её лица, дыхание сбивчивое, плечи чуть подрагивают. Кровь под ней всё ещё тёплая, хотя давно должна была остыть. Картина абсурдная до тошноты.

— Ты на что рассчитывала вообще? — спрашиваю я глухо. Голос выходит ровный, но внутри — пустота, в которую только что кто-то бросил камень.

Кристина медленно поднимает на меня взгляд. Улыбка сползает сама собой, будто её и не было. Она моргает несколько раз — растерянно, будто только сейчас вспоминает, что вообще происходит.

— Я… — она запинается. — Я ни на что не рассчитывала.

— Ждала всяких непотребств, что ли? — продолжаю я, не повышая голоса. — Извращенка.

Она мгновенно краснеет. Не резко — будто румянец проступает сквозь усталость, сквозь стыд. Взгляд тут же уходит в сторону.

Молчание растягивается, становясь неловким.

Кристина смотрит на разорванные талисманы. На тёмную, блестящую кровь на полу. На собственные, уже чистые руки, будто видит их впервые, удивляясь отсутствию ран.

— Кирилла ты должна была слышать, — говорю я уже суше. — У нас час на сборы.

Делаю шаг ближе и протягиваю руку.

— Вставай, — тише добавляю я. — Принцесса. И бегом в ванную.

Кристина мягко, почти неуверенно улыбается и ухватывается за мою руку. Её ладонь тёплая, пальцы цепкие — она подтягивается ближе, поднимается на ноги с лёгким усилием. Я отпускаю её сразу же, как только она обретает равновесие, разворачиваюсь и иду в коридор, не оглядываясь.

Шаг — и её руки обнимают меня со спины.

— Подожди, я… — начинает она.

Я не дослушиваю. Аккуратно, но без колебаний расцепляю её объятия, снимаю её руки со своей талии.

Не сейчас. Потом. Этот разговор можно продолжить когда угодно — но не в эти шестьдесят минут, не посреди крови, разломанных амулетов и напряжения, которое висит в воздухе. И, если быть честным с собой, я не хочу сейчас её слушать. Не потому что это не важно — а потому что это может затянуть, увести в сторону, размягчить то хрупкое собранное состояние, в которое я каким то образом залез. Да и время у нас кончается.

Я разворачиваюсь, подхватываю её на руки — быстро, уверенно, будто решение было принято заранее.

— Что ты делаешь?.. — успевает сказать она, удивлённо, но без сопротивления.

— Экономлю время, — коротко отвечаю я.

Дверь в ванную открывается с трудом — локтем, плечом, кое-как, не выпуская её из рук. Я усаживаю её в ванну, осторожно, но без церемоний. Занавеска шуршит — я закрываю её наполовину.

Сам опускаюсь на пол, прислоняясь спиной к холодной поверхности. Плитка ледяная, даже в моём стостоянии это чувствуется — точнее, я понимаю, что должно чувствоваться.

Вода начинает шуметь — сначала неровно, с рывками, потом ровным, глухим потоком. Пар медленно поднимается, цепляется за потолок, стелется вдоль стен. Я сижу, вытянув ноги, упираясь затылком в холодную поверхность, и смотрю, как мутные разводы крови на кафеле постепенно теряют цвет, расплываются, становятся бледнее.

В голове крутятся, как на заезженной пластинке, слова Кирилла — способности, эмоции, конфликт энергии. Любой из нас может оказаться на месте Кристины… Да?

Как же всё это… перегружено. Слишком много условий, слишком много «если». Кто вообще занимался балансом в этой игре на выживание.

Мир, где ошибка — не штраф, а смерть.

И вдруг в голове всплывают слова Кристины.

Большая текучка.

Я усмехаюсь — коротко, пусто — и говорю вслух, глядя в пол:

— Так ваши новенькие… просто суицидились?

В ответ тишина. Только шум воды.

— «Мрут. Из-за собственной тупости и неаккуратности…» — медленно повторяю я её же интонацией. — Твои слова?

— …Да, — тихо подтверждает Кристина из-за занавески.

Я закрываю глаза и тяжело выдыхаю.

— Тогда ты ведь ничем от них не отличаешься.

Вода шумит громче, будто заполняя собой паузу.

— Как и я, собственно, — добавляю я глухо, уже скорее себе. — Не смог стать исключением.

На секунду мне кажется, что она не ответит. Но затем её голос звучит снова — тихий, ровный:

— Ты направо и налево раскидывался этой своей проповедью. — она на мгновение затихаит. — А все… просто спокойно наблюдали. Ждали, когда и как ты сломаешься. — Она сглатывает. — А я хотела защитить тебя от такого исхода.

Я открываю глаза и смотрю на занавеску. Силуэт за ней размытый, нечёткий. Живой.

— И с какого момента такая забота? — спрашиваю я без нажима. — Когда ты так зациклилась на этом?

Она долго молчит. Вода шумит ровным, гипнотизирующим потоком, пар сгущается, превращая пространство ванной в подобие паровой бани.

— После нашего спарринга, — наконец говорит Кристина. — Твоя проповедь… заставила меня осознать, куда меня привела эта идиотская сила. — Её голос становится тише. — И ты… для меня стал лучиком надежды. Тем, что пробился сквозь тучи.

Она замолкает на мгновение, будто собираясь с силами.

— Я не осуждаю, — продолжает она и её голос дрожит. — Я плачу. Я не гневаюсь… — тихий вдох. — Я скорблю. — Процитировала она мои слова, те самые, что я выдавил из себя дабы защититься. — И я тоже скорблю. По той, кем была раньше.

Я резко подрываюсь и рывком распахиваю занавеску. Не из-за интереса к её телу. Не из-за любопытства. Просто… надоело уже сидеть и слушать, как она закапывает себя в прошлом, будто это единственное, за что можно держаться.

Кристина смотрит на меня растерянно, широко раскрыв глаза. Глаза большие, влажные, в них уже собираются слёзы, но они ещё не пролились. Она даже не пытается прикрыться — не из вызова, не из наигранного доверия. Будто ей сейчас просто всё равно.

Я тяну руку и кладу ладонь ей на голову. Мокрые волосы холодят пальцы. Я растрёпываю их грубо, почти неуклюже — так, как гладят ребёнка, который сам себе всё усложнил, напортачил, а теперь бесконечно прокручивает одну и ту же маленькую ошибку.

— Думаю, слова тут излишни, — говорю я ровно. — И ты, наверное, хочешь какой-то другой поддержки. Но я умею только так, поэтому слушай.

Продолжаю трепать её волосы, чувствуя, как они путаются между пальцев.

— Хватит забивать голову всякой хернёй.

Она вздрагивает, но не отстраняется.

— Если ты поняла, что делаешь что-то не так… — я чуть наклоняюсь ближе, — тогда просто поступи иначе. Прошёл всего месяц с того момента, как ты изменилась. Это ни хрена не срок. — Я хмыкаю. — Конечно, если ты хочешь вернуть именно ту себя… Короче, тебе просто нужно научиться пользоваться...

— Всей палитрой, — перебивает она.

Я замираю на секунду.

Кристина улыбается. Слабо, но искренне.

— Я помню, — продолжает она. — Просто… всё может стать только хуже. И когда мне вообще тренировать это, если я постоянно на вылазках? Даже к тебе я пришла прямиком из разлома.

Я фыркаю, и звук выходит резче, чем планировал.

— А нахрена тебе эти разломы, — бросаю я резко, — если ты без пяти минут готова вены резать из-за слов какого-то ублюдка. — Я усмехаюсь, с самого себя. — Который сам-то ни в чём не разобрался.

Её улыбка становится шире. Уже без надрыва.

— Ладно, — говорит она мягко. — Я поняла.

— А теперь прекрати трепать мои волосы… — Она осторожно убирает мою руку от головы. — И выйди, пожалуйста.

Я смотрю на неё ещё секунду. Затем молча отворачиваюсь, закрываю занавеску и выхожу из ванной, оставляя за спиной шум воды и ощущение, что, возможно, впервые за долгое время я сделал хоть что-то правильно.

Я возвращаюсь на кухню и опускаюсь на стул, как будто ноги вдруг вспоминают, что у них есть предел. Беру кружку и залпом допиваю остатки чая. Он уже холодный. Плоский. Без вкуса. Как вода, в которой кто-то когда-то забыл заварку.

Ставлю кружку на стол и смотрю на ладонь. Мокрую — от её волос.

— Я наконец поступил правильно, — проговариваю вслух.

Голос звучит… иначе. Не теплее. Не живее. Но и не пусто, как раньше. Как будто внутри что-то сдвинулось на миллиметр — недостаточно, чтобы почувствовать счастье или облегчение, но достаточно, чтобы исчезла одна лишняя, давящая тяжесть.

Я машинально переворачиваю ладонь, рассматриваю центр — туда, где совсем недавно красовался чёткий, аккуратный след ожога.

Но его нет.

Ни покраснения. Ни остаточного следа. Даже кожа ровная, гладкая, будто там вообще ничего никогда не было. Значит, в тот раз я залечился самостоятельно...

Мысли обрывает резкий стук в дверь.

Я поднимаюсь и подхожу к двери, гляжу в глазок.

Кирилл.

Стоит ровно, спокойно, будто и не уходил. Лицо собранное, взгляд холодный, сосредоточенный. Человек, у которого внутри всегда есть план, даже если мир вокруг трещит по швам.

— Ты как-то быстро, — говорю я, не открывая.

— Времени оказалось меньше, чем я рассчитывал, — отвечает он так же спокойно. — Жду в машине у подъезда.

Небольшая пауза, будто он даёт мне секунду на осознание.

— Белый джип.

Шаги. Он уходит, не дожидаясь ответа, будто знает, что я всё равно выйду. Доверие? Или уверенность в том, что у меня нет другого выбора.

Я остаюсь стоять у двери ещё пару секунд. Смотрю на ручку. На замок. На своё искажённое отражение в тёмном металле.

Час, который нам дали, закончился быстрее, чем я ожидал.

Глава 27 Порог катастрофы.

Я уже собираюсь постучать, когда дверь в ванную открывается сама.

Кристина выходит — в одном нижнем белье, на ходу вытирая влажные волосы полотенцем. Капли срываются с тёмных прядей, тяжёлые, ленивые, падают на пол, оставляя на паркете тёмные, быстро исчезающие точки. Она двигается быстро, собранно, будто внутри неё щёлкнул переключатель.

Я смотрю на неё без эмоций. Не оцениваю. Не сравниваю. Просто фиксирую: тело, движение, дыхание.

Наконец-то взяла себя в руки.

— Кирилл приходил, время… — начинаю я.

— Я знаю, — перебивает она, даже не глядя. — Он всегда так делает. Говорит, что времени полно, а на самом деле времени уже нет.

Она проходит мимо меня быстрым, лёгким шагом, задевая локоть мокрыми, холодными волосами. Холодно. Влажно. Раньше внутри что-то обязательно ёкнуло бы — тело отреагировало бы раньше головы, мурашки, напряжение, что угодно. А сейчас — тишина.

— Он говорил, что случилось? — бросает она уже на ходу, роясь в шкафу. — Хотя можешь не отвечать. Он никого не держит в курсе.

Она одевается почти на автомате. Простая чёрная футболка натягивается на торс, скрывая бледную кожу. Тёмные штаны. Ремень затягивается одним точным движением. Движения резкие, точные, без лишних пауз. Это не суета — скорее похоже на отлаженную процедуру, на какую-то военную подготовку, доведённую до мышечной памяти.

— Поэтому проще самой ходить в разломы, — продолжает она, всё так же не оборачиваясь, поправляя рукав.

Я молчу секунду дольше, чем нужно.

— Я слышал только обрывки, — говорю я наконец. — Сильный всплеск. Нужна помощь. И… что пророк умер.

Слова падают в комнату, как камень в воду.

Кристина замирает. Ровно на секунду. Движение обрывается на полпути — рука, тянувшаяся за курткой, повисает в воздухе. Потом медленно, будто её выключили, садится на край кровати. Полотенце соскальзывает с расслабленных пальцев и падает на пол мягким, мокрым шлепком, который кажется неестественно громким в тишине.

— Как умер?.. — тихо говорит она. Голос почти беззвучный, больше похожий на выдох. — Пророк не может умереть…

Взгляд стекленеет. Не пустой — именно остановившийся. Застывший на какой-то точке в пространстве. Как у человека, у которого только что выдернули опору из-под ног.

Вот значит как. Это настолько её шокировало?

Хотя если подумать… Пророк. Тот, кто видит будущее. В теории такой человек действительно не может умереть. Если он видел свою смерть — значит, мог её обойти.

Взгляд сам цепляется за лужу крови на полу. Тёмную, уже подсохшую по краям.

А если он умер именно из-за своего предсказания? Увидел больше, чем позволено. Заглянул слишком далеко. Или, что ещё хуже, увидел нечто, от чего нельзя отвернуться, нечто, что сломает разум любого, кто на это посмотрит. Как это было со мной в разломе.

Или же его настигла та же участь, что и Кристину.

Я смотрю на неё. На неподвижную спину. На то, как она сидит, чуть сгорбившись, будто на её плечи вновь легло нечто тяжёлое — то, что она сбросила после нашего разговора.

— Пророк… — произношу я, — это тот, кого ты цитировала в разломе?

Она кивает. Медленно.

— Вы были близки? — спрашиваю я.

— Просто хорошие знакомые, — отвечает она, не поднимая взгляда, глядя в свои колени. — Жизнерадостный парнишка. Бесплатно делился информацией с нами. Считал, что знание должно быть доступно каждому, а не продаваться.

Понятно, значит очередной наивный дурачок. Который просто загонял себя ради других. Более чем уверен что так и было.

— Получается, он был одним из ваших информаторов?

— Единственным... нашим информатором, — глухо, почти с надрывом произносит она. — И единственным, кто искренне пытался помочь, ничего не требуя взамен.

Ну реально дурак.

Кристина резко встаёт. Движение рвёт воздух, отбрасывая влажные пряди волос. Она подходит к шкафу, хватает охапку вещей и, не глядя, почти швыряет их в мою сторону.

Спортивные штаны. Майка. Толстовка. Всё чёрное, простое, без опознавательных знаков.

Я не успеваю среагировать — ткань бьётся о грудь и падает на пол.

— Это всё, что у меня есть не женское и оверсайз, — говорит она быстро. — Для меня огромное, но для тебя в самый раз. А вот с обувью…

Её обрывает резкий, тяжёлый стук в дверь.

Мы одновременно поворачиваем головы, переглядываемся.

На этот раз Кристина приходит в себя первой. Без паники. Без лишних слов. Лицо снова становится жёстким, собранным — будто внутри щёлкнул тумблер, возвращая боевой режим Удивительно, что после всего, что случилось, она так хорошо контролирует себя.

— Быстро, — говорит она мне вполголоса. — Одевайся.

Я поднимаю вещи с пола и натягиваю их на ходу. Чёрное на чёрном. Ткань ещё хранит её запах — лёгкий, почти неуловимый, но от этого ещё более цепляющий. Очередной зафиксированный факт, который мозг зачем-то решает сохранить. Толстовка великовата, но садится нормально. Слишком нормально, как будто сидит именно так, как должна.

Как будто её изначально шили под меня.

Стук повторяется. Уже настойчивее.

— Кто? — спрашивает Кристина, не подходя к двери, лишь напряжённо вслушиваясь.

— Доставка, — доносится голос с той стороны. Мужской. Слишком спокойный.

Мы оба замираем.

— Я ничего не заказывала — говорит Кристина через дверь, голос ровный.

Пауза. Доставщик молчит, будто сверяет данные. По крайней мере, хочется в это верить.

— Адрес ваш, имя ваше, — так же спокойно продолжает парень.

А как это он понял что на посылке именно её имя?

Кристина медленно поворачивает голову ко мне. В её взгляде — мгновенное понимание.

Стук становится сильнее. Уже без вежливости.

— Откройте дверь, — повторяет голос, и теперь в нём слышится холодная сталь. — Иначе мы войдём сами.

Я делаю шаг ближе.

— Какие наглые у вас тут доставщики, - тихо произнёс я.

Кристина коротко, беззвучно усмехается.

В этот момент за дверью что-то щёлкает. Чётко, металлически. Замок начинает дрожать, вибрируя в своей скважине.

— На кухню, — бросает она коротко. — Через окно.

— Пятый этаж, — автоматически напоминаю я, но тут же понимаю, что это бессмысленно.

— Я в курсе, — отрезает она, уже хватая меня за рукав и таща за собой. В её движениях нет ни секунды сомнения. Только холодное, расчётливое решение.

А за дверью — уже не стучат.

Начинают ломать.

Дверь хрустит. Не сразу — сначала тихо, будто кто-то проверяет её на прочность. Потом громче. Увереннее. Замок скрипит, металл жалобно визжит, как нечто живое.

— Быстрее, — Кристина рывком распахивает окно на кухне. Стекло дрожит в раме.

Холодный, влажный утренний воздух врывается внутрь, ударяет в лицо, заставляя перехватить дыхание. Пятый этаж. Внизу — серый двор, чёрный асфальт, редкие фонари, ещё горящие в предрассветных сумерках, деревья вдалеке. И не за что ухватиться. Слишком высоко, чтобы прыгать «просто так». Но времени на раздумья уже нет.

За спиной — громкий, сухой треск. Одна из верхних петель не выдерживает.

— Сюда, — она хватает меня за руку. Крепко. Её пальцы не дрожат, сжимая моё запястье с такой силой, что кости ноют. Она уже не ведёт — скорее тащит к окну, к этой чёртовой пропасти.

Я подхожу ближе, выглядываю вниз — и только сейчас замечаю белый джип. Стоит чуть в стороне, под углом, почти скрытый тенью от соседнего дома. В салоне — силуэты. Не два. Не три. Все. Кирилл за рулём. Он смотрит прямо на нас.

И поднимает руку. Короткий, резкий, безошибочный жест: прыгай.

— Ты веришь мне? — быстро спрашивает Кристина, почти в ухо.

— Нет, — отвечаю честно, не задумываясь.

Входная дверь с грохотом влетает внутрь. Звук удара дерева о стену, щепки, скрежет металла, чужие крики из коридора:

— Фиксирую цель!

Кристина не ждёт больше ни секунды. Она забирается на подоконник первой, ловко, почти по-кошачьи разворачивается, хватает меня за ворот толстовки.

— Тогда просто держись.

И прыгает.

Мир переворачивается.

Воздух вырывается из лёгких одним резким, беззвучным выдохом. Желудок подскакивает к горлу. Ветер воет в ушах. Время растягивается — не как красивое замедление в кино, а как туго натянутая струна, которая вот-вот лопнет с сухим треском.

Если мои чувства вернутся сейчас — это будет крайне неудачный момент. Я точно обделаюсь.

Асфальт летит навстречу.

И в последний миг — белая дымка. Не густой туман, а скорее быстрое, прозрачное облако, вырвавшееся из ниоткуда. Резкий толчок во всём теле. Не удар, а скорее подхват, будто гигантская невидимая рука смягчила падение и швырнула нас в сторону, изменив траекторию.

Я приземляюсь на капот машины. Металл глухо звенит подо мной, подаваясь. Я перекатываюсь, ударяюсь плечом о лобовое стекло, но боли нет — только глухая, отдалённая вибрация, и всё тело отзывается на инерцию. Кристина приземляется рядом на асфальт, перекатом, мягко и грациозно, как будто делала это сотню раз.

Дверь со стороны пассажира уже открыта.

— Внутрь! — рявкает Кирилл.

Я спрыгиваю с капота, чувствуя, как подкашиваются ноги, и ныряю в салон первым, почти падая на сиденье, ударяясь головой о стойку.

Кристина — следом. Она влетает, захлопывает дверь с таким усилием, что стекло дрожит, и тут же орёт, не переводя дыхания:

— Жми на педаль!

Джип срывается с места с визгом шин, отбрасывая нас назад в кресла. В тот же миг в окне пятого этажа, из той самой квартиры, вспыхивает короткая, яркая вспышка. Силуэты за стеклом. Глухой, приглушённый выстрел.

Что-то с противным, высоким визгом отскакивает от крыши над нами.

— Какая тупая, предсказуемая привычка, — спокойно, почти с отвращением произносит Кирилл, выворачивая руль и направляя машину в узкий переулок, уходя от прямого обзора. — Вырезать конкурентов.

Машина уходит за поворот, резко меняя направление, и мир за окном превращается в мелькание стен, мусорных баков, бледных лиц прохожих.

Я откидываюсь на спинку сиденья. Сердце должно колотиться. Адреналин — кипеть. Но внутри всё та же пустота.

— И кто это был? — спрашиваю я, оглядывая остальных. Голос звучит ровно, даже слишком ровно для только что пережитого прыжка с пятого этажа.

Слева от меня Маша. Непривычно видеть её без сигареты во рту… хотя нет — пачка у неё в руке. Видимо, сигарету она «потратила» на наше спасение. Если, конечно, это вообще так работает. Справа Кристина. Уже окончательно пришла в себя, смотрит назад, в затонированное окно. Позади качки, как обычно, что-то бубнят вполголоса.

— Анастасия, — наконец отвечает Кирилл. — В каком-то белоснежном наряде. И со свитой.

— Снова Чистильщики? — уточняю я, глядя в зеркало заднего вида, но там уже пустая улица.

— Не совсем, — говорит он, не отрывая взгляда от дороги, лавируя между машинами. — Те не станут так грубо работать. Впрочем, ты должен был почувствовать разницу.

Это он про стычку в моей квартире?

— Эти тоже из Чистильщиков, — продолжает Кирилл. — Но с самых низов иерархии. Готовы на любую грязную работёнку, лишь бы подняться.

— А по нашему? — бурчит один из качков с заднего сиденья.

— По вашему, — коротко кивает Кирилл, и в зеркале я вижу, как его челюсть напрягается. — Палачи.

В салоне повисает тяжёлая тишина, нарушаемая только шумом двигателя и редкими щелчками подвески на неровностях дороги.

— А что за Настя-то? — подаёт голос Марина. — Вы её уже который раз вспоминаете. Кто она такая, что даже у тебя, Кирилл, лицо меняется?

— Точно… — тихо говорит Кристина, развернувшись к нам. — Ты же пришла уже потом, когда всё… закончилось. Кирилл тебе не рассказывал?

Кирилл хмурится, его пальцы крепче сжимают руль.

— Это чёрное пятно в истории нашей команды, — произносит он сухо, без пояснений, но мне они уже не к чему, Кристина достаточно рассказала.

Маша щёлкает зажигалкой один раз, резким, нервным движением, потом останавливается, смотрит на неё так, будто та её предала, и убирает обратно в карман. Пачку сигарет сжимает сильнее, до характерного, подавленного хруста тонкой бумаги и табака.

— Надо сказать спасибо, что это произошло только сейчас, — произносит она наконец, глядя прямо перед собой. — Эта Настя прекрасно знала, где живёт Кристина. И могла заявиться намного раньше.

Тишина повисает плотная, слишком вязкая. Даже не хочется нарушать её словами — она будто держит нас всех вместе, не даёт расползтись. Только ровный, монотонный шорох шин по идеальному, слишком идеальному асфальту да глухой гул двигателя напоминают, что мы всё ещё едем, хрен пойми куда.

Кристина молчит. Снова вглядывается в затонированное окно, туда, где давно исчезли её дом, её квартира, весь тот хрупкий уют, из которого мы вывалились. В её взгляде что-то тяжёлое, не слёзы — глубже.

Я ловлю эту ноту — тихую, почти неслышную — и тянусь к ней рукой почти на автомате. Пальцы касаются её волос, и я, как тогда в ванной, легко, неловко, почти по-детски треплю их. Жест выходит слишком личный, слишком спокойный для всего, что происходит.

Кристина вздрагивает от прикосновения, а я лишь отвожу взгляд в сторону, к промелькнувшему за окном рекламному щиту. Потому что прекрасно осознаю: я делаю это не для её успокоения — а для себя. Хочу лишь снова убедиться, что она действительно здесь. Живая. И наконец выкинуть её безжизненный образ из головы.

Да, так и есть... И ничего больше...

— Так… — нарушаю я тишину, убирая руку. — Куда едем-то? К этому вашему разлому? Или спрячемся где-нибудь?

Маша тут же оборачивается ко мне, в её взгляде — удивление, смешанное с настороженностью. Словно она не ожидала, что я задам этот вопрос вслух.

Кирилл отвечает раньше неё:

— Если спрячемся — только сыграем им на руку. — Он говорит спокойно, но в голосе появляется сталь. — Анастасия бы повременила с повторным нападением на вас… если бы не появление разлома. В конце концов, по твоему рассказу, её уже поймали на нарушении правил.

— Погоди, — Маша хмурится. — На вас и уже нападали Чистильщики?

— Только Настя, — отвечаю я, пожимая плечами. — Остальные рядом стояли. — Усмехаюсь криво. — Смотрели.

Кристина поворачивается ко мне, и в её глазах наконец мелькает что-то живое.

— Он ей, между прочим, руку сломал.

— А потом меня дверью приложили, — тут же добавляю я.

— Да ну, брось, — Кристина фыркает. — Ты только начинаешь свой путь, а такой результат, уже неплохо.

С заднего сиденья раздаётся удивлённое:

— Сломал руку палачу?..

— Ага, — поддакивает второй, и его низкий голос вибрирует от неожиданного уважения. — А с виду хиленький колдун.

Я тяжело вздыхаю, откидываясь на спинку сиденья, чувствуя, как прохладная кожаная обивка давит на затылок.

— Да-да, — отмахиваюсь, не глядя на них. — Облизывайте меня с ног до головы и дальше. Герой дня. — Поворачиваюсь вперёд, к Кириллу, который всё это время молча вёл машину, лишь изредка бросая взгляды в зеркало. — Так что там с разломом? Почему такая срочность, и при чём тут Чистильщики?

Кирилл на секунду замолкает, будто взвешивает слова на невидимых весах. Пальцы на руле сжимаются чуть сильнее. Потом он всё-таки говорит, не глядя ни на кого конкретно:

— Смотрю, ты теперь у нас разговорчивый. Не как стадо, слепо подчиняешься, шагая следом за остальными. — Он на мгновение затихает, видимо о чём-то задумавшись, прежде чем продолжить. — Даже не знаю, хорошо это или плохо.

Он замолкает, но всего на мгновение. Как будто передумал держать язык за зубами и решил, что пора раскрыть карты.

— В общем… начну с простого. Пророк мёртв.

Марина резко, почти болезненно втягивает воздух. Маша замирает, будто её на секунду выключили из розетки. На их лицах — не просто удивление, а чистый, неприкрытый шок, граничащий с ужасом. Ну а Кристина видемо уже смерилась с этой информацией.

— Да-да, — продолжает Кирилл, будто специально вдавливает слова глубже, чтобы они точно дошли. — Тот самый. Про которого вы любили говорить: эх, такую бы силу, да нам в руки. — Он усмехается, коротко, без радости, скорее с горечью. — Так вот. Он реально умер. Предсказал новый разлом… и просто умер.

В машине повисает вакуум. Не тишина — именно пустота. Все переваривают сказанное.

Кроме меня.

Мне как-то всё равно. Я даже не знаю, кто этот «Пророк». Да и эмоции отключены намертво — внутри лишь холодная, чистая записная книжечка.

Со словами: пророк — мёртв. И галочка рядом.

— Он увидел больше, чем должен был? — спрашиваю я спокойно, возвращаясь к вопросу, который вертелся в голове ещё в квартире.

