Безымянный бог

Глава 1. Предисловие

- Они вас всех убьют! Жен ваших осквернят, детей заберут в рабы, старикам воткнут копья в сердца, и будем мы гнить под солнцем, а вороны растаскают наши косточки. Господин мой! Уйдем в леса!

- Нет.

- Господин мой!

Старуха-мать, стоя на коленях перед гордым властителем своих земель, умоляла его послушать. Она плакала, и ее слезы были горше степной полыни, но господин был непреклонен. Гордыня… Уж скольких она погубила и скольких погубит!

Враг пришел из-за горы. Сильный, отчаянный враг, которому нужны были эти долины, эти реки, эти прекрасные выносливые женщины и эти дети, чтобы сделать их рабами. Враг знал яды, знал огненные ружья, знал, как приручать диких волков, чтобы они драли гордых властителей на кусочки.

Но господин был воином. Воинами были его дети, его отцы. Не пристало воинам боятся.

Не пристало.

Ровно до тех пор, пока старший сын господина не вбежал в богато расписанный шатер. Следом за ним тянулись кровавые потеки из страшной раны на боку. Мужчина сжимал ее руками, но по его лицу было ясно, что рана смертельна. Его лицо стремительно заливала бледность, губы посинели.

- Господин мой! Пришли! – крикнул он и неловко упал, испугав тех, кто сидел близко к нему.

Люди вскочили со своих мест, не говоря ничего, вытянули из-за спин оружие, высыпали наружу. Они все были воинами. Господин вышел за ними, не собираясь отсиживаться за чужими спинами. Только немного замешкался, прощаясь с уже мертвым сыном.

…То ли закат пылал нестерпимо красным, то ли глаза уже не различали другого цвета. Кровь, кровь везде. Господин, лежа на спине, оглушенный, поверженный, смотрел в красное, сверкающее поражением небо. Там, вдалеке, враги добивали стрелами в сердце его стариков. Там, вдали, плакали его женщины и дети. Там убивали его раненых воинов.

- Ну, что я тебе говорила, господин мой? – услышал вдруг господин знакомый голос матери. С трудом повернул голову – из раны на шее хлынула кровь.

- Вкусно-вкусно-вкусно, - прошептала старуха, шумно облизав губы, и господин подумал, что это его предсмертный бред.

- Бред-бред-бред, - отозвалась старуха. В ее знакомом голосе почудилось господину что-то жуткое.

- Помочь тебе хочу, - сказала она, хватаясь вдруг цепкой сухой ладонью за руку властителя.

- Как? – прошептал он, боясь говорить громко.

- Если будешь меня слушать, внимательно слушать, то врагам отомстишь и страну вернешь, и сына твоего верну из мертвых. Из мертвых верну, верну, - зашептала она.

Господин застонал. Голос старухи вызывал боль в голове, пульсировал жаром в висках, но он смог повернуться немного на бок и посмотреть на нее.

То, что он увидел, заставило его зажмурить глаза изо всех сил, но красные круги, которые расплывались перед ними, были еще страшнее. Старуха-мать? О нет. У его матери не было янтарных, сверкающих, как у лесного хищника, глаз. Не было такого узкого сухого рта. Казалось, кто-то надел на себя ее кожу. Кто-то страшный. Нездешний.

- Сделка-сделка-сделка, - зашептала она, положив голову ему на окровавленную грудь. – Впусти Агола, бога войны, дай ему жертву, и твой род будет непобедим. Впусти Марату и Вегола, и земли твои будут полнится урожаем и скотом. Впусти Дявирука, и не будет род твой и народ твой знать мора. Впусти Гуола, и радость будет жить в твоих землях. И меня впусти, только дай сперва жертву.

Старуха все шептала и шептала, и ее шепот раздражал, мучил. В звучании имен, которые она произносила, было что-то страшное, недоступное восприятию, но от этого еще более ужасающее.

Чтобы не слушать, властитель повернул голову в другую сторону. Совсем рядом, в нескольких шагах от него, враг занес острое копье над стонущим от боли стариком. Взмах – и взметнулась полосками кровь, осела на щеке, на губах властителя.

В уголках его глаз собрались слезы – непрошеные, ненужные, злые и бессильные.

- Говори-говори-говори! - вдруг повернула его голову к себе страшная старуха. Заторопилась. Она смотрела своими янтарными равнодушными глазами прямо в душу властителя. – Отдавай себя в жертву, а я отомщу. Отомщу! Все отомстим. И Агол, и Дявирук, и Марата. Сладкая, вкусная жертва. Достойная, хорошая жертва.

- За… Забирай, - прошептал властитель. Не взвешенно, не обдуманно, скорее, чтобы проклятая старуха отстала, перестала смотреть своими желтыми жуткими глазами. Как две капли смолы – такие же липкие и пустые.

Старуха счастливо взвизгнула, широко открыла рот, присасываясь ко рту властителя и ловя его последний вздох.

А потом на поле боя опустилась чернота. А вместе с ней к запаху крови примешался крепкий, острый запах хвои.

Глава 2

В Пади Богов пахло кровью и хвоей. Этот запах кислил на языке – постоянно хотелось сморщить нос и не дышать слишком глубоко. Но некоторые, конечно, уже не обращали внимания –привыкли за много лет. Каты – жрецы, которые следили за порядком в Пади, даже полюбили этот запах, свыклись с ним. Кровь и хвоя, красный цвет и темно-зеленый, болотный. Привычно.

Каты даже не задавались вопросом, почему запах крови никогда не исчезал полностью даже после того, как обряд был совершен. Ну, есть и есть. Это было так же естественно, как цвет травы или неба. Значит, так положено.

Кроме того, в Пади Богов никогда и ничего не менялось, даже времена года, и всегда царил полумрак. Если сломать там ветку, то она тут же появлялась вновь. Другой вопрос, что никто не собирался просто так сюда соваться, чтобы наблюдать за этим чудом природы

Пленный мальчишка из соседнего полудикого племени, поскуливая от страха, топтался рядом с идолом Теплыни. Сам идол – вырезанная из дерева женская фигура с большим беременным животом. На идоле – ни пылинки, ни веточки. Дерево блестит, будто наполированное, глаза божества тоже сверкают вставленным прямо в дерево янтарем. Эти янтарные глаза сами впаялись в деревяшку намертво, стали неотделимой от нее частью.

Мальчишка по имени своего деда, Ахтоя, знал, что страна, в которую он попал пленником, давным-давно отдала себя в руки этим мерзким божкам, которым всегда мало крови. Ахтой презирал и этот народ, и богов, и ленивых жрецов, которые наспех обучили пленника и отправили в этот пропахший кровью и хвоей лес. Знал он и то, что его племя никогда не осквернит себя служением божкам. Это же такая… Мерзость!

Сам лес, казалось, насквозь пропитан ужасом. Пленнику мерещилось всякое, от страха тряслись руки, а рубашка вся промокла от пота. Но он знал, что нельзя бежать. Это ему сказал один из жрецов, капризно оттопыривая толстую нижнюю губу и цедя слова по чайной ложке в час. Мальчишка просто мечтал как следует потрясти ката за плечи, чтобы слова побыстрее посыпались из него, но – увы. Пришлось терпеть. Ведь каждое сказанное катом слово могло помочь выжить тут. Ахтой знал, что в этой проклятой стране множество богов и что все они живут в этом лесу. «Теплынь… Она мило-серд-на. Ест беременных, мальчишек не ест. Только не зли. Ее», - лениво говорил толстый кат, противно, с шумом прихлебывая из чашки.

Мальчишка был непростым для диковатого пленника – слишком уж умный и сообразительный. Сын владетеля племени – это почетно. Не почетно, когда сына владетеля племени, которому едва исполнилось семнадцать, как ерша, вылавливают из лесного озера, в котором после охоты ему вздумалось искупаться. Слишком близко от границ этой проклятой страны, опасно близко… Парня тут же раскусили и потащили к катам. Пленные по умолчанию должны были служить богам, потому что местные жители делать этого не рвались – больно уж у богов скверные характеры.

