Безымянные берега

I

Отец умер тихо, на излете ночи.

За миг до того, как Лишье тронула Августу за плечо, сердце больно толкнулось в грудь, и она открыла глаза. Перед ней плавало бледное лицо в чепце, освещенное слабым огоньком свечи.

— Мэтр ван Меер, - прошептала Лишье.

Крутая и очень узкая лестница - не мраморная, та, что ведет к парадным покоям, а лестница за неприметной дверцей в стене, - была винтовой, и у Августы закружилась голова. Она опиралась на стену, придерживая подол юбки, боялась поскользнуться. Колени заныли. Ей было уже трудновато ходить так быстро. Зев пролета, заворачиваясь, пропадал в темноте.

Сердце колотилось, выскакивало, в ушах шумело, она почти не слышала, что говорит Лишье, она так торопилась успеть…

Кончается, кончается - билась мысль. Она спала, не раздеваясь, чтобы быть готовой, но разве можно быть готовой по-настоящему?.. Флор не позволила спать в его комнате, и Августа приняла это без споров, но злость на мачеху колола грудь.

Когда они торопливо вбежали в большую комнату, Мартин ван Меер уже не дышал.

Он мечтал умереть достойно: на дубовой кровати под балдахином, в окружении семьи и друзей, слуг, собак, картин, мягких вышитых подушек, сундуков, полных отрезами превосходного сукна, шелка и камки, оловянных и серебряных кубков, книг, фарфоровых тарелок на стенах.

Но он умер в одиночестве, опоенный маковым молоком.

Августа встала на колени у большой разобранной кровати, уткнулась лбом в перину и заплакала. Свеча цедила скупой свет, жёлтое лицо отца тонуло в подушках.

Сколько прошло времени - она не знала. Отбили короткую мелодию часы, в комнате посветлело и стало холоднее.

- Ну, отмучился.

Вошла Флор.

- От… мучился? - повторила Августа, поднимая голову, горло сдавливало спазмами, и слова выходили неполно, толчками.

Флор промокнула совершенно сухие глаза - и зыркнула на Августу поверх чистейшего платочка. Осенила лоб знаком Единого и отошла к окну, закрытому верхними ставнями, высматривая что-то сквозь мутные зеленоватые стеклышки.

Над Сондстрат брезжил серенький утренний свет. Забрехал пес, скользнул с глухим стуком с крыши шмат снега, всплеснул крыльями голубь…

- Надо позвать мэтра Кока… и ван Холта… - Августа растерла ладонью лицо, сглатывая соленую влагу с губ, подошла к ней, тоже взглянула вниз. Улица кривилась, искаженная круглыми неровными стёклами. Хотела положить руку Флор на плечо - не стала, та не любила объятий и касаний.

- Ну что ты. Мэтр Кок еще спит, не стоит беспокоить его сон. Нужно подождать до восьми.

Флор наконец обернулась к ней - её красивое лицо ничего не выражало. Тусклые, болотного цвета глаза смотрели прямо и тупо.

— Я пойду за мэтром, - Августа решительно взглянула на кровать. Смерть должны засвидетельствовать врач и нотариус.

Флор повела плечами, что, вероятно, означало ее несогласие, но спорить не стала. Она провожала её молчаливым холодным равнодушием, будто не делила с отцом вот эту самую кровать столько лет!

Холодный рассвет, холодные подушки, холодное лицо отца с удлиннившимися, чужими чертами - таким Августа запомнила то утро.

Дом примолк. В парадной комнате около угасающего камина сидели ее младшие кровные сестры - Лотта и Аннеке, держали друг друга за руки. Подняли на неё глаза такого же ясного серого цвета, как и у отца.

— Проститесь с ним, - сказала им Августа, взяла теплый платок, касторовую шляпу и вышла за дверь.

Посыпался сухой, колкий снег, по чёрным камням мостовой вились белые ленты поземки. На небе, прямо над башенкой дома на углу, зарастал, выцветал шрам полумесяца.

* * *

На похоронах Августа, как старшая дочь, несла фонарь.

Хотелось выть - как воют от злости и боли псы, - но в ней уже не было ни злости, ни боли. Под сердцем дрожала пустота.

Зимы и лихорадки беспощадны, сквозняки выдувают из человека все тепло, задувают легкий, трепетный огонек в руке.

Августа ненавидела зиму. Особенно нынешнюю - с крепким льдом на каналах, обильными снегопадам, каких давно не видели в Уддене, метелями и ветрами от самого полюса земли.

Она перешагнула припой серого льда под водостоком. Впереди женщины кидали на дорогу еловые ветви, и терпкий аромат перебивал вонь дыма и копоти, тушеной капусты и мочи.

— Да, боюсь, что розовый куст погибнет, хотя мы укрывали его на славу… - позади госпожа Фогель склонила голову к соседке, и та сочувственно закивала.

Августа шикнула на них - обе уставились под ноги.

Облило желчью, бросило в дрожь, на миг стало жарко и тесно в тяжёлом шерстяном платье. Она сжала фонарь крепче, страшась уронить: руки заледенели и едва слушались, несмотря на подбитые мехом перчатки.

Чуть в стороне шли Флор с Яном, черная вуаль мачехи заиндевела от влажного дыхания.

За гробом отца, который несли на крепких плечах четверо, шли и шли, и выли плакальщики, и десятка два нищих брели следом. Ещё были люди, которых Августа не узнавала; люди из гильдий и магистрата, все на одно лицо в своих подходящих случаю скромных нарядах, высоких шляпах и старомодных плоёных воротниках.

С крыши на Оттерстрат кидали снег, и вся улица была забросана сугробами. Что-то кричали дети - и умолкали, приструненные мамашами.

Впереди, за поворотом, показался восточный фасад храма Единого. С площади храм видно целиком, но отсюда, словно в насмешку над его строителями, всегда виднеется только малая часть: высокий портал да ступени.

На ступенях, резко выделяясь на фоне темных стен, маячила фигура в белом - отец Петрус. Он придал лицу скорбный и скромный вид, сухо кивнул: проходите. Черный зев портала всосал в себя несущих гроб, черную толпу, Августу.

Пахло ладаном, свежей соломой, воском и холодными камнями, розмарином и еловыми ветками, сладко и кисло. Меж высоких колонн гулял ледяной сквозняк, колебал огни, порождал скрещения теней. Августа слушала пение и слова, но и пение, и слова не касались ее. Только когда заплакал вдруг чей-то ребенок, испугавшийся ветра, она вздрогнула, оглянулась.

Из этого тесного, темного мира хотелось на воздух.

В конце долгой службы густо повалило за высокими узкими окнами — то был первый знак наступающей весны.

Гроб до семейной усыпальницы несли в мире, лишённом звуков и цветов. Люди в черных чепцах и касторовых шляпах подходили, кидали сухие веточки розмарина и еловые лапы, кидали на гроб взгляды и исчезали в белом сумраке.

— Сожалею о вашей потере, достойная ван де Ланге.

Августа обернулась — темная фигура мэтра ван Холта, блеснувшие круглые синеватые стекла очков. Шляпа затеняла крупное лицо, изъеденное оспинами. Он поклонился, и снег осыпался с полей.

— Господин ван Меер был моим другом. И скорбь моя глубока. Мне как-то не довелось сказать вам… Такая утрата.

Слова, имеющие вкус подтухшей трески. Августа сдержанно кивнула, — хвала возможности не отвечать в такой день! Но просить нотариуса отца удалиться было бы невежливо.

Они немного постояли в молчании. Звонили колокола - их звон раздавался в густом от снега воздухе глухо и тускло.

— Верно, вы придете на поминки?

Ван Холт кивнул как-то поспешно.

— Да-да…

Августа вдруг поняла, что Флор не ушла с кладбища, и смотрит на нее с той стороны. Черную вдовью вуаль трепал ветер. Ян торчал рядом с ней - длинный как жердь, гораздо выше матери. Они о чем-то шептались, склонив головы.

В голове было гулко и пусто. Она смотрела на чёрную землю, алые ленты, белый снег - алое с белым, цвета Соединённых провинций.

Флор отбирала у нее горе. Говорила с соседями и случайными прохожими, наклоняла голову, промакивала платочком сухие глаза.

Люди расходились с кладбища – поодиночке и группками, исчезали за снеговой мутью, растворялись черными кляксами в водоворотах метели.

— Ну, тогда пойдемте, уже темнеет, — сказала она, давя злые и несправедливые слова.

Круглые стекла блеснули - нотариус кивнул. Взял ее под локоть - очень осторожно и уважительно, и повел к большому дому на Сондстрат, где уже готовы были столы для поминок.

II

– Пусть мой достойный супруг пьёт мёд в чертогах Единого, - хрипловатый, нервный голос Флор, словно присыпанный песком, прозвучал глухо и тускло. Она подняла бокал, и одним слитным движением все остальные пригубили вино следом за ней.

Отяжелевшие руки едва удерживали бокал из тонкого зеленоватого хрусталя - кисловатое, разбавленное водой, вино подходило случаю - слишком дорогое или сладкое не одобрили бы: в такой день стоит думать не о насущной пище.

Но остальное - огоньки в стенных медных светильниках, в серебряных подсвечниках, стекло и фарфор, что отражали и множили их - это было великолепно. Мягкое, медовое сияние заливало стол, уставленный блюдами, супницами, графинами, соусниками, кубками, масленками и тарелками так тесно, что невозможно было двинуть локтем, чтобы не задеть что-нибудь. Остро пахло свежесрезанными еловыми ветвями, полынью, сыростью, свечным воском, и этот запах навек теперь был слит с горем и пустотой.

Траурное платье из крашеной шерсти не давало свободно двигаться, шея чесалась под колючим воротником, и гладкие агатовые бусины ожерелья выскальзывали из пальцев, как только она пыталась найти в них утешение и поддержку. За годы, прошедшие со свадьбы, она перестала считать, сколько раз надевала траур.

Было жарко натоплено.

Комнату наполняли тени былых разговоров, тихий звон посуды, шаги. Пустота во главе стола зияла, как выдернутый передний зуб.

Флор, в чёрном шёлке, заняла свое обычное кресло. Напротив неё сидел дядюшка Петрус, и его крупное лицо покраснело от жара и вина. Ян по правую руку от Августы хмыкнул, прикоснувшись к бокалу лишь слегка. От него, тоже одетого в чёрное, пахло модными духами - роза и лемонграсс. Августа заметила голод в его взгляде - и вовсе не по поводу простого поминального угощения - хютспота, пирогов с белой рыбой, соленой селедки. Флор же смотрела скромно, но по-хозяйски.

– Ей чёрное не к лицу, верно? - склонился к ней кузен Гидеон. - Красавица женщина, и могла бы подарить дядюшке ещё мальчишку или двух. Жаль, не успела.

Боль была застарелой - все-таки прошло двадцать пять лет - и все же сильной, и Августа вежливо и отстранённо кивнула, стараясь, чтобы рука не дрожала.

Со своего места встал Альберт, ее молодой зять.

- Я бы хотел выразить нашу признательность хозяйке. - Он качнул бокал в руке. - Моей дорогой, позволю это сказать, матушке, которую постигло столь тяжелое горе… Мартин ван Меер был человеком из железа, человеком эпохи, и все мы любили его как человека мудрого, достойного, все мы уважали его ум и деловое чутье…

Речи, напыщенные, полные похвал, полились следом неиссякаемой рекой, и Августе тоже пришлось сказать что-то - что-то выхолощенное, правдивое, но усеченное, что-то, что никогда бы не выразило глубину той боли, в которой она терялась.

Неизысканность угощения поощряла тихую, но оживлённую, вопреки приличиям, беседу.

Еда, выпивка, горькие, но необходимые хлопоты - всё это должно отвлечь от горестных мыслей, но Августа каждый миг возвращалась к ним, и разговоры едва касались ее.

- Как ваш супруг? Он сегодня не с нами? - кузен снова обратился к ней, накалывая на вилку кусочек селедки. Рыба жирно блестела от масла.

Августа рассматривала своё отражение в ложке. Изображение на идеально вычищенном серебре кривилось, уродливо округлялось.

- Вероятно, вы знаете - он в море.

- О, я уверен, вы скоро получите благоприятные вести, и Патрик вернётся богаче, чем был! - из-под вислых усов Гидеон слегка улыбнулся полными губами. - Ваша мачеха постаралась, не так ли? - снова вернул он разговор к Флор, которая на противоположном конце стола с лёгким недовольством вполголоса спорила с дядюшкой Петрусом.

Флор потратила не меньше четырехсот зиверов на угощение и свечи, и на подаяние нищим, и на “чарочки” соседям — богато вышитая скатерть, белоснежные накрахмаленные салфетки определённо производили впечатление.

Люди сегодня приходили и уходили - их намывало волнами - заказчиков отца, господ из художественной гильдии, соседей, торговцев шелком, бумагой, вином. Брыжи и пресные лица, сухие глаза, скорбные речи, покрасневшие от настойки носы, растерянные взгляды... Недовольное ворчание слуг - опять несут мокрый снег и грязь с улицы.

Невысказанные мысли окутывали комнату густым табачным дымом. Эти кивки, шепот, перекрестья взглядов - в их головах щелкали счёты. Особенно ясно вычисления были написаны на лице Яна, и Августу вдруг замутило.

Доктор Кок и мэтр ван Холт говорили о чём-то вполголоса.

- Вероятно, решатся в следующую декаду…

- Голосование уже назначено?..

Августа выдохнула: речь всего лишь о налогах и городском магистрате.

Ян скучливо зевал, ковырял ножом под ногтями, но вид имел победоносный, как на картинах де Йонга Младшего. Лотта и Альберт шептались, и Лотта поглядывала на мать с какой-то затаенной надеждой.

Они то-то знали. Все они, дети Флор: ее сводный брат Ян, ее кровные сестры Аннеке и Лотта.

У их семьи есть секреты, о да. Они — как кости среди гниющих морских звезд и водорослей на пустынных берегах Лоо, кости ортийцев и кости алмаррцев, на которые натыкаешься, когда хочешь выкопать устриц к ужину.

Если отец изменил завещание — конечно, никому он об этом не сказал. Если он изменил волю в пользу Флор и их детей… Августа перебирала цепочки шатлена на поясе. Тайны и подозрения — то, чем они все кормятся в последние годы.

Но мог ли он пойти против закона?..

Отвратительно думать об этом - сейчас, когда всё ещё звучат заупокойные речи, когда тело отца выглядит так, будто он крепко спит, когда горечь сжимает сердце, а всё в доме напоминает о нём.

Часы отбили девять, и старик Кок заторопился домой. Ван Холт тоже ушел, но остальные оставались за столом, и дедушка Петрус уже спал, положив всклокоченную голову на руки, иногда громко всхрапывая. Служанка, Лишье, унесла опустевшие блюда, потихоньку начала собирать обьедки.

- Очаровательная комната, - Ян вдруг развязно тронул ее за локоть. - Такая старомодная. У вас тут ничего не меняется.

Кузен Гидеон повел головой, прислушиваясь.

- Мы не так быстро подхватываем столичную моду. Но ты, конечно, уже воображаешь, как обставишь все по своему вкусу, м?

- Полегче, сестрица, - он отодвинул опустевшую тарелку. - Вероятно, я просто продам этот уродливый дом со всеми этими уродливыми картинами.

Если бы она могла, то рассмеялась бы. Ему девятнадцать, ещё мальчишка, а уже испорченный жизнью в столице щенок! Августа сощурилась:

- Напомни, сколько ты должен своим кредиторам?