Кирилл тут же кивает, будто ждал именно этого, самого логичного вопроса.

— Мне тоже так кажется. — Он вздыхает. — Я бы не отказался от подробностей, но… я и так там на птичьих правах затесался. В этом кружке любителей подземелий, которые подмяли пророка под себя. Последнее предсказание же, мне передали по старой дружбе с пророком. И то, шёпотом. Да ещё и за услугу.

— И что он предсказал-то? — спрашиваю я.

— А вот это самое интересное… — начинает Кирилл, и в его тоне проскальзывает что-то похожее на азарт.

И не успевает договорить.

Мы въезжаем на парковку где-то на самой окраине. И судя по перестроенным домам и ухоженным, но пустым аллеям — это всё ещё область Купола. Но место выглядит чужеродно, отчуждённо, словно город здесь сдавался без боя, и его просто заморозили в таком состоянии.

— Твою мать… — вырывается у меня, как только на глаза попался портал.

Гигантский, метров двадцать в высоту. Оранжевый, как расплавленный металл. Пространство вокруг него искрит, трещит, будто реальность здесь перегнули и забыли распрямить обратно. Воздух пульсирует, как рябь на воде. Кажется, что рядом вот-вот раскроются новые порталы — мелкие, рваные, нестабильные.

— Приехали, — сухо говорит Кирилл, и в его голосе слышится нечто похожее на сожаление. — Что-то я заговорился, вёл на автомате. И даже не успел вас как следует предупредить.

Он тут же оглядывается по сторонам, оценивая обстановку профессиональным взглядом.

— У нас тут уже есть гости. Впрочем… вы их и так видите. — Он кивает в сторону небольших групп, сбившихся у входа в разлом реальности. — Пять команд из отбросов. Как и мы. Команда Дофлоре… и ещё какая-то левая. Их я вижу впервые.

Я скольжу взглядом по фигурам у портала. Люди. Сильные. Походу опасные. Некоторые — слишком спокойные для такого места.

— Это боги. — внезапно говорит Маша.

Слово падает, как кирпич.

Кирилл напрягается мгновенно. Его плечи становятся жёсткими, взгляд — колючим.

— Что? — коротко спрашивает он.

— Боги, — повторяет Маша. — Или то, что от них осталось. — Она указывает взглядом. — Видите татуировки по всему телу? Это знак. Их хранители силой поглотили хозяина тела. Полное замещение.

Я смотрю внимательнее. Да. Узоры, будто выжженные кислотой прямо по коже.

— Ты же говорила, что нихрена не знаешь, — замечаю я, и мой голос звучит ровно, без упрёка, просто как напоминание. — Или что там было… память потеряла?

Маша даже не смотрит на меня. Её взгляд прикован к фигурам у портала.

— У меня остались только базовые воспоминания, — отвечает она ровно. — И, если честно, не особо хочется делиться ими с теми, кто в любой момент может приставить клинок к твоему горлу. — Она косится в сторону Кирилла.

— И что же поменялось? — с лёгким, но ощутимым наездом спрашивает он. — Что наша богиня вдруг решила передумать.

Маша медленно поворачивает голову. Смотрит на меня. Долго. Внимательно. Слишком внимательно.

— Решила, — говорит она наконец, — что стоит пойти на контакт первой. — Её голос становится мягче. — Чтобы разговаривать со всеми… так же. Обыденно. Без напряжения.

Джип медленно подкатывает ближе к остальным машинам — чёрным, невзрачным, будто специально подобранным, чтобы не привлекать внимания. Кирилл даже не пытается выбрать укрытие получше — наоборот, ставит тачку почти напоказ, бок о бок с уже припаркованными. Он высовывается из окна, машет кому-то невидимому рукой — коротко, по-деловому, будто здоровается с соседями по даче, которых видит каждый день — и глушит двигатель.

Тишина тут же меняется. Не становится спокойнее — становится ожидающей.

Кирилл же абсолютно невозмутим. Спокоен, как ёбаный удав, переваривающий обед. Такое ощущение, что он приехал на пикник, а не к разлому, рядом с которым трещит само пространство и где стоят ребятки, которые прошлым днём хотели мне башку открутить.

— Можете не напрягаться так, — говорит он, обводя взглядом салон, и его глаза на мгновение останавливаются на каждом из нас. — Пока мы вблизи портала, нападать никто не станет.

Он не ждёт реакции, не спрашивает, поняли ли мы. Просто открывает дверь и выходит — плавно, уверенно, будто выходит из лимузина на красную дорожку. Следом, почти синхронно, выбираются качки — тяжело, уверенно, как выгружается спецназ. Сразу сканируют окружение быстрыми, профессиональными взглядами, будто каждый из них — отдельный, высокочувствительный датчик угрозы.

Двери хлопают одна за другой.

— В какую же залупу я влез… — тихо, почти себе под нос, выдыхаю я, машинально переглядываясь с девчонками.

Тяжёлый выдох сам вырывается из груди. Я поворачиваюсь к Кристине:

— Выходи. Толку тут сидеть.

Но Кристина не спешит. Остаётся на месте, словно приросла к сиденью. Пальцы сжаты в белых костяшках, взгляд приклеен к мерцающему порталу за окном. Будто ей нужно ещё несколько секунд, чтобы решиться, чтобы собрать в кулак всю свою волю, всю свою… мягкость, которую она так тщательно прятала. если она конечно осмелится её показать.

Я оглядываюсь.

Марина и Маша тоже не двигаются, каждая в своём углу салона, застывшие в ожидании.

— Вам пока команду не дашь, вы не выползете что ли? — ворчу я.

Рука сама собой, почти без участия сознания, ложится Кристине на голову.

Волосы мягкие. Тёплые.

— Ладно, — добавляю уже тише, почти шёпотом, больше для себя, чем для неё. — Эта… собирается с силами. После срыва.

И только в этот момент до меня доходит, что я касаюсь её головы уже не в первый раз. Что этот жест — ладонь на макушке, лёгкое, почти отеческое поглаживание — стал каким-то… привычным. Само собой разумеющимся.

Я тут же отдёргиваю руку, будто обжёгся.

Надо прекращать.

Зачем я вообще это делаю? Что за дурацкий, сентиментальный рефлекс?

Всё происходит на автомате.

— А вы-то чего? — резко, почти грубо перевожу взгляд на Машу, пытаясь отвлечься от собственной неловкости.

Маша внимательно смотрит на меня. Не оценивающе — прислушиваясь. Будто не глазами смотрит, а чем-то глубже. Потом медленно тянется вперёд и кладёт ладонь мне на грудь.

— Ты сегодня какой-то не такой, — говорит она. — Появилось… что-то холодное.

Она чувствует тот сгусток?

Марина, наблюдающая за этим со своего места, фыркает:

— Не холодное, а скорее ледяное. — Она криво усмехается. — Очередной придурок в команде. Хоть и полезный.

Она резко, почти со злостью открывает дверь, вылезает наружу в прохладный воздух и не оборачиваясь, бурчит в пространство:

— Будто Кирилла нам было недостаточно.

Дверь захлопывается.

— Короче, сидите тут, — бросаю я и, не дожидаясь ответа, выползаю на переднее сиденье. Движения чуть резче, чем нужно, немного угловатые. Как будто тело спешит уйти от этого странного, давящего молчания в салоне.

Открываю дверь, выбираюсь наружу.

Холод сразу же цепляется за кожу — не резкий, не колючий, а вязкий. Такой, как в сыром подвале. Он не бьёт — он прилипает. Обволакивает, заползает под одежду, под кожу, и куда то внутрь.

Земля под босыми ступнями твёрдая, утрамбованная, усыпанная мелким, серым щебнем. Камешки глухо хрустят под ногами, но звук приглушённый, будто проходит через толстый слой ваты. Где-то вдалеке, за рядом машин, гудит портал — даже не гудит. Давит. Это не звук, а физическое ощущение — давление в коренных зубах, пульсация в висках, лёгкая, но навязчивая вибрация в позвоночнике. Как если бы само пространство вокруг слегка сжималось и разжималось, проверяя меня на прочность.

Я оглядываюсь, в поиске Кирилла. Не потому что он командир. На его командирские загоны мне плевать. Просто рядом с ним обычно больше информации. А информация как по мне — единственное, что вообще имеет смысл.

Кирилл стоит у другой машины и разговаривает с каким-то мужиком в военной форме. Не крупный, не перекачанный, без показной угрозы. И всё же он напрягает. Не телом — взглядом. Слишком спокойным. Слишком пустым. Таким смотрят не на людей, а на объекты.

Я подхожу ближе, делая пару шагов по хрустящему щебню.

— Нельзя, — Появляется из ниоткуда Александр, или это Михаил.

— Командиры важно разговаривают, — добавляет второй.

Останавливают меня качки. Михаил и Александр. Или наоборот. Одеты настолько одинаково — серые спортивки, тёмные футболки, грубые ботинки — что хрен различишь, кто есть кто. Как два клона, вышедшие с одного конвейера.

Я даже не сразу осознаю, что остановился. Просто отмахиваюсь, как от назойливых мух, и пытаюсь пройти дальше, за новой порцией знаний, за любым намёком, который поможет сложить пазл.

Рука — массивная, твёрдая — хватает меня за плечо.

И я вздрагиваю. Не от страха. От внезапности, от грубости контакта.

Раздражение приходит не вспышкой — волной. Густой, липкой, тёплой. Оно поднимается откуда-то изнутри, из той самой пустоты, где раньше были эмоции. Будто лёд внутри трескается, и из щелей сочится что-то тёмное, злое.

Бесит не их приказ. Не их тон. Не сам факт, что меня остановили.

Меня бесит прикосновение. Само наглое, самоуверенное прикосновение блять. Бесит, что кто-то считает возможным держать меня. Бесит, что я вообще здесь остановился и трачу время.

Мышцы сами напрягаются. Челюсть сжимается до хруста. Мир становится чуть резче, контуры — чётче, а мысли — короче и злее.

— Два дауна в два метра, — говорю я холодно, почти с удовольствием, глядя им прямо в глаза поочерёдно. — Мозги у вас совсем отсохли? Или они всё же были в комплекте с мышцами, но вы их благополучно потеряли?

Качки удивлённо переглядываются. Видно, что такого от меня не ожидали. В их глазах мелькает не злость, а скорее растерянность.

— Я из вашей же команды, — продолжаю я, и слова вылетают быстро, ровно, без повышения тона. И именно эта ледяная, расчётливая ровность, кажется, пугает их больше всего. — С какого хрена вы меня дёргаете?

Они молчат. Видимо не знают, что ответить.

Раздражение так же быстро, как накатило, так и схлынуло, оставив после себя неприятную пустоту и лёгкое давление в висках. Я морщусь, потираю переносицу большим и указательным пальцами, медленно и очень аккуратно выдыхаю, отслеживая, как воздух выходит из лёгких. Длинно. Контролируемо. Пытаясь вернуть себе хоть какую-то внутреннюю точку опоры.

— Простите, — говорю уже спокойнее, почти обыденно, пытаясь понять что произошло. — Не знаю, что на меня нашло.

Один из них, кажется, Александр — хмыкает.

— Да ты не извиняйся, — говорит он, отводя взгляд. — Кирилл говорит то же самое. Только матом.

Второй, Михаил? — пожимает плечами:

— Привыкли.

Я киваю. Коротко. И поднимаю взгляд на портал. Он колышется, как живое, больное существо, выворачивая пространство вокруг себя.

И с какого хрена я вообще наехал на пацанов? Они ведь ни в чём не виноваты. Обычные, наивные дурачки. Делают, что сказали. Стоят, изображают важность — потому что так проще, чем думать своей башкой.

А я… я просто...

...сорвался?

Мысль неприятная. Липкая.

Внутри что-то будто сломалось. Не щёлкнуло, не вспыхнуло — именно сломалось, как старая, ржавая заслонка в трубе. И оттуда хлынуло. Не наружу словами, а сразу в тело, в голос, в движения. Агрессия. Чистая, концентрированная, почти радостная в своей простоте.

Я снова смотрю на портал, пытаясь отвлечься от этой внутренней гнили.

Он живёт своей жизнью. Вытягивается, будто его кто-то тянет изнутри, из самого нутра разлома, потом резко стягивается обратно, схлопываясь в чёрную, бездонную пучину. Полосы искажённой энергии расходятся волнами, рваными, несимметричными, как шрамы на самом воздухе.

И, глядя на это, до меня вдруг доходит.

То, что сломалось внутри меня — это не что-то новое. Это накопленное.

Все эти эмоции, которые я не чувствовал. Они просто складывались где-то глубоко, слоями, как отложения. И когда заслонка дала трещину — первой полезла агрессия. Самая плотная. Самая тяжёлая. Самая… лёгкая в своём исполнении как по мне.

Очень. Плохой. Знак.

Кристина говорила что могла срываться на прохожих. На случайных людей. Без причины.

Мне нельзя оставлять это так как оно есть. Иначе… иначе в следующий раз я могу не остановиться на словах.

— Ты новенького притащил? — доносится чей-то голос, ровный, безэмоциональный.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь, как пойманный на чём-то.

Ко мне идут Кирилл и тот самый мужик в форме. Кирилл — как всегда собранный, прямой. Мужик — неспешный, уверенный в каждом шаге, будто ему вообще некуда торопиться, и весь мир подождёт, пока он дойдёт.

— Он довольно многообещающий кадр, — говорит Кирилл, кивнув в мою сторону.

Мужик подходит ближе. Останавливается на расстоянии вытянутой руки. Смотрит внимательно, изучающе, будто разглядывает не человека, а инструмент. Потом протягивает руку. Рука сухая, с жилистыми пальцами и чёткими шрамами на костяшках.

— Георгий Михайлович, — представляется он. Голос глуховатый, с хрипотцой, как у заядлого курильщика.

Я жму руку. Пальцы сжимаются твёрдо, но без лишнего напряжения.

И он тут же сдавливает сильнее.

Ну началось… Старческие привычки. Померяться силой, показать, кто тут альфа в этой песочнице.

Он давит не резко. Не агрессивно. Именно проверочно. Надоедливая, старая, как мир привычка.

Я не меняю выражения лица. Вообще. Даже бровь не дёргается. Просто смотрю ему прямо в глаза, в эти серые, холодные, как сталь, глаза. Боль проходит по костяшкам, но это просто физический сигнал, не более.

— Больно, — говорю я всё тем же каменным, безэмоциональным тоном.

Георгий Михайлович разжимает пальцы и отпускает мою руку, будто ничего и не было. Секунду смотрит мне в лицо, прищурившись, а потом усмехается — широко, по-стариковски, обнажая желтоватые, ровные зубы.

— А он мне нравится, — говорит он, обращаясь к Кириллу, но глядя на меня.

Он бросает короткий, безразличный взгляд на качков, всё ещё топчущихся рядом, будто ожидающих дальнейших указаний, и Кирилл тут же подхватывает, не меняя тона:

— Идите лучше к девчонкам.

Парни переглядываются, пожимают плечами в унисон и отходят, будто им только этого и не хватало — официального разрешения свалить с этого неловкого поста. Я провожаю их взглядом, и в этот момент, неожиданно для самого себя, открываю рот:

— Георгий Михайлович, может, хотя бы вы просветите меня, что здесь вообще будет происходить?

Георгий косится на Кирилла, приподняв седую, густую бровь.

— Ты ему не рассказал?

— Не успел, — сухо отвечает Кирилл.

— Снова начал рассказ издалека? — Георгий вздыхает, качая головой, как учитель, разочарованный в способном, но упрямом ученике. — На своём недоверии ты далеко не уедешь.

Он обходит меня сбоку плавным, неторопливым движением, будто оценивая. Кладет мне на плечо тяжёлую, уверенную, покрытую шрамами ладонь. Не давит — просто фиксирует.

— Пойдёмте к нашей машине. Там поговорим.

Мы подходим к стоящему неподалёку внедорожнику — куда более потрёпанному, видавшему виды, чем наш, но с какими-то странными, явно нештатными дополнительными креплениями и толстыми, короткими антеннами на крыше. Георгий открывает багажник одним резким движением и достаёт оттуда три походных, складных стула. Раскладывает их быстро, привычно, без лишнего шума, будто делал это тысячи раз.

— Присаживайтесь.

Мы садимся. Стулья скрипят под весом. Я выбираю тот, что подальше от Георгия, пытаясь сохранить хоть какую-то дистанцию, от незнакомого человека.

Пока они устраиваются, мой взгляд сам начинает скользить по окружению, считывая детали. Люди ходят туда-сюда между машинами, каждый чем-то занят: кто-то тащит ящик, кто-то сверяется с планшетом. Над головами некоторых мелькают полупрозрачные интерфейсы с бегущими строками данных — зелёные и красные цифры, проценты, мигающие иконки статусов. На складных столиках, развёрнутых прямо на капотах, стоят ноутбуки, подключённые тонкими проводами к каким-то датчикам, направленным в сторону мерцающего портала — экраны пестрят сложными графиками и пульсирующими линиями. Чуть в стороне, под брезентом, — ящики. Открытые. Внутри, на чёрном поролоне, аккуратно разложен огнестрел. Настоящий. Не муляжи. Автоматы, пистолеты, даже что-то похожее на гранатомёт.

— Ха-ха…

Я вздрагиваю. Георгий вдруг смеётся — глухо, хрипловато, по-стариковски, но в этом смехе есть странная, живая энергия. Если присмотреться внимательнее, он и правда почти старик. Глубокие морщины у глаз и рта, седина не только в волосах, но и в короткой, щетинистой бородке, кожа с той самой сухой текстурой возраста. Лет шестьдесят, не меньше. Но в глазах — острый, нестареющий ум.

— Он действительно интересный, — говорит он, кивая в мою сторону, будто я экспонат. — Похож на нас. Молчит, а глаза бегают, всё считывают. Уже и про оружие, и про датчики, и про интерфейсы сделал выводы, я смотрю.

Я тут же ловлю себя на том, что действительно осматривался, как параноик, и заставляю взгляд остановиться, уставившись прямо на Георгия. Фиксируюсь на его лице, на этих проницательных, слегка прищуренных глазах.

— Он, случаем, не библиотекарь? — продолжает тот с неподдельным, почти детским любопытством, поворачиваясь к Кириллу. — Глаза такие… собирающие.

Кирилл вздыхает, будто его только что спросили что-то крайне утомительное.

— Нет. Он, скорее всего, заклинатель.

— Скорее всего? — Георгий удивлённо поднимает густые седые брови. — Ты так и не обзавёлся считывателем?

— Мне хватило только на ноут с оттиском, — отвечает Кирилл. — Да подпространство для тренировок. И то лагает постоянно. Криво синхронизируется.

Георгий снова смеётся, уже громче.

— А вот вступил бы ты к нам, к «Грифонам»… У нас оснащение не хуже, чем у Совета. Считыватели, усилители, карты...

— Я уже говорил, — перебивает Кирилл резко. — Этого не будет.

Георгий улыбается и покачивает головой, будто слышал этот ответ сотню раз и всё равно не теряет надежды.

Я же понимаю, что разговор уходит куда-то не туда. Пустой трёп. Семейные подколки. История, в которую я не вписан и вписываться не хочу. Я выпрямляюсь на стуле, делаю лицо строже, холоднее, чем чувствую внутри.

— Может, ближе к делу? — вставляю я, и мой голос звучит резче, чем планировалось.

Георгий тяжело вздыхает, изображая театральную обиду, прикладывает руку к груди.

— Ох, расстраиваешь ты старика. С сыном не даёшь поговорить по душам. Сразу к делам, к цифрам…

— Сыном? — переспрашиваю я, нахмурившись, переводя взгляд с Георгия на Кирилла. Так вот откуда эта странная, семейная атмосфера.

— Только на словах, — тут же сухо отрезает Кирилл. — И только потому, что он на этом настаивает.

— Даже так, — невозмутимо продолжает Георгий, не обращая внимания на холод Кирилла. — И что с того? Вся моя команда — это мои любимые детишки. Каждого знаю, каждого вырастил, каждого… берегу.

У меня непроизвольно расширяются глаза.

Блять.

С этим стариком дел иметь не стоит.

Такие люди — самые опасные. Улыбаются, шутят, называют всех семьёй, создают уютную иллюзию родства… а потом у первых же едет крыша. И когда она съезжает, они тянут за собой в пропасть всех своих «деток» с улыбкой любящего отца на лице.

Георгий откидывается на спинку складного стула, сцепляет пальцы на животе и, будто подводя черту под предыдущей, неудобной темой, говорит уже спокойнее, с лёгкой, почти отеческой укоризной:

— Ладно. Когда-нибудь вы поймёте. Все вы — мои мальчики и девочки — когда-нибудь поймёте, что семья — это не кровь, а выбор.

Пауза. Короткая. Выверенная, как умеют делать только те, кто привык держать внимание аудитории.

— Кстати… про библиотекаря.

Он странно улыбается — не широко, не добродушно, а как человек, которому известно что-то лишнее, что-то такое, о чём другие даже не догадываются. Потом наклоняется вперёд, локти упираются в колени, и понижает голос почти до интимного, заговорщического шёпота:

— Совет-то нашёл себе одного.

Кирилл тут же становится серьёзнее. Спина выпрямляется, взгляд тяжелеет.

— И кто он?

— Говорят, мастер на все руки, — с явным удовольствием отвечает Георгий.

— Кто говорит? — уточняет Кирилл.

— Как кто, — Георгий пожимает плечами, разводя руки в стороны, будто это само собой разумеется. — Мои дети, конечно. Они везде. И глаза у них зоркие, и уши чуткие.

Кирилл медленно снимает очки, закрывает глаза и потирает переносицу долгим, усталым движением. Когда он снова заговорил, голос стал тише, но в нём появилась настороженность:

— Старик… у тебя и там есть свои люди?

Я мысленно хмыкаю.

Конечно есть.

С такой осведомлённостью, с такой уверенностью в каждом слове, по-другому и быть не может. Кирилл, по ощущениям, спрашивает скорее от шока, от нежелания верить в масштаб этой паутины, чем из реального сомнения.

— Конечно есть, — Георгий даже не делает вид, что скрывает это. Его лицо выражает открытую, почти наивную гордость. — А ты как думал? Я что, просто так всех сюда позвал? В старческую голову что-то взбрело? Нет, конечно. Каждый шаг просчитан. Каждый человек — на своём месте.

Он усмехается, довольный собой.

В этом разговоре всё ещё слишком много воды. Слишком много слов, пафоса, семейной риторики, слишком мало чёткой, структурированной информации. Но, молчим. Нужно сжать челюсть и просто слушать, отсеивая шелуху.

Георгий между тем продолжает, и его голос становится чуть более собранным, деловитым, хотя в глазах по-прежнему играют искорки какого-то внутреннего веселья:

— Пророк успел предсказать последний разлом…

Он замолкает. Снова намеренно. Даёт словам повиснуть, словно проверяет, кто проглотит наживку.

— …и последующую катастрофу.

И тут он смотрит прямо на меня. Его взгляд — острый, изучающий, будто он пытается прочитать реакцию на моём лице раньше, чем она появится.

Я встречаю взгляд спокойно. Лицо пустое, неподвижное, как маска. Ноль реакции. Так что можешь даже не пытаться, старик.

Георгий хмыкает, словно доволен моей сдержанностью, и продолжает:

— А потом мне птичка донесла. Прямиком из Дофлоре. Что они собираются зачистить этот разлом. Втихую.

Он наклоняется вперёд, и его голос становится интимным, почти шёпотом:

— И вот тут самое интересное. Этот их Библиотекарь, много чего сказал, но наш человек внутри, донёс самое важное, что после входа в данный тип разлома… всех раскидает по разным частям локации. Не группой. Поодиночке. Как зёрна встряхнут.

Кирилл слушает молча, внимательно. Ни одного лишнего движения, только глаза сузились, впиваясь в старика.

— Поэтому, — добавляет Георгий, — не забудь про связку. Ту самую, что я тебе давал.

Кирилл не отвечает сразу. Он вчитывается в Георгия взглядом, словно старается выжать из него ещё информацию, не сказанную словами.

— И ещё, — Георгий поднимает указательный палец, как школьный учитель, делающий важное замечание. — Почему, как ты думаешь, тут так спокойно? Откуда я знаю что нам ничего не сделают.

Он обводит рукой пространство вокруг: людей, машины, портал.

— Хотя мы уже давно должны были перегрызть друг другу глотки. Псевдо боги, отбросы, "Совет"… все тут. А тишина. Ни выстрела. Почему?

Он усмехается, и в этой усмешке теперь слышится не добродушие, а холодная, расчётливая уверенность.

— А всё потому, что разлом устроит мини-ядерный взрыв.

Очередная пауза.

Да как он заебал со своим нагнетанием.

— Магический, — тут же поправляется он, видя, как у Кирилла дрогнул мускул на щеке. — Если кто-то допустит хоть малейший всплеск энергии вблизи портала. Любой. От выстрела, от способности, от сильного эмоционального выброса. Всё. Фитиль подожжён. И мы все станем частью очень красивого, очень яркого гриба.

Тишина снова сгущается.

Гул портала ощущается сильнее. Не громче — именно сильнее. Как давление изнутри черепа, как пульсация в самой крови. Я смотрю на чёрную, пульсирующую воронку в сотне метров от нас и ловлю себя на мысли, что внутри меня сейчас — примерно то же самое.

Сжатие.

Ожидание.

И что-то тёмное, холодное и могучее, что очень, очень не хочет вырываться наружу раньше времени.

Глава 28 Лакей.

Портал продолжает жить своей собственной жизнью. Он втягивается, вытягивается, будто дышит — не воздухом, а самим пространством. Края воронки дрожат, ломают чёткие линии реальности, искажают силуэты машин, людей, даже землю под ним, заворачивая её в неестественные волны. Такое ощущение, что из самой глубины, из той пульсирующей чёрной точки в центре, кто-то смотрит на меня. Холодный, безразличный, всевидящий взгляд.

Как там было? Если долго смотреть в бездну, то бездна...

К порталу приближается группка псевдо-богов. Мысль теряется, растворяясь в наблюдении. Они выглядят уверенно, собранно, с тем самым выражением лиц, когда человек либо точно знает, что делает, либо просто слишком силён, чтобы сомневаться. Они держатся плотным строем, переговариваются коротко, почти без жестов, обмениваясь взглядами, понятными только им.

Неужели заходят?

Я перевожу взгляд на Георгия, который всё ещё сидит на раскладном стуле, лениво наблюдая за происходящим:

— Боги, похоже, собираются входить. А мы чего ждём?

Он не сразу поднимает взгляд на меня. Сначала делает медленный глоток из термоса, потом лениво поднимает руку и указывает в сторону своего оборудования — ноутбуков, мерцающих рамок, жужжащих датчиков, странных конструкций из проводов, которые считывают то, что глазом, вероятно, не увидеть никогда.

— Мои детишки хотят изучить портал подробнее, — говорит он, и в его голосе слышится отцовская гордость. — Прежде чем в такую… штуку соваться, неплохо бы понять, как она устроена.

Потом он бросает взгляд в сторону людей Совета, что стоят поодаль от портала, у своих машин. Его взгляд короткий, оценивающий, почти презрительный.

— А вот остальные… — Георгий пожимает плечами. — Кто их знает. Хотя… — он прищуривается. — Дофлоре.

Он усмехается, криво, почти с нескрываемым удовольствием.