Мальчишка невольно растер запястье – его ударили по руке чем-то вроде свинчатки, когда он схватился за лук там, на озере. Шрам неприятно ныл, но накрепко был затянут плотной тканью. Одна открытая капля крови в этом лесу, рядом с кровожадными божествами неизвестно к чему могла бы привести.

Ахтой, стараясь думать об отвлеченных или простых вещах, наводил порядок рядом с идолом. Он затирал багровые следы на светлом дереве. Убирал с постамента человеческие кости, преимущественно женские. А кое-где попадались и совсем маленькие косточки. Детские… Мальчишке было омерзительно, противно, гадко, но, чтобы выжить, придется смиряться. Он понимал, что, если выживет, тоже со временем станет катом и сможет сбежать, если его примут за смирившегося. А для этого нужно терпеть. Так и отец всегда говорил: «Ахтой, делай что должно, чтобы быть живу. Можно поймать другого кабана, можно убить другого медведя, можно выйти на бой с десятком шакалов, только что в этом проку, если это твой последний кабан, последний медведь и последний бой? Сохранять жизнь – не трусость, а смелость. Только себя не предавай, а остальное приложится». Мудрый он, отец. Так мальчишка и собирался поступить – сохранить себе жизнь любыми способами.

Он сидел спиной к идолу, в нескольких шагах от него. Он уже успокоился, немного расслабился, привык и к скрипу деревьев, и к запаху крови, который постоянно раздражал ноздри, и к редкому, едва уловимому ветру, который приносил с собой другой запах – запах мертвой плоти и гнили. Ахтой даже построил план своего дальнейшего существования, собрался с духом и вроде бы окончательно успокоился, как…

Что-то твердое, теплое коснулось его лопаток. Раз, другой. А потом просто тяжело облокотилось на спину.

От страха закружилась голова, а в горле повис привкус крови. «Не оборачивайся и сиди спокойно. Только не беги, не беги», - уговаривал он сам себя, пытаясь вдохнуть сквозь стиснутые от ужаса зубы.

Тяжесть на спине стала весомее, и мальчишка все-таки скосил глаза, не выдержав напряжения.

Идол стоял прямо за ним, равнодушно глядя на него янтарными живыми глазами. В спину мальчишки упирался деревянный круглый живот. От него исходило тепло. Постамент, на котором деревянная фигура стояла ранее, был пуст. Запах крови и хвои стал нестерпимым.

Мальчишка не заорал только потому, что как-то неожиданно из легких вышел весь воздух. Он собирался бежать от ужаса не разбирая дороги только потому, что обычные человеческие инстинкты были сильнее разума. «Спасайся! Убегай!» - билось в голове. Он попытался встать на ноги, отползая на четвереньках и мыча от ужаса, когда на грубом лице деревянного идола черной полоской прорезался рот.

- Невкусно, дрянь, - услышал мальчишка.

Убежать он просто не успел - потерял сознание от ужаса.

..Мальчишку нашли наутро, когда каты по своему обычаю пошли посмотреть, пережил ли пленник первую службу богам. Пережил – лежал, вжавшись в землю в нескольких шагах от теплыни, тряс головой, но вроде бы пришел в себя, когда его, скулящего от страха, вывели из Пади Богов. Каты были довольны – пусть смена подрастает, в этом году много новичков выжило – то ли боги стали разборчивее, то ли добыча кисловата.

- Что, еще один выжил? – прошамкал сухим беззубым ртом самый старый из катов, прищуривая недовольно полуслепые глаза.

- Выжил! Добрый знак! – сказал один из молодых жрецов, редкий доброволец, который вошел в круг жрецов по своему желанию.

- Добрый… Да не совсем. Как бы не привело к беде, - сморщился старик, от чего его черепашьи глубокие морщины стали еще заметнее. Молодой жрец покивал из вежливости. Он считал, что старый кат, как всегда, несет чушь, потерявшись в старческом слабоумии. Ну какая беда? Боги и так довольствуются обрядом Приглашения, в котором едят досыта. Значит, и беспокоиться не о чем.

Да только вот старый кат слишком долго жил на свете, чтобы верить в убеждения молодежи о том, что все будет хорошо. Он знал, что любые перемены, особенно в таком тонком деле, к хорошему не ведут.

Так и оказалось.

Глава 3

Двадцать лет спустя

Это не дом даже был, а сторожка без окон, черная изба на самой границе Пади богов. Снаружи – совершенная развалина, однако внутри все было иначе. И крепкие полы, и добротные решетки, и несколько перегородок, разделяющих пространство дома на несколько зон. В каждой зоне все было обустроено по-своему.

В одной – удобная скамья с теплой, чистой пуховой периной, самошивные тряпичные куклы, лучины, кувшин с ароматным травяным взваром. В другой – широкая лавка и пол, присыпанный соломой, краюха теплого хлеба и молоко в чугунке. Еще в одной – покрытые свежим лаком лютни, развешенные на стене, и отвар, который всегда пили барды для звучного голоса. Две последние комнатки – без излишеств, только широкие лавки.

Женщина, сидя на теплой перинке в одном из закутков, держалась за свой большой живот и мурлыкала песенку:

Котик спит на лавочке,

Птички спят на веточках,

Мастерица спит у прялочки,

Спят рядом ее деточки.

Она пела тихонько, покачиваясь в такт своей немудреной мелодии. И вряд ли она даже осознавала, что поет, потому что травы, которыми ее напоили, не позволяли сконцентрироваться ни на чем. Она не могла остановиться ни на одной связной мысли, и это было хорошо. Кроме того, женщина изначально была не вполне разумна: это было заметно и по выпирающему, слишком низкому лбу, и по близко посаженным глазам, и по пришептываниям, какие бывают у человека с дефектом речи. «Опять полоумная Марта забрюхатела», - говорили об этой женщине, отводя от нее взгляд, когда та шла по улице, переваливаясь с одной неловкой ноги на другую.

Жертва пузатой Теплыни должна прийти в первый день весны сама, добровольно, но мало женщин на сносях к этому стремились. Нет, были и те, кто до конца осознавал свой долг, только вот за всю историю существования богов-благодетелей таких было всего две. Одна была женою жреца, который тоже добровольно пришел к идолу Веголу, божеству скота и стад. Вторая же впадала в фанатический экстаз от изображений божеств, считая себя избранной. Ее эротические девиации по отношению к идолам настолько достали катов, что они были счастливы спихнуть полоумную девицу в Падь Богов и выдохнули, когда боги ее приняли.

Старый бард, который забывал баллады прямо во время выступлений, лежал в комнатке с лютней и крепко спал. Он был предназначен Гуолу, идолу песен, сказаний, веселья. Вряд ли старый бард хотел закончить свою жизнь, разложившись кровью и ливером на темной хвое в Пади Богов, но у него было негусто вариантов. Либо так, провожаемый пусть в формальными, но почестями, либо в очередном баре от удара камнем в висок, брошенным недовольной публикой. Еще бы тут не быть недовольными, когда старик забывает лады на лютне и путает местами слова и сюжеты песен и сказаний.

Для Мараты, толстого идола плодородия, был опоен травами хлебопашец с вдавленной внутрь слабой грудью. Надорвался, не сдюжил работы. Да и как ее сдюжить? Раньше был здоровенный мужик – косая сажень в плечах, силы в ручищах – кожи рвать на шнурочки. Крепкий, здоровый, не болел никогда, явно под благословением идолов ходил. Работал после страды на богатый дом, а тот хозяин вечно подначивал Гришая: «Сдюжишь, Гришай, по два мешка взять? А по три, Гришай, сдюжишь, или зря у тебя руки силой бугрятся?»

Гришай и рад стараться, доказать, что вот, мол, руки сильные, сам он сильный и все ему по плечу. И по два мешка своего веса брал, и по три. А потом уж поддался на подначивание и семь взял. И хрустнуло тогда, хрупнуло что-то в груди и спине, и куда сила подевалась? Утекла сквозь пальцы, которые теперь тонкие, слабые, что и чашку с водой не сжать.

Вот дремлет теперь, положив голову на впалую грудь. Скоро пойдет он в Падь Богов, и заберет его Марата. Сожрет до белых косточек. Ну, пусть не подавится ими, выпирающими, несчастными,которые болят каждую минутку. Пусть, раз так всем будет лучше. Жертва Вегола – бога стад – спал рядом. Мальчишка-конюший повредился умом после того, как получил в лоб копытом от строптивого коня. Сначала думали – помрет, но ничего, оклемался, на ноги встал, только уж ни на что не годен. Имя свое не помнит, матери своей не помнит, и все хуже и хуже ему. Уж не может удержать в голове, поил ли лошадей, задавал ли овса. Что с него взять? Пусть теперь остается тут, в Пади богов.

В другом, самом крепком закутке под замком угрюмо сидит жертва Агола. Жертва эта сильная, смелая, в кольчужных доспехах, с крепко связанными за спиной руками. С пленными воинами так и надо. И трав на них можно пожалеть – достаточно только ослабить, чтобы не было сил. Сожрет Агол воина – и никто в этот год на страну не нападет. А если нападет, то потерпит позорное поражение.

Самое страшное зрелище ожидало в пустой комнатушке без лавки. Там мальчишка, еще совсем юнец, даже без пушка над верхней губой, выгибался на полу от страшной боли. Сыпь и нарывы покрывали его тело, обряженное в страшные лохмотья. По тонкой худой ткани прыгали блохи, высасывая из несчастного умирающего кровь. Дявирук – идол мора и здравия, и надо ему не простую жертву, а страдающую. Такие водились изредка в лечебнице для бедняков. Давать обезболивающие травы мальчишке было не положено – он мог уснуть и не проснуться, вряд ли измученное болезнью сердце бы выдержало. А оставлять богов без ежегодных почестей было чревато.

Последнюю жертву найти было, как всегда, непросто. Кто угодит капризному Безымянному богу? Этот странный идол появился сам. Встал на окраине леса, в самой куще молодых дубков, выпятил узловатые, вырезанные из дерева локти, замерцал глазами-изумрудами, выдавленными в твердой коре, потребовал и себе пищи. От кого-то отказывался, не желая даже выходить из своей рощицы. Брал, как выяснилось позже, только отчаянных – путешественников, смельчаков, авантюристов. Но некоторых – самых достойных – награждал, что было совсем уж неслыханно. За все пребывания Безымянного в Пади богов повезло троим. Они выходили утром из леса, держа в ладонях россыпи дорогих камней, изумрудов, которые пахли смолой и можжевеловыми ягодами. И все трое после стали людьми со сладкой судьбой – каждый достиг своей сокровенной мечты. Один открыл новую землю, второй женился на самой прекрасной женщине их государства, третий сам стал государем, властителем всей страны. После этого Безымянного бога чествовали более прочих.

Поэтому в последнем закутке, прислонившись спиной к стене, сидел бродяга. Не молодой, но и не пожилой, с черной бородой, с навсегда загорелым обветренным лицом, с глазами, которые повидали многое. Чужак, который бродил по свету и добродился, попав не в то время и не в то место. Каты очень надеялись, что Безымянному жертва будет в самый раз, а добровольного согласия бродяги они добились простым и очень действенным способом. Следы этого способа, кровоподтеки и синяки, покрывали все тело несчастного.

Бродяга знал, что та страна, дороги которой он только начал познавать, продана идолам, проклята, но как не увидеть все своими глазами? Как не увидеть самому чудеса этой жестокой страны? Ведь только тут, в этих землях, уже на второй день весны долины покрываются зеленой высокой травой, а деревья – цветом. Вот и увидел, дурак. Надо было идти в другую сторону, в земли, где боги довольствуются колосьями, молоком, собранными ягодами, где все живут без чудес, просто и незатейливо . Бродяга тяжело вздохнул, опустился на колени, собираясь напоследок молиться своим богам – не таким кровожадным и жутким, как тут. Коснулся лба руками с разбитыми костяшками, провел большими пальцами по скулам, по горлу, по животу, ощущая как никогда свое избитое жрецами тело. Хорошо оно ему послужило, но мало. Жалко будет с ним расставаться.

И что теперь? Он избит, ослаблен, сидит взаперти и ждет, пока его не выведут на корм проклятым кровавым божкам. И никто не поплачет о нем, никто не похоронит его. Он умрет под чужим небом, сожранный чужими богами. В этот момент бродяге с такой силой захотелось домой, в родные места в горах, которые он давно покинул, что он, крепко зажмурившись, с трудом подавил слезы, копившиеся в уголках глаз.

Снаружи послышался шум, чьи-то голоса – много голосов.

А потом кто-то затянул песню. Старинную, страшную песню, чествующую богов, которую подхватили другие. Бродяга вздрогнул, вслушавшись в слова. Примолкла беременная Марта, выругался воин.

Открылись двери – по ногам потянуло еще зимним холодком. В первый день весны всегда холодно, но на второй в этих краях уже цветут вишни.

- Не противьтесь, - сказал крепкий, сильный кат с глазами цвета растекшейся ртути, входя в дом, - примите выбор богов с благодарностью. Мы запишем ваши имена на старых Чхитах, на Камнях благодарности, и старший кат будет поминать вас каждый закат еще три луны.

Бродяга хмыкнул. Ему до одного места были эти Чхиты и помины. Он бы предпочел, чтобы его не благодарили посмертно.

Повинуясь жесту жреца, входили в дом другие каты. Споро, ловко выводили пленников.

Беременная женщина, по-прежнему напевая уже порядком охрипшим голосом, пошатываясь, вышла с катами, которые поддерживали ее под руки. После сам вышел человек с вдавленной внутрь грудью и мальчишка-конюший, который уже и не помнил, что он тут делает, а за ними - старый бард, шоркая ногами по полу. Воина вывели грубо, злым тычком в спину. После вынесли на носилках больного мальчишку, который едва уже мог ходить.

- Три шага влево, пять прямо, благодаря этим травам дойдешь, - шепнул ему один из катов, вливая в горло мальчишке какое-то снадобье, - тогда умрешь быстро и легко, и боги дадут тебе успокоение. Добровольно ли ты отдаешь свою плоть и кровь священному божеству нашему?

Мальчишка дернул головой, прислушиваясь к себе. Боль исчезла, и за одно это он бы отдал и вдвое больше, если бы мог.

- Добровольно ли ты отдаешь свою плоть и кровь священному божеству нашему? – спросили у беременной Марты, на что она выдохнула слабое «да-а» и снова опустила руки на живот.

- Добровольно ли ты отдаешь свою плоть и кровь священному божеству нашему? – спросили Каты у барда, у конюшего, у хлебопашца, и все ответили «да».

- Добровольно ли ты отдаешь свою плоть и кровь священному божеству нашему? – спросили они у пленного воина. Но он только сплюнул, выругался на своем языке и гордо поднял голову. Тот самый кат с ртутными глазами холодно посмотрел на него, вынул из перевязи на бедре тонкий острый сай и вогнал тонкую спицу прямо в плечо воина.

- Кто его готовил? – спокойно спросил он, выворачивая острие сая в ране корчащегося от боли связанного мужчины.

- Я, вместе с … - испуганно начал молоденький кат.

- Иди в мой дом и жди, - перебил кат, вынимая свое оружие из раны.

- Добровольно ли ты отдаешь свою плоть и кровь священному божеству нашему? – повторил он вопрос, но воин только стонал, кусал от боли губы.

- Или ты говоришь «да», или я отсеку тебе руки и ноги и брошу в самую глушь леса богов, - сказал кат на языке пленника.

Воин, скривившись, процедил сквозь зубы свое согласие.

- Добровольно ли ты отдаешь свою плоть и кровь священному божеству нашему?

Ртутные глаза ката смотрели равнодушно, пусто. Ему было едино – зверь перед ним, человек, родная мать или ком земли. Таких людей бродяга уже встречал на больших дорогах. Их оружие всегда было в крови, их руки всегда были готовы свернуть чью-то шею, их мысли были только о выгоде.

«Какая у тебя выгода, жрец?» - спросил про себя бродяга и поспешил сказать «да», глядя на кровь, пропитавшую одежду воина.

Каты отступили назад, продолжая вытягивать свою песнь. Теперь в ней был зов, призыв богов.

«Еда-еда-еда-а!» - донесся до бродяги шепот. А может, это просто зашептали от ветра хвойные черные деревья.

А потом в одно мгновение погасло солнце. Каты позади жертв исчезли, будто растворились. И Падь Богов заблагоухала свежей кровью и горячей смолой. Призванные боги были в силе. Их деревянные тела наливались предвкушением.

«Вкусно-вкусно-вкусно», - шептала взахлеб Теплынь прорезавшимся в древесине ртом, и бродяга понял, что это не звук ветра в верхушках елей.

Первой ступила к идолам опоенная Марта, растерянно жмуря глаза. Сразу за ней, почти одновременно, хлебопашец и старый бард скрылись в абсолютной темноте. Воин и бродяга стояли на месте, чутко вслушиваясь в жуткую тишину. Но ничего. Ни крика, ни воя, ни хруста раздираемых костей.

Презрительно сплюнув на толстый слой хвои, смело шагнул в темноту воин, в последний раз прошипев сквозь зубы злое ругательство на своем языке. Бродяга обострившимся слухом различал шум еловых иголок под его ногами, а потом он в один миг исчез. Сразу же после раздался судорожный вздох и хриплый крик.

Бродяга попробовал было шагнуть назад, но натолкнулся спиной на что-то твердое, теплое. Обернулся, недоумевая.

Деревянная фигурка Безымянного бога улыбалась широкой щелью на месте рта. Его глаза горели, как фосфоресцирующие гнилушки, и от этого мертвого света становилось еще страшнее.

- Гадость-гадость-гадость! Дря-а-ань подсу-унули! - вдруг услышал бродяга причитания, сказанные противным голоском, и резко обернулся. Из тьмы вышагнул другой идол – пузатый, будто бы оплывший, жуткий.

Бродяга ощутил, как колотится где-то в горле сердце.

- У тебя съедоо-о-обно, у тебя вкусно-вкусно-вкусно, - обиженно заныла Теплынь, напирая на Безымянного животом, но тот, вроде бы не двигаясь, оказался дальше от нее и ближе к бродяге.

Щель его рта стала огромной, словно бы пень разделили надвое, гнилушки-глаза притухли. Бродяга ощутил на своем лице дыхание идола – оно пахло хвоей и кровью. Так вот откуда этот запах в лесу! Вот откуда! Так пахнут сами обитатели этого жуткого места.

Бродяга зажмурился. Что-то острое, пахнущее древесиной, коснулось его скулы – капнула на хвою кровь.

И он заорал, не выдержав испытания страхом. Повернулся, упал, запнувшись о корень, пополз на коленях, цепляясь руками за высушенные сосновые и еловые иглы, но тщетно – голодный Безымянный бог оказался проворнее. Бродяга услышал только хруст своих костей, собственный крик и визгливый, завистливый вой пузатого идола. А потом была тьма, на которой тяжелыми каплями, как ягоды брусники, алела теплая кровь.

Глава 4

…Крик умирающего бродяги слился с другим криком, но уже за пределами Пади богов. Это тот самый кат с ртутными глазами упоенно наказывал провинившегося мальчишку-жреца.

- Если твоя жертва. Погибнет. До обряда. Ты сам. Пойдешь вместо нее, - запыхавшись от ударов, говорил он, - молись тогда. Чтобы. Ты подошел. Если. Выйдешь из Пади. Я. С тобой. Разделаюсь.

Он говорил что-то еще, но мальчишка-кат не слышал – он был в глубоком обмороке, но скорее от страха, чем от боли. У ката с ртутными глазами была очень скверная репутация.

Переведя дыхание, кат наконец понял, что мальчишка без сознания. Слабак!

Вытянув парня в последний раз по спине гибкой хворостиной и полюбовавшись на его исполосованную тощую спину, кат вышел. Сегодня он опять раздразнил свою жажду крови, поэтому надо снова себя сдерживать.

А может, стоит продолжить, но только в том месте, где можно почти все? Поддаться разок, чтобы потом не было так мучительно во всем себя ограничивать? Почему бы и нет?

Кат с ртутными глазами ушел туда, где его предпочтения знали очень хорошо, где с поклонами провожали в комнаты, до потолка обтянутые черными тканями, где наливали лучшее вино и давали то, что ему было нужно. До самого утра он выплескивал накопившееся раздражение и напряжение, и лучше бы простому обывателю с нормальной психикой не знать, каким именно образом он это делал.

..Ката разбудили удивленные вскрики с улицы. И белый снег, летящий ему в лицо из открытого настежь окна. Снег? Какой, к лапам собачьим, снег во второй день весны?!

Кат подскочил, выглянул в окно. Не цвели деревья, не зеленела трава, не пекло солнце. Снег падал и падал, и креп мороз, чего не случалось, пожалуй, никогда.

Что-то с богами? С Теплынью? Что?

Кат, едва одевшись, со всех ног торопился в Падь богов.

***

На костяшках рук тонкая кожа – они всегда краснеют и немеют от холода раньше всей остальной руки. К тому моменту, когда кат добежал до Пади Богов, костяшки его рук стали красными, воспаленными, растрескавшимися от мороза. Холодно! И без перчаток… Да и какие перчатки, если слуги еще с семидень назад убрали теплые вещи. Весна же! На второй день можно даже в реке купаться – так сильно прогревается и вода, и земля. Все цветет, возрождается, и снег, еще вчера лежащий на полях, тает за секунды, становясь живительной влагой для корней.

Но не в этот раз. Люди выходили на улицы, кричали, переговаривались нервно, испуганно. Кто-то уже кликушествовал, стонал и рыдал, каркая о бедах, пришедших на их землю. Кат только выругался – времени не было ими заняться, но потом – потом их обязательно надо отыскать и наказать.

Люди на улицах кутались в теплое, накрывали головы пуховыми платками, которые еще не успели убрать в дальние сундуки. Кат, ощущая, как мороз забирается ему за шиворот и выжигает голую кожу, бежал все быстрее.

Падь Богов впереди топорщилась елями, на которых не лежало снега. Это место никогда не менялось, всегда было таким, каким пришло из другого мира – из мира божков. Это был кусочек земли, не подчиняющийся земным законам, и уж тем более он не подчинялся законам страны, на которой лежал, как большой зеленый лишай. Падь богов занимала внушительную площадь, но измерить ее точно не удавалось. Люди не подходили близко, хоть и селились рядом. Этому была весьма простая причина. Город близ Пади – город жрецов, город старинный, столичный. Именно отсюда пошла множиться земля этой страны, отсюда пошли и блага. Вот люди и селились поблизости от столицы, закрывая глаза на темные, нездешние ели Пади, слишком уж высокие и совершенные. Отворачивались, когда ветер доносил до них запах крови и хвои. Не слушали, когда там кричали жертвы.

Просто жили просто люди – такова уж их природа. Они и на погосте выроют котлован под жилой дом, и из церкви устроят кабак, стоит только чуть пошатнуться их убеждениям. А если еще и слово «выгода» вытянет человека своим прочным, чрезмерно гибким кнутом, то никаких сомнений в правильности неправильного выбора не останется.

Поэтому и селились рядом с Падью – земля у столицы всегда дорогая.

Сейчас люди, дрожа от небывалого холода, плясали у дома жрецов, что стоял огромным срубом рядом с Падью.

- Что? Что? Идут? Почему… Отчего… - перешептывались они, и в этом их шепоте слышалась паника. Кат с ртутными глазами, тяжело дыша, досадливо поглядел на них. Стоят, красноносые, с бегающими глазами, с открытыми ртами. Ждут, что им каты скажут.

- Прочь, - приказал он, входя в теплый дом и на мгновение погружаясь в сонную, покалывающую жаром негу. - Есть кто?

Никто не ответил, и кат, набросив на плечи забытую кем-то со вчерашнего дня доху, бросился к Пади Богов, туда, где в маленьком домике, совершенной развалюхе с виду, собрались все каты.

Обычным людям ходу туда не было, но несколько крепких мужиков собрались идти вслед за катом с ртутными глазами.

- Назад, - рыкнул он, почти не повышая голоса, и мужики как-то разом отступили, смешались. Было в этом жреце что-то такое, было…

Кат уже подбежал туда, где начиналась граница не заснеженного, а болотно-зеленого хвойного леса с ржавой травой, с зеленой хвоей. Пахнуло кровью, но слабо, почти на грани чувствительности.

Перед его глазами открылась дивная картина. Старик-бард стоял и молча смотрел на хвойный лес. Рядом с ним, ежась, как голодный паршивый пес, сидел хлебопашец с вдавленной грудью. Он молчал, был неподвижен, смотрел на снег. Мальчишка-конюший лежал поодаль. Его голова была на коленях у беременной Марты, которая гладила его волосы и напевала свою колыбельную:

- Мастерица спит у прялочки, спят рядом ее деточки… - одни и те же слова час за часом.

- Не может быть, - прошептал помертвевшими губами жрец. Остальные тоже стояли молча, скорбные и несчастные, и смотрели на жертв, которых не приняли боги.

Прав был старый ворчливый кат, который всю свою жизнь почитал богов так, как почитают любимую женщину или добрую мать. Как же он был прав! Он каждый раз презрительно оглядывал жертв, плевал через руку, щурил цепкие злые глаза, ругался и говорил, что будет год, когда боги не примут никого. «Вы богам объедки даете! Кто благодетелей наших держит впроголодь, тому и отвечать», - злобно говорил он. Но кто слушал его? Тот на старости лет стал совсем нестерпимым, без конца ворчал, никого к себе не подпускал. Так и умер – один в темной комнате, с погасшими лучинами, всеми ненавидимый. Это случилось пять лет назад.

Вот теперь и сбылись слова старого ката, сбылись. И что делать с этим – неясно.

Теплынь не приняла беременную полоумную Марту, и теперь страшный мороз выжжет все озимые, погубит нежные корни деревьев, уничтожит урожай. Марата не приняла хлебопашца, Вегол – мальчишку-конюшего, и настанет голод, которого никогда не знала их страна. Не будет ни свадеб, ни пиров, ни праздников, ни костров – тот, кто гуляет, когда Гуол не принял жертву, станет проклятый, отверженный.

Сколько же теперь будет смертей!

Глава 5

Кат зажмурился. Захохотал вдруг полусумасшедший конюший, и кат вздрогнул. Он сам, сам виноват! Видел же, видел, что боги порою отказываются от непригодных жертв и наказывают за свой голод его земли! Видел. Но это случалось так редко…

- Заткнись, - сказал один из жрецов, замахиваясь на мальчишку-конюшего в бессильной злобе.

- Это из-за них! - закричал другой, снимая с пояса кнут.

- Из-за них! Из-за них! Они виноваты! – закричали со всех сторон обмороженные лица с красными пятнами на щеках – будто их мазнули кистью с кровью.

На несчастных со всех сторон посыпались удары. Бард, увернувшись от кнута, побежал, за ним, хромая, поспешил хлебопашец. Но каты их не преследовали – да и как преследовать, если несостоявшиеся жертвы рванули обратно в Падь, прямо в хвойный лес?

Закрыла голову руками испуганная Марта и вдруг охнула, растянулась на снегу, схватилась руками за живот.

- Еще бы вы мне тут рожающую убили… Прочь пошли! – сказал вдруг кат, а потом, подхватив стонущую Марту под руку, повел ее туда, где стояли и переминались с ноги на ногу люди, приплясывая от холода и ожидая вестей.

- Забирайте. Теплынь не приняла, - сквозь зубы сказал он, выпуская локоть женщины. Она осела на снег, но никто не поспешил ей на помощь. Все от нее отшатнулись, будто она прокаженная.

Пробежался по толпе людей нехороший шепоток, поднялся волной, как грязная пена, осел в сердцах.

Завыла старуха, за ней – другая, третья… Голоса баб смешивались в один плач.

- Голодать придется! Да как бы не помереть, холод-то какой! – выли они.

- Теплынь-матушка! Меня, возьми меня ради детушек моих, - закричала вдруг одна, бросаясь со всех ног в Падь, но кат не торопился ее останавливать. Теплынь уже уснула и не проснется до следующего года, не даст своего благословения. Придется терпеть холодную зиму и ждать настоящей весны.

***

Такого года люди еще не знали никогда.

Весна не пришла, не пришло тепло, и сады вымерзли, а за ними и земля. Если бы не удача с разграбленными караванами, в которых (благодарность Безымянному богу) оказались особые сорта хлеба, способные пережить холода, то голодать бы всей стране. А голода тут издавна не знали и даже запасов не делали. А зачем, если Теплынь с Маратой такие благословения насылают, что палки, в землю воткнутые, цветут и плодоносят.

Страшно было людям, очень страшно.

Впервые не было в этом году ни песен, ни плясок, ни веселья – вместо них были смерти и скорбь. Не игрались свадебные обряды, не танцевали девушки у высоких костров. Пробовали, да только все кончалось страшно – то женихи помирали, то вдруг ноги ломались у всей молодежи в деревне, как веточки. Перепугался народ, сидел по домам, опасаясь даже улыбнуться лишний раз. Даже барды не пели – стоило им завести песню, как опухало горло или ломалась лютня – дерево само расслаивалось, рассыпалось в труху. Старый бард, тот самый, которого не принял в жертвы идол, умер еще до лета – не выдержал насмешек, повесился. Да и как выдержать? Смотрят на тебя, перешептываются, мол, даже боги не приняли, настолько бесталанный. А уж когда совсем работы не стало…

Хлебопашец с надорванной своей силой тоже долго не прожил. Да и на что жить, если каждая минута – боль? Захандрил в своей постели да и помер.

Марта, беременная, умерла на следующий день после того, как люди оставили ее одну на холоде. До последнего пела, а потом замерзла насмерть. Ну, туда ей и дорога – это из-за нее, полоумной, такая беда случилась. Пусть помирает, не жалко. Да и кто такую в дом впустит, раз от нее боги отказались?

Настали холодные, голодные, безрадостные времена. И кто всему виной? Жертвы, которые не подходят, которые слабы для богов, которые богам не по душе.

Страна, ранее окруженная плодородными долинами, испещрённая богатыми реками, окруженная роскошными лесами, погрузилась в хаос. Умирал скот, не прогревалась земля, не цвели деревья. Даже запах крови и хвои в Пади Богов стал слабеть.

А потом…

Глава 6

А потом кат и круг жрецов приняли решение. Решение было жестким и простым – жребий. Составлялись списки – из бардов, из матерей, из пахарей и скотоводов.

Хуже всего было с беременными жертвами для Теплыни. Женщины, плача и причитая, собрались на главной площади, а тех, кто прятался по домам, наказывали плетьми или накладывали на семьи неподъемный штраф. На любой ропот каты отвечали жестко. Даже богатым семьям и семьям самих катов пришлось стоять на хмурой главной площади и по очереди тянуть лучины из большой коробки. Несколько сотен обычных лучин – одна красная. И одна синяя, запасная, на всякий случай. Женщины, белые, как полотна, одна за одной тянули лучины. Деревянные, желтые лучины, которые вытягивали женщины, были благословением для них. Одна красная была благословением для всей страны и проклятием для той, кому не повезло.

Больных для Дявирука и так было после мора полно, воин для Агола тоже нашелся.

К следующему году были выбраны лучшие из лучших. Пошел хлебопашец – сильный, крепкий мужик, соль земли. Вытянула жребий беременная мать – белокурая красавица из хорошей купеческой семьи. Она мором этого страшного года своего первенца потеряла, поэтому даже не грустила сильно, других матерей жалея. Веселый брад, которому не посчастливилось вытащить деревянную красную лучину, наказал своим приятелям спеть про его подвиг песнь и распространить ее по всему свету. Старый, но крепкий еще пастух пошел, нахмурив седые брови. Жертва Дявируку, как и полагалось, нашлась легко – девчонка молодая, которой мор коснулся, сама попросилась. Ей уж и так недолго жить на свете осталось.

Несчастного пленника-воина благодаря огромной удаче (опять спасибо Безымянному богу) удалось отловить близ границ страны. С Безымянным богом сложнее всего было. Кого найдешь богу везения? Но нашли и ему мальчишку-вора, который выучился красть только в этот страшный год, чтобы выжить. Больше ничего придумать не смогли.

…В тот день у Пади богов собрались тысячи людей. Все с ожиданием в глазах, напряженные, злые. А как тут не злиться, если в этот страшный год и поголодать пришлось, и померзнуть? И дети умирали, и старики, и крепкие парни да девки – такая хворь страшная прошла, какую и не припомнить. Что уж про скот говорить?

Люди жуткой хмурой стеной стояли близ Пади, глядели на дом жрецов, на катов, вытягивали шеи, чтобы ничего не пропустить. Все они боялись только одного – что боги снова не примут жертвы. Переминались с ноги на ногу, шептались.

- Все в этом году как на подбор…

- Богам должно понравиться…

- А как ж иначе? А не то помрем все…

- Второй зимы не выдержать.

Но вот из избушки – черной, старой избы на самой границы с Падью вышли люди – пища для богов и надежда для людей. Купеческая дочь первая идет, бледна, как снег, только пятна румянца от мороза краснеют на щеках, как раздавленные вишни. Руку на животе держит, но идет. Женщины плачут, на нее глядя. Жалко молодую. Муж ее стоит, смотрит исподлобья, черный весь от горя. Но да что тут сделаешь? Запереть бы ее в подполе и сберечь, да только поздно… Скрывать ее – навлечь и на себя смерть, и на всю семью, ведь с катами никто никогда не шутит.

Бард, Гуолова закуска, быстрый, веселый, рыжий. На белом снегу он яркое пятно, как рыжая летняя белка – зрачки так за ним и тянутся. Вышел с лютней, сам себе наигрывает и сам приплясывает. Только это веселье напускное, ненастоящее, поэтому никто и не улыбается. Все думают только об одном – чтобы от этого веселья ни косточки не осталось.

Хлебопашец и пастух идут, как шли бы деревья – едва переставляя крепкие, как стволы, ноги. Головы опустили, хмурятся, но идут. Они люди уже не молодые, а жить-то все равно хочется.

Больную девчонку ведет под руку молодой катов ученик. Ведет, и видно, что брезгует. У девчонки вся кожа в язвах. На белой коже да на фоне белого снега еще страшнее выглядят красные воспаленные струпья.

Пленника-воина ведут два ката – связанный, раненный мужчина с окровавленной бородой и разбитым носом. Голова его мотается туда-сюда, он без сознания, но это ненадолго. Совсем скоро его приведут в чувство, возьмут от него согласие и отправят в Падь.

Последним ведут парнишку-вора. Ох, не в добрый он час залез в дом одного из катов в поисках поживы. За кусок хлеба и круг сыра придется ему заглянуть сегодня в изумрудные глаза деревянного идола. Мальчишка рыдает, размазывает по чумазому, покрасневшему от мороза лицу слезы, но никому нет дела до его горя.

Пара капель крови, сорвавшись с лица воина, упала прямо на границу Пади, и что-то жуткое, первобытное коснулось толпы и тут же опало, как кипящий грязный бульон. Запах хвои – свежий, горький – развернулся во всю ширь, и тонкий запах крови ему вторил. Черные ели Пади, как живые, придвинулись ближе.

Кат с серебряными глазами прищурился, оценил расстояние. И правда, деревья Пади стали намного ближе. Уже не двести-триста шагов, а всего с полсотни.

- Поспешим, - сказал кат.

Пока кат спрашивал о добровольности жертвы и каждый человек повторял за ним слова отречения от жизни, Падь становилась все ближе и ближе. Совсем скоро ели подошли к самой границе, и запах смолы стал нестерпимым. От него хотелось набить рот и нос снегом, чтобы было не так мучительно его выносить.

Люди, толпой стоящие неподалеку, испуганно отхлынули подальше. Черный жуткий лес теперь был совсем рядом, в шаге. Протянешь руку – и коснешься еловой черной лапы.

Только желающих не находилось.

- Боги ждут, - сказал кат, предусмотрительно делая пару шагов назад, - идите все вместе.

Беременная подхватила под руку девчонку с язвами, резиново улыбнулась тонкой линией губ.

- Не бойся, не бойся, скоро все кончится, - шепнула она, цепляясь в тонкую руку больной. Кому она говорила эти слова? Ей или самой себе?

А потом, не давая себе ни минуты и не оглядываясь на толпу, где мелькало лицо ее мужа, сделала шаг и ступила под черную ель.

Тишина. Темно, только снег слегка подсвечивается белым. Хочется закрыть нос и рот рукавом и не дышать, чтобы не чувствовать запахов Пади, запахов Смерти, но захныкала больная девчонка.

- Тише, тише, - сказала беременная и погладила девчонку по голове.

Сзади послышался хруст снега. Это зашли в Падь остальные.

- Страх какой! – прошептал старик-пастух, и его голос разнесся далеко, в самую глубь Пади, как эхо в скалах. Икнул от страха мальчишка-вор, выругался воин.

А потом зажглись драгоценными камнями огни – красные, изумрудные, янтарные, синие, черные.

- Наконец-то! Вкусно-вкусно-вкусно! – пронеслось жутким холодком по коже. - Не дря-янь, не дря-янь подсу-у-унули!

Голосок был хриплым, слабым, но было в нем столько потусторонней жути, что воин не выдержал – побежал вперед. За ним побежал мальчишка. Беременная села в снег, но ее подхватили пастух и пахарь.

- Ну, хватит болтать, ужин стынет! – крикнул отчаянно храбрящийся рыжий бард, и ему в ответ раскатисто захохотал Гуол. Этот смех был похож на крик умирающей птицы.

А потом вперед вышли они – боги этих мест.

Пузатая Теплынь с тусклыми янтарными глазами с беременным огромным животом. Гуол с узким ртом, щерящемся в остром оскале зубов. Вегол – бог стад с бараньими рогами на деревянном лбу. Марата с длинными, как колосья пшеницы, светлыми волосами, растущими прямо из широкой деревянной головы. Дявирук – вытянутый идол из гнилого черного дерева с распахнутым ртом и с черными антрацитовыми глазами.

Дерево, из которого они были сделаны, было испещрено трещинами, рассохлось. Рот Мараты треснул надвое, и из него прямо на сухое деревянное лицо лезли острые тонкие зубы.

- Хо-ро-о-ошо, - выдохнула Марата сквозь зубы, и ее дыхание пахло затхлостью, хлебной плесенью и хвоей.

- Сладкие, вкус-с-сные! Я говорила-говорила! – захлебнулся от радости голосок Теплыни. – Иди, иди сюда, иди, вкус-с-сная, сладкая!

Деревянный идол Теплыни растрескался еще сильнее, распались спаянные бока, и цепкие руки божка потянулись к беременной, которая едва соображала от страха.

В глубине Пади раздался крик - это Агол добрался до своей жертвы. И этот крик стал для остальных богов знаком. Расстелилась тьма, сгустился запах дерева, ниже стали еловые лапы, скрывая и скрадывая крики.

К ногам ката, который стоял почти у самой границы Пади, брызнула кровь.

- Уходите! Придете утром! – крикнул главный кат, и его приказание исполнилось в считанные минуты. И правда, нечего людям на это глядеть.

- А мы подождем, - сказал кат, посмотрев на темные еловые ветки, которые почти касались крыши избы на границе. Он уже придышался к запаху хвои, поэтому заметил, что запах крови становился с каждой минутой сильнее и сильнее.

К рассвету дрогнула Падь – как будто сыто икнула. Отодвинулась граница, снова переместилась на прежнее место. Остался только белый, совсем не тронутый никем снег да пара красных пятен.

А когда взошло солнце, и снега не осталось. Он впитался в землю в несколько минут, и из-под черной, напитанной влагой почвы проросли резные салатовые листочки. Когда солнце вошло в зенит, на зеленых полях уже колосился хлеб, распускались вишневые сады и лились полноводные реки, наполняясь рыбой.

Люди праздновали, обнимались и смеялись, пели песни, плясали босиком на прогретой солнцем центральной площади. Мелькали яркие ленты, звенели инструменты, радостно трещали барабаны. Никто, кроме самых родных и близких, и не вспоминал о жертвах.

Только кат, недовольно дергая щекой, что-то быстро и сердито говорил другим жрецам. А в доме катов в маленькой комнатке запертый сидел мальчишка-вор. Единственный, кто вышел из Пади богов и кого не взял в жертвы Безымянный бог. А это плохо. Везение – величина изменчивая, и если Безымянный будет голодать и обозлится, то ничего хорошего из этого не выйдет.

Да и с беременными женщинами нужно было что-то решать – не будешь же каждый год рисковать своей собственной женой или сестрой? Да и в народе могут быть смуты.

Надо что-то придумать, но вот что?

Подсказок не было. Идей тоже.

Несколько лет стояла на площадях перед днем жатвы страшная напряженная тишина. Несколько лет подряд кат с серебряными глазами досыта кормил Падь. А потом все опять откатилось назад.

Посерели ели в Пади Богов, заплесневела земля. Запах хвои и крови сменился на запах затхлости и гнили.

Три бога снова перестали брать жертв. Марата – идол плодородия, Теплынь – идол весны и жизни, Безымянный бог – идол удачи.

Остальные не отказывались пока от своего куска, но каждый год люди со страхом смотрели в день обряда на Падь. И ждали, что боги откажутся есть.

И тогда и людям, и всей стране придет конец.

Глава 7

Старый кат, который пережил уже одиннадцатый десяток, сидел у камина и бросал в открытый огонь хлебные крошки, которые смахнул со стола в трясущуюся ладонь. Этого бывшего ката не любили, да и кто вообще любит жрецов?

В заколоченное наспех окно злобно бился снег. А ведь сейчас середина весны. Уже должны краснеть вишни на деревьях в саду, но пока краснеют только щеки и носы от мороза.

Огонь в камине довольно вспыхивал, приветствуя хлебные крошки и сжирая их с явно большим аппетитом, чем боги в этом году сжирали своих жертв. Старый кат хмыкнул. Он знал, что так однажды случится. Это его пятая зима, которую не забрала Теплынь, но скоро таких зим будет больше. Скоро все изменится, и хорошо, что он уже стар. Пусть молодые самоуверенные каты теперь попробуют жить так, как хотят. Не умеют слушать – пусть расплачиваются за глупость. Обида и горечь долгие годы были спутниками старика, но теперь им на смену пришло злорадство.

Старый кат растянул в злой ухмылке сухой узкий рот. В отблеске каминного огня его улыбка выглядела как кривой шрам, а ворот теплого старого халата под горлом казался черным провалом. Было ощущение, что в темноте над креслом парит только старая, вздрагивающая голова.

Последняя хлебная крошка улетела в камин, и старик собрался уж было вставать и идти в постель – ледяные простыни уже должны были нагреться от теплых камней. Но в дверь уверенно стукнули. Раз, другой.

Старый кат скривился. Морщины на его лице стали еще отчетливее, а черные, совсем не выцветшие от прожитых лет глаза сузились. Кат не ждал гостей.

Он уже давно никого не ждал.

Когда он был молод, его учил обращаться с богами его учитель – высший кат, который знал и понимал много больше, чем все остальные. И его учителя, когда тот умирал одиноким и никем не понятым на девятом десятке лет, никто и никогда не слушал. Его считали полоумным стариком, и это отношение перешло и на ученика.

Поэтому кат, сам ставший стариком, не лез в дом жрецов, не давал советов и молчал. Его начали считать кем-то вроде мебели – старой, задвинутой в угол, никому не нужной. Ему не давали поручений, ни о чем не спрашивали, и старый кат ушел доживать свой век в своем доме. Никто не сказал ему ни слова. Никто с ним не попрощался.

И ждала его участь его учителя – умереть в одиночестве, под насмешки молодых, которые глупы, которые ничего не понимают.

И вот сейчас – стук в дверь. В дверь, которая и не знала, что в нее можно стучать.

Кат замер, раздумывая. Открыть? Или прогнать?

А потом, немного подумав и подержав неожиданного гостя на пороге, со скрипом отодвинул стул и отпер двери.

- Быстро, быстро! Не запускай холод, неук! – заворчал старый кат, и гость поспешил закрыть двери. С его сапог пластами отваливался снег и растекался лужицей на деревянном полу. Старый кат разозлился.

- Говори быстрее и вымётывайся! – прошамкал он пустым ртом.

- Доброго вечера, Азарий, - смиренно сказал гость и первым делом протянул старику бумажный пакет, от которого аппетитно пахло жареными пирогами и свежей зеленью. Чего эта зелень стоила сейчас, в снежное безумство, было страшно даже представить.

- Доброго, доброго… Ну-ка, повернись на свет, к лучинам… Ба, кто пожаловал! Никак главный кат Юст? Поставь пакет вот сюда, на стол… да не следи ты тут, сымай сапоги, - ответил старый кат Азарий смягченным голосом. Он давно не ел горячей еды и поэтому был рад нежданному подношению.

Кат с серебряными глазами, которого звали Юстом, поспешил разуться. Ноги тут же намокли от натекшей на полу лужи, но Юста это мало волновало. Он беспокоился о другом.

- Чего пришел? – спросил старик, шурша пакетом и довольно растирая в пальцах веточку свежей кинзы.

- Спросить хотел… О том, что говорил старый Элим, твой учитель, - уверенно ответил кат Юст.

Старик хмыкнул. Помолчал. А потом сказал, как отрезал:

- Надо было слушать старого Элима раньше. Слушать и записывать каждое его слово. А вам все власти хотелось, с богами жить рядом, важными себя чувствовать. Глупцы! Уходи, Юст, я тебе не помогу. Не хочу.

Кат прищурил серебряные глаза.

– Я без ответов не уйду. И ничего не утаивай, не то пожалеешь.

Кат с серебряными глазами привык повелевать. Еще он привык, что его боятся. Поэтому он с удовлетворением смотрел, как затряслась старикова спина. Правда, когда старик повернулся, никаких признаков страха на его морщинистом лице не было. Он от души смеялся.

- Угрожаешь? Мне угрожаешь? – потешался старый Азарий. – Ох, боюсь!

Молодой кат нахмурился.

- На-ка, съешь пирожок да и иди себе восвояси, - сказал Азарий, отсмеявшись. Он уже пластал на куски рыбный пирог, обжигая горячей начинкой пальцы.

Юст же на шутки настроен не был.

Когда в стране происходят беды, кого в них винят? Тех, кто имеет власть принимать решения за весь народ. Люди после третьей за пять лет зимы начали роптать. Они ведь послушно делали все, что от них требовалось. Стояли каждый год на площадях, тянули жуткий жребий, прощались с близкими, не роптали даже тогда, когда беременные молодые девушки уходили в Падь и умирали там, становясь жертвами Теплыни. Но, как оказалось, этих жертв было мало.

«Ты главный жрец! Сделай хоть что-нибудь!» - просили люди, топтались перед домом жрецов, терпеливо ждали ответа. Но ответов не было.

«Мы погибнем тут все! Боги не принимают даже хорошие жертвы! Надо уходить, пока целы», - слышал кат и в бессилии злился.

Он, как и остальные, не понимал, что происходит. Такого в памяти их страны просто не было. Был договор между людьми и богами. Был список с предпочтениями богов. И был порядок проведения обрядов. Это все Юст знал наизусть.

Он знал, что в основе договора лежал обмен – люди, их жизни, их плоть и кровь раз в год в обмен на довольство, достаток, покой и прочие удовольствия для существования сильной процветающей страны. Жертва должна была дать свое согласие, и с этим тоже проблем не было. Обряд из года в год не нарушался, был выполнен по заветам, которые оставили первые каты. С его стороны кат выполнял свою работу отлично, а получалось невесть что. Кого винить? Куда смотреть? Что делать?

Раньше в Падь Богов и помимо обрядов заходили люди «на подкорм», и выходили оттуда лишь некоторые. Сейчас Падь почти не впускает в себя никого, отодвигая границу черного елового леса. Даже не покормить богов, не отправить к ним пару десятков людей, да и каких людей, если даже избранных боги не берут?

Все чаще Юст вспоминал старика-ката Элима, которого все считали сумасшедшим. Он всегда ворчал, бурчал и нудел, отравляя молодежи жизнь. Юст тогда был мальчишкой, но помнил, как Элим бил палками спины молодых катов, уча их почтению к богам. Когда люди «на прикорм» выходили из Пади, Элим всегда злился. Почему? Отчего?

Он вечно кричал о неуважении к богам, о том, что боги однажды отвернутся. И это произошло. Но почему?

А ведь старик Элим много знал. Знал кое-что и Азарий, и надо эти знания получить. Выбить? Э, нет. Азарий стар, его сердце может не выдержать юстовых «вопросов». Тут нужно тоньше, умнее.

И Юст по-лисьи замел хвостом, зальстил, заговорил так, как надо. И что да, молодежь глупа, и что не умеет ценить мудрость, и что расплачиваются потом обычные люди… Пяти минут хватило Юсту, чтобы обиженный старик размяк.

Он съел два куска горячего пирога, разморился от горячей пищи, от аромата зелени, от льстивых речей.

- Садись, - сказал старик, - я расскажу тебе.

И Юст, совершенно позабыв по промокшие и заледеневшие на непрогретом полу ноги, приготовился слушать.

Глава 8

- Ты думаешь, что боги - это неизбежное зло. Что стоит им дать жертву, и они будут послушно делать то, для чего предназначены? Вегол будет стеречь и лечить стада, Теплынь станет греть землю своим дыханием в первый день весны, а Дявирук продолжит забирать на себя ваши болезни? О нет, молодой глупый кат. Это совсем не так. Боги – это древние и очень могущественные существа, а не мельница, которая мелет зерна, чтобы людям было что есть. Боги пришли не для того, чтобы помогать этой земле. Ты думал об этом, глупый кат? Я и вижу, что нет. Боги – это и милость, и проклятие. Как ты будешь с ними обращаться, то ты и получишь. Если кормить богов вместо хорошей крови отравой, будут ли милости? Правильно думаешь, не будет милостей. И боги будут слабеть, дряхлеть, а потом уйдут обратно, и тогда от всей этой страны не останется и колоска. Все, что много столетий обходило эти места, в одно мгновение сотрет страну в пыль. Скажи мне, глупый высший кат, почему Падь перестала пускать в свои границы людей? Последним, кажется, был мальчишка Ахтой, сын главы какого-то дикого племени. Он вышел из Пади пару десятков лет назад, и больше никто туда не мог попасть, кроме жертв во время Обряда. Так почему? Не знаешь ответа? А я знаю. Боги слабы от вашей крови, и они не могут взять больше. Это как если бы беззубому, умирающему от голода старику дать кусок жесткого жареного мяса. Издевка, не более. Боги голодны, и они будут умирать. Ваша кровь тоже издевка. Вы слабы. Сытые времена породили слабых людей, которые не смогут выжить без благословения богов. Вам не надо думать о завтрашнем дне, о пище, о том, чем кормить детей и во что их одевать, вы живете как рыбы в пруду, только открываете рот и жрете то, что туда попадает. А много ли в рыбьей крови жизни? Вы даже богам себя отдаете нехотя, против воли. Плачете, ноете все, ноете. Был я на площади, на этом вашем жребии. Позор! А боги знают это, видят, что люди благословения их принимают с радостью, а платят со скорбью. Элим это понимал. Я это понимал. Остальные не понимали. Мой учитель умер в одиночестве, и все его презирали, считали сумасшедшим. Ты, кат, тоже считал, что он сошел с ума, а я говорю тебе, что сумасшедший только ты, потому что не видишь простых вещей. Вот так, глупый высший кат. Эта страна умрет, и ты ничего не сможешь с этим сделать.

Кат Юст молча уставился в тлеющие угли камина. В его глазах, казалось, поселились алые точки. Он пытался думать, но в голове было глухо и пусто. Откуда взять жертв для богов, если местные негодны?

- Может, только Дявирука порадуете и не помрете от чумы да от тифа. Скот перемрет, конечно, а люди может выживут, ежели повезет. Но это еще Безымянного умилостивить надо, - сказал вдруг старик, нахохлившись и закутавшись в халат. Камин больше не давал огня, и становилось холоднее.

- Я найду жертв в других странах и городах. За год я успею, - самодовольно сказал кат с ртутными глазами, но что старик только тяжело вздохнул.

- Я тебе говорил, а ты меня не слушал. Глупый ты кат, ой, и глупый. Но за горячий пирог, которым ты уважил старика, я повторю. Ты ничем не поможешь и сделать тоже ничего не сможешь. Добровольно из других стран кто пойдет? Все соседи нашу страну стороной обходят, даже караванных троп близ нас нет. Нужны люди с сильной кровью, смелые, храбрые, способные и одаренные, умные и при этом готовые пойти на жертву добровольно, даже с радостью.

- Таких нигде нет, - глухо признал Юст и сунул руку в перчатку, собираясь уйти и как следует надраться в главной таверне, а потом пуститься в порок и устроить себе прощальную ночь.

- Нигде? – переспросил старик вкрадчиво, и Юст поднял на него рассерженные глаза.

- Говори все, не заставляй ждать! – прикрикнул он, выходя из себя. Терпение не было его сильной стороной.

- А ты сам у богов спроси, - спокойно ответил старик и, больше ничего не говоря, встал и распахнул перед катом двери. – Вежливость открывает множество дверей, глупый высший кат. Ступай, тебе пора.

И, развернувшись, отправился прятать в шкаф остатки пирога и зелени. Он привык питаться серым сухим хлебом, мочеными яблоками и грибами и теперь убирал вкусное угощение, собираясь растянуть его подольше.

Кат Юст окинул взглядом жилище бывшего жреца. Из темноты выступал кривоватый шкаф, перед ним почти впритык стоял обеденный стол. Одна ножка у него была сломана, и старик подставил под нее обтесанный осиновый ствол. На столе нет ни сахарницы, ни блюдца для сушеных ягод, которые всегда стояли в каждом доме и служили обязательным угощением. В стенах тянуло из щелей, да и дверь тоже перекосило – нужно было изо всех сил налегать на нее собственным весом, чтобы открыть.

Кат перевел свои ртутные глаза на старика. Темный стеганый халат из добротной ткани маскировал тощую фигуру и слабые руки, плечи старика порой вздрагивали и от этого непроизвольно дергалась его голова. И кат принял решение.

- Идемте со мной, - тихо сказал он, - вы будете спасителем и первым после меня. И я сделаю все, чтобы обелить в сердцах и умах людей имя вашего учителя, если вы станете делиться знанием и давать ваши советы. Я буду слушать вас беспрекословно и повиноваться, если это будет нужно для того, чтобы спасти страну и найти богам пригодные жертвы.

Юст знал, куда бить.

Старик вздрогнул. Из его руки упал на давно не метённый пол пучок свежего лука.

Провести старость в сытости и довольстве… О чем тут еще раздумывать? Главное, не раскрывать всех карт сразу.

Спустя час Азария со всем почтением размещали в лучших комнатах дома жрецов. Его накормили вкуснейшей пищей, принесли ему новую одежду, растопили баню, где он от души прогрел свои старые промерзшие косточки.

Уже перед сном Азарий стоял у окна своей комнаты и смотрел на Падь Богов – окна его комнаты выходили прямо на жуткий еловый лес. И в неестественной белизне снега мерещилось ему что-то страшное, мертвое.

С трудом отведя глаза от серых сухих елей на границе Пади, Азарий улегся в согретую камнями постель, с удовольствием вдохнул запах чистых простыней, пахнущих морозом и полынью, и сладко уснул.

Кат Юст, расположившись в комнатах рядом, недовольно ворочался в кровати. Ему не нравилось, что придется дать огромную власть и славу жалкому старику, который совсем еще недавно держал дрожащей рукой подачку. Но ничего другого он придумать не мог. Поганый старик знал многое, Дявирук его побери!

Засыпая, кат и не предполагал, что совсем скоро его пожелание сбудется и Дявирук действительно поберет бывшего ката Азария.