Беззаветные охотники

Глава 1.

Вася. Северный Дагестан, аул Миатлы, 17 октября 1838 года.

Хорошим командиром полка был полковник Пулло, но редкой дрянью и плохим стратегом. Одно другому не противоречило – в жизни и не такое случается.

Сам из греков и мелкопоместного рода, он был охоч до денег настолько, что мог ради своекорыстия сжечь дагестанский аул или отнять бриллиантовые серьги у пленной горянки. Происхождение его не извиняло. В русской армии служило множество и греков, и бедных дворян – служили с честью, и за наживой не гнались. Как капитаны Лико и Егоров. Но Пулло был другим, являя собой тип служаки, который своим авторитетом и умением подлизаться к высшему начальству творил зло, не задумываясь о последствиях. Как и Засс на Правом фланге, он командовал кордонной линией на Левом, на Тереке. Как и генерал-шайтан Засс, он мыслил исключительно категориями жестокости в отношении горцев. Как и Григорий Христофорович, Александр Павлович греб деньгу любым способом. Но Засс при всех своих зверских наклонностях был стратегом. Он создал уникальную сеть лазутчиков и выдавил абадзехов далеко в горы. А Пулло? Он своими действиями и советами генералу Граббе, командующему войсками Кавказской линии и Черномории, способствовал разжиганию войны в Восточной Черкесии. Шамиль мог быть отчасти обязан ему своими успехами.

Когда войска после похода в сторону Андии отдохнули, генерал-майор Крюков стал ломать голову, что бы еще предпринять. Советовался с полковниками.

Вызванный к генералу, Пулло подошел к калмыцкой кибитке, по заведенной ещё Вельяминовым традиции игравшей роль штаба и столовой для старших офицеров и гостей из столицы. Генерал в турлучных землянках крепости жить не захотел.

— Вызывали, Александр Павлович?

— Проходите, Александр Павлович, – поприветствовал Крюков своего полного тезку и командира Куринского полка. Сразу приступил к делу. – Что будем делать дальше?

Крюков задумчиво рассматривал карту. Странные дела творились в крае, где ему выпало командовать дивизией. В сентябре его коллега, генерал Фези, со своим отрядом должен был усмирить восставшую щекинскую провинцию. После тяжелого и продолжительного перехода выяснилось, что мятежники смирились и воевать не с кем. У Крюкова в Салатавии вышло похоже. Ни одного выстрела не сделали, лишь людей притомили. В виду общего спокойствия вернулись обратно во Внезапную. Ни чести, ни славы. Ни добычи, мог бы добавить Пулло!

— Генералу Фези допрежь сентябрьского похода досталось славно повоевать в Аварии. В Энхелинском деле разбил он партии Шамиля, заставив того отступить в Ахульго. А мы? Так и повезем обратно патронные ящики полными?

— В 1832 году в сражении при Гимрах, когда был убит Кази-Мулла, наш сапер приколол штыком к стене осажденной башни молодого мужчину, почти юношу. Тот вырвался и заколол кинжалом солдата. Раненый выдернул штык из плеча, спрыгнул в ущелье и был таков. Барон Розен сказал: «Этот мальчишка наделает нам со временем хлопот». Как бывший наместник оказался прав! Тем юношей и был Шамиль. Ныне снова поднял голову на Кавказе мюридизм. Снова звучит страшное слово «газават». Должно истребить эту заразу фанатиков под зеленым флагом.

— Какие идеи?

Пулло знал об исключительной набожности и склонности к миссионерству трижды контуженного в боях генерала. Полковник решил использовать сие обстоятельство к собственной выгоде:

— Есть такой аул в горах, Миатлы. Укореняется там магометанство в худших его формах. Того гляди мюриды появятся. И дерзость проявляют его жители. Назначена им была контрибуция. Так не платят. Еще нашли там убитого армянина. Потребно наказать. Покажем кумыкам, что Аллах их не защитит!

Глаза Крюкова загорелись фанатичным блеском. Полковник понял, что убедил генерала.

Пулло смолчал про два важных обстоятельства. Во-первых, аул нельзя было назвать немирным. Проживавшие там кумыки в нападениях на русских замечены не были. Во-вторых, аул был богатым, и полковник рассчитывал славно погреть там руки. Например, можно было прикарманить серебро от выкупа пленных. Или забрать себе ценности, отнятые у жителей. Или часть скота, который потом продать. Или вино, которым славился аул. Прежние способы обогащения за счет дармового труда солдат и мухлежа с поставками пока следовало отставить. Арест и следствие над князем Дадиани здорово напугали начальствующих на Кавказе. Оставался единственный путь обеспечить себе безбедную старость – взять силой у горцев.

… Отряд Крюкова стоял бивуаком напротив крепости Внезапная, за рекой, в большом кумыкском ауле Эндерей, которое русские прозвали Андреевским. Селение Миатлы находилось на расстоянии дневного перехода. Его окружали высокие горы. Поблизости находилось самое глубокое в мире ущелье. Внизу протекала рука Сулак. На ней была устроена стратегически важная переправа, соединявшая Внезапную с крепостью Темир-Хан-Шура.

Пулло предложил хитрый план. Обмануть возможных лазутчиков, оставив весь обоз в лагере под охраной роты куринцев и 10-го кавказского линейного батальона. Остальным же скрытно двигаться быстрым маршем с таким расчетом, чтобы на рассвете окружить аул и атаковать.

Так и поступили.

Крюков лично возглавил авангард, состоявший из батальона куринцев под командованием Пулло. Верстой позади шли главные силы – кабардинцы, кавалерия из казаков и девять горных орудий – под начальством полковника Пирятинского, командира Кабардинского полка. Шли тихо, без песен и плясунов. Лишь изредка раздавались недовольные, негромкие окрики офицеров, требовавших подтянуться. Или глупый казацкий конь, не слушаясь приказов, мог заржать.

Дорога была убийственной, особенно, для артиллерии. Зарядные ящики приходилось то и дело тащить на руках. Стволы орудий везли навьюченными на лошадей. Станину тянули парой. Удобные проходы указывали два нанятых проводника из местных. Благодаря их подсказкам, на рассвете вышли к спящему аулу.

Согласно отданному на марше приказу Миатлы было решено охватить с трех сторон. Справа изготовились куринцы с тремя сотнями казаков и тремя орудиями. Слева – батальон кабардинцев и сотня казаков. С фронта – Пирятинский с еще одним батальоном кабардинцев и шесть орудий. Все маневры были выполнены так тихо и незаметно, что в ауле никто не среагировал на грозящую опасность. Многим из четырех тысяч жителей аула оставалось жить последние минуты.

Селение окружали роскошные виноградники и сады. Как только зазвучало пение муэдзина, знаменующее рассвет, из фруктового великолепия вырвались языки пламени. Девять орудий отряда, развернутых на возвышенностях, открыли убийственный огонь по деревне. Следом за ядрами и гранатами двинулись ощетинившиеся штыками цепи.

Вася шел в стрелковой цепи своей роты. Солдаты весело переговаривались с соседями, разделенные рядами виноградных лоз. Срывали на ходу поздние ягоды, оставленные рачительными хозяевами немного подвялиться на осеннем солнце. Направление движения было понятно без команд: ориентир – минарет мечети.

Навстречу начали выбегать полуголые жители, напуганные орудийной пальбой. Безоружные мужчины и простоволосые женщины с голыми младенцами на руках. Мужчин кололи штыками. Женщин валили на землю, срывая с них одежды. До насилия еще дело не дошло, но Вася понимал, что до него недалеко.

Сердце стучало, как бешеное.

«Я на такое не подписывался!» – хотелось ему закричать изо всех сил.

Он словно попал на съемки «Апокалипсиса» в исторических костюмах XIX века. На душе было тошно. Не было никакой возможности остановить эту мерзость: люди ему не подчинялись. Вышагивающий рядом юнкер Всеволожский, хоть и таращил глаза на творимые безобразия, но как воды в рот набрал.

Вслед за жителями повалил скот. Тут же подоспели казачки, принявшиеся ловить разбежавшихся коров и баранов. С гиканьем сгоняли в одно плотное стадо, отсекая его от аула. Позднее было подсчитано: всего было захвачено 500 голов рогатого скота.

Унтер-офицер Девяткин с перекошенным бледным лицом перешагнул через скрючившееся тело миатлинца и снова застыл. Ему открылась картина улицы аула, по которой метались обезумевшие жители, домашний скот и куры, путавшиеся под ногами. Артиллерийский гром стих, и сквозь крики мирняка прорвались звуки выстрелов. Из нескольких дворов поднялись в воздух облачка порохового дыма. Мимо просвистели пули, никого не зацепив. Аул попытался огрызнуться. Но организованного сопротивления не вышло. Слишком внезапным вышло нападение. Сакли, из которых стреляли, были обречены. Солдаты рванули в эти дома, и вскоре оттуда понеслись страшные крики домочадцев. Щадить в таких усадьбах никого не стали.

Аул умирал быстро. Немногим удалось сбежать. Захваченных пленных сгоняли к окраине, окружив казаками. Туда же принесли двадцать тяжело раненых кумыков.

Офицеры собрались на площади перед мечетью. Помыли руки в фонтане для омовения. Расселись кружком на барабанах. Денщики забегали. Быстро ощипали два десятка цыплят, отобрав их у солдат. Насадили их на шомпола. Развели костер из всего что под руку попалось. Принялись жарить кур для командиров.

— Завтрак в пороховом дыму – это прекрасно, господа! – радостно провозгласил Крюков. – Какие потери?

— Есаул Бычков и 17 нижних чинов убитыми, ранеными и контуженными, – тут же доложил ординарец.

Больше всего пострадало людей из-за собственных ядер, выпущенных с правого фланга. Они пробивали сакли насквозь и долетали до цепи кабардинцев.

— И девять лошадей убито! – тут же быстро добавил Пулло.

— Как же так вышло?

— Попали под разрыв нашей гранаты!

Пулло соврал. Лошадей погибло всего две. Остальных «убитых» он планировал использовать для перевозки добычи, доставить в полк и продать. Все никак не мог решить, делиться с Крюковым или нет. Судя по хитрому взгляду генерала, Крюков все понял, но возражать не стал.

— Сколько пленных?

— Двадцать человек обоего полу и дети. 90 жителей убито.

Командир куринцев снова лукавил. Захваченных пленных было гораздо больше. Их потом выкупят родственники. Но в официальном отчете будет указано именно такое число.

— Пусть солдаты полностью выгребут из каждой сакли все ценное и сносят на площадь. Потом аул сжечь!

— В ауле проживает шесть верных нам людей, включая наших проводников, – решил уточнить Пулло.

— Эти дома не трогать. И мечеть. С ней поступим иначе.

Генерал-майор наклонился к Лосеву и поставил задачу. Судя по расширившимся глазам поручика, задание он получил непростое.

На площадь стали сносить захваченное имущество – ковры, бочки с вином, красивую посуду, богатое оружие, серебряные украшения и чаши. И разный хлам, недостойный внимания. Денщик Пулло тут же подскочил. Выбрал лучший ковер и стал складывать на него самые ценные вещи. Денщики остальных старших офицеров от него не отставали. Иногда возникали споры. Ругались тихо, чтобы не привлекать внимания полковников и генерала.

— Бом! Бом! Бом! – раздался стук барабана, напугавший своей неожиданностью офицеров.

Какой-то офицер из столицы, напросившийся в отряд – тот самый измайловец Грушевский, любитель горной природы, – так торопился отведать халявной закуски генерала, что привязал свою лошадь к барабану. Испуганный конь мотал головой, ударяя барабаном о землю и еще больше пугаясь. Его едва успокоили.

— Ваша работа, милейший? – грозно спросил Крюков нашкодившего офицера, из-за которого прервалась дегустация местных вин. – Je vois, je vois, vous avez un nouveau cheval, tout rempli de belles qualitées comme vous même[1].

Завтрак продолжился как ни в чем не бывало. Пришло время кофе и реквизированного горного меда в сотах, которые принесли на чистой дощечке.

Когда офицеры наелись, была дана команда отступать к миатлинской переправе через Сулак и устроить там лагерь. Офицеры предвкушали прекрасный обед из годовалого теленка. Солдат ждала их «крошенка» и печеные в глине куры, которых набрали в большом количестве, посворачивав им шеи. Настроение у всех было приподнятым.

Сразу задымили сакли. Казаки скакали по улицам, раскидывая горящие факелы. Кабардинцы весело шагали, распевая «эх, егеря, егеря!». Васина рота в полном составе гадила в стенах мечети. Потом осквернила фонтанчик на площади и бросилась догонять отходившие к реке войска.

Милов топал вместе со всеми, не в силах посмотреть кому-либо в глаза. Его мучила мысль, как в людях может уживаться вместе возвышенная любовь и откровенное скотство? Те, с кем он только начал служить, с такой искренней заботой относились к вверенным его попечению Маньке и Буланке. Заводили питомцев, на которых они, вырванные из родных деревень, переносили свою любовь, не имея возможности ее растратить на собственных детей. И эти же самые люди только что совершили святотатство и теперь весело распевают. Как?!

… На утро в лагерь пришли уцелевшие жители. Слезно просили разрешить им отстроить аул на пепелище. Благодарили, что не вырубили 70 десятин их прекрасных садов. Выкупили пленных, не попавших в общий список. Клялись в будущей верности. Крюков милостиво принял их подписку с присягой в покорности.

История разгрома аула Миатлы на этом не закончилась. В Петербург помчался жаловаться генерал-майор русской службы кумыцкий князь Муса-Хасай. Было назначено расследование. Крюков был отрешен от должности, но оставлен при армии. В 1840 г. уволен в отставку с мундиром и пенсией и вскоре умер. Пулло получил повышение по службе и стал начальником Левого фланга Кавказской Линии, как герой штурма Ахульго. Во время расследования он все валил на Крюкова.

Через полтора года отстроившийся аул сожгут мюриды Шамиля.

Коста. Метехский замок-тюрьма, октябрь 1838 года.

Утро красило красным цветом стены древнего замка, превращенного в тюрьму по приказу Ермолова. Я проснулся на голой шконке. Потянулся. Зевнул от души. Настроение отличное! Депрессии – как ни бывало! И казематом меня не напугаешь! Сиживал, знаю! В каменном мешке анапских казематов было пострашнее. А тут – курорт в сравнении с подземельем. Солнышко в окошко светит. Камера тесная – то не беда. Чувствовал себя как на экскурсии в будущее. Быть может, именно в этом узком пенале через 70 лет сидельцем станет главный экспроприатор Российской Империи, революционер Камо?[2]

Посетил парашу. Как опытный арестант, быстро размялся. Не успел я помечтать об утренней баланде на завтрак или, на худой конец, о кружке воды, тихо лязгнули засовы. Дверь беззвучно отворилась на смазанных петлях. В камеру вошел свежий и благоухающий кёльнской водой Александр Андреевич Катенин.

Мужчина хоть куда! Пышноусый, волнистая челочка, щегольской свитский мундир с вензелями императора на эполетах и с серебряным аксельбантом[3]. Истинный баловень судьбы. Похлеще растоптанного им Дадиани. Скромного майора на Калишских маневрах заметил царь. Стал постоянным партнером Николая в карты и его порученцем – одним из многих, стоит признать. На Кавказ приехал уже полковником.

У императора под рукой было больше сотни доверенных лиц из числа свиты. Многие выполняли ответственнейшие поручения. Как мне рассказали моряки, славный командир «Меркурия» Казарский, став флигель-адъютантом, громил флотскую мафию в Николаеве и Одессе накануне снятия Грейга и назначения Лазарева и умер при загадочных обстоятельствах в возрасте всего 36 лет. А Катенину выпало расчищать Авгиевы конюшни барона Розена на Кавказе. Насколько я мог судить, выходило у него неважно. Не в том смысле, что не было, за что зацепиться. А в том, что не дело воюющую армию дергать и пугать показательными арестами. Сводить личные счеты – и подавно!

— Поручик Варваци! – с порога начал Катенин. – По приказу Его Императорского Величества мне было поручено Вас арестовать и содержать под стражей… один день. Да послужит сие арестование вразумлению неразумного чада – так повелел Государь! – я похлопал глазами в легкой прострации. – Как видите, приказ я исполнил в точности! Вчера вы были доставлены в Мехетский замок, сегодня – прямо сейчас – будете освобождены! О том, что я вас доставил вечером, а выпустил утром, мы никому не скажем. Правда?

Полковник хитро мне подмигнул. Есть в нем некое очарование – это у него не отнимешь. Умел, собака, изобразить приятного господина во всех отношения. Талант! Полезное при дворе умение, помимо ловкости, с коей проигрывал императору за ломберным столом.

Я, тем не менее, хмуро кивнул. Все понятно: пришла пора Косте Оливийскому собирать пинки за превышение полномочий в Стамбуле.

Последовавшие далее слова Катенина подтвердили мои ожидания.

— За чересчур вольную трактовку императорского соизволения «действовать моей волей», – стал зачитывать по бумажке флигель-адъютант, – повелеваю означенного поручика Варваци понизить в звании на два чина и впредь именовать прапорщиком!

Вот это поворот! Царь дал – царь забрал! За Торнау двинул меня на два чина. За Сефер-бея – откатил! Вот такие «Ширли-мырли»! Зачем только в Петербурге мундир новый строил?

— Ну, ну! Не хмурься, добрый молодец! – Катенин, похоже, веселился. – На словах велено мне передать следующее. «Обо мне в человеческой вселенной, в коей я наместник Божий, идет молва, как о последнем рыцаре Европы. Из груди моей проистекают лучи, озаряющие просторы вверенной моему попечению страны и сердца моих подданных. И должно им – облеченным моей волей, тем паче – следовать доброй нравственности, а не уподобляться зверям безжалостным».

«Боже, что за ахинею несет Катенин, цитируя императора?!» – не мог я не поразиться.

— Что же ты, Константин Спиридонович, сотворил такого? – переходя на «ты», не смог удержать любопытства флигель-адъютант.

— Пристрелил в Царьграде, как собаку, злейшего врага России на Кавказе, – ответил я на автомате и тут же прикусил язык.

Катенин мгновенно понял мою реакцию и изобразил, что он зашивает себе рот.

— Далеко пойдешь! – с восторгом выдал он.

«Ага! Если жандармы не остановят», – хмыкнул я про себя.

— Ходили слухи, что тебя могли двинуть во флигель-адъютанты!

«Только этого мне не хватало. Поодаль императора-солнце с его “лучами из груди” сгоришь, не успев оглянуться!»

— Думаешь – все?! – накалил атмосферу Катенин.

— Ордена отберут? – с тоской вопросил я.

— С такими-то покровителями?! Да будет тебе известно, что за тебя хлопотали все кому не лень. И из корпуса, и из штаб-квартиры Лазарева! Адмирал просил императора наградить тебя по-царски!

— Ага, наградили…

— Отставить! Я, чтоб ты знал, тебя неделю мариновал и под арест не забирал, хотя мог, ибо ждал последних указаний из Петербурга. И вчера их получил. Прапорщик! Смирно!

Я вытянулся в струнку.

— Видок у тебя, конечно, неподобающий. Для разжалования – в самый раз! А для повышения…

Я недоуменно вылупился на наслаждающегося моментом Катенина.

— За проявленную отвагу и неоценимую помощь Черноморскому флоту Государь соизволил повысить прапорщика Варваци в поручики, минуя чин подпоручика!

Вот это номер! Снова катнули! Пригодится мундирчик!

— Вышло, конечно, не ахти! Государь мне написал, что понимает некую двусмысленность этой чехарды с чинами. А посему…

Склонность к дешевой театральщине флигель-адъютанта уже раздражала.

— Велено мне передать, что Государь, помимо повышения в чине, жалует тебя пожизненной арендой жилого дома в Тифлисе, пригодного для проживания с удобствами семейства новоиспеченного поручика! Со списком подходящих зданий можно ознакомиться в Канцелярии Главноуправляющего гражданскими делами на Кавказе.

Ого! Не было ни гроша, да вдруг алтын! Домик нам с Тамарой, ох, как пригодится. Не дело моей царице в гостиничных, хоть и своих, номерах проживать.

— Вижу – доволен! – удовлетворенно произнес Катенин. – Но у меня еще не конец. Вот тебе письмо от императора.

Он благоговейно вручил мне конверт, скрепленный печатью с красивым вензелем «Н». Я разорвал. Знаком спросил разрешения присесть, чтобы внимательно ознакомиться. Катенин милостиво разрешил.

Я взгромоздился на шаткий табурет у пристенного столика. Вчитался в красивые завитушки. Через минуту крякнул. Через две тяжело вздохнул. Обрадовался. Огорчился до крайности. Дочитав и сложив письмо обратно в конверт, спрятал его за обшлаг мундира.

Смысл письма был следующий.

Наследник престола Его Императорское Высочество великий князь Александр Николаевич ныне изволили пребывать в заграничном вояже, дабы завершить образование знакомством с главными дворами Европы. Негласная цель цесаревича состояла в поиске невесты. Заключительной точкой его турне должен был стать Лондон и встреча с правящей юной королевой Викторией, на празднование 20-летия которой он был приглашен. Английская столица кишела враждебными русскому императорскому дому польскими эмигрантами. Николай справедливо опасался покушения, проинформированный русским послом графом Поццо ди Борго. И не нашел лучшей кандидатуры, чем моя, чтобы обеспечить будущему Императору безопасное пребывание на берегах Темзы.

«С твоей кровожадностью за сына буду спокоен. Дозволяю все! Но смотри мне, не устрой России войну с англичанкой!» – изволил пошутить царь-батюшка. Или не пошутил. Вот так!

Моей легендой станет визит русской делегации в Лондон для выработки предварительных условий морской конвенции о Проливах и соглашения о совместных действиях против египетского паши Мухаммеда-Али. Делегация отбывала в марте из Крыма на русском фрегате, чтобы к ней могли присоединиться сотрудники из русского посольства в Константинополе. Меня к ней прикрепили как переводчика. Понятно, все переговоры будут идти на французском. Но дипломаты – тоже люди. Им и в город захочется выйти. А в лондонских пабах и магазинах не факт, что встретятся знатоки галльского. Легенда – не подкопаешься!

Явно не обошлось без Фонтона! Спасибо тебе, Феликс Петрович! Теперь главное – перехватить письмо, которое я нацарапал второпях перед арестом. В нем отныне нет нужды. Мои планы отправиться в Лондон неожиданно получили более чем твердое основание!

— На словах тебе велено сообщить следующее волеизъявление: выехать в Лондон вместе с супругой через Севастополь. Дворянке Варваци принимать участие в королевских раутах в национальном костюме, дабы подчеркнуть крепость уз, связывающих Россию с туземным кавказским элементом. С той же целью поручику Варваци следует находиться в мундире горского полуэскадрона императорского конвоя!

Я застонал! Вот и настигло меня божье наказание. Нечего было над Хан-Гиреем хихикать!

— И сагайдак?! – возопил я.

— Лук, наверное, будет лишним в великосветских салонах, – успокоил меня Катенин. И тут же добил. – Советую изучить танцы, принятые при дворе Его Императорского Высочества. Прежде всего, кадриль, вальс, а нужно знать также галоп, «снежную бурю», попурри и гросфатер. Среди столичных офицеров в Тифлисе найдите знатока. Приобретите перчатки и башмаки. На балах никаких сапог.

И снова настигла меня Божья кара! Не фиг было изображать из себя танцора диско!

Но как же достала эта ухмылочка флигель-адъютанта. Ну, ничего. Сейчас я ее сотру!

— Ваш брат, кажется, служил со мной в одном полку? Я его не застал. Как его дела?

Катенин тут же напрягся. Вгляделся в меня пристально: знаю или нет о бесчестии? Я был сама безмятежность.

— Павел мне не брат, а кузен, – ответил Александр Андреевич, демонстрируя олимпийское спокойствие. – Он нынче в Кизляре комендантствует. Я рассчитываю его посетить, прежде чем отправляться в войска. Хочу присоединиться к отряду генерала Граббе. Задуман большой поход на Шамиля! Будем травить зверя в его гнезде. В Ахульго! Я не я буду, если не выхлопочу себе награду.

«Ну как же без «фазанов» в кавказской экспедиции?! – так и тянуло меня спросить. Вместо этого я огорошил флигель-адъютанта вопросом:

— Ваше Высокоблагородие! Полуимпериал не займете?!

[1] Я вижу, вижу: у вас новая лошадь, обладающая столь же прекрасными качествами, что и вы (фр.).

[2] Камо в советское время выставляли самым удачным экспроприатором среди революционеров. Чепуха! Самое громкое дело вышло у террористов в Москве в 1906 г. В Московском купеческом обществе взаимного кредита эсеры-максималисты взяли баснословные 875 тысяч рублей.

[3] Флигель-адъютанты, состоявшие в полках и выше, как кн. Л.А. Дадиани, носили золотой аксельбант. Те, кто при свите царя – серебряный. Того же цвета и эполеты.

Глава 2.

Вася. Крепость Грозная – станица Червленая, конец осени 1838 года.

Вася в обеих своих ипостасях – и как Василий Милов, бравый вояка-контрактник из XXI века, и как Василий Девяткин, унтер-офицер Российской армии из века XIX – никак не мог прийти в себя после нашествия на аул. Именно "нашествием" он называл про себя с виду блестяще удавшуюся военную операцию русского войска под водительством не очень далекого генерала Крюкова и отвратительного полковника Пулло. Военная операция против мирного аула!

Вася был прекрасным солдатом. В том смысле, что, дав раз военную присягу, четко и последовательно ей следовал. А, значит, выполнял приказы, защищая Отечество. И сейчас несколько раз пытался убедить себя, что нет поводов для самоедства. Он по-прежнему честно исполнял свой долг. Выполнял приказы вышестоящего начальства. И с него – взятки гладки. Но эта мысль совсем не успокаивала, не вносила в жизнь покой. Наоборот. Вася еще больше распалялся, понимая, что ищет себе оправдания, как распоследний трус.

Он, не страшась, не прячась за спинами друзей, не кланяясь пулям, воевал с врагом. С врагом! И никогда не представлял себя тем, кто поднимет руку на мирного жителя. На безоружных стариков, женщин, детей. Каким бы циничным он не был, но урюпинское детство, не испорченное паршивыми либеральными поветриями, ставившими под сомнение величие страны и её историю, все-таки выстроило в нём крепкую несущую стену. И эта стена строго удерживала его в рамках, позволяя четко определять для себя "что такое хорошо, и что такое плохо"! И история с аулом Миатлы при всех возможных доводах и оправданиях, никоим образом и никак не хотела втискиваться в эту границу между хорошо и плохо. Оставалась на темной территории ужасного, поднимая в Васе волну ненависти и стыда к себе, к своим соратникам и командирам, втянувшим его в эту грязную историю. И жалости. И к себе, и к пострадавшим однополчанам, а, более всего, к несчастным жителям аула.

"Я на такое не подписывался! – все время повторял Вася про себя. – Что я – фашист какой, чтобы с детьми и женщинами воевать?!"

Но покой не наступал. Да, понимал, что не фашист. Да, в мечети не гадил. Да, ничего в этом ауле себе не взял. Не смог. Посчитал, что это никак нельзя считать заслуженным трофеем. Не с боя взято. Обычное мародёрство, по Васиным представлениям.

"И что дальше? – беспокоило Васю. – Послать всех? Пойти Пулло в морду дать? Встать сейчас на трибуну, речь толкнуть, что мы все пидорасы, раз так воюем? Ну, так сразу после этого нужно будет и застрелиться".

И не было ответов на вопросы. И покоя не было. Вася, сидевший сейчас в одиночестве на берегу реки, со злости швырнул камень в воду, выругался.

— Этакая благодать кругом, а ты материшься, Девяткин! – раздался насмешливый голос сзади.

Вася не обернулся. По голосу узнал Парфёна Мокиевича, фельдфебеля. По звуку шагов понимал, что фельдфебель идёт к нему и, наверняка, присядет рядом. Так и случилось.

Сев, Парфён пару раз набрал грудью побольше воздуха, улыбнулся.

— Эх! Хорошо!

Вася молчал.

— Ты чего материшься, а, Девяткин?

— А в чём благодать, Парфён Мокиевич? – Вася ответил вопросом на вопрос.

— Эк, ты! – фельдфебель удивился. – Как в чём? Ты жив. Дело знатно справили. Кругом красота. Речка. Тишина.

— Да, уж... – Вася горько усмехнулся. – Так знатно справили, что...

Продолжать не стал. Фельдфебель пристально смотрел на Девяткина.

— Что – что? – Парфён Мокиевич прищурился.

— Что тошно! – Вася не выдержал.

— Эвона! – присвистнул фельдфебель. – И чего тебе тошно?

Вася молчал.

— Ты их пожалел, – фельдфебель сам ответил на свой вопрос. Продолжил угадывать Васины мысли. – Мол, они же мирные. Сидели себе спокойно в своем ауле. Сады, виноградники. А мы все порушили, почти всех убили. Так что ли, Девяткин?

— А не так, Парфён Мокиевич?

— И так, и не так, Вася.

— Что не так?

— Мирные они до поры. А так, явись ты один к ним, да посреди ночи, зарезали бы тебя в один момент, а тело подальше в лес бы отволокли, чтобы тебя звери до костей. Да что там! И костей бы не осталось.

Вася в первый раз посмотрел на фельдфебеля.

— Чего уставился, будто вчера родился? – усмехнулся Парфён. – Будто сам не знаешь или не догадываешься. Ох и злющий же народец, эти басурмане! Как глянет на тебя, ажно перекосится лицо, задрожит весь… Так что, Девяткин, поверь, если бы не наведенные на них пушки, так и бросились бы в резню…

— Так и бросятся в следующий раз, даже если мы с пушками, – усмехнулся Вася. – Озлобел, говоришь? Конечно, озлобеешь! Как тут не озлобеть, когда мы пришли сюда и такое сотворили! Всякий тут озлобеет. Теперь уж ему точно не попадайся на пути. Прав ты, Парфён Мокиевич, косточек не соберём своих!

— Ты говоришь: «озлобел». Так-то оно так… – фельдфебель покачал головой и выдал, как в Совдепии парторг роты, назначенный отвечать за морально-нравственное состояние воинского контингента. – Да все же он должен покориться нашему орлу. Потому у нашего орла крест в лапах, а у него ничего нет, один лишь турецкий месяц, да и тот на ущербе… Где ему спорить с крестом?.. Вся Азия должна безвременно кресту покориться!

— Так покориться можно по-разному, Парфён Мокиевич! – Вася заговорил горячо. – Можно так, чтобы честь по чести. А мы покоряем так, что потом боимся ходить среди них. Боимся, что зарежут, хоть они и покоренные.

Фельдфебель пристально посмотрел на Васю. Хмыкнул. Встал.

— Стерпится – слюбится, Девяткин! – сказал строго. – А мысли у тебя дурные! Ты, вон, покидай камешков в речку. А лучше сам в неё с головой. Охолонись!

Фельдфебель ушёл. Вася вдруг подумал, что его предложение про "в речку с головой", может быть, сейчас – лучшее из возможных. Долго не раздумывая, разделся догола. Прыгнул. Октябрьская река, действительно, оказалась в чем-то спасительной для Васиного состояния. Холод обжёг. Охолонил. Успокоил. Вася встал на ноги, обхватил себя руками. Стоял. Дрожал, весь покрытый гусиной кожей. Но уже хоть немного ощущал, что приходит смирение, покорность судьбе. Что первые слабые еще волны покоя уже накатывали на горящие сердце и мозг, медленно, но верно гася языки пламени.

— Как водица? – раздался с берега насмешливый голос Лосева.

— В самый раз, – буркнул Вася.

— Выползай давай! – приказал Лосев.

Вася вздохнул, вылез на берег. Накинул шинель, чтобы хоть немного согреться.

— Ты что такого фельдфебелю наговорил? – спросил Лосев, правда, с улыбкой.

— Доложился уже? – Вася отвечал зло, выстукивая зубами морзянку.

— Пока только мне. По дружбе и с испугу. За тебя, дурака боится, что ты умом можешь тронуться, если уже не тронулся.

— Я в норме.

— Ну, так я вижу. Конечно, в норме! Иначе в речку бы не нырнул! – улыбнулся Лосев.

— Игнатич!

— Вася! – тут Лосев почти прикрикнул, перебивая Девяткина. – Я тебе изложу диспозицию, а ты там дальше сам решай. Если ты думаешь, что твои чайльд-гарольдовские – слыхал о таком? – Вася кивнул, – страдания и тоска касаются только тебя, так ты ошибаешься. Приди Мокиевич не ко мне, а к кому повыше, ты, Вася, мог бы нашивок лишиться и привилегий Георгиевского креста. Что вылупился? Да, да! Так что, будь любезен, переживай про себя, а народ вокруг не мути! И с чего ты переживаешь? Что-то я не заметил: когда это ты в красну-девицу превратился? Это война, Вася! Если забыл, то я напоминаю! А на войне, как на войне! Что значит, что всегда грязь и кровь! А не так, как ты хочешь, чтобы белые облака и миль пардон! Ты понял?

— Да.

— Тогда собирайся!

— Куда?!

— Со мной поедешь в Червлёную! – Лосев успокоился. – Подальше от греха. Или поближе к греху… Оставлять тебя здесь сейчас – беды не оберёшься. Давай, давай! Шевелись!

...Вася хоть и не высказал это вслух, но был бесконечно благодарен Лосеву за его молниеносное решение и за то, что прямо сейчас Вася уже со спокойным сердцем, с проветренными мозгами держал путь к Глаше. В общем, Лосев предоставил ему самый первый шаг к выздоровлению в виде путешествия, пусть и небольшого, но все же. Второй же – любовь – должна была предоставить полюбовница-казачка.

Правда, поначалу в реализации второго условия возникло препятствие. Для Глаши – несущественное, для Васи – значительное. Препятствием был законный муж, оказавшийся дома, но на двор носа не казавший. Пришлось вылавливать побочину момент, когда сама казачка выскочит в этот самый двор.

Вася через забор свистнул. Глаша глазками стрельнула. Охнула. Бочком-бочком к забору приблизилась и, не глядя на Милова, шепнула:

—В сады к речке спустися!

Милов послушно отправился в яблоневый сад, тянувшийся до берега от Глашиного дома. Встал у первого ряда деревьев.

Прибежала Глаша. Принаряженная и звенящая монисто-подбородником на груди. С красивым одеялом из разноцветных лоскутков в руках.

— Это тебе мой подарок! – сообщила Глаша.

— Красивое! – признался Вася.

— А какое мягкое! – Глаша взяла Васю под руку, повела вглубь сада. — Сейчас убедишься!

Зашли, скрывшись от постороннего взгляда. Глаша тут же постелила одеяло! Тут же легла, притянув Васю. Часто задышала, раскинув ноги и уже шарясь руками в области Васиного паха.

"Просто это жизнь! – Вася продолжал философствовать. – Во всех своих проявлениях. Вчера кровь и убийства. Сегодня горячая женщина и любовь. Жизнь подобна этому разноцветному одеялу. Вся из лоскутков!"

Далее умничать не получилось. Глаша уже все организовала. Следовало начинать удовлетворять горячую женщину. Да и себя заодно.

Отдышавшись, Вася достал серебряный рубль.

— Ты не подумай ничего дурного, Глашенька. Просто все быстро и неожиданно получилось. Я и не думал, что сегодня здесь окажусь. Подарка не успел купить. И холста тебе не принес.

Глаша, демонстрируя, что совсем не обижена, просто поцеловала Васю.

— Припойку себе сделаю! – сообщила Васе.

— ?

— Ушко припаяю, – охотно пояснила Глаша, – чтобы повесить в монисто.

"Прям, иконостас за любовные похождения! – усмехнулся Вася, отметив что его рубль будет далеко не первым в этом монисто. – Прям, как снайперы, которые делали зарубки на винтовке по числу убитых. Или летчики, что рисовали звезды на своих самолетах по числу сбитых врагов..."

Более никаких сравнений Васе не успел придумать. Раздался шум раздвигаемых веток. На их любовную полянку выскочила троица "гололобых" с ясно читаемыми намерениями. Здоровенные кинжалы в руках недвусмысленно свидетельствовали: щаз будут резать!

Коста. Тифлис-Манглис осень 1838 года.

В течение дня мне еще трижды довелось увидеть такой же взгляд, что и у Катенина, когда я внаглую разжился у него полуимпериалом. Правда взгляд этот – удивленный, даже ошарашенный из-за совершенно неожидаемого действия – всегда сменяла улыбка. В случае с Катениным эта была улыбка человека, который оценил мою дерзость по достоинству: мол, наглец, конечно, но – хорош!

С полуимпериалом я заявился к Мнацакану. В ответ на мою просьбу он сначала дернулся от неожиданности, изобразив Катенина-2, потом сразу догадался, чем могло быть вызвано мое пожелание (хотя, думаю, с подобным он столкнулся впервые в жизни), тут же широко улыбнулся, шутливо погрозил пальцем. Заявил, чтобы я подождал минут пятнадцать-двадцать, пока он сбегает к духоделам. Обещание свое он исполнил.

Через сорок минут после этого, уже с наполненной корзиной в руках, я стоял на заднем дворе нашей гостиницы. Туда вел отдельный вход в "апартаменты" грозы морей и тифлисских кумушек – моего лепшего друга Бахадура. Любовь Тамары к нему была безгранична. Порицая, часто избивая алжирца за его бесконечные адюльтеры, она все равно не устояла, предоставив ему такую комнату. Чтобы он мог втайне от всех удовлетворять свои, как нам с Томой казалось, ненасытные потребности. Поэтому я немного волновался за свой план, боясь, что как раз сейчас Бахадур занимается любовью где-нибудь на стороне. Потом понял, что этого ну никак не может быть. Его обожествление Тамары вообще не знало границ, и он не мог позволить себе в такие тяжелые дни еще и расстраивать грузинскую царицу своими похождениями.

"Дрыхнет, как обычно. Наверняка!" – решил я, поднимаясь по лестнице.

Оказался прав. Храп, децибелами превосходивший шум взлетающего самолета, был тому подтверждением. Тихо постучал, зная еще одну его удивительную особенность: как бы кому ни казалось, что он спит крепко, пушкой не разбудишь, а храп вводил в такое заблуждение, Бахадур при малейшем шуме тут же просыпался. Алжирец встал, открыл дверь. Обомлел, обрадовался. Я, следуя инерции нормального «сидельца», приложил палец к губам, призывая немого не шуметь! Бахадур взглянул с укоризной. Я прошмыгнул в комнату. Пират заметил корзину. Изобразил Катенина-3. Потом, как и Мнацакан, сразу догадался, к чему мне такой невиданный реквизит. Улыбнулся.

— Письмо? – спросил я сразу.

Бахадур тут же достал его из-за пазухи. Вручил мне уже изрядно помятый конверт.

— Ты не мог не спать с ним? – я не удержался. – Посмотри, во что превратил?

Бахадур лишь пожал плечами.

— Чего не отправил?

Бахадур удивился.

— Ты же в тюрьме?! Мало ли.

— Молодец!

Потом наскоро, небрежно скомкал письмо, положил в карман. Бахадур возмутился. Справедливо. Только что же получил от меня нагоняй за неаккуратное обращение.

— Уже не нужно, – успокоил я его.

— Как это? – Бахадура не устраивал такой расклад.

— Все и так решилось. Весной поедем.

— Хорошо!

— Тамара дома?

— Да.

— Как она?

— Глупый вопрос. Как всегда!

— Царица? – улыбнулся я.

Бахадур закатил глаза, что означало: "Бери выше. Богиня!"

— Нужно увести её из дома. На полчасика.

Бахадур не удержался и так же, как Мнацакан, погрозил мне пальцем.

— Давай, давай! – призывал я его к действиям.

— Бахадур! – раздался требовательный голос нашей владычицы, уже подходившей к двери.

Только необходимость быстро спрятаться сдержала меня от того, чтобы не рассмеяться во весь голос. Так мы с пиратом задергались и засуетились, когда услышали голос Тамары. Словно нашкодившие дети при приближении суровой матери. Еле успел лечь на пол за кроватью алжирца, который уже открывал дверь.

— Ты чего такой взъерошенный?

Даже не видя мою грузинку, я представлял сейчас её взгляд, сверливший растерянного Бахадура.

— Да? – Тамара, все еще подозревая, переспросила в ответ на видимо чересчур торопливую жестикуляцию пирата.

— Ну, ладно! ­– Тамара поверила. – Собирайся... Как куда?!

"Идиот! – я не удержался, кляня Бахадура. – Нашёл время спрашивать. Руки в ноги и побежал!"

— В тюрьму! Косту надо навестить. Покормить. Если пустят, конечно, – вздохнула моя грузинка.

Бахадур больше вопросов не задавал. Прошлепал к кровати. Начал натягивать сапоги. Не удержался, моргнул мне. Я послал его в ответ подальше. Бахадур хрипнул.

— Что? – испугалась Тома.

— Все в порядке! – успокоил её алжирец. – Пойдем!

Для надежности я полежал еще минут пять. Потом встал. Прихватил корзину. Ну, что ж, как минимум час у меня был на то, чтобы устроить Тамаре обещанный сюрприз.

Всё подготовив, высматривал Тамару через окно. Заметил издалека. Она практически бежала. Бахадур поспешал за ней с небольшой корзинкой в руках. Ну, понятно. Пришла в тюрьму, а там сообщили, что ейного благоверного прям вот с утреца и отпустили. Она и помчалась обратно.

"Девочка моя! Что же ты? Взяла бы коляску какую! Ох, горяча! Даже не подумала. Ждать не могла. Сразу припустила!" – любовался я своей женой.

Потом отошел от окна. Встал так, чтобы видеть вход, но, чтобы при этом меня не было видно.

— Коста! – Тамара широко распахнула дверь.

Вбежала, уже изрядно запыхавшись. Но с улыбкой на лице. Остановилась, оглядываясь. Бросила взгляд на лестницу. Увидела. Не удержалась.

— Ааааа! – слов не нашлось, только восторженный вдох.

Тут уже, наконец, подоспел и Бахадур. Запыхался еще больше Тамары. Тоже увидел творение моих рук. Зацокал от восхищения. Тамара оглянулась на него. Он улыбнулся, кивнул ей.

— Иди!

И Тамара пошла по усыпанной разноцветными лепестками роз тропке, ведущей в нашу спальню. Потом побежала. Потревоженные её ножками и платьем лепестки резко взмывали вверх, чтобы потом плавно парить, заполняя пространство первого этажа. Бахадур остался стоять на месте. Наблюдая за любимицей, не удержался, всхлипнул, сдерживая слезы, и не обратил внимания на лепесток, приземлившийся на его голову. Один из многих, приобретенных у духоделов-парфюмеров.

Тамара вбежала в спальню. Опять ахнула, когда увидела кровать, всю покрытую лепестками.

— Коста!

Я держался. Не выходил из укрытия.

— Где ты, паршивец? – Тамара оглядывала комнату.

Я держался.

— Ну, хорошо! – усмехнулась жена.

"Что она задумала? – я заволновался, зная, что такая усмешка – первый признак готовящегося мне шаха и мата. – Вот же зараза!"

Я выдохнул.

"Нет, ну можно быть таким наивным, а? Сколько раз уже нарывался? Ну, уже пора смириться и признать, что мне никогда не переиграть эту грузинскую фифу".

Тамара просто стала раздеваться. Словно обученная в лучшем стрип-клубе мира, она делала это так, что я уже с трудом держался, пытаясь не выдать себя. Вот уже нет на ней платья. Вот уже обнажилась по пояс. Вот уже...

Тамара улеглась посередине кровати на бочок, положив ручку под голову.

— Ну? – только и промурлыкала. – Считаю до трёх!

Я сдался на раз.

...Через пару часов мы никак не могли перестать смеяться, оглядывая друг друга. Тысячи лепестков – конечно, романтика. Но два часа беспрерывных занятий любовью, когда мы оба уже были мокрые с ног до головы... Так что, почти все эти лепестки прилипли и теперь красовались на наших телах, практически заменив одежду. Образно говоря, на нас не было живого места. Я и Тамара сейчас представляли собой своеобразную живую инсталляцию. Я начал отдирать лепестки…

— Замучаешься! – усмехнулась Тома. – Полежи. Обсохнем, сами спадут. Иди ко мне.

Я прижался к женушке. Обнялись. Замерли.

— Спасибо, любимый! – произнесла Тамара, целуя меня в макушку. – Исполнил обещание. Показал облако из роз! И ложе застелил лепестками.

— Все для тебя, любимая.

Снизу донесся какой-то неясный шум. Я приподнял голову. Прислушался.

— Слышишь? – спросил Тамару.

— Да.

— Рабочие или Бахадур, наверное, – решил я и готов был уже опять зарыться в женушке.

Но прежде глубоко вздохнул. И... Опять вскочил. И записал себя в Катенина-4, бросив удивленный взгляд на Тамару. Она улыбалась такой знакомой мне улыбкой лисы.

— Мне кажется, или это пахнет жареной бараниной?

— Тебе не кажется, – веселилась супруга. – Пахнет жареной бараниной.

— Но так может пахнуть только баранина из-под рук Микри?

— Умный муж!

— Ты шутишь? Издеваешься?

— Нет!

— Тома! Как? Когда? – я растерялся.

— Еще три дня назад. Сейчас готовимся к визиту четы Тамамшевых. Я им обещала первую дегустацию Адашиной стряпни.

— Почему ты молчала?

— А было до этого?

— А где они...?

— У наших немцев. Как раз обустраивались. Без спешки. Все, подъем!

— Уви, мой женераль!

Жена прыснула от моей смеси нижегородского с французским.

Мы оба встали на кровати. Тамара посмотрела на меня. Начала тихо дуть, сгоняя лепестки. Я стал делать то же самое. Тамара рассмеялась. Подняла руки, стала медленно поворачиваться, чтобы я смог сдуть лепестки со всего её прекрасного тела.

— Я пока не понимаю, где мы их устроим в гостинице, – супруга вернула деловой тон.

— Здесь, – ответил я, примерив на себя подобие улыбки жены-лисы.

— А мы?!

О, е! Добился-таки я вожделенного шаха своей женушке. Сейчас мат поставлю!

— Ну, это тебе решать! – с ковбойской ухмылкой ответил я. – Пойдем с тобой, милая, в Канцелярию Главноуправляющего гражданскими делами на Кавказе.

— Для чего?

— Там ты ткнёшь своим пальчиком в дом, который тебе по нраву из Императорского резерва.

— Коста!

— Ну все, все! Ты тоже хороша! Даже не спросила, что и как со мной было в тюрьме!

— Я знала, что все будет хорошо! – пожала плечами царственная особа. – А потом, разве ты предпочел бы, чтобы я расспрашивала или чтобы я любила тебя?

"Э.Э.Э! – я забеспокоился. – Сейчас опять вывернется, зараза! Так я мата не поставлю!"

— И? – Тамара ждала ответа.

— Конечно, чтобы любила!

— Ну, вот! А теперь рассказывай!

Я вкратце все изложил. Строил рассказ так, чтобы кульминацией прозвучала финальная фраза.

— Император дарит нам дом!

И застыл с глупой улыбкой, ожидая восторженного визга жены, хлопаний в ладоши, прыжков по кровати с непременными "Ах, мой Коста! Ах, мой герой! Ах, муженёк! Ай, молодца!"

Тамара улыбнулась, глядя на меня.

— Ну, ладно! За это можешь поцеловать мне ножку! – сказала, сделав шаг ко мне.

Нет! Никогда мне её не переиграть! Я усмехнулся и приник губами к её идеальной, будто вылепленной, коленке.

Глава 3.

Вася. Окрестности крепости Грозная, конец осени - декабрь 1838 года.

Первый бежавший, размахивая кинжалом с лезвием более полуметра, до Васи и Глаши не добрался. Милов долго не рассусоливал, за спину любовницу не прятал со словами: «Сейчас разберусь!» Он просто метнул подарок Бахадура, целя супостату в живот. Нормально вышло, глубоко воткнулась стальная полоска. Не пропали даром уроки алжирца. Чечен сложился пополам. На его лице удивленное выражение сменило обиженное. И тут же морозный стылый воздух огласил жалобный крик. Налётчик рухнул на землю, уронив свою железяку и прижав руки к животу. Приятный аромат засыпающего яблоневого сада перебил мерзкий запах утробы. Не жилец!

Бежавший следом споткнулся о тело напарника и кубарем покатился в сторону Васи. Тот и рад. Любимый нож-горлорез был уже в руке. Бравый унтер без затей ткнул острием в так удачно подставленную шею в районе яремной вены. Тут же добавил укол в подключичную область слева от шеи. Смертельно раненый супостат растянулся плашмя. Темная кровь непрерывной струей оросила стылую землю. Глаша пронзительно завизжала.

Третий налетчик резко затормозил. С недоумением пялился на поверженных за несколько секунд товарищей. Спокойный вид Васи, перебрасывавшего из руки в руку странный нож, ввел его в ступор. Чеченец сделал шаг назад, изготовившись к битве не на жизнь, а на смерть. Жертва, «дичь» оказалась до крайности кусача.

Прошлой ночью троица из далекого чеченского аула у Качалыковского хребта переправилась через ледяной Терек. Надули воздухом бурдюки с лямками. Переплыли. Затаились в леске у воды. Кое-как обогрелись и весь день пролежали в засаде. Казачьи патрули их не заметили.

У хищников было два варианта.

Они могли подкараулить проезжего на дороге, ведущей в станицу. В одиночку никто обычно не ездил, но небольшой группой – завсегда пожалуйста. Короткая сшибка, удачно разряженные пистолеты – и вот уже важного русского чиновника волокут к реке, чтобы полузахлебнувшегося и перепуганного до испачканных портков уруса тайными тропами доставить в родной аул. А потом переговоры и много-много серебра, которое позволит достойно пережить голодную зиму.

Чеченцев не остановил урок, преподанный всем кавказцам генералом Ермоловым. Когда они захватили майора Шевцова и потребовали гигантский выкуп, генерал пообещал повесить всех князей, в землях которых случился захват. В итоге, майора выкупил аварский хан. А чеченцев все их соседи слезно попросили поумерить пыл. Впрочем, ичкерийцы, испокон века жившие набегами и грабежом, мало прислушались к подобной просьбе. Поумерили не пыл, а жадность, и дело с захватом пленников с последующим выкупом поставили на широкую ногу.

Второй вариант был не менее популярен. Подкрадывались к станице и хватали зазевавшихся казачек. На русских баб в горах был большой спрос.

Именно так и решили действовать Нохчо, Чаброз и Ваха. Но что-то пошло не по плану. Нохчо и здоровенный Чаброз валялись на земле, истекая кровью. А Ваха прикидывал: или вступить в отчаянную схватку с урусом, или сбежать, раз все пошло не так.

— Салам, чечен! – окликнул его Вася. – Хани вача (иди сюда – искаженный аварский – авт.)!

В прошлой жизни Милову довелось побывать в дагестанском селе Кванхидатли в Болхинском районе. Друг пригласил, с которым вместе воевали. Как раз там он и познакомился с методами добычи соли из земли, которые не так давно продемонстрировал Исмал-оку и Кочениссе. В том же ауле он понахватался аварских слов. Говорил, конечно, страшно коверкая язык, но даже этого скудного и корявого запаса ему хватило, чтобы ошеломить чеченца.

— Эээ… Да я тебя знаю, – перешел на русский Вася. – Это же был ты, кого я отпустил голышом не так давно?!

Ваха застыл столбом. Он тоже узнал уруса, который столь издевательски с ним поступил. Мало того, что не прирезал. Так еще и кинжал дедовский утопил в реке. Когда русские ушли, чеченец с трудом его нашел. Он уже открыл рот, чтобы разразиться потоком ругательств, но не учел одного: Милов заговаривал ему зубы.

Вася прыгнул вперед. Крутанулся по земле кувырком с выходом в ноги. И уронил Ваху на землю, резко дернув его за лодыжки. Приставил нож к горлу, коленом фиксируя руку с кинжалом. Надавил посильнее. Чеченец со стоном выпустил кинжал.

— Что же мне с тобой делать, басурманин? А? Молчишь? Ну-ну.

Вася вздернул на ноги ошалевшего Ваху, выкручивая ему руку и вздергивая ее вверх. Гололобый согнулся. Засеменил ногами в сторону реки, направляемый ненавистным урусом и беспрестанно ругаясь сквозь зубы. Шум поднимать он не хотел.

— Бог троицу любит! – назидательно молвил Милов. – Один раз отпустил. Второй – тоже отпущу. Поймаю в третий – зарэжу!

Унтер страшно оскалился, отпустив выкрученную руку и развернув к себе лицом Ваху. Схватил его за грудки. Приподнял над землей и швырнул спиной вперед с небольшого обрыва у воды. Прямо в полноводный неторопливый Терек. Повезет, выплывет!

Ваха забил руками, пытаясь справиться с течением. Отчаяние, вызванное новым унижением, его захлестывало с головой. Но неистребимая жажды жизни победила.

— Урус! Бурдук! Бурдук дай! – закричал он, отплевываясь от воды и указывая рукой на место захоронки средств переправы.

Вася сообразил, что от него требовалось. Отошел в направлении, указанном чеченцем. И с радостью обнаружил бурку со сложенными на ней ружьями и пистолетами. А также три несуразных надутых бурдюка, напоминавших детскую поделку человеческого туловища с торчащими в разные стороны подобием рук.

«Это я удачно зашел!» – присвистнул Вася, сообразив, что лут попался богатый.

Он подхватил один бурдюк. Быстро вернулся на берег и швырнул спасительное средство чеченцу. Не оглядываясь и не дожидаясь конца эпопеи с обратным форсированием Терека, Милов споро собрал привалившее богатство, скрутив его в тугой рулон из бурки. Донес его до первого пострадавшего. Чеченец мучительно стонал. Вася, недолго думая, его прикончил. Дождался, пока отойдет. Вытащил подарок Бахадура. Обтер от дерьма о рваный бешмет налетчика.

— Глафира! Ты чего застыла, как неживая? – спросил Милов.

Только в эту секунду он осознал, что высокий протяжный звук-вопль, вылетавший изо рта любовницы, давно оборвался, и она стоит, пялясь на него в совершенном изумлении. Подтащил труп чеченца ко второму. Бросил рядом бурку с хабаром.

— Глаша! Отомри! – приказал. – Давай ноги в руки и тикай до ближайшего патруля. Хай подсобят мне с убиенными. И – это… Молчок про третьего, хорошо?!

Глафира понятливо кивнула. Быстро приблизилась. Прижалась всем слегка дрожащим телом. Крепко поцеловала в губы. Ни слова не сказав на прощание, быстро пошла к станице, вызывающе качая бедрами на ходу.

«Хороша, чертовка!» – восхитился Вася и крякнул от досады. Пнул ближайший труп. Весь кайф обломали, горе-налетчики!

… Через день, по возвращению в Грозную, унтер-офицера Девяткина вызвал к себе сам полковник Пулло. Отправились вместе с Лосевым. Беды и начальственного разноса не ждали. Наоборот, были все основания надеяться на благодарность за предотвращенное Васей нападение на станичников.

Вышло несколько иначе. Полковник смог удивить. Нет, он, конечно, похвалил. Но не наградил, а озадачил.

— Я, господин поручик, вот что думаю… Пора нам менять тактику. Сидим тут, за стенами, и ждем, пока беда приключится. Не дело так поступать. Пора переходить к активным действиям. На экспедицию вглубь Чечни – что Большой, что Малой – нам никто разрешения не даст. Но сие не означает, что в остальном мы связаны по рукам и ногам.

— Патрули будем высылать? – попробовал угадать Лосев.

— Толку от них! Хищник действует малыми партиями. От патрулей он затаится. А если будет большой набег, то хорошо, если патруль сам успеет ноги унести. Потребно нам, по моему разумению, создать отряды охотников, набрав в них егерей и карабинеров из резервного батальона. И рассылать их по окрестным лесам, через которые ведут тропы к Тереку. Пусть лежат в засаде и отстреливают тех, кто на них дуриком выскочит. Или режут, как твой молодец. Как там тебя? Девяткин?

— Так точно, Ваше Превосходительство! – гаркнул Вася, все время монолога командира преданно сверливший его глазами.

— Вот! – удовлетворенно кивнул Пулло. – Пойдешь в охотники, унтер?

— Отчего ж не пойти?!

— Он у нас по артельному хозяйству, – попробовал защитить своего любимца Лосев.

— Старший комитета? – недовольно поморщился полковник.

— Никак нет. При артельной повозке.

— От службы освобождаем только старшего! – отрезал Пулло. – Назначаю унтера командиром команды охотников.

— Не справлюсь, вашвысбродь! – скороговоркой промямлил Милов. – Да и не нужен всей группе начальник. Группы по два-три человека. Не более. А коли толпой по лесу шататься, толку выйдет мало.

— Вот! Соображаешь! Короче! Вам, поручик, отобрать людей и поставить задачу. По тактике обсудите в роте со старослужащими. Они плохого не посоветуют. Может, кто в настоящей охоте что понимает. Разница небольшая – что на крупного зверя ходить, что на чечена. Тот же хищник, по моему разумению. С чего-то нужно начинать, а там будем корректировать. Подберем опытным путем оптимальную тактику засад. И – вперед! Как, Девяткин, думаешь: выйдет толк из затеи? Отвечай, как на духу! Забудь, что перед тобой командиры!

— Думаю я, Вашвысьбродь, людей нужно вдумчиво готовить. Одежа ни к черту не годится. Навыков скрытного движения через лес никто не имеет. А лес ныне листву уронил. Особо не попрячешься.

— Не знаю, как вашей беде помочь. Не в горцев же вас наряжать? Так и свои за милую душу пристрелить могут.

— Это вряд ли. Ружья-то – таво, чистое недоразумение. Что на человека, что на зверя.

— Чем тебе ружья не угодили? – изумился полковник.

— Так дрянь наши ружья для охоты!

— Ты кабана что ли собрался валить в лесу? Хотя… Ежели дичь какую из леса принесете, тоже неплохо! Добавка к канонической скотине роте не помешает. Я прав, поручик?

— Сытый солдат – хороший солдат! – улыбнулся Лосев.

— Вот и я про тож! Кстати! Раз уж это дело для нас новое и исход его не определён, поступим хитро. Я издам приказ по вашему батальону: отрядить команду из солдат для охоты на лесного зверя для улучшения питания в ротах. Но задачу устно поставим людям отстреливать зверя двуногого. Получится – грудь в крестах. Не выйдет – хоть приварок к столу добудем. Все понятно?!

Лосев хмуро кивнул. Не было печали – черти накачали! А с кого спрос, если чечены солдат в лесу ухлопают?!

— Насчёт ружей… Я тебя, Девяткин, услышал. Есть у меня одна задумка. Добудешь в лесу пару чеченов, вернемся к твоему вопросу!

Коста. Тифлис-Манглис осень 1838 года.

Микри и Мика… Эта парочка была для нас с Тамарой даром небес. Очень своевременным даром! Ибо их появление закрывало вопрос, как быть с гостиницей в наше отсутствие. Осталось лишь уговорить Мишу взять на себя бразды правления (куда ему деться? Согласится!). А Микри – опытным путем нащупать кулинарные пристрастия тифлисских гурманов, взращенных на персидских роскошествах. Вечерний визит четы Тамашевых был очень кстати. В том, что Адашина кухня придется по вкусу русской колонии, я не сомневался. Проверено Одессой!

Кстати, насчет русских! Гостиница изначально задумывалась именно для них. В Тифлисе с номерами достойного уровня напряженка. Стало быть, нужно оригинальное название. Такое, чтобы любому петербургскому чиновнику или армейцу сразу было понятно: мне сюда!

— Над вывеской думала? – спросил я Тамару, утолив первый голод.

— Думала. Ничего путного пока не вышло, – печально призналась она.

— Пушкинъ!

— Что Пушкин? Причем тут Пушкин?!

— Пушкинъ! – повторил я. – Только так и никак иначе! Для русской образованной публики – это как знак качества! Еще и табличку у входа повесим: «здесь останавливался великий русский поэт»!

Я не стал объяснять Тамаре, что со временем все вокруг станет пушкинскими местами – улицу и сквер назовут в его честь. А мы этому поспособствуем!

— Умный муж! – удовлетворенно кивнула Тамара. – Чем еще порадуешь?

— То есть возвращения из тюрьмы и известия о новом доме тебе мало?!

— Какого дома? – тут же у всех собравшихся, кроме Томы, округлились глаза.

— Косту император наградил арендой дома, осталось только выбрать, – как о чем-то само собой разумеющимся выдала царица. – Вечером с тетей Ануш и ее мужем посоветуюсь. Уверена, они подскажут. Ну, так что? Я же вижу, что ты еще не все ножи метнул.

"С кем поведешься! – усмехнулся про себя на выражение супруги. – Бахадур теперь у нас еще и поставщик литературных сравнений!"

— На! Читай! – я протянул жене письмо императора. Пока она его изучала, сообщил собравшимся последнюю новость. – Мы едем в Лондон!

Нет, сегодня просто день дублеров Катенина. Снова широко распахнутые глаза и открытые рты. Один Бахадур удержался. Он уже был в курсе.

Тамара прочитала. Подняла на меня растерянный взгляд.

— Лондон?!

— Ну, да, – как можно безразличнее ответил я. Мол, подумаешь!

— Нет! – как отрезала.

— В смысле?! – я заорал.

— В смысле, да, – Тамара волновалась. – Но нет!

— Тамара!

— Я не поеду туда такой замарашкой! – воскликнула женушка, наконец, толково объяснив. – Без... Без одежды, туфель.

— Так купим.

— Коста! Оглянись! – Тома указала на нашу собственность. – Здесь все наши деньги.

— Так я в Манглис поеду, – я говорил уверенно, вселяя спокойствие и в супругу. – Мне там задолжали, помнишь? А, во-вторых, мы скоро в золоте купаться будем. Поверь! Как только откроемся. Так что, успокойся, пожалуйста. И, пока я буду в Манглисе, найди нормального учителя танцев.

— Для чего?!

Тут я перечислил все танцы, которые мне следовало выучить. Все долго хохотали.

— Да, да, да! – я смеялся со всеми. – Настигла меня кара божья!

— Ты поел, танцор? – невинным тоном осведомилась Тамара.

Я кивнул.

– Так чего сидим?! А ну марш в полк за жалованием!

… Манглис за год не сильно переменился. Те же казармы и те же хмуро-наглые рожи в канцелярии. Но права поговорка: новая метла по-новому метет. Вместо Дадиани полком командовал барон Врангель, за которым зорко приглядывал новый бригадир и мой знакомый, генерал-майор Андрей Михайлович Симборский. Ему не хотелось повторить судьбу генерала Гессе, отставленного от службы из-за проделок своего подчиненного полковника. Вернувшись в Тифлис с экспедиционным отрядом Эриванского полка, Андрей Михайлович не вылезал из Манглиса и замучил всех строевыми смотрами. Причем, сам он пехотных уставов не знал, ибо всю свою военную жизнь провел в артиллерии. Это обстоятельство сыграло с генералом злую шутку. Его пребывание в Манглисе сопровождалось рождением все новых и новых анекдотов. И ропотом офицеров.

Стоило мне нарисоваться в штабе, меня окружили и весело приветствовали сослуживцы. Прошлое недоразумение было забыто. Слухи о моих геройский походах по вражеским тылам были столь искусно раздуты Малыхиным, что превратили меня в полумифическую фигуру. Каждый мечтал поручкаться и выразить свое восхищение. Главный мой обидчик Золотарев уже не был полковым адъютантом и сидел безвылазно в Тифлисе, как он и мечтал. Вот только мечта его сбылась несколько кривовато: он проходил подследственным по делу своего бывшего командира.

Когда схлынул первый шквал приветствий, меня тут же попросили найти управу на генерал-майора.

— Вы с ума сошли, господа? – изумился я. – Где я и где генерал? Как же я его успокою?

— Да он нам вечно тебя всем в пример ставит! Коста – то, Коста – сё. Был бы Коста с вами, вы бы – ух! А пока, дескать, гордитесь, что с вами в одном полку служит столь героическая личность!

Удивительные дела тут творились!

— Константин Спиридонович! – вмешался молоденький юнкер, который, как я помню, все выспрашивал у меня, что такое русская рулетка. Я напрягся. – Признайтесь, раз уж здесь все свои, вы ружейными приемами владеете?

— И близко не ведаю!

Дружный вздох облегчения окончательно смешал все в моей голове.

— Слава богу! Слава! – раздались вокруг голоса. – Вы не представляете, какое облегчение!

— Да объясните мне толком!

— Вы не знаете! И генерал не знает! – «объяснил» юнкер.

— Так! Спокойно! – вмешался Малыхин. – Объясняю по порядку. Генерал из артиллеристов. Маршировки, солдатской стойки и ружейных приемов не знает. Ему адъютант записочки написал, вот он по этим бумажонкам и сверяет правильность выполнения. Педантичен и мелочен, аж жуть! Но чует свое несовершенство. Вот и решил освоить сию премудрость, коль выпало ему командовать пехотной бригадой. А как освоит, замучает нас смотрами!

— Не бывало такого, чтоб кавказские войска под ремень ставили, как в России, – загудели офицеры.

— Раз он вас так любит и всем на вид ставит, есть надежда, что, узнав про ваше незнание, он и свой пыл поумерит!

— Точно! Только на это и расчет!

— Я, конечно, попробую, но ничего не обещаю!

— Попытка не пытка! – развел руками Малыхин.

— А что Симборский? Выходит у него строевка?

Офицеры захохотали.

— Был тут такой случай, – утирая слезы, рассказал Малыхин. – Показал ему унтер, его ординарец, все приемы. Генерал решил повторить. Говорит:

— Забудь, братец, что перед тобой генерал. Командуй мне как рекруту, а я сам буду такты повторять.

Унтер и рад стараться. Как заорет, выпучив глаза от усердия:

— Слушай! Смир-ноооо!

Генерал стойку принял, а унтер ему со всем своим рвением:

— Да ты пузо, пузо-то убери, а не то я тебя!..

Симборский оторопел. Обиделся.

— Ну, братец, ты в самом деле не того…

Унтер мигом тон сменил и ласково так:

— Пузики, животики подберите, Ваше Превосходительство!

Снова штабную комнату сотряс дружный смех.

— Ступайте, Константин Спиридонович, представляйтесь генералу! И помните: токмо уповая на ваше незлобие, ждем и надеемся!

Я отправился на квартиру Симборского. И с порога понял, что офицеры были недалеки от истины, когда расписывали ужасы генеральского рвения.

— Да знаешь ли, каналья, что ты сделал?.. Ты целую одиннадцатую роту спалил!.. Каторги тебе мало за подобное смертоубийство... Пошел вон, Буанопартово отродье! Пока не родишь мне целую роту, не смей показываться...

Генерал антимонии разводить не привык. Распекал своего денщика так, что стекла дрожали. А за что? Оказалось, бедняга за ночь спалил чурки в печи, согревая командирскую квартиру. Чурки те были непростые. Настоящие солдаты армии Урфина Джюса. С ними Симборский производил всевозможные эволюции для изучения под присмотром адъютанта строевых учений.

Мне генерал обрадовался, нисколько не смутившись, что я застал его за столь странным занятием.

— Знаешь ли ты, Константин Спиридонович, порядки перестроения шеренг при разводе караула?

— Откуда ж мне освоить такую премудрость? Я все по Черкесии ползал на брюхе. Пороху в стрелковом бою в цепи не нюхал!

— Вот и славно! – поразил меня генерал абсурдностью своего ответа. – Будем вместе с тобой постигать трудную солдатскую науку. Сейчас этот Навуходоносор родит нам новую роту и приступим. А пока чаю попьем.

Уселись за стол. Генерал по-простому налил мне собственной рукой чаю из небольшого самовара. Придвинул какую-то особую шарлотку, посеребренную сахарной пудрой, и вазочки с ореховым и арбузным вареньем.

— С подчиненными я по своему обычаю краток и категоричен. Но ты, Константин Спиридонович, особый случай. Моряки тебя хвалили. Прекрасная аттестация от Вольховского и Розена. Хочу тебя видеть при себе дежурным офицером от полка. И милости просим на мои обеды. Повар у меня отличный. Недаром Паскевич меня прозвал Лукуллом 3-го корпуса. За моим столом потребно видеть не меньше числа Граций и не больше числа Муз. Соображаешь, сколько?

— Не меньше трех, не больше девяти?

— Соображаешь, – удовлетворенно кивнул генерал. – Местные офицеры видят во мне дракона, да и пусть их! Занимались бы самообразованием, я бы их попустил. А допрежь того будут смотры мне сдавать!

Я коротко посвятил генерала в свои планы и обстоятельства.

— С арендой тебе удачно подвалило. Хоть и без дохода. Мне-то выделили одну на 12 лет. Поправлю свои дела. Супруге отпиши, чтобы без тебя управилась. Дом подобрать – большого ума не надобно. А сам останешься при мне. Отпущу в январе. Поедешь в Крым посуху в объезд Азовского моря. В море лучше не суйся.

— Сколько же будем добираться?!

— Не боись! За месяц управишься! Поспеешь точно к сроку!

Я тяжело вздохнул. Вот так нежданно-негаданно на меня навалилась армейская лямка. А так хотелось с сестрой Рождество справить!

Денщик внес в дом новорожденную «роту». С грохотом ссыпал ее у печи.

— Ну, что? Приступим? – довольно потер руки генерал, жадно разглядывая наваленные в беспорядке чурки.

… Потекли дни моей службы в полку. Однообразные и утомительные своей предсказуемостью. С офицерами было откровенно скучно. Они проигнорировали мои намеки на саморазвитие, которого от них ждал генерал. И о чем с ними говорить? О лошадях и выпивке? То ли дело за столом Симборского – интересно и познавательно. И очень вкусно.

Он, действительно, знал толк в хорошей кухне. И вовсе не был таким сухарем и педантом, каким себя выставлял. Под личиной сурового и строгого человека скрывалась добрейшая душа. И мужественное сердце настоящего воина. За недолгую свою карьеру на Кавказе генерал это не раз доказал. Разбор недавних военных операций за обедом свидетельствовал о его блестящем военном чутье, бдительности и умении найти выход в трудной ситуации, которые не раз спасали русские войска во время неожиданных атак черкесов. Участие Симборского в сочинском десанте и вовремя отданные им распоряжения по спасению моряков предопределили успех дела. Если бы не Келассури…

Это местечко в Абхазии, куда эриванцев вывели после Сочи, стало полковой могилой. Из всего экспедиционного отряда вернулось всего 400 человек. Оставшиеся две тысячи оказались разбросаны по крепостным госпиталям или остались лежать в черноморской болотистой земле. Там, где не справились убыхи, победила малярия.

Об этом мне с горечью поведал унтер-офицер Рукевич, когда мы встретились.

— Зачем нас только загнали в эту дыру?! – жаловался он мне. – Стояли без всякого толку несколько месяцев и – помирали. Симборский страшно переживал, но ничего поделать не мог без указания от Головина. А теперь эти смотры. Генерал замучил солдат до крайности.

Подтверждением слов Полли стал последний смотр, на котором я присутствовал. К нему солдат стали готовить с поздней ночи, не дав им поспать. Генерал появился на плацу, принял положенные рапорты и приступил к проверке знаний. Вызывал каждого солдата, проверяя стойку, ружейные приемы, хождение учебным шагом. Все офицеры штаб-квартиры должны были присутствовать и на себе ощущать мощь начальственного рыка. Все это время солдаты стояли навытяжку в строю, не смея шелохнуться. Особо опытные дремали с открытыми глазами.

Наконец, Симборский приступил к опросу претензий. После истории с Дадиани, при котором солдатам пришлось особо туго, генерал относился к этой процедуре с особым рвением. Он явно не учел, что вся собранная рота уже валилась с ног от усталости.

— Получали ли вы по три фунта хлеба?

— Получали, ваше превосходительство! – вяло ответила рота.

— Получали ли вы горячую пищу?

— Получали, ваше превосходительство!

— Получали ли вы сапожный товар?

— Получали, ваше превосходительство! – как заведенные, отозвались солдаты.

Симборский напрягся. Чувствуя неладное, спросил, повысив голос:

— Получали ли вы апельсины?

Собравшиеся офицеры похолодели от ужаса, не смея вмешаться. Умоляюще на меня посмотрели. Я лишь незаметно развел руками.

— Получали, ваше превосходительство!..

— Получали ли вы ананасы? – ещё злобнее крикнул генерал.

— Получали, ваше превосходительство! – гаркнула рота.

— Ах вы негодяи! – совершенно рассвирепел генерал. – Пошли прочь с глаз моих долой!

Солдаты недоуменно переглянулись: да что не так-то? Офицеры повели их в казармы, возбужденно переговариваясь. Ротный понуро ожидал ареста и помещения на гауптвахту.

— Люди устали! – попытался оправдаться измученный барон Врангель.

Симборский сердито махнул рукой.

— Коста! Едем в Тифлис! Мне тут делать нечего.

Я быстро попрощался со всеми. За обшлагом мундира все нужные предписания. Меня ждало Рождество в обществе Тамары, Бахадура, Микри и Миши. А потом долгое путешествие! К которому я основательно подготовился! Времени даром не терял. Рукевич снизошел к моей мольбе и поднатаскал меня в полонезе, мазурке, вальсе и даже открыл мне таинства фигур гросфатера. Что за таинственная «снежная буря», он не знал. Но меня это не волновало. В любом случае, не ударю в грязь лицом.

Интересно, а мундир горского полуэскадрона императорского конвоя мне уже доставили? Представляю смех Тамары, когда она меня в нем увидит!

Глава 4.

Вася. Окрестности крепости Грозная, конец 1838 г.

Из затеи полковника Пулло сперва ничего путного не вышло. Он отказался от первоначальной задумки и решил устроить соревнование по убиению чеченцев. Егерям поручил свою команду создать. Карабинерам – свою. Обе сели в лужу.

Лосев, отобрав человек пятнадцать охотников из своей роты, вывел их засветло из крепости и повел к ближайшему лесу. Ломились, как кони, через кустарник, распугивая крупное и мелкое зверье. В итоге, сами нарвались на засаду чеченцев и с трудом отбились, расстреляв все патроны. Двое раненых и миллион сожженных нервов. Хвастать и анализировать нечего. Разве что прийти к печальному выводу: так делать не след!

Вася приглядывался к добровольцам, пытаясь выбрать тех, кто мало-мальски мог скрытно ходить по лесу. Таких нашлось всего двое, да и то, сунженского леса они явно боялись. В войсках укоренилось мнение, что в местных дебрях чечены – у себя дома, и справиться с ними можно лишь дружными залпами и штыковой атакой.

— Вырубать надо этот лес к едреной фене. Иначе нам не совладать.

Обычно так и поступали. Рубили широкие просеки для свободного прохождения колонн. Не менее 500 метров шириной. Одна такая просека вела в Ханкальское ущелье. Ее еще при Ермолове пробили. Но за годы бездействия и пассивной обороны ущелье успело зарасти молодым подлеском. Теперь там сам черт ногу сломит.

— Что ж нам делать, Вася? – печально спросил Девяткина Лосев. – Полковник будет недоволен.

— Завтра до петухов уйду в лес. С собой возьму рядовых Илешева и Урманцева. По-моему, лишь они лес знают.

— Всего втроем?! Не забоишься?!

— Волков бояться – в лес не ходить! Если толпой валить, одно баловство выходит. И потери, – со значением добавил Вася, кивая на подраненных товарищей. – Только ружье поменяю. Возьму винторез из тех, что у чечен в Червленой захватил. С этой пукалкой много не навоюешь!

Он с отвращением потряс своим солдатским ружьем.

— А как же без штыка?! Вася! Ты завязывай геройствовать! Один раз повезло, в другой раз хлебнешь горюшка! А ну как тебя в плен захватят? Хочешь в яме у ичкерийцев зиму провести?

— Живым не дамся! Я рабской доли отхватил с избытком!

Лосев был уже в курсе некоторых деталей Васиной эпопеи. Он покачал головой.

— Эх, Вася! Твоя доля в сравнении с местными обычаями – цветочки. А у чеченов – горькие ягодки. Они с пленными суровы! Решат, что ты к побегу склонен, стопу разрежут и конским волосом набьют. Не убежишь далеко!

— Вот я и говорю: живым не дамся!

Поручик понял, что унтер настроен решительно и отговаривать его смысла нет. Впрочем, таким он ему больше нравился. Меньше опасных мыслей в голове. Одна война. Или ты, или тебя – без вариантов.

Не успела команда охотников добраться до расположения части, Васю окликнули. К нему, широко улыбаясь, шел чеченец Ваха в сопровождении переводчика.

«Этот что тут позабыл?! – изумился Милов. – Выходит, выбрался из реки. Не утоп. Вот же живучий гололобый!»

Чеченец затараторил на своем «гыр-гыр». Переводчик подсобил:

— Зовут его Ваха. Он пришел в крепость, чтобы с тобой побрататься. Кунаком твоим хочет стать.

— Что за глупость? Он же любого тут зарежет, не задумываясь.

— Тут такое практикуется – чеченцев принимать. Кто в крепость приходит без оружия и с добрыми намерениями, тех пускают без вопросов. Вы бы, унтер, смирили гордыню и нашли с ним общий язык. Нам с местными лучше добрососедствовать. Всегда пригодится. Нам нужны проводники и лазутчики.

Вася скептически оценивал шансы на помощь от Вахи. А то, что у него ножны пустые, за это нужно сказать спасибо самому себе. Кинжал Вахи лежал вместе с остальной добычей, которую Милов, по совету Парфена Мокеивича, рассчитывал сбагрить заезжим «фазанам». Их наплыв ожидался в начале следующего года. Весной планировался новый поход. Только неизвестно еще, куда.

Но переводчик из кумыков носил чин прапорщика и спорить с ним не стоило. И также доказывать, что из Вахи такой же мирный горец, как из Васи – балерина.

— Надо – значит, надо, – кивнул Вася.

— Вот и прекрасно. Я пойду, а вы поболтайте, кунаки, – подколол унтера прапорщик, удаляясь.

— Ну, и чо тебе надо? Ты скажи, скажи, – буркнул Вася, разглядывая наглого чеченца. – Знаю я, чего хошь. Кинжальчик взад, да?

Милов сам сказал и сам рассмеялся от своей незатейливой игры слов. Сразу припомнил старый анекдот про «национальное, остренькое».

Ваха, конечно, шутки не понял, но смех поддержал. И тут же знаками подтвердил Васину версию. Дураком нужно быть, чтобы не понять, чего хочет человек, тыкающий пальцем в пустые ножны.

— Баран бакшиш! – попробовал Ваха договориться.

— На черта мне твой баран?! Украдешь ведь, а мне расхлебывай!

Ваха состроил просительную рожу. Вышло смешно. Тот еще жалобщик! Встретишь такого темной ночью, сразу доставай свой горлорез. А за неимением оного – кошелек.

— Черт с тобой! – вдруг смягчился Вася. – Жди здесь. Сейчас принесу.

Унтер быстро смотался в казарму и вернулся с кинжалом. Ошибиться было трудно. Вахин «ножичек» был единственным без ножен.

При виде своего кинжала в Васиных руках, чеченец зашелся в восторге.

— Дай сюда ножны! – рявкнул на него Милов и показал, что ему нужно.

Ваха отстегнул ножны и отдал без споров.

Вася вложил кинжал в ножны и туго примотал к ним рукоятку прихваченной веревочкой. Только после этого отдал. Он еще с ума не сошел давать чеченцу обнаженный «холодняк» вблизи от своей тушки. Кто знает, что у того на уме?

Свежеиспечённый кунак оценил. Два воина, они понимали друг друга без слов. А Вася заслужил его уважение и своим рыцарским поведением, и проявленной смелостью в бою, и своими навыками солдата. Добрый кунак у него появился в русской крепости!

— Бакшиш? – с надеждой спросил он.

Вася задумался. Ткнул пальцем в обувку чеченца.

– Япрякъ? Чувяк?

— Во-во! Чувяки мне принеси.

Унтеру была нужна нормальная обувь, а не тяжелые сапоги, чтобы шастать по лесу. Еще во время своего побега из рабства он оценил удобство чувяков из сафьяновой кожи. Правда, для зимнего времени годились они плохо. Когда в горах выпадал снег, чеченцы даже прекращали свои набеги, опасаясь отморозить ноги. Но как говорится: за неимением гербовой пишем на простой. Вася считал, что для скрытного перемещения лучше он ничего не найдет. Вообще, было бы неплохо разжиться нарядом горца, чтобы в случае внезапной встречи сойти в первый момент за своего. Об этом стоило подумать!

— Якши, якши, Ивась! – радостно закивал Ваха и добавил по-чеченски. – Папаху и бурку тебе принесу! За родовой кинжал ничего не жалко!

— Как ты меня назвал?! – вмиг вызверился Вася. – Я Василий, не Ивась! Запомни, гололобый!

— Якши, якши! – забормотал чеченец и с трудом повторил. – Василий!

Коста. Фрегат «Браилов», Севастополь - рейд Бююкдере, февраль-март 1839 года.

Мне выпало на собственной шкуре испытать всю степень благодарности Черноморского флота. В том смысле, что эту самую шкуру холило, нежило, чесало и гладило множество моряцких рук, начиная от младшего юнги и заканчивая великим и ужасным адмиралом Лазаревым.

Мы проделали тяжелый месячный путь из Тифлиса в Крым в объезд Азовского моря. Немного пришли в себя в гостях у Марии. И тут же поспешили в Севастополь, где нас поджидал практически новенький 44-пушечный фрегат «Браилов». Он был спущен на воду в 1836 году. В практических плаваниях меньше года. Командовал им мой знакомец, который встречал меня у Туапсе, капитан-лейтенант Николай Федорович Метлин. Он снова обрел собственный корабль. Отличился при высадке десанта в Цемесской бухте.

— Константин Спиридонович! Вам с супругой отдаю свою каюту. Даже не спорьте! Была бы моя воля, поместил бы вас в адмиральскую! Но там устроили чиновников Министерства Иностранных дел – членов делегации, к коей вас прикрепили.

— Помилуй бог, Николай Федорович! Как же мы вас так стесним?

— Не впервой, – отмахнулся капитан. – Я в плаванье и сплю-то урывками, не раздеваясь. Поступи я по-другому, весь флот меня бы не понял. Перед вашим прибытием чуть не драчка вышла между нижних чинов за право стать вашими вестовыми. С трудом отобрали двоих!

Сметливыми и шустрыми оказалась эта парочка матросов. Вмиг распределили наши вещи. Да так удобно, что все оказалось, вроде как, под рукой. Один из них, Фадеев, мне хитро подмигнул:

— Пожелает ваша супруга нормально помыться, вы мне только моргните. Притащу вам из трюма пресной воды. Ребята порешили вам из своей доли выделять во время всего плавания. А не хватит – сопру!

— Линьков не испугаешься?

— Кто на баке не бывал, тот моря не видал! – лихо и бесшабашно ответствовал вестовой.

Большая софа, зажатая между шкафом и переборкой, явно выигрывала у всех тех спальных мест, которые мне ранее доставались на кораблях. Так и хотелось ее испытать вместе с Тамарой на предмет устойчивости к «качке». Но нас ждали в кают-компании. Двадцать офицеров фрегата жаждали познакомиться с «чемпионом» Черноморского флота, не дожидаясь выхода в море.

Я, признаться, уже устал от флотских банкетов. Один прием у Лазарева чего стоил! После парадного обеда, состоявшего преимущественно из тостов в мою честь, он отвел меня в кабинет.

Адмирал был в курсе моих неприятностей и не скрывал своего разочарования.

— Раз Государь так решил, так тому и быть. Но я своего обещания не забыл. Говори, чем тебе отплатить?

— Михаил Петрович! Лишь об одном прошу: не оставьте своим попечением Балаклавский батальон! Боятся греки, что его расформируют.

— Нешто себе ничего не попросишь? Странный ты грек, Коста! Без заслуженного ордена остался – не ропщешь! Имеешь возможность от флота выгоду поиметь – просишь за греков! Так тому и быть: доколе я черноморцам командир, буду ходатайствовать о практическом применении этих пиратов. Чего они хотят?

— На кавказских берегах крейсерством заняться!

— Услышал! Пусть выходят с проектом! Посмотрим, что из этого выйдет[1].

В кают-компании было тесно, но совсем не так, как на бриге, где во время большого застолья все сидели друг у друга на коленях. Фрегат – он и есть фрегат. Большой стол, накрытый белой скатертью, ломился от закусок и бутылок. Впрочем, офицеры на выпивку не налегали, ломая шаблон «моряки – беспробудные пьяницы». Большинство так и пригубляло из первой налитой рюмки или бокала.

Всем распоряжался выбранный офицерами содержателем кают-компании обер-офицер Саша Быстров. «Браилову» с ним повезло. Встречались личности, взявшие на себя обязанность следить за офицерским хозяйством, которые превращались в совершенных тиранов. Они постоянно ожидали подвоха и поминутно требовали от товарищей выражения восторга их предприимчивостью и тонким вкусом. Быстров был другим. Он никого не третировал. Все у него получалось легко и непринуждённо. На шутки товарищей откликался охотно и с юмором. От неудачи корабельного кока в уныние не впадал и сам подтрунивал над собой, грозясь оставить себя без десерта. С таким ангелом-покровителем кают-компании наш средиземноморский круиз обещал выйти презанимательным и приятным путешествием.

Познакомился с дипломатами. Серьёзные, неулыбчивые чиновники были несколько обескуражены приемом, данным в нашу честь. Я считался прикрепленным к ним переводчиком – подчиненным лицом и намного ниже чином по Табели о рангах. А меня чествовали как какого-нибудь вице-адмирала или гофмаршала. Глава делегации, действительный статский советник Иван Данилович Кудрявцев, не скрывал своего раздражения, но вынужден был смириться. Спорить с Богом, каковым на корабле был его капитан, он не решился. Лишь на прощание, в конце банкета, сухо мне сообщил:

— На стоянке в Бююкдере обсудим правила пребывания в Лондоне.

Видимо, он был не в курсе моих инструкций. Ну что ж, его ждало открытие, а приятное или нет – это ему решать. Скрывать поручение Государя у меня не было ни причин, ни указаний.

Переход к Стамбулу вышел терпимым. Нас, конечно, изрядно покачало. По каюте полетали стулья, пока вестовые их не закрепили намертво. Чай пили, разложив на столе специальные рейки, чтобы бокалы не постигла печальная участь стульев. На палубу не поднимались: мы еще не отрастили себе, по выражению Метлина, «морские ноги».

Встали на рейде Бююкдере. Тамара была само нетерпение, мечтая о скорой встрече с братом. Добрались до посольской пристани. Выгрузились. На причале, широко улыбаясь, меня ждала радостная компания друзей под предводительством Фонтона.

Но все пошло не так.

Не успел я покинуть причал, нарисовались два турецких офицера с бриллиантовыми знаками под подбородком.

— Поручик русской службы Варваци является нежелательной персоной на территории Османской империи! – объявили они громогласно. – Во избежание дипломатического конфликта просим офицера проследовать на русский корабль и оставаться на нем все время пребывания в наших водах!

Да, недооценил я турок. Похоже, мои «художества» не остались незамеченными турецкой разведкой. Она явно поднимала голову, как и вся Османская империя благодаря реформам Танзимата. Внутренние процессы меняли Порту. Она уже была не такой несчастной и искавшей покровительства России, как шесть лет назад. Первый звоночек, возвещавший о том, что Турция возрождается. И недалек тот час, когда на Кавказе снова появятся ее эмиссары.

Об этом мне шепотом рассказал Фонтон, когда после его безуспешных попыток провести меня хотя бы на территорию посольства мы возвращались на шлюпке на «Браилов». На Тамару было больно смотреть. Встреча с братом отменялась. В одиночку, даже в сопровождении Бахадура, отправлять ее в Стамбул казалось безумством.

— Тамара Георгиевна, голубушка, что случилось?! – участливо встретил нас Быстров.

Жена всхлипнула и убежала в каюту. Лейтенант проводил ее удивленным взглядом. Обратился ко мне с лаконичным и конкретным вопросом:

— Чем флот может помочь?

— Не пускают меня турки на берег. А в Константинополе живет брат супруги. На свадьбе нашей не был. Мечтали устроить семейный праздник.

— Понимаю, понимаю, – Быстров покачал головой. – Сочувствую.

— Спасибо. Пойду, постараюсь как-то супругу успокоить.

— Да, да! Это сейчас самое необходимое! – лейтенант вдруг улыбнулся. – Вы главное скажите Тамаре Георгиевне, что утро вечера мудренее!

— Да, конечно.

Я пошёл в нашу каюту, несколько недоумевая, с чего это Тамару может успокоить народная мудрость?! И улыбка Быстрова меня смутила. Было в ней что-то с подковыркой.

Тому пришлось успокаивать долго. В том смысле, что речей много не потребовалось. Тамара предпочла утешение другого рода, более верное и действенное. Хотя я все равно все время пытался её убедить, что еще не все потеряно. Что мы – ого-го! И Фонтон, мол, сейчас с турками глотку дерёт. И весь корабль только нами и занят. В общем, врал красиво. Не знаю, верила Тамара или нет. Главное, что была удовлетворена.

Вечером на короткое время вышли к ужину. Все опять нам сочувствовали. Кроме Быстрова. Его почему-то за столом не было. На мой вопрос, куда он подевался, Метлин ответил, что выполняет срочное поручение. И тоже улыбнулся с какой-то подковыркой. Хитро так улыбнулся. Я про себя махнул рукой: мол, буду я еще тратить время на разгадку подобных улыбок.

Вернулись в каюту.

— Скажи мне, Коста, – спрашивала жёнушка, раздеваясь, – это только у меня такая причуда?

— Какая, душа моя? – я и не знал, к чему быть готовым.

— А такая, что мне на новом месте хочется заниматься любовью еще больше!

— И у тебя?! – я улыбнулся. – А я думал, что один такой извращенец в нашей семье. А вон что оказывается! У меня женушка совсем бесстыдница!

— Да! – Тома уже тянула меня за руку. – И у меня есть оправдание. Мне нужно успокоиться!

— Тут не поспоришь! – я уже лежал рядом.

— Мы как собаки или кошки, – рассмеялась Тамара.

— Почему?

— Метим территорию!

— Да, смешно! Ну, Лондон, держись!

...Разминка перед кэпитал оф грейт британ прошла более чем успешно. Настолько, что мы даже не заметили, как заснули. А вот побудка вышла для меня мучительной. Проснулся от какого-то беспрестанного шума, беготни. Топот ног, приказы офицеров почему-то громким шепотом.

"Твою ж... – вздохнул я. – Что они там разбегались с утра пораньше? Что за аврал?"

Думал уже повернуться на другой бок, попытаться все-таки еще чуть урвать сна, да тут стук в дверь раздался, затем голос Быстрова.

— Константин Спиридонович!

Я подошёл к двери.

— Да.

— Простите, что разбудил. Но Метлин очень просит вас и Тамару Георгиевну в лучших нарядах на палубу.

— Что случилось?

— Так утро же. Которое мудренее! – даже через дверь была слышна довольная усмешка лейтенанта. – Не откажете?

— Да, конечно! Через пятнадцать минут будем.

— Не торопитесь. Главное, чтобы было красиво! Лучшие наряды, прошу!

Быстров ушёл.

Я растолкал свою царицу. Все изложил. Забегали, не понимая, что происходит. Но все исполнили, как нас попросили. Тамара решила «выгулять» праздничное национальное платье, подготовленное для королевских приемов. Я – красный мундир горского полуэскадрона со всеми своими орденами. Поражать так поражать!

Вышли. Поднялись по трапу на палубу. Открыли дверь. Сделали шаг. И остолбенели, и чуть не оглохли. Поразили не мы, а нас!

Казалось, что вся многочисленная команда фрегата, все 360 человек, была сейчас здесь. Это она встретила нас громоподобным и непрекращающимся "Ура!", доносившемся со всех сторон. Со всех, потому что, матросы выстроились не только на видимом пространстве палубы, но и заняли все ванты и реи, украшенные разноцветными флагами. Моряки в «парадках» висели или стояли, держась одной рукой. Другой приветствовали.

Лишь стихло мощное «Ура!», оркестр на шканцах вдарил марш Махмуда II – из уважения к месту и таланту Доницетти-паши[2]. Все офицеры выстроились между баком и грот-мачтой по правому борту, организовав для нас с Тамарой торжественный коридор, ведущий к банкетному залу под открытым небом[3]. Палубу между фок- и грот-мачтами освободили, сбросив на воду баркасы. На их месте установили импровизированный стол. Для комфорта гостей перед их рассадкой, погасили огни на камбузе, чтобы не мешал дым из трубы, торчащей из тикового настила в торце стола.

Мы с Тамарой никак не могли прийти в себя. Шли по инерции, отвечая на приветственные крики и улыбки команды. По мере нашего прохождения сквозь почетный коридор каждый офицер снимал свою парадную треуголку. Тут Тамара вскрикнула, глядя вперед. Я посмотрел туда же. Все стало понятно. Там стоял Георгий. Уже со слезами на глазах. Тамара хотела, было, броситься к нему, но Георгий остановил её жестом. Было понятно, что он просил Тамару не нарушать торжественной церемонии, уважить команду, которая организовала для нас такой праздник.

Подошли к импровизированному столу. Метлин вышел вперед.

— Константин Спиридонович, Тамара Георгиевна, для меня и для всей нашей команды большая честь – ваше присутствие на фрегате. И мы не могли позволить себе, чтобы хоть что-то омрачило ваше пребывание на "Браилове". Поэтому примите этот наш скромный дар, – тут Метлин улыбнулся, закончил с официальной частью, махнул рукой. – Да чего уж там: давайте отметим вашу свадьбу! Горько!

Сотни голосов поддержали предложение командира. Мы с Тамарой не подкачали. Наконец, оторвались друг от друга. И тут же оказались зажатыми в кольце поздравляющих нас офицеров и друзей. Но прежде все пропустили вперёд Георгия. Все притихли, только со всех сторон раздавался кашель. Суровые мужчины так сдерживали себя, наблюдая за встречей приникших друг к другу брата и сестры. Тамара и Георгий что-то шептали друг другу. Слезы градом у обоих. Потом Георгий подошёл ко мне. Крепко обнял, расцеловал.

— Спасибо, Коста! За все спасибо! Ты – лучший зять!

— И тебе спасибо, Георгий! Прежде всего за то, что Тамара счастлива сейчас!

В своем времени я побывал на многих свадьбах. Излишне говорить о размахе кавказских застолий. Когда порой гуляет до полутысячи человек. Несколько дней. Ломящимися столами, реками вина, беспрерывными тостами, танцами, безудержным весельем меня не удивить. Но ни одна свадьба моего прошлого никак не могла сравниться с этой, которую нам с Тамарой устроила команда "Браилова" и Феликс Петрович. Команда накрыла столы, Фонтон привел всех дорогих мне людей. Все были здесь: Георгий и его трое неразлучных друзей: Давид, Гоча и Гия. Цикалиоти, отец Варфоломей, Тигран, Ануш, Вартан. И, конечно, Фалилей, который должен был остаться на корабле, чтобы плыть вместе с нами.

Начав торжество с раннего утра, мы даже не заметили, как пролетел весь день. В бесконечных разговорах, смехе. Шум и музыка не утихали ни на секунду. Еда не заканчивалась. Все благодаря Быстрову. Весь день к фрегату подходили шлюпка за шлюпкой, доверху загруженные свежей провизией. Лейтенант успевал выпить с нами, перекинуться парой слов и уже опять убегал, чтобы отдать указания относительно еды и питья.

Любой, кто наблюдал бы со стороны, мог решить, что нам с Тамарой пришлось несладко. У нас не было ни секунды отдыха. Мы говорили все время, отвечая на пожелания в наш адрес, которые мы выслушивали стоя. Мы целовались под "Горько", кажется, сотню раз, со смехом наблюдая за реакцией грузинской четверки, не понимавшей такого обычая, но смирившейся. А под конец уже Георгий и его друзья больше всех требовали от нас повторения на «бис». Мы беспрестанно обнимались с утиравшими слезы счастья друзьями. Но нам не было несладко или тяжело. И я, и Тамара понимали, что это самая лучшая свадьба на свете. Что если бы нужно было сидеть несколько дней, мы бы выдержали с легкостью. Потому что это очень легко и радостно – принимать поздравления близких людей, их восторженные слова, их любовь.

Стемнело. Когда мы думали, что пришло время расходиться, Метлин призвал нас всех встать, повернуться в сторону берега. Потом кивнул вездесущему Быстрову. Лейтенант, понимая, что настал момент апофеоза его организаторского гения, счастливо улыбнулся, не удержался, заорал:

— Коста, Тамара! Счастья и долгие лета! Это – для вас!

Потом махнул рукой. Тихие воды Босфора озарились яркими вспышками. Корабль произвел троекратный салют в нашу честь. И тут же, дождавшись столь мощного сигнала, откликнулся берег. На территории летней резиденции русского посольства прогремел гром фейерверка. Над темными холмами Бююкдере в ночном небе, затмевая звезды, вспыхнули вензеля «К» и «Т».

[1] В реальной истории проект крейсерской службы балаклавцев не состоялся, хотя и был подготовлен канцелярией М.С. Воронцова. Две роты греков были отправлены на Кавказ служить в крепостях в 1840-х гг. Когда началась Крымская война, их попытались переправить обратно в Крым, но суда были перехвачены союзниками в Керченском проливе.

[2] Доницетти Джузеппе, старший брат великого Гаэтано, 20 лет провел в Турции и руководил музыкальным ведомством в армии Османской империи.

[3] Согласно морской традиции правая сторона считается главной и почетной.

Глава 5.

Вася. Окрестности крепости Грозная, зима 1839 г.

Выбранных Васей рядовых Илешева и Урманцева звали, как курам на смех, Ерема и Фома. Первый, костромич, уже имел одну нашивку за выслугу лет. Десять солдатских годков не вытравили из него повадок охотника из сусанинских чащоб. Второй – из крещенных татар. Этот круглолицый и мягкотелый Фома в вере был не крепок и боялся лесных духов. Но робость свою скрывал. Шел с группой, демонстрируя показную бодрость. Вася поглядывал на него с настороженностью.

Перед выходом, задолго до рассвета, он разбудил своих напарников. Заставил их оставить в роте все лишнее. Сухари по карманам шинели, вода – в сушеной тыкве. И чтобы ничего не звякало, не гремело на ходу. Выпросил у фельдфебеля три теплые папахи серого цвета. Для позднеосеннего леса сойдут, как и солдатские шинели.

Шли скорым шагом, торопясь углубиться в лес с рассветом. Долго не плутали. Вася еще накануне наметил маршрут. Как чувствовал, что пригодится.

Как посветлело, Вася приказал двигаться рывками, страхуя друг друга. На возможный шорох не палить. Зверя не пугать. Следить за птицами и нюхать воздух: вдруг дымком запахнет?

Углубились в чащобу примерно на версту. Нашли звериную тропу, по которой много кто шастал. Нашли удобную позицию у большого раскидистого бука.

— Лезь наверх, – шепотом приказал унтер Фоме, выдавая ему горсть собранных по дороге желудей. – Увидишь гололобых, кидай желудь перед моей позицией в направлении их появления. Сам сиди тихо. Укройся за ветками и к стволу прижмись, чтобы тебя не разглядели. Без моей команды с дерева не слезать! Даже если стрельба начнется!

— А вдруг вы сбегёте? А отлить приспичит? – заканючил Фома.

Вася сердито зыркнул. Урманцев со вздохом отдал свое ружье Ереме и полез на дерево.

— Ты! – привлек Вася внимание Илешева, с интересом гадавшего, залезет напарник на дерево или сверзится. – Я сейчас займу позицию. Завалишь меня листвой. Но немного. Потом пройдешь вперед шагов пятьдесят и посмотришь внимательно со стороны: видно меня или нет?

— Пятьдесят – это сколько? – тихо спросил Ерема.

— Полста, – вздохнул Вася.

— Так бы и сказал. Ишь, математик! – обиделся Илешев.

Милов устроился поудобнее в небольшой ложбинке. Наметил себе пути отхода на запасную позицию. Определил сектор обстрела. Подгреб немного листьев. Илешев добавил.

Не услышав предупредительного сигнала от Фомы и надеясь, что тот уже бдит за округой, отправил Ерему выполнять задание. Когда он вернулся и подтвердил, что все в норме, приказал ему следить за тылами.

Потянулись минуты ожидания, постепенно складывающиеся в часы. Лес жил своей жизнью, не обращая внимания на секрет куринцев. Вокруг было тихо. Лишь временами мелкое зверье пробегало по своим делам. Клонило в сон, но Вася мужественно держался.

Не зря!

Ближе к полудню послышались посторонние шорохи. Потом – шаги. Тихие, но не сказать, что осторожные.

«Расслабились гололобые, – удовлетворённо подумал Вася. – Ну, ничего. Мы это исправим!»

Он подпустил группу из трех чеченцев метров на семьдесят, поскольку в трофейной винтовке не был уверен. Он ее, конечно, пристрелял. Освоил быструю перезарядку. Но еще не привык к ней.

Лесную тишину разорвал громкий выстрел. Один из чеченцев рухнул как куль. Вася тут же перекатился, чтобы сменить позицию. Старую выдавал предательский дымок.

Напрасное телодвижение. Чеченцы, хоть и застигнутые врасплох, тут же подхватили раненого товарища и отошли вглубь леса. Скрылись за деревьями, словно лесные духи, страшилки Фомы, в своих темных рваных черкесках.

Вася их преследовать не стал. Уверенности в напарниках не было ни на йоту. Выждав с полчасика, унтер приказал сворачиваться и осторожно отступать.

Добрались до лесной опушки. Дождались темноты. Лишь тогда крадучись вернулись в крепость.

— Ну, как? – встретил их вопросом Лосев.

Он ожидал возвращения группы на валах тет-де-пона, охранявшего мост через Сунджу.

— Один есть! – гордо ответил Вася и показал ружье, на прикладе которого красовалась одна зарубка. Он ее нацарапал, пока ждали сумерек.

Полковник Пулло в Васин успех не поверил.

— Будто я не знаю, как надо рапорт составлять! – осадил он радостного Лосева. – Вас хлебом не корми, дай егерей обскакать!

Унтер-офицер Девяткин пожал плечами: больно надо!

— Вы мне доказательства принесите, что чечена подстрелили! Тогда награда вам и выпадет!

— Не за награду головой рисковали! – обиделся Вася.

— Ружье, каких свет не видывал, хочешь?

— Кто бы не хотел, Вашвысьбродь?!

— Ну, так старайся! В Червленую притащил двух мертвяков? О! Кстати! А где их оружие?

— Казакам уже продал! – соврал Вася командиру.

— Это ты зря! Я б тебя по-царски наградил за хорошие клинки!

«Ага-ага! Наградил бы! Чаркой водки и куском пирога с барского стола!»

— Притащи мне если не труп, то оружие. Тогда поверю!

Вася «поверил». Мотивы полковника ему были ясны.

«Вот же хитрый грек! Хочет и конфетку съесть, и на шею сесть! Может, Ваху попросить какое-нибудь ржавье притаранить?»

Был у Васи в детстве случай. Поручил ему дед избавить огород от лопухов. Обещал по меньшей мере «дом в Чикаго», если куча сорняков выйдет аки небоскреб. Юный «натуралист» оказался парнем не промах. Нарвал за баней лопухов из тех, что погуще и повыше. И заслужил благодарность от высшего семейного командования. Вместо награды – порку теми же лопухами, когда афера вскрылась. Но сам метод потом не раз выручал в армейской жизни.

«Не! Ну его на фиг! Тут лопухами по заднице дело не ограничится», – решил унтер и снова отправился в лес.

По договоренности с Лосевым он стал тасовать команды. Каждый раз брал нового бойца. И проверял его на профпригодность к самостоятельному поиску. Кого-то отсеивал. Кого-то брал на заметку.

Вскоре слух о его успехах пошел гулять по крепости. Хоть ни одного кинжала из леса пока не принесли, напарники наперебой расписывали Васины подвиги. Даже егеря прониклись. Потеряв ранеными в лесных схватках пятерых, пришли просить конкурирующую фирму в лице Милова о экспресс-курсах диверсанта.

Действовать решили через фельдфебелей. Накрыли поляну в доме Парфена Мокиевича. Пригласили Васю. Отнеслись к молодому унтеру со всем уважением.

— Ты, видать, Девяткин, пока на черноморском побережье служил, поднабрался азов у пластунов. Ходят слухи про таких лихачей-казаков. Хуч нам покажи свою науку!

Вася про пластунов что-то слышал. Лазутчики. Ножами владеют мастерски.

— Не, рябята! Моя метода другая! Стрельнул – и слинял! А пластуны норовят горло вскрыть супостату!

— Нам твоя метода дюже по сердцу! Бери, мил человек, в свою группу, как в лес пойдешь, одного егеря и одного карабинера! Мы в долгу не останемся! Найдем, чем уважить!

— С Лосевым договаривайтесь! – подсказал Вася решение.

За поручиком не заржавело. Егеря стали постоянными участниками Васиной группы.

Коста. Лондон, апрель по н.ст., 1839 года[1].

Сойдя на английский берег в Портсмуте по мокрым доскам, все путешественники с «Браилова» с облегчением вздохнули: наконец-то твердая земля. Нас изрядно помотало в Бискайском заливе. Да и Средиземное море ранней весной – то еще «удовольствие»! Фрегату предстоял ремонт в местных доках, капитану – долгие споры с портовыми чиновниками.

Мы спешили. Известия, полученные дипломатами, в Стамбуле вызывали изрядную тревогу. Со дня на день ожидалось вторжение турецких войск в Сирию без объявления войны египетскому паше Мухаммеду-Али. Султан уверовал, что его реформы подготовили страну к решению проблемы непокорного паши. Предсказать исход нового конфликта никто не брался, но всем было ясно: египетский конфликт сразу превратится в общеевропейский и общая архитектура договоров и противовесов претерпит кардинальные изменения.

Первая ласточка – визит турецкого министра иностранных дел Решид-паши в Лондон и его закулисные переговоры с лордом Палмерстоном в ноябре прошлого года. Неизвестно, было ли подписано англо-турецкое соглашение о совместных действиях в случае войны. Выяснить это – одна из задач делегации Кудрявцева. На русского посла Поццо де Борго рассчитывать не приходилось. Он вусмерть разругался с Палмерстоном, жена которого в прошлом была любовницей русского дипломата. Дело шхуны «Виксен» окончательно испортило их отношения. Теперь посол общался лишь с главой кабинета, лордом Мельбурном. Глава кабинета отделывался общими фразами, ссылаясь на незнание малозначимых деталей. В Петербурге росло беспокойство.

Об этих сложных обстоятельствах и тревогах мне поведал Кудрявцев во время долгого перехода из Стамбула до Гибралтара. Он совершенно переменил ко мне свое отношение. Праздник, устроенный в нашу честь экипажем, заставил его задуматься. Мои консультации с Фонтоном и пополнение штата моих «слуг» Фалилеем не остались незамеченными. Письмо царя, которое я все же решил показать, все расставило по своим местам.

— Я смею надеяться, Константин Спиридонович, что вы не оставите нас своей заботой до прибытия Цесаревича. Вашего участия в переговорах не требуются. Дипломаты испокон веку общаются на французском. Но выходы в город … Они пугают. Насколько мне известно, англичане проявляют редкий патриотизм в отношении своего языка. Мы же английским не владеем. Даже прием пищи может оказаться для нас нерешимой проблемой. Не говоря уже о покупках. Говорят, в Лондоне все удивительно дешево![2]

Встретивший нас в порту посольский клерк проводил нас на почтовую станцию к заказанному для нас дилижансу. Пока все пили кофе в ожидании погрузки багажа, я вышел во двор, чтобы выкурить сигару. Меня тронул за рукав какой-то мальчишка. Суконная курточка, забавная шляпа на голове и ботинки на два размера больше. Он сунул мне в руку записку и исчез.

Я оглянулся. Сместился так, чтобы исчезнуть из поля зрения окружающих. Развернул клочок бумажки. Вчитался. Вернее, тщательно изучил, ибо моему взору предстал набор букв и цифр:

«I’ll Be waiting on TCKT by cunak, se, v.i-adv.vii (BM 37, PRL), the day we met, v.i-intr.xxviii»

Слово «кунак» не оставляло сомнений: автор записки мой заклятый друг Эдмонд Спенсер. Но как он узнал о моем прибытии в Лондон?!

— Подскажите, – спросил я клерка, уже сидя в дилижансе, – в газетах было сообщение о прибытии и составе нашей делегации?

— Конечно! В «Морнинг Кроникл», официальном органе Форин-офис.

Ок, один кусочек пазла встал на место. Теперь осталось понять, что таит в себе зашифрованное послание Эдмонда. И отчего такие предосторожности? Чего опасается кунак? Нужно думать!

Дилижанс несся по плоской равнине Гемпшира и пустошам Суррея. Разделанные как по ниточке поля сменяли дубравы. Качество дорожного покрытия выгодно отличалось от русского.

Хорошее шоссе было далеко не единственным потрясением для гостей из России. Куда более крышесносной была сама английская столица. Заходящие лучи солнца подсветили фантасмагорическую картину. Казалось, город купался в черно-зеленом, а местами – фиолетовом облаке. Знаменитый лондонский смог! Дым из печных труб домов, из заводских труб, торчащих над крышами как символ промышленной революции, из труб доков, складов, тюрем и официальных присутствий смешивался с зловонными испарениями от Темзы. Эта адская смесь опускалась на город, скрывая его роскошь и крайнюю нищету.

— К воздуху Лондона невозможно привыкнуть, – признался клерк. – Даже дома или в конторе порой возникает ощущение, что ты погружен в желтый гороховый кисель, в котором испарения от газа, свечей и ламп, горящих целый день, взболтаны с гарью от каменного угля и миазмами уличных нечистот. Ты с трудом проталкиваешь в легкие эту субстанцию, а, выйдя на улицу, лишаешься вдобавок чувства пространства. Бывают дни, когда видишь лишь перчатку своей спутницы, – клерк слегка поклонился Тамаре. – Состоятельные люди обживают пригород, предпочитая сдавать в наем свое жилье.

— К этому невозможно привыкнуть! – повторил возбуждено слова клерка Кудрявцев, задыхаясь от запаха человеческих и животных испражнений и затыкая уши от жуткого грохота.

Дилижанс ловко вклинился в бесконечный поток омнибусов, кэбов, карет, колясок, телег, повозок, стучавших круглыми сутками оббитыми железом колесами по булыжной мостовой. Они сталкивались, сцеплялись, сворачивали, образуя пребывающую в непрерывном движении ленту, которую невозможно было пересечь. Лишь взмах полицейского ее останавливал на минуту. Затем она снова растекалась по улицам тысячами экипажей, разбрызгивающих грязные лужи, доходившие порой до откидной ступеньки модного ландо. Тысячи лошадей гадили на ходу. Когда шли частые в Лондоне дожди, улицы заливала отвратительная жижа. Даже Севастополь с его грудами мусора и навоза выглядел на фоне английской столицы благоустроенным портовым городом.

— Ко всему можно привыкнуть, – меланхолично возразил клерк. – Конечно, после Петербурга или Москвы, особенно, зимнего периода, вам многое покажется диким. Особенно в ночное время. Не рекомендую прогулки в темноте. Рискуете столкнуться с изнанкой Лондона. Даже ваш… – он замялся, подбирая слово, чтобы охарактеризовать Бахадура, выглядящего свирепо даже в цивильном костюме, – спутник, вряд ли, кого-то впечатлит. Бог мой, двадцать тысяч карманников! Насильники! Убийцы! Грабители! Лондон – это два города! И ночной неприятно отличается от того, что оживает в лучах солнца.

— Откуда эта вонь? – страдальчески поинтересовались дипломаты, прижимая к лицу надушенные платки.

— Платок, сбрызнутый кельнской водой, станет вашим непременным аксессуаром. Все городские стоки ведут в Темзу. Когда она пересыхает в жару, дышать совершенно невозможно. В парламенте на окна вешают пропитанные хлоркой занавески. Что же до улиц, тут все печально. Стоит пройти дождю, стоки забиваются и… – клерк не решился продолжать, бросив быстрый взгляд на бледную Тамару. – Уже во времена Ватерлоо в городе проживало более трех миллионов[3]. Люди все прибывают и прибывают. И службы не справляются.

Чем глубже мы проникали в сердце Лондона, тем больше народу толпилось по обе стороны транспортного потока. Вскоре они слились в одно страшное существо, которое готово было проглотить любого и не подавиться. Рабочие в темных блузах топтали гранитные тротуары своими тяжелыми башмаками. Торговки в одеждах цвета отчаяния расходились по домам, печально подсчитывая дневную выручку. Бродяги и бездомные, «щеголявшие» лохмотьями, искали чем поживиться.

И цилиндры, цилиндры, цилиндры… На полицейских, пробиравшихся по внешней стороне тротуаров, чтобы не познакомиться с содержимым выплескиваемых из окон горшков. На золотарях и трубочистах. На лоточниках, торгующих всякой всячиной. На офисных клерках, восседавших на верхнем этаже еле плетущихся омнибусов. На джентльменах верхом или в модных колясках…

— Столько людей! – вздохнула моя ошеломленная жена. Со свойственной ей проницательностью она добавила. – В таком столпотворении люди, наверное, чувствуют себя до крайности одинокими. В Тифлисе армянская улица тоже бурлит. Но там все друг друга знают. Поздравляют с именинами, с рождением детей или с удачно подвернувшимся наследством. А здесь…

— Вы правы, мадам, – согласился с Тамарой клерк. – Истинный лондонец чувствует себя в безопасности и внутреннем комфорте лишь в стенах своего дома.

«Да-да! – думал я. – Мой дом – моя крепость. Но вы, испуганные русские нынешнего века, не видите того, что вижу я. Вас, привыкших к патриархальной тишине российских городов, которые оживают лишь зимой, потрясает местное биение жизни. Отчасти поэтичной, отчасти ленивой русской душе чуждо это броуновское движение, цель которого одна нажива! Здесь все ей подчинено. Вам, рафинированным дипломатам, покажется, что англичанин – не человек, а функция. А я нахожу, что нынешний Лондон чем-то уловимо для меня похож на американские города будущего. Из этого грязного и неуютного мегаполиса вырастет в будущем Америка небоскребов».

Мне нестерпимо хотелось отгадать секрет и этого города, и этой нации. Он и она странные, непохожие на всех, словно, попаданцы, как и я, на эту планету и в это время. Но одного у них не отнять – у них получилось, они победили. И скоро начнут – уже начали – править миром, считая себя выше всех законов и правил. Будут травить китайцев опиумом, заставлять сикхов-солдат облизывать смазанные свиным жиром патроны, выкачивать миллиарды у населения всего земного шара и… двигать прогресс. Глядя вокруг на толпы нищих и обездоленных, нельзя не застонать от той цены, которую приходится платить за любую революцию…

Мои рассуждения прервал клерк.

— Мы прибыли, господа! Белгравия. Ваш отель. Он полностью в вашем распоряжении, мы сняли его на весь срок вашего пребывания в Лондоне. Небольшой, уютный и выгодно расположен. До нашего посольства в Чешем-хаусе буквально два шага. Угловая часть большого шестиэтажного дома на Лайял-стрит. Наш посол, граф Карл Осипович, ждет вас завтра, предполагая, что сегодня вы захотите передохнуть после дороги.

— Мы бы не отказались отужинать, – в глазах Кудрявцева появился знакомый мне блеск туриста, спешащего вкусить все удовольствия нового места.

— Рядом с отелем есть неплохая по меркам Лондона таверна. Вынужден предупредить: общественное питание в английской столице поставлено из рук вон плохо. И отличается в невыгодную сторону от того, к чему вы, господа, привыкли. Например, женщины… Их появление в ресторациях не приветствуется.

— Англичане кичатся своей свободой, но безропотно подчиняются общественным предрассудкам! Подумать только: запретили ночные бракосочетания! – хмыкнул Кудрявцев. – Тамара Георгиевна...

— Я не голодна и хотела бы прилечь, – упреждая оправдания дипломата, тут же отреагировала моя жена.

— Вы же не станете возражать, если мы похитим вашего супруга? Боюсь, без его помощи нам не справиться с местными традициями.

— Он в полном вашем распоряжении, – раскланялась Тома.

Она последовала в отель в сопровождении Бахадура и Фалилея. К ней тут же бросились грудастые служанки в опрятных передниках, расталкивая друг друга в расчете на пять пенсов чаевых. Слуги отеля уже разгружали наши вещи.

Мы отправились в таверну.

В большом зале стоял единственный стол, накрытый блюдами под большими серебряными колпаками. Официанты лишь разносили напитки. Посетители сами накладывали себе еду, передавая тарелки. Тот, что хотел супу, просил о нем гостя, сидевшего рядом с супницей. Желавший мяса, пристроенного на другом конце стола, без стеснения обращался к счастливчику, которому повезло усесться напротив бараньего бока под мятным соусом, с просьбой отрезать ему кусочек. Шум стоял невообразимый.

Нас встретил хозяин. Получив с каждого по три шиллинга, усадил на свободные места. Безошибочно определив в нас иностранцев, он со снисходительно-презрительной и одновременно жалеющей улыбкой, рассказал нам, что нас ожидает.

— Ростбиф, вареная говядина, жареная баранья нога и седло, вареная свинина, жареная телятина и свиной окорок, лососина с креветочным соусом, голубиный пирог, запеканка с мясом.

Всем своим видом кабатчик показывал: вам подобное и не снилось, бедняги! Наслаждайтесь!

— Ныне стали популярны бифштексные нового типа, – рассказывал клерк, пока мы передавали тарелки. – Там подают говядину «алямод», то есть тушеную с овощами. Дешевые заведения с шестипенсовой и четырехпенсовой порцией. «Две шестерки и четверку!» — так кричат официанты повару, приняв заказ.

— Желаете напитки? – уточнил подскочивший к нам официант. – Джин? Портер?

— Англичане – варвары в плане еды! – не удержался от колкости Кудрявцев, получив свою порцию розового ростбифа. – Там, где француз предпочтет шесть блюд, сервированных различными соусами, англичанин выберет кусок полусырого мяса и запьет его разбавленным спиртом!

— Не скажите, ваше превосходительство! – возразил я. – За стейками будущее. Герефордский бычок и абердинский ангус еще завоюют весь мир!

— Вы полагаете? – Кудрявцев посмотрел на меня с той же улыбкой, с которой нас встретил хозяин таверны. В его взгляде читалось превосходство столичного жителя над провинциалом. Но дипломат в нем победил и потому он корректно заметил. – Не завидую я миру, в котором будет править бал дурной вкус!

«А я-то как не завидую! Стейк-хаусы и суши-бары в Москве, шаурмячные в Латинском квартале Парижа и Макдональдс в центре Милана! Есть отчего прийти в ужас! – подумал я про себя. – Но что же означает записка Спенсера? Явно назначил мне встречу. Как же разгадать сей ребус? Кажется, мне нужен книжный магазин».

[1] Далее все даты пребывания Косты в Лондоне будут даны по новому стилю, чтобы интересующиеся читатели не запутались, если будут смотреть источники самостоятельно.

[2] Сегодня странно слышать о дешевизне шопинга в Лондоне. Но в середине XIX века все было не так. Английские товары благодаря промышленной революции были дешевы и широко востребованы. В России и других странах они продавались с конской наценкой – отчасти из-за жадности купцов, отчасти из-за ввозных пошлин.

[3] Клерк преувеличил. Переписи Лондона в начале 1840-х дали цифру в чуть меньше двух миллионов.

Глава 6.

Вася. Окрестности крепости Грозная, конец зимы 1839 года.

Полковник Пулло злился на резервный батальон. И уже высказал своё фи майору Куликову.

— Где результаты поисков? Долго мне генералу Граббе, нашему главному командиру, отписывать небылицы? Спросит меня: покажи доказательства. Что я ему предъявлю?

Александр Павлович, конечно, не сомневался, что у охотников что-то и вышло из его затеи. Одно братание егерей с карабинерами чего стоило! Но где добыча?! Прячут черти, не сдают! Полковник надеялся на пожалование генерал-майорским чином в ближайшем походе. Пулло кровь из носа нужен был стратегический запас боевой «сувенирки». По весне в Грозной и Внезапной начнут собираться войска для похода на Шамиля. Ожидалось прибытие важных лиц, вплоть до флигель-адъютанта Катенина, грозы полковых командиров корпуса. Кинжалы нужны для подарков. Без них – никак! А где их взять? Не покупать же за собственные денежки у армяшек?

Куликов проникся. Накрутил Лосева. Виктор Игнатьевич попытался повлиять на Девяткина.

— Вася, я понимаю, что трудно. Но ты уж расстарайся, братец! Я и другим поручу. Хватит им за ручку с тобой бегать. Пора выпускать больше групп.

Сказано-сделано. Группы вышли. И продолжали действовать так, как их научил Вася. Добычи не было. Трудность была не в том, чтобы хабар в крепость доставить. А в том, чтобы его захватить. Трупы или раненых чечены быстро уносили. Преследовать их было опасно.

«Почему, собственно, мы от чеченов бегаем? – задал сам себе Вася давно назревший вопрос. – Боимся? Уже, нет. Не хотим воевать на их территории? Так всяко воюем. Почему издали стреляем? Копируем их тактику. Но они рано или поздно придумают противодействие. Наверняка, среди горцев уже слух пошел, что в грозненских лесах стало опасно».

Милов как в воду глядел. Через день одна группа не вернулась из леса. Собрали поисковую партию. В составе полуроты она выдвинулась к опушке, но даже до нее идти не потребовалось. Нашлись несчастные. Троих охотников перебили еще на подходе. Нарвались на засаду. Тела обнаружились в кустарнике с многочисленными ранениями. Чеченцы буквально их изрешетили пулями.

Все с надеждой смотрели на Васю. Вслух не говорили, но просьба читалась в глазах: «выручай!»

— Фома, Ерема! Мухой метнулись в роту и принесли сюда сверток, который я приготовил к завтрашнему выходу.

Напарники послушно побежали в крепость, получив разрешение Лосева.

— Что задумал, Василий? – с тревогой спросил поручик.

— Урок гололобым преподать!

— Как будешь действовать?

— Как вещички мои принесут, сделаем притворную вылазку полуротой в лес. Потом вы отойдете, а мы останемся. Затаимся. Дождемся ночи. И подловим чеченов, когда они на рассвете будут выдвигаться к опушке.

— Опасно! Что если их будет много?

— Пятеркой действовали, Вашбродь. Я следы посмотрел.

— Обычно зимой на воровской промысел бегают самые отчаянные, безлошадные. Те, кто до весны не проживет без добычи. Бойцы из них так себе. От отчаяния лезут. Но засада… Это звери посерьезнее. По их виду сразу и не поймешь – в таком же рванье бегают, что и беднота. Выдает их лишь оружие и воинская сноровка. Видимо, такие и пришли. Им не баранта нужна и не пленный на выкуп. Месть – вот что ими движет! Уверен в своих силах?

— Уверен! Есть у меня для них сюрпризец!

… Ночью оказалось несложно вычислить место лежки хищников. Их костер выдал. Вернее, запах дыма. Вася с напарниками осторожно пробирался по лесу. Фома и Ерема двигались чуть ли не на карачках, разгребая перед собой сухостой. Милов скользил впереди, показывая направление. Чувяки от Вахи удивительно ловко подходили для бесшумной ходьбы. В папахе и бурке – еще одном подгоне от кунака – унтера было не отличить от горца. Винтовка висела на плече. В руках он сжимал штык и свой горлорез. По его задумке, все должно было обойтись без стрельбы.

У костра, завернувшись в бурки спали четверо. Пятый клевал носом, но периодически поднимал голову, прислушиваясь. Иногда подкидывал в скромный костерчик немного веток. Насторожен не был: урусы по ночам по лесу не шастали.

Неосторожность его и сгубила. Вася подполз к нему вплотную. Повалил на землю, зажимая рот. И поставленным ударом ножа отправил бородача в райские кущи, в общество сладких юных дев.

Никто не проснулся.

Унтер сместился к ближайшему спящему. Прижал голову к земле и проткнул штыком мозг через ухо. И так с каждым.

Лишь с последним вышла накладка. Что-то его обеспокоило. Он приподнял голову. Увидел человека в бурке и папахе. Спокойно его окликнул. И захрипел, прижимая окладистую бороду к странной железке, что торчала у него из горла. Вася более сторожиться не стал. Метнул подарок Бахадура точно в цель. На хрипы и стоны смертельно раненого чеченца реагировать было некому.

Милов громко свистнул.

К полянке с костром осторожно приблизились Илешев с Урманцевым, держа ружья наперевес. Они в полном ошеломлении разглядывали страшную композицию из пяти тел. На трех не было и кровинки. Ерема перекрестился.

— Раздевайте их до исподнего, – приказал Вася.

— Зачем? – свистящим шепотом спросил татарин, широко распахнув немного раскосые глаза.

— Пригодится! – загадочно ответил отчаянный унтер, очищавший свои ножи и штык о полу грязного бешмета убиенного им чеченца.

… Вася с грохотом свалил пять кинжалов и несколько плетей на стол в кабинете Пулло. Полковник присвистнул. Перебрал сталь в крепких, черной кожи ножнах с серебряными наконечниками. Полюбовался скромной красотой длинного, не имеющего дол лезвия камы, напоминавшей скорее гладиус, чем кинжал[1]. Погладил пальцем отполированный турий рог, служивший рукоятью.

— Небогатые кинжалы. Владельцы зякат не хотели платить.

— ?

— Не знаешь? – удивился полковник. – Как в горах мюридизм утвердился, там принято вести себя скромно. И если кинжал носишь в серебряных ножнах, изволь заплатить налог в пользу бедных. Так что кинжалы твои недорогого стоят. Но все равно! Заслужил! Вот тебе серебряный рубль!

Вася изобразил крайнюю степень радости, про себя чертыхаясь. Он уже знал, что за скромный на вид кинжал могли отдать скакуна или десяток овец. Когда предложил Вахе отдариться за бурку и папаху, тот замахал руками: мол, сам тебе еще должен остался.

— Я тебе еще подарок обещал! Не бойся, не забыл. Прошка! – позвал полковник денщика. – Тащи штуцеры!

Прошка принес две необычные винтовки. Замки не кремневые, а капсюльные. Внутри ствола первой две прорези. Вторая и вовсе была необычной, двуствольной. Под стволом с нарезкой был еще один – гладкий. Справа на ложе крепился деревянный шомпол. Слева – штык кинжального типа, похожий на Васин горлорез. С небольшой гардой и круглой прямой рукоятью.

— Литтихский штуцер, – пояснил Пулло, показывая первую винтовку. – В полку таких всего несколько штук. В Петербурге все никак не решат, закупить для войск такую прелесть или нет. Дали нам на пробу несколько экземпляров, но мы их бережем. А ну как сломает дурачье деревенское! Так и лежат в цейхгаузе без толку. Думаю, охотникам они в самый раз!

— А второй? – возбужденно спросил Вася, не отрывая взгляда от двустволки.

— Это, унтер, доложу я тебе – уникум! Привезли мне из-за границы в подарок в начале года. Опытный образец. Верхний ствол, как у обычного штуцера, для пуль с ушками. А нижний жеребьем стреляет.

Милов понял, что речь шла про ружейную картечь. Вот же «вундерваффе»! В ближнем бою незаменимая вещь! Еще и штык в придачу! С таким оружием ни к чему пластуна из себя изображать. Бах-бах – и в дамки!

— Вижу, влюбился ты в двустволку с первого взгляда! Немудрено! Держи и пользуйся. Но! … Головой за штуцер отвечаешь! Посеешь – лучше в полк не возвращайся! Не посмотрю на твой крест. Шкуру спущу!

Вася аккуратно принял винтовку. Прижал к груди.

— Ваше высокоблагородие, господин полковник! – гаркнул во всю силу легких. – Не извольте беспокоиться! Не подведу!

— Молодец! Хвалю за усердие! И жду новой добычи! Понял?! – Пулло окинул довольным взглядом Васино подношение. Его взгляд зацепился за плетку с серебряной оправой. – Постой-ка! А кони? Кони где?!

— Не могу знать, Ваше высокоблагородие, господин полковник! – снова проорал унтер и тише добавил. – Мы, как супостатов порешили и все с них сняли, сразу в крепость рванули от греха подальше.

— Нет, так дело не пойдет! Коль плеть есть, и кони должны быть. Прошка! Быстро зови ко мне казачьего хорунжего! Поскачем искать скакунов! Это ж такое богатство! Девяткин! К коню приучен? Или в седле мотыляешься, как говно в проруби?

— Приучен, Вашество! – с весомой долей подхалимажа рявкнул унтер Девяткин, производя полковника в генералы.

Пулло замечаний делать не стал.

— Добре! Поедешь с нами! Покажешь дорогу!

«Ох, грехи мои тяжкие! Зачем я только плети притащил?! И так ночь не спамши. Провозимся теперь до вечера! Или, того гляди, на пулю чеченскую нарвемся», – запричитал про себя Вася.

Он вышел на крепостной плац вслед за полковником.

Его окликнули:

— Василий! Девяткин!

Милов обернулся.

К нему быстрым шагом приближался Дорохов в казачьем мундире.

« Он-то откуда тут взялся?!» – удивился унтер.

Доложившись полковнику, Руфим подхватил Васю под локоть. Отвел в сторону.

— Что, чертушка, скучал по мне?! Видишь, прибыл в Грозную, как и обещал. Имею разрешение от генерала Граббе сформировать летучий отряд! Ты-то, небось, скучал тут? Бока пролеживал на нарах да к казачкам в Червленую шастал? А?

— Шастал, Руфин Иванович!

— Ну, ну! Не заливай! Мне уже Лосев все уши прожужжал про твои геройские дела! Ты, оказывается, без меня уже в охотники подался. Опередил, как всегда! Ничего! Мы и вместе шороху наведем! Как, Вася, пойдешь ко мне в отряд?

Вася пожал плечами:

— Как начальство прикажет!

— Мне не откажут! – залихватски сдвинув папаху набок, воскликнул Дорохов.

«Эх, только такой красавицей разжился», – грустно подумал Вася, прижимая к груди штуцер.

Набрался смелости и выпалил:

— Без двустволки не пойду!

Коста. Лондон, Бельгрэвия-Сити, 25-27 апреля по н. ст. 1839 года.

В самом фешенебельном районе Лондона найти книжную лавку труда не составило. Попросил хозяина предоставить мне немного времени, чтобы перевести дух. Он удивился, но возражать не стал. Указал на крохотный столик у двери.

— Располагайтесь и чувствуйте себя как дома.

Я присел. Достал записку. Вспомнил старую кинозаставку из детства. Проговаривал ее вполголоса, пока заново перечитывал послание Спенсера: «Орешек знанья твёрд, но всё же мы не привыкли отступать! Нам расколоть его поможет киножурнал «Хочу всё знать!»

«I’ll Be waiting on TCKT by cunak, se, v.i-adv.vii (BM 37, PRL), the day we met, v.i-intr.xxviii»

Вначале разделил записку на значимые части – так, как мне это казалось.

"I’ll Be waiting on" и " by cunak" и "the day we met" сразу отбросил. Над этим голову ломать не нужно: «Встретимся в…», «написано кунаком» и «день, когда мы встретились». Тады остаются следующие важные секретные части:

1 – TCKT

2 – se

3 – v.i-adv.viii (BM 37, PRL)

4 – v.i-intr. xxviii

Хм. Всего четыре. Всего – ничего. Если только я верно разделил. Разберемся.

Сосредоточился, понимая, что Эдмонд не мог мне подсунуть нерешаемой задачи. Есть очевидные подсказки. Есть сложности и непонятки.

Обстановка магазина исчезла. Я представил себе волчок в центре стола. Он завертелся, зазвучала знакомая мелодия из "Что? Где? Когда?" под ржание лошади. Стрелка, прикрепленная к волчку, закружилась, остановилась. Раздался голос за кадром.

"Лондон. Блиц! Необычный. Сегодня не три вопроса, а четыре. Все задает один и тот же человек. С Вами играет писатель и шпион Эдмонд Спенсер. Вопрос первый: что такое TCKT? Время!"

Бравый игрок Коста Варваци показывает капитану команды Борису Левину большой палец.

Левин:

— Господин ведущий! У нас досрочный ответ! Отвечает Коста Варваци!

Коста откидывается в кресле, смотрит в пространство.

— TCKT – это книга Travels in Circassia, Krim, Tartary Etc: Including a Steam Voyage Down the Danube, from Vienna to Constantinople, and Round the Black Sea, in 1836 by Edmund Spencer!

Ведущий (поражен)

— Вы читали эту книгу?!

Коста (с улыбкой):

— Вспоминается старый анекдот-быль о том, как однажды политолога Бовина спросили, читал ли он речь Леонида Ильича Брежнева на XXV съезде КПСС. На что Бовин ответил: "Что значит читал?! Я её писал!"

Ведущий (ошарашен):

— Что ж... Браво! Абсолютно верный ответ! И минута в запасе у команды.

Вся команда поздравляет Косту.

Ведущий:

— Второй вопрос. Думаю, здесь вам не удастся так просто и быстро ответить. Что такое "se"?

Да, блин. Тут уже не блеснёшь. Сходу ответить не получится.

Команда хором начинает обсуждать.

— Раз речь о книге, значит и "se" как-то с ней связана.

Коста – надежда команды и претендент на звание игрока года:

— Зная Эдмонда, уверен: все ответы в книге!

— Давайте, набрасывайте. Что такое "se"? Это одно слово, просто сокращенное или аббревиатура двух?

— Да что угодно может быть! Например, «secret». В книге есть упоминание чего-то секретного?

— Ты в своем уме? Вся книга – это одни секреты и недомолвки!

— Что в книге есть?

— Пролог, эпилог, кульминация, развязка...

— Ещё!

— Форзац, обложка, титульный лист.

— Нет, все не то! Ещё!

— Главы, части, тома...

— Стоп! Стоп! Если главы, то может порядок? Первая, вторая...

— Да, да! Вторая! Second!

— Что да?

— Глава – chapter, часть – part, том – volume. У нас после «se» идет запятая, значит это не «второй, вторая, вторые»

— Строка? Абзац? Страница? Слово? Буква?

— Строка – Line, абзац – paragraph, страница – page, слово – word , буква – letter.

— Нет «se»! «Se» мне подайте!

Левин пристально оглядывает команду, требуя новых идей.

Коста (обращается к Левину):

— Нужно брать помощь зала!

Левин:

— Господин ведущий, мы просим помощь зала!

Коста глазами выискивает в зале человека, который на его взгляд, способен помочь. По счастливой случайности этим человеком оказывается владелец книжного магазина.

Коста:

— Что может означать аббревиатура "se"?

Владелец:

— Все просто, сэр. Принятое у книготорговцев сокращение "second edition".

Ведущий:

— А ведь вы были в шаге от успеха! Могли бы и сами справиться! Слово «Second» звучало!

"Фуф! Это хрен бы я догадался! Просто и подумать не мог, что книга Эдмонда уже выдержала второе издание. Даже и представить не мог, не то, что подумать! Неужто, англичане так заинтересовались его опусом? Что ж, молодец Спенсер! Да и я тоже! Недаром все было, значит!"

— А эта книга у вас есть?

— У нас есть две книги мистера Спенсера!

"Да, блин, он издевается! Вот писучий какой оказался! Уже и вторую настрочил! Хочет, жаждет тщеславный мой кунак затмить своего полного тезку, поэта шотландского. Задвинуть его подальше! Чтобы только о нем вспоминали при упоминании имени Эдмонд Спенсер! Что ж, близок, близок к цели!"

Книготорговец отвлек.

— Какую из них вы имеете в виду, сэр? "Путешествие на Западный Кавказ, включая поездку через Имеретию, Мингрелию, Турцию, Молдавию, Галицию, Селезию и Моравию" этого года? Или переиздание "Прогулок под парами" 1838 года.

— Я с удовольствием ознакомлюсь с новой книгой. Но прежде позвольте полистать переиздание. Интересно сравнить с тем, которое я читал.

— Вам оба тома?

— Нет, только первый.

Ведущий:

— Время!

Левин:

— Ну, раз так вышло, пусть Коста отвечает и дальше.

Коста:

— "SE", господин ведущий, означает " second edition"!

Ведущий:

— Что ж. Зал оказался на высоте. Подсказал верно. Третий вопрос. Что означает: "v.i-adv.viii (BM 37, PRL)"?

Команда начинает обсуждать.

Левин (шепчет)

— Почему ты только первый том взял? Надо было оба брать. Мало ли.

Коста ( с победной ухмылкой):

— Нет надобности. Понятно, что «v.i» означает «volume one". То есть «том 1-ый».

— С чего "i" – "первый"?!

— А ты посмотри. У него тут аж 4 вида нумерации страниц. Видимо, никак не может отвязаться от своих шпионских навыков. И книгу написал, а, с прицелом, еще и хороший шифровальный блокнот! Не удивлюсь, если в будущем так она и будет использоваться. Так вот: в предисловии – advertisment – страницы пронумерованы не арабскими цифрами, а в английском стиле прописными буквами латинского алфавита. "i" здесь используется как единица, «v» как пятерка и маленькая «x» как десятка.

— Погоди, погоди! Тогда "adv.viii", это...?

— Да! Advertisment, страница восемь! Где, я полагаю, уже будет указание на то, что означает «(BM 37, PRL)».

— Не томи! Листай уже.

— Вот! – я ткнул пальцем. – Blackwood’s magazine! ВМ!

— Что, вот?! А "37, PRL" где?

— Я думаю... Нет. Я уверен. Эдмонд, как в известной сказке, ведет меня по следу к нужной точке, разбрасывая хлебные крошки. Просто нужно идти за ними. ВМ – очередная "крошка". Нам нужен этот журнал! Хозяин, у вас есть Blackwood’s magazine?

— Ну, конечно! Прошу! Blackwood’s Edinburgh magazine – литературный журнал из Эдинбурга!

Коста (удивлен)

— Эдинбург?! Шотландия?!

— Вы прекрасно разбираетесь в географии, сэр!

Левин (спокоен)

— Ну, вряд ли он тебя ждёт в Эдинбурге. Абсурд!

Коста:

— С него станется! – начинает улыбаться. – Смотри!

Тыкает в титульный лист.

Левин (читает)

— Адрес офиса в Лондоне – 37, Paternoster Row! Есть!

— Итак, Спенсер ждет меня на Патерностер роу у дома 37, где находится офис эдинбургского журнала. Осталось понять день и время. С днем все ясно. "День, когда мы встретились» – это 27 апреля, праздник в Бююкдере в честь дня рождения Наследника престола. Время? А вот время, думаю, как раз и будет загадано в последнем вопросе.

Левин:

— Господин ведущий, отвечает Коста!

Ведущий:

— Ну, прямо звездный час неутомимого Варваци. Прошу.

Коста (скромно)

— Здесь указан адрес в Лондоне. А именно Патерностер роу у дома 37!

Ведущий:

— Блестяще! И, наконец, последний вопрос. Что такое: " v.i-intr. xxviii"?

Левин:

— Ну, тут уже просто. "v.i" – том первый. " intr" – introduction, то есть, введение. Двадцать восемь латинскими цифрами – страница. Открывай!

Коста (листает)

— Так. 28-я. Смотрим. Нужны цифры. А они здесь только в одном виде. Указан год – "1837"!

Левин (усмехается)

— Твой кунак, как я погляжу, оригинал!

— Я же говорю: с подвывертом! И время такое же, кривое: 18-37!

Левин:

— Господин ведущий. Мы готовы ответить!

Ведущий:

— И как я понимаю, опять отвечает Варваци?

Левин:

— Да. Сегодня его вечер!

Коста:

— Писатель и шпион из Лондона мистер Эдмон Спенсер зашифровал в послании время и место встречи: 27 апреля сего года, то есть послезавтра, в 18-37 вечера на Патерностер Роу, 37!

Ведущий:

— Хрустальная сова и звание лучшего игрока года присваивается Косте Варваци!

— И-го-го!

Лошадь в голове весело продолжала ржать. Я обратился к владельцу.

— Не подскажите, где находится Патерностер Роу?

— Сэр желает посетить центр книжной торговли столицы? Вас не устраивает мой ассортимент?

— Что вы! У вас прекрасный ассортимент! И я покупаю обе книги мистера Спенсера! А на Патерностер у меня дружеская встреча.

— Это в Сити, – владелец расплылся в улыбке. – Район кладбища Святого Павла.

— Memento mori! – произнёс я "глубокомысленно"

— Да, да, да! – рассмеялся книжный червь, забирая у меня деньги и протягивая сверток с двумя книгами, в которых, к моему удовольствию, незримо присутствовал и мой след. Скромная моя, так сказать, персона!

… Я с Бахадуром ехал в кэбе из Белгравии в Сити. Не ближний свет. Вот смеху-то будет, если я расшифровал записку неправильно. Больше всего смущало время. Определено оно с изрядной долей допущения, но других вариантов я не придумал.

Время, время, время! Биг-Бена, который и не Биг-Бен вовсе, не видать. И не потому, что на город опускается «желтый гороховый суп», как окрестили лондонцы свой смог. А потому, что его еще не построили. И карманных часов нет! А если бы и были, мне настоятельно порекомендовали их с собой не брать. «Воришки, сыр!» – сказал мне хозяин отеля с той же интонацией, с которой в известном фильме Бэрримор предлагал овсянку Шерлоку Холмсу.

Выехали с серьезным запасом, но я нервничал. Снова эти «пробки». И толпы людские по обе стороны улицы, зажатой коричневыми, почерневшими от копоти домами. И неприглядные картины, от которых хотело воротить нос. В том числе, от запахов мусорных куч, в которых копошились нищие, и от непередаваемого зловония каменноугольного газа, который подавали в уличные фонари.

Пришлось прижать к лицу платок и надвинуть поглубже цилиндр, которым я разжился у бродячего торговца. Этот забавный старьевщик проходил мимо, нахлобучив на голову штук двадцать подобных головных уборов. Мой «Д`Орсе», как и офицерский кивер, слишком выделялся в этом городе, где, казалось, цилиндры не носили только военные. Поэтому не рискнул отправиться на тайное свидание, обставленное с такими предосторожностями, в военном мундире или в любимой шляпе.

Туман сгущался. Уже исчезли контуры домов. Желтые фонари газовых фонарей, как сигнальные бакены, указывали кэбмену путь.

— Кажется, приехали! – неуверенно произнес он.

Кучер спрыгнул с козел и, шаря руками перед собой, исчез в непроницаемой дымке.

— Все точно, сэр! Дом 37! – послышался голос непонятно откуда.

Из «горохового супа» вынырнула рука за платой за проезд. Звон монет поглотил все тот же смог.

Мы с опаской вылезли из кэба. Отошли в сторонку, пока не уткнулись носом в заколоченную дверь.

«Что-то на офис журнала не похоже!»

Табличка у двери свидетельствовала, что мы попали по нужному адресу[2]. Я заозирался в недоумении. Ощущение времени и пространства исчезло, как не бывало.

Вдруг послышался стук колес, фырканье лошади. Из тумана раздался голос:

— Коста, ты здесь?

Эдмонд! Я угадал все верно!

Раздался свисток полицейского. Странные тени заметались в серо-желтой мгле. Щелкнул кнут. Кто-то вскрикнул. Раздавшееся почти вплотную цоканье копыт вдруг стало быстро удаляться. Светлячки фонариков задергались поблизости и, в отличие от невидимого экипажа, приблизились, сжимая полукруг.

— Бежим! – шепотом скомандовал я Бахадуру.

Алжирцу дважды повторять не пришлось. Мы бочком-бочком отодвигались от фонариков, прижимаясь к фасадам домов по Патерностер роу. Расстояние увеличилось. Ближайший перекресток позволил нам скрыться от преследования. Мы ускорились. Сворачивали, где предоставлялась возможность, пока не выскочили на стоянку кэбов.

— Layall Street!

— Это где?

— Белгравия, за Букингемским дворцом!

— Так бы сразу и сказали! – ответил кучер-грубиян. – Прошу!

Мы устроились на сиденье кэба, прижавшись друг к другу. Перевели дух. Я рассмеялся. Бахадур поддержал. Кэбмен испуганно оглянулся, услышав хрипы моего товарища, и поторопил лошадь.

Экипаж покинули у известной мне таверны. Я хотел перекусить после всех треволнений. Алжирец почапал в отель. Кажется, у него завязался быстротечный роман с дебелой гостиничной служанкой. Его ждала пища иного рода, чем меня.

С насыщением организма калориями вышло неважно. Таверна закрывалась. На мои мольбы хозяин отреагировал достойно: выдал мне за полшиллинга, как «старому» клиенту, уже третий день посещавшему его заведение, «ланкаширский горшок», краюху серого хлеба и пинту пива. Попросил поторопиться.

Я спешить не стал. Сидел и наслаждался бараньим рагу, пока за стол напротив меня не уселся бесцветный господин. Он принялся сверлить меня взглядом.

— Сэр! Вы мешаете моему пищеварению! – возмутился я.

— А вы, сэр, мешаете английскому правительству исполнять свои обязанности!

[1] До середины XIX в. вайнахские и лезгинские (тавлинские) кинжалы были длиннее традиционных черкесских.

[2] Лондонский офис Blackwood’s Edinburgh magazine будет открыт лишь в 1840-м году. Здание уже было приобретено. В нем шел ремонт.