Гидеон фыркнул в тарелку. Все знали о долгах Яна, о его любви к мехам из Ратки, к перьям диковинных птиц, игре в мяч, ставкам на лошадей… Чем он там перебивался в столице — какими-то торгами на бирже, а может, обыкновенным мошенничеством — она не знала.

Отвечать не стал - только улыбнулся широко, пугающе.

— О чем вы там на кладбище шептались, кстати спросить? - Августа сложила свою салфетку аккуратным треугольником. - О завещании?

Вопрос слишком прямой, неделикатный. Наследник не должен интересоваться своим состоянием, пока на могиле покойного не поставят каменный памятник.

— Тебе какое дело, - Ян усмехнулся и дернул пальцами, словно собирался взять нож. Августа вдруг разглядела, что воротник Яна - несвежий, что ткань его дублета сально поблескивает. — Не кипятись, отец наверняка оставил тебе льняные скатерти, - Ян покрутил нож на лезвии. - И, может быть, ту картину с твоим сыном.

Августа резко встала. Ножки тяжелого стула проскрежетали о плитку. Рядом оказалась Лишье, отпрянувшая от неожиданности движения.

— Я помогу тебе! — Августа взялась за серебряное блюдо, и от неловкого движения рукой со стола опрокинулась солонка.

Лишье смотрела на соль, округлив глаза.

Вмиг протрезвел дядюшка Петрус, и Гидеон с Альбертом привстали со своих мест, силясь рассмотреть.

— Подонок, — произнесла Августа сквозь зубы, но так, что слышали все, и все головы повернулись в ее сторону. Она подошла к Яну, размахнулась и залепила ему пощечину, его щеки дернулись.

Заговорили, задвигались, заохали, но Августа уже не слушала: она медленно прошла по полуосвещенному коридору к передней, где схватила плащ и шляпу, и выскочила в ледяную, стылую ночь.

III

Несчастье сломало хрупкий уклад жизни в доме на Сондстрат, и дни истончились.

Взаимные подозрения, которыми кормились Флор и Ян, распространялись как чумное поветрие, заражали Аннеке и ее мужа Альберта, Лотту - и саму Августу. Августа была здесь чужой, хотя в этом доме прошла ее солнечная юность, промелькнула лучезарным отблеском в чисто вымытых окнах.

Тогда Флор была весела, шутила и смеялась - красивая, молодая, энергичная, золотоволосая, в муслиновом тюрбане, прошитом золотой нитью, - она собирала салоны, устраивала банкеты и танцы. Ни разу не шла следом за детским гробиком.

Вдовья вуаль изменила ее.

Августа прислушивалась к обрывкам разговоров, но ничего определенного, ничего тревожного - обычные разговоры о доме и сплетни о соседях.

И они продолжили жить как жили, носили черное, соблюдали пост, в ожидании, когда через положенное время мэтр ван Холт объявит последнюю волю отца.

Августа по привычке занималась домом - хотя не обязана была это делать, живя собственным.

В большой комнате, которая служила отцу спальней, Августа перестилала постель. Она взбивала подушки, такие тяжелые, что запястья уставали, но она все равно взбивала их как следует и кололась об вылезающие наружу перья.

По весне, с первыми сухими солнечными днями, они всегда выволакивали на воздух перины, одеяла и подушки, перемывали и перестирывали, раскладывали на просушку перья - собрать это тепло и солнце, чтобы потом отдавать сырыми зимними ночами вместе с едва уловимым ароматом душицы и лаванды. Но солнечный свет погас давно, дожди сменялись снегом, и день прибавлялся так незаметно, словно не было конца зиме и темноте.

Скоро весна, скоро - пора цветения, груш и яблонь в садах вдоль Большого канала. Августа заплатила предсказателю из О полновесным золотом, и он, невысокий старичок с жидкой длинной бородкой, в халате, расшитом гранатами и птицами, в квадратной шапочке - так не похожий на затянутых в черное мрачных докторов, обещал, что год будет тучный, что отца ждет процветание и долголетие… и врач обещал успешный исход болезни, давил по капле кровь и ставил пиявок, пришептывал, приговаривал бодро над склянкой с мочой, читал книги на языках, на которых не говорят тысячи лет, уверял, что болезнь отступит вот-вот, и жар спал, видите, лихорадка проходит, дайте ему ещё гипокраса...

Отец - крупный мужчина с изящными руками - смотрел с портрета без улыбки. Под его взглядом Августа закончила с подушками и поправила накрахмаленные простыни. Когда она заправляла их, в зазоре между тяжелой дубовой рамой и матрасом слетело с пальца обручальное кольцо. Августа сунула ладонь глубже, пошарила не глядя.

Что-то больно укололо ее. Она быстро отдернула руку - может, кто-то уронил иголку в этот зазор? Ей пришлось встать на колени, чтобы с усилием немного сдвинуть матрас, и на деревянной раме тускло блеснуло узкое и длинное.

Августа подцепила толстую иглу, какую брали редко - она годилась для кожи, а не для ежедневной штопки. Кольцо закатилось вбок, и там Августа нащупала что-то ещё. Ещё одна иголка. И ещё одна, в самом углу, в щели между досками.

Холодея, Августа приподняла матрас с одного края - в щелях кто-то натыкал иглы, как, бывает, делают шипы на подоконниках, чтобы не садились вездесущие голуби, и игл там было не меньше дюжины.

Стоило позвать кого-нибудь - но то, что таилось под ложем отца, было тёмным, злым и необъяснимым.

Сначала соль, теперь это. Какое-то зловещее невезение, отпечаток которого лег на нее, когда она проводила Патрика в плавание, которое никогда бы не назвала последним даже в тех отголосках мыслей, что рвутся в разум перед сном.

Августа оглянулась на открытую дверь - Лишье и Лотта ушли на рынок, Флор спит, Ян шляется по трактирам.

Ей пришлось потрудиться, чтобы вытащить иглы из каждой щели: их было ровно тридцать, разного размера. Может быть, самые тонкие упали в глубину.

Повинуясь смутному предчувствию, Августа заглянула под кровать. С обратной стороны на досках прилипло что-то, какой-то комок. Августа дотянулась до него - и отдернула руку в ужасе. Это был мёртвый паук.

Много позже, когда ужас отступил, она снова склонилась, чтобы смахнуть его метёлкой, но вместо паука вымела восковой шарик, обёрнутый седыми - отцовскими - волосами.

Ей стало страшно по-настоящему, и от этого страха подкатила дурнота.

Она не могла себя заставить тронуть восковой шарик несколько минут, но потом все же собрала грязное бельё в корзину, а иглы и шарик обернула тряпицей и бережно уложила на дно. Мэтр Кок посмеялся бы над ней, но ведь кто-то положил всё это под кровать отца, и отец заболел — а ведь он был еще крепок, весел, не нуждался в палке, как другие старики его возраста…

На самом пороге комнаты, держа тяжёлую корзину у живота, она столкнулась с Флор.

– Выглядишь бледной, - мачеха сощурилась. - Какой-то нездоровой.

– К тому было немало поводов.

Флор тяжело вздохнула, соглашаясь, и прошла мимо. Она придирчиво осматривала постель, и Августа следила за ней. Но Флор ничем себя не выдала.

– Не выпить ли нам чаю? - вдруг ласково - слишком ласково - спросила она. - Кажется, на кухне есть кипяток.

Августа растерянно кивнула. Тревога измучила ее, выела все нутро, и она понимала - нужно поговорить с Флор… Решить. Попробовать выяснить, что у нее на уме.

Они были одного возраста, даже родились в один год. Могли бы стать подругами - да разве может быть подругой та, что ложится в постель твоего отца? Ван де Зуты были в дальнем родстве с несколькими дворянскими семьями, и хотя едва наскребли денег на приданое дочери, все же были родовитее ван Мееров, чего Флор никогда не забывала - и о чем не уставала напоминать при случае.

– Мы с тобой так и не поговорили после его смерти. Мне так жаль, - сказала мачеха, когда вернулась с подносом, на котором тонко позвякивали фарфоровые чашки и медный чайник исходил паром. Она поставила поднос на стол и опустилась в кресло у огня. Отсветы очерчивали ее стройную, несмотря на возраст, фигуру, и на фоне пылающего камина силуэт казался полностью черным.

Ее платье, воротник и чепец были безупречными — дорогое тонкое сукно и черный плотный шелк, и, уж конечно, домашним делами она сама не занималась — только указывала служанкам.

Августа помолчала, думая об иглах под грудой белья. Она тронула краешек чашки - невыносимо горячо.

– И Яна ты зря обидела. Он выпил лишнего… Но он так любил Мартина…

– Воспитанный человек не позволит себе упиться до того, что начнет оскорблять сестру, - тихо, но твердо ответила Августа.

– Он не знал о болезни, приехал, как только смог, и тут такое горе, так неожиданно… Мы с тобой уже, верно, смирились. Мартин так долго болел... Войди в его положение.

– Флор, - Августа вздохнула, - ты просила войти в его положение, когда его в первый раз исключили из университета и он украл и продал мою серебряную шкатулку. Ему было пятнадцать. Потом он проигрался на бирже. И вот сейчас - ты знаешь, чем он занят? Он явно живет не по тем средствам, которые вы с отцом ему отсылали.

Горькая складка пролегла поперёк лба мачехи.

– Флор, ты заблуждаешься, - Августа решила продолжить. - Он…

…мелкий убоюдок, игрок, бретер?

Пугал малолетних сестер убитыми голубями и освежеванными кроликами, которых потрошил на кухне и раскладывал по столу внутренности, подкладывал в постели крыс, водил смотреть, как мальчишки тыкали потешными пиками Одноглазого Гуса и как кидали в костёр бумажные патроны, которые доставали неведомо где, как били в бочку, где сидел обезумевший от ужаса кот, дубинами…

Иголки под простынями кололи пальцы. Ян ли сунул их туда?

Флор усмехнулась. Она сделала медленный глоток из чашки.

– Куда уж ему до досточтимой Августы ван де Ланге! Гордости отца, - ядом, звучащим в ее словах, можно было бы отравить всех крыс в подвалах. - О, ты не поймешь, что такое — сын…

Флор научилась бить резко, прямиком в узел солнечного сплетения.

– Нет, я понимаю, - Августа подошла ближе к камину, жар обдал лицо. - Ты не можешь позволить ему расхаживать тут, будто он хозяин! Плести всем, что ему обломится жирный кусок! Очнись. Он проиграет все, до чего дотянется, и хорошо, если твоя семья тебя примет обратно, и хорошо, если его не посадят в долговую тюрьму, и хорошо, если его не сожрут там вши и крысы…

Флор открыла и закрыла рот. Ее слегка выпуклые глаза потемнели. Только сейчас Августа заметила, как резко, разом та постарела.

– Что ты… Совсем помешалась с горя… Августа, я не понимаю, почему ты указываешь мне в моем доме, что мне делать с моим сыном!

— В твоем? Так ты думаешь?

Тонко звякнул фарфор — Флор поставила чашку на блюдце.

— Следовало этого ожидать, — она встала. — Завещание еще не оглашено, а каждый… каждый уже подсчитывает свой барыш… Ох, Августа, у меня ужасно болит голова, и давай-ка мы лучше закончим.

Флор обрубала разговор резким ударом, как делала всегда, когда хотела избежать ссоры. Темное и злое внутри подсказывало Августе эту ссору устроить, хорошенько покричать, может, разбить что-нибудь. Но и она проглотила злые слова, взяла корзину с бельем и молча вышла из комнаты. Завтра она отнесет тряпицу с иголками одной мудрой женщине, что живет у Пьяной мельницы, завтра она узнает, кто плетет паутину в доме…

Она вышла в темную обеденную залу, где принимали гостей по большим праздникам, и стояла, отягощенная своей ношей и мыслями, и ощущала пустоту каменного холода последнего дня зимы.

IV

В первый день месяца — день святого Уго — шел мокрый снег, лепился к стенам домов.

- К дружной весне, - сказал, взглянув в окно, господин ван Холт.

В день святого Уго семья собрались в большой комнате с изразцовой печью. Пахло влажной шерстью, пирогом с почками, дымом. Трещал огонь, тепло волнами обмывало руки и лицо.

Ван Холт со своим помощником, молодым ван Раттеном, долговязым рыжим юношей, суетливо шуршал бумагами с печатями. Там же были двое господ из магистрата — необходимые при процедуре свидетели. Они переглядывались, перебрасывались им одним ясными фразами, от напряжения покалывало пальцы. Августа принялась пересчитывать квадратные плитки: отдельно чёрные, отдельно белые.

— Господа… - нотариус откашлялся. — Я, Мариус ван Холт, законный представитель Мартина ван Меера, по праву, данному мне нотариальной гильдией города Уддена, оглашаю последнюю волю покойного в соответствии с его завещанием от восьмого дня Второй Луны.

Августа взглянула на Флор - та потемнела лицом, и короткий то ли шепоток, то ли шипение, сорвалось с её губ. Восьмой день Второй Луны. Отец тогда уже и не вставал.

Речь ван Холта текла мягко, спокойно, его губы едва шевелились, пальцы скользили по строчкам большого листа на гербовой бумаге с печатью.

— Дом в местечке Дье и сумма в серебре, равная десяти тысячам зиверов, завещается Флор ван Меер в соответствии с брачным договором между господином ван Меером и господином ван де Зутом, а также по две тысячи зиверов отходят Лотте ван Меер и Аннеке Питерс. Две картины кисти Николаса ван Хогстратена завещаются Альберту Питерсу, который любил эти картины и хотел бы повесить их в своем доме. Любезному брату Петрусу ван Мееру завещается конь вороной породы по прозванию Разбойник и коляска для прогулок, а также десять томов “Истории Орты”. Дом на Сондстрат со всей обстановкой, а также лавка предметов искусства на Рейнстрат, а также собрание картин в количестве пятидесяти одной, а также…

Список бесконечен, перечисление ваз, ковров, предметов мебели, фарфоровых тарелок и вышитых скатертей, льняных курток, шляп и плащей… Августа смотрела, как блики огня отражаются в глазах Яна, как он кривит тонкие губы, как терзает его тугой воротник, как горит ненавистью каждый его жест. Хорошо, что он не притащил за собой ни рапиру, ни пистолеты — она слышала, в столице он не расстается с ними…

Темное предчувствие терзало Августу.

— Рубашки льняные алмарского льна, количеством восемьдесят две штуки, скатерти льняные также алмарского льна, количеством двадцать три штуки… — продолжает слегка охрипшим голосом ван Холт. В проеме двери показывается Лишье с подносом гипокраса, исходящего паром. Августа делает ей знак: не сейчас.

За окном, отягощенные весенним снегом, плывут рваные облака.

— …завещаются Августе ван де Ланге, урожденной ван Меер.

Тишина падает резко и сразу. Она длится, разрастается, пока…

…вскрик, звон стекла о мраморные плитки, и Флор вдруг резко вскакивает и визжит - на одной ноте, так громко, что закладывает уши. Визжит, краснея, и Августа едва успевает отскочить в сторону - Флор наскакивает на нее ворохом кружев и шелка.

- Подговорила!.. Подговорила! - захлебывается Флор. Мелькают пальцы, и тяжелый перстень задевает щеку. Обжигает.

В коридоре охает Лишье, глупо, как корова, пялится на осколки и алые пятна на полу.

Ван Раттен и Ян держат Флор, Флор задыхается, сопит, плюется слюной и словами, ядом, ненавистью. Лицо ее цвета сырого мяса становится цвета грязного белья, изжелта-сероватым.

Августа трет шею - ощущение, что тонкая рука достала до нее, начала душить - не отпускает. Под сердцем разрастается резкая и острая боль.

Пыльно-розовый старый ковёр оказывается рядом со щекой.

Ван Холт говорит что-то, но в ушах так шумит, что Августа слышит лишь своё сердце. Сцена отвратительная, как в комедии - карикатура на людей.

– …спокойствие, пожалуйста.

Августа понимает, что сидит на ковре. Голова гудит, тяжёлая, как чугун.

Ван Раттен, делая вид, что всё идёт как надо, деликатно подаёт ей руку.

— Вы не ушиблись?..

Августа поднялась, села в кресло. Ван Хол прятал глаза в бумаги, не смотрел на Флор, только лишь повторял:

— Успокойтесь, успокойтесь, господа… Это не все. “Волю мою считать исполненной в день оглашения ее; коли дочь моя Августа пожелает, супруга моя Флор пускай остается в доме на Сондстрат, где мы любили друг друга шестнадцать долгих и счастливых лет. Подписано Мартином ван Меером, удостоверено Мариусом ван Холтом в присуствии мэтров Кока и ван Страттена”.

Флор, обожженная словами, шипит. Но завещание оглашено при свидетелях, на нем стоят подписи, ван Холт смотрит на нее поверх круглых стекол. Августа берет себя в руки.

— Господин ван Холт, я бы хотела, чтобы вы держали завещание моего отца у себя. Мне достаточно копии.

Ван Холт с поклоном убрал гербовые бумаги в медную продолговатую шкатулку, которую запер на замок. Отвечая мыслям, прозвонили большие каминные часы в виде плотника с молотком, что забивает гвоздь в стул: раз, второй… пятый.

— Уже так поздно, а нам нужно в магистрат, — вдруг заторопился ван Холт. Августа, глядя на него и чиновников, отчетливо поняла: к утру о завещании отца будет знать каждый лавочник, каждый студент, каждый нищий калека.

Она лично проводила ван Холта, который мешкал в вестибюле, гремя фонарем.

— Вы… — он обратил к ней покрасневшее лицо. — Справитесь с..

— Если она попробует убить меня, то завтра же придут дознаватели, — невесело ответила Августа.

– Э-э-э… что ж. Мне необходимо сообщить вам кое-что с глазу на глаз, я зайду к вам завтра?

Августа вздохнула:

– Конечно. Вероятно, нам стоит встретиться в доме на Утином канале. Без чужих ушей.

Дверь за ван Холтом закрылась без скрипа, едва слышно — петли всегда были хорошо смазаны.

— Мои поздравления. Теперь ты богатая… хм, вдова.

Хозяйка большого дома, о да.

Флор стояла рядом, глядя на дверь. Миг — и ее ногти впились в запястье Августы, она попыталась отстраниться, отдернуться, но Флор держала хваткой кошки, насадившей на коготь жертву.

Августа обернулась к ней:

— Я перевезу вещи на этом пятидневье. Вероятно, тебе нужно время — найти квартиру, устроить дела…

Флор засопела.

— Распоряжаешься. Как очаровательно. - Флор приблизила к ней лицо, обрамленное черным кружевом. - Ты не сможешь отобрать у меня… Твой брат Ян…

— Мой сводный брат, - уточнила Августа. - И что же он сделает? Подстроит падение с лестницы? Подсыпет цикуты? Очнись, Флор. Тебе придётся отсюда уехать.

Стылые глаза Флор сверкнули в полутьме отделанной мрамором прихожей.

— Посмотрим. Посмотрим.

V

По ногам тянуло сквозняком, дом отсырел за зиму, и Августа плотнее закутала плечи в шаль, придвинула кресло поближе к огню, тщательно проверила экран - не сдвинулся ли - и закрыла глаза... Потрескивали поленья, пахло горящим деревом и воском, которым Берта натерла с утра полы, где-то за окном глухо, едва слышно стучал топор.

В доме так тихо и пусто — Берта ушла на рынок, мэтр Геррит в университете, а мэтр Томас — в больнице.

Ее мысли возвращались к вчерашнему дню. Отец хотел, чтобы все решилось мирно и спокойно, чтобы все они жили в большом красивом доме на Сондстрат, жили в согласии, как одна семья.

И вот Флор плетет интригу, а в душе — лишь выжженная пустота. Зачем ей этот дом и эти картины, если их не оживляют улыбки отца, Патрика, детей?.. Августа содрогнулась, вспомнив иглы.

Кто из них способен запятнать свою душу таким злом?.. Убить… И эти угрозы, взгляды, намеки. Несчастья…

— Госпожа Августа, к вам мэтр ван Холт!

Августа очнулась резко — какая неосторожность — задремать у огня! Пяльца с вышивкой скользнули с колен на пол. Красная нить свивавалась с зелёной, цветок и стебель, и завязь, и плод, и незаконченная пчела над ним, и гусеница под ним.

В проеме двери стояла Берта — ее юное личико раскраснелось, она совсем позабыла про корзину с сыром и хлебом.

— Ван Холт?..

Решимости говорить с ним у Августы не было, хотя вчера они и условились о встрече, но она всё же кивнула: зови. За окном, что забыли закрыть ставнями, ярилась, бросалась на стекла влажная метель.

В парадной комнате было холодно и сыро, но Берта споро разожгла камин. В ярких всполохах света вспыхивал край золоченой рамы, тисненый узор на коже и края фарфоровых тарелок на полке. Августа взглянула на горшок с гиацинтами: их нежные соцветия, розовые и голубые, оживляли комнату.

Господин ван Холт встал, приветствуя ее, несколько грузно поклонился.

— Что ж, госпожа, мне неизмеримо печально приносить вам грустные хлопоты, - сказал он, когда было покончено с церемониями. Поерзал на полированном стуле, словно не знал, что делать со своим крупным телом, туго обтянутым бархатной курткой.

— Хотела бы я ответить вам, что это пустяки, - Августа тяжело опустила руки на колени, ощупывая мягкие складки юбки. - Давайте закончим с этим поскорее. Вы ведь хотите поговорить о завещании?

Господин ван Холт снова сделал странное движение, вздохнул, зашуршал бумагами. Принужденный к прямому ответу, он попытался ослабить тугой воротник, провёл платком по лбу. Наконец достал из папки бумаги, сверился - хотя наверняка затвердил сумму наизусть.

— Я хотел бы, прежде всего, сказать, что считаю вас наиболее достойной наследницей мэтра ван Меера. Но есть обстоятельство, которое он указал не разглашать на общем собрании и поручил мне открыть его только вам в личном разговоре. Дело касается долга господину ван Лоо за дом.

Августа резко выдохнула. Она моргнула — стены вдруг наскочили друг на друга, в ушах зашумело.

Дом был куплен в рассрочку тридцать лет назад, и Августа была уверена — отец давно все выплатил.

— Как вам известно, долги переходят к наследнику… Мне жаль. Ваш отец не говорил вам?

— Никому из нас, видимо, — тихо произнесла Августа. — Сумма долга, думаю, известна? — она понадеялась, что голос не выдал ее.

— Разумеется. Двадцать две тысячи зиверов. Я полагаю, господин ван Лоо захочет получить их немедленно, так как он шел на уступки вашему отцу, но его дела тоже обстоят не блестяще… Мой вам совет — уладьте дело скорее.

— А что же Флор и Ян? Они не знают?

Ван Холт резко закашлялся.

— Ваш отец… Он боялся, что Ян ван де Зут при попустительстве своей матушки пустит состояние по ветру.

Августа кивнула. Сердце продолжало стучать у горла.

— Да, вы правы. Если я продам лавку на Рейнстрат, этого хватит, верно?

— Думаю, этой суммы будет достаточно. Она приносит прибыль, верно? Наши товары продают даже в Ратку, и говорят, тамошний князь… — увидев, что Августа не слушает, он замолчал. Не сразу она вспомнила, что должна предложить ему отужинать.

— Могу ли я попросить вас не разглашать детали нашего разговора?

Нотариус кивнул с оскорблённым видом.

- И не желаете ли отужинать с нами? Берта запекла баранью ногу. И, конечно, хютспот. Вино — адрийское. Простите, что не будет компании — траур, но мы всегда вам рады.

Она протянула нотариусу руку и сердечно улыбнулась. Миг спустя ее коснулась теплая пухлая ладонь, и тут же отзвонили часы на каминной полке.

— С великим удовольствие, госпожа ван де Ланге, с великим удовольствием!

VI

Несмотря на благоприятные предсказания, первый месяц весны выдался сырым и холодным. Снег таял медленно, и на заднем дворе отцовской лавки он все еще лежал тяжелыми, грязными от угольной копоти кучами.

Августа стояла там, запрокинув голову к двери склада над черным входом. Над ней раскачивался на влажном ветру крюк лебедки, жались на рычаге друг к другу встормошенные голуби.

Августа перебирала на поясе ключи, решаясь. Затем одним движением, легко, повернула ключ в замке. Она отпирала горе, затаившееся за дверью, выкрашенной в зелёный, горе, что свернулось по углам большой комнаты, наполненной шкатулками, картинами, древними безделушками, пыльными бюстами давно почивших правителей и философов.

За два пятидневья рамы, стекло бокалов, блеск изразцов и майолики, серебра и перламутровых раковин потускнели, словно припорошенные угольной пылью и сажей. И лавка съежилась, посерела, выцвела.

Августа не была уверена, что здесь помогут вода и мыльная пена, щелок и песок. Она отперла ставни, и тусклый свет пролился на плиточный пол сквозь запятнанное стекло. Снаружи загремели ведра - Берта несла воду.

— Что ж, за дело - ван Страттен придёт в полдень. - Августа повернулась к ней, и Берта кивнула, сложила крупные руки на груди. Ее круглое лицо в широком белом чепце ничего не выражало. Если ее и беспокоило, что хозяйка продает лавку - то она и словом не обмолвилась.

Они принялись за дело. Скоблили, терли и отмывали, обмахивали паутину. Августа взяла на себя высокие решетчатые окна, уже затянутые жирной угольной пылью. Она всегда занималась уборкой сама, с тех пор, как вышла замуж, как стала жить в доме Патрика, который он снимал на набережной Утиного канала, недалеко от лип Ботанического сада.

Августа прикрыла глаза, комкая в пальцах тряпку, с которой капала мутная вода. Кап. Кап - и разбивалась о мраморные истертые плитки.

Когда камин был вычищен и протоплен, и блики огня весело сияли на медных шарах решётки, часы на ратуше пробили полдень.

Августа принесла из задней комнаты гроссбухи, которые отец аккуратно заполнял и хранил в образцовом порядке - тяжёлые тетради в кожаных переплетах, страницы усажены коричневатыми строчками так плотно, что издалека сливались в тканый узор.

Приход: серебряный подсвечник на одну свечу работы мастерской Йонаса Зельта.

Цена: 5 зиверов.

Расход: –

Августа подчеркнула ногтем эту строчку. Она устало оперлась о бюро. Ныла спина. Смысл бухгалтерских записей ускользал. Четыреста зиверов уплачено за приличные похороны, за гроб, плакальщикам, угощение для соседей… Она не могла сообразить, много ли это.

Ветер выл в щелях, в каминной трубе. Ее мысли превратились в зеркальный коридор, уходящие в бесконечность отражений самих себя.

Звякнул колокольчик на двери.

Берта поспешила открывать, на ходу вытирая ладони о фартук. Августа поднялась — ноги, казалось, отнялись — и тоже вышла в лавку.

Ван Страттен тщательно обстучал у порога деревянные башмаки, аккуратно снял и поставил на плетеный коврик, оставшись в нарядных туфлях с пряжками. Звонкий голос Берты доносился из лавки, словно стал выше и мягче обычного.

За ван Страттеном следом вошел ван Холт, и все повторилось: деревянные башмаки, поклоны, «храни вас Единый», «давайте-ка повесим ваши плащи вот сюда, надо дать им просохнуть». От них пахло влажной шерстью и лавандой.

Августа сразу повела их в заднюю комнату, к гроссбухам, приказала Берте варить кофе. В тесной, заставленной комнате они заполняли собой все пространство.

— Великолепное помещение, — одобрительно кивал ван Страттен. — В два этажа, верно?

— Наверху кладовая.

— И крепкие ставни, и решетки хорошие, и замки. Ваш отец замечательно вел дела. И так жаль…

В комнату вошла Берта - за ней тянулся аромат свежего кофе. Она поставила на стол кофейник и чашки, поклонилась, услужливо отошла в тень. С ван Страттеном она всегда была так любезна - может, влюбилась. Конечно, это так - её бледные щеки пылали.

— Кофейник из О, - ван Страттен цокнул языком, прикоснулся к медному кранику. — Вероятно, обошёлся вашему отцу в целое состояние.

— Был его первой ценной покупкой.

Кофе пили в молчании — Берта расстаралась, сварила густой и терпкий, с кардамоном и корицей, горечью оседавший на языке.

— Очень, очень жаль, что лавка не останется в вашей семье, — покачал головой ван Страттен, отставляя пустую чашку в тон кофейнику — тоже фарфоровую. — Но, — он обернулся к ван Холту, — ведь завещание господина ван Меера еще возможно оспорить? Не слишком ли…

— …мы торопимся? - Августа провела пальцем по обрезу гроссбуха на столе. — Я не имею такого чутья, как у него, и…

Ее рука едва не взлетела в красноречивом жесте, который выходил всегда, когда она думала о своей семье.

Ван Холт кивнул. Конечно, он не стал бы упоминать о ее обстоятельствах даже при ван Страттене, одному из самых богатых и верных клиентов отца, которому, несомненно, эти обстоятельства были известны не хуже нее.

— Что ж, вы, думаю, знаете, что мой муж так и не вернулся, и…

— Вы собираетесь вложиться в акции? — заинтересовался вдруг невпопад ван Страттен. — Я вложил в акции Восточной торговой компании десять тысяч, и наша торговля с О только растет, так что я рассчитываю удвоить капитал через десять лет. Вам же не нужно содержать… — он вдруг закашлялся и занялся записями.

— Флор, наверное, вне себя?.. — шепнул ей ван Холт, пока ван Страттен тщательно выписывал из гроссбухов интересующие его предметы.

— Она слегла.

Флор затаилась, заползла в свои покои, не спускалась на завтраки и обеды, сказавшись больной. Может, у неё прихватило сердце, а может - носила она в сердце злость.

— Ваш отец собрал впечатляющую коллекцию! — громче, чем стоило бы, заявил ван Страттен. — Офорты Яниса Дейка, а их в мире не больше двадцати, и почти все у вас! Вы могли бы устроить кунсткамеру и водить за деньги ценителей.

…Ты особенная - так говорил ей отец. Учил, как узнать подлинную картину Яниса Дейка среди подделок. Как выбрать лучшую ткань на платье и сколько отдать портному, чтобы он не оставил себе лишнего. Как нравиться людям и как с ними спорить. Как рисовать цветы и мохнатых гусениц на веточках и как разделать утку после удачной охоты.

Не научил лишь, что сделать с горем и пустотой, в какой инкрустированный перламутром короб убрать их, как вернуть миру краски, как жить, если потеря столь глубока.

Августа перебирала цепочки на поясе. По ногам, несмотря на камин, тянуло сквозняком. Ван Страттен и ван Холт склонили головы друг к другу.

Сколько он даст? Ван Холт, несомненно, озвучил ему сумму, которая удовлетворила бы ее. Она несколько раз просмотрела документы по закладной на дом — ее дохода от уроков и гравюр не хватало бы и на выплату процентов. На эту сумму, конечно, невозможно содержать лавку, такой большой дом, приглашать гостей.

— Что ж, госпожа ван Меер. Я должен, разумеется, составить подробную опись имущества, но, судя по записям уважаемого господина ван Меера, дела последние полгода шли туго.

— Вы сами владеете тремя кораблями, вы знаете, что так бывает время от времени. Торговля не может идти бойко всегда.

— Вы правы… Конечно, мода на древности вернется, - ван Страттен захлопнул гроссбух. — Но вы должны счесть справедливым, что за здание придется платить нынешнюю цену. И, разумеется, когда все формальности, связанные с последней волей вашего отца, будут улажены.

Августа бессильно кивает.

Они встают, разом кланяются, и в этих поклонах есть что-то неловкое. Забирают свои плащи и шляпы, снова кланяются.

— Давай-ка вина, - говорит Августа, когда дверь за ними закрывается. — Тут как-то душно.

Когда она возвращалась домой, часы на башне магистрата пробили три. Сырой, пропитанный влагой день, хмурые облака, грозящие то дождем, то снегом, прогнали удденцев в дымное тепло домов и кабаков. С крыш капало.

Напротив часовни Единого она свернула направо - к каналу, вдоль которого по той стороне тянулась грязно-палевая стена Ботанического сада. На льду во всех направлениях пересекались утиные следы. Лед потемнел, стал ноздреватым, сквозь него просвечивала неспокойная вода, но двое парней с корзинами на головах лихо рассекали вдоль канала на коньках.

Августа припомнила, что прошлой весной тут утонул сын москательщика Гуса. Она поежилась и плотнее закуталась в плащ.

— Достойная Августа, — кивнул ей привратник, высунувшись наполовину из двери своей будочки. — Соболезную вам. Пусть достойный Мартин пьёт мёд в чертогах Единого.

— Благодарю вас, достойный Питер, - кивнула она. — Открыт ли сад?

— Открыт-открыт! - горячо подтвердил он.

Он вышел, чтобы отпереть перед ней дверь. Августа вложила в его огрубевшую, коричневую от старческих пятен ладонь мелкую серебряную монетку.

В сад пускали только прилично одетых - во всяком случае, при хорошей шляпе - господ, но она часто давала здесь уроки, и её все знали.

В такой день немногие готовы были пожертвовать теплом хорошо протопленных комнат ради угрюмой картины, но в саду было удивительно людно. Несколько знакомых, поклоны, приподнятые шляпы и серые лица без улыбок. Даже старики из дома инвалидов, что одной стеной примыкал к саду, предпочитали греться у своих жаровен.

Августа прошла по центральной аллее до круглой клумбы и фонтана, свернула в сторону, под липы.

Любоваться здесь было нечем. Терракотовые дорожки, хорошо очищенные от снега, кирпичная крошка хрустела под тяжелыми деревянными башмаками. Голые деревья ботанического сада, правильно подстриженные, казались гравюрой - чёрное на сером. Она поискала в сумке на поясе клочок бумаги, но с сожалением обнаружила, что угольную палочку оставила в лавке. Так и шла - с пустым листком в руке.

Густо пахло влажной землей и перепрелыми листьями. Навстречу ей шла дама с чернокожим мальчиком, мальчик услужливо держал над ее головой большой зонт. Дама взглянула без интереса и прошла мимо, не здороваясь.

Августа так часто бывала здесь с отцом.

«В лето сорок шестого тут все затопило, — сказал он как-то, когда еще была девушкой. — В два человеческих роста грязи намыло. Много тогда погибло хороших деревьев… хороших людей и того больше», — он взял ее руку в свои узловатые пальцы и больше не добавил ничего.

Мысли чайками неслись прочь, к пристаням Уддена, заросшим мачтами, к серой воде и серому небу, к пузатым галеонам, нагруженным дорогой бумагой, мрамором, медью, серебром, старинными монетами и ромом. Два года без единой вести… Два года она ходит в порт, чтобы услышать в конторе одно и то же сочувственно-равнодушное: вестей с «Устремленного» нет.

Вот и последний месяц зимы миновал, оставив ошметки, лохмотья от крепкого прежде полотна ее привычной жизни — уроков, визитов, лекций и диспутов, рисунков и писем.

Августа проглотила горькое, жженое, соленое, скопившееся на языке, и решительно вытерла глаза.

Когда она вернулась и уже закрывала дверь дома, услышала, как Томас и Мартин спорят в большой комнате, где они часто собирались все вместе.

— Так вот, об интегралах, — говорил запальчиво юный Томас, — по моему мнению, это величайшее достижение наших великих ученых мужей, кое…

— Да на кой ляд мне эти твои ингра… тег… эти твои! — кипятился Мартин. — Вот ты, братец, скажи-ка мне, что полезнее человеку: какая-то математика или вот, знать, что в природе существуют твари столь малые, что не рассмотреть их в увеличительное стекло, а тем временем молодой ван Ситтарт представил публике устройство…

— А ты подожди, ты вот подумай, сколько полезного принесет строителям…

— Что если сии малые твари суть причина наших недугов? И великолепно эта теория сочетается с выводами Роберта Милли из Адрии…

— Хорошего вам вечера, мэтры, — Августа сняла перчатки, положила их на край хорошо выскобленного стола.

Юноши тут вскочили, поклонились, и огонь камина так нежно блеснул в золотистых волосах Мартина, что зашлось сердце — как же он был похож на молодого Патрика…

Ей приходилось сдавать две верхние комнаты, да и нужны ли они были ей — в этом большом пустом доме?

Томас учился в университете, а Мартин уже служил в помощниках у доктора Кока, но столоваться предпочитал с братом у нее — и уж Августа знала, почему: слишком явственно Клартье, дочка доктора Кока, намекала на свой интерес к высокому стройному юноше. Бедняжка… Красивым юношам нравятся легкие, смешливые девушки, очаровательные и нежные, и всеми этими качествами Клартье была обделена. Зато разбиралась в устройстве человеческого организма не хуже отца, и по памяти могла нарисовать все кости черепа. Она была одной из лучших учениц Августы, и всегда неизменно вежлива.

— Госпожа ван Меер, — Мартин как-то мялся, переступая с ноги на ногу. — Тут приходил человек, только он вас не застал, оставил вам вот письмецо.

Письмо, уже замусоленное любопытными пальцами, она взяла без радости. Его скрепляла печать бургомистра.

Августа взломала ее маленьким ножичком — на официальной бумаге, ровным аккуратным почерком ее уведомляли о том, что против нее открыта тяжба с госпожой Флор де Зут. Предметом тяжбы значилась доля в наследстве.

VII

- Плащ и шляпу, - распорядилась она. Берта мгновенно принесла их, и Августа, ежась от сырости, вышла за дверь.

Моросило. Серый лёд покрывался тонкой водяной пленкой, ноги разъезжались на нём, и Августа цеплялась за стены домов, решётки и ограды. Пальцы и щеки горели, дыхание сбивалось. Она прошла три дома, и навстречу ей попался только мэтр Кок в своем докторском плаще и маске, бредший, оскальзываясь, с понурым помощником, который тащил сумку с инструментами и пилюлями. Они обменялись поклонами.

Августа прошла мелкими шажками вдоль Большого канала. С набережной вымело непогодой всех рыбаков, торговцев горячими пирожками, пьяниц и зевак, в сырых сумерках то тут то там вспыхивали тусклые огоньки. Только на углу, у костра, грелись двое солдат.

В доме господина Зонга светились все до одного окна второго этажа - там веселились, пили дорогое южное вино, танцевали под игру клавесина. Августа постояла, вглядываясь в отблески света на мокрых стволах деревьев и обледенелых камнях мостовой, подумала о тёплой комнате, миндальных печеньях и кофе, музыке, сборнике песен, который госпожа Зонг всегда доставала по таким случаям… Все это казалось невыносимо далеким.

Нужно было покончить с Флор сразу же, в день святого Уго. Побоялась ссоры при чужих, отпустила поводья, и что же из этого вышло? Флор вросла в дом корнями, и корни эти опутали его от подвала до самой крыши.

В этот сырой вечер Единый словно не хотел, чтобы она шла на Сондстрат - у моста она поскользнулась, сильно ударилась коленом, зашипела от боли, ненавидя и вечер этот, и город, и Единого, и дом. Но встала, растерла колено, пошла понемногу, думая о грязном пятне на новой стеганой юбке, о мерзкой погоде, горячем ужине дома, о Патрике, о Флор.

Высокий оштукатуренный фасад в четыре этажа с модными белыми колоннами на входе выступил из влажной мглы, знакомый до каждой трещинки, до каждого стеклышка в высоких окнах. Дверь, в которую она входила бесчисленное множество раз, смотрела на неё тусклыми и безжизненными глазами бронзового льва.

Лишье же, открывая, уставилась так, как будто узрела призрак, попятилась на два шага и замерла в проходе. Грязное пятно жгло колено через нижнюю юбку и чулок.

– Госпожа Августа. Вы… э-э-э…

Лишье терзала передник, переминалась с ноги на ногу, явно пытаясь загородить дорогу.

– Лишье. Отойди.

Из двери тянуло гарью, чёрная струйка вплеталась в привычные ароматы дерева, воска, хлеба. Августа отстранила служанку, вошла, сняла деревянные башмаки у порога и поставила на плетеный коврик. От обшитых деревом стен парадного вестибюля с отблескивающим золотом картинных рам, медью стенных подсвечников, мраморными бюстами и панелями веяло холодом и неуютом.

Августа обернулась к Лишье, что так и стояла столбом:

– Что, Клодита сожгла пирог?

Лишье только моргала - опять это тупое выражение на лице!

– Что случилось?

– В вашей комнате… В старой… горело. Утром…

– Да что не так со всем тут!.. - Августа всплеснула руками. Ноги подводили - хотелось опуститься на резную скамеечку, покрытую ковром.

В комнате она спала перед смертью отца, а потом заперла на ключ, чему там гореть? Неужели Флор решила, что Августа будет там хранить бумаги? Или это мелочная месть? Августа подобрала юбки и так спешно, как могла из-за терзающей колено боли, поднялась на третий этаж, и с каждым шагом запах гари становился все сильнее, удушливее.

В комнатке, где она провела многие дни юности, выгорела рама окна, стекла лопнули, чёрные следы тянулись от пола до потолка, через погибший, несомненно, офорт с Пьяной мельницей на стене. Сдавило грудь - Августа тронула шершавое обугленное дерево, оставляющее следы на пальцах. Пахло едко, остро, страшно. От окна сильно дуло, хотя его и попытались забить досками.

Голова пустела, тяжелели плечи и руки.

Лестница позади скрипнула. Августа вздрогнула и обернулась.

Флор стояла там, и её красивое лицо казалось почти счастливым.

– Ох, дорогая, мне так жаль!

– Жаль?..

– Я думала, ты захочешь занять эту комнату снова, и велела Лишье здесь прибрать, - Флор подошла, качая головой. – Искра из жаровни, ну надо же, хвала Единому, заметили почти сразу! Иначе мы бы все тут сгорели! Разумеется, мы приведем тут все в порядок так быстро, как только сможем!

Августа смотрела сквозь щели в досках - на белеющую в сумерках стену соседского дома напротив, дерево, кусочек неба, черные трубы.

Решимость покончить с Флор, подтаявшая, пока она шла скользкими улицами, вновь окрепла.

– Я займу южную спальню. Завтра же напишу Яну Питерсу, он ремонтировал лавку отца. И да, - Августа достала из кошелька письмо из магистрата. – Что это, не хочешь ли объяснить?

Флор взяла плотный бумажный квадрат, развернула, прочла про себя. В полутьме сложно было рассмотреть выражение ее лица, но губы будто дрогнули в подобии торжествующей улыбки. Белки глаз блеснули.

– О, всего лишь небольшая формальность, - Флор вернула письмо. — Видишь ли, мой дорогой покойный Мартин обещал дом мне и нашим детям. И… в свете последних событий я бы хотела убедиться, что не было подлога.

Августа стояла, опустив руки. Бессилие накатило душной волной, из темноты светился холодный зрак чужого окна.

Черные следы копоти на беленых стенах предупреждали о беде.

— Хорошо. Если ты хочешь добиться правды в суде — будет суд.

Флор подошла к ней, и промелькнула мысль — вдруг у нее там нож, вдруг она просто прирежет ее, а тело по ее указке выкинут в Брадд, скажут, что утопилась от приступа меланхолии…

Флор покрутила на пальце кольцо с большой жемчужиной неправильной формы - Августа помнила, как отец выбирал эту жемчужину, как радовался, что ювелир смог оправить ее так, что жемчужина казалась агнцем…

— Давай-ка спустимся вниз, — сказала мачеха вдруг примирительно. — Тут и простуду подхватить недолго. Выпьем чаю, поговорим.

— Если ты того желаешь.

Видно, разговора не избежать.

Они устроились не в парадной гостиной, где мэтр ван Холт зачитывал завещание, а в небольшой, душной задней комнатке, где стоял массивный буфет, не годящийся для парадных покоев, но еще крепкий. Вместо чая Флор распорядилась нести гипокрас, пахнущий кардамоном и корицей, а взгляд Августы блуждал по стене — отец вешал здесь небольшие полотна в скромных рамах, но так густо, что между ними не видно было промежутков. Собаки гонят лису, куски алого мяса и груды дичи, лимоны, потемневшие незнакомые лица, серые пейзажи под серо-желтыми облаками, древние, облитые солнцем руины, вид на гавань, горка ягод тутовника и инжир… Она знала каждую картину так же хорошо, как прилежные ученики народной школы - таблицу умножения: какие-то она покупала для отца сама, какие-то — они выбирали вместе, что-то им дарили.

— Я хочу решить дело мирно, — заговорила Флор, когда Лишье ушла. — Мы семья.

— Поэтому ты оспариваешь волю отца?

— Мы не знаем, была ли его воля свободна от… чужих влияний.

Иглы, что она нашла под кроватью, не скакнули туда сами. И — было ли то колдовством? Или — поводом обвинить в нем?

— А я просто хочу оплакать отца! — Августа поставила бокал с остывающим гипокрасом на буфет. Слишком сладкий, слишком много меда. - Но ты и Ян устраиваете отвратительную грызню!

— Не одна ты его любила, — Флор тонко усмехнулась. — Но дом он почему-то, в обход семьи, завещал тебе. Не находишь ли несправедливым такое положение?

— Не нахожу. Ты не имеешь никаких прав на дом.

Говоря это, Августа вдруг осознала — она не знает доподлинно. Она еще не говорила с банкирами и видела только часть расписок по закладной, а ведь если отец вложил в дом долю из приданого Флор, то она сможет претендовать на часть дома…

Она похолодела, и Флор словно бы ощутила кожей эту краткую неуверенность, и сунула кинжал сомнения в брешь между ее доспехами:

— Как и ты.

— И каким же ты видишь справедливое решение?

— Разделить все поровну между мной, девочками и тобой. Ты получишь четвертую часть.

— Как же щедро c твоей стороны! Не ударив пальцем о палец заполучить все! Как жаль, что мой отец оказался из крепких людей - так долго не умирал! Извелась вся, а?

Флор открыла рот, глотнула воздух.

— В покупку дома вложены деньги моей матери, которые по закону принадлежали мне после ее смерти, - закончила Августа. - Наверное, стоило все же навести справки о будущем муже?

— Значит, вот как ты заговорила.

Августа сощурилась.

— Мне очень жаль, что ты не можешь смириться со своей… утратой.

О долге Августа решила промолчать - эти сведения Флор разузнает и сама - и пусть они станут для нее неприятным сюрпризом.

— Я бы советовала подыскивать себе жилье, — Августа смотрела прямо в глаза мачехи. — Ты здесь ненадолго.

VIII

Гулкая тишина парадного зала городской ратуши давила. С тех пор, как Августа была здесь прошлым летом, ван Бирен закончил расписывать стену над левым порталом, и светлый, просторный зал, освобожденный от лесов, наконец принял законченный строгий вид.

Августа прошла вдоль ряда окон, откуда открывался вид на широкую реку в серых наслоениях льда, баржи, барки и лодки, мачты галеонов, отягощенные снегом, далекий простор моря - до мутной белесой полосы горизонта, сливающегося с небом. Несмотря на гудящий камин, на тяжелую зимнюю одежду, в этом зале сквозило и мерзли пальцы.

Встреч с Нандусом де Браамом Августа старалась избегать с тех пор, как он вернулся из Дрентена, где не ужился в свите нового штатгальтера. Она попробовала сосчитать - сколько же они не виделись?.. Последний год не позволил ей часто бывать на приемах и пирах. Но все равно она беспокоилась почему-то - о чем Нандус подумает, глядя на нее? На морщины, отяжелевшую фигуру, темные круги под глазами, от которых не спас ни кусочек льда, ни притирания с медом… Она провела сегодня утром перед зеркалом больше времени, чем следовало, расчесывая длинные волосы до блеска, хотя, разумеется, сменить траур на яркий шелк она не могла.

Августа скомкала, затем решительно расправила вышитый платок. Холодеющие пальцы дрожали.

Дважды прозвонил где-то в глубине здания гонг, и из высоких дверей чинно, по двое-трое, начали выходить члены магистрата. Они кивали ей, здоровались, справлялись о самочувствии - и шли дальше, обсуждая сделки и имущество, свадьбы и детей, торговлю с соседями и пиратские набеги, налоги, модные кофейни, колонии, военные кампании и петушиные бои.

– Госпожа ван де Ланге! - ее окликнул знакомый голос, и она обернулась.

Нандус, закутанный в тяжелую, подбитую чернобуркой бархатную мантию, улыбался тепло, идя ей навстречу.

Он поклонился, приподняв шляпу, и от движения блеснула золотая цепь под мантией.

– Августа. Как же я рад!

– Господин губернатор, - Августа протянула ему руку, - Нандус.

Он взял ее руку в свою так бережно, что зашлось сердце, слегка пожал пальцы и не отпускал чуть дольше, чем того требовал этикет.

Августа огляделась - свидетелей тому не нашлось, но как знать, какие сплетни принесут эти важные господа своим женам… Она осторожно высвободила руку.

— Прекрасный вид, — она кивнула на окна, на заснеженный простор Брадда за ними. — Поздравляю с завершением ратуши. И с назначением.

— Жаль, тебя не было на празднике.

Пауза выдавала ее замешательство.

— Отец тогда уже слёг.

Нандус кивнул.

— Пусть мэтр ван Меер пьет мед в чертогах Единого. Удден потерял достойнейшего из своих граждан. Надеюсь, семейство в добром здравии? И прости, что не смог быть на поминках…

Августа махнула рукой - не стоило извинений, у губернатора всегда слишком много забот. Но каждый раз слова - эти обыкновенные слова, которые говорили, не задумываясь - пронзали ее, и волна горя снова поднималась, темная и ледяная. Говорить об отце она не хотела.

Зазвонили, перекликаясь, далекие колокола, заспорили меж собой - была середина дня, время службы в храмах Единого. Августа осенила себя его знаком.

– Пойдём наверх. Тут слишком много чужих глаз, - тихо сказал ей Нандус.

Они поднялись в тесный кабинет, завешенныйй картами, планами и чертежами. Крепкий дух табака, кажется, въелся в деревянные панели стен, в массивное дерево стульев и шкафов.

Нандус взялся за длинную трубку:

— Позволишь?

Августа кивнула.

Он изменился.

Несколько новых - тревожных - морщинок, взгляд цепче и жестче, и волосы, несколько поредевшие, конечно, отпустил ниже плеч по моде, в них поблескивала седина. Постарел — как и она сама.

Что-то неверное, вывихнутое было в этой встрече. Отголосок боли и печали, отблеск меркнущего осеннего дня, разбившего ее юную уверенность в будущем - облетающие клены и липы Ботанического сада, ветер и серое небо, сырой и тяжёлый запах земли, шорох шагов и тишина, молчание, горький дымок от горящих листьев, стелющийся по земле, и оранжевые головки бархатцев, что цветут до самого снега. Но ведь годы прошли, невыносимо-долгие, но пролетевшие мгновением, почему она еще носит в сердце ту печаль?..

Почему не может найти верных и точных слов, глядя на лицо человека, с которым — так давно, так давно! — швырялась твёрдыми неспелыми грушами в мальчишек, убегала с уроков в дюны, к морю, связывала толстой ниткой башмаки отцовских гостей под длинным столом…

Чтобы не терпеть ужасающую тишину, Августа протянула Нандусу бумагу с подписью и печатью ван Хука, главы магистрата.

— Ты знал?

Нандус осел в кресло, плечи его опустились, он вздохнул тяжело, словно ему предстояла неприятная работа. Затем прикрыл веки. Медлил с ответом, но все же не стал лгать.

— Конечно. Флор явилась прямо сюда и угрожала мне, что подаст прошение в суд Дрентена.

— Вот как?

Августа села напротив. В камине ревел огонь, потрескивали поленья, и золотые блики скользили по большой карте мира, очертаниям материков в затейливой раме.

— С каких пор женщина способна угрожать тебе? Или она явилась к тебе с ножом и пистолетом? — Августа усмехнулась. - Знай я об этом, я бы тоже взяла с собой…

– Августа.

Слово упало тяжело и устало, и Августе сделалось стыдно.

– Ван Хук не мог не подписать прошение - иначе дело ушло бы в Верхний суд Дрентена, а там сидят настоящие крючкотворы.

Августа взглянула в сторону, в окно, за которым был виден правый флигель ратуши, искаженный кривизной стекла.

Отговорки, попытки юлить - как это непохоже на него в прошлом!.. Политика делает людей хитрыми и несчастливыми.

– Значит, заботишься обо мне? — сказала она полушепотом. — Не хочешь выносить мусор из дому?.. Она ничего не добьётся. И как ты…

– Увы… тебе было бы хорошо не злить её, - Нандус поежился, запахнул мантию поплотнее. Он тронул письменный прибор из оникса на столе. - Она ведь твоя родня.

– Ты же помнишь, как все было. Как она смотрела на меня, - Августа не сдержалась. - На всю нашу семью. Только и мечтала вселиться в новый дом. Спала и видела, что станет хозяйкой! Думала, за красивое лицо ей всё в руки упадёт!

– О, - Нандус усмехнулся. - Я не думал, что ты до сих пор…

Усталость и бессилие навалились разом, а узел, что завязался так давно между ней, Флор и Нандусом, уже невозможно было разрубить.

– Тебе стоит нанять адвоката. Мой товарищ по университету, может, ты помнишь… А впрочем, все-таки помирись с ней. Так всем нам будет лучше.

– Нам? То есть тебе? Нандус! Она натыкала иголок в постель отца! Может, она его травила!

Сказанные слишком громко, эти слова звенят в тишине.

– Ты видишь злой умысел там, где его нет.

Нет. Там, где есть хоть одна монетка - там всегда может быть злой умысел.

Августа достала копию завещания.

– …”и после смерти моей вдове передела имущества не просить, не искать и не требовать, довольствоваться тем, что получено”, - прочла она. – Она задумала это, она хотела отнять дом… Отец знал.

Нандус вздохнул. За дверью послышались шаги.

Августа, ненавидя себя за это, наклонилась вперед, так, чтобы ничьи уши, вольно или невольно, не могли расслышать ее слов.

– Заклинаю тебя нашей дружбой, Нандус. Помоги. Прекрати это дело. Откажи… Надави на…

Руки и губы дрожали, жар и озноб находили волнами, действительность вдруг исказилась и поплыла - в глаза бросился высокий лаковый шкаф, расписанный цветами и павлинами, в голове звучал колокол.

– Августа, это невозможно. Ты ставишь свои личные интересы выше закона.

– Кто, я?.. - она чуть не засмеялась нервным высоким смехом, который находил на нее в самый неподходящий момент. Пришлось слегка прикусить кончик языка.

– Она имеет право оспорить завещание. Ты имеешь право защищаться в суде. Решать буду не я.

Флор будет действовать подкупом и лестью, будет дергать все ниточки, до которых дотянется… Осознание ударило мгновенно.

— Нандус, ты же не… не… — она заставила себя вытолкнуть эти слова, колючие и горькие, — не станешь свататься к ней…

Неожиданный луч солнца скользнул за высоким окном — и лег на стол, как благословение, как подтверждение ее мыслей. Нандус стыдливо прятал глаза.

— Бездна тебя забери! Как ты мог?!

Августа резко встала. Ярость объяла ее жаром пламени. Слова, касания, улыбки — как жалко, как бессмысленно все это! Детские годы, юность, дружба — и все разрушается из-за смазливой блондинки, которая топает ножкой и приказывает, и вот все бегут исполнять ее желания!

— Послушай…

Его оборвал далекий звон колоколов, и почти тут же снизу донеслись гулкие удары гонга.

Нандус встал, поправил складки мантии. Глаза, затененные полами шляпы, казались провалами.

— Послушай, давай поговорим потом. Мне надо идти на собрание магистрата, - он сказал это с таким явным облегчением в голосе, что Августа снова едва не засмеялась. Она встала.

Только сейчас, глядя в окно за спиной Нандуса, она поняла, что прошло не меньше двух часов.

— Мне жаль, что Флор придавила тебя каблуком.

Не дав ему ответить, она вышла из кабинета, бросилась по боковому коридору в сторону - и шла, пока не поняла, что никого нет рядом, что Нандус не стал ее догонять. Тогда она прислонилась к холодной стене из гладкого камня и закрыла глаза, которые жгли слезы.

IX

Августа вышла на воздух, под неприветливое небо, сеющее мелкий, колкий снег. Зима в этом году всё никак не убиралась восвояси, вгрызлась в северные штаты, как голодная, злая, тощая псина: то мела белым хвостом поземки, то выла ледяным ветром в трубах, то бросалась остервенело на прохожих.

Августа поплотнее запахнула тяжелый шерстяной плащ. Стоило бы нанять портшез - с торца ратуши, под навесом, топтались в ожидании клиентов носильщики, но Августа прошла мимо них, к набережной.

Ветер щипал щёки, и ей пришлось держать руки под мышками, чтобы совсем не закоченеть. Но ей нужны были и этот ветер, и этот сухой снег - охладить разум. Костями Августа ощущала неимоверную усталость, порождённую холодом и пустотой, молчанием.

— Угли, угли по трешке мера, угли, хорошие угли! — услушала она хриплый низкий голос.

Перед ней из снежной круговерти появился паренек в вязаной шапке, с белым снежным воротником на плечах, толкающий тележку — в такую погоду разве что торговцы углем да дровами могли похвастаться прибылью. Паренек махнул ей — и пошел дальше, останавливаясь перед каждый крыльцом и повторяя свое «угли, угли, угли по трешке мера».

Начиналась метель - может статься, последняя зимняя метель в этом году. Все дурное, больное и горькое случалось с Августой зимой. Летом она уезжала в девервню, но теперь тот небольшой деревенский дом принадлежал Флор. Впрочем, мэтр Кук так любезен, и возможно, пригласит её в свой загородный дом, чтобы давать Клартье частные уроки… Может, там, среди плоских дюн и сухих трав, и кривых сосен, рядом с подкатывающими волнами залива, на нее снизойдет такой желанный покой?

Августа свернула на Морскую набережную, где дуло как в трубу, скрипели мачты вельботов и лодок, и ветер мотал плохо закрепленные концы канатов.

Только очутившись напротив сгоревших прошлым летом складов, она поняла, что идет не в сторону дома — а, по привычке, к торговым рядам.

В холодный запах снега вплеталась чёрная лента застарелой гари. Вверху торчал кирпичный остов складов Западной торговой компании - прошлым летом, в жару, здесь горели бочки ворвани. Пожар уничтожил кварталы вокруг, и до сих пор видны были каминные трубы да несколько уцелевших брандмауэров.

Ей стоило вернуться домой, назначить встречи с банкиром и адвокатом, предпринять решительные действия, но возвращаться не хотелось. Она решила зайти в торговые ряды.

Узнав на углу аптеку госпожи Кос, Августа свернула наконец с набережной и направилась быстрым шагом в сторону Львиного моста, который охраняли гранитные фигуры с отбитыми мордами и ушами.

Августа торопливо пересекла мостик через канал, прошла вдоль ряда новых кирпичных домов с фигурными фронтонами, где еще не закончили отделку.

Мэтра Торна в серебристо-серой шубе и мохнатой шапке по северной моде, который шагал навстречу, слегка наклоняя голову, чтобы снег не попадал в глаза, она заметила не сразу, и махнула ему по привычке. Но мужчина, несколько мгновений глядя прямо на неё, вдруг близоруко сощурился, хотя всегда отличался отменным острым зрением, и, не приподнимая шляпы, прошёл мимо.

Августа сначала опешила, а потом выдохнула, стала как сдутые мехи. И тогда-то она и заметила человека на другой стороне улицы - совершенно непримечательного, в шапке и плаще, какие носят посыльные из лавок. Человек шел следом, таясь за лотками, бочкам и дрогами.

Ее пронзил ужас. Холодный ветер хлопал краям плаща, а она стояла под чьим-то крыльцом, и ноги отказывались идти.

Вверху стукнула ставня, сипло гаркнул ворон. Августа вздрогнула, сделала вид, что занята застежкой плаща, и твердым шагом направилась в сторону Торговой галереи. Вот широкая и людная улица Менял, — там Августа выдохнула. Обернулась, как будто бы к кому-то знакомому, глянула в сторону из-под полей шляпы — человек был там.

Его подослала Флор, это ясно. Больше некому следить за ней и желать ей зла. Может, это приятель Яна, с кем он там знается по тавернам и кабакам — пропащий человек, головорез, тать… Ее лихорадило, к щекам приливала кровь, пальцы горели — несмотря на усиливающуюся метель. Она ведь даже ножа с собой не взяла, и чем ей отбиваться — кулаками?..

Наконец впереди показались арки цвета бледной охры. Августа заспешила к ним, как к спасению.

— Госпожа ван де Ланге, вот это денек, а?— поздоровался с ней мэтр Вольт, приподнимая шляпу. Августа ответила ему нетерпеливым кивком, наверняка, оскорбив в лучших чувствах, и прошла вдоль рядов, где выставлялись ткани, украшения, пояса и кошельки. Половина лавок была закрыла, хозяева остальных нетерпеливо притопывали, протягивая руки к жаровням, через решетки которых мигали угольки.

Августа осмотрелась: человека в темном рядом не было.

Только тогда она заметила, как встревоженно разговаривают вокруг нее.

Группки женщин переходили от одного прилавка к другому, мужчины склоняли головы в тени колонн. Она подошла к торговцу очками, который бодро расхваливал свой товар.

— Что-то случилось?

— А то! - торговец выпучил на нее глаза, выставил вперед бороду, довольный шансом потрепать языком. - Говорят, казнь будет. Какая-то аристократка призналась в том, что убила мужа, сына крошку, братьев и отца отравила!.. Вот ведь что делается, да? Совсем совесть потеряли эти богатеи… Не хотите ли взглянуть на очки из Республики? Для чтения и письма пригодны весьма…

Августа покачала головой, думая о той, что скоро окажется перед жадной до зрелищ толпой. Желудок немилосердно крутило.

Она обошла стороной нескольких крестьян, которые выбирали ленты и пуговицы и шумно торговались. Августа заставила себя заглянуть в несколько лавок, купила дюжину хороших, крупных яиц и горшочек меда - Берта назавтра нажарит блинов. И все-таки тень человека в темном плаще тащилась за ней следом, не исчезая. Августа уже подумала, что стоит отыскать кого-нибудь знакомого, чтобы проводил ее до дома, или, может, нанять носилки, хотя она их и не любила - ее укачивало, - как человек появился совсем рядом. Он словно прилип к ней, прицепился репьем.

И тогда она решилась.

В северной галерее все лавки уже закрылись, и там было пусто и тихо. Августа прошла несколько шагов - каблуки громко щелкали по плиткам. Сердце бешено колотилось. Она сняла с шатлена маленькие ножницы, зажала их в руке. Медленно поставила корзинку на пол, словно устала ее нести. Обернулась, и в два стремительных шага - почти прыжка - схватила мужчину за рукав, сунув ему в бок свои маленькие ножнички, которыми едва ли можно было пораниться.

— Ха!

Мужчина уставился на нее. Августа схватила его за ворот не слишком чистого сюртука.

— Ты кто такой, бездна тебя побери?

Он пялился, словно полудохлая рыбина, открывал и закрывал рот, в котором не хватало переднего зуба.

- Я... я... нзн… пти… - он мял слоги, не мог выговорить. Это был щуплый и невысокий человечек, и он вдруг показался ей не лихим головорезом, а жалким неудачником.

- Говори яснее. Тебя Флор подослала? Она? Или, может, Ян ван дер Зут?

Ярость горела в ней. Ей тоже стало трудно дышать, и сердце слишком сильно и больно билось в груди.

— Какой тебе прок за мной ходить? Убить собрался?

Он вдруг затряс головой, да так сильно, что капли пота разлетались вокруг. Августа поморщилась, но решительно ткнула его ножницами в бок.

- Подослал! Подослал! Паренек какой-то подослал! Смазливый блондинчик такой! Но мамашей своей клянусь, я ничего такого... ничего! Я об таком не договаривался! Я баб не убиваю!

Он попытался вырваться, но как-то слишком вяло.

- Я о чем ты договаривался, а?

- Только последить! И всё! Только это! Куда ты ходишь, с кем говоришь! Послушать! И все! Ай, отпусти-и-и! - завыл он, как побитый пес, и отвращение, жалость, злость связались в ней в один клубок. Августа отпустила воротник мужчины, и он, не оглядываясь, понесся к выходу из галереи.

Только сейчас Августа поняла, что их могли видеть. Силы стремительно покинули ее, и она уронила ножницы на выщербленные плитки, села прямо на ледяной пол - юбка поднялась парусом. Она ощутила, как щекочет ногу, несмотря на все предосторожности, струйка горячей крови, и это отняло последние силы. Так ее и нашла какая-то торговка, которой Августа наплела, что подвернула ногу.

Домой она вернулась в сумерках, взяв все-таки носилки. Там, ничего не рассказав удивленным ее состоянием мэтрам Томасу и Мартину, она написала письмо Флор, где изложила все обстоятельства, касающиеся долга отца за дом, запечатала и послала мальчику отнести письмо как можно скорее.

X

В день суда в дверях ратуши Августа встретила Корнелиса Ваймса. Его понурый вид, потухший взгляд, обвислые усы и поля шляпы пробили сердце - Августа, как и все в Уддене, знала, что Ваймсы разорились, потеряли во время шторма корабль с грузом чая из Ратки. Заседание по его делу прошло утром...

Он взглянул на Августу припухшими, покрасневшими глазами, левый непроизвольно дергался. Коснулся шляпы, пожелал доброго утра - и побрел вдоль канала, в яркую желтизну и синеву первого погожего дня этой весны. Вот картина, подумала она зачем-то, которую смог бы передать один лишь ван Бирен: синь и стынь, и маленький человек перед громадой розоватого здания с часовой башенкой.

С тревогой, отягчающей сердце, вошла Августа в высокие двустворчатые двери, украшенные львами и звёздами.

В Большом зале собирались там и сям группки людей - и ей показалось, что все как по команде обернулись к ней, когда она вошла.

Сегодня она надела платье из тонкого черного сукна с приятным шелковым отливом, украсила прическу черепаховым гребнем, и имела самый внушительный и почтенный вид, на какой была способна. И все же слегка дрожали пальцы, холодели, их кончики, словно опущенные в ледяную воду, кололо предчувствиями.

Кивая знакомым и незнакомым, спешащим выразить ей свои пожелания в справедливом исходе дела, она пробралась сквозь толпу ко входу в зал суда.

Здесь она была впервые. Амфитеатр из тёмных скамей спускался к длинному столу, за которым висело алое с белым полотнище, а над ним - картина в тяжелой раме: судьи в черных мантиях и нагой человек, скорчившийся в смиренной позе просителя. Такая грубая назидательность могла бы позабавить ее и послужить предметом шутки в салоне за бокалом вина, если бы не люди, которые входили за ней в зал, не их суровые лица, жадные до подробностей взгляды.

Пыльный свет квадратами ложился на отполированные скамьи.

— Как ваше здоровье, почтенная Августа?

Августа обернулась к Херриту Лоо, который вежливо раскланялся, и из-за его плеча краем глаза она заметила Яна, он даже не шевельнулся на скамье, вальяжный, как откормленный кот - только перебрал пальцами по подлокотнику, и камни в его перстнях пустили на деревянное сиденье разноцветные блики. Он нарядился в зелёный замшевый дублет и бархатный, винного цвета плащ, и это не ускользнуло от внимания присутствующих — траур в Уддене носили как венец. Кое-кто неодобрительно качал головой. От тоненькой улыбочки Яна сводило под ребрами невыносимой, жгущей злостью.

Августа ответила что-то господину Лоо, но оборвалась на полуслове: Флор вплыла в зал вместе с дочерьми, изящная, печальная и непоколебимая в своем вдовьем одеянии. На длинный стол и ряд стульев, которые должны были занять судьи, она даже не взглянула. Не взглянула она и на Августу — прошла мимо, не поздоровавшись.

Наверху, на галерке, уже собирались зеваки, кто-то даже лущил орехи, тихо переговаривались, смеялись. Поднялась и опала волна омерзения - им все ярмарочный балаган!..

— Судьей будет Йохан де Грааф? — только сейчас Августа поняла, что ван Лоо ждет ответа. Она поняла, что не знает, кто будет судьей - да и не все ли равно, если он будет судить несправедливо…

В толпе она заметила и сухопарую фигуру Хендрика Воса, главы Банка Объединенных штатов. Он кутался в рысий мех, словно в душном зале, заполненном влажным дыханием, мерз, как на ледяном ветру.

К ним подошел ван Холт, поклонился, сверкая стеклами круглых очков. Под мышкой он держал толстую тетрадь, похожую на гроссбух.

С замиранием сердца Августа ждала, что появится еще один человек, и в тревожных движениях Флор, в том, как она оглядывает зал, как склоняет голову к детям, чувствовалось то же ожидание.

И его кабинет всего лишь этажом выше…

Ожидание искрило в воздухе, проскальзывая между ними крохотными молниями. О, как бы она желала видеть рядом Патрика! Склониться к его плечу, ощутить тепло его тела, его руку, его утешающее прикосновение… Он как-то рассказывал ей, что в шторм на верхушках мачт пляшут белые, злые огни - дурной знак, знак смерти. Эти огни сейчас танцевали в её сердце.

Внезапно все пришло в движение - рассекая толпу, к длинному столу спустился судья Йохан де Грааф - плотный, с одутловатым лицом и внушительными мешками под глазами. За ним следовали секретари и присяжные. Действительно, собралось целое представление.

Судья медленно, чуть подволакивая больную ногу, прошёл к своему креслу, сел, отправил мантию и воротник, вперился острым и усталым взглядом в толпу.

Августу бросило в дрожь, потом в жар: если он подкуплен? Его лицо оставалось бесстрастным, губы - плотно сжатыми, ни единый мускул в нем не дрожал.

Равнодушным тоном, на одной ноте, он начал:

— Госпожа ван Меер, госпожа ван де Ланге, прошу вас принести клятву… пред законом и народом Объединенных штатов Орты, что не станете вы лжесвидетельствовать, клеветать, оговаривать ради выгоды, иным способом противиться отправлению правосудия, а также подчинитесь решению суда, не будете

Перед судьёй положили толстую, оправленную в кожу и металл книгу - сборник законов. Августа следила за Флор. Что-то должно было выдать ее намерения - жест, взгляд, дрожание пальцев, бледные губы - но та бестрепетно спустилась к столу, положила руку на книгу - и обернулась к Августе.

На мгновение Августе показалось, что Флор струсит, не решится - ведь она солжет перед законом! Но Флор едва усмехнулась - или так легли тени? - и произнесла отчетливо, едва ли не надменно:

— Клянусь.

Она выглядела бледной, бледнее обычного. И что-то в её облике было не так - Августе понадобилось несколько мгновений, чтобы понять - кольцо с причудливой жемчужиной-агнцом исчезло с её руки.

Подозрения, терзавшие ее, вцепились в горло ледяной хваткой.

Августа хотела поделиться ими с ван Холтом, но тот сел через ряд и напряженно следил за судьями.

— Почтенная ван де Ланге, - судья указал ей на тот же сборник законов, кивнул приглашающе.

Теперь Флор следила за ней, и даже Ян, прежде сидевший с расслабленной ленцой, привстал со своего места. Августа пыталась скрыть дрожь руки, когда коснулась теплой обложки, податливой мягкой кожи хорошей выделки и вытесненных завитков герба - три ядра, лев рыкающий, солнце.

— Клянусь.

Судья говорил речь, речь текла медленными перекатами, Августа осматривала зал, стараясь делать это как можно незаметнее. Флор притащила всех детей, но кто еще будет стоять за нее? Ван Холт? Могла ли она договориться с ним через ее голову? Во рту становилось кисло при взгляде на Хендрика Воса, который склонился к соседу по скамье. Ван Страттен не пришел, вероятно, его задерживают дела на острове Вик. На галерее она заметила мэтра Кока, по обыкновению, в черном. Рядом с ним торчал бледный и невыспавшийся Томас - вероятно, дежурил в лечебнице. Конечно, врач отца - его слово может быть решающим…

Августа вспомнила иглы в раме кровати. Кок, конечно, человек честный, с доброй репутацией, но кто знает, каких небылиц наплела ему Флор…

Кольца, что свивались вокруг нее, сплетались все туже и туже, и Августа поняла вдруг, что сейчас задохнется. Но тут кто-то встал и распахнул окно, отвечая ее мыслям. Город придвинулся - вопили чайки и разносчики, стучали молотки, кто-то бранился и кричал, и холодное, каменное, угольное, тяжелое дыхание города проникало в кости.

— Итак, госпожа Флор ван Меер, урожденная де Зут, вы утверждаете, что завещание господина ван Меера было составлено в состоянии помутнения рассудка, - судья наконец-то обратился к бумагам, лежащим перед ним. Его голос, сухой и шершавый, не выражал ни тени чувства. - Все так?

— Все так, - Флор встала, оглядела собравшихся, как ястребица. Да и была похожа - с узким своим носом и заострившимися чертами

— Конечно же, не так! - Августа не поняла, как подалась вперед - и наткнувшись на деревянные перила, ограждающие ряд скамей, вцепилась в них, как при шторме в леера корабля.

Йохан де Грааф покачал головой.

— Госпожа ван де Ланге, успокойтесь. Вам будет дано слово.

Августа села. Флор, не стесняясь, не стыдясь своей лжи, плела ее, как выплетают кружево - нитка за ниткой, ловко и быстро:

— Он был совсем плох последние пятидневья, господин де Грааф, - рука Флор с платком взлетела к лицу. Августа скривилась - переигрывает. — Он забывал имена дочерей… Это чудовищно, чудовищно…

Августа видела, как Лотта и Аннеке переглянулись. Бедная Аннеке! Совсем ребенок - а Флор уже втянула ее в свой обман. Но этот робкий обмен взглядами ускользнул от внимания судьи - он сидел, уткнувшись внушительным носом в бумаги.

Она не могла унять быстрого бега сердца.

Вокруг шептались, и слова, что доносились до нее, отдаленные, как шелест прибоя за дюнами, казалось, были пропитаны осуждением.

— Выслушаем и другую сторону, - де Грааф откинулся на спинку стула, поискал платок.

Ощущая слабость в ногах, которые вдруг стали хрупкими и неспособными поддержать тело, Августа встала.

— Конечно же, мой отец был в себе и прекрасно понимал, что он делает. Его разум был ясен, - Августа старалась не смотреть на Флор. - Все… его слуги это подтвердят.

— Слуги скажут что угодно, если им заплатить! - взвизгнула Флор.

— Госпожа ван Меер!

— Я не могу смотреть, как она отбирает у меня единственное… Единственное… - Флор всхлипывала, не стесняясь никого вокруг.

— Дайте ей кто-нибудь соли!

К Флор протолкался мэтр Кок с небольшой склянкой, сунул под нос. Августа отрешенно думала, что Флор наверняка затянула корсаж туже необходимого - отсюда и бледность, и готовность упасть в обморок. Наверху, на галерке, снова поднялся шепоток. Схожесть с театральным представлением стала настолько разительной, что Августу затошнило.

Наконец Флор успокоилась. Мэтр Кок, огляделся, поглаживая медные пуговицы на своём сюртуке, прокашлялся.

— Вы считаете, что почтенный Мартин ван Меер был не в себе? - судья спрашивал, даже не глядя на доктора.

Августа замерла.

Тот молчал, щурясь на бившее в лицо солнце. Пролетали столетья. Белый зал словно погрузился под воду, и все звуки стали глухими и неясными, и Августа видела, как в углах скапливаются дохлые мидии и крабы… Она тряхнула головой. Нет, то всего-то лишь чьи-то плащи ворохом громоздятся на спинках стульев.

— Нет. Смею вас уверить, мэтр ван Меер был в ясном уме, у меня нет сомнений в том, что он отвечал за все, что говорил и делал… мой ученик, достойный Томас, подтвердит это.

— И вы не заметили ничего… необычного? Ничего, что могло бы вас встревожить?

«Заметила! Заметила!» - хотела закричать Августа.

— У него была тяжёлая лихорадка, меня тревожило только это, — отрезал мэтр Кок, и в его тоне Августе почудилась нотка сочувственной печали, так ему несвойственной. Словно теплая ладонь на миг накрыла её руку.

Это придало ей решимости.

На галерке потели зеваки, от душка съеденных вчера чеснока и тушёной капусты, гороха и жирных шкварок подташнивало. Августа перебирала цепочки шатлена.

По просьбе судьи поднялся ван Холт, все еще придерживая под мышкой свою тетрадь.

— …господин ван Меер был в себе, определенно могу это утверждать…

Вдруг со своего места поднялся одним рывком Ян - и материнская грация его движений была похожа на грацию кота, который прыгнул вперед, на мышь за плинтусом. Его лицо исказилось, пылая.

— Ты заставила отца все это подписать! - от пальца, которым он ткнул в её сторону, Августа отпрянула, хотя и стояла далеко.

— Господин ван Меер! — грянул судья. — Вы не на рынке!

— Если бы ты не была баб… моей сестрой, я бы немедленно требовал сатисфакции!

Августе вдруг стало смешно.

— Избавь меня от этой патетики.

— Ты пожалеешь!

— Ты угрожаешь мне в присутствии свидетелей! Научись проигрывать, - она хотела бы добавить “сопляк”. Он прочел невысказанное по губам - не был же он полным остолопом! - и в ярости снова бросился к ней. Его едва успел удержать кто-то из мужчин. Августа только заметила в руке нечто, блеснувшее металлом.

— Прошу простить моего сына, - Флор поспешно вмешалась, словно торопясь отобрать малейшую возможность вставить слово де Граафу. — Он устал.

Августа почти слышала шипение, с которым Флор увещевала сынка успокоиться.

— Впрочем… Позволите, господин судья? — Получив утвердительный и усталый кивок, она продолжила: — Впрочем, не все здесь опираются лишь на силу слов…

Откуда-то из складок юбки она извлекла сложенный документ - гербовая бумага, вислые печати - все как положено, как бывает, когда составляют завещание… Отсюда не было видно написанного, но Августе и не нужно было видеть.

Разветвленная молния ударила в пол у ее ног, но никто этого не заметил: судья де Грааф чесал лоб под падающими на него буклями, листая свои записи, скрипел пером секретарь, шепот и шушуканье, возня, сопение нахлестывавлись, как прибой. Августа замерла — словно прямо сейчас, в этот самый миг, в зал должен был войти Нандус, хотя если он не пришел раньше - так она успокаивала себя - он к чему приходить сейчас?.. Но она словно уже слышала его уверенный шаг, и почти видела отблеск солнца на его кудрях, на серебряной бургомистерской цепи…

Дверь в зал суда распахнулась.

XI

Створка стукнулась о стену со всего размаха, с ружейным щелчком, и ахнула на галерке какая-то женщина.

За дверью никого не было.

— Ветер, похоже, - откашлялся судья де Грааф. Он поводил глазами, словно пытался отыскать виновника такой скверной шутки. — Что ж. Вернемся к вопросу. Вы утверждаете, что у вас еще один список завещания?

Де Грааф постучал длинными узловатыми пальцами по столу. Августа только тогда и поняла, что можно выдохнуть. Флор едва заметно усмехнулась и передала бумаги судье.

Ван Холт с любопытством подался вперед, а в лице Яна Августа увидела торжествующую победу.

Сердце упало.

— Хорошо, давайте взглянем, - судья сделал знак секретарю, чтобы тот забрал бумагу. Августа видела по-гусиному вытянутые длинные бледные шеи тех, кто сидел впереди, торчащие из накрахмаленных воротников.

— Это займет некоторое время, - де Грааф кивнул нотариусу: — Мэтр ван Холт, прошу вас засвидетельствовать подлинность бумаг.

Сжимая свою папку, нотариус подошёл к столу, поднял завещание к свету, проверил печати.

— Всё верно. Это моя подпись. Завещание составлено год назад, когда мэтр ван Меер, несомненно, был в здравии. Это не подделка.

Августа пыталась вспомнить — что было год назад? Отец продавал партию работ ван Бирена князю Арце из Ратки, и переговоры шли тяжело — люди князя торговались за каждый грошик… тогда отец и не говорил ничего о завещании, нет, и речи не было об этом. Но, конечно, она не могла знать обо всех его делах…

Ван Холт мешкал, но открыл наконец свою толстую тетрадь и стал сверяться с записями.

— Однако, - продолжил он, - я вычеркнул этот список как недействительный по просьбе уважаемого мэтра ван Меера при свидетелях. - Кивок в сторону двух господ на скамьях впереди. Есть лишь один верный список от восьмого дня Второй Луны, и он перед вами, мой господин.

Августа тяжело вздохнула.

— Простите, мэтр, но как я могу верить на слово?.. При всем уважении, мэтры, - Флор сверкнула глазами, - все это кажется мне весьма подозрительным: мой супруг хотел отдать дом мне и детям. Завещание, которое огласил уважаемы ван Холт, идет вразрез с его волей…

Слова “сговор” не прозвучало, но ван Холт, вспотев от напряжения, принялся протирать очки и близоруко щуриться на де Граафа, который, казалось, ничуть не смущен развертывающимся перед ним представлением, что неминуемо подбиралось к третьему акту.

Августа и не думала, что Флор сдастся - не в ее деятельной и хищной натуре отступать и покоряться - но то, что она начнет едва ли не прямо обвинять ее в мошенничестве - такого Августа представить не могла. Флор и так зашла слишком далеко.

И если она продолжит… Значит, пора сказать ей правду. Пусть затолкает ее себе поглубже в глотку, подавится ею!..

Августа поднялась с дозволения судьи и сказала лишь краткое:

— Дом все еще в залоге. Господин Вос сможет подтвердить это, и господин Лоо. Долг за дом равняется двадцати тысячам.

Краем глаза Августа отметила, как стекает с лица Яна его вечное самодовольное выражение, как рыскает его взгляд по сторонам.

Флор же побледнела - весьма натурально, и схватилась за подлокотник.

— Нет, нет, - забормотала она, и все головы как одна повернулись к ней. Флор смотрела на Херрита Лоо, который смог выдавить вежливую улыбку:

— Боюсь, уважаемая ван де Ланге права. Что ж… Я взял расписки… Где же они… - он похлопал себя по бокам, нащупал суетливо сумку на поясе, извлек оттуда несколько листов.

— Тут указана сумма долга, - его бледные щеки покрылись яркими пятнами, - в пятьдесят тысяч зиверов. И все платежи и проценты по ним записаны… Рука вашего уважаемого покойного супруга, и вы, конечно, можете удостовериться, что почерк его… Вот дата последней выплаты. Это было за полгода до…

— Прошу, дайте взглянуть, - оборвала его Флор, кто-то снова ахнул. От несчастной вдовы, которая падала в обморок, не осталось и следа. Августа заметила, какими плавными вдруг стали ее движения, и какой чарующей — улыбка. Могла ли она сама вступить в сговор с банкиром? Ее семья влиятельна, но не так, как хотелось бы Флор. Продала кольцо за взятку? Или…

Однако мэтр Лоо, при всем своем показном добродушии, в руки Флор ничего не дал - он положил бумаги перед судьей. Встал Хендрик Вос и что-то говорил - вероятно, заверял сказанное, ведь отец скреплял договор с ван Лоо в его присутствии.

— Ты, - Флор ткнула в нее пальцем. Ее взгляд горел, и лихорадочный румянец разливался по щекам. — Ты все подстроила!

Августа не ответила. Говорить было уже незачем. Она отрешенно смотрела на крыши Уддена за высоким окном. Солнце купало их в червонном золоте, обещая скорое тепло.

Как бы не решилась их тяжба — сможет ли она потом остаться в Уддене? Слухи и разговоры расползаются, как тараканы, заражая все новые и новые дома.

Флор - словно фехтовальщица с рапирой - стояла к Августе боком.

Невыносимо, мучительно захотелось плюнуть и ей, и Яну в лицо, развернуться и уйти.

Йоханнес де Грааф смотрел на это покрасневшими усталыми глазами человека, перед которым каждый день разыгрываются сцены, подобные этой. Августа представила, как вечером, за ужином, он между переменами блюд станет пересказывать подробности супруге. Вероятно, госпожа де Грааф даже охнет, прижав ко рту салфетку - а может, ее это позабавит.

— Я смогу доказать подлог, - убежденно произнесла Флор. - За меня поручится… — Она взглянула на дверь.

…Нандус наплел тебе сказок, своих обычных обещаний - чего? женитьбы? власти и денег? — хотела спросить Августа, но промолчала. Флор же вдруг заплакала, разразилась длинной неразборчивой тирадой. Сцена стала скандальной настолько, что Августа была уверена - о ней сегодня же будет знать весь Удден. И ей стало все равно.

— Суд берёт перерыв, чтобы вынести решение, - господин де Грааф наконец поднялся, отсекая всяческое лицедейство со стороны Флор.

Августа смотрела, как один за другим, судьи уходят из зала. Ничто из привычного - ни краткая молитва Единому, ни металл цепочек шатлена под пальцами, ни гладкость бусин - не могло вернуть её из липкого и холодного мрака, и она, смутно понимая, что отрывается от земли, что её, будто суденышко без руля и ветрил, уносит прочь, в ледяной океан, не могла этому препятствовать.

К ней протолкалась Флор.

— Как ты!... — зашипела она, хватая Августу за руку. — Ты, жадная тварь!

Августа не ответила.

Проклятия, увещевания, злость, кипевшая в Флор, словно прибой, ударялась о скалу и отступала.

— Он не помог бы тебе, - сказала Августа печально.

— О ком ты?..

— О Нандусе. Он - никогда, никогда! - не станет делать того, что ему невыгодно. Он не стал стараться даже ради нашей дружбы. А я знаю его с пяти лет.

Она посмотрела в блеклые, уставшие и красные от слез глаза Флор,

— Ты несешь чушь.

— Считай как знаешь, — в Августе не осталось ни гнева, ни горя. Одним словом она обрубила узел, но не знала, справедливым ли был этот удар… Флор смолчала.

Судьи возвращались друг за другом, неспешно, без важности - они уже думали, как бы засесть в трактирах или вернуться домой к рыбным пирогам и пиву, к горячему огню и тихим радостям…

— Мы постановили, что…

Августа дослушала в оцепенелой тишине приговор, и молча вышла из зала, пересекла вестибюль и спустилась по широкой лестнице к причалам.

Чайки проносились над каналами, едва освобожденными ото льда. По воде плыл обычный весенний мусор - ветки, клочья соломы и пеньки, рванина. А вокруг ликовал, безумствовал весенний, яркий, солнечный день.

XII

Перед домом на Сондстрат собралась небольшая толпа.

Выносли верджинел, обернутый холстиной и пучками соломы, нерасторопные грузчики пыхтели, обливаясь потом от усердия, а Флор то бледнела едва ли не до зелени, то злилась до красных пятен на щеках.

— Куда!.. Тише, тише!.. Единый, за что мне это! - она заломила руки, поднесла к глазам платок. Аннеке рядом с ней казалась маленькой и потерянной.

Августа наблюдала за мальчишками, что всегда околачиваются рядом, когда кто-нибудь грузит на телеги скарб: улучить момент, стянуть безделушку - кувшин, подсвечник, корзинку - то, чего хватятся не сразу.

Высокие двери стояли нараспашку, обнажая чрево дома - белые и черные мраморные плитки, отполированное дерево, блестящие медные светильники на стенах. Зеваки с любопытством заглядывали в проем - ведь им приходилось довольствоваться лишь взглядами за порог дома, куда их никогда не пригласили бы.

Августа намеревалась подойти к Аннеке, ободрить, утешить ее, сказать, что всегда будет рада видеть ее, но Флор, словно пресекая это, первая подошла к ней. Она кутала плечи в тонкую шаль, привезённую с востока, сводила к переносице темные - редкость для блондинок - брови. Ее стройная фигура была словно высечена из обсидиана.

— Я прожила в этом доме двадцать лет. Здесь родились мои дети. Твои сестры.

В её голосе не было упрека, только горечь, и Августа заметила и её опущенные плечи, и морщины, и отекшие веки. Она плакала — поразилась Августа этой простой мысли.

— Мне жаль.

Флор моргнула, пряча руки в складках юбки.

— Тебе? Смешно. Ты не жалеешь никого, кроме себя. Ты только и занимаешься этим днями напролет!

В этот раз она говорила почти шепотом - ей не было нужды снова играть, как на суде. Но любопытствующие соседи все равно посматривали в их сторону, стоя в отдалении. Августа узнала госпожу Виллемс, вышедшую на порог своего дома, ее живот непристойно выпирал под белоснежным фартуком, на одутловатом юном личике - превосходство, ведь в ее доме все делается как положено… Никаких грязных дрязг. Вот и ребеночек на подходе…

Августа отступила на шаг, потом - еще один, совсем небольшой, споткнулась о подол юбки.

Истошно взвыл где-то рядом пёс.

— Чего ты хочешь?.. — Августа сжала кулак, оглядываясь на двоих скучающих патрульных, присланных из магистрата.

Флор неожиданно улыбнулась, обнажая бледные десны, но ничего не ответила. Её крепкие и белые, как сахарная голова, зубы зловеще блеснули.

Все и так ясно читалось в её лице.

Вот и конец, теперь - по-настоящему. Флор уберется куда ей будет угодно - в деревню ли, или, может, снимет дом - разумеется, где-нибудь недалеко от модной Одграхт, рядом со Старым мостом, Августе же останутся груз долгов и лавка, приносящая убытки.

К ним подошёл кто-то, лицо вдруг расплылось пятном, и Августа могла слышать только лишь обрывки разговора о том, что упаковывать фарфор приходится с превеликой осторожностью, но все равно при переезде что-нибудь да бьется…

Флор оглядывалась, словно и сейчас ждала, что появится Нандус.

На миг сердце упало: вдруг они с Нандусом и в самом деле о чем-то столковались, вдруг он пообещал ей...

Но мгновения проходили, с часовой башни доносился хрипловатый бой, звонили колокола, солнце склонялось к горизонту, удлиняя тени голых тополей - и не было ни намёка, что Нандус ван де Браам как-то вмешается в происходящее.

Флор скривилась на какое-то замечание, непроизвольно положив руку на живот под пышной юбкой, словно у неё случился разлив желчи.

Верджинел поставили на телегу среди подушек, - расстроится несомненно, - подумала Августа. Вечера, когда Флор играла на верджинеле, а Августа аккомпанировала ей на мандолине, и отец пел, несколько хрипловато, но звучно, — те вечера растворились, как растворяются в тумане мачты больших кораблей. То было много лет назад, то не повторится.

С величайшей осторожностью вынесли зеркало в золочёной раме - приданое Флор, купленное в Арийской Республике. Флор отошла к телегам давать указания, Аннеке растерянно стояла рядом с ней, и у Августы зашлось сердце…

В безветренном воздухе пахло едким дымом, его столбы уходили из труб прямиком в небо.

— Празднуешь победу, сестрица?

Ян появился рядом как тень. Он него несло пойлом — уже успел надраться в дрянном кабаке!

Августа вдруг поняла, что он выглядит несчастнее, чем когда-либо. Светлые колечки волос липли к потному лбу, воротник сбился набок, шляпы не было, взгляд блуждал. Его мшисто-зеленый дублет был расстегнул наполовину, ткань пятнали какие-то жирные следы, грязь, будто он весь вчерашний вечер провалялся на полу в каком-нибудь трактире…

— Это не праздник, Ян, - ответила она устало.

— Конечно. Это поминки по моему будущему!

Ее взгляд невольно скользнул к поясу сводного брата, к пышной перевязи с бантами, на которой он носил шпагу - но ни перевязи, ни оружия при нем не было.

— Ян…

Он смотрел ей в глаза - и вдруг рассредоточенный взгляд пьяного прояснился, сделался злым и жестким.

— Из-за тебя меня посадят в долговую тюрьму.

Вскрикнула Флор: грузчики все-таки уронили какой-то из ящиков. Звон тарелок и ругань, смех кого-то в толпе, окрики лодочников с канала, вой и визг собак, вопли чаек.

— Сколько ты должен?..

— Больше, чем стоит этот дерьмовый дом. Гораздо больше.

Яна слегка покачивало, и глаза его были налиты гневом и ядом.

Единственный, хоть и приёмный, сын - судьба дарила Мартину ван Мееру в браке лишь дочерей, - мог бы стать наследником, если бы приложил к тому толику усилий. Но Ян пошёл в породу Флор - очевидное всем наблюдение, в её спесивую родню, готовую, тем не менее, удавиться за каждый зивер.

Их семья воистину кормилась тайнами, слежавшимися, как кости древних гигантов в болотистых долинах этой проклятой морем земли.

С печалью она думала, что могла бы полюбить сводного брата - еще тогда, когда он был смешным малышом в платьице и войлочной шапочке, но Флор так ревностно оберегала его от чужой нежности и заботы, так любила в нем себя, что другим в этой любви места не осталось.

— Ты нанял какого-то хмыря следить за мной! - вспыхнула Августа.

Ян не ответил. Августа наклонилась к нему, преодолевая отвращение от стойкой вони спиртного.

— Скажи спасибо, что я не стала упоминать это в суде!

— Гниль и дерьмо, - выплюнул Ян и побрел прочь, не оборачиваясь. Августа смотрела, как он подошел к матери, они пошептались о чем-то.

Жадное любопытство соседей обострилось - может, они ждали истерики, криков, сцены - ведь все слышали о суде, и все знали, что Флор падала там в обморок, но все закончилось просто и буднично.

Грузчики расторопно погрузили последние сундуки на телеги, и возницы заняли свои места, защелкали хлысты, мохнатые северные тяжеловозы, понукаемые бранью, двинулись прочь от подъезда. Флор с Аннеке тоже сели в ожидавший их портшез. Плотная шторка отгородила их от взглядов улицы.

Августа так и не сказала Аннеке, что всегда будет рада ей. Она огляделась в поисках Яна - но тут куда-то пропал. Может, вошел в дом? - кольнула ее тревога. Но двери оказались запертыми, да и Лишье не пустила бы его без перепалки…

Люди, переговариваясь меж собой, начали тихонько расходиться по делам. Мальчишки побежали катать обручи по берегу канала, патрульные откланялись, закинули свои мушкеты на плечи и ушли - наверное, в расположение своей части.

Среди замешкавшихся зевак Августа заметила Гезину Зварт, вышедшую, очевидно, на прогулку с дочерью.

Августа махнула им рукой, однако госпожа Зварт сделала вид, что не замечает этого. И все же не подойти и не поговорить было бы неприлично, и та приблизилась, ведя под руку пятилетнюю Эмилию.

— Мне кажется, давненько мы с вами не пили вместе чаю, - улыбнулась Августа.

— Кажется, так, - ответ звучал сухо, словно шуршание опавших дубовых листьев вдоль каменных набережных Большого канала.

— Может быть, на этом пятидневье…

— Что ж, может быть. - Госпожа Зварт спрятала глаза и покрепче перехватила ручку дочери. — Вы нас извините, госпожа ван де Ланге, мы торопимся…

Маленькая Эмилия смотрела на нее своими огромными серыми глазами, но боялась улыбаться и что-то говорить — а ведь раньше она любила поболтать с Августой о своих куклах, кукольном домике, который купил отец, и в который ей не дозволялось играть, о новых котятах и о том, что кухарка готовит на ужин…

Все рвалось в руках, расползалось на нити утка и основы, которые нельзя было снова соткать во что-то целое, правильное.

Августа вежливо улыбнулась госпоже Зварт одними губами и вошла в темный вестибюль отцовского дома, и дверь захлопнулась за ее спиной, отсекая прошлую жизнь.

XIII

В доме ван Страттена женщины уже принялись за весеннюю уборку. Кипела работа — отмывались окна и яркие плитки на стенах, чистились медные ручки дверей и серебро, отскребались ступени перед входом, драились полы в парадных комнатах, подметались коридоры и лестницы, вынималась из сундуков одежда, проветривались и выбивались хорошенько ковры и постели. Смех, шутки, споры, окрики хозяйки — веселая, полная жизни суета завладела домом от подвала до чердака.

— Прошу извинить, - улыбнулся ван Страттен, обходя щётки и ведра, - весна.

Он говорил безо всякого хвастовства, но было ясно: ему нравилось, что Августа замечает богатую посуду на поставцах, большие зеркала, картины, вазы и мраморные бюсты… Замечает, как свет из высоких окон широко и привольно ложится на отполированные плитки пола, и какое ослепительно-чистое небо в фигурных стёклах.

— Госпожа Алиция замечательно ведёт дом! - Августа слегка улыбнулась, глядя на девушек, снующих по комнатам с пучками перьев в руках, тряпками и губками. — Вы счастливый человек.

Ван Страттен кивнул, впрочем, как отметила Августа, слегка поджав губы — неужели семейный разлад?..

Он закрыл дверь, отгораживая кабинет от царившей в доме суматохи, и тишина легла на них как-то неожиданно, сразу.

— Сегодня мне снились весы, а это известный знак перед удачной сделкой, - бодрым тоном сказал он, предлагая Августе стул с высокой спинкой.

Августе снилась молния, она вздрогнула и проснулась в тишине отцовской - все еще отцовской! - спальни с колотящимся сердцем и долго потом смотрела в не закрытое ставнями окно, вглядывалась в очертания ветвей молодого дуба перед домом.

«Молния снится к удару» - сказала ей как-то женщина с Пьяной мельницы. Возможно, у нее лучше получилось бы истолковать сон - в последнее время Августе слишком часто снилось грозовое небо, пробитое молниями, вспышки зелёного и фиолетового, и гул, словно вода разрывает плотины…

Августа медленно прикрыла глаза, чтобы избавиться от этих видений, лишить их власти над собой.

— Слышал, суд решил дело в вашу пользу, - ван Страттен тепло улыбнулся. - Хочу вас поздравить! Позволите угостить? Вино из Адрии, самое лучшее. — Он кивком указал на кувшин на столе, на хрустальные бокалы, отражающие солнце, но Августа отказалась — ей не хотелось, чтобы вино затуманило разум. — Не смог присутствовать, но господин де Грааф рассказал все в подробностях… И слышал, госпожа ван Меер не намерена подавать апелляцию?..

Все, что знал ван Страттен - знал весь город, но это все равно неприятно царапнуло, будто кто-то провёл ногтем по стеклу.

— Ей нечем поживиться. Дом сразу же отойдет к господину ван Лоо, а на лавку у неё нет никаких прав, даже если бы она очень хотела.

Ван Страттен неодобрительно покачал головой — вероятно, такая прямота не пришлась ему по вкусу… Между ними сворачивалась неловкая тишина, пока в камине с треском не обрушилось прогоревшее в середине полено и не нарушило молчание.

— Это была его воля, - необходимость защититься от острого, внимательного взгляда негоцианта заставила Августу оправдываться.

— Да-да, конечно, - слишком поспешно и слишком примирительным тоном ответил ван Страттен. — Вы не могли поступить иначе. Что ж, раз вопрос с лавкой улажен…

Он так просто перешёл к делу, что Августа опешила: в его обыкновении было кружить над интересующими его предметами долго и медленно, как кружит ястреб в пустынном небе.

И хотя она шла говорить о деле, его необратимость вдруг обрушилась так пугающе, что сердце зашлось от безумного стука. Вернуться бы домой, сесть у огня, и пусть все будет по-прежнему… Августа моргнула, и чтобы эта подлая мысль не вцепилась в неё, быстро заговорила:

— Магистрат в этом году так поднял налоги…

Ван Страттен согласно кивнул, положив руку поверх пухлой стопки бумаг.

— Нас раздевают догола, а мы должны радоваться, что не вешают, не так ли?

— Видимо, в этом году туго приходится всем. Ваймсы, я знаю, потеряли своё состояние… А если война в Рутене продолжится…

— Вряд ли мы увидим её окончание на нашем веку, - печально ответил он. — Что ж. Не пора ли нам уже разрезать этот кусок сыра?.. Шесть тысяч. Больше, боюсь, наличных средств у меня нет, и, вероятно, больше вам никто не сможет дать… Согласитесь, цена более чем справедлива…

Его слова доносились глухо, как через плотное и тяжелое стеганое одеяло, которое отец привез из О. Снова пришлось сделать усилие - вслушаться и понять, о чем он говорит.

— Здание не новое и небольшое… - говорил он, - впрочем, достойная Августа, может статься, вы передумали? Я пойму ваше желание продолжать дело покойного Мартена. Вы сведущи в живописи…

Августа думала о лавке - и об отце, о его сухих длинных пальцах с единственным обручальным кольцом, о его темной одежде, о едва заметном запахе лаванды и горьких трав, что исходил от нее. Она смотрела в окно кабинета ван Страттена - а видела Рыночную площадь, по которой в выходной день прогуливались горожане. Они заходили в лавку поздороваться и посмотреть на безделушки, которые отец выставлял на лотках перед входом - позеленевшие бронзовые бюсты, ракушки диковинных форм, отколотые мраморные пальцы, старинные медяки, осколки богато украшенной посуды, деревянные шкатулки и бусины… Настоящие сокровища, как в пещерах драконов, прятались глубоко внутри, и не предназначались для любопытных глаз, но для каждого заходящего отец находил доброе слово и улыбку.

Ноющая боль, что непрестанно терзала ее с того черного дня, усилилась. Откажись, отступи - сказала она себе, — разве тебя осудят? Но она только и смогла ответить:

— Лавка стоит больше.

Несоизмеримо больше.

— Что ж, - ван Страттен встал у окна, выглядывая на улицу. — Вы не хуже меня знаете, что больше вам никто не даст. Алмарра воюет с Республикой, а наши торговые пути удлиняются… издержки растут, а сбывать наши ткани так же свободно, как до войны, мы не можем.

Тлеющие окраины Адрийской республики были слишком далеки от Орты, чтобы доставлять особенное беспокойство двору штатгальтера, но через них шли многие торговые пути, и акционеры Восточной торговой компании боялись за свои барыши.

Августа слышала, что и у ван Страттена на острове Вик все склады забиты превосходным сукном, сахаром, табаком, которые он не может пустить в дело.

— Я слышала, вы заключили выгодный контракт со двором штатгальтера.

— Тем не менее, выплаты по нему я увижу лишь в будущем году… А у берегов Далонга алмаррцы устроили блокаду… - негоциант вздохнул, потрогал пуговицу сюртука. — Хорошо, я дам вам шесть пятьсот за здание…

Этого хватит на покрытие процентов, - отстраненно подумала Августа.

Что ж, лавка или дом - выбор достаточно прост. Теряешь одно и сохраняешь другое, и так во всем.

Негоциант, удобно расположившийся в кресле, не выказывал неуместного оживления, какое часто овладевает людьми перед заключением успешной сделки, но в его движениях появилась какая-то расслабленность человека, который уверен в ее исходе. Августа ощутила холодок, несмотря на то, что комната была хорошо протоплена.

— Вы ведь будете устраивать торги?

— Разумеется.

— У вашего отца замечательное собрание фарфора.

Августа молча кивнула, понимая, к чему он клонит.

— Если вы желаете, я придержу для вас кое-что. Но, уж простите, цену поставлю справедливую… — Вероятно, она сможет взять с него сверху еще сотню или полторы… Ван Страттен торгует удденским фарфором, но настоящая посуда из О ценится куда выше. Он выручит за нее баснословные деньги где-нибудь в далекой Ратке.

Ван Страттен кивнул.

— Конечно-конечно. Значит, по рукам?

Августа видела, что в его голове будто щелкают кости на счетной доске. Досада вспыхнула - и погасла, как сырая растопка. Разве не случается так, что богатое наследство обращается в ничто, разве не бывает, что долги усопшего главы семейства непомерны?.. У нее нет ни деловой сметки отца, ни его тонкости в понимании искусства, и лучше будет расстаться с тяготящим наследством… Торги в этом городе случаются постоянно: дома, лавки, картины, шкафы для белья, лодки, метлы, жемчужные ожерелья, посуда и ковры - все это переходит из рук в руки. Даже прежде богатые и влиятельные семьи не могут этого избежать - в прошлом месяце имущество Юниусов ушло с молотка.

И все же ей было горько от этого расставания.

Сделка была оговорена, осталось составить купчую и закрепить её подписью мэтра ван Холта.

— Какой же я дурак! — Ван Страттен вдруг хлопнул себя по бедру. — Я тут кое-что получил от Леона Дирка! Думаю, вам будет любопытно. Изволите взглянуть?

Августа вздрогнула. Мэтр Дирк был другом отца, и именно он писал её с сыном портрет.

— Да, конечно… Конечно.

Ван Страттен подвел её к завешенной картине, стоящей на мольберте - несомненно, он проделывал это трюк и раньше, ведь тайна впечатляет, разжигает любопытство. Жестом фокусника он снял ткань, и проблеск охры и кобальта, словно промельк крыла лазоревки, ослепил Августу.

Женщина в жёлтом жакете и синей юбке примеряла ожерелье перед зеркалом, и утренний свет заливал стол и молодое свежее лицо. Это не могла быть госпожа Алиция, темноволосая, полноватая, с тяжёлыми чертами. Что ж, вот и понятно, почему он избегает разговоров о жене.

Особенное перламутровое сияние утра - как на той, другой, что висит в гостиной на Сондстрат, в углу, закрытая от взглядов тяжелым буфетом. Мягкие, почти полностью сглаженные мазки кисти - такую манеру мэтр Дирк перенял в Даррее, как и особенную воздушную перспективу своих работ…

— Вы решили, куда повесите ее?

— Хотел выставить в ратуше, пусть люди…

Его оборвал колокол — в школе напротив закончились занятия. Смех и крики выплеснулись из дверей: школяры радовались свободе. Она и забыла, что дом ван Страттена стоит напротив...

Здесь, в пронизанном весенним солнцем кабинете, что ломился от вещиц из О: лаковых шкатулок с павлинами и хризантеми, ваз, гравюр на стенах, ширм и расписных тарелок, в кабинете с изящной мебелью из Адрии, с часами и камином, облицованным лучшей удденской плиткой, она погружалась в темную воду, которая заглатывала ее постепенно, но неотвратимо.

Ван Страттен что-то говорил, а может статься, спросил ее, и Августа не сразу поняла, что непозволительно долго молчит.

— Да конечно… я поговорю с мэтром ван Холтом, — она снова заставила себя вернуться, вынырнуть из темноводной глуби. Подошла к окну, к раструбу солнечного света, которым - хотя бы на миг - хотела согреться.

Школяры разбежались, и она видела лишь длинные лодки, бродягу с кружкой и трещоткой, нескольких женщин, разглядывающих товар на лотке - из-за чепцов не рассмотреть, какой.

Августа обернулась к ван Страттену:

— Не хочу вас задерживать…

Часы за ее спиной отбили одиннадцать.

Когда она вышла из дома негоцианта, ей показалось, что она сняла туго зашнурованный корсаж - вдруг стало легче дышать и думать.

Погожий был день, свежий, обещающий тепло, и ветер приносил аромат влажной земли с полей.

Августа потерла захолодевшие на ветру пальцы, разгоняя кровь, возвращая себе чувство жизни. Взглядом зацепилась за темную стройную фигуру в скромном платье и коричневой накидке - фигура показалась смутно знакомой. Женщина несла большую корзину на сгибе локтя, но лицо издалека было всего лишь бледным пятном.

Августа рассматривала её из-за тени кариатиды, подпирающей нарядный фронтон дома ван Страттена, и вдруг узнала женщину - это Флор шла по улице, не оглядываясь и ни с кем не здороваясь.

Августа замерла от изумления. Флор редко бывала в этой части города, и уж тем более не носила немодную коричневую накидку.

И Августе страстно захотелось узнать, куда это Флор собралась одна, явно скрываясь от чужих взглядов.