— Скорее всего, пытаются понять, откуда утекла их крайне секретная информация. Паникуют, бедняги.

Хах, Крайне секретная, значит.

Тогда странно, что он делится ею со мной. С человеком, которого знает… сколько? Пять минут? Десять?

Я перевожу взгляд к нашей команде. Они стоят у машины, что-то оживлённо обсуждают, переглядываются, Марина что-то резко жестикулирует.

Почему Кирилл не позовёт остальных? Почему эта информация — для меня одного?

Не успеваю я озвучить мысль, как Кирилл резко встаёт, словно разговор для него закончился.

— Нужно подготовиться, — бросает он коротко, обезличено, и не глядя ни на меня, ни на Георгия, разворачивается и уходит в сторону машины.

Я остаюсь сидеть, провожая его взглядом. Слова застревают где-то в горле — не потому что нечего сказать, а потому что момент ушёл. Резко, без предупреждения. Как щёлкнувший замок.

И тут Георгий поворачивается ко мне.

— Ты что-то хотел сказать, — произносит он спокойно, будто Кирилл никуда и не уходил.

Я медлю секунду, пытаясь собрать мысли в кучу, потом всё-таки отвечаю:

— Да… — выдыхаю. — Хотел узнать, почему он не позвал остальных. Всё-таки что может быть важнее информации. Особенно такой… секретной. Не логично держать её при себе.

Георгий тяжело вздыхает. Не показушно — по-настоящему, глубоко, как человек, которому приходится объяснять то, о чём он сам предпочёл бы не думать. Его лицо на мгновение становится старше, более усталое.

— Он устал, — произносит он.

Я хмурюсь, не сразу понимая, что он имеет в виду. Устал? От чего? От руководства? От постоянной опасности?

— Пару недель назад, — продолжает Георгий, — я наблюдал, как Кирилл избивает парнишку из своего отряда. За то, что тот сторонится разговоров. Нелюдимый был, в общем.

Я резко поднимаю голову:

— Прям… избивал?

Георгий быстро, почти резко кивает. Без оправданий. Без попыток сгладить или найти причины. Просто констатация.

— Ага. Еле оттащили.

За его спиной вдруг раздаётся голос — молодой, слегка хрипловатый:

— Помню. Еле разняли их тогда. Парнишка не следующий день умер вроде.

Я вздрагиваю и поднимаю взгляд.

Позади Георгия стоит парень в зелёной кепке. На козырьке — воткнутый золотистый рыбацкий крючок, будто странный трофей или личный символ. Лицо простое, уставшее, взгляд живой.

Георгий медленно, будто нехотя, оборачивается к нему.

— Ох, Санечка, — протягивает он с лёгкой, усталой улыбкой. — Вы закончили?

— Да, — кивает тот. — Вот данные. Стабильность на грани. Флуктуации нарастают.

Флук-т... чего блять?

Парень протягивает планшет. Георгий принимает его, пробегается глазами по экрану, губы плотно сжаты. Потом медленно, с лёгким стоном Георгий поднимается со стула, отряхивая брюки.

— Ладно, — говорит он уже другим тоном. Рабочим, собранным, лишённым прежней задумчивости. — Пора за работу. Саша, бери в помощь кого нада, сверяйте показания с восточного блока.

У меня внутри что-то резко, болезненно дёргается.

Нет. Стой. Не сейчас. Ценный источник информации, этот странный, весёлый старикан, вот-вот уйдёт, растворится в делах, своих приказах, в общем шуме. Взгляд мечется — по пульсирующему порталу, по чёрным машинам, по снующим людям.

Нужно что то спросить. Остановить.

И вдруг в голове словно щёлкает. Осознание, тупое и простое.

Он так и не договорил.

— Так… — голос выходит быстрее, чем я успеваю его обдумать. — В каком смысле устал?

Георгий уже делает шаг прочь, но вдруг останавливается, будто что-то догнало его сзади и потянуло за плечо. Он оборачивается через плечо, глядя на меня внимательно, оценивающе, без прежней снисходительности.

— Точно, не вежливо уходить на половине разговора. — Георгий потёр затылок, будто вспоминая что-то, и взглянул в сторону Кирилла. — Насколько я знаю, — говорит он неторопливо, возвращаясь к теме, — Кирилл в начале всё подробно разжёвывал новеньким в своём отряде. Прямо по пунктам. Что к чему, зачем, почему и чем всё это может закончиться. — Он усмехается краешком рта, но в этой усмешке нет тепла. — Но быстро выгорел. При такой текучке, как у него… — Георгий качает головой, и в движении читается что-то похожее на сожаление. — Тут у кого угодно крыша поедет. Из раза в раз повторять одно и то же, видеть, как люди его не слышат, после чего они либо ломаются, либо просто уходят. Испаряются.

Парень в зелёной кепке с крючком, копошащийся рядом с ящиками, тут же вклинивается, лениво опираясь на оборудование:

— Ну да. Вы-то эту работу сразу скинули на девчонок.

ГГеоргий даже не спорит, лишь согласно кивает, как будто согласен с очевидным:

— Конечно. Это логично. Сначала воспитываешь первого, а он уже воспитывает второго. — Он ухмыляется шире, и в глазах появляется что-то похожее на усталую мудрость. — Это я вам как многодетный отец говорю.

Он сейчас снова про команду?.. Или он реально…

— Избиение, как я понял, — продолжает Георгий уже спокойнее, — было последней каплей. После этого он перестал нянчиться. - Он кивает в сторону нашей машины. — Вон та девчонка, кстати… Марина, вроде? Которая тоже относительно новенькая. Уже жаловалась мне на Кирилла. Говорит, закинул её в подземелье, не сказал ни слова и просто смотрел, как девочка корчится, пытаясь понять, как её силы работают.

Георгий смеётся — коротко, сухо, будто рассказывает старый, невесёлый анекдот, который все уже слышали.

— В этом нет ничего смешного, — вырывается у меня, и голос звучит резче, чем я планировал.

Он смотрит на меня внимательнее, пристальнее, будто впервые замечает что-то важное.

— Я прошёл через похожий ритуал, — продолжаю я. — Несколько раз даже чуть сознание не потерял. От собственных же способностей.

Смех с лица Георгия исчезает окончатеьно. Он становится серьёзным.

— А ты просил о помощи?

Вопрос бьёт неожиданно. Я зависаю.

— Ну… — язык запинается. — Н-нет.

Георгий медленно кивает, будто услышал именно то, что ожидал.

— Тогда ты и сам должен понимать, — говорит он ровно, без упрёка, просто констатируя факт, — что все претензии излишни. В том, что произошло, ты можешь винить только себя. Свою гордость. Или нежелание выглядеть слабым.

— Тупость какая-то… — случайно вырывается у меня вслух, больше для себя, но получилось достаточно громко.

Парень в кепке хмыкает, не отрываясь от своего ящика:

— Тупость, это то, что большинство новеньких всегда себе на уме. Чужая помощь им не нужна, они же всё сами знают. Как использовать навыки, как выживать, как быть «особенными».

Он усмехается, но в улыбке нет веселья, только усталая циничность.

— А потом разлетаются на кусочки. Как лопнувший шарик. И хорошо, если только сами.

— Хватит, — резко, почти жёстко обрывает его Георгий.

Он выпрямляется, будто снова надевает на себя роль командира.

— Правых и неправых в этом разговоре нет. — Короткая пауза, во время которой он смотрит то на меня, то на парня в кепке. — За работу.

Он разворачивается и идёт к порталу, уже не глядя на нас, уткнувшись в планшет. Пространство рядом с разломом снова дёргается, вытягивается, словно прислушивается к его шагам.

Вот и ушол мой кладесь информации. И что дальше?

Разворачиваюсь обратно в сторону Кирилла. И не зря. Тот подзывает меня коротким, отрывистым жестом — не командным, а каким-то рабочим, повседневным, что ли. Будто зовёт подсобить с перетаскиванием ящиков.

— Сюда иди! — крикнул Кирилл, всё же не выдержав моего замешательства.

Я встаю, шагаю, чувствуя под ногами мелкий, острый щебень, и подхожу ближе. Кирилл стоит у открытого багажника нашего джипа, и внутри, на тёмной резиновой подложке, разложены артефакты: аккуратные ряды, как хирургический инструмент перед операцией. Металл, отливающий синевой, кость с выгравированными рунами, кристаллы с внутренним светом, куски кожи, затянутые швами, что-то живое и влажное — едва заметно пульсирующее, будто дышит прямо у меня на глазах.

— На случай, если всё пойдёт не по плану, — говорит он спокойно, даже буднично, будто речь идёт о запасных батарейках для фонарика.

Он берёт первый предмет — плоский жетон из мутного, молочного стекла с застывшими в нём золотистыми вкраплениями света.

— Одноразовый. Щит. Сработает сам, если поймаешь смертельный урон. Не панацея, но время купит.

Кладёт мне в ладонь. Жетон холодный, обжигающе холодный. Тяжёлый. Будто весит куда больше, чем должен по своим размерам.

— Ещё раз выкинешь, закопаю. — Холодно, без эмоций проговорил он. Вероятно, намекает на тот жетон, что я вышвырнул в подземелье.

Следом Кирилл протягивает мне короткий металлический стержень, покрытый резьбой и мелкими символами, которые неприятно царапают взгляд, словно пытаются врезаться в сетчатку.

— Разрывной якорь. Если пространство начнёт плыть, искажаться, втыкаешь в землю. Или в себя. Но лучше в землю. И подальше от ног.

Вот он вроде пошутил, а на лице — ноль эмоций. Холодная маска. Хотя, судя по напряжённым позам остальных, сейчас всем действительно не до веселья.

Пока он раздаёт снаряжение остальным — Марине, Александру, Михаилу — я краем глаза наблюдаю за порталом.

Полубоги начинают заходить. Спокойно. Без суеты, как в свой офис. Кто-то с лёгкой, отстранённой улыбкой, кто-то — с каменным равнодушием. Их фигуры искажаются на самой границе, вытягиваются в странные, нечеловеческие формы, словно отражения в воде, и бесшумно исчезают в чёрной пучине. Портал на это реагирует лениво, лишь слегка колышась, будто переваривает.

Следом подтягиваются люди из Совета — в более строгих, тёмных одеждах, с сосредоточенными лицами.

А вот сейчас я уже чувствую лёгкий, но явный сдвиг в воздухе, что-то давящее на виски. Не всплеск, нет. Скорее как в том подземелье, словно кто-то невидимый, огромный и внимательный прощупывает нас с той стороны. Пока заходили боги, такого не было.

Среди фигур мелькает знакомое лицо. Анастасия.

Её белоснежный, безупречный наряд режет глаз на фоне всеобщей грязи, техники и серого, низкого неба. Она идёт не торопясь, будто уверена, что весь этот мир подождёт. Её взгляд скользит по толпе, и на миг мне кажется, что он цепляется именно за меня, задерживается на лишнюю долю секунды. И она тут же, плавно, как влитая, исчезает в пульсирующей тьме портала.

— Пошли, — доносится со стороны команды Георгия.

Он собирает своих людей быстро, без лишних речей. Те, кто был у оборудования, закрывают интерфейсы, складывают ноутбуки в алюминиевые кейсы. Через минуту вся группа Георгия уже у портала. Он бросает последний взгляд на Кирилла — короткий, оценивающий, без одобрения или порицания — и заходит, растворившись в искажении.

Портал снова сжимается, будто сделав глоток.

— Разбирайте, — резко скомандовал Кирилл, обрывая мои наблюдения.

Тут же оборачиваюсь. Он раздаёт браслеты — каждому, без исключений. Простые на вид, из тусклого металла.

— Это связка, — говорит он, застёгивая один на запястье Марины. — Как в Разломе, только в виде артефакта. Радиус ограничен, так что держимся кучно. Разорвётся, выкинет в случайное место.

Он защёлкивает браслет на своём запястьи и делает короткий взмах рукой.

Между нами вспыхивает еле заметная линия света — тонкая, как паутина, почти невидимая, но я ощущаю её кожей: лёгкое, стабильное натяжение. Она соединяет все запястья, дрожит в воздухе, но держится, создавая хрупкую, новроде бы реальную связь.

— Заходим, — коротко командует Кирилл.

Никто не переспрашивает. Никаких вопросов, никаких колебаний. Только мгновенное, синхронное движение.

Все двигаются разом — слишком слаженно, почти автоматически, будто этот момент уже много раз отрабатывали на каком нибудь полигоне. И всё равно… сомнение никуда не делось. Я вижу это по девчонкам. Даже Марина сейчас не ерничает — её плечи напряжены до каменной жёсткости, пальцы сжаты в белые кулаки, взгляд цепкий, настороженный, как у хищницы, почуявшей ловушку.

Подходим ближе к порталу. Он пульсирует перед нами, как живое, больное сердце. Втягивает в себя окружающий воздух, сжимается, а потом выплёвывает пространство обратно с тихим, влажным хлюпанием.

И в этот момент у меня в груди снова шевелится тот самый сгусток. Не боль — глухое, нарастающее давление. Как если бы внутри, прямо за грудиной, кто-то невидимый медленно, неумолимо сжимал кулак, перекрывая доступ кислорода.

Плохо. Очень плохо. Голова слегка кружится, в висках стучит. Но времени на раздумья, на панику уже нет. Все входят почти одновременно, один за другим, растворяясь в мерцающей пелене. И в голове, будто эхом, всплывают последние слова Кирилла: «Держитесь кучно.»

Ноги сами ускоряются. Я не отстаю. Шаг. Ещё шаг. Ближе к этой пульсирующей аномалии.

Портал принимает меня — и тут же скручивает.

Мир складывается в тугой, болезненный узел. Тело выворачивает, скручивает по спирали, как мокрое полотенце, которое кто-то пытается отжать. Ощущение уже знакомое, мерзкое, будто тебя проталкивают через слишком узкую, шершавую изнутри трубу, не заботясь о целостности костей и связок. Нет острой боли — есть абсолютная, тотальная дезориентация.

А потом…

…я просто открываю глаза.

Тишина. Густая. Давящая, как вата в ушах.

Темнота такая плотная, что кажется материальной — будто я оказался закопанным в подвале без окон, без ламп, без единого намёка на свет или выход. Ни следа портала. Ни одного члена команды.

Я медленно, осторожно втягиваю воздух. Он холодный. Сырой. Пахнет старым камнем, плесенью и чем-то ещё — металлом, может быть, или ржавчиной.

— Отлично… — бормочу я, но голос глохнет почти сразу, будто пространство его проглатывает, впитывает в себя без остатка.

Нащупываю браслет. Всё ещё на запястье. От него, по идее, должны расходиться нити света. Но сейчас… Ничего. Только холодный металл под пальцами. Либо он не работает в этом месте. Либо я просто не вижу нити в этой абсолютной, непроглядной темноте.

Внезапно доносится женский голос. Мягкий. Тихий. Настолько нежный, что он цепляет сразу, без сопротивления. Не пугает. Не настораживает. Наоборот — будто обещает тепло, понимание и безопасность. Он будто гипнотизирует.

Я даже не замечаю, как начинаю идти на него. Шаги становятся увереннее, быстрее, будто кто-то невидимый тянет за ниточки. Темнота не меняется, оставаясь абсолютной, слепой, но голос становится ближе. Чище, как будто источник где-то совсем рядом, за тонкой стенкой. Я тянусь к нему, почти не думая — как если бы это было самым естественным, единственно верным решением на свете в этой каменной гробнице.

И внезапно, лоб с глухим, костяным стуком упирается в холодный, шершавый камень.

Я резко останавливаюсь, выставляю ладонь вперёд. Холодная, неровная, влажная от конденсата сплошная стена.

Чёрт.

Я двигаюсь влево, ведя рукой по камню, как слепой. Пара шагов — и сразу угол. Тупик. Голос здесь становится тише, отдаляется, будто источник переместился.

Я разворачиваюсь. Иду обратно. Вправо. С каждым шагом голос снова набирает силу. Становится отчётливее. Ближе. Он теперь звучит прямо передо мной, будто говорящая стоит по ту сторону этой каменной толщи.

И наконец я разбираю слова:

— Почему всё пропало?.. — говорит девушка тихо, почти растерянно. — Неужели сломался… — она на мгновение затихает, и в тишине слышится лёгкий вздох. — …или с мальчиком что-то случилось?

Разводя руками в стороны, я наконец нащупываю не камень, а дерево.

Дверь?

Древесина тёплая, живое, с едва заметной текстурой волокон под пальцами.

А вот и ручка — металлическая, прохладная.

Я замираю на секунду, сам не понимаю почему. Какое-то глубинное, животное чутьё подсказывает, что мне не стоит туда входить.

Внезапно дверь словно открывается сама, без единого скрипа, без усилия. Просто отъезжает в сторону, бесшумно, как в хорошо смазанной ловушке.

И темнота наконец рассеивается.

Передо мной — спальня.

Не просто комната, а какая-то отдельная реальность, выстроенная с маниакальной, почти болезненной аккуратностью. В глаза сразу бросается кровать — огромная, высокая, королевская, с золотистыми, замысловатыми гравировками по изголовью. Сверху и по бокам свисают плотные, светлые, почти невесомые ткани с рюшами — это не просто украшение, а целая архитектурная конструкция, будто кровать завернули в слои роскоши.

На стенах — гобелены. Белые, с вплетённым тончайшим золотом, сложными узорами и символами, от которых начинает слегка ломить в висках, если задержать взгляд дольше пары секунд.

Я делаю шаг внутрь. Пол мягко пружинит под ногами, толстые ковры заглушают звук шагов до полной тишины. В центре комнаты — круглый стол. Светлый, из какого-то молочного мрамора. Идеально гладкий, без единой царапины.

За ним сидит девушка с крыльями.

Белоснежными.

Не «белыми». Именно белоснежными — как свежий, нетронутый снег высоко в горах, в который ещё никто не ступал. Каждое перо ровное, идеальное, словно вырезанное из самого чистого света. Они сложены за её спиной, огромные, почти невероятные. От этого зрелища меня пробирает дрожь — не от холода, а от какого-то глубинного, первобытного чувства, смеси благоговения и... ужаса.

Она сидит спиной ко мне.

На ней плотная белая ряса, ткань тяжёлая, почти церемониальная, скрывающая все линии тела. По краям — золотистые, сложные иероглифы, вплетённые в узор так органично, будто сама материя знает, зачем они здесь

Перед ней — стеклянный, идеально круглый шар. Он стоит на тонкой золотой подставке.

Внутри шара… она. Та же комната. Тот же стол. Она сама, сидящая спиной. С того же угла. С того же расстояния. Точно так, как вижу сейчас. Это не отражение. Это вид изнутри шара, как будто он — окно в эту же реальность, но с другой точки.

— Он сломался?.. — еле слышно, почти шёпотом произносит она, глядя в шар.

Голос не просто звучит — он касается. Скользит по слуху, по затылку, по чему-то глубоко внутри груди, оставляя после себя мурашки. Я сглатываю, не сразу понимая, что практически перестал дышать.

— Почему я вижу себя… — продолжает она растерянно, и в её голосе слышится искреннее, детское недоумение. — Он же не мог…

Она не договаривает. Резко оборачивается, как будто почувствовала мой взгляд на своей спине.

Длинные, струящиеся золотистые волосы взмывают дугой, быстро закрывая её лицо, но мне хватает и этого мига. Я успеваю увидеть глаза — огромные, цвета жидкого золота. Черты — настолько совершенные, гармоничные, что мозг просто отказывается подбирать слова, замирая в попытке осмыслить такую красоту. Это не человеческая красота. Это что-то иное.

— …Ангел, — вырывается у меня, хрипло, почти беззвучно.

Я сам не верю, что сказал это вслух. Слово повисло в воздухе.

Реакция мгновенная.

Она вскакивает, опрокидывая лёгкий стул с тихим стуком. Её крылья резко распахиваются — не угрожающе, а инстинктивно, как у существа, которое внезапно, глубоко испугалось. Белое перо, вырванное судорожным движением, медленно падает на ковёр.

В два шага, плавных и стремительных, она оказывается рядом со мной, и прежде чем я успеваю что-либо сказать, сделать, её ладони упираются мне в грудь.

Сила — неожиданная. Не грубая, не ломающая кости, но безапелляционная.

— Тебе нельзя здесь находиться, — шепчет она быстро, почти панически, и в её золотых глазах мелькает что-то похожее на ужас. — Уходи.

Меня буквально выталкивают назад, в открытую дверь, в поджидающую тьму. Ноги скользят по ковру, не могу устоять.

— Подожди, я не… — начинаю я, рефлекторно хватаюсь за край двери, пытаясь зацепиться, остановить этот неумолимый толчок.

Но дверь захлопывается. Глухо. Жёстко, с окончательным щелчком. Удар пришёлся прямо в лицо, в переносицу. Боль вспыхивает ярко, слёзы застилают глаза.

Я падаю навзничь, теряя опору, глухо, болезненно бьюсь затылком о холодный камень пола. Перед глазами на секунду вспыхивают белые, ослепительные пятна — почти такие же, как её крылья.

Тишина возвращается. Та же самая, всепоглощающая, давящая тёмная тишина.

— Нам вообще можно его касаться? — Молодой мужской голос раздаётся внезапно, будто из самой тьмы, откуда-то слева.

Я лежу на спине, не двигаясь, просто глотая воздух. Сердце где-то далеко, будто не моё вовсе.

Значит, меня нашли. В этой кромешной, вязкой пустоте. Так быстро. Не успел и пары минут побыть в неизвестности.

И тут приходит осознание.

Сквозь закрытые веки пробивается свет. Не резкий — тёплый, золотой, как полуденное солнце. удто я лежу не на холодном камне, а на раскалённом, сухом песке. Воздух тоже изменился: пахнет сухостью, жаром, чем-то пряным. Становится ощутимо теплее.

— А в чём затруднение? — Второй голос, спокойнее, глубже. Он звучит прямо надо мной.

— Ты видел, сколько на нём меток? — отвечает молодой. В голосе — напряжение, плохо скрытое, как у ученика, который боится ошибиться перед учителем.

Метки? Они вообще про меня говорят?

В прочем не важно, я отделён от остальных. Почему? Хрен знает. Сейчас мне остаётся только слушать. Впитывать, изображая бессознательность, отлично работает во всех фильмах.

Короткая пауза. Тишина становится плотной, почти торжественной.

— Господин Нил! — Позвал кого то второй.

Шаги. Не слышные. Но ощущаемые. Давление меняется, будто пространство слегка прогибается. Свет за веками становится ярче.

— Вы и пустова осмотреть не способны без моего взора?.. — Звучит третий голос, и он совершенно другой. Манерный, властный, древний. Он говорит медленно, растягивая слова.

— Это кандидат в ко... — начинает второй, но его обрывают.

— Бездари, — перебивает его тот, кого назвали Нилом. Вроде всего одно слово, но звучит как приговор.

По моему телу проходит дрожь. Не моя. Чужая. Словно волна холодного, чистого недовольства, прошедшая сквозь меня.

— Душа вернулась, — продолжает он тем же ледяным тоном. — Он уже бодрствует. Притворяется, в прочем как любой из их вида.

Твою мать...

...ну, не получилось. Не фартануло. Игра в опоссума провалилась с треском.

Я тяжело выдыхаю, больше не скрываясь, выдыхая вместе с воздухом остатки надежды на невидимость, и, не открывая глаз, произношу хрипло:

— И… что теперь со мной будет?

Ответ следует мгновенно.

— Ничего, — говорит Нил. — С душой или без, ты остаёшься бесполезным.

Я открываю глаза. Свет бьёт сразу, резкий и золотой, заставляя прослезиться. Передо мной — трое.

Двое сидят рядом, почти на корточках. Их тела обнажены по пояс, кожа молодого перенька смуглая, будто пропитанная солнцем, второй бледный. Кожа обоих исписана татуировками — символы, геометрические фигуры, спирали, знаки, похожие то на руны, то на математические формулы. Они симметричны, не декоративны — скорее функциональны, как схемы, нанесённые прямо на плоть. Некоторые татуировки слегка светятся, другие будто утоплены в кожу, как старые шрамы.

Первый, я так понимаю, младший бог. Лицо юное, почти мальчишеское, с живыми, ярко-зелёными глазами и слишком подвижной мимикой. Волосы светлые, почти белые, коротко остриженные, уши украшены тонкими, почти невесомыми золотыми кольцами. В его движениях, даже в этой застывшей позе, чувствуется какая-то зажатая энергия, хотя, возможно, это влияние их господина, что висит над ними невидимым давлением. Парнишка явно боится сделать что-то лишнее, но любопытство так и прёт из него.

Второй — старше. Лицо угловатое, вытянутое, с жёсткими, острыми скулами и тонким, почти безгубым ртом. Глаза тёмные, почти чёрные, но не пустые — в них горит тревожный, напряжённый огонь, будто он постоянно ждёт приказа или наказания. Его татуировки глубже, массивнее, линии грубее, будто выжжены раскалённым железом. Он держится скованно, плечи чуть приподняты и втянуты, словно привык прикрывать шею, как человек, много раз получавший по ней. На нём длинная накидка песочного цвета, края которой украшены вышитыми знаками — не золотом, а чем-то тёмным, почти чёрным. Вот он по ходу привык получать по шапке.

Бледный, держит ладонь у меня на груди. Но судя по положению его руки. Я опускаю взгляд ниже и понимаю с леденящей ясностью: его рука находится внутри.

Не разрывая ткань и кожу. Просто проходит сквозь, будто он решил ухватить меня за сердце напрямую, минуя всё лишнее.

— Э-это… — хриплый звук вырывается у меня, и я чувствую, как под его ладонью что-то внутри сжимается, не больно, а странно, неестественно, будто невидимые пальцы обхватывают орган, который никогда не должен быть тронут.

Он тут же, плавно, убирает руку и склоняет голову — жест быстрый, почти учтивый, но не извиняющийся, а формальный.

— Прошу прощения за вторжение, — говорит он. — Твой сосуд… вызвал интерес.

Я приподнимаюсь на локтях, инстинктивно, судорожно ощупываю грудную клетку. Всё на месте. Ни боли. Ни следа. Ни даже ощущения холода или нарушения целостности. Только лёгкое, противное щекотание под кожей, как память о вторжении.

— Не тревожься, — добавляет парнишка, и в его голосе слышится какая-то игривая, почти детская манерность, которую он явно пытается сдержать. — Ты не сопротивлялся. Опасности для тебя не было.

То есть если бы сопротивлялся, это была бы конечная?

Я смотрю на них внимательнее, сквозь ослепляющий, но уже чуть привычный свет.

Молодой — свободнее, почти игрив в своей сдержанности, как щенок на поводке. Точно сказывается влияние старшего и того, кто над ними.

Второй — напряжённый, зажатый, словно постоянно балансирует между долгом и страхом.

И над ними, где-то чуть поодаль, стоит их господин, Нил.

Высокий. Значительно выше их, выше любого человека, которого я видел. Его фигура стройная, почти идеальная, словно высеченная по какому-то эталону. Кожа светлая, матовая, без единого изъяна, поры или волоска. Волосы белые, длинные, частично собранные в сложный, но небрежный узел, частично свободно ниспадающие на плечи. Черты лица — холодные, точёные, лишённые человеческой мягкости. Глаза — светлые, почти серебряные, и в них нет ни злости, ни доброты. Только превосходство.

На нём чёрная полупрозрачная ряса, будто сотканная из дыма и тени. Сквозь неё просматриваются чёткие, рельефные линии тела, но без вульгарности, скорее как демонстрация совершенной формы. Золото — везде: массивные браслеты, кольца с камнями, тонкие цепи, вплетённые в волосы, серьги сложной формы. Да он ювелирку ограбил, не иначе.

Он смотрит на меня сверху вниз, и я физически ощущаю разницу уровней.

— Смотрите внимательнее, — произносит он лениво, обращаясь к младшим. — Перед вами уже не пустышка. Перед вами, ошибка, пережившая собственное стирание.

Второй бог нервно сглатывает.

— Но, владыка… метки противоречат друг другу. Некоторые, утрачены, некоторые… не завершены. Про стихию я даже не упоминаю.

— Потому что он не должен существовать в текущем виде, — отвечает Нил с тем же ледяным спокойствием — И всё же... существует.

Он делает один, плавный шаг ближе. Свет вокруг него будто подчиняется, становится ярче, концентрируется на нём, оттеняя его фигуру ещё резче. Давление воздуха нарастает.

— Скажи, смертный, — обращается он ко мне впервые напрямую. — Ты знаешь, сколько раз мир пытался тебя отвергнуть?

Я в ступоре. В самом что ни на есть идиотском, глухом ступоре. Я даже не понимаю, о чём они говорят. «Метки»? «Стихии»? «Отвергнутый»?

— Нет, — продолжает он сам. — И это прекрасно. Неведение, лучшая защита слабых.

Младший бог осторожно, почти шёпотом, спрашивает, не поднимая головы:

— Что нам с ним делать?

— Ничего. Оставьте его здесь, — произнёс Нил безразлично и махнул рукой, уже отворачиваясь.

Он сделал несколько шагов прочь, и само пространство будто послушно расступалось перед ним — свет стекал с его плеч, тени тянулись следом, как покорная свита.

Младший бог поспешил за ним, почти кланеясь заранее, и с осторожной поспешностью спросил:

— А… его вещи? Их тоже оставить?

Я перевёл взгляд — и сердце неприятно дёрнулось.

В руках у парня мои вещи. Амулет с глазом, осколок обелиска, пространственный стержень и стеклянный жетон.

Нил бросил на них быстрый, незаинтересованный взгляд и уже хотел снова махнуть рукой, но вдруг остановился.

Рука замерла в воздухе.

Он медленно обернулся и вгляделся в предметы внимательнее. Его взгляд стал плотным, почти осязаемым, словно он не смотрел, а читал сами слои реальности.

— … — он не произнёс ни слова.

Нил протянул руку.

Младший бог тут же, почтительно, чуть ли не с трепетом, вложил в его ладонь осколок обелиска.

Нил вертит его в пальцах. Золото его колец холодно блестит на чёрном камне. И на секунду мне кажется — нет, я почти уверен — осколок дёргается. Словно живой. Словно пытается вырваться.

Нил смотрит куда-то сквозь камень, сквозь стены, сквозь саму реальность. Лицо его неподвижно, но в глазах… в глазах мелькает что-то. Не интерес. Скорее… узнавание. Как будто он нашёл старую, давно потерянную безделушку, о которой и думать забыл.

Он молча кладёт осколок обратно в дрожащие руки младшего.

— Я передумал. — произнёс он спокойно и пошёл дальше, не оборачиваясь. — Он идёт с нами.

Старший бог хмурится, его бледное, исписанное татуировками лицо искажает лёгкая гримаса непонимания.

— Но… зачем он нам, господин?

Нил не оборачивается, продолжая плавно удаляться.

— Будет лакеем, — бросает он через плечо. И добавляет, и в его обычно безжизненном голосе звучит тончайшая, ледяная усмешка: — Вы ведь жаловались, что эта роль… не по вашему статусу.

Младший бог издаёт короткий, нервный смешок, тут же подавляя его и опуская взгляд. Старший отводит глаза в сторону, его челюсть напрягается. Молчаливое, унижение висит в воздухе.

Я резко поднимаюсь.

— Какой ещё лакей? — голос вышел жёстче, чем я ожидал. — У меня вообще-то есть команда.

Нил даже не повернул головы.

— Была, — коротко, без интонации, отвечает он.

И скрывается за массивным валуном, удто растворяется в самой складке ландшафта.

Я уставился туда, где он исчез.

Была?

— Они не могли меня бросить, — произнёс я уже вслух, скорее для себя, чем для них.

Младший бог молча протянул мне мои вещи. Его движения аккуратные, почти уважительные.

— Я склонен согласиться с господином. — Заговорил старший.

Голос его звучит ровно, но в нём ощущается та самая божественная отстранённость, когда судьбы смертных обсуждают без злобы, но и без участия.

— Твоя группа тебя оставила.

Я резко выдёргиваю вещи из рук младшего.

— Вы не можете этого утверждать.

Старший бог медленно поднимает руку и указывает длинным, тонким пальцем на мой браслет.

— Этот артефакт…

— Связка, — перебиваю я, стискивая зубы. — Я в курсе.

Он смотрит на меня чуть внимательнее, и в его тёмных, тревожных глазах на секунду мелькает что-то похожее на… удивление? Нет, скорее на лёгкое разочарование. Словно я чего то не понимаю.

— Не совсем. — Он на мгновение замолкает, будто подбирая слова, достаточно простые для моего понимания. — Это браслет жертвенной связи.

Младший бог оживляется, словно внезапно вспомнил давно заученный урок:

— Да… теперь и я вспомнил. Он приносит одно звено связки в жертву, чтобы остальные смогли пройти разлом без искажений.

Он сказал это легко. Почти буднично.

Старший тут же добавил, словно ставя точку:

— Не спрашивай, как именно происходит выбор. В нашем пантеоне подобные инструменты считаются… недостойными.

Младший пожал плечами:

— Слишком человеческие.

Я медленно снимаю браслет и сжимаю его в руке. В ушах гудит.

Значит, вот как.

Не ошибка. Не воля случая.

Меня отдали.

Я поднимаю взгляд туда, где исчез Нил, и снова внутри шевельнулось нечто холодное, тяжёлое.

Глава 29 Среди богов.

Холод в груди сжимается сильнее.

Значит… меня бросили… вот так просто.

Пульсация, ледяная и вязкая, поднимается выше — к ключицам, к горлу, к затылку. Мысли на мгновение мутнеют, словно кто-то медленно проворачивает внутри меня тяжёлый, ржавый ключ.

Я поднимаю взгляд от собственных босых ног — и меня ослепляет свет.

Настоящий, беспощадный, палящий. Не приглушённый свет лампы или монитора, а живой, жестокий свет солнца. Я резко щурюсь, прикрываю глаза ладонью, чувствую, как кожа тут же начинает гореть. Отвожу взгляд в сторону, к земле, и только тогда до сознания медленно, как сквозь вату, доходит, где я нахожусь.

Выжженный до костей Каньон. С высоты горы, на которой мы стоим, открывается бескрайний простор оранжево-красной, испещрённой тенями долины. Стены каньона тянутся вверх и вниз, изрезанные трещинами. Вокруг ни единой травинки. Ни клочка зелени. Только сухая, раскалённая пыль под ногами, мелкая, как пепел, и безупречно голубое, бездонное небо над головой.

Жара наваливается сразу, как тяжёлым одеялом. Воздух дрожит над раскалёнными камнями. По виску скатывается капля пота.

И… я улыбаюсь.

Сам не понимаю почему. И это абсурдно.

Меня бросили. Я должен злиться. Возможно, кричать. Ломать что-нибудь, бить кулаками по камням, пока костяшки не сотрутся в кровь.

Но вместо этого внутри — странное, почти детское чувство. Чистый, немой восторг. Как будто я шагнул в картинку с монитора своего компьютера, в один из тех фонов, что годами висели на рабочем столе. Или в один из тех снов, где мир выглядит настоящим, но к сожалению невозможным.

— Как красиво… — произношу я вслух, и в моём собственном голосе слышится неподдельное, почти наивное воодушевление.

Парнишка фыркает.

— Красиво? — он окидывает каньон ленивым, скучающим взглядом, словно перед ним не иной мир, а скучный, пыльный задний двор, который он видел тысячу раз. — Ты из какой дыры вообще выбрался, смертный.

Я опускаю глаза, на секунду зависаю.

В голове всплывает моя квартира. Полумрак. Закрытые шторы, не пропускающие свет. Холодный синий свет экрана монитора. Дни, похожие друг на друга, как страницы одной и той же, давно зачитанной книги, где ничего не происходит и не может произойти.

— Из дыры, под названием… затворничество, — отвечаю я.

Младший бог моргает, и в его глазах мелькает что-то похожее на внезапное понимание.

— Затворничество?.. — он кривится. — Тогда понятно. Сидеть безвылазно и медитировать, жуть.

Вот и первое недопонимание.

Он вдруг оживляется, выпрямляется во весь свой небольшой рост и почти по-человечески, с какой-то театральной важностью, протягивает мне руку. Я машинально жму её. Его пальцы тёплые, даже горячие, как раскалённые угли.

— Янь Цзы, — представляется он.

— Всегда было интересно, — говорю я, не отпуская его руку, чувствуя под пальцами странную, бархатистую текстуру кожи, — Янь Цзы… что из этого имя, а что фамилия?

Он удивлённо приподнимает брови.

— Это прозвище, — ровно, без интонации произносит Второй. — Называй его просто Огонёк.

Парнишка тут же закатывает глаза.

— А я то думал, когда ты влезешь, — бросает он в сторону старшего.

Они, похоже, не очень ладят.

Я перевожу взгляд на старшего бога. В отличие от Огонька, он почти не двигается, стоит как изваяние.

— А вы? — спрашиваю я.

— Маркус, — отвечает он коротко.

Я киваю.

— Денис.

Имя звучит… странно. Как будто слишком простое, слишком человеческое для этого места.

Я снова смотрю на браслет на запястье. Металл кажется тяжелее, чем раньше.

Не сейчас. Мысль приходит сама, чёткая и холодная. Потом. Разберусьс этим потом.

Сейчас важнее другое.

— Так… что дальше? Что от меня требуется, раз я теперь… лакей.

— Лакей, — повторяет он, медленно. — Слишком громко. Для твоего положения.

Я пожимаю плечами, чувствуя, как пот скатывается по спине под одеждой.

— Тогда переведите на человеческий. Что от меня требуется то?

Янь Цзы фыркает и, не церемонясь, плюхается на плоский, гладкий камень рядом. Камень тут же начинает тихо потрескивать, будто под ним тлеют невидимые угли.

— Идёшь рядом, — лениво тянет он, закинув руки за голову и уставившись в бесконечное небо. — Смотришь. Слушаешь. Иногда бегаешь. Иногда несёшь. Иногда, — он косится на Маркуса и ухмыляется, — если тебе разрешат, открываешь рот. И то, не факт, что тебя кто-то услышит.

Маркус продолжает, уже отворачиваясь, его взгляд скользит по горизонту, выискивая что-то невидимое мне:

— Ты, в первую очередь, расходный материал.

Я киваю. Без обиды. Без удивления. Я и сам это прекрасно понимаю.

Маркус разворачивается и идёт в сторону высокого, треснувшего камня, за которым несколькими минутами раньше бесшумно исчез Нил.

— Если не поторопимся, — бросает он через плечо, — нас выстегнут.

— Точно, — Янь Цзы тут же подрывается. Лицо его на мгновение искажает неподдельный, почти детский испуг. — Быстрее, обратно!

Увидев этот испуг, я тут же, не раздумывая, поторопился следом. Ноги сами несут меня по осыпающимся тропинкам, мимо острых выступов, и над глубокими разломами. Камень хрустит под ногами, пыль щиплет глаза. Я даже не чувствую усталости, только дикое, какое то животное желание не отстать,

И вот мы выходим к небольшому лагерю, втиснутому в узкую расщелину между двумя отвесными стенами каньона. Ничего лишнего: несколько низких, песочного цвета тентов, ящики, чёрные палки торчащие в земле, похожие на тот стержень что дал Кирилл. Воздух здесь гуще, тяжелее, видемо от чьей то черезмерной силы.

Навстречу нам из-под тени одного из тентов выходит девушка.

Чернокожая, кожа матовая, идеально гладкая, без единого шрама или родинки. Белоснежное каре обрезано ровно, как по линейке, ни одного выбившегося волоска. Глаза — тёмные, почти чёрные, бездонные, смотрят жёстко, оценивающе.

На ней странная, но практичная одежда: что-то среднее между индийскими мешковатыми штанами и курткой авиатора, всё подогнанное по фигуре, перехваченное кожаными ремнями с блестящими застёжками. На бёдрах и плечах — металлические, похожие на броню вставки. Запястья обмотаны плотной тканью с вытканными узорами, которые, если приглядеться, едва заметно шевелятся. На шее — амулет в форме ломаного, незамкнутого круга, изнутри которого сочится тусклый, холодный свет.

Она останавливается в паре шагов от нас, перекрывая собой путь вглубь лагеря.

— Это ещё что? — холодно, без приветствия спрашивает она, скользя взглядом по мне сверху вниз, будто рассматривая нечто неприятное, прилипшее к подошве. — Вам выговоров мало было?

Янь Цзы тут же задирает нос, будто вспомнил, что он всё-таки бог.

— Вообще-то, — тянет он с показной, немного надутой важностью, — мы выполняем приказ самого господина Нила. Нам велено забрать его с собой.

Он кивает в мою сторону.

Девушка медленно, с явным, нескрываемым презрением, снова переводит взгляд на меня.

— Хотите сказать, в этом насекомом есть что-то полезное?

Маркус отвечает почти сразу, ровно, без эмоций:

— Господин не ответил для чего он нам. Но, кажется... — он на мгновение запинается, — он решил взять его в качестве пушечного мяса... — На мгновение он задумался — Или в качестве ключа. — Последнее он протянул почти не слышно, скорее только для себя.

Девушка резко, как пантера, поворачивается к нему. Взгляд — как лезвие.

— Кажется? — цедит она. — С каких пор тебе позволено додумывать за господина?

Она делает шаг ближе к Маркусу, и даже воздух вокруг неё будто сгущается, напрягается, становится тяжелее дышать.

— Знай своё место.

Пауза. Тяжёлая. Давящая.

— Вас взяли как лакеев, — продолжает она уже холоднее, переведя взгляд с Маркуса на Янь Цзы, который всё ещё пытается сохранить гордый вид. — Вот и идите. Занимайтесь своими делами. А не приводите сюда всякий мусор.

— Вообще-то… — игриво, с вызовом тянет Янь Цзы, явно собираясь вставить что-нибудь дерзкое

Но он не успевает.

Резкий удар, сухой, хрустящий, как будто ломают доску пополам. Кулак девушки врезается ему прямо в грудь, и парнишку буквально складывает пополам — он выдыхает воздух рывком, лицо искажает гримаса боли, и он оседает на корточки, корчась, хватая ртом воздух.

Я даже не дёргаюсь. Мускулы застыли. Только сглатываю, чувствуя, как ком в горле мешает дышать.

Девушка наклоняется, хватает его за плечо, разворачивает и пинает под зад — без злобы, буднично, как мешок с мусором.

— Тебе тоже нужно напоминание? — бросает она через плечо Маркусу.

Маркус молча отворачивается и идёт вперёд, к центру лагеря. Ни слова. Ни жеста. Ни тени сопротивления.

Потом она медленно поворачивает голову и смотрит на меня.

— Что ты умеешь?

Я уже открываю рот, почти автоматически, первое, что приходит в голову — «проповедь» — вертится на языке, готовая сорваться. Но я успеваю оборвать себя, закусив губу до боли. Про это — никому.

И вдруг я понимаю, с леденящей ясностью, что кроме этого… у меня ничего и нет.

И от этой безысходности, от абсурда ситуации, я просто… улыбаюсь. Кривая, нервная гримаса сама растягивает губы.

— Я могу… поддержать разговор, — вырывается у меня попытка отшутиться, звучащая жалко даже в моих ушах.

Внезапно мир переворачивается. Жаркая, колючая земля встречает меня всем телом с размаху. Пыль вздымается облаком, забивается в нос, в рот, царапает лицо. Я лежу, таращусь в безупречно синее, безжалостное небо, и не сразу понимаю, где верх, а где низ, и что вообще произошло.

Это был удар по ногам? Я даже не видел движения.

Боль догоняет позже. Не резкая — глухая, вязкая, разлитая по всему телу сразу, будто меня встряхнули изнутри.

Тень падает на лицо, заслоняя солнце. Она стоит надо мной, рассматривая.

— Умеешь что? — повторяет она, уже без раздражения.

— Н-ничего, — быстро, почти захлёбываясь, говорю я. — Меня… меня взяли лакеем. Так сказал Нил. Господин Нил.

Она выдыхает сквозь зубы длинным, раздражённым шипением.

— На кой чёрт нам ещё один лакей…

Отворачивается и уходит прочь, растворяясь в тени между тентами.

Я приподнимаюсь, опираясь на локти, проверяю ногу — целая. Пока, целая.

— Собирай палатки, — бросает она через плечо, уже не глядя. — Пять минут. Потом проверю.

Я поднимаюсь на ноги, пошатываясь, потираю затылок. Быстро же она меня приложила. В голове гулко, но мысли, к удивлению, выстраиваются чётко.

Ладно. Сказано — делаем. Иначе одним пинком не обойдётся. Да и, в конце концов… это моё первое поручение. Среди богов. Нельзя ударить в грязь лицом. даже если ты уже лежишь в ней.

Я криво усмехаюсь про себя.

Мотаю головой, отгоняя лишнее, и иду к первой конструкции, что попалась на глаза.

И это они называют полаткой?

Высокая, почти в два человеческих роста, конструкция из тяжёлых тканей цвета выжженной меди, прошитых сложными, мерцающими узорами, они будто медленно пульсируют. Опоры — не просто колышки, а гладкие, чёрные, отполированные стержни, которые не вбиты, а словно сами уходят в землю, без единого следа. Полупрозрачные полотнища на входе, дрожат от горячего ветра, хотя ветер здесь, в этой расщелине почти не чувствуется.

Да это же полноценный шатёр.

Ну… Хозяин — барин. Палатка так палатка, — думаю я, пожимая плечами, и тянусь к ближайшему креплению — странному, похожему на сплетённую металлическую змею, сжимающую ткань.

Дёргаю. Не сильно, так, что бы понять что и где закреплено.

Шатёр издаёт низкий, неприятный звук, будто стон, как если бы натянули живую, пересохшую жилу. Узоры на ткани вспыхивают ярче, несколько нитей холодного света дёргаются, как в припадке, и вся ткань внезапно теряет натяжение. Один из чёрных стержней с лёгким шипением уходит в сторону, полотно провисает, и вся конструкция начинает медленно, неохотно оседать, будто устала держать форму.

— Э-э… — вырывается у меня.

Я поспешно хватаюсь за другую сторону, за сплетение «змей», дёргаю ещё раз, пытаясь вернуть всё как было — и только усугубляю. Под полотном раздаётся хруст. Из складок ткани на песок высыпаются небольшие, огранённые, похожие на кристаллы камни — полупрозрачные, с тусклым внутренним свечением. Они, падая, трескаются с тихим звоном и гаснут, превращаясь в обычную пыль.

Вокруг — движение. Я чувствую взгляды. Не глазами, а кожей.

Косые. Оценивающие. Не злые, но и не добрые. С холодным, отстранённым интересом.

Несколько существ — боги, полубоги, кто их разберёт — смотрят из-под тентов, но не вмешиваются. Как будто ждут, чем это закончится.

Неужели я что то длаю не так?

— …тебя точно выстегнут, — раздаётся рядом спокойный, ровный голос.

Маркус стоит сбоку, скрестив руки, и смотрит на разваливающийся шатёр без удивления. Скорее… с профессиональной, усталой обречённостью, будто видит это уже в сотый раз.

— Что-то не так? — спрашиваю я, всё ещё держа обмякшее полотно.

— Ты его ломаешь, — уточняет он без эмоций. — Причём старательно.

Я отпускаю полотно, и оно окончательно оседает на песок, превращаясь в жалкое, дорогое недоразумение.

— Это не обычная ткань, — продолжает Маркус. — И не обычная конструкция.

Он отходит на пару шагов и указывает подбородком на соседний, нетронутый шатёр.

— Смотри.

Маркус касается одного из кристаллов, вмонтированных в основание каркаса. Не нажимает, не дёргает — просто проводит подушечкой пальца по его грани.

Кристалл вспыхивает мягким синим светом.

В следующее мгновение шатёр схлопывается. Не падает, не складывается — а именно схлопывается, втягиваясь внутрь самого себя, складываясь в аккуратный, плотный свёрток размером с книгу. Никакого шума. Ни сопротивления. Только лёгкий свист воздуха.

— …что за… — выдыхаю я.

Маркус, не меняя выражения, снова проводит рукой по тому же кристаллу, теперь торчащему из свёртка. Шатёр раскрывается обратно, выстреливая вверх, материализуясь из ничего, и возвращается в исходное, натянутое состояние за долю секунды.

— Кристаллы, якоря формы, — поясняет он. — Через них всё управление. Одно касание. Одно намерение.

Он смотрит на разваленный мной шатёр, на кристальную пыль на песке.

— А ты просто выдрал их с корнем. В буквальном смысле.

Вот вроде бы накосячил. Основательно. А внутри — тихо. Ни всплеска паники, ни волны стыда. Только холодная, пустая констатация факта. Ох уж эти чудеса безэмоциональности.

— Понял, — киваю я. — Теперь-то понял.

— К сожалению, поздно, — отвечает Маркус.

Я даже кивнуть не успеваю.

Удар приходит сбоку — резкий, точный, выверенный. Снова по ногам. Не чтобы покалечить, а чтобы гарантированно уронить. Всё происходит слишком быстро — мелькает что то белое, потом резкая боль в коленях, и мир снова переворачивается, закручиваясь вокруг оси. Я во второй раз за сегодня оказываюсь на земле — лицом к раскалённому песку.

Воздух выбивает из лёгких.

По лагерю прокатываются короткие смешки. Не громкие, не злые — скорее ленивые, скучающие, как реакция на ожидаемый номер программы.

Пыль медленно оседает на губы, на ресницы. Я поднимаю взгляд, щурясь. Снова эта белоснежка, стоит прямо передо мной, заслонив собой солнце.

— Я смотрю, — говорит она спокойно, без повышения голоса, — ты решил ускорить процесс адаптации.

Я пытаюсь подняться на локти. Получается не сразу — тело не слушается. От третьего подобного удара я точно отключусь.

— Я… — начинаю, но она просто поднимает руку, сжав пальцы. Я автоматически затыкаюсь.

— Не говори, — продолжает она, опуская руку. — Когда лакей говорит без разрешения, это ошибка. Когда ломает имущество, это проблема.

Она смотрит на разваленный шатёр, потом медленно переводит взгляд на меня.

— Ты знаешь, сколько энергии ушло на его настройку?

Я молчу. Потому что, блять, не знаю. Откуда мне вообще это знать. Да и судя по её лицу, ответ ей не особо нужен.

— Конечно, не знаешь, — констатирует она. — Ты даже не понимаешь, что держал в руках.

Она делает шаг ближе. Тень от неё накрывает мне лицо.

— Встань.

Я подчиняюсь. Медленно, с усилием, поднимаюсь на ноги, чувствуя, как песок сыплется с одежды. Колени дрожат.

Она ждёт, пока я выпрямлюсь полностью, не торопясь. Её взгляд блуждает по моей фигуре, будто оценивая степень повреждений.

— Запомни, — говорит она негромко, но так, что каждое слово врезается прямо в сознание. — Ты можешь учишься на ошибках. Но здесь платят за них.

Она обходит меня по кругу, медленно, как инструктор, осматривающий неисправное оружие. Я чувствую её взгляд на спине, на шее, на руках. Ожидание висит в воздухе.

— Ещё один шатёр. Ещё один кристалл. Ещё одна идиотская шутка. — Она останавливается у меня за спиной. — И ты будешь не лакеем, — наклоняется ближе, — а примером для остальных.

Кто-то за спиной тихо хмыкает. Кто-то отворачивается — не из жалости, а скорее от скуки, вероятно, им не впервой наблюдать такое. Для них это рутина.

Она выпрямляется. Тень отступает.

— Исправляйся. — Короткий, безразличный жест рукой в сторону дальних шатров.

Она уходит, даже не обернувшись.

Я остаюсь стоять ещё пару секунд, просто чтобы убедиться, что она действительно ушла, а не стоит где-нибудь за спиной, в тени, ожидая, когда я расслаблюсь, чтобы снова ударить по моим бедным ногам.

Тишина лагеря возвращается не сразу — она словно натягивается обратно, как ткань.

Я выдыхаю. Медленно. Осторожно. Так, будто вздох тоже может быть поводом для наказания. В лёгких горит, в коленях ноет, в голове — без изменений, всё такая же отстранённая ясность.

Ладно. Денис. Исправлсяяй.

Я иду к шатрам уже иначе — не как человек, которому дали поручение, а как тот, кому дали под зад и теперь он должен отрабатывать свою ошибку.

Такс. Кристаллы. Теперь они кажутся мне не просто странными украшениями, а скорее опасными, живыми устройствами. Вдруг они взорвутся, если я прикоснусь неправильно? Может, сперва понаблюдать, как это делают другие? Но вокруг никто не занимается сбором палаток — все просто отдыхают, попутно наблюдая за мной.

Ну и хрен с вами...

Присматриваюсь. По граням кристаллов бегут тонкие, почти невидимые линии света — они откликаются на движение моей руки, даже на направление взгляда. Интересно. Лёгкое касание подушечкой пальца, без нажима, с чётким мысленным намерением — свернуть — и ткань шатра послушно сворачивается сама, складываясь в аккуратный, плотный свёрток.

Хах… это вызывает какой-то детский, глупый восторг. Бац — и свернулась. Удивительно. Просто и элегантно.

Так, нужно собраться. Дальше — остальные шатры.

Я работаю молча. Никто не мешает. Никто не помогает. Иногда ловлю на себе взгляды — быстрые, оценивающие, равнодушные. Уже не с насмешкой, а скорее как смотрят на инструмент: сломается — выкинут, работает — пусть работает.

Постепенно лагерь меняется. Шатры исчезают один за другим, будто их и не было. Ящики закрываются сами собой с тихими щелчками. Кристаллы гаснут, превращаясь в обычные тёмные камни. Люди, точнее, боги, начинают собираться в небольшие группы, переговариваться короткими, резкими фразами, которых я не понимаю. В воздухе появляется движение, напряжение другого рода — не томящее ожидание, а сгущающаяся готовность к действию.

Я прохожу мимо одного из почти погасших костров и слышу обрывок разговора:

— …наконец-то.

— Три дня. Три грёбаных дня сидели, как приклеенные к этому месту.

— Господин Нил редко держит на месте так долго. Значит, впереди ждёт нечто… интересное.

Кто-то коротко, сухо усмехается.

— Главное, что выдвигаемся.

Я невольно замедляю шаг.

Три дня…

Неужели я пролежал без сознания целых три дня? Без воды и еды. Стоп... а когда я вообще ел в последний раз?

Стоило только вспомнить про еду, и желудок тут же скрутило, будто он пытается переварить сам себя. Головой-то понимаю, что голодовка в такой срок к добру не приведёт, но — смотря на своё состояние, и не скажешь, что я не ем и не пью дней пять, если не больше. Нет изнуряющей слабости, нет тремора, нет этого зверского голода, который должен бы грызть изнутри. Только лёгкая, назойливая пустота и сухость во рту, но и та кажется больше психологической.

Я поднимаю взгляд. На глаза поподается Нил, он стоит выше остальных, на выступе каньона, спиной к солнцу. Его фигура кажется вырезанной из света и тени: чёрная полупрозрачная ряса колышется на ветру, золото на теле лениво мерцает, как будто ему не нужно спешить вместе с остальными.

Он не отдаёт приказов. Но лагерь уже живёт по его решению.

Маркус проходит мимо меня, бросает коротко:

— Собрал? Хорошо. Дальше держись в центре, но не мешайся под ногами.

Огонёк появляется рядом с едва слышным шорохом, оглядывает каньон с детским, почти радостным интересом, потирая ладони.

— Ну что, лакей, — шепчет он, — наконец наша прогулка продолжается. Надеюсь, размяться получится. — Его взгляд устремляется вперёд.

Я оборачиваюсь по направлению его взгляда.

Каньон уходит дальше, глубже, извиваясь между каменными стенами, будто раскрытая рана земли. Жар от камней поднимается волнами, воздух дрожит.

Я машинально сжимаю в руках сумку со свёрнутыми шатрами, но через мгновение кто-то, ловкий и быстрый, выхватывает её у меня из рук и бежит к толпе, растворяясь среди тел.

— Выдвигаемся! — гулко, как удар по наковальне, скомандовал кто-то впереди.

Я перевожу взгляд. Впереди мужчина в латных доспехах, будто вырубленных из цельного куска тёмного металла. Пластины плотно подогнаны, ни щелей, ни лишнего украшательства — только функциональность. Лицо скрыто под полумаской, из-под неё виден лишь жёсткий, квадратный подбородок и тонкая, бесстрастная линия рта. Голос — хриплый, уверенный, такому, подчиняешься не задумываясь.

Нил же…

А Нил по-прежнему молчит. Но он спустился с выступа и теперь стоит среди остальных, чуть в стороне. Он даже не оборачивается, не смотрит на латника. Просто делает один, плавный шаг вперёд — и этого хватает. Это не команда. Это — факт. Мы идём. Потому что он пошёл.

Цепь приходит в движение почти мгновенно, без суеты, без толкотни, будто все только этого и ждали. Я быстро нагоняю всех и вклиниваюсь в центр, как было рекомендовано Маркусом. Строй вытягивается, превращаясь в живую колонну: впереди — Нил и латник, рядом с ними ещё несколько фигур. Какие-то новые лица, которых я раньше не замечал в лагере. Они не похожи на остальных. Даже через такое расстояние чувствуется — это не младшие и не средние боги. Их присутствие ощущается кожей, как физическое давление, как изменение гравитации. Воздух рядом с ними кажется плотнее и тяжелее что ли.

Позади меня Маркус. Чуть в стороне, ленивой, почти кошачьей походкой, будто на вечерней прогулке, идёт Янь Цзы, его глаза скользят по стенам каньона с лёгкой, едва уловимой усмешкой.

Я иду, стараясь никого не задеть, не сбиться с темпа, не выдать лишнего звука — даже песка под ногами стараюсь не поднимать. Камни под ногами горячие, местами острые, как лезвия. Каньон сужается, расширяется, снова сжимается, словно мы идём по внутренностям огромного, давно мёртвого, но всё ещё дышащего жаром существа.

Стенки каньона покрыты трещинами, из которых иногда вырывается сухой, горячий воздух. Где-то сверху осыпается каменная крошка с тихим шелестом. Тени рваные, ломаные, солнце режет глаза, отражаясь от красной породы.

И где-то внутри — шевеление. То самое.

Холодный сгусток в груди напоминает о себе. Не резко. Осторожно, едва ощутимо. Как будто что-то проверяет. Лёгкая, неприятная пульсация поднимается к горлу, на миг перехватывает дыхание, и во рту появляется привкус старых монет.

Не сейчас. Только не сейчас.

Я глотаю это ощущение, как глотают горькое, противное лекарство, и заставляю себя смотреть вперёд, на спину Нила. И холод, будто уловив команду, всё же отступает, сжимаясь обратно в плотный узел под рёбрами

Мы углубляемся. Свет меняется, становится тусклее, приглушённее.

Каньон темнеет. Камень из обычного красного становится багровым, почти чёрным у основания, словно веками впитывал кровь. Воздух густой, тяжёлый, пахнет железом и пылью, давит на грудь. Где-то впереди тянется низкий, непрерывный гул — не звук даже, а движение, вибрация, будто сама земля ворочается под кожей.

Мы делаем ещё несколько шагов — и воздух рвётся.

Я не понимаю, что происходит, пока это уже не происходит вблизи.

Стена слева осыпается. Не просто осыпается — она взрывается изнутри. Камень трескается и крошится, как сухая, давно сгнившая кора. Раздаётся скрежет — будто гигантский нож царапает по кости. Сверху, из-за скал, раздаётся гортанный, протяжный рёв, от которого сводит зубы.

Я не успеваю даже вдохнуть.

Меня сносит плотным, режущим порывом, который даже не похож на воздух. Тело летит в сторону, плечо с глухим, костяным ударом врезается в стену. Раздаётся хруст. Я перекатываюсь по земле, ударяюсь локтем, коленом, лицом, захлёбываюсь пылью и мелким щебнем. Камни бьют по спине и бокам, как осколки гранаты.

Перед глазами — огонь. Кровь. Беспорядочные вспышки света.

Впереди, из раскрывшейся, зияющей трещины в стене, вываливаются бесформенные, шевелящиеся куски плоти. Нет… это не просто плоть. Это что-то живое.

Они лезут отовсюду — из-под земли, из теней, из самой породы. Огромные, перекрученные, с пастями, которые не должны так раскрываться. Их рёв сливается с грохотом, и мир превращается в сплошной шум.

Я пытаюсь подняться, ноги подкашиваются, и я валюсь обратно на колени, упираясь руками о расколотый, острый щебень. Камень режет ладони, кожу сдирает до мяса, и я тут же отдёргиваю руки. По предплечью расползается жжение — ссадина, глубокая, уже забитая грязью и пылью. Когда только успел?

Мимо проносится кто-то из богов — настолько быстро, что воздух за ним разрезается, как ткань, оставляя за горящий след. В следующую секунду вспыхивает пламя — не огонь, а сгусток чистого жара. Лицо обдаёт волной, ресницы будто опаливаются, и я отшатываюсь, зажмуриваясь.

Какого чёрта тут происходит?!

Я всё-таки встаю — и прямо передо мной выкатывается, как клубок гниющего мяса, одна из тварей. Из глубины этого нечто вытаращивается глаз — влажный, живой, с красными прожилками, и он явно смотрит на меня.

Я даже не успеваю испугаться.

Меня грубо отталкивают в сторону. И почти сразу кто-то хватает за воротник и дёргает так, что позвонки на мгновение клинит. Меня выдёргивают из центра хаоса, как мусор, мешающий под ногами.. Я скольжу по камню и останавливаюсь у чьих-то ног.

Поднимаю взгляд.

Господин Нил.

Он стоит спокойно. Прямо. Неподвижно. Его чёрная ряса даже не колышется в этом вихре.

Вокруг — мясо, кровь, разорванные тела монстров. Взрывы света и тьмы, удары, сокрушающие камень, крики — и ничто не приближается к нему. Твари будто не видят его. Или видят — и боятся.

Я лежу у его ног, запыхавшийся, грязный, с разбитым плечом и кровью, сочащейся сквозь разорванную ткань на руках.

Его подчинённые же уничтожают всё живое вокруг. Маркус — чётко, методично, без лишних движений, каждый удар точен и смертелен. Янь Цзы — смеясь, почти играючи, оставляя за собой синие, холодные всполохи огня, которые сжигают плоть до тла. Остальные — ещё страшнее, непостижимее. Их удары ломают не только тела, но и саму форму существ, будто стирают их из реальности, заставляя исчезать без следа.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, в открытые раны.

Я тоже так смогу.

Когда-нибудь.

Обязательно смогу.

Бой заканчивается внезапно. Последний монстр падает, разрубленный надвое ударом, который я даже не успел увидеть. Его кровь шипит на раскалённом камне.

Наступает тишина. Давящая. Звенящая.

Боги двигаются дальше, как ни в чём не бывало. Трупы собирают быстро, без слов, закидывают в пространственные мешки. Потоками энергии смывают кровь — будто убирают грязь после работы.

Кто-то проходит мимо и пинает меня сапогом.

— Разлёгся тут, — доносится от него сухой, безразличный голос.

Я поднимаюсь, оглядываю руки, колени. Боли нет. Но понимание что это серьёзные травмы, присутвтвует. Снова смотрю на Нила.

Он всё так же молчит. Просто продолжает идти дальше, и остальные тут же подтягиваются вслед за ним. Я огляделся в поисках кого-то похожего на лекаря и, заметив повеселевшего Янь Цзы, подошёл ближе. Уже было открыл рот, чтобы спросить, но увидел его короткий, отчётливый жест — палец у губ. Молчи.

Л-ладно.

Спустя пару минут молчаливой ходьбы, стены каньона расступаются в стороны. Пространство становится шире, свет бьёт сильнее, и я понимаю — мы выходим на открытое плато каньона.

Здесь почти нет стен. Только растрескавшаяся, мёртвая земля, исполосованная глубокими разломами. И вдалеке висит провал в пространстве. Оно висит, как плохо зашитая рана реальности: края дрожат, сворачиваются внутрь.

Я напрягаюсь всем телом, готовясь к бою, хотя умом понимаю — если отсюда полезет что-то вроде тех тварей, я даже пискнуть не успею. Просто стану ещё одним трупом в мешке. Хотя она даже собирать меня не станут.

Но сражение так и не наступает.

Пространство вокруг разлома ведёт себя неправильно.

Песчинки застыли в воздухе, будто кто-то нажал паузу. Звук шагов глохнет, становится ватным. Даже моё дыхание звучит так, словно я под водой. Свет ломается, идёт полосами, как через грязное, треснувшее стекло.

Один из богов впереди останавливается.

— Фон нестабилен, — произносит он ровно. — Этот может и рвануть.

Нил не реагирует, только останавливается в нескольких шагах от разлома.

Другой, тот самый, что держится ближе всех к нему, делает несколько осторожных шагов вперёд, вглядывается в дрожащую рану реальности, потом — медленно обводит взглядом остальных. Его взгляд скользит по фигурам, задерживается на лицах… и в конце концов останавливается на мне. На долю секунды. Потом он едва заметно, качает головой.

— Стабилизировать нужно сейчас, — говорит он. — Но… У нас нет подходящих людей.

Я чувствую это раньше, чем понимаю. Ощущение, как холодный, скользкий червь, шевелится у меня в груди. Не резко — лениво, как зверь, который приоткрыл один глаз.

И я замечаю, что Нил смотрит в мою сторону. Не полностью — лишь через плечо. Его взгляд, пустой и тяжёлый, касается меня… и тут же уходит обратно, будто он увидел всё, что нужно, и потерял интерес.

Приближённый это видит. И поворачивается в мою сторону.

— У тебя две минуты! — резко бросает он, глядя прямо на меня.

Что? Две минуты? На что? Я даже не успеваю задать вопрос вслух.

Все взгляды тут же, будто по команде, сходятся на мне. Сначала с сомнением. Потом — с интересом.

Меня тут же толкает в спину Янь Цзы — резко, без предупреждения, не давая ни секунды на раздумия.

— Сказано, делаешь, — шипит он мне в ухо. — Иначе и нам достанется. А мы с тобой не друзья, чтобы за тебя отвечать.

Я оглядываюсь на Маркуса в последней, глупой надежде. Он ничего не говорит. Просто кивает. Медленно. Серьёзно. Как перед казнью.

Огонёк доталкивает меня почти до самой трещины и тут же отступает назад, будто боится оказаться слишком близко.

По инерции, теряя равновесие, делаю ещё пару шагов вперёд.

И пространство в ту же сикунду сдавливает меня. Не равномерно — точечно. Грудь сжимает. Виски пульсируют. Левое колено будто тянут в сторону, а правое — вдавливают вниз. Кожа покалывает, словно я стою рядом с оголённым проводом.

Разлом шумит. Не звуком — ощущением. Он будто хочет раскрыться.

— Приступай, — раздаётся позади. Голос мягкий. Ровный. Без приказа.

И что мне делать? Не использовать же проповедь...

Хотя… какая разница. Они — боги. Что могу я такого, чего не смогут они? Моя сила рядом с их — просто пшик.

Я делаю шаг вперёд.

Холод в груди усиливается, стягивается в узел, будто кто-то сжимает сердце изнутри ледяной ладонью. Поднимаю взгляд на искажённое пространство.

В голове — тишина.

Я открываю рот.

И чувствую, как холод в груди напрягается. Будто нечто внутри меня, дремавшее до этого, делает шаг вперёд, занимая место в лёгких, в горле, на языке. Оно хочет стать моими словами. Не спрашивая разрешения.

Будь что будет.

— Останови дрожь творения, — начинаю я, не задумываясь. — Где ткань мира рвётся, зашей светом. Где путь ломается, выпрями волей. Где время спотыкается, поставь печать.

Я говорю, а вокруг всё так же тихо. Слишком тихо. Будто мир… не отзывается. Никакой обратной связи, никакого привычного давления. Слова повисают в мёртвом воздухе, как пыль.

— Да станет шаткое твёрдым, да утихнет бегущая бездна, да встанет мир на своё место. Во имя Равновесия и Истины.

…И действительно. Мир молчит. Совершенно.

Ни отклика. Ни дрожи пространства. Ни того знакомого ощущения, будто что-то внутри мироздания шевельнулось в ответ. Вообще ничего.

Слова падают... мёртвыми. Просто звук. Просто воздух.

Я медленно оборачиваюсь.

И почти сразу — смех.

Короткий. Громкий. Разный. Кто-то фыркает, прикрыв рот рукой. Кто-то откровенно ржёт, запрокинув голову. Кто-то просто качает головой, смотря на меня как на деревенского дурачка

Решили, что я сумасшедший. Понимаю. Я бы и сам так подумал.

И тут же замечаю — смеются не все.

Господин Нил — неподвижен. Лицо всё то же. Холодное. Каменное. Ни тени эмоции. Ни усмешки, ни раздражения. Он просто смотрит. Словно ждал именно этого.

Янь Цзы тоже не смеётся. Он широко раскрыл глаза, будто ожидал чего угодно, но не этого. Его взгляд скачет с меня на Нилла и обратно.

А мужик рядом с Нилом… что дал две минуты… Он смотрит на меня так, будто я только что сделал нечто недопустимое. Или невозможное. Он даже побледнел, и на его обычно бесстрастном лице проступила лёгкая, но отчётливая тень шока.

— Патриарх слов, — произносит он негромко, почти шёпотом.

И воздух будто щёлкает.

Он тут же резко оборачивается к Господину Нилу. Встречается с его взглядом — и мгновенно опускает глаза.

— Понял, — тихо добавляет он.

В ту же секунду вокруг становится тихо.

Слишком тихо.

Боги переглядываются.

Глава 30 Кандидат.

Я оглядываю застывших богов.

Ещё мгновение назад был смех. Пренебрежение. Скука, плохо скрываемая за высокомерными взглядами. И вдруг — тишина. Глухая, как после взрыва. Будто каждый из них внезапно вспомнил нечто важное.

Стоило тому мужику заговорить — и все тут же затихли.

Почему? Кто такой Патриарх слов, что одно его упоминание заставляет этих всесильных существ неметь?

Хотя нет, судя по реакции, их успокоил Нил... Не вербально видимо.

Может… Нил взял меня не просто так?

В тот раз, когда он взял в руку осколок, он явно что-то понял. Да и осколок с того самого момента молчит. Не подаёт признаков жизни.

Я невольно сжимаю карман, чувствуя под тканью твёрдый, холодный выступ. Сосредотачиваюсь, пытаясь уловить хоть малейшую вибрацию. Лёгкий холодок. Тонкий, едва ощутимый. Значит, живой. Но слишком спокойный. Нет того резкого холода...

Внезапно проносится громкий, рвущий барабанные перепонки треск.

Каньон вздрагивает.

Звук проходит по нему, как удар когтей по стеклу — резкий, противный, леденящий душу. Будто что-то огромное и незваное вонзается прямо в ткань реальности и рвёт её. Земля под ногами ломается с глухим, влажным хрустом. Трещины расходится веером.

— Плоть, — кто-то бросает коротко.

Боги исчезают с мест.

Не бегут — размываются, будто их вырезали из кадра. В следующую секунду пространство вокруг взрывается множеством движений. Из зияющих разломов в земле выламываются щупальца. Толстые, как башни, покрытые складками серой, влажной плоти, с крючьями вместо присосок и ртами по всей поверхности. Они хлещут вслепую, крошат камень в пыль, оставляют в породе дымящиеся, ядовитые борозды.

Одного из богов, что стоял ближе всего к краю, быстро, почти нежно обвивает щупальце и утаскивает вниз, в разверзнувшуюся пасть земли. Мгновенно. Без крика. Просто исчез.

Второго следом, прежде чем он успевает среагировать.

Я даже моргнуть не успеваю, как из тех же самых разломов взрывается свет.

Молнии бьют из-под земли, будто сам каньон взбесился. Энергия проходит по трещинам волнами, и в воздух летят ошмётки плоти, чёрный дым, гарь, обломки раскалённого камня. Вонь жжёного мяса забивает лёгкие, даже глаза щиплет.

Сверху падает что-то огромное — бесформенная туша с десятком шевелящихся пастей, с телом, которое не держит форму, постоянно переливаясь, как кипящая глина. Её разрезают в воздухе, не касаясь. Кто-то из богов просто проводит рукой — и тварь ломается пополам с сухим, костлявым хрустом.

Из воздуха, из нестабильных разломов, и даже из самой тени появляются новые твари. Собранные из лоскутов плоти. Множество ртов, глаз, бесполезных конечностей.

А их уничтожают быстро. И очень даже эффективно. Без лишних движений.

Как назойливых насекомых.

А Нил…

Нил стоит в стороне. Спокойный. Отвернувшийся от меня. Он просто смотрит куда-то вдаль, будто наблюдая за скучным спектаклем, а не за битвой титанов в сердце каньона.

И внезапно меня уводит назад.

Резко. Жёстко. Прямо за плечо, как крюком.

Я разворачиваю голову — и вижу, как что-то впилось мне в левое плечо. Нет, не впилось — вгрызлось.

Зубы. Много. Десятки мелких, острых, гнилых зубов. Они уходят глубоко — в плоть, в мышцы, почти до самой кости.

Монстр наполовину торчит из нестабильного разлома прямо за моей спиной. Его тело — месиво плоти и вонючей, липкой слюны, стекающей по моей руке.

Я упираюсь в него здоровой рукой.

Скользко.

Мерзко.

Пальцы проваливаются в пульсирующую, тёплую плоть.

Я оглядываюсь на богов. Мечусь взглядом, ищу помощи.

Хочу крикнуть.

Хочу попросить.

Но…

…их лица — пустые. Безразличные. Они видят, что происходит, и не шелохнутся. Они не станут помогать.

Ну конечно. Чужак — сам по себе. Справишься — выживешь. Нет — твоя проблема.

Челюсть монстра на секунду разжимается, подбрасывая меня вверх от резкого движения, и тут же смыкается снова — глубже, сильнее. Боль пронзает плечо и всё руку.

Жадный ублюдок.

Он пытается меня сожрать.

В этот момент что-то вываливается из кармана штанов и падает на камень с глухим, металлическим звоном.

Металлический стержень что дал Кирилл.

Пространство стабилизирует?

Что ж, держись, ублюдок.

Хватаю стержень здоровой рукой — и со всего размаху втыкаю его в плоть монстра.

Челюсть раскрывается шире, издавая хриплый, шипящий звук. Но он не отпускает. Снова перехватывает меня, затягивает глубже в свою липкую пасть. Зубы скребут по кости. Если всё так продолжится, он мне руку отгрызёт. Или утащит целиком.

Стержень начинает покрываться чёрными узорами, похожими на молнии. Они ползут по его поверхности, потрескивая тихим, зловещим электричеством, будто стержень впитывает в себя хаос вокруг. Но ничего не происходит. Ни взрыва, ни вспышки. Просто холодный металл в тёплой плоти.

Неужели его нужно вогнать поглубже…

Я бью по нему ладонью.

Ладонь пробивается насквозь.

Кровь.

Я хватаюсь за стержень, выдёргиваю — и втыкаю снова. Глубже. До упора. Тёплая, чёрная кровь брызгает мне в лицо.

Мир дёргается.

Монстр взвывает — и наконец разжимает челюсть.

Я лечу.

Пыль.

Тьма.

И… тишина.

Я открываю глаза.

Потолок шатра. Надо мной — прозрачная колба, внутри которой тихо мигает тусклый, зелёный светлячок. Где-то рядом потрескивает костёр — сухой, ровный звук, успокаивающий в своей простоте.

Я опускаю взгляд.

На полу, рядом с моей кроватью, свернувшись калачиком, спит девушка. Вокруг разбросаны пустые бутылки со спиртным — на одной даже виднеется знакомая гордая надпись "Водка".

Я жив.

Легкие наполняются воздухом, в груди что-то щемит, но работает. Я определённо жив.

Вдох…

…выдох.

Медленно. Осторожно. Такое ощущение, будто любое лишнее движение, любой резкий звук сейчас может вернуть меня обратно — в треск костей и в чёрную пасть. Что там вообще произошло? Мысли вязкие, тяжёлые, как смола, они цепляются друг за друга, не желая складываться во что-то цельное. Помню всё какими-то рывками — огонь, плоть, запах гари, чья-то рука… или не было ничего такого.

Я открываю глаза полностью и медленно осматриваюсь.

Шатёр.

Большой, высокий, как те, что я собирал, но есть разница. Местные узоры на ткани — они не светятся и не пульсируют магией. Наоборот, выглядят старыми, выцветшими, вышитыми тусклыми нитями, словно они работают и без той показной мишуры. Стойки шатра — из какой-то тёмной, почти чёрной древесины, отполированной до лёгкого блеска. От них тянет едва уловимым теплом, хочется даже встать и прикоснуться.

А воздух… густой, насыщенный запахами трав, дыма от костра и чего-то горького, лекарства наверно. Никаких механизмов. Никаких прозрачных экранов. Никакой привычной системы. Только тихий треск поленьев где-то сбоку и мягкое, почти незаметное давление на кожу — будто сам шатёр следит, обволакивает, заботится. Просто наблюдает за моей побитой задницей.

Больничный. Магический. Шатёр получается.

Я опускаю взгляд на себя — и замираю.

Левая рука, плечо и часть грудной клетки туго перебинтованы. Бинты широкие, плотные, пропитаны какой-то дрянью, от которых исходит холодок. Наложены аккуратно, почти профессионально, с таким знанием дела, что я бы так никогда не смог.

Память тут же подсовывает образ.

Зубы. Много зубов, острых и желтоватых. Разрезанная плоть, струящаяся тёплая кровь. Ощущение, как челюсть смыкается на кости, пытаясь переломить её.

Я сглатываю. В горле пересохло.

Рука вообще работает?

Осторожно пробую пошевелить левой рукой. Сначала пальцами — откликаются. Потом кистью — вращается. Затем плечом — поднимается, хоть и с трудом, сквозь давление бинтов. Ни резкой боли, ни прострелов, ни жжения. Только тупое, глухое ощущение сдавленности — бинты слишком туго натянули.

Это… как-то неправильно. Должно болеть. Должно ныть, пульсировать, сводить с ума блин.

Я перевожу взгляд на правую ладонь.

Точно. Они же были расцарапана в клочья. Сейчас же на ладони лишь странные, сухие, сморщенные лоскуты кожи, будто старая, отмершая оболочка, готовая отвалиться. Я осторожно поддеваю их ногтем большого пальца, отслаиваю.

Под ними — чистая кожа. Целая. Ровная, чуть розоватая. И никакой боли, ни малейшего намёка на свежую рану.

Я несколько секунд просто смотрю на ладонь, поворачиваю её под слабым светом шатра, сжимаю пальцы в кулак, разжимаю. Никакого дискомфорта. Только лёгкая, приятная гибкость, как будто я просто хорошо выспался.

— Неужели… — слова вырываются сами собой. — У меня есть какая-то сверх регенерация?

Сжимаю кулаки. Костяшки не болят. Суставы не щёлкают. Всё работает идеально.

— И меня теперь попросту нельзя убить, — произнёс я свою главную, бредовую мысль вслух, и от этого стало ещё нереальнее.

Девушка на полу издаёт еле слышный, сонный вздох и переворачивается на другой бок, укрывшись плащом.

Треск костра за пределами шатра и еле слышное, завывание ветра успокаивают, возвращая к реальности. К знакомому ритму.

Нет нет нет. «Сверх» чего угодно не бывает. Нужно успокоиться и поставить себя на место. Иначе я так заработаю синдром главного героя, а потом окажусь с разорванной глоткой в первой же стычке из-за собственной самоуверенности.

Все навыки имеют свои нюансы, свою цену, свои ограничения. И это восстановление — если оно и в правду есть — тоже должно иметь какой-то подвох.

Нужно взглянуть, что под бинтами. Увидеть рану своими глазами, действительно ли она зажила, или это просто очень хороший обезбол и там сейчас кровавое месиво.

Но стоит ли мне ворошить рану сейчас, в полутьме шатра, грязными руками? Вдруг я занесу заразу... и всё, ампутация по плечо. Или может, сорву какой-нибудь магический шов, если он там есть конечно...

Любопытство перевешивает осторожность. Я медленно, подушечками пальцев, ощупываю плечо сквозь бинт, надавливаю именно там, где помню, что зубы монстра должны были пройти глубже всего. В голове отзывается ноющая, тупая боль — запоздалая, давящая. Но она не здесь, не в теле. Скорее эхо, отголосок травмы, застрявший в памяти, а не в плоти.

Я оттягиваю край бинта именно там, где зубы должны были сомкнуться между костей, где должно было быть месиво.

И…

Никакого месива. Никаких швов. Никаких свежих, сочащихся ран. На коже — розоватые, едва заметные отметины. Неровные, вытянутые, словно следы от старых, давно затянувшихся шрамов. Они выглядят так, будто прошли недели. Или месяцы.

А не часы. Хотя… сколько вообще времени прошло с того момента?

Я начинаю стягивать бинты — осторожно, но настойчиво, просто хочу убедиться, что меня не обманывают собственные ощущения, что это не галлюцинация от боли или потери крови.

Зацепляю несколько витков бинта, тяну вниз, и вдруг полотнище, прикрывающее вход в шатёр, бесшумно отодвигается в сторону.

В шатёр заходит мужчина.

На вид — лет тридцать. Подкачанный, сухой, с телом человека, который привык к движению и постоянной нагрузке. На нём простая спортивная одежда, без знаков, без печатей, без намёка на принадлежность. Белая кожа, короткая стрижка, каштановые волосы. И… лисьи уши.

Я тут же вглядываюсь в его голову внимательнее. И на самой макушке действительно красуются два лисьих уха.

Настоящие. Идеальной формы. Невероятно пушистые на вид, с тёмными кисточками на кончиках.

Они слегка дёргаются, реагируя на движение воздуха, и это почему-то сбивает дыхание сильнее, чем всё произошедшее до этого.

Мужик делает шаг внутрь, не глядя на меня, и говорит на ходу, явно продолжая мысль, начатую снаружи:

— …ты идиотка, толку от нашего спора, если ты…

Он не договаривает.

Поднимает глаза, ищущие того, с кем он говорил.

И натыкается на меня — замершего, с полуразмотанными бинтами, уставившегося прямо на его лисьи уши с немым, глупым изумлением.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга в тяжёлой, гулкой тишине шатра. Только треск костра снаружи нарушает её.

— …Так ты живой? — удивлённо, с оттенком недовольства произносит он.

Потом тяжело вздыхает, потирая переносицу пальцами, будто у него внезапно заболела голова.

— Так она знала, — бормочет он себе под нос. — Поэтому и спровадила меня. Богиня жизни, блять.

Последние слова он почти выплёвывает и тут же пинает ногой какой-то потрёпанный рюкзак, валяющийся у стойки шатра. Тот с глухим стуком отлетает в угол.

Я наконец отрываю взгляд от его ушей — длинных, рыжеватых, с чёрными кисточками на концах, которые сейчас слегка прижаты к голове, — и машинально отмечаю ещё одну деталь.

На его коже нет узоров. Ни светящихся линий, ни печатей. Нет следов божественной силы, которые я уже успел заметить у остальных. Он выглядит… слишком обычным. Похожим на человека. Если не считать этих ушей.

— Ты не богов? — Не сдержавшись, выпаливаю я.

Мужик даже не смотрит на меня. Просто отмахивается рукой, будто отгоняя назойливую муху.

— Задрали уже с этим, — коротко, с раздражением бросает он, и его уши чуть дёргаются в сторону, словно подражая его настроению.

Он опускается на корточки рядом с девушкой, лежащей на полу, и тянется к ней.

Будить будет?

Но его рука, уже почти коснувшись её плеча, внезапно уходит дальше — прямиком к небольшой синеватой бутылке, которую та сжимает у груди, словно это сокровище.

Он выдёргивает бутыль ловким движением. Тяжело выдыхает, и в этом выдохе — целая гамма: досада, усталость, что-то похожее на жалость.

— Я только выпросил её у алхимиков… — глухо говорит он, глядя на бутылку. — Чёрт. Зря я им не заплатил.

Выругавшись под конец, он грубовато, даже неуклюже подхватывает девушку на руки. Она что-то невнятно бормочет, но не просыпается, только клонит голову к его плечу. Мужик так же неуклюже, но с какой-то врождённой осторожностью укладывает её на свободную кровать напротив, поправляет под ней скомканное покрывало и накрывает лёгким одеялом, словно делает это не в первый раз, но и не слишком часто, нет того самого автоматизма.

— И варить для меня не станут теперь… вот же морока, — продолжает он, потирая виски.

Он задерживается на секунду, смотрит на её спящее, безмятежное лицо, затем резко, словно поймав себя на чём-то лишнем, выпрямляется и подходит обратно ко мне. Его лисьи уши едва заметно шевелятся, улавливая каждый звук в шатре, а выражение лица меняется — исчезает бытовое раздражение, появляется сосредоточенность, почти профессиональная, сухая собранность.

— Головокружение, боль, скованность в плече или непроходимость каналов, — перечисляет он ровно. — Что-нибудь беспокоит?

Я на секунду прислушиваюсь к себе и качаю головой.

— Да вроде всё в порядке.

И только сейчас, осознав, что рядом не бог, с холодным, оценивающим взглядом, не существо, для которого я — просто наблюдаемый объект, а кто-то говорящий нормально, по-человечески, по нормальному, я с облегчением выдыхаю. Напряжение, что сжимало грудную клетку с момента моего пробуждения здесь, чуть ослабевает.

— Как-то даже отлегло, — добавляю я честно, почти не думая. — От того, что рядом... ну, в общем, такой же человек.

Он тяжело выдыхает — звук усталый, привычный — и на мгновение прикрывает глаза.

— Отсутствие узора не значит, что я человек, — говорит он спокойно, без упрёка. — Я такой же бог, как и остальные. Просто контроль получил не через силу.

Он говорит это без гордости, без бахвальства. Просто объясняет очевидный, по его мнению, факт, и при этом внимательно, оценивающе оглядывает меня с головы до ног, будто сверяет увиденное с какой-то внутренней таблицей.

Я молчу.

Вообще-то я и сам мог бы догадаться. Маша же тоже божество — и без всяких узоров по коже. Но мне всё равно хотелось… надеяться. Хоть на мгновение. Что я здесь не один такой. Что есть кто-то, кто расскажет, каково это — быть человеком среди богов. Кто заранее скажет, чего мне ждать. Ибо к тому, что я мог стать пищей, я был совсем не готов.

— Ты точно уверен, что всё в порядке? — продолжает он, обходя кровать по кругу.

Он останавливается у меня за спиной, наклоняется ближе, и его дыхание слегка касается моего затылка. Вдруг он говорит, и голос звучит прямо у самого уха:

— А вот эта хрень тебя не беспокоит?

Его пальцы, холодные и точные, касаются моего позвоночника в районе шеи, чуть ниже черепа.

Меня тут же передёргивает. Резко. Непроизвольно, как от удара током. Всё тело вздрагивает, мышцы сами собой напрягаются.

Он сразу, мгновенно отдёргивает руку и отходит на шаг. Его лисьи уши резко прижимаются к голове, а на лице появляется хмурое, сосредоточенное выражение.

— Всё-таки беспокоит, — произносит он уже совсем другим тоном — не врачебным, а скорее… настороженным. — И сильно, судя по реакции. Кто же тебя этим наградил?

Я потираю шею, чувствуя странную, неприятную ломоту, будто в том месте кто-то вставил мне ледяной гвоздь, и машинально переспрашиваю:

— Этим?

Вопрос излишний.

Я и сам уже понимаю, о чём он говорит. О холодном сгустке в груди, который то и дело пытается подняться — то к горлу, то к голове.

Так он знает, что со мной. Значит, сможет помочь? Или хотя бы объяснить, что это и как от этого избавиться?

— Да, вот этим, — подтверждает он и снова касается моей шеи.

В голове раздаётся оглушающий щелчок.

Глаза мгновенно наполняются слезами, дыхание сбивается, тело начинает трясти, будто меня бросили в ледяную воду и тут же вытащили на раскалённый камень. Становится жарко, кожа горит, а по всему телу прокатывается пульсирующая боль, словно каждый нерв решил напомнить о себе одновременно.

Ощущения возвращаются разом.

Все.

Страх. Боль. Паника. Усталость.

Я сжимаюсь на кровати, впиваюсь пальцами в простыню и зажимаю рот. Всё внутри рвётся наружу — крик, вой, истерика.

Мужик, увидев мою реакцию, резко отшатывается.

— Чёрт… — вырывается у него.

Он разворачивается и выбегает из шатра, даже не оглянувшись.

Я тянусь след, срываюсь с кровати и падаю на пол, поджимая колени. Холодный камень бьёт в бок.

От удара я невольно вскрикиваю и зажимаю рот сильнее.

Я лежу, дрожа и захлёбываясь дыханием.

Мне нельзя кричать.

Ни звука.

Ни стона.

Если закричу — сбегутся эти высокомерные боги. И тогда меня точно выстегнут за лишний шум, не разбираясь, что со мной происходит. Я для них не пациент, а проблема.

Я медленно перекатываюсь, неловко. Плечо тянет, грудь сдавлена не до конца размотанными бинтами. Локтем задеваю стеклянные бутылки на полу — те, что остались после девушки. Они звенят, катятся по камню.

Я замираю, задерживаю дыхание.

Тишина.

Никто не врывается.

Пока.

Мне нужно успокоиться.

Нужно взять себя в руки.

Я слишком расслабился. Пока эмоции были заблокированы — уже во второй раз позволил телу и разуму плыть по течению. А теперь этот поток прорвался разом.

Теперь я понимаю что чувствовала Кристина. Понимаю почему она решила по скорее закончить всё это. Но я не она, я не хочу вот так закончить. Этот поток нужно перекрыть. А открывать — потом. Медленно. По капле.

В памяти вспыхивает образ — резкий, болезненно чёткий. Подземелье. Паника. В тот раз я сознательно подавил чувства.

Я сглатываю.

Может, и сейчас получится.

Нет.

Не «может».

Получится.

Я больше не чувствую тот сгусток: того холода больше нет. Он исчез. Тот мужик… похоже, убрал его. Или отодвинул. Да плевать что он сделал.

Нужно начать говорить, только открыть рот... и слова польются сами.

— Да будет ум мой тих, как храм, — шепчу я сквозь зубы, подавляя стон.

Голос хриплый, надломленный, но слова ложатся точно. Я сглатываю ком в горле, будто пытаюсь проглотить собственную речь, удержать её внутри, и продолжаю:

— Поставь, Господи, стражу у дверей разума моего. — Пространство отвечает. Не давит откликается. — Отгони наваждение, — воздух густеет, — усмири бурю мыслей. И да пребудет разум мой цел, как пламя, что не гаснет во тьме.

Боль притупляется, становится терпимой, собранной, лишённой хаоса.

И через мгновение я могу выдохнуть.

Тело обмякает. Я распластываюсь на камне, раскинув руки, каменный пол холодит спину и голову. Дыхание выравнивается.

И тогда в голове появляются шёпоты.

Тихие.

Неразборчивые.

Как шелест листьев. Как далёкое эхо в моём пустом храме. В них нет злобы. Нет давления. Они просто существуют.

— Давно я вас не слышал, — шепчу я и слабо улыбаюсь. — Даже соскучился.

Поднимаю руку перед глазами, разглядываю дрожащие пальцы. Под кожей ощущается сила — знакомая.

— И по тебе тоже, — добавляю я тихо.

— А мы тут при чём? — раздражённо бросает Янь Цзы где-то совсем рядом с шатром, и его голос звучит так, будто он вот-вот полезет в драку.

— Он под вашим надзором, — резко отвечает сбежавший лис. В голосе, откровенная паника, плохо спрятанная под злостью. — Мне плевать, что вы с ним сделаете. Но за последствия я отвечать не стану.

Я медленно поднимаюсь с пола.

Колени слушаются. Ничего не плывёт. Хорошо.

Я выпрямляюсь, тянусь, будто только проснулся после тяжёлого сна. Позвоночник хрустит в нескольких местах — сухо, отчётливо, как будто встают на место смещённые позвонки.

В этот момент полог шатра с силой распахивается.

Лис влетает внутрь первым, буквально затаскивая за руку сопротивляющегося Янь Цзы. Следом, спокойно и без суеты, словно прогуливаясь по парку, входит Маркус. Они замирают на пороге.

Смотрят на меня.

Маркус делает шаг вперёд, поднимает руку и проводит ею по воздуху. Пространство вокруг ладони искривляется, словно его кто-то смял, а затем с тихим дрожанием возвращается в норму.

— Ты… — лис смотрит на меня так, будто видит впервые. — Я же тебе канал пробил. Как ты так быстро восстановился?

— Что ты сделал?! — взрывается Янь Цзы. Он дёргается вперёд, замахивается на лиса, но тот успевает резко отскочить в сторону. Янь Цзы на мгновение замирает, явно удивлённый этой прытью. — Ты ещё и уворачиваешься?

В следующее мгновение Янь Цзы уже рядом с ним. Удар — быстрый, точный, без лишнего размаха. Нога Янь Цзы сносит лису опору, и тот с глухим стуком валится на пол, ахнув от неожиданности.

Я моргаю. Знакомый удар… а точнее, его последствие — я точно так же оказывался на полу после удара Белоснежки.

Маркус тут же, плавно и без усилий, перехватывает Янь Цзы за плечо и оттаскивает его в сторону, как назойливого щенка.

— О помощи просили Старшую Люкрею, — говорит он ровным, но не терпящим возражений тоном.

Он косится на кровать. На девушку, всё ещё лежащую там без движения, укрытую одеялом. Значит, это и есть та самая Люкрея.

— Зачем влез? — продолжает Маркус, уже глядя прямо на лиса, который потирает ушибленный бок.

— Он ещё и канал ему пробил! — встревает Янь Цзы, всё ещё кипя. — А если бы он умер?! Кто бы тогда отвечал?.. — Огонёк на мгновение завис, и видимо найдя ответ, продолжил. — Так ты на нас хотел скинуть?!

Маркус медленно поднимает руку, и Янь Цзы тут же, будто по команде, замолкает, лишь недовольно хмурясь.

— Будь у него больше энергии в сосуде, — спокойно говорит Маркус и переводит взгляд на меня. — Буквально на каплю больше. И от лагеря не осталось бы и следа.

Так я… мог взорваться, что ли?

— Да не перегибай, — фыркает Янь Цзы, озвучивая мою же мысль. — Не мог же он взорваться на самом деле.

Маркус тяжело выдыхает. Коротко. Раздражённо.

— Неучи, — бросает он, отмахиваясь, и подходит ко мне ближе. Он открывает маленькую, аккуратную сумку на поясе. — Я так понимаю, ты применил свой навык, чтобы восстановиться?

Он вытаскивает свёрнутую кофту и штаны — мои — и протягивает их мне.

Я опускаю взгляд на себя.

…я стою в одних трусах. По пояс в грязи и засохшей крови.

Медленно, стараясь не выдать смущения, поднимаю взгляд, беру одежду из его рук.

— Применил, — отвечаю я, натягивая штаны. . — А что?

Маркус не отвечает сразу. Он стоит слишком спокойно, слишком собранно, руки за спиной. Но его лицо… лицо выдаёт его с головой. В глазах мелькает что-то острое, жаждущее — он хочет что-то спросить. Очень хочет. Но по какой-то причине — не может.

Янь Цзы, видимо, не выдерживает этой тянущейся тишины.

Он подскакивает ко мне, бесцеремонно оттесняет Маркуса плечом и почти с детским азартом выпаливает:

— А можешь ещё раз применить навык?

Я замираю на полудвижении, держа кофту в руках.

— Зачем? — спрашиваю я и краем глаза ловлю взгляд Маркуса.

Тот буквально впивается взглядом в Янь Цзы так, будто чего то ждёт от него.

— Я всегда хотел увидеть, как работает Патриарх слов, — Огонёк тараторит, не замечая этого палящего взгляда. — Но вы, блин, мрёте как мухи.

На лице Маркуса на мгновение появляется едва заметная улыбка. Очень короткая. Почти воображаемая. Но стоит ему встретиться со мной взглядом — и покерфейс возвращается на место.

Кажется я начинаю понимать.

Им интересна моя сила, но им запретили говорить на эту мему.

А Маркус, этот хитрый, скользкий жук… Он подтолкнул пацана, чтобы тот задал вопрос вместо него. Все последствия аккуратно скинул на болтливого пацана. Удобно.

— Сколько их было в последний раз? — не унимается Янь Цзы. — Тысяч десять?

— Двенадцать. — Голос раздаётся неожиданно. Спокойный. Сонный, будто его обладатель только что проснулся.

Я перевожу взгляд на кровать.

Девушка приподнимается, садится на край, потирая глаза одной рукой. Она выглядит помятой, но собранной. По реакции Маркуса — лёгкому, почти незаметному повороту головы в её сторону — ясно: разговор внезапно идёт именно туда, куда ему нужно.

— А, значит, двенадцать тысяч, — довольно кивает Янь Цзы, не уловив разницы.

— Просто двенадцать, — лениво, почти с укором поправляет она.

Она зевает, тянется к полу так, что хрустят суставы, поднимает с пола пустую синеватую бутылку, заглядывает внутрь, и вздыхает — звук усталый, привычный к разочарованиям.

— Ты путаешь Патриарха и обычного заклинателя.

Она медленно осматривает нас всех поочерёдно, будто только сейчас по-настоящему проснулась. Её взгляд останавливается на мне чуть дольше, чем на остальных.

— А почему их так мало? — искренне, почти по-детски удивляется Янь Цзы.

— У Сюэ Янь-цзуна было двенадцать полководцев, — отвечает она, и её голос становится ровнее, хотя в нём всё ещё слышна сонная хрипотца. — Странный мужик был. Незадолго до смерти отстроил себе огромный замок… В котором его, кстати, и похоронили… Да и полководцев там же закопали.

Она качает головой, словно отгоняя старые, ненужные воспоминания.

— Впрочем, к чему это я. Патриарх отказался от становления Богом и уничтожил собственную душу. А его полководцы каким то образом выполняют работу хранителей, хотя божественности не достигали. В общем, каждое Испытание они выбирают всего двенадцать человек из его потомков. И пытаются… воспитать Короля.

Она кидает короткий, выразительный кивок в мою сторону.

— Так что, перед вами один из будущих королей. Или хороший труп. Как подарок для некроманта самое то.

Маркус едва заметно кивает. Не мне — своим мыслям. Будто какая-то догадка наконец встала на место.

Янь Цзы моргает, переваривая информацию.

— Как всё сложно…

— С кандидатами всегда так, — девушка встаёт и подходит ближе.

Она останавливается напротив меня, смотрит внимательно, почти с интересом, и добавляет уже холоднее:

— Впрочем, кандидаты Патриарха обычно умирают ещё до начала Испытания. Точнее, в самый первый его день.

Она чуть склоняет голову набок, будто изучая редкий экспонат.

— Не думаю, что он станет исключением.

Глава 31 Урок воды.

Я, типа, какой-то принц, что ли?

Да быть такого не может.

Ладно, допустим на секунду, что я потомок этого Цзуна… но неужели во всём мире не нашлось кандидата получше, чем я? Какой-то парень сидящий взаперти.

Что же там за инвалиды тогда, что им пришлось выбирать меня?

— С чего вы вообще взяли, что я какой-то там кандидат? — невольно озвучиваю мысль.

Люкрея не торопится отвечать. Она отходит к столу возле кровати. Достаёт какие-то разноцветные колбочки, булькающие странными жидкостями. Что-то растирает в ступке, переливает из одной ёмкости в другую, работает молча, сосредоточенно, будто в разговоре и не участвовала.

Маркус уселся на моей кровати, локти на коленях, и тоже не спешит отвечать. Смотрит куда-то в стену, задумчивый. Огонёк, развалился на кровати напротив, закинув руки за голову, и с интересом наблюдает за происходящим.. А Лис... испарился — будто его и не было.

Я снова смотрю на Люкрею. В комнате повисла тягучая, напряжённая тишина.

Она заканчивает мешать, встряхивает колбу с мутной жидкостью и, не колеблясь, залпом выпивает содержимое. Вздрагивает всем телом, тяжело выдыхает, морщится, будто проглотила живого угря.

— Так-то лучше, — бурчит она себе под нос, ставя колбу обратно.

Потом медленно поднимает взгляд на меня. Глаза у неё становятся чётче.

— Метка на сосуде. — Внезапно говорит она, без предисловий.

— Что? — не улавливаю мысль.

— Узор на окантовке, связанный с наследием. — Она говорит медленно, будто ребёнку. — И метка в виде рта в центре. Это метка Кандидата.

— Рот? — Маркус поднимает бровь.

— Да, — спокойно подтверждает Люкрея. — Такой… с нездоровой ухмылкой. Жутковатый, так даже правильнее, — поправила она себя.

— Не крылья? — уточняет он.

Она отрицательно мотает головой:

— Метки с крыльями у него не видела.

— А когда мы его нашли, была! — Янь Цзы резко вскакивает с кровати, чуть не опрокинув пустую бутылку лежащую рядом. — Такая, с ангельскими пёрышками!

В голове вспыхивает образ — ослепительно белые, пушистые крылья, расправленные за спиной. Такие прекрасные, невозможные.

— Может, — голос Огонька тут же размывает образ, — под градусом не туда посмотрели? — Янь Цзы подходит ближе, садится возле Маркуса и передаёт тому одну из пустых бутылок.

Люкрея бросает на них недовольный, почти злой взгляд, затем переводит его на меня. В её глазах читается усталость и какая-то странная смесь раздражения и заботы.

— В кровать, — коротко приказывает она, кивая на подушку.

Я не спорю. Сил нет спорить, да и смысла не вижу. Ложусь на кровать и вытягиваюсь, как струна.

Она подходит ближе. Лицо серьёзное. Кажется из-за этих двоих меня сейчас препарируют. Ну спасибо, пацаны.

— Расслабься и не двигайся, — произносит она.

Маркус встаёт, обходит кровать с другой стороны и добавляет ровным, почти будничным голосом:

— И не сопротивляйся.

Отлично. Фразы одна приятнее другой.

Люкрея кладёт ладонь мне на грудь. Ладонь холодная, но через секунду от неё начинает расходиться странное, покалывающее тепло. И в ту же секунду вокруг её головы поднимается зеленоватая пыльца. Мелкая, светящаяся, она кружит, словно живой, пульсирующий нимб. Потом движение резко меняется — поток разделяется, и тонкая, извивающаяся линия тянется к её шее, скользит по плечу и плавно перетекает по её руке мне на грудь.

Внутри что-то разливается. Тёплое. Чужое. Как будто в меня вливают жидкий свет.

И внезапно — пустота.

Вся грудная клетка немеет, будто её просто выключили. Даже дыхание не ощущается... хотя нет, чувствую, как живот поднимается и опускается, значит, ещё дышу.

Люкрея убирает руку, встряхивает ею в сторону — пыльца исчезает, будто её никогда и не было.

Маркус тянется следом. Его рука медленно опускается на мою грудь. И проходит сквозь. Сквозь ткань кофты, сквозь кожу, кости, мышцы… и медленно углубляется дальше, прямо внутрь меня.

Я вздрагиваю. Всем телом. Маркус шевелит рукой у меня внутри. Тянет. Крутит. Смещает что-то там, глубоко.

Изо всех сил пытаюсь приподнять голову, заглянуть, что он там, блять, делает, но мышцы шеи не реагируют. Голова будто налита свинцом.

Янь Цзы, стоит рядом с Люкреей, наклоняется, заглядывает следом за рукой Маркуса. Его брови сходятся на переносице.

— А где?.. — бормочет он, не договорив.

— Вот она, — довольно, почти торжествующе отвечает Маркус, словно карты наконец сошлись.

И в ту же секунду меня будто хватают за сердце. Его сжимают в ладони и проворачивают, медленно, с нажимом. По всему телу прокатывается судорога, пальцы на руках и ногах немеют, сводит мышцы. Из груди вырывается судорожный, хриплый вдох, больше похожий на всхлип.

— Это же другая метка, — быстро говорит Янь Цзы. В голосе уже нет привычного задора. Только напряжение.

— А можно… — Я не выдерживаю, — и мне посмотреть? — мотая головой, которая отказывается слушаться, выдыхаю я.

Люкрея тут же прижимает мою голову ладонью к подушке.

— Нет, — раздражённо бросает она. — И не дёргайся.

Я поддаюсь. Сопротивляться бесполезно.

Проходит несколько секунд. Или минут — кажись теряю счёт времени. Но ещё немного, и она точно раздавит мне голову своей тяжёлой ладонью.

— Впервые вижу эту метку, — снова её голос, но уже тише, задумчивее.

— В Марангусе была такая, — отвечает Маркус, и в его тоне слышится какой то благоговейный трепет.

— Ты читаешь на древних языках? — удивлённо спрашивает Люкрея.

— Самую малость, — отзывается он. — И эту метку я видел… кажется, когда читал про основателей.

Ладонь на моей голове дрогнула. Кажется, она что-то поняла, что-то, отчего даже у неё перехватило дыхание.

— Хочешь сказать… это метка самого Патриарха?

Внезапно раздаётся глухой хлопок. Звук плотный, как удар по воде.

Давление на голову исчезает, Люкрея отшатывается к столу, и я медленно, с трудом приподнимаю голову.

— Я то думала… — бормочет она, глядя куда-то в сторону, — когда он остановит нас...

Янь Цзы в ступоре. Испуганный. Облокотился о балку шатра.

Маркус разворачивается, и в следующее мгновение он выбегает из шатра. Так быстро, что я даже не успеваю разглядеть его лица.

Снова монстры? Или что по хуже?

Я медленно, чувствуя, как дрожат руки, поднимаюсь и сажусь на край кровати. Ладонью провожу по груди, там, куда только что лазил Маркус. Онемение спадает — сначала покалыванием, потом тупой, ноющей тяжестью, а затем остаётся только привычное, ровное биение сердца.

Перевожу взгляд на Люкрею и наконец рассматриваю её внимательнее.

Ни меток, ни печатей. Абсолютно чистая кожа. Значит она такая же, как и те двое.

Светло-зелёное каре мягко обрамляет лицо, а сквозь волосы едва заметно проглядывают острые уши. Коричневый потрёпанный плащ, с тусклыми узорами, похожими на те, что выжжены на ткани шатра — ветви, листья, переплетённые корни. Под плащом — лёгкая светло-зелёная туника, перехваченная кожаным ремнём с подвешенными мешочками и флаконами. Рукава украшены вышивкой в виде переплетённых лоз, на манжетах — тонкие металлические вставки, напоминающие листовые прожилки. Штаны из мягкой тёмной ткани заправлены в высокие сапоги из светлой кожи.

А ещё... От неё воняет травами. Резкий, отрезвляющий, сильный аромат, который бьёт в нос.

Так что же случилось? Люкрея вроде упомянула, что их кто-то остановил...

Хотя долго думать не придётся. Вероятно, Нил по-своему закрыл им рты… Слишком уж резко Маркус покинул нас.

Я смотрю на Янь Цзы.

Он стоит, облокотившись на стойку шатра. Обычно в нём бурлит огонь, а сейчас он… пустой что-ли. Замерший. Словно из него вытащили искру.

Что же ему такого сказали?..

— Я так понимаю, это Нил вам что-то шепнул, — говорю я вслух.

Люкрея косится на меня.

— Шепнул... это мягко сказано. — Она фыркает. — Но, это было вполне ожидаемо. — Она переводит взгляд на Янь Цзы. — Ты-то чего замер?

— Меня отправили в разведку, — негромко произносит он. Голос глухой, безжизненный.

Чёт я не пойму. Он же так ждал шанса подраться, рвался в бой, искрил энтузиазмом. Что случилось-то внезапно?

— Так это же хорошо, нет? — Люкрея задаётся практически тем же вопросом, что и я. — Ты же сам этого хотел.

— Меня отправили в шахты. — Он поднимает на неё взгляд. — Одного. В качестве наказания.

Люкрея чешет затылок.

— Ну… хотя бы не изгнание, — произносит она.

— Что же там происходит в этих шахтах? — спрашиваю я. — Раз тебя это так пугает. Ты ведь, по сути, бог. И очень сильный.

Янь Цзы усмехается.

Улыбка медленно поднимается на его лице — но она мёртвая. Без тени радости, без огня. Просто механическое движение губ.

Блин. Видимо, задел за больное. Нужно как-то подбодрить его…

Я морщу лоб, пытаясь придумать что-то обнадёживающее.

Хотя как я это сделаю? Это же чёртов бог. Что я могу ему сказать?

Я трясу головой, отгоняя бесполезные мысли. С волос сыплется мелкая пыль.

…Пыль?

Я провожу рукой по голове — пальцы становятся серыми, грязными. Замечаю грязь на запястьях, тёмные разводы на одежде, на штанах. Точно, я же только после сражения.

Или нет?

— А сколько времени я провалялся без сознания? — спрашиваю я, рассматривая свои пыльные ладони

Люкрея пристально осматривает меня, переводит взгляд на сброшенные бинты, валяющиеся на полу.

— Три часа, — произносит она с каким-то упрёком в голосе.

Я восстановился за три часа? Афигеть. Полная регенерация за такое короткое время. А почему она недовольна-то? Я же не бог, они, наверно, за секунды восстанавливаются.

С головы снова ссыпается грязь, мелкие крошки попадают на ресницы и один осколок — прямо в глаз. Я тут же зажмуриваюсь, пытаюсь проморгаться, но становится только хуже — глаз слезится, печёт.

Нет, ну так нельзя. Надо срочно это смыть.

— А где у вас можно помыться? — спрашиваю, усиленно растирая глаз кулаком, отчего вокруг него размазывается ещё больше грязи.

Янь Цзы всё ещё в своём ступоре, даже не шевелится. Стоит, как статуя, облокотившись на стойку шатра. Будто не слышит ни меня, ни вообще ничего вокруг.

Люкрея отвечает нехотя:

— Есть река недалеко. Точнее… ручей.

— Можно координаты? — продолжаю тереть глаз, чувствуя, как под веком скрипит песок.

Она тяжело вздыхает. Так тяжело, будто я попросил у неё денег в долг, заведомо предупредив что не отдам.

— Пошли.

Разворачивается и выходит из шатра. Полог колышется за ней, впуская внутрь порыв прохладного воздуха.

Я тут же подрываюсь с места и, провожая взглядом застывшего Янь Цзы, иду следом. Ноги ещё ватные, но уже слушаются лучше.

Стоит мне выйти наружу — и я замираю.

Кромешная тьма.

На небе — ни звёздочки. Ни луны. Ничего. Чёрная, бесконечная пустота надо мной. Пространство освещают редкие костры возле шатров да тусклые узоры на тканях и камнях — те самые, что едва светятся, как затухающие угли.

Воздух прохладный. Тихий. Слишком тихий. Ни насекомых, ни птиц, ни ветра — только моё собственное дыхание.

Люкрея отходит в сторону от шатра и машет мне рукой. Её силуэт едва различим в темноте.

— Сюда подойди.

Я подхожу ближе, чувствуя, как под ногами хрустит какая-то мелкая крошка.

Она указывает за шатёр, в сторону тёмного силуэта скалы — массивной, неясной глыбы, сливающейся с небом.

— Видишь вон там очертания деревьев за скалой?

Я щурюсь. В темноте едва различимы размытые тени, чуть более плотные, чем окружающий мрак.

— Вижу… наверно.

— Вот где-то там и ручей.

Она поворачивается ко мне, упирается руками в бока и смотрит выжидающе. В её позе — явное «ну и чего ты ждёшь?».

Я смотрю на неё. Потом на деревья. Потом снова на неё.

И до меня доходит.

— А… в смысле мне самому туда идти?

Она быстро, почти радостно кивает. Губы растягиваются в лёгкой, ядовитой усмешке.

— Конечно. А ты думал, я проведу тебя туда? Посвечу фонариком? Подержу полотенце?

Её брови поднимаются, и в этом жесте читается вся гамма сарказма, на которую она способна.

— Нет-нет-нет. Мне уже достаточно проблем от тебя.

Она разворачивается и идёт обратно к шатру, бормоча себе под нос что-то неразборчивое. Но последние слова я всё же различаю:

— Надеюсь достаточно…

Я остаюсь один.

Смотрю в сторону скалы. На чёрные очертания деревьев. На абсолютную темноту за ними.

Прекрасно.

Я глубоко вдыхаю, чувствуя, как прохладный воздух наполняет лёгкие.

— Ну что, — тихо говорю я в пустоту, — будущий король…

И в этот момент в голове проносится эхо.

Король… Король… Будущий… Прошлый…

Шёпоты возвращаются. Мягко. Почти лениво, будто потягиваются после долгого сна.

Странно, что вы всё это время молчали. — Мысленно обращаюсь к ним. — Вы боитесь богов?

В ответ — тишина. Глухая, плотная, как вата.

Осматриваюсь. Вокруг никого. Только шатры, редкие костры и тихий треск углей. Тьма густая, как чернила. Даже собственных рук почти не видно.

Может… поговорить с ними вслух?

Я делаю шаг вперёд, собираясь с мыслями — и в этот момент из шатра выходит Янь Цзы.

Он замечает меня и подходит ближе. Всё такой же сгорбленный, как минуту назад. Плечи опущены, взгляд тусклый.

— Ручей ищешь? — спрашивает он.

И указывает рукой в сторону, противоположную той, что показывала Люкрея.

— Вон там он. У скалы.

Я смотрю на него. На его лицо. На то, как он стоит — будто из него вынули половину веса, а вторая половина стала слишком тяжёлой.

Потом перевожу взгляд туда, куда он показывает.

Тьма.

— Да-да-да… Хорошо, спасибо, — киваю я, чувствуя, как внутри закипает странное, нелогичное беспокойство.

Я хлопаю его по плечу. Плечо твёрдое, но под рукой чувствуется напряжение.

— Иди лучше отдохни. Ты, видимо, очень устал.

Он хмурится. Смотрит на меня с лёгким недоумением.

— Я серьёзно. Вон там, у горы, ручей.

Снова указывает в противоположную сторону.

Я улыбаюсь.

— Да я понял. Иди отдыхай. Ты же сам говорил, что в шахтах всё очень плохо. Значит, тебе нужно выспаться, набраться сил.

Снова хлопаю его по плечу.

— Иди.

Он смотрит на меня ещё секунду. В его взгляде — пустота, смешанная с чем-то похожим на благодарность. Потом он машет рукой и медленно уходит в сторону скопления шатров.

Провожаю его взглядом, пока он не исчезает полностью, сливаясь с чёрными силуэтами шатров.

Можно было бы попросить его о помощи… проводить меня, показать дорогу. Но в таком состоянии… он даже направление путает.

Хотя…

Я снова смотрю в темноту.

А я сам-то уверен, куда смотрю?

Всё вокруг одинаково чёрное. Деревья ли это? Или просто тень от скалы? Или вообще нечто иное — какая-нибудь тварь, замершая в ожидании?

Прошлый… Слепой… Король… — шёпоты тихо смеются, и этот смех отдаётся холодком в затылке.

Я выдыхаю, делаю пару шагов в сторону «леса»… и тут же останавливаюсь.

Гений. Просто гений.

Темнота такая, что я собственную руку вижу, только если поднести к лицу. А в двух шагах — уже непроглядная чернота.

Я разворачиваюсь, подхожу к ближайшему кострищу. Угли тлеют, красные, живые. Из них торчит подпалённая палка — один конец ещё держит огонь.

Я присаживаюсь на корточки, ухватываюсь рукой за обугленный край. Древесина тёплая, шершавая, с прожилками сажи. Я слегка встряхиваю её — огонёк разгорается ярче, язычок пламени облизывает обугленный край, вырывая меня из темноты.

— Так-то лучше, — тихо говорю я.

Пламя дрожит на ветру. Тени вокруг шатров вытягиваются, искажаясь, становятся длинными, тонкими, словно живые.

Король…

С факелом...

Смешно...

Я криво улыбаюсь собственным мыслям и отворачиваюсь от лагеря.

Теперь я вижу чуть больше. Пламя выхватывает из темноты неровную линию земли, редкие камни под ногами, силуэт скалы — массивной, грубой. Впереди, деревья… если это деревья… выглядят как чёрные копья, воткнутые в землю, с редким листьями.

Я иду медленно, освещая путь палкой. Пламя потрескивает, смола в древесине щёлкает. Запах гари смешивается с холодным, влажным воздухом. Под ногами хрустит какая-то мелкая порода.

С каждым шагом костры лагеря становятся дальше. Свет за спиной тускнеет, уменьшается до крошечных точек, а скоро и вовсе исчезает за поворотом скалы.

Гробовая тишина. Как странно.

Шептуны молчали рядом с богами. А сейчас то… чего молчат?

— Ну? — тихо произношу я, глядя в темноту перед собой. — Что молчим-то? Может, хоть дорогу подскажете... — произношу я в ожидании чуда, в надежде, что эти голоса в голове окажутся полезнее, чем кажутся.

Пламя дёргается от лёгкого ветра.

Идёшь не туда…

Туда… туда…

Король боится темноты…

Я сжимаю палку крепче, чувствуя, как под пальцами шуршит обугленная кора.

Разговариваю с голосами в голове. Сказать, что я доволен собой, это ничего не сказать. Я блин счастлив как ребёнок, у которого наконец что-то получилось.

— Ребят, вы знаете где ручей, — Довольный спрашиваю я. — Я правильно иду?

Под ногами хрустит гравий. Где-то сбоку слышится тихий шелест — будто кто-то провёл ладонью по сухой траве.

Тут же становится не до смеха.

Я останавливаюсь. Замираю, прислушиваясь. Поднимаю палку выше, пытаясь разглядеть источник звука.

Свет выхватывает кусок не большой скалы. Неровную, шершавую поверхность. Тень, которая кажется слишком длинной. Слишком неподвижной.

Больше ничего.

— Фуух, блин, — тру лоб свободной рукой. Ладонь влажная от пота. — Стрёмный лес, — произношу я и двигаюсь дальше

Иду уже минут десять. Или двадцать. В темноте время растягивается, как долбаная смола.

А вот и скала. Оказывается, она была ближе, чем казалась из лагеря. За ней действительно есть деревья — низкие, с перекрученными стволами, будто их годами гнул один и тот же невидимый ветер.

Прохожу десяток метров в глубь леса, обхожу выступ камня, поднимаю палку выше, чтобы осветить пространство впереди…

И свет выхватывает гладкую, зеркальную поверхность воды.

Я останавливаюсь как вкопанный.

Передо мной — небольшое озеро. Круглое, почти идеально ровное, как чаша, вырезанная в земле. Вода чёрная, неподвижная, абсолютно спокойная. Она отражает огонь моей палки мутным, дрожащим пятном.

— Это… явно не ручей, — бормочу я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

И тут я замечаю движение.

В центре озера, прямо над поверхностью воды, кто-то сидит.

Не на берегу. Не на камне. Над водой.

Он завис в нескольких сантиметрах над поверхностью, скрестив ноги. Под ним вода не расходится привычными волнами — наоборот, она стягивается к центру, будто подчиняясь невидимому, мощному давлению, будто само озеро тянется к нему.

Я медленно гашу палку о камень, чтобы не выдавать себя лишним светом. Остаётся только слабое тление.

Теперь вижу лучше.

Вокруг фигуры начинают подниматься капли воды.

Сначала — одна. Маленькая, светящаяся в лунном свете... которого здесь нет... а отблеск есть.

Потом — вторая.

Третья.

Они зависают в воздухе, образуя медленно вращающийся круг вокруг него. Идеальное кольцо из дрожащих, пульсирующих сфер.

Каждая капля будто живёт своей жизнью. Ритм их движения похож на дыхание.

Вдох — капли чуть расширяют орбиту, отдаляясь от тела. Вода под ним едва заметно пульсирует, как если бы у озера было собственное сердце, собственное биение жизни.

Выдох — круг сжимается, капли подходят ближе к телу, почти касаясь одежды.

Пульсация становится видимой, почти осязаемой. Воздух вокруг дрожит.

Вода под ним начинает расходиться волнами, но волны не уходят наружу, к берегам — они закручиваются внутрь, образуя спираль. Озеро будто дышит вместе с ним.

Капли ускоряются. Вращение становится быстрее, ритмичнее.

Они начинают сближаться друг с другом. Одна касается другой. Входят друг в друга, как тени, как два отражения, наложенные одно на другое. Сливаются, но остаются прежнего размера.

Не пойму, что он пытается сделать.

Иногда одна из капель резко срывается с орбиты, пролетает ближе к его лицу — и рассыпается в туман, который тут же втягивается в его дыхание, исчезает в приоткрытых губах.

Я замираю. Ненароком подражая его дыханию — грудь начинает двигаться в том же тягучем ритме.

Он дышит медленно. Глубоко. Каждый вдох будто длится вечность.

Через несколько таких тактов — вдох, пульсация, сближение — весь круг из капель заметно редеет. Их становится меньше, они теряют плотность, становятся прозрачнее.

И в следующий выдох — этот живой венец мягко, почти нежно втягивается в его тело.

Не расплёскиваясь. Не разбиваясь. Просто исчезает под кожей, как вода в песок.

Озеро замирает. Поверхность становится зеркально гладкой.

Пауза. Тишина давит на уши.

А затем всё повторяется.

С поверхности снова поднимаются капли. Сначала медленно, потом быстрее. Снова круг. Снова пульсация. Снова спираль под ним.

Чувствую нечто не понятное, даже с берега. Это не просто какая то система, а полноценная магия. Какой-то ритуал, связанный с дыханием.

Воздух вокруг озера густеет. Как, во время моей проповеди. Только здесь это чище. Нет чужого, давящего намерения, как во время моих слов.

— Что он делает? — тихо спросил я, вспомнив про шептунов.

Дисциплина, — шепчет кто-то внутри. Голос спокойный, почти уважительный. — Контроль… Медитация… Очищение…

— Да вы и сами нихрена...

Я даже не успеваю договорить. Мир переворачивается — я теряю опору, ноги отрываются от земли, в ушах свистит

Резкий порыв воздуха. Словно сама ночь решила схватить меня за шкирку, как нашкодившего котёнка.

— Какого —

Ледяная вода бьёт в лицо, забивает рот, нос, уши. Она обжигает холодом, проникает в лёгкие, в мозг. Я с головой ухожу под поверхность. Темнота становится абсолютной, вязкой, непроницаемой.

Топят.

Меня топят.

Я дёргаюсь, машу руками, пытаюсь вырваться, найти опору. В груди вспыхивает жгучая боль — рефлекторно задержал дыхание, но лёгкие уже горят. Кто-то держит меня за плечи, за ноги, за шею, тянет вниз.

Я брыкаюсь, бьюсь, хватаю воду пальцами.

Держат. Меня, блять, держат!

Сердце колотится в ушах, заглушая всё. Шёпоты вспыхивают в голове хаотичным, истеричным гулом.

Тонет… Смешно…

Отчаянно дёргаюсь в последней судороге отчаяния — и вдруг ступни касаются чего-то твёрдого.

Замираю на долю секунды. Тело само принимает вертикальное положение. Ноги сгибаются в коленях. Я… стою? Нет. Сижу. На корточках.

Резко выпрямляюсь, выныриваю, разбрызгивая воду во все стороны, захлёбываясь воздухом, откашливаюсь, отплёвываюсь. Вода выходит изо рта, из носа, смешиваясь с холодом.

Моргаю, стряхивая воду с лица. Протираю глаза кулаками.

Темнота уже не такая глухая — глаза привыкли. Лунного света нет, но поверхность озера теперь слегка светится изнутри, будто глубоко под водой что-то тлеет.

Тяжело дышу, грудью хватая воздух.

Никто меня не держит, и видимо не держал

Я на мелководье. Вода доходит чуть ниже пояса.

Вода спокойная. Ни волн. Ни воронки. Только круги от моих собственных движений.

— Я… — хриплю я, пытаясь откашляться. — Чуть сам себя не утопил. Что это вообще было?..

Краем глаза, замечаю силуэт.

Почти в плотную ко мне.

Не в воде.

На, воде.

Поверхность под его ногами едва прогибается, как натянутая плёнка. Ни всплеска. Ни брызг. Вода под ним темнее, плотнее, будто признаёт его вес, но не смеет провалиться.

Капли, что раньше кружили вокруг него, теперь медленно опускаются обратно в озеро, одна за другой, словно покорные солдаты, возвращающиеся в строй.

Я медленно поднимаю голову...

...Нил, мать твою.

Лицо спокойное. Без эмоций.

Смотрит на меня сверху вниз, чуть наклонив голову.

— Искупался? — спрашивает он ровно.

Голос тихий. Без насмешки. Без раздражения. Без хоть какой-либо интонации.

Я стою в воде, промокший до нитки, волосы липнут ко лбу мокрыми прядями, одежда тяжелеет с каждой секундой, тянет вниз, к илистому дну. Холод пробирает до костей, до самого нутра.

Сердце всё ещё бьётся слишком быстро, колотится где-то в горле.

— Это… — я сглатываю, пытаясь выровнять дыхание. — Это вы меня сейчас… ветром?

Лёгкое движение его пальцев — едва заметный жест, который я замечаю только потому, что смотрю на него в упор. И вода вокруг меня слегка приподнимается, обтекает моё тело тёплой волной, будто проверяя, цел ли я, не повредил ли чего.

— Ты хотел помыться, — спокойно произносит он. — Мойся.

Я моргаю.

Холод пробирает до дрожи, зубы начинают выбивать мелкую дробь.

А вода-то вообще-то холодная, мать её, просто ледяная. Как можно в такой мыться?

— Чёрт! — чихаю я, закашливаюсь и выбираюсь из воды, дрожа всем телом.

Одежда липнет к коже, с рукавов течёт ручьями, оставляя за мной мокрый след на камнях. Я обнимаю себя руками, пытаясь согреться, тру плечи, но от этого только сильнее чувствую холод.

— Вода ледяная! — бурчу я, стуча зубами так, что слышно, наверное, на том берегу. — Блииин…

Он всё так же стоит на воде. Спокойный. Сухой. Будто температура мира его не касается.

Я бросаю на него косой взгляд, выжимая край кофты. Вода льётся ручьём, разбиваясь о камни у ног.

— Можно же было предупредить.

Он смотрит на меня пару секунд — долгих, тягучих. Потом разворачивается, делая шаг по воде, как по твёрдой земле. Под его ногой даже рябь не расходится.

— Кстати, — говорю я ему в спину, выжимая рукава. — Я вообще-то ручей искал. Люкрея сказала, он где то здесь.

— Нашёл меня, — спокойно говорит он, не оборачиваясь. — Повезло.

Повезло? Да если это везение, то какое тогда невезение?

Не случайно… — вернулись шёпоты, и в их голосах слышится лёгкая насмешка. — Не везение... Огненный мальчик указал не сюда...

Я бросаю взгляд на озеро. На его тёмную, бескрайнюю гладь. А ведь точно, Янь Цзы мне сказал идти в другую сторону. Меня обманули?

Нил не останавливается.

Шаг.

Ещё шаг.

Поверхность озера под его ступнями темнеет и тут же светлеет.

— Вы меня наебали! — вырывается у меня громче, чем я планировал. — Приказали этой Травяной меня сюда отправить!

Тишина.

Он замирает только на полшага. Даже не оборачивается полностью — лишь профиль в полутьме.

— Ты слишком высокого мнения о себе, — спокойно произносит он.

— Да-да, по пизди мне тут, - усмехнулся я. — Распинайся дальше.

Воцарилась гробовая тишина.

Настоящая. Абсолютная. Даже шёпоты внутри обрывались, будто кто-то резко пережал им горло невидимой рукой. В ушах начинает звенеть от вакуума.

Нил медленно обернулся.

И в этот раз в его взгляде нет ни спокойствия, ни отстранённости. Одно лишь давление. Физическое, ощутимое давление, которое я уже чувствую кожей, костями, да и самим нутром.

Он делает шаг.

Вода под ним на мгновение дрогнула. Впервые.

Ещё шаг.

Воздух густеет, становится вязким, как кисель. Приходится прилагать усилия для вдоха, словно я опять под водой, или невидимая рука сдавливает грудную клетку.

— Повтори, — говорит он тихо.

Вода медленно подступает ко мне.

Я не успеваю отступить — берег исчезает под тонким слоем воды, будто его никогда и не было.

— Ты стоишь здесь, — говорит Нил, глядя на меня сверху вниз, — потому что я позволил тебе стоять.

Я лишь нервно фыркаю — и в этот момент вода у моих ног вздрагивает.

Не всплеск. Не волна. Не рябь.

Озеро… поднимается.

До колен. До пояса. До груди. Без какого либо шума.

Вода резко сжимается вокруг тела. Не давит — фиксирует.

Как если бы меня обняли тысячи холодных, влажных ладоней, и каждая держит крепко, не отпускает, впивается невидимыми пальцами.

— Ты дышишь, — его голос звучит отовсюду и ниоткуда, проникая сквозь толщу воды, — потому что я это позволил.

Лёгкие сжимаются.

Я делаю вдох — и он выходит короче, чем должен. Рваный, прерывистый. Воздух с трудом проходит в сжатое горло.

— Ты разговариваешь со мной на равных, — продолжает он всё тем же тихим, ледяным голосом. — Потому что я не стал вбивать тебе в голову разницу между нами.

Он делает ещё один шаг. Теперь он прямо передо мной. Я вижу его без эмоциональное лицо.

Я пытаюсь двинуться — и не могу. Вода держит. Не агрессивно. Не яростно. Просто — держит.

— Повезло выжить. — его взгляд становится холодным. — Что, стал особенным?

Вода поднимается до подбородка.

Холод вгрызается в кости, в самые глубины. Челюсть сводит, зубы начинают выбивать дробь.

Он делает едва заметное движение пальцами.

И вода мгновенно накрывает с головой. Формируя вокруг меня сферу. Идеальный водный шар.

Вода держит меня со всех сторон — поддерживает и одновременно лишает любой опоры.

Нил продолжает стоять снаружи, его фигура ломается преломлением, но остаётся прямой, неподвижной, как статуя. Он не напрягается. Не делает широких жестов. Всё происходит так, словно для него это не усилие вовсе — просто мысль, ставшая реальностью.

Вода вокруг начинает едва заметно вращаться. Сначала плавно, медленно, затем всё быстрее, и вместе с ней закручивает и меня. Верх и низ теряют смысл, смешиваются, исчезают. Пространство превращается в замкнутую, гулкую камеру, где слышен только собственный пульс — бешеный, испуганный, отдающийся в ушах, в висках, в каждой клетке тела.

— Слова имеют вес, — доносится его голос. Глухо, но отчётливо.

Шар медленно сжимается.

Давление постепенно нарастает, заставляя рёбра ныть, суставы тянуться, кожу пульсировать под напором. Грудную клетку сдавливает, как в тисках.

Я пытаюсь ударить по стенке сферы — движение вязнет в плотной воде, как в густом масле.

Жалкие потуги значит?

Внезапно рука Нила проходит сквозь поверхность шара.

Пальцы сжимаются на моём запястье. Жёстко. Без колебаний.

Я чувствую, как сустав мгновенно оказывается в его власти — как будто мою руку зажали в металлические тиски.

— Запомни разницу, — произносит он тихо.

И в следующее мгновение меня выдёргивает наружу — не просто вытаскивает, а швыряет. Мир переворачивается, вода разлетается брызгами, воздух режет лицо. Я лечу через всё озеро, чувствуя, как его хватка остаётся на запястье до самого последнего момента.

Удар о противоположный берег выбивает из меня остатки воздуха.

Спина. Плечо. Голова.

Я перекатываюсь по влажной земле, по камням, по грязи и замираю на боку, не сразу понимая, что уже не лечу, что полёт закончен. Что я на твёрдой земле.

Боль приходит волной.

Не резкой — тотальной.

Каждая мышца ноет, каждая клетка кричит. Рёбра горят огнём, во рту вкус крови и грязи, зубы скрипят на песке. Я пытаюсь приподняться, опереться на руки — и в ту же секунду правая рука подламывается под странным, неестественным углом.

В глазах темнеет. На мгновение мир просто исчезает, сменяясь чёрной пеленой.

Я задыхаюсь не от воды — от боли. Она вытесняет всё: мысли, чувства, саму реальность.

Осторожно, почти неверующе, я хватаюсь за запястье левой рукой. Под пальцами — неровность. Её здесь точно быть не должно.

Значит кость.

— Больно… — вырывается шёпотом.

Голос звучит жалко, сорвано.

Я сжимаюсь вокруг сломанной руки, подтягиваю колени к груди, чувствуя, как боль пульсирует вместе с сердцем, разливаясь по телу горячими, раскалёнными волнами.

Поднимаю взгляд. Медленно, с трудом.

На другой стороне озера Нил уже разворачивается. Его фигура чётко видна даже в темноте. Ни торжества. Ни гнева. Ни даже раздражения. Он просто уходит — так же спокойно, как стоял, как говорил, как управлял водой.

Шаг за шагом его силуэт растворяется в темноте.

Я остаюсь лежать на сырой земле, скулю сквозь зубы, пытаясь сесть и понимая, что любое движение отдаётся в запястье огненным всплеском.

— Пиздец как больно… — выдыхаю я, почти беззвучно.

И в этот момент небо трескается.

Раздаётся глухой раскат где-то далеко. Низкий, угрожающий, как предупреждение.

— Это же не может быть... — шепчу я, не веря.

Второй раскат раздаётся уже ближе, заставляя вздрогнуть. Гром словно вползает под кожу, вибрирует в костях.

Я моргаю, пытаясь сфокусироваться, и чувствую первую каплю на щеке. Холодную. Крупную.

Потом ещё одну.

И ещё.

Дождь начинается резко, без предупреждения — будто кто-то наверху опрокинул гигантское ведро. Капли тяжёлые, плотные, как камни, они с силой бьют по земле, по моей спине, по сломанной руке.

Я сжимаюсь, шипя сквозь зубы, пытаясь прикрыть запястье здоровой ладонью. Вода быстро пропитывает одежду заново, холод пробирается под кожу, грязь подо мной превращается в липкую, чавкающую кашу.

— Да вы издеваетесь… — хриплю я в темноту, поднимая голову к небу.

Дождь усиливается. Через минуту я уже лежу не на земле — в луже. Холод пробирает даже сильнее, чем в озере.

Вставай… — шепчут голоса. — ...замёрзнешь… Короли не лежат в грязи…

— Добренькие нашлись… — шепчу я в ответ, без злости, без сил.

Но всё же перекатываюсь на колени. Медленно, через боль, через желание просто закрыть глаза и провалиться в небытие.

Молния в очередной раз вспарывает небо, на мгновение освещая берег ослепительно-белым светом.

И я замечаю чуть левее от того места, где меня выбросило — тёмный провал в скале. Небольшой. Почти незаметный в обычной темноте.

Пещера.

Глава 32 Десять минут тишины.

Свет после молнии гаснет — и всё снова проваливается в густую темноту.

Это была пещера, или мне показалось?

Я щурюсь. Моргаю. Пытаюсь понять, что именно увидел.

Очередная вспышка.

Провал в скале. Неровный, тёмный. Как открытая пасть.

И снова темнота.

Я несколько секунд просто смотрю в никуда.

— Это пещера… — шепчу я сам себе. — Это правда пещера…

Упираюсь левой ладонью в землю. Пальцы проваливаются в холодную, вязкую грязь. Всё тело ноет, ноги не слушаются. Сломанную руку прижимаю к груди. От одного только движения перед глазами вспыхивают искры.

— Ползти… — шепчу я. — Нужно ползти…

Первый метр.

Каждый сантиметр даётся с трудом. Рёбра ноют. Дыхание сбивается. Грязь липнет. Колени скользят.

Второй метр.

В глазах темнеет. Мир сужается: шум дождя, чавкающая грязь и звук моего дыхания.

— Ползи… — говорит голос в голове. — Ползи, король…

Я вздрагиваю.

— Заткнись… — выдыхаю я, уткнувшись лбом в грязь, пытаясь перевести дыхание.

— Ползи. Или сдохнешь здесь.

— Я и так это знаю… — Оттолкнулся я головой, продолжая ползти.

Третий метр.

Внезапный раскат грома снова осветил всё вокруг.

Теперь я точно уверен что мне не привиделось, это точно пещера. У входа мох. Внутри сухо.

Я смотрю на этот тёмный провал и вдруг по телу пробегают мурашки.

Вдруг там что-то есть.

Даже Янь Цзы не хотел идти в пещеры.

— Ползи… — снова говорит голос. — Ты же не хочешь умереть в грязи?

— Заткнись…

— Тогда ползи.

Я стискиваю зубы и тянусь вперёд.

Ладонь соскальзывает.

Я падаю лицом в грязь.

Холодная жижа забивается в рот. Я сплёвываю.

— Сука… — шепчу я.

Голова кружится.

Может... хватит?

Просто лечь.

Просто закрыть глаза.

— Так ложись, — тихо говорит голос.

Я замираю.

— Вот так… — шепчет он. — Ложись. Отдохни. Всё само решится.

Я чувствую, как тело действительно хочет остановиться.

Очень хочет.

— Нет… — выдыхаю я.

— Почему нет?

— Потому что… на кой хрен я тогда выбирался из тех передряг…

Я скребу грязь пальцами и снова ползу.

— Кирилл, с его разломом.

Ещё метр.

— Психованная дура что разгромила мне квартиру.

Подбородок ударяется о камень у входа в пещеру. Зубы щёлкают.

— А сейчас мне просто опустить руки? Из-за каких то божественных ублюдков?!

Я почти смеюсь. Перекатываюсь внутрь пещеры и остаюсь лежать на холодном полу.

Дождь наконец остаётся снаружи.

Камень холодит спину, перед глазами тьма.

Тело начинает дрожать.

Сначала немного.

Потом сильнее.

Холод.

Так вот оно как, каково это быть под адреналином... Боль начинает нарастать.

Она накрывает медленно. Как волна.

Запястье начинает пульсировать так, будто внутри бьётся отдельное сердце.

Осторожно поднимаю правую руку. Ощупываю.

Запястье распухло. Кость уходит под странным углом.

Меня начинает мутить.

— Отлично… — шепчу я. — И что с этим делать?

— Сломай обратно. — раздаётся в голове.

Я замираю.

— Что?..

— Вправь кость. Сейчас.

— Да пошёл ты…

— На утро, эту руку отрежут.

Глаза постепенно привыкают к темноте. Я смотрю на запястье.

Лучевая кость сильно выпирает, кисть безжизненно свисает под не правильным углом. Но кажется я могу шевелить мизинцем и... локтевая кость вроде бы в норме.

Чем дольше смотрю, тем сильнее подступает тошнота.

— Я не смогу это вправить.

— Потом отрежут.

— Не нагнетай блять.

— Кость срастётся криво. Рука сгниёт. Потом начнётся жар. Потом бред.

Голос говорит спокойно. Будто читает инструкцию. Но, кость ведь не сломана, это больше похоже на вывих.

— Потом ты будешь ползать по этой пещере и выть от боли, — продолжает он.

Я зажмуриваюсь. Я не врач. А этот ублюдок говорит слишком складно.

— Блять…

Левой рукой хватаю правую чуть выше запястья.

Рука дрожит.

Даже это движение вызывает острую боль.

— Хорошо, на счёт три… — шепчу я.

Никто не отвечает.

Только дождь ревёт у входа в пещеру.

— Раз…

Пальцы скользят от воды и крови.

— Два…

Я задерживаю дыхание.

— Три.

Я резко дёргаю.

Хруст.

Кисть встаёт на место.

Боль взрывается в голове.

Белая вспышка.

— Блять... ! — Я ору.

Громко. Сорвано. Как животное.

Крик вырывается сам. Он ударяется о стены пещеры и возвращается эхом. Тело выгибается. Ноги дёргаются по камню.

Я тяжело дышу, уткнувшись лбом в холодный пол.

Боль всё ещё есть. Но, кажется стало лучше.

— Ну… — хриплю я. — Доволен?

Никто не отвечает.

В голове — тишина.

Становится тяжело дышать. Я перекатился набок. Смотрю в темноту пещеры. Слушаю дождь у входа.

— Хах... — В голове раздаётся тихий, короткий смешок.

Я моргаю.

Показалось?

Через секунду — ещё один.

Тот же смешок. Глухой. Сдавленный. Будто кто-то пытается смеяться, закрыв рот ладонью.

— …что? — шепчу я.

Ответа нет.

Но смешки продолжаются. Уже не один голос. Несколько. Они тихие, но я слышу их прямо у себя в голове.

— Хватит… — шепчу я. — Чего вы ржёте?..

Они не отвечают. Лишь смеются.

Накатывает злость.

— Что смешного?!

Сквозь этот тихий, мерзкий смех доносится шорох.

Очень тихий.

Протяжный.

Будто что-то медленно трётся о камень.

Я замираю.

Смех в голове становится чуть громче.

— Что… — шепчу я, понимая что меня снова надули. — Здесь что то есть?..

Снова шорох.

Длинный.

Медленный.

И в этот момент меня прошивает холодная мысль.

Слишком знакомый звук.

— …змея… — выдыхаю я.

Стоит мне это осознать —

Ш-ш-ш-ш-ш.

Шипение.

Громкое.

Прямо рядом.

Я резко поворачиваю голову.

И в темноте что-то движется.

Огромное.

Я вижу только контур. Толстое тело скользит по камню. Чешуя тихо скребёт по полу.

Голоса в голове начинают смеяться громче.

— Нет… — шепчу я, пытаясь отползти к выходу.

Тело не слушается.

Я пытаюсь отползти.

Упираюсь пятками в камень.

Что-то тяжёлое бьёт меня в грудь.

Воздух вырывается из лёгких.

И в ту же секунду вокруг моих ног смыкается холодное, мокрое кольцо.

— УБЛЮДКИ!

Я приподнимаюсь, бью по нему левой рукой.

Чешуя.

Твёрдая.

Как камень.

Живая и скользкая.

Змея обвивает меня.

Сжимается.

Рёбра скрипят.

Треск.

Настоящий треск костей.

Воздуха не хватает.

Я пытаюсь вдохнуть — и не могу.

БЛЯТЬ… БЛЯТЬ… БЛЯТЬ…

Кольца стягиваются сильнее.

Ещё.

И ещё.

Тело начинает неметь.

К голове приливает столько крови, что она сейчас лопнет.

Голоса в голове смеются.

Громко.

Змея поднимает голову.

Я чувствую её дыхание на лице.

Тёплое.

Воняет гнилью.

В темноте раскрывается пасть.

Зубы.

Длинные.

Изогнутые.

Скользкие от слюны.

— Нет… — шепчу я.

Челюсти раздвигаются шире, чем должны.

Я вижу тёмное горло.

Мокрое.

Живое.

Пасть опускается.

Медленно.

Я пытаюсь отдёрнуть голову — но кольца на груди сжимаются сильнее.

Что-то холодное касается моего лба.

Скользкое.

Склизкая плоть проходит по лицу.

Закрывает глаза.

Нос.

Рот.

Я ору.

Но крик сразу тонет в мокрой плоти.

Голова уже внутри.

Скользкая глотка обжимает её со всех сторон.

Давит на уши.

На виски.

Я ничего не вижу.

Только живую, леденящую темноту.

Меня проталкивает глубже.

Медленно.

Челюсть смыкается.

Что-то острое скользит по ноге.

Клык.

Он царапает кожу.

Я дёргаюсь.

Бесполезно.

Змеиная глотка сжимается.

Я чувствую это всем телом.

Мышцы.

Сильные.

Они толкают меня дальше.

Давят на грудь.

На живот.

На сломанные рёбра.

Боль вспыхивает снова.

— НЕТ!

Змея делает ещё одно сильное движение.

Скользкая плоть сжимается вокруг всего.

Блять...

Каждое движение проталкивает меня дальше.

Воздуха нет.

Только влажная, темнота.

В ушах — лишь собственное сердцебиение.

Голоса в голове всё ещё смеются.

Тихо.

Довольно.

Смех постепенно становится тише.

Будто они уже получили то, что хотели.

И правда.

Нет больше смысла дёргаться.

Тело всё равно не слушается.

Воздуха почти нет.

В такой момент.

И вдруг я понимаю одну простую вещь.

«Я ведь правда считал себя умнее других.»

«Осторожнее.»

«Хитрее.»

«Особенным.»

«Не таким как все. Да?»

Я медленно выдыхаю остатки воздуха.

Хватит.

Сил нет.

Да и смысл?

— Просто… перевари меня… — Я едва шевелю губами.

Я больше не пытаюсь двигаться.

Где-то далеко раздаётся глухой удар.

Потом ещё один.

Звуки доходят будто через воду.

Чьи-то голоса.

Женские?

Но слова расплываются.

Змея снова сжимается.

В груди темнеет.

Мир начинает медленно гаснуть.

Последнее, что я чувствую —

давление вокруг рёбер.

Сознание тускнеет.

Я... Уме-ра-ю?

***

Я резко вдыхаю.

Воздух обжигает лёгкие.

Меня выворачивает.

Я кашляю.

Долго.

Судорожно.

Под ладонями холодный камень.

Я снова кашляю, пытаясь вдохнуть глубже.

Получается плохо.

Волюсь на спину, грудную клетку словно разрезают.

Каждый вдох отдаётся острой болью в рёбрах.

Но воздух есть.

Я лежу и просто дышу.

Медленно.

Постепенно начинают возвращаться звуки.

Дождь у входа в пещеру.

Капли воды со свода.

Чьи-то голоса рядом.

Женские.

Я приоткрываю глаза.

Передо мной расплывается силуэт.

Высокая фигура.

Белые волосы.

Она стоит, опираясь на что-то большое.

Я моргаю несколько раз.

Зрение постепенно проясняется.

И только тогда понимаю, что это голова змеи.

Огромная.

Отрубленная.

Воительница спокойно отталкивает её ногой в сторону.

Тело чудовища лежит позади и всё ещё слабо дёргается.

— Фу… — говорит второй голос. — Эта склизкая дрянь везде.

Рядом появляется ещё одна фигура.

Люкрея.

Она смотрит на меня и морщится.

— Вроде живой.

А белые волосы… Белоснежка?

Она спокойно вытирает кровь с руки о шкуру змеи.

— Ещё не много, и она бы переворила его.

— …что… — я пытаюсь сказать но рёбра тут же сжало.

Голос выходит хриплым.

Воительница смотрит на меня сверху вниз.

Её лицо спокойное.

Как будто она просто закончила обычную работу.

— Ты серьёзно решил умереть в пасти змеи?

Такая простая.

Будто у меня вообще был выбор.

Я снова закрываю глаза.

Сил держать их открытыми почти нет.

Щека ложится на холодный камень.

Я дышу.

Медленно.

Пока боль в груди постепенно не становится чуть терпимее.

Несколько секунд в пещере тихо.

— Почему ты не использовал проповедь? — Спрасила вдруг Люкрея.

Я снова приоткрываю глаза.

Она чуть наклоняет голову и спокойно добавляет:

— Как в шатре.

«Так значит, когда меня колбасило, она не спала?..»

Я морщусь.

«Вот же бесчувственная скотина…»

Воительница рядом хмурится и переводит взгляд с меня на эльфийку.

— Что за проповедь?

Люкрея тут же закрывает рот руками, будто сказала лишнее.

Я смотрю на неё и мысленно усмехаюсь.

«Ну конечно же. Она ничего не расскажет.»

«Нил ведь что-то им нашептал.»

Воительница смотрит на неё чуть дольше и холодно говорит:

— Поздно закрывать рот, раз начала.

Люкрея молчит. Несколько секунд она просто смотрит на меня.

В её взгляде появляется странный интерес. Будто она пытается что-то понять.

Потом она резко встряхивает головой, словно отгоняя ненужные мысли.

— Нельзя, — тихо говорит она. — Ты ведь должна была слышать его приказ.

Воительница чуть прищуривается.

— Так он говорил об этом мальчишке?

Люкрея медленно кивает.

Воительница тихо фыркает.

— Плевать мне на его приказы. Нил не вправе ограничивать меня.

— Но последствия… — начинает Люкрея.

В этот момент раздаётся приглушённый хлопок.

По пещере проходит волна света. На секунду всё вокруг озаряется мягким сиянием. Меня даже немного качает, как будто рядом прошёл порыв ветра.

Воительница стоит неподвижно, и вокруг неё медленно гаснет остаточное свечение.

— Пантеон света никогда не станет подчиняться тёмным, — рычит она. — Я в любой момент развернусь и уйду. Забрав своих людей.

Люкрея опускает взгляд.

— А меня будут ждать последствия… — тихо говорит она. — Даже после смерти.

Она заметно заминается на последних словах.

Я лежу и смотрю на тёмный потолок пещеры.

«Получается, здесь как минимум две противоборствующие стороны.»

«И объединились они, скорее всего, только ради зачистки этого портала.»

Я пытаюсь немного пошевелиться.

И сразу же жалею об этом.

Боль в рёбрах вспыхивает так резко, что я тихо втягиваю воздух сквозь зубы.

«Больно…»

«Как же, сука, больно…»

Я закрываю глаза.

«А ведь я только что смирился со своей смертью.»

Мысль кажется почти спокойной.

«Зачем они вообще меня спасли?..»

«Не хотят терять лакея?..»

Воительница ещё несколько секунд внимательно смотрит на Люкрею, будто ожидая, что та всё-таки что-то добавит. Но эльфийка молчит. Тогда Белоснежка лишь тихо фыркает.

— Ладно. Не хочешь говорить, не надо.

Свет, который до этого едва заметно исходил от её тела, постепенно гаснет, и пещеру снова накрывает густая темнота.

Лишь через несколько мгновений я замечаю слабое синеватое свечение. Оно исходит из ладони Люкреи — небольшой источник света, который я раньше просто не разглядел. Холодное голубоватое сияние мягко освещает каменный пол, мою кровь и часть огромной туши змеи, лежащей неподалёку.

Белоснежка делает шаг в сторону и без особых церемоний подталкивает Люкрею вперёд.

— Просто вылечи его.

Эльфийка слегка пошатывается от толчка и делает несколько шагов ко мне.

Я всё ещё лежу на холодном камне, пытаясь дышать ровнее. Грудь поднимается тяжело, и где-то глубоко внутри лёгких слышится неприятное бульканье.

Люкрея останавливается рядом и некоторое время просто смотрит на меня. Синеватый свет в её ладони слегка дрожит, освещая её лицо и часть пола вокруг.

— Я не могу его вылечить, — тихо говорит она. — Да и… не думаю, что в этом есть необходимость.

Где-то внутри медленно поднимается злость.

«Вот же сука.»

Я пытаюсь приподняться, упираясь рукой в камень.

— Конечно… — сквозь зубы выдавливаю я.

Стоит немного напрячься, как боль в рёбрах резко вспыхивает. Меня тут же перехватыват кашель. Я прикрываю рот ладонью и чувствую, как она почти сразу становится тёплой.

Опускаю взгляд.

Кровь.

Я медленно переворачиваюсь на бок и с усилием поднимаюсь в сидячее положение. Голова слегка кружится, но просто лежать уже невозможно.

— На кой чёрт… — хрипло выдыхаю я, — тратить силы на какого-то лакея, да?

Я поднимаю взгляд на них. Синеватый свет Люкреи делает их лица резче и холоднее.

— Если не собираетесь помогать… — продолжая тяжело дышать, говорю я, — тогда для чего вы вообще меня спасли!?

Голос звучит громче, чем я рассчитывал, и эхо несколько раз прокатывается под сводами пещеры.

Люкрея заметно вздрагивает. Она опускает взгляд и немного отступает, будто стараясь увеличить расстояние между нами.

Я пробую опереться на руки и подняться, но ноги почти не слушаются. Перед глазами на секунду темнеет и я снова остаюсь сидеть, стараясь восстановить дыхание.

В груди слышится неприятное бульканье.

«Похоже, что то с лёгкими?»

— Я уже смирился со смертью, — тихо говорю я, глядя в темноту пещеры.

Собственный голос звучит неожиданно спокойно.

— Даже решил, — я усмехаюсь, — что наконец-то смогу уйти на покой.

Белоснежка тяжело вздыхает, подходит ближе и без предупреждения отвешивает мне сильный подзатыльник.

Голова резко дёргается вперёд. Меня снова скрутило кашлем. На этот раз сильнее. Горло обожгло, и меня вывернуло кровью прямо на каменный пол.

Пока я пытаюсь отдышаться, воительница спокойно смотрит сверху вниз.

— Во-первых, — говорит она ровным голосом, — на покой бы ты не ушёл.

Она слегка склоняет голову.

— Ты бы просто стал блуждающим призраком. В вечном бреду… и агонии.

Она замолкает, давая словам осесть.

— Во-вторых, поспешные выводы здесь, заканчиваются кровавым кашлем.

Я медленно поднимаю на неё взгляд.

«Этот кашель после твоего удара, блять.»

Белоснежка переводит взгляд на Люкрею.

— Нил запретил тебе его лечить?

Эльфийка поднимает глаза.

— Нет.

Она ненадолго замолкает, а затем тихо добавляет:

— Просто на нём моё восстановление не работает.

Воительница заметно хмурится.

— Не работает?

Она переводит взгляд на меня, словно рассматривает внимательнее, чем раньше.

— Хочешь сказать, что после того боя он восстановился сам?

Люкрея медлит, но всё же кивает.

— Я уже пробовала, — тихо говорит она. — Моё восстановление словно не может его коснуться. Будто его тело просто не принимает чужую энергию.

«Но ведь тогда в шатре. Она вводила свою энергию, что бы осмотреть сосуд.»

«Или это другое?»

Белоснежка снова смотрит на меня, и её взгляд становится заметно внимательнее, от чего по телу пробегают мурашки.

— Любопытно… — негромко произносит она.

Люкрея едва заметно напрягается, но ничего не говорит.

Через мгновение воительница вдруг хмыкает и подходит ближе.

— Видишь, — говорит она.

И снова отвешивает мне подзатыльник.

— А ты уже начал нас бранить.

Я морщусь и провожу рукой по затылку.

«Она определённо делает это специально.»

Я перевожу взгляд на Люкрею. Синеватый свет всё ещё тихо мерцает в её ладони.

«Не принимаю чужую энергию… значит.»

Я сплёвываю кровь на камень.

Тёмное пятно медленно расползается по холодной поверхности. Я провожу ладонью по губам, машинально вытирая кровь. И только в этот момент понимаю, что делаю это той самой рукой, которую совсем недавно вправлял обратно в сустав.

Я замираю.

Медленно смотрю на ладонь.

Сжимаю пальцы.

Разжимаю.

Снова сжимаю.

Боли нет.

Той страшной, пульсирующей гематомы, которая ещё недавно распирала руку, тоже больше нет. Кожа лишь слегка потемневшая, но почти нормальная.

«Так быстро?..»

Я переворачиваю ладонь, осматриваю запястье, затем осторожно касаюсь груди. Рёбра всё ещё ноют, но боль уже не та — не острая, не разрывающая дыхание.

Скорее тупая.

Терпимая.

«Уже восстановился?..»

— Уже восстановился? — внезапно раздаётся голос воительницы.

Я вздрагиваю так резко, что в груди снова неприятно отзывается.

Поднимаю взгляд.

Белоснежка смотрит на меня внимательно. Не как раньше. Теперь в её взгляде появляется настоящий интерес.

— Н-нет, — быстро отвечаю я.

Слишком быстро.

Её взгляд почти сразу меняется.

Интерес гаснет так же внезапно, как и появился. Теперь она снова смотрит на меня так же, как при нашей первой встрече — холодно и с лёгким презрением.

— Что-то в тебе поменялось, — произносит она.

Белоснежка слегка склоняет голову, продолжая рассматривать меня.

— И конечно же мне никто не скажет, в чём причина.

Она коротко косится на Люкрею.

Эльфийка делает вид, что внимательно изучает каменный пол.

Белоснежка тихо хмыкает, разворачивается и направляется к выходу из пещеры.

— Помоги ему добраться до моего шатра.

Люкрея мгновенно вскидывает голову.

— Нет-нет-нет! — почти вскрикивает она.

Эльфийка быстро идёт к выходу, размахивая рукой с синеватым источником света.

— Я вообще-то согласилась лишь отвести тебя к духовному озеру!

Она почти выбегает наружу.

— А в итоге ты запрягла меня ещё и на убийство змеи

Люкрея почти выходит из пещеры.

Белоснежка тяжело вздыхает.

Я даже не сразу понимаю, что она собирается делать.

Воительница делает два быстрых шага.

И просто пинает Люкрею по ногам.

Точно и без замаха — будто сбивает лежащий на дороге камень.

Эльфийка вскрикивает.

Её ноги вылетают вперёд, и она с глухим хлопком растягивается на каменном полу прямо у выхода. Голова неприятно ударяется о камень.

По моим стопам сразу прокатилась фантомная боль.

«Какой знакомый удар.»

— Ааа… — стонет Люкрея, хватаясь за голову.

Она переворачивается на бок и почти плачет:

— Третий раз…

Белоснежка стоит возле неё совершенно спокойно.

— Я же говорила, что это больно! — жалобно продолжает эльфийка. — Ты могла просто схватить меня за шкирку, оттянуть от выхода…

Воительница молча берёт её за шкирку.

И действительно тащит.

Люкрея беспомощно болтает ногами, пока воительница волоком тянет её по каменному полу обратно ко мне.

Через несколько секунд Белоснежка просто бросает её рядом со мной.

Эльфийка тихо ойкает, приземляясь на бок.

Воительница смотрит на неё сверху вниз.

— Повторять не буду.

Она разворачивается и почти выходит из пещеры.

Но вдруг останавливается.

Белоснежка хмурится и отмахивается рукой куда-то в сторону, словно от назойливого насекомого.

— Да зайду я к тебе… сгинь.

Она морщится.

С силой взмахивает рукой.

Воздух рядом с ней странно искажается. Пространство на мгновение словно волнуется, как поверхность воды.

Белоснежка раздражённо щёлкает языком.

— Это исчадье от меня не отстанет.

Она делает ещё одно короткое движение рукой, будто отталкивая что-то невидимое.

— Я на время отогнала его.

Воительница бросает взгляд на нас через плечо.

— Так что у вас есть минут десять на разговор.

Небольшая пауза.

— Без этого наблюдателя.

С этими словами она выходит наружу, и шаги постепенно растворяются в шуме ветра за пределам пещеры.

Внутри снова становится тихо.

Лишь слабый синеватый свет в ладони Люкреи дрожит в темноте.

Эльфийка медленно поднимается на локтях и бросает на меня мрачный взгляд.

— Поздравляю, — тихо говорит она. — Теперь из-за тебя мне придётся разговаривать.

Она тяжело вздыхает.

— А я так надеялась этого избежать.

Я смотрю на неё несколько секунд.

Потом тихо спрашиваю:

— Что за наблюдатель?

Синеватый свет в её ладони едва заметно вздрагивает.

— Ты дурак что ли? — тихо говорит Люкрея.

Она оглядывается по сторонам и на мгновение замирает, прислушиваясь. Синеватый огонёк в её ладони освещает каменные стены пещеры мягким холодным светом. Убедившись, что вокруг тихо, она чуть наклоняется ближе и продолжает:

— Ты так и не понял, что за нами постоянно наблюдает Нил?

Я на секунду замираю, а потом мысленно кривлюсь.

«А ведь точно… Реально дурака кусок.»

Я невольно начинаю перебирать в голове возможные вопросы.

Узнать, зачем она меня сюда отправила?

Нет, глупо. Ей просто приказали, вот она и отправила.

Может, она знает, чего добивался Нил, оставив меня здесь?

Я тут же морщусь. Да откуда ей такое знать.

Думай, Денис. Думай. Нужно спросить что-то, что может пригодиться дальше.

Несколько секунд я молчу, перебирая варианты, и вдруг вспоминаю один момент.

— В шатре… — медленно произношу я. — Когда все разбежались.

Люкрея сразу заметно напрягается.

— Ты сказала, что это метка Патриарха.

Я машинально касаюсь груди там, где по идее находится сосуд.

— Что она означает?

Люкрея тяжело выдыхает, словно решая, стоит ли вообще отвечать. Потом всё-таки садится ровнее и смотрит на меня.

— Она означает, что ты уже получил его наследие.

Я хмурюсь.

«Она про осколок говорит?»

— А ещё... она проявляется только у того, кто сам был Патриархом…

Люкрея замолкает.

— В прошлой жизни… — тихо заканчиваю я.

На её лице проскальзывает короткое удивление. Она медленно кивает.

— А изменение меток?

Она чуть оживляется, словно разговор наконец перешёл в область, где она чувствует себя увереннее.

— Сложно сказать… Помнишь, я рассказывала тебе про Патриарха?

Я киваю.

— Так вот, вероятно, тебя заприметил кто-то из них, повесил метку, а потом ты получил наследие.

Она начинает рассуждать вслух, больше для себя, чем для меня:

— Если предположить, что метки находились в очереди… Нет… глупо. Они бы рассеялись меньше чем за сутки.

Люкрея постепенно уходит в размышления, тихо бормоча что-то себе под нос.

Такая она мне нравится больше.

Не та холодная и высокомерная женщина, которой она была раньше. А вот такая — задумчивая, живая, почти обычная.

Я смотрю на неё и неожиданно ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Но, это ведь слишком резкое изменение.

— Извини, что прерываю твои размышления… но ты будто другой человек.

Она поднимает на меня взгляд.

— Куда делась та холодная… — я на секунду запинаюсь, — особа, которая говорила мне про мою скорую смерть?

— Заметил значит

Люкрея смотрит в сторону прохода. Синеватый свет в её ладони освещает лицо под странным углом, и на нём отчётливо появляется печаль.

— Ты же знаешь, кто мы?

Она снова переводит взгляд на меня.

— Боги — коротко отвечаю я.

Она тяжело выдыхает.

— Хранители, что взяли контроль над телом.

Люкрея медленно осматривает свою ладонь.

— Но я не захватывала её тело… Я правда пыталась обучить её. — Её голос становится тише.

«Прозвучало как оправдание»

— А в итоге она просто не справилась со всеми этими изменениями. И покончила с собой.

Она резко замолкает.

В пещере повисает гробовая тишина. Снаружи дождь уже закончился, и теперь даже его шум не разбавляет тяжёлую атмосферу.

«Да что у меня за способность…»

«Поднимать со дна всякую муть.»

Я неловко прочищаю горло.

— Так и…

Собираюсь я что-нибудь сказать, чтобы разрядить обстановку, но Люкрея сама вдруг встряхивает головой.

— В общем… если нас хорошенько встряхнуть, изначальное подсознание берёт верх.

Она улыбается, но улыбка выходит натянутой.

— Так что можешь не надеяться, что я останусь такой надолго.

— Жаль, такой ты мне нравишься больше. — автоматически говорю я.

И только потом понимаю, что сказал это вслух.

Она несколько секунд просто смотрит на меня, а потом неожиданно смеётся — на этот раз искренне.

— Да… — говорит она сквозь смех. — Она мне тоже нравилась.

Она чуть опускает взгляд.

— Вы, наверное, подружились бы.

И снова в воздухе повисает тяжёлая тишина.

«Да блин… Как мне вообще выбраться из этой ситуации?»

Я уже собираюсь что-нибудь сказать, когда Люкрея внезапно поворачивает голову в сторону прохода. Её лицо сразу становится серьёзным.

Она снова смотрит на меня.

— Восстановился?

«Намёк понял.»

«Наше время закончилось